Таким образом, под «сильным» лидерством обычно принято понимать сосредоточение власти в руках одного человека и ее решительное использование. При этом чем больше власти и авторитета скапливается в его руках, тем больше этот лидер верит в свою безграничную правоту и незаменимость. Чем больше решений принимает руководитель в индивидуальном порядке, тем меньше времени у него остается на обдумывание своих действий и взвешенное рассмотрение их оснований. Поскольку даже у самого сильного из лидеров в сутках всего двадцать четыре часа, его помощники сталкиваются с необходимостью принимать решения от его имени (часто к их вящей радости). Это всего лишь одна причина, по которой следовало бы противостоять привлекательности «сильного руководства» человека, находящегося на вершине политической иерархии.

В условиях демократии коллективное руководство осуществляется политическими партиями. Хотя у партий часто бывает плохая репутация, а членство в них значительно сократилось во многих странах за последние полвека, они остаются обязательным элементом функционирования демократии, обеспечивают связность политического процесса и предоставляют широкие возможности для политического выбора и определенную степень подотчетности[68]. Если, согласно широко бытующему мнению, электорат голосует именно за конкретного лидера, а не за политическую партию или программу, то не должно быть ничего особенно плохого в том, что помощники главного лидера более влиятельны, чем высшее руководство правящей партии. Однако, как уже замечалось и как будет показано в главе 2, рассмотрение голосования на всеобщих демократических выборах как голосования за или против отдельно взятого лидера является в лучшем случае огромным дезориентирующим упрощением.

Когда лидер демократической партии, прекрасно сознающий политический позор своего возможного отстранения, говорит, по сути, «либо поддерживайте меня, либо гоните меня вон», он обычно тем самым утверждает свои притязания на роль верховного арбитра[69]. Тем не менее идея того, что один и тот же человек может быть самым компетентным судьей в любых политических вопросах, является странной точкой зрения для демократического общества. Бывший британский премьер Тони Блэр писал, что «сильный лидер нуждается в лояльных сторонниках», добавляя: «Если вы считаете, что руководство ошибается или существенно заблуждается, меняйте лидеров, но не оставляйте лидера без поддержки»[70]. Глава администрации Блэра Джонатан Пауэлл посвятил целую книгу подробному описанию способов, с помощью которых политический лидер может и должен максимизировать власть над коллегами и партией[71]. Чем больше лидер отдаляется от других избираемых политиков, тем больше возрастает влияние его советников, назначаемых невыборным путем, — таких, как Пауэлл. Действительно, личная роль последнего в подготовке назначений министров выглядит в его «мемуарах-учебнике» просто гигантской, несмотря на всю его приверженность идее «сильного лидера» и стараниям подать Блэра именно в таком свете. Пауэлл, очевидно считающий афоризмы Макиавелли вполне применимыми в условиях демократии, пишет: «Всякий раз, когда на смену сильному премьер-министру приходит слабый, делается заявление, что правительство будет работать на коллегиальной основе, однако на самом деле подразумевается, что новый премьер не обладает достаточной властью для эффективного самостоятельного руководства»[72].

Сегодня лишь немногие будут согласны с Томасом Карлейлем, говорившим: «История того, что человек совершил в этом мире», есть, «в сущности, история великих мужей, потрудившихся здесь, на Земле»[73]. И не только потому, что Карлейль забыл о великих женщинах. Тем не менее готовность, с которой политики и журналисты устремляют свои ожидания и надежды лишь на одного человека во власти, отдает глубоко ошибочным карлейлевским пониманием истории. То, в какой степени и «политический класс», и широкие слои общественности считают приемлемой идею возвышения одного лидера над всеми остальными в условиях демократического правления, не может не озадачивать. Порождаемые в этой связи ожидания означают, что главы правительств могут приобретать еще больший политический вес, чем это подразумевается их должностью. Благодаря изменению взглядов на рамки допустимого для президента или премьера их властные полномочия могут переопределяться и в отсутствие каких-либо явных конституционных изменений.

Это произошло даже в Соединенных Штатах с их уникально высоким почтением к конституционным нормам. Первая статья американской Конституции предоставляет право объявления войны конгрессу. Президент страны как Верховный главнокомандующий может применить силу в случае агрессии против Соединенных Штатов, но во всех остальных случаях, следуя букве основного закона страны, он может прибегнуть к военным действиям лишь с разрешения конгресса[74]. Одним из наиболее заметных и последовательных критиков смещения полномочий на ведение военных действий от конгресса к президенту был Луис Фишер, в течение четырех десятилетий работавший в аппарате конгресса старшим специалистом по разделению властей[75]. Он считает, что президенты Гарри Трумэн, Линдон Джонсон, Рональд Рейган и Джордж Буш-мл. выходили за рамки своих конституционных полномочий, приступая к военным действиям до одобрения конгресса. В числе конкретных примеров — вьетнамская война 1964–1975 гг. и войны двадцать первого столетия в Афганистане и Ираке. Фишер считает, что, уступая внеконституционные права президенту, не настаивая на собственных прерогативах и на критическом изучении операций с участием американских вооруженных сил, конгресс проявлял излишнюю пассивность. Он утверждает, что и республиканцам, и демократам «нужно переосмыслить обоснованность президентских войн», а законодатели «должны быть готовы к использованию всей широты своих полномочий»[76].

Вместе с тем внешняя политика, включая важнейшие вопросы войны и мира, является той областью, в которой, начиная с середины двадцатого века, роль глав государств — и не только Соединенных Штатов — стала существенно более важной. Этому во многом способствовало беспрецедентное возрастание скорости коммуникаций, оказавшее огромное воздействие и на политическое руководство в целом.

Гигантскую роль сыграло создание международных телефонных каналов связи. Первый трансатлантический телефонный разговор состоялся лишь в 1915 году, а регулярная связь между континентами установилась к концу 1920-х годов. Развитие воздушного транспорта улучшило внешнеполитические контакты. Прилет Невилла Чемберлена на самолете в Мюнхен на злополучную встречу с Адольфом Гитлером в 1938 году был весьма необычным явлением для своего времени. Предшественник Чемберлена Стэнли Болдуин вообще никогда не поднимался на борт самолета. Однако он был последним британским премьером, избегавшим воздушного транспорта. Во время Второй мировой войны важнейшие встречи лидеров союзных государств, противостоявших Гитлеру, проходили в Касабланке, Тегеране и Ялте, а сразу после победы над нацистской Германией — в Потсдаме. В послевоенную эпоху обычным явлением стали «переговоры в верхах» между потенциальными противниками и регулярные личные встречи с зарубежными союзниками. Как только более частые личные контакты между главами государств стали технически осуществимы, дипломатия перешла на высший политический уровень, а роль не только парламентов, но и послов, и даже министров иностранных дел несколько снизилась.

Таким образом, новые технологии, сделавшие возможной мгновенную связь между высшими руководителями, оказали глубокое воздействие на способы взаимодействия между правительствами во внешнеполитических вопросах. Интернет существенно расширил информационное давление на политиков, и в первую очередь на лидеров. Все вместе взятые, эти изменения постепенно сокращали роль законодательной власти в военной политике, а кроме того, означали, что глава правительства не может полностью отдать дипломатию в ведение Министерства иностранных дел даже при наличии такого желания. Тем не менее возросшая скорость коммуникации не является достаточным основанием для того, чтобы сосредотачивать дипломатические вопросы, и особенно решения, связанные с войной и миром, в руках главы исполнительной власти, будь то президент Соединенных Штатов или премьер-министр европейского государства. Подготовка военной операции требует времени, и это один из аргументов, которые используют руководители исполнительной власти, утверждая, что специфика существующих мировых угроз и вытекающая из нее необходимость быстрого реагирования означают, что они обладают исключительным правом решать вопрос о применении силы. Как утверждает Фишер, в американской ситуации слишком сильный акцент делался на быстроту реакции и существовало слишком большое доверие к мнению президента. Он пишет, что «если нынешние угрозы национальной безопасности настолько велики, то не менее велик и риск президентского просчета и расширения границ его власти, что дает еще больше оснований настаивать на тщательном изучении и утверждении силовых решений конгрессом. В современных условиях президентские решения нуждаются в более, а не менее тщательной проверке»[77].

В сентябре 2013 года президент Барак Обама совершенно неожиданно запросил одобрение конгресса на удары по ряду целей в Сирии в качестве реакции на использование режимом Асада химического оружия в гражданской войне. Однако это решение было мало связано с желанием следовать букве американской конституции. В первую очередь оно диктовалось заботой о внутренней легитимности и желанием разделить ответственность за военные действия после скандалов с Ираком и Афганистаном. К этому моменту прецедент запроса одобрения у законодателей уже был создан британским премьером Дэвидом Кэмероном. Палата общин дала правительству почти неслыханный отпор и отказалась поддержать любые силовые действия, полностью исключив тем самым британское участие в ударах по целям в Сирии. Известие об этом способствовало расширению дискуссии по данному вопросу в конгрессе и в целом в Соединенных Штатах, и победа Белого дома стала отнюдь не очевидной. Помимо членов обеих палат и обеих партий (особенно демократов), опасавшихся, что американское военное вмешательство лишь осложнит и без того тяжелую ситуацию, в дискуссии участвовал целый ряд республиканцев, желавших просто поспособствовать поражению Обамы.

На пресс-конференции в Лондоне 9 сентября 2013 года госсекретарь Джон Керри заявил, что у Башара Асада есть единственный способ избежать военного вмешательства — в недельный срок полностью передать все запасы химического оружия. («Но он не будет этого делать. Да это и невозможно по объективным причинам».) За слова Керри зацепился его российский коллега, министр иностранных дел Сергей Лавров, который немедленно выступил с инициативой принудить Асада сдать все химическое оружие. Россия пользовалась в Сирии наибольшим влиянием, а президент Владимир Путин был в первых рядах противников предполагаемого американского военного вмешательства. Обама охотно отреагировал на это, отложив и ракетный удар, и, соответственно, голосование в конгрессе. Начало процесса химического разоружения Сирии под контролем международных наблюдателей на базе договоренностей Керри с Лавровым имело двойной положительный эффект для американского президента (не говоря уже о том, что это была в некотором смысле победа российской дипломатии). Это означало уход от риска провала важной президентской внешнеполитической инициативы в конгрессе и, что еще более важно, повышало вероятность достижения промежуточной цели — ликвидации сирийского химического вооружения — без совершенно непредсказуемого в своих последствиях одностороннего военного вмешательства. Этот итог стал непредвиденным результатом внесения вопроса на рассмотрение конгресса, но при этом у всех вовлеченных сторон появилось время на размышление и на последующие переговоры. Такое решение не положило конец гражданской войне, подавляющее большинство жертв которой было убито не химическим оружием. Однако оно привело к американо-российскому сотрудничеству по данной проблематике, что сделало перспективу мирной договоренности об окончании конфликта несколько более ясной, чем ракетные удары, которые неизбежно повлекли бы за собой жертвы среди гражданского населения[78].

Гарри Трумэн — один из президентов, которых критикуют за использование вооруженных сил без одобрения конгресса. Помимо этого, в 1950 году его решение о развертывании войск в Корее дало старт притязаниям исполнительной власти на право инициировать военные действия[79]. Однако чрезвычайно важно то, что это был не односторонний акт со стороны Соединенных Штатов. Трумэн заручился разрешением на военную операцию от Организации Объединенных Наций. Американский контингент был основой международных сил под эгидой ООН, которые были направлены для защиты Южной Кореи от нападения коммунистов с Севера[80]. Более того, Трумэн относился к тому типу руководителей, которые действительно готовы прибегать к помощи коллективного разума при решении самого широкого круга стоящих перед ними задач. Вполне понятно, что большинство политиков, достигающих высокого должностного положения, и особенно те, кто находится на высших постах, отличаются амбициозностью и склонностью в полной мере наслаждаться своей властью и авторитетом. Однако есть и те, кто, не в полной мере соответствуя этому обобщению, являет собой пример наиболее эффективных государственных руководителей. К их числу относился и Трумэн. Он не был ни переосмысливающим, ни тем более преобразующим лидером, но действовал успешно. Если желание иметь «сильного руководителя» в лице единственного человека открывает путь к идолопоклонству, то это не означает отсутствия потребности в руководстве как таковом. Его источником может и должен быть высший государственный чин, но оно также может и должно исходить от других членов демократически избранного правительства.

Вынужденно ставший вице-президентом, Трумэн и президентом Соединенных Штатов стал вынужденно — к высшему государственному посту его привела смерть Франклина Рузвельта в 1945 году. Его репутация как президента с годами выросла, а возглавляемая им администрация заложила прочные основы послевоенного порядка как в Америке, так и в Европе[81]. Далекий от стремления контролировать все и вся, Трумэн был готов передать максимум полномочий во внешнеполитических вопросах своим госсекретарям — сначала генералу Джорджу Маршаллу, а затем Дину Ачесону. В начале своего президентства он не доверял их ведомству, отмечая в дневниковых записях, что «ребята в полосатых брюках» или «умники» из «государственного департамента, как обычно, выступают не в интересах США»[82]. В этом отношении он походил на Маргарет Тэтчер, которая, по замечанию ее внешнеполитического советника сэра Перси Крэддока, считала британский Форин Оффис «пораженцами, даже коллаборационистами». Тэтчер разделяла точку зрения, что это «министерство, которое печется об иностранцах примерно так же, как министерство сельского хозяйства печется о фермерах», которую Крэддок приписывает ее ближайшему союзнику по кабинету Норману Теббиту[83]. Однако, в отличие от Тэтчер, взгляды Трумэна изменились. Хотя право американского президента определять внешнеполитический курс (кроме права на объявление войны) намного тверже закреплено Конституцией по сравнению с аналогичным правом премьера в парламентской системе, Трумэн относился к Маршаллу и Ачесону с огромным уважением и не делал ничего, умаляющего их полномочия.

Свой знаменитый труд о президентской власти Ричард Э. Нойстадт начинает с акцента на границах власти американского президента, во многом основываясь на точке зрения Трумэна, который утверждал: «Я целыми днями уговариваю людей делать то, что они обязаны были бы делать и сами, без моих уговоров … Вот вам и все президентские полномочия»[84]. Выступая буквально накануне избрания президентом генерала Эйзенхауэра в 1952 году, Трумэн представлял, как тот будет сидеть на его месте: «Сделать это! Сделать то! А делаться ничего не будет. Бедный Айк — это ведь ни капли не похоже на армию»[85][86] (курсив оригинала). Впрочем, приверженный принципам коллегиальности, Трумэн не стеснялся употребить свою власть, если его непосредственные подчиненные из высших эшелонов власти превращались в неподдающихся уговорам упрямцев.

Он не боялся увольнять популярных деятелей, даже если такие увольнения могли повредить ему в глазах общественности. Когда в 1946 году министр торговли Генри Уоллес начал проводить нечто похожее на собственную внешнюю политику (менее критично относиться к Советскому Союзу и больше критиковать Англию), Трумэн уволил его, хотя и не без некоторых первоначальных колебаний между поддержкой Уоллеса или своего тогдашнего госсекретаря Джеймса Ф. Бернса. В письме к матери и сестре Трумэн писал: «Чарли Росс [пресс-секретарь президента] сказал, что тем самым я показал, что скорее останусь прав, чем останусь президентом, а я сказал, что скорее буду кем угодно, чем президентом»[87]. Трумэн был столь же бесстрашен и в 1951 году, когда отозвал генерала Дугласа Макартура с поста командующего войсками в Азии из-за разногласий по политическим вопросам, выраженных в манере, сочтенной президентом «прямым нарушением субординации». В 1950 и 1951 годах Макартур все более настойчиво высказывался о необходимости расширения корейской войны на территорию Китая с возможным применением ядерного оружия. Он настаивал, что, «если мы проиграем войну с коммунизмом в Азии, падение Европы станет неизбежностью»[88].

В своих дневниках Трумэн отмечал, что отставка Макартура произвела «настоящий взрыв» и «письма и телеграммы оскорбительного содержания посыпались десятками»[89]. Вскоре в почтовом ящике находились уже не «десятки», а целых восемьдесят тысяч посланий на тему отставки Макартура, в значительном большинстве которых выражалась поддержка генералу. 90 % телеграмм, направленных в конгресс, были отправлены сторонниками генерала. Даже опрос Гэллапа (намного более репрезентативный) выявил, что 69 % респондентов поддерживают Макартура и лишь 29 % согласны с решением президента[90]. Трумэн подвергся яростным нападкам в сенате. Сенатор от штата Индиана Уильям Дженнер заявил, что правительством Соединенных Штатов управляют тайные советские агенты, а Ричард Никсон, в те времена тоже сенатор, назвал отставку Макартура умиротворением коммунизма. Сенатор Джозеф Маккарти (чьи старания найти коммунистов в каждом правительственном шкафу, не говоря уже об армии и Голливуде, дали путевку в жизнь термину «маккартизм») сказал, что Трумэн, скорее всего, был пьян, когда принимал решение, и что этого «сукина сына следует подвергнуть импичменту»[91].

Политическая система Соединенных Штатов устроена так, что важнейшими властными прерогативами президента являются выбор и, при необходимости, смена министров, ответственность за назначение высших военных чинов и внешнеполитические решения. Но стиль Трумэна отлично характеризует то, что самое выдающееся внешнеполитическое достижение его президентства известно как план Маршалла, а не план Трумэна[92]. Экономика западноевропейских стран, как победивших, так и проигравших во Второй мировой войне, была полностью разрушена. Существовало опасение, что демократия будет подорвана экономическим крахом, в то время как Советский Союз обеспечил себя целым рядом государств-сателлитов в восточной части континента. Политика экономической поддержки демократии, разработанная госсекретарем Маршаллом при полной поддержке Трумэна и с помощью Ачесона (в то время — правой руки Трумэна в госдепартаменте), сыграла решающую роль в оздоровлении и восстановлении Европы. Как сказал британский министр иностранных дел того периода Эрнест Бевин, это было «подобно спасательному кругу, который бросили утопающему»[93].

Говорят, что все политические карьеры заканчиваются неудачами. В этом преувеличении есть доля истины. Многие до тех пор успешные политические жизни заканчивались поражением на выборах, но лидер, проигравший выборы после нескольких лет правления, — нормальное явление в условиях демократии. Политик, приведший свою партию к поражению на избирательных участках, часто добровольно отказывается от руководства ею. Так, например, в Великобритании сэр Алек Дуглас-Хьюм ушел в отставку после проигрыша консерваторами всеобщих выборов 1964 года. Так же поступил и Нил Киннок, никогда не занимавший государственных постов и приведший лейбористов к поражению и в 1987-м, и в 1992 году. Гордон Браун ушел в отставку после выборов 2010 года, на которых абсолютного большинства не получила ни одна партия, но консерваторы показали лучший результат по сравнению с лейбористами. Более серьезной разновидностью неудачи является изгнание руководителя его или ее коллегами по правительству или партии. Обычно это становится уделом зарвавшихся лидеров, старавшихся сконцентрировать в своих руках максимум власти и высокомерно относившихся к коллегам. Среди британских премьер-министров свои посты покидали, как им казалось, преждевременно Дэвид Ллойд-Джордж, Невилл Чеберлен, Маргарет Тэтчер и Тони Блэр, которым не удалось сохранить поддержку собственных сторонников в парламенте.

Однако по-прежнему бытует широко распространенное мнение, что и в демократическом государстве стоит наделять отдельного лидера большей властью и полномочиями[94]. При этом не принимаются во внимание очевидные факты (некоторые из них приведены в главах 2 и 7), свидетельствующие о том, какой ценой это в конечном итоге обходится и для самих лидеров, и для их стран. Это ни в коем случае не отменяет того, что отдельные руководители (а в демократических государствах это не только главный лидер) могут действительно полностью изменять картину политической жизни — к лучшему или к худшему. На своем посту подобный лидер может оказывать огромное влияние на государственную политику и жизнь своей страны, невзирая на последующее смещение собственными коллегами по партии. Наглядным примером служит премьерство Маргарет Тэтчер в Великобритании, продолжавшееся с 1979 по 1990 год. Тэтчер можно считать принадлежащей к числу немногочисленных лидеров партий и премьер-министров демократических государств, которые радикально переосмыслили суть политической дискуссии. Тем не менее ее стиль руководства находился на грани высокомерия и в конечном итоге обусловил ее крах.

Таким образом, нет никакой необходимости прибегать к концепции «Великого Мужа» или «Великой Женщины», чтобы отдавать себе отчет в огромном значении некоторых лидеров. Впадать в противоположную идее «Великого Мужа» крайность часто бывает свойственно экономистам и специалистам по экономической истории, отстаивающим взгляд на историю как на продукт действия объективных сил. Было бы глупо отрицать важность фундаментальных сдвигов в способах добычи средств к существованию, технологических изменений, или значение серии мировых экономических кризисов, ставших полным сюрпризом для политического руководства и, кстати, для подавляющего большинства экономистов. Кроме того, лидеры оказались также относительно беспомощны перед лицом глобализации, переместившей производство из одних стран и континентов в другие и потребовавшей серьезной структурной адаптации от некоторых из наиболее развитых мировых экономик. При этом было бы абсурдно утверждать, что политика государств или международных организаций никак не влияет на способы управления технологическими изменениями или на ликвидацию последствий финансовых потрясений. Подобные явления, безусловно, требуют внимания руководства, но это руководство должно быть коллегиальным и коллективным. Тем не менее экономические депрессии часто способствуют укреплению мифа о сильном лидере — веры в то, что сильная и харизматичная личность даст ответы на эти и все остальные вопросы. Мрачными примерами подобной тенденции является правление Бенито Муссолини в Италии межвоенного периода и, в еще большей степени, взлет популярности Адольфа Гитлера на выборах в глубоко депрессивной Германии в 1930 году с последующим приходом к власти[95].

Подавляющее большинство лидеров, о которых я пишу в этой книге, являлись представителями государственной власти. Когда термин «сильный лидер» применяется к политикам, речь идет о лидере партии, премьере или президенте. Перед глазами возникает образ главы государства в окружении советников, предоставляющих информацию и рекомендации, но в конечном итоге уступающих высшему руководителю. Однако чрезмерная уступчивость является синонимом плохих решений. Лидер нуждается в политически опытных коллегах, отстаивающих свои позиции и не стесняющихся выражать свое несогласие с мнением человека, формально или неформально председательствующего на обсуждении. Это вряд ли приведет к его открытому противостоянию со своим или теневым кабинетом, поскольку демократический лидер сделает необходимые выводы из того, что его коллеги остаются при своем мнении. Только лидеры с диктаторскими замашками, чересчур уверенные в превосходстве собственной точки зрения, станут продавливать решение против воли большинства коллег. Однако поскольку у глав правительств обычно бывает определенная свобода в принятии решений о повышении или понижении сотрудников кабинета, в большинстве случаев им не стоит доверять уступчивости последних, многие из которых стремятся заработать очки, соответствуя пожеланиям руководства. Это важный инструмент власти, но у него есть свои ограничения. Лидер, теряющий доверие большой части своих высокопоставленных коллег, вряд ли выживет в демократической политической партии.

Различия между подотчетным и деспотичным, честным и коррумпированным, эффективным и неэффективным государственным управлением оказывают огромное влияние на жизнь и благосостояние обычных людей. Поэтому то, что делают политики, находящиеся во главе этой власти (и какую ответственность они несут за свои действия и стиль руководства), безусловно, достойно нашего пристального внимания. Государственный аппарат существенно увеличивает потенциал влияния лидера. Однако не стоит забывать о том, что держать в руках рычаги государственного управления означает не то же самое, что лидерство в его самом чистом виде. Наиболее подлинное политическое лидерство имеет место, когда огромное количество людей вдохновляет человек, взгляды которого им созвучны, даже несмотря на отсутствие у него власти. Таким лидером может быть вновь созданная или набирающая силу партия, сообщество или отдельная личность. Эффективность подобного политического лидерства определяет готовность окружающих принять идейный посыл и вступить в ряды движения. Выдающимися примерами в двадцатом веке были лидер индийского движения против британского имперского правления Махатма Ганди и американский борец за гражданские права Мартин Лютер Кинг. Оба пошли по пути ненасильственного сопротивления (на самого Кинга сильно повлиял Ганди) и доказали миру, что его не следует путать с непротивлением.

В двадцать первом веке наиболее выдающимся примером лидерства (или мужества) стала Малала Юсуфзай — школьница из долины Сват в Пакистане, получившая мировую известность благодаря своим выступлениям за право девочек на образование. В октябре 2012 года талибы пытались убить ее выстрелом в голову, и эта попытка едва не увенчалась успехом. Покушение было направлено не только на то, чтобы положить конец ее правозащитной деятельности, но и на то, чтобы запугать других учениц и заставить их отказаться от учебы. С одиннадцатилетнего возраста Малала Юсуфзай публично выступала за образование для девочек. В своем блоге для Би-би-си она писала о своей борьбе за право посещать школу в условиях насаждавшегося талибами мракобесия и их враждебного отношения к женскому образованию. После того как в пятнадцатилетнем возрасте на нее было совершено покушение (ранение повлекло за собой многочисленные операции, сначала в Пакистане, а затем в Англии, но жизнь девочки была спасена), Малала стала самым молодым в истории кандидатом на Нобелевскую премию мира[96]. В день своего шестнадцатилетия, 12 июля 2013 года, она выступила в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке на заседании под председательством генерального секретаря Пан Ги Муна[97]. К этому моменту более четырех миллионов человек подписали петицию «Я — Малала», призывавшую обеспечить образование для пятидесяти семи миллионов детей (по большей части — девочек), лишенных возможности посещать школу[98]. Стоит еще раз подчеркнуть, что это — лидерство более искреннее по сравнению с властью глав государств, имеющих возможность раздавать чины и почести.

Разумеется, далеко не все лидеры, способные повести за собой целое движение, исповедуют высокие моральные ценности. Привлекать сторонников хорошо получалось и у Бенито Муссолини в Италии сразу после Первой мировой войны, и у Адольфа Гитлера в Германии 1930-х годов, когда в их распоряжении еще не было инструментов государственной власти. То есть по сравнению с периодами их пребывания у власти тогдашнее лидерство Муссолини и Гитлера было в большой степени непосредственным, хотя и морально предосудительным, с точки зрения будущих поколений. Из-за их ораторских способностей и умения привлекать многочисленных горячих приверженцев Муссолини и Гитлера часто относят к числу харизматичных лидеров. Кроме того, они совершили переход от одного вида лидерства к другому — от руководства сторонниками, сделавшими добровольный выбор, к руководству, основанному на государственном репрессивном аппарате.

Существует множество других примеров людей, проделавших путь от лидеров, полагающихся на силу убеждения и личного примера, до представителей государственной власти. Так, один из выдающихся лидеров двадцатого века Нельсон Мандела был ведущим борцом с режимом апартеида в Южной Африке, прошел через неимоверные тяготы двадцати семи лет тюремного заключения и в итоге стал президентом ЮАР. Другой яркий пример стихийного политического лидерства, превратившегося с течением времени в полномочия первого лица государства, — путь Леха Валенсы от лидера забастовки на гданьской судоверфи в коммунистической Польше к президентству в посткоммунистической Польше.

Впрочем, многие главы государств не привлекали огромного количества сторонников до того, как становились руководителями партий, а впоследствии — государств. Иногда такие последователи вообще практически отсутствовали за пределами их ближайшего окружения. Их избрание определялось совокупностью разнообразных причин и работой целого ряда механизмов. В недемократических режимах они часто выбирали сами себя, например в случае военного переворота. В парламентских демократиях (в том числе, до недавнего времени, в Австралии) выбор может определяться селекторатом, состоящим исключительно из членов партии, заседающих в законодательном органе. Во многих других странах выбор осуществляется более широким кругом заинтересованных лиц, в том числе и на общепартийной основе. (В этом случае голоса парламентариев могут иметь значительно больший вес, чем голоса рядовых членов партии, как, например, это происходит в Великобритании. Считается, что члены парламента обычно имеют значительно лучшее представление о кандидатах соперничающих партий.) Избранным лидерам не стоило бы полагать, что выбор пал на них в силу исключительных личных качеств, благодаря которым коллеги и соратники по партии делегировали им право принимать эпохальные решения. Однако, судя по тому, как некоторые из них, часть их коллег и средства массовой информации обсуждают политические вопросы, часто создается впечатление, что все они исходят именно из такого предположения.

Представление о том, что лидеры политических партий или главы правительств были избраны на свои посты, поскольку уже продемонстрировали выдающиеся таланты руководителей и люди готовы следовать за ними, является, за редким исключением, притянутым за уши. В партии, где присутствуют резкие политические разногласия, выбор может пасть на человека, в котором увидят потенциального объединителя, или, наоборот, на выразителя взглядов большинства. Часто голоса отдают самым красноречивым и убедительным пропагандистам партийных взглядов. Иногда, но далеко не всегда, члены партии голосуют за человека, который, согласно опросам общественного мнения, наиболее популярен среди электората. Лидером могут избрать того или ту, кто, как считается, наиболее беспристрастен в своих политических предпочтениях и умеет создавать коалиции как в собственной партии (поскольку серьезные партии всегда неоднородны), так и среди законодателей. Если воспользоваться примерами двух самых известных лидеров-женщин, то последнее соображение будет совершенно справедливо по отношению к канцлеру Германии Ангеле Меркель, но категорически неверно, если говорить о бывшем британском премьере Маргарет Тэтчер. В условиях парламентаризма большим плюсом для кандидата на роль лидера являются успехи на законодательном поле. Они поднимают боевой дух партии и транслируются электорату через СМИ. В течение минувшего полувека во всех демократических странах лидерам с каждым годом становилось все более важно хорошо выглядеть на телеэкране.

Как правило, в странах с парламентским строем премьер-министры до переезда в свой кабинет занимали министерские посты. Поэтому они уже обладают определенным опытом государственного руководства. В Великобритании двумя исключениями из общего правила были Тони Блэр в 1997 году и Дэвид Кэмерон в 2010 году. Причинами были их относительно молодой возраст и то, что их партии в течение длительного промежутка времени не были у власти. Американские президенты почти никогда не занимают должностей в федеральном правительстве до прихода на высший пост исполнительной власти. Кресло в сенате дает весьма ограниченный опыт политической координации и вообще никакого в том, что касается управления огромным бюрократическим аппаратом. Пост губернатора штата — не слишком удачная подготовка к роли на международной арене, которую обязан играть американский президент. Тем не менее кандидаты в президенты испытывают некоторые из своих лидерских навыков во время предвыборной гонки. Их умение эффективно коммуницировать и устанавливать эмоциональный контакт с аудиторией находится в центре внимания в затяжной серии первичных выборов, а затем и непосредственно в ходе президентской кампании. По сравнению с другими странами это очень длительный процесс. Многих талантливых потенциальных кандидатов отпугивает огромное количество времени, которое требуется проводить в разъездах по стране, и стоимость кампании, значительно превышающая показатели во всех остальных демократических государствах. Существует опасность, что обязательными условиями для участия в гонке в качестве серьезного претендента становятся крупное личное состояние или тесные связи с богатыми корпоративными и индивидуальными спонсорами, а страна, таким образом, лишается лидеров, не принадлежащих к узкому кругу привилегированных лиц.

Тем не менее два последних президента-демократа — Билл Клинтон и Барак Обама — не были отпрысками привилегированных семей. Благодаря собственным способностям и упорному труду оба они получили высшее образование в элитарных университетах, а источником денег на его оплату были стипендии и кредиты. Однако и для борьбы за выдвижение на партийном съезде, и для участия в президентской гонке им потребовалось привлечь огромные средства. В частности, наряду с большим количеством мелких и умеренных пожертвований Обаме удалось получить и значительные суммы от либерально настроенных обладателей крупных состояний. Таким образом, он смог снизить уровень зависимости от интересов корпораций. Длительный и напряженный процесс борьбы сначала за партийное выдвижение, а затем за президентский пост является также и важной школой лидерства. Как говорил Обама в одном из интервью во время своего первого президентского срока: «Я убежден, что два года кампании, иногда в крайне напряженных условиях, странным образом готовят тебя к бремени работы на этом посту, поскольку ты привыкаешь балансировать на канате, привыкаешь находиться под пристальным вниманием, привыкаешь к тому, что от тебя в некотором роде зависит масса народу. Это просто другой уровень. Это не политика, это государственное управление, так что сложностей здесь прибавляется. Но… не было ни разу, чтобы я вдруг сказал себе: „Стоп, и во что же это я только ввязался?“»[99].

Слишком часто лидерство в любых его проявлениях сводят к противопоставлениям, хотя элементов такого противопоставления существует великое множество[100]. «Харизматичных лидеров» сопоставляют с «обычными чиновниками», «инноваторов» сравнивают с «бюрократами», «истинных лидеров» противопоставляют «менеджерам», а «преобразующих лидеров» отличают от «крепких хозяйственников»[101]. А еще есть «великие руководители» и «ничем не выдающиеся руководители», «хорошие» или «плохие», и, разумеется, «сильные» и «слабые» лидеры. Подобная дихотомия неизбежно приводит к упрощенчеству. В этой книге я сосредотачиваю внимание в первую очередь на несостоятельности противопоставления «сильный — слабый» и подчеркиваю опасность мнения о том, что сила и господствующее положение являются именно тем, что нам нужно и что мы рассчитываем увидеть в образцовом лидере. Существует масса других способов осуществления эффективного политического руководства, равно как и других способов потерпеть неудачу. Многие провалы лидеров, пребывавших в уверенности, что они знают все лучше остальных, и не терпевших несогласия, имели историческое значение.

Выделяя переосмысливающих, преобразующих, революционных, авторитарных и тоталитарных лидеров, я концентрирую свое внимание на типах лидерства и использования власти, которые имели особенно большое значение для людей. Однако они представляют далеко не все разнообразие типов политического руководства. Мы уже смогли убедиться в существовании выдающихся лидеров, никогда не занимавших государственных должностей. Были также и президенты, например Трумэн, и премьер-министры (некоторые фигурируют в нижеследующих главах), которые были исключительно эффективными главами государств, не совершая при этом никаких радикальных перемен. А иногда, как уже вскользь упоминалось и будет подробно рассказано ниже, самые значительные достижения правительства бывают связаны не столько с человеком, его возглавляющим, сколько с другими членами высшего руководства. Это особенно верно в условиях демократии, которая весьма удачно предполагает наличие множества ограничений для лидера, невзирая на то, что именно человеку на высшей ступеньке иерархии привычно уделяется чрезмерное внимание. Политическое лидерство многогранно. Его нужно рассматривать в различных контекстах и с различных точек зрения. Это и предполагается сделать в следующей главе.

Изучая «состояние государства», философы Просвещения попытались в том числе объяснить появление вождей и монархов и вытекающую из этого суть руководства и подчиненности. Стремясь выявить исторические закономерности, они использовали самые разнообразные источники, от Ветхого Завета до литературы Древней Греции и Древнего Рима (особенно труды древнеримского историка Тацита) и далее, вплоть до рассказов современных им путешественников, познакомившихся с обществами охотников-собирателей. Особого внимания удостоились племена североамериканских индейцев. Некоторые авторы восемнадцатого века полагали, что на самой ранней фазе развития первобытного общества вождем становился самый сильный или высокий мужчина племени. При прочих важных условиях (существенно важная оговорка) рост выше среднего считался полезным качеством будущего вождя[107].

По замечанию Адама Смита, на первом этапе общественного развития — когда средствами пропитания были охота на животных и сбор «дикорастущих плодов» — не было почти ничего, что можно было назвать государством. «В век охотников какого-либо правления было очень немного, но то, что имело место, было скорее демократического толка»[108]. Смит признавал, что лидерство не тождественно власти. То есть и в племени охотников-собирателей, и в клубе или в английской ассамблее восемнадцатого века всегда были люди, выделяющиеся на фоне остальных, но это обуславливалось их «превосходящей мудростью, доблестью или другими подобными качествами», а решение вопроса об их руководстве зависело от других членов сообщества. Следовательно, лидерство в отличие от власти наблюдалось, когда все члены сообщества были «на равных», хотя и присутствовали те, к «чьим советам прислушивались» в большей степени по сравнению с другими[109]. Это — лидерство в наиболее чистом виде, которое можно определить как желание других людей следовать за лидером и подчиняться ему.

На следующей стадии развития, пастушеской, у людей стала появляться собственность в виде домашнего скота, и это вызвало потребность в государстве[110]. На третьей стадии они превращались в земледельцев и постепенно обзаводились собственностью в виде земли[111]. Четвертой фазой развития общества, по Адаму Смиту, была торговая стадия, в ходе которой люди начали заниматься коммерческой деятельностью. (Он не использовал термин «капитализм», появившийся лишь в середине девятнадцатого века.) Младший современник Смита, французский аристократ и правительственный сановник Анн-Робер-Жак Тюрго, разработавший похожую теорию стадий развития общества, полагал, что, когда «между странами впервые начались раздоры, человек, превосходящий остальных силой, доблестью или благоразумием, сперва убеждал, а затем принуждал подчиняться ему тех, кого он защищает»[112].

По Давиду Юму, ничто «не представляется более удивительным тем, кто рассматривает человеческие дела философски, чем та легкость, с которой меньшинство управляет большинством»[113]. Он предполагал, что впервые возвышение одного человека над массой людей началось «во время войны, когда превосходство мужества и одаренности раскрывается наиболее заметно, когда больше всего требуются единство и согласие и наиболее отчетливо чувствуются пагубные последствия неорганизованности»[114]. Более того, Юм полагал, что «если предводитель обладал справедливостью в такой же мере, как благоразумием и мужеством, он становился даже в мирное время арбитром при всех разногласиях и мог постепенно утвердить свою власть, используя сочетание принуждения и убеждения»[115].

Еще большее внимание вопросу о том, как некоторые люди стали господствовать над другими и как правление и власть развивались по мере роста социального расслоения, уделял Адам Смит. В «Богатстве народов» он выделил четыре способа возникновения власти и подчинения. Изначально имели значение личные качества, такие, как физическая сила и ловкость. Однако «одни лишь телесные качества, не подкрепленные разумом, во все времена дают лишь незначительную власть»[116]. Вторым источником власти был возраст. «У народов-охотников, например в туземных племенах Северной Америки, возраст является единственным основанием общественного положения и старшинства», — писал Смит[117]. Но возраст имел значение и в «самых зажиточных и цивилизованных странах», где на его основе определялось общественное положение людей, равных друг другу во всех остальных отношениях. Например, титул наследовал самый старший член семьи (или старший отпрыск мужского пола). Третьим источником было «превосходство достатка». Богатство считалось преимуществом для лидера на всех стадиях общественного развития, но прежде всего во второй его фазе, когда впервые стало проявляться значительное имущественное неравенство[118]. «Татарский вождь», отмечает Смит, имеющий стада и табуны, благодаря которым «может содержать тысячи людей», будет на деле повелевать этими людьми:

«Тысячи людей, которых он, таким образом, содержит, всецело зависят от него в средствах к своему существованию, должны повиноваться его приказам на войне и подчиняться его юрисдикции в мирное время. Он непременно является их полководцем и судьей, и его власть есть необходимое следствие превосходства его состояния»[119].

На торговой стадии развития человек может приобрести значительно большее состояние, однако при этом иметь в своем подчинении не более десятка человек, поскольку от его материальной поддержки зависит только домашняя прислуга. Тем не менее, указывает Смит, «власть богатства очень велика даже в богатом и цивилизованном обществе»[120]. На каждой из стадий развития, при имущественном неравенстве, богатство имело существенно большее значение по сравнению и с личными качествами, и с возрастом[121]. Четвертым источником власти, логическим образом вытекающим из резкого имущественного расслоения, было «преимущество рождения»[122]. Под этим Смит подразумевает не просто «древность рода» — это понятие он высмеивает, замечая: «Все семьи одинаково древни; предки князя, хотя они лучше известны, не могут быть более многочисленны, чем предки нищего. Древность фамилии предполагает древность или богатства, или величия, которое обыкновенно основывается на богатстве или сопровождается им»[123]. Смит крайне скептически относится к сосредоточению огромной власти в руках одного человека, замечая, что кажущаяся стабильность абсолютной монархии — иллюзия. Своеволие и неразумные поступки правителей дают народу основания изгонять их, а единственный правитель более подвержен этому, чем какой-либо коллективный орган управления. Как указывает Смит, «один человек намного более склонен совершать подобные глупости, поэтому мы видим, что революции по подобным причинам чаще всего происходят в абсолютных монархиях»[124]. По утверждению Смита, у турок «редко бывает, чтобы один и тот же султан правил больше шести или восьми лет (хотя у них и абсолютистское правление)»[125]. Обращаясь к студенческой аудитории в Университете Глазго в марте 1763 года, Смит говорил: «За последние несколько лет в России случилось больше революций, чем во всей остальной Европе. Безумие одного человека часто подвигает людей на праведный бунт»[126].

Человек, становящийся правителем в первобытной общине (или, пользуясь выражением одного из учеников Смита Джона Миллара, «вожаком невежественного племени»), получает эту должность в первую очередь как военный командир. Однако затем это приводит к появлению преданности лично ему и желанию угождать его интересам[127]. Миллар, применявший и развивавший концепцию четырех стадий, следовал теории Смита, утверждая, что дифференциация имущественного положения стала значительной уже на второй стадии — «после того, как человечество открыло для себя выгоду приручения пастбищного скота», что имело последствия для общественной и политической иерархии:

«Власть, проистекающая из богатства, не только более значительна, чем та, которая приобретена за счет личных качеств, но и более устойчива и постоянна. Необычайная одаренность, будь то телесная или умственная, может существовать только в течение жизни ее обладателя, а ее продолжатели в той же семье случаются редко. Но человек обычно оставляет свое состояние потомству, а вместе с ним и все применявшиеся им средства подчинения. Сын, наследующий имение отца, получает все возможности сохранить то же общественное положение; наряду с этим сохранившаяся влиятельность растет день ото дня и становится все значительнее от поколения к поколению»[128].

Это очень наглядно подтверждал пример вождей. По мере увеличения состоятельности человеку становилось проще поддерживать свое руководящее положение и во многих случаях делать его наследным. Будучи богаче других, он имел «больше власти, чтобы вознаграждать и защищать своих друзей и наказывать или подавлять тех, кто вызывал его раздражение или недовольство»[129]. Таким образом, у остальных людей было основание добиваться его милости, что вело к росту числа приближенных «великого вождя, или короля»[130].

Монархии, обычно наследные и с самыми разнообразными названиями лидеров — короли, цари, императоры, ханы, вожди, султаны, фараоны, шейхи и пр., — действительно стали архетипическим способом политического руководства на многие тысячелетия[131]. Они были исключительно разнообразны в том, что касалось деспотизма, произвола, уважения к закону и готовности делиться определенной частью власти[132]. До прихода к власти во Франции Наполеона Бонапарта монархи всей Европы (но уже не Великобритании) заявляли о том, что они властвуют по «праву помазанников Божьих». Однако, как заметил С. Э. Файнер: «Сразу по восшествии Наполеона на престол этой убеленной сединами политической формулировке пришлось обороняться. Теперь казалось, что любой встречный и поперечный может явиться ниоткуда и взять власть в государстве, если, конечно, не поленится изобразить это так, будто он сделал это по воле народа»[133].

До девятнадцатого века конституционная монархия и широкие гражданские права были относительно редкими явлениями. Самым ярким исключением была Англия — а впоследствии Великобритания, — представлявшая классический пример крайне постепенной трансформации наследного правления от абсолютной к конституционной монархии, власть которой к двадцатому веку носила уже чисто символический характер. Это называли «демократией в рассрочку», хотя те, кто делал плановые взносы, вряд ли имели в виду достижение полной демократии. Чаще всего, как в случае с принятием британским парламентом законов о расширении избирательного права в девятнадцатом веке, совершая очередной реформаторский шаг, они были уверены, что заходят максимально далеко, и дальнейшее продвижение по этому пути будет чревато попранием личных свобод и верховенства закона[134]. Тем не менее на протяжении нескольких веков в Великобритании происходило сокращение прав монархии при неторопливом возрастании власти парламента и подотчетности политиков все более широким слоям общества.

Однако постепенность преобразований не была гладкой и непрерывной. Наиболее резко она нарушилась в середине семнадцатого века. Гражданская война 1642–1649 гг. закончилась победой сторонников парламента, а король Карл I был обезглавлен на эшафоте. В период 1649–1660 гг. английское государство было республикой. С 1653-го по 1658-й страной правил лорд-протектор Оливер Кромвель, опиравшийся на подчиненную ему «Армию нового образца». Грызня, последовавшая за смертью Кромвеля, привела к появлению в армейских кругах влиятельной группировки, обеспечившей возврат к монархии (в лице Карла II) и постепенности реформ. Но недолговечная Английская революция сильно повлияла на монархию. В споре с Сэмюэлом Джонсоном отец Джеймса Босуэлла лорд Окинлек ответил на вопрос о том, что хорошего было в Кромвеле, так: «Он заставил королей сознавать, что и они способны преклонять голову»[135].

«Славная революция» 1688 года послужила серьезным импульсом к усилению власти парламента. Попытки Карла II, а в особенности его преемника Якова II, принизить роль парламента и не считаться с его существованием имели итогом конец династии Стюартов. Мнение о том, что Яков, будучи католиком, благоволит приверженцам этой конфессии и собирается восстановить католицизм в качестве государственной религии, было лишь одной из причин нарастающего недовольства. Когда влиятельные противники Якова решили предложить престол его дочери — протестантке Марии, ее голландский супруг Вильгельм Оранский настоял на том, чтобы стать равноправным монархом, а не только консортом при королеве. Эту «революцию», которая практически таковой не являлась, назвали «славной», поскольку переход власти в Англии произошел без кровопролития (хотя в Ирландии и Шотландии это было далеко не так). Яков II бежал из страны, его преемниками стали Вильгельм III и Мария. В недолгий период правления королевы Анны, во время которого в 1707 году состоялась уния английского и шотландского парламентов и было образовано союзное государство Великобритания, и при ее преемниках — представителях ганноверской династии — тенденция к усилению власти парламента и увеличению независимости государственного управления от монархии продолжилась. К двадцатому веку развитие конституционной монархии вплотную подошло к тому, чтобы Британию можно было называть «венценосной республикой».

Двумя важнейшими моментами разрыва с монархией в истории государственной власти были Американская революция и Великая французская революция. При всех различиях во взглядах отцов-основателей Соединенных Штатов, подписавших Декларацию независимости 1776 года, и основоположников американской Конституции 1787 года они был практически едины в одном важнейшем вопросе — форме правления, которая должна быть республиканской, а не монархической или аристократической[136]. Они приложили все усилия к закреплению принципа верховенства закона и защиты свобод для граждан страны. Однако американская Конституция и не была демократической, и не должна была быть таковой по мысли большинства основоположников. Она не запрещала рабство и подразумевала отсутствие избирательных прав у более чем половины населения — женщин, афроамериканцев и коренных американцев[137]. (*). Кроме того, в ней постарались оградить институт президентства в равной мере от «народных масс и господства конгресса»[138]. Постепенный переход от коллегии выборщиков, предусмотренной для избрания президента, к фактически всеобщим, хотя и не безупречно демократическим выборам происходил в связи с нарастанием поддержки расширения демократии американским народом, а не благодаря Конституции. Как указывал Роберт А. Даль:

Каким бы огромным ни было влияние Американской революции, оно тем не менее уступает влиянию Великой французской революции[146]. Если американцы утверждались в праве самоуправления, то французские революционеры претендовали на значительно большее. Они верили, что создают образец для остального мира, в первую очередь для Европы. Даже в двадцатом столетии революционеры, например российские большевики, часто обращались к опыту французской революции и ее последствий — от представления себя в роли якобинцев до опасений перед бонапартизмом[147]. Французская революция была по своей сути намного более демократической и эгалитарной, чем американская. При этом между американской Конституцией и ее Биллем о правах, с одной стороны, и Великой французской революцией с ее Декларацией прав человека — с другой, существовало одно важное различие, которое в долгосрочной перспективе стало преимуществом первой. Американские права были четко сформулированы и юридически осуществимы, тогда как французские были не более чем заявлением о намерениях в самом общем смысле[148].

Французское монархическое правление было столь же неумелым и деспотичным, как и в любой другой европейской стране, но свобод во Франции было уже больше, чем в большинстве других государств Европы. Важнейшей дополнительной составляющей, вдохновлявшей многих из числа революционеров, была идеология народовластия и равенства, взгляды «радикального Просвещения», что частично объясняет, почему революция приняла именно такой характер. Среди перемен, произведенных французской революцией, были коренные изменения правовой системы, отмена феодальных привилегий, отмена церковной власти, провозглашение полной отмены рабства чернокожих, изменение брачного законодательства с введением возможности развода и эмансипация еврейства[149]. До сих пор не утихают оживленные дискуссии не только о причинах французской революции, но и о датах ее начала и окончания, хотя взятие Бастилии 14 июля 1789 года стало символом падения старого режима и насильственного перехода к народовластию.

Некоторые из политических инноваций французской революции закрепились надолго: это понятия «левых» и «правых» в политике, изначально основанные на рассадке депутатов французского Национального собрания, и идея (или лозунг) «свободы, равенства и братства». Долговременное воздействие имели также заявленные революцией светские и антиклерикальные ценности, которые шли намного дальше замены одной религии или ее разновидности какой-то другой. Во многих частях света вопрос о преобладании религиозной или светской власти и по сей день стоит в политической повестке дня, однако ни в одной из современных европейских стран религиозное руководство не оказывает решающего влияния на политику правительства. Несмотря на свою враждебность к религии, французские революционеры очень скоро создали свои собственные ритуалы и мифы, а впоследствии прибегали к масштабному террору, который не только погасил первоначальный энтузиазм остальной Европы, но и во многом дискредитировал идеи, которые олицетворяла собой Великая французская революция. Нарастание разочарованности продолжилось, когда на смену первоначальному хаосу равноправия явились реанимированная монархия, военные авантюры и новый авторитаризм. Особенно полной она стала после того, как в 1799 году Наполеон Бонапарт разогнал Директорию — коллективный орган исполнительной власти, существовавший с 1795 года, — и установил режим личной диктатуры. Вопреки многим идеалам революции, в 1804 году Наполеон был коронован императором папой римским. Великая французская революция была первой серьезной попыткой заново создать государство на основе радикальных идей равноправия и демократии. Это был не последний случай, когда революция, вызванная к жизни подобными убеждениями, заканчивалась приходом к власти деспотичного диктатора.

На протяжении девятнадцатого века, по мере того как имущественное положение утрачивало решающее значение в избирательном праве, в политических системах большинства стран Европы и в Америке закреплялось все больше социальных групп. Впрочем, даже в США имущественные ограничения просуществовали достаточно долго, и в разных штатах решение о всеобщем участии в голосовании мужского белого населения принималось в разное время. В целом этот процесс завершился к 1860-м годам. Небелые мужчины не допускались к выборам до 1870 года, когда пятнадцатая поправка к Конституции наделила их этим законным правом — но только юридически. Это случилось всего лишь через пять лет после того, как тринадцатая поправка отменила рабство. Пятнадцатой поправки оказалось недостаточно, чтобы помешать южным штатам чинить чернокожим американцам препятствия на их пути к осуществлению своего права голоса. Даже к концу двадцатого века в некоторых штатах еще находили способы ограничить возможности участия в голосовании своих сограждан африканского происхождения. Лучшим ответом расистам стало избрание президентом США сына белой американки и чернокожего африканца — Барака Обамы — в 2008 году и его переизбрание в 2012 году. На первых выборах Обама получил больше голосов белого населения (43 %), чем Джон Керри в 2004 году (41 %)[150].

В последней трети девятнадцатого века во многих европейских странах происходило расширение избирательных прав с отказом от их привязки к имущественному положению. В 1871 году всеобщее голосование для мужчин было введено во Франции, а Швейцария последовала этому примеру в 1874 году. В Великобритании расширение избирательного права происходило настолько постепенно, что примерно четверть взрослых мужчин еще не могли принимать участия в голосовании к моменту призыва в армию для отправки на Первую мировую войну. Однако основной причиной того, что абсолютное большинство взрослого населения Европы и Америки было лишено права голосовать вплоть до начала двадцатого века, было неучастие в выборах женщин. По этой причине вряд ли уместно говорить о наличии демократии в любой из европейских стран или в Соединенных Штатах в более ранний период, чем последние сто с чем-то лет. И это несмотря на то, что в девятнадцатом веке (и, конечно, много ранее) в некоторых странах, не в последнюю очередь Соединенных Штатах и Великобритании, происходило значительное расширение личных свобод, развитие плюрализма и существовало хотя и небезупречное, но верховенство закона. В более общем смысле можно говорить о том, что в Европе и Америке шло постепенное, но неравномерное развитие государственного управления посредством убеждения[151]. Назвав свою написанную в 1830 году книгу «Демократия в Америке» в период, когда и женщины, и афроамериканцы были лишены права голоса, Алексис де Токвиль проявил поспешность, хотя и оказался прозорлив во многом другом.

Развитие демократии, в двадцатом веке приведшее к получению права голоса женщинами, имело много важных последствий для политического лидерства. Не самым маловажным из них была совершенно новая возможность появления женщины во главе выборного органа власти. Полноценные равные избирательные права женщины получили лишь в 1893 году, и только в одной стране — Новой Зеландии. Среди европейских стран в вопросе равноправия женщин лидировала (что характерно) Скандинавия — первопроходцами в предоставлении избирательных прав женщинам в 1907 году стали Финляндия и Норвегия. В подавляющем большинстве стран, в том числе Соединенных Штатах и Великобритании, женщины получили право голоса только после Первой мировой войны. В США наделение избирательными правами женщин произошло с принятием девятнадцатой поправки в 1920 году. В отличие от ситуации с конституционной поправкой полувековой давности, отменившей дискриминацию в голосовании по цвету кожи, отдельные штаты не пытались обойти этот новый закон. В Соединенном Королевстве женщины получали право голоса в два этапа: в 1918 году оно было предоставлено тем, кому минуло тридцать, а в 1928-м — всем женщинам старше двадцати одного года. Это в конце концов обеспечило им равные избирательные права с мужчинами.

Приход женщин в политику был важнейшей составляющей демократического процесса, однако потребовалось время, прежде чем избирательные права женщин проложили им путь к постам в политическом руководстве. Первой женщиной-премьером в мире стала Сиримаво Бандаранаике в 1960 году на Цейлоне (нынешняя Шри-Ланка). Она заняла этот пост, согласившись на уговоры возглавить Партию свободы Шри-Ланки после убийства основателя партии — ее мужа. И в предыдущих столетиях женщины, разумеется, время от времени оказывались на высших политических должностях, но исключительно в качестве наследных монархов, среди которых особенно блистали Елизавета I в Англии шестнадцатого века и Екатерина II в России восемнадцатого. Тем не менее до второй половины двадцатого столетия женщины не становились во главе правительств в качестве лидеров, выигравших выборы политических партий. Но уже к 2013 году женщин, занимавших высшие выборные государственные должности в самых различных странах мира, было уже более восьмидесяти. В их числе были Голда Меир, занимавшая пост премьер-министра Израиля с 1969 по 1974 год; Маргарет Тэтчер, занявшая аналогичную должность в Великобритании в 1979 году; Гру Харлем Брундтланд в Норвегии, в 1981 году; канцлер Германии Ангела Меркель, в 2005 году; Хелле Торнинг-Шмидт, в Дании (2011) и Эрна Солберг — вторая женщина-премьер Норвегии (2013).

Вопреки большинству ожиданий, лидеры-женщины раньше и чаще появлялись в патриархальных азиатских обществах, чем в Европе или Северной Америке (где женщина-премьер есть в Канаде, при том, что США все еще ждут первую женщину на президентском посту). Индира Ганди стала премьер-министром Индии еще в 1966 году. Однако в Азии во всех случаях женщины были связаны семейными узами с крупными политиками-мужчинами — отцами или супругами. Поэтому, при всей значимости этого прорыва, появление лидеров-женщин в Азии можно рассматривать также и как новую вариацию на тему наследной власти и династической политики. Бандаранаике заняла место убитого супруга. Миссис Ганди была единственным ребенком первого премьера независимой Индии Джавахарлала «Пандита» Неру. Президентом Филиппин с 1986-го по 1992-й была Корасон Акино, вдова Бениньо «Ниной» Акино — наиболее видного политического оппонента авторитарного и коррумпированного Фердинандо Маркоса, поплатившегося за свою оппозиционность жизнью. Беназир Бхутто, первая женщина во главе правительства Пакистана, была премьер-министром с 1988 по 1990 год и вновь занимала этот пост в 1993–1996 гг. Ее отец Зульфикар был сначала премьером, а затем и президентом Пакистана в 1970-х годах. Гибель обоих можно считать символом насилия и непостоянства, характерных для пакистанской политики. Зульфикар был повешен в 1979 году по недоказанному обвинению в убийстве одного из своих противников, а Беназир подорвалась на бомбе в ходе своей избирательной кампании в 2007 году. Первая женщина-президент Южной Кореи Пак Кын Хе была избрана демократическим путем в декабре 2012-го и вступила в должность в феврале 2013 года. Она — дочь Пак Чон Хи, авторитарного президента Южной Кореи в 1960–1970 гг., убитого главой разведывательного управления страны в 1979 году. Даже знаменитая бирманская оппозиционерка Аун Сан Су Чжи, возглавившая демократическое сопротивление военной диктатуре и проведшая долгие годы под домашним арестом, получила первоначальную известность как дочь Аун Сана — лидера борьбы за независимость Бирмы, убитого в 1947 году.

Семейные узы были важны и для появления первых женщин — политических лидеров в Латинской Америке. Никогда не занимавшая высших политических должностей Эвита Перон, вторая жена президента послевоенной Аргентины Хуана Перона, обладала большим влиянием и при жизни, и после своей смерти. Она сыграла особенно важную роль в предоставлении аргентинским женщинам равных с мужчинами избирательных прав в 1947 году. А третья жена Перона, Исабель, стала первой женщиной-президентом Аргентины после смерти своего супруга в 1975 году. Но в последнее время латиноамериканские женщины избираются на руководящие посты и без каких-либо династических связей. Хотя аргентинка Кристина Фернандес, сменившая на высшем посту своего покойного мужа Нестора Киршнера, и вписывается в старый шаблон, но ни Дилме Руссеф в Бразилии, ни Мишель Бачелет в Чили никакие родственные связи не потребовались. Они добились известности исключительно благодаря собственным талантам и усилиям и пришли к власти в результате заслуженного авторитета в своих партиях и странах в целом. Бачелет, принадлежавшая к Чилийской социалистической партии, занимающей в основном социал-демократические позиции, была президентом Чили в 2006–2010 гг., а Руссеф из Бразильской рабочей партии пришла на смену президенту Лула да Силва также в 2010 году. Этих двух женщин роднит их активное участие в оппозиции военным диктатурам в своих странах, за которое обе они подвергались преследованиям и пыткам.

Современные антропологические исследования расширили наше представление о развитии лидерства в различных обществах. Они пополнили ряд доказательств, подтверждающих правоту некоторых предположений теоретиков эпохи Просвещения, о которых упоминалось выше, и в то же время позволили их скорректировать. Сегодня совершенно очевидно, что уже в древних обществах присутствовало широкое разнообразие способов принятия решений. Во многих эгалитарных общинах охотников-собирателей лидеры отсутствовали вообще, в то время как у других имелись вожди[152]. Кроме того, поскольку охота и собирательство являлись для человеческих существ способами добычи средств пропитания на протяжении 99 % всего времени их существования, нет ничего удивительного в том, что способы достижения согласия и разрешения противоречий разнились в этих сообществах в зависимости от времени и места[153]. Американский ученый Джаред Даймонд отмечает значение размера сообщества. Если оно состоит из нескольких сотен человек, которые не только знакомы друг с другом, но и находятся между собой в родстве, то можно обойтись без вождя. Даймонд пишет:

Однако в данном контексте моей главной задачей является определение места лидерства в политических культурах современных обществ. При изучении политической культуры в центре внимания находятся аспекты культуры, имеющие то или иное отношение к политике. Кроме того, политическая культура является связующим звеном между историей и политикой, поскольку глубоко укоренившиеся культурные особенности, в отличие от мимолетных настроений, являются результатом исторического опыта стран и сообществ (в данном случае мы употребляем термин «история» в большей степени в соответствии с его общим восприятием, чем в строго научном смысле). Для понятия политической культуры, а тем более культуры как таковой, существует великое множество определений[162]. Тем не менее обычно под политической культурой понимается то, что люди считают надлежащим или ненадлежащим поведением властей и граждан; взгляды людей на то, какими средствами могут осуществляться политические перемены; их восприятие своего сообщества или страны; их ценности и фундаментальные политические убеждения[163]. Исследователи допускают, что со временем они могут меняться, но утверждают, что, как правило, это очень постепенные изменения[164]. Фундаментальные политические убеждения не относятся к поддержке той или иной политической партии, это нечто базисное: например, верят ли люди в право граждан воздействовать на лидеров и способствовать определению политических целей или, напротив, они считают, что происходящее во власти надо оставить на попечение правителей, которые, как ветер и волны, не подвержены (и не должны быть подвержены) влиянию простых смертных.

Политические культуры сложно устроенных современных обществ неоднородны. Действительно, подавляющее большинство стран этнически многообразны, в них живут и люди разных вероисповеданий, и атеисты. В наиболее успешных из них ценностью принято считать нечто общее для всех них. Кроме того, для этих стран характерно широкое согласие в вопросе о способах проведения политических изменений, хотя в условиях демократии сущность и направленность этих изменений могут являться объектом разногласий. Говорить о единой политической культуре отдельно взятой нации всегда является чрезмерным упрощением. В любой нации и государстве присутствует целый ряд субкультур. В некоторых случаях на принадлежность к одной из них может указывать даже приверженность к политической партии. Члены коммунистической партии и члены католической партии в Четвертой и Пятой французских республиках принадлежали к совершенно разным политическим культурам. При этом некоторые взгляды, традиционно принятые в одном обществе, могут категорически не восприниматься в другом[165]. Например, в одной стране имеет место массовая готовность предоставить лидеру неограниченную власть ради наведения «порядка» (считающегося высшей ценностью), тогда как в другой важнейшее значение придается ограничению полномочий высшего руководителя и обеспечению его юридической и политической ответственности. Исторически примером первой страны является Россия, а второй — Соединенные Штаты Америки.

Таким образом, лидеры действуют в условиях не незыблемых, но крайне медленно изменяющихся политических культур. Подавление свободы прессы американским президентом, канадским премьером или президентом Франции натолкнулось бы как на культурный, так и на институциональный отпор. И действительно, во время своего единственного срока пребывания в должности французский президент Николя Саркози подвергался суровой критике внутри страны в связи с подозрениями в желании использовать правоохранительные органы для слежки за критически настроенными журналистами[166]. Хотя демократию в послевоенной Италии нельзя было считать безупречной, это все же была демократия[167]. Поэтому итальянское общество массово противилось использованию премьером Сильвио Берлускони своей медиаимперии для предотвращения критики и дебатов. В России полноценной демократии не было никогда, но со второй половины 1980-х годов там начал энергично развиваться политический плюрализм. На протяжении двух последних десятилетий он неуклонно угасал. Но десятилетие пассивности и конформизма прервалось в 2011 и 2012 годах, когда фальсификации в ходе парламентских выборов вывели на улицы Москвы десятки тысяч протестующих (протесты в других городах были не настолько массовыми). Однако преследования лидеров оппозиции, сопровождавшиеся конформизмом подконтрольных государству СМИ, вызвали протест лишь незначительного меньшинства населения. Демократическая политическая культура развивается в процессе продолжительного опыта демократии, а в России он оказался и неполноценным, и недолговечным.

При этом политические культуры со временем меняются в процессе взаимодействия между институтами и ценностями. Это двусторонняя взаимосвязь. Долгий опыт существования демократических институтов способствует формированию и консолидации демократических ценностей. Однако бывает и так, что доминирующее влияние исходит от прямо противоположной стороны. Это происходит в случаях, когда стране навязывается авторитарный режим и новые правители насаждают идеологию, не соответствующую устоявшимся и общепринятым в обществе взглядам. Хорошим примером этого была Чехословакия, существовавшая с 1918 по 1992 год (после чего Чешская и Словацкая республики стали отдельными государствами). Между двумя мировыми войнами Чехословакия, большую часть этого периода возглавляемая Томашем Масариком, была самым демократическим центральноевропейским государством. Сразу же по окончании Второй мировой войны республика была опорочена коммунистами и стала увязываться в умах многих с безработицей 1930-х годов, а главное, с крушением страны перед лицом нацистской агрессии. Тем не менее после двух десятилетий правления коммунистов чехи (в большей степени, чем словаки) относились к демократии межвоенного периода значительно более позитивно, чем в первый послевоенный период. В опросе 1947 года чехов спрашивали, какой период истории страны они считают самым выдающимся. Первую республику (1918–1938) назвали лишь 8 % опрошенных, и она оказалась на пятом месте списка «выдающихся» периодов. Повторно отвечая на тот же вопрос в 1968 году, чехи поставили Первую республику на первое место — за нее высказалось 39 % опрошенных[168]. Испытав на себе деспотическое правление советского образца, многие чешские и словацкие коммунисты уже к началу 1960-х годов заново оценили как преимущества политического плюрализма, так и моральное и политическое значение фигуры Масарика.

В первые послевоенные годы в Чехословакии с подлинным энтузиазмом относились к «строительству социализма». Однако бюрократическое авторитарное руководство, сопровождавшееся политическим сыском и репрессиями, было далеко не тем, чего хотело и на что надеялось большинство молодых чешских коммунистов. Контраст между угнетающей действительностью и их идеалами с течением времени привел к серьезной переоценке ценностей. Помимо прочего, этому способствовала и резкая критика Сталина, с которой Никита Хрущев выступил на закрытом заседании ХХ съезда КПСС в 1956 году, а затем и открыто, на XXII съезде в 1961 году. То, что вошло в историю под названием «Пражская весна», было кульминацией реформаторского движения внутри самой Коммунистической партии Чехословакии. Однако в атмосфере возросшей толерантности и молниеносных перемен 1968 года активизировались и более широкие слои общества. Стали появляться гражданские объединения беспартийного большинства населения страны. Весь этот процесс в целом, и в особенности политические реформы, одобренные руководством компартии, настолько встревожили советское Политбюро, что в августе того же года оно направило в Чехословакию полумиллионную армию с целью его остановить.

Сам высший руководитель партии Александр Дубчек (словак по национальности) не принадлежал к числу радикальных реформаторов, однако он был хорошим слушателем, предпочитал убеждение принуждению и терпимо относился к критической дискуссии и частичному плюрализму в рамках существующего строя. В глазах высшего советского руководства он стал «мерзавцем номер один»[169]. Несмотря на то что Дубчек играл роль координатора, а не движущей силы, его приход на смену консерватору Антонину Новотному в качестве лидера партии в начале 1968 года имел огромное значение. В жестко авторитарных, строго иерархических политических системах замена высшего руководителя на лидера, обладающего не только иной манерой ведения дел, но и более гуманистическими ценностями, может радикальным образом повлиять на ход событий. По общему правилу, чем больше власти сосредоточено в одной должности, тем выше потенциальное значение замены занимающего ее руководителя.

Культурное влияние является важным фактором политики, однако его никогда не следует считать культурным детерминизмом. Транснациональное влияние, пронизывающее национальные культуры, имело на протяжении столетий большое значение, которое стало беспрецедентным в последние десятилетия двадцатого и в двадцать первом веке, с развитием многочисленных средств мгновенной коммуникации между странами и континентами. Более того, и внутри каждого современного государства есть множество культурных традиций, которыми можно воспользоваться. Чехам посчастливилось иметь в прошлом лидера, олицетворявшего демократию, который смог стать притягательным символом для всех, кто хотел перемен. В 1968 году на пражских улицах продавались фото Масарика (одну из них я тогда купил), в течение последующих двадцати лет они были запрещены, но вновь появились в конце 1989 года. В этот раз так называемая «Бархатная революция» не встретила никакого сопротивления со стороны Москвы.

Некоторые страны с авторитарным или тоталитарным режимом не имеют столь же полезного исторического опыта, как тот, на который опирались чехи. Помогает и демократическое прошлое, и наличие символов свободы и демократии, которые можно было бы использовать. И все же не слишком подходящее политико-культурное наследие не означает, что народам суждено оставаться под диктатурами вечно. Ничего подобного. В каждой из стран, которые сегодня считаются демократиями, когда-то правили авторитарные военачальники или абсолютные монархи.

Лидеры могут играть особенно важную роль в переходных периодах от авторитаризма к демократии. Во времена политических неурядиц степень их приверженности демократическим ценностям может иметь решающее значение и для создания условий такого прорыва, и для его осуществления. Михаил Горбачев был преобразующим лидером (я буду утверждать это в главе 4), но ему и его соратникам в Советском Союзе пришлось решать очень нелегкую задачу. Радикальным переменам, которые инициировал последний руководитель Советского Союза, противостояли не только исключительно мощные привилегированные круги, но и то, что его оппоненты могли опираться на важные элементы российской политической культуры. Именно они легли в основу правления постсоветских российских лидеров, которые свели на нет систему сдержек во власти высшего руководства, возникшую в последние годы существования Советского Союза, и сохранили демократические формы, почти полностью выхолостив их суть. Произошел возврат к конформистскому мировоззрению, согласно которому считается естественным и разумным не спорить с властью, какой бы она ни была. В России так называемая «популярность» лидера зачастую зависит от «представления о том, насколько прочно он удерживает рычаги управления». Удачной иллюстрацией служит интервью, взятое у избирательницы перед президентскими выборами 1996 года. На вопрос, кого из кандидатов она поддерживает, она назвала кандидата от Коммунистической партии Геннадия Зюганова, но оговорилась, что голосовать будет за Бориса Ельцина. На вопрос «почему», последовал ответ: «Вот когда Зюганов станет президентом, тогда и буду за него голосовать». Считается, что власть обеспечивает авторитет и в свою очередь требует уважения и преданности. Как заметили Иван Крастев и Стивен Холмс, если бы Путин вдруг стал «всего лишь одним из нескольких действительно внушающих доверие кандидатов на президентский пост, он уже не был бы Путиным, за которого готов голосовать оппортунистически почтительный электорат»[170].

Социологические опросы предоставили немало свидетельств верности традиции, которая увязывает легитимность власти с наличием сильного правителя. В 2000 году институт под руководством Юрия Левады (до его смерти в 2006 году считавшегося уважаемым старейшиной российских исследователей общественного мнения) проводил среди сограждан опрос, кого из своих руководителей двадцатого века они считают самым выдающимся деятелем. Выявленная по результатам первая пятерка состояла из очень разноплановых личностей во всех отношениях, кроме одного: всем им было свойственно враждебное отношение к демократии. Они были в лучшем случае авторитарными, а в худшем — тоталитарными лидерами. На первом месте был Иосиф Сталин, на втором — Владимир Ленин. На третьем месте оказался Юрий Андропов, в течение пятнадцати лет возглавлявший КГБ, а затем руководивший КПСС с 1982 года вплоть до своей смерти в 1984-м. Леонид Брежнев, руководитель СССР с 1964-го по 1982-й, занял четвертую позицию, а на пятом месте был последний царь Николай II, свергнутый в 1917 году[171].

Важно добавить, что данные целого ряда других опросов говорят о том, что российское население в большей степени поддерживает демократию, чем это транслирует политическая элита. Лишь незначительное число россиян считает, что они живут при демократии, тогда как большинство считает ее самым подходящим способом управления их страной. Однако, рассказывая об этих результатах, Тимоти Колтон и Майкл Макфол отмечают и менее обнадеживающие: так, когда россияне были вынуждены выбирать между демократией и сильным государством, первой отдали предпочтение лишь 6 % опрошенных[172]. Такому предпочтению созвучны и результаты трех опросов, проводившихся в российском городе Ярославль в 1993, 1996 и 2004 годах. В них более 80 % респондентов соглашались с утверждением, что «талантливые и волевые руководители всегда достигают успеха в любом деле», а около 75 % были согласны, что «несколько сильных лидеров могут сделать для своей страны больше, чем любые законы и дискуссии»[173].

Однако в России присутствуют не только самые разные субкультуры, что можно наблюдать и в любом другом современном государстве. Для нее характерны также и поразительные поколенческие расхождения. В упомянутом выше опросе Левады респондентам разрешалось назвать в качестве величайшего государственного деятеля своей страны только одного человека. Понятно, что те, кто выбрал Сталина, и те, кто выбрал Горбачева, принадлежали к очень разным субкультурам, учитывая пропасть, разделяющую ценности и политические решения этих двух персонажей. В этом опросе Горбачев занимал шестое место с 7 % голосов. Однако налицо были существенные различия в возрасте и образовании голосовавших. Сталин пользовался самой большой поддержкой в возрастном диапазоне от пятидесяти пяти лет и выше и самой маленькой в возрастном диапазоне от восемнадцати до двадцати четырех. Среди трех образовательных уровней (высшее, среднее или «ниже среднего» образование) Сталин пользовался наименьшей поддержкой среди людей с высшим образованием. С Горбачевым все обстояло наоборот и в плане образовательного уровня, и в плане возраста респондентов. Величайшим государственным деятелем его посчитали 14 % респондентов с высшим образованием, причем точно такой же процент опрошенных в этом сегменте отдал свои голоса Сталину[174]. Расхождения в зависимости от возраста показал и опрос 2005 года на тему отношения россиян к дореформенному советскому строю. 48 % респондентов согласились с тем, что «было бы лучше, если бы страна оставалась такой, как до 1985 года», то есть до момента прихода к власти Горбачева. Однако при том, что с этим были согласны 66 % опрошенных в возрасте от пятидесяти пяти лет, в группе людей от восемнадцати до двадцати четырех лет, ответивших так, было всего 24 %[175].

Политические культуры обусловлены исторически, однако не следует недооценивать воздействие событий, через которые пришлось пройти людям. Разумеется, на интерпретацию этого опыта часто влияют ценности и взгляды, усвоенные в детстве и юности. Исследования на тему формирования политического мировоззрения в устоявшихся демократиях показали, что пристрастия родителей «оказывают значительное воздействие на поток политической информации, льющейся на отпрыска»[176]. То же, несомненно, верно и для обществ, живущих в условиях авторитарного режима. Так, общение в семье служило убедительным противовесом государственной образовательной системе и официальным СМИ в странах, которым коммунистические режимы были навязаны извне. В случае Польши влияние родителей (и связанное с этим влияние католической церкви) было намного сильнее влияния партийного государства, которое так и не смогло перешагнуть через преграду своей легитимности — факт того, что оно было, в сущности, навязано силой советских штыков. По сравнению с русскими поляки в значительно меньшей степени были склонны считать, что сильный светский руководитель отвечает их интересам, а уж молитвам — и подавно[177].

Я уже отмечал, что лидеры в самом чистом значении этого слова — те, кто привлекает сторонников и воздействует на общество и политику, не имея ни малейшего отношения к государственной власти. В двадцатом и двадцать первом веках выдающимися примерами такого лидерства были Махатма Ганди в борьбе индийцев за независимость от Великобритании, Нельсон Мандела в борьбе южноафриканцев против апартеида и за власть большинства и Аун Сан Су Чжи как признанный лидер бирманского движения за демократию[203]. Такие руководители, безусловно, никак не в меньшей степени заслуживают эпитета «великий», чем монархи прошлых столетий, получавшие его за свои военные победы (какими бы неуместными разговоры о «величии» ни представлялись в качестве частных или общих объяснений исторического значения).

Но даже для этих трех лидеров институты (хотя и не государственные) имели значение в качестве поддержки их дела. Ганди стал главой Индийского национального конгресса — главного института сопротивления британскому колониальному правлению — задолго до того, как он превратился в правящую партию независимой Индии. Мандела был наиболее уважаемой фигурой в руководстве Африканского национального конгресса — организации, на протяжении десятилетий боровшейся с господством белых в ЮАР и в конечном итоге получившей возможность формировать правительство. Аун Сан Су Чжи долгое время была лидером Национальной лиги за демократию — организации, вынужденной на долгие годы уйти в подполье из-за жестокой военной диктатуры.

Но все это не относится к подавляющему большинству политиков, ставших признанными политическими лидерами своих стран. Их лидерство тесно связано с занимаемой ими должностью, прежде всего, разумеется, во главе исполнительной власти в качестве президента, премьер-министра или, как в случае Германии, канцлера. Даже талантливые политики с сильными личными качествами могут быть очень успешны в одной должности и оказаться не способными повлиять на что-либо в какой-то другой. Обычно их возможности определяются институциональной средой, ее масштабами и границами. Будучи лидером большинства в американском сенате с 1955 года (а до этого лидером меньшинства), Линдон Б. Джонсон преодолел ограничения системы старшинства (которая известна и под менее лестным названием «системы старчества»), согласно которой назначение на посты председателей комитетов производилось в зависимости от длительности сенаторского стажа. Уговорами, обещаниями, а иногда и запугиванием Джонсону удавалось проводить назначения в ключевые комитеты и получать голоса с пугающей эффективностью. Он действительно практически полностью перестроил систему руководства законодательным органом. По словам его выдающегося биографа Роберта А. Каро, он подчинил своей воле «упрямо неподдающийся» политический орган и был «величайшим лидером сената в американской истории». Он был «хозяином сената — хозяином института, у которого хозяина не было никогда прежде … и никогда после»[204]. Затем, уже в качестве президента США, он стал большой редкостью — переосмысливающим лидером (об этом — в главе 3). Он оставил значительно более важное законотворческое наследие, чем его предшественник Джон Ф. Кеннеди. В частности, Джонсон смог добиться принятия законов о гражданских правах, которые пошли намного дальше того, что смог провести через конгресс Кеннеди. Своими достижениями в Белом доме Джонсон был обязан не только тактическому чутью и виртуозному умению уговаривать, но также и сочетанию непревзойденного знания механизмов работы сената с президентской властью.

Тем не менее в промежутке между лидерством в сенате, который он превратил в мощный оплот власти, и вступлением в должность президента (в результате убийства Кеннеди) Джонсон был вице-президентом. Харизма, которую излучал Джонсон в качестве лидера сенатского большинства и вновь появившаяся в первое месяцы его президентства, улетучилась практически до полного исчезновения в период его пребывания на посту вице-президента в самом начале 1960-х. Его вытеснили из ближнего круга лиц, принимающих наиболее важные решения. В этот круг, в частности, входил брат президента Роберт Кеннеди, питавший к Джонсону отвращение, на которое тот отвечал искренней взаимностью. Рамки занимаемой Джонсоном должности были настолько узки, что он не имел никакой возможности проявить таланты руководителя. Другой техасец, служивший вице-президентом задолго до Джонсона, Джон Нэнс Гарнер, отзывался об этой должности как «и горшка свежей мочи не стоящей»[205]. Сам Джонсон добавил к этому следующее:

В условиях демократии оказавшийся во главе исполнительной власти руководитель политической партии получает ее поддержку и преимущества, которые обеспечивают возможность участия в предвыборной агитации. Однако для того, чтобы отношения оставались безоблачными, ему или ей следует считаться с мнением однопартийцев, в первую очередь в случае, если это парламентская партия. В демократическом обществе партии одновременно предоставляют и ограничивают возможности, поскольку роль партийного лидера подразумевает необходимость убеждать руководство партии и ее рядовых членов в правильности принимаемых решений, а не просто утверждать их росчерком пера. Руководитель партии, продвигающий политические решения, несовместимые с базовыми ценностями партии или противоречащие преобладающему в ней мнению, напрашивается на неприятности. Хотя у президента Соединенных Штатов в целом меньше ограничений, накладываемых членством в партии, чем в парламентских демократиях, это не означает, что их нет вообще. Так, президент Джордж Буш-ст. считал необходимым сделать продолжительную паузу в конструктивных и все более дружественных отношениях с Советским Союзом эпохи Горбачева, развивавшихся при его предшественнике Рональде Рейгане. Советник президента по национальной безопасности Брент Скоукрофт и его сотрудники подготовили серию аналитических обзоров, имевших целью доказать, что внешняя политика Буша должна стать не просто продолжением рейгановской. Кондолиза Райс, руководившая созданием двух таких материалов, говорила, что задача заключалась «в части европейской и советской политики притормозить то, что следовало из чрезмерно дружелюбного, как считали многие, отношения Рейгана к Горбачеву, продемонстрированного в 1988 году». Лишь последующий «стремительный крах коммунизма привлек наше внимание и помог преодолеть природную осторожность»[209].

С точки зрения американского посла в Москве Джека Мэтлока, дело было не только в том, что неподходящие эксперты давали Вашингтону неподходящие советы, но и в желании Буша укрепить наиболее слабые места своего политического тыла. Поскольку отличная репутация Рейгана в стане правых республиканцев делала его практически (хотя и не полностью) неприкосновенным для критики со стороны однопартийцев, Буш, как считает Мэтлок, ощущал необходимость «успокоить правое крыло Республиканской партии» и «оградить себя от критики правых, устроив демонстрацию силы»[210]. Хотя в некоторых случаях внешнеполитические проблемы и становятся источниками внутрипартийных разногласий, по сравнению с эпохой «холодной войны» они отодвинулись на задний план. Все возрастающая значимость социальных проблем (аборты, школьная молитва, однополые браки) в американской политике способствовала ослаблению партийных структур[211]. Еще задолго до того, как эти тенденции стали очевидными, американский комик Уилл Роджерс заметил: «Я не принадлежу к организованной политической силе — я член Демократической партии»[212].

В период между выборами американского президента можно сместить только через импичмент. У премьер-министров парламентских демократий подобные гарантии отсутствуют. В случае утраты доверия своей партии, особенно если это парламентская партия, их можно заменить. Мобилизация достаточно большой группы парламентариев-однопартийцев для постановки вопроса о смещении руководства на голосование — более простая задача по сравнению с коллегией выборщиков, где представлены более широкие круги электората, в том числе и рядовые члены партии. Австралия — яркий пример страны, где подобные вопросы целиком и полностью зависят от парламентариев и где хватает случаев, когда партии заставляют своих лидеров уходить даже с премьерских постов[213].

Последним таким случаем была замена в июне 2013 года Джулии Гиллард на Кевина Рудда в качестве лидера лейбористов и, следовательно, премьер-министра. Это было обратное повторение: всего за три года до этого Гиллард, в то время заместитель лидера партии, сместила с поста Рудда[214]. После потери лидерства и премьерства в 2010 году Радд продолжил работу в правительстве в должности министра иностранных дел, но ушел в отставку в феврале 2012 года и спровоцировал внутрипартийную борьбу за руководство, пытаясь вернуть себе премьерский пост. Несмотря на то что в то время он был более популярен в стране, чем первая женщина-премьер, Рудд потерпел полное поражение от Гиллард. Наиболее влиятельные министры «искренне и горячо» критиковали результаты работы и его поведение в бытность премьером, подразумевая, что «большинство членов кабинета не хочет видеть его премьером ни при каких обстоятельствах»[215]. По-прежнему не соглашаясь с лидерством Джулии Гиллард, Рудд и его сторонники спустя чуть больше года организовали еще одно голосование. Однако в марте 2013 года он в самый последний момент «объявил о снятии своей кандидатуры, сказав, что у него нет нужного количества голосов»[216]. Но не прошло и трех месяцев, как политик решил, что теперь голосá у него есть, и вновь поставил вопрос на голосование, а затем выиграл партийные выборы. Рудд — бывший дипломат со знанием китайского языка — считается «ужасно умным», но его «авторитарный стиль руководства» в роли премьера привел к тому, что «его возненавидели во многих ячейках его собственной партии»[217].

В полном соответствии с прогнозами смена руководства лейбористской партии не повлияла на общий результат всеобщих выборов, состоявшихся в сентябре 2013 года. Сразу же после возвращения Рудда на премьерский пост в опросах общественного мнения он опережал не только Гиллард, но и лидера оппозиции Тони Эбботта. При этом как партия лейбористы отставали, хотя разрыв постоянно уменьшался. К началу сентября, когда должны были пройти выборы, рейтинги последнего были выше, чем у Рудда, но дело было не в популярности или непопулярности каждого из этих лидеров. Избиратели были настроены против правящей Лейбористской партии, поскольку сама она была ослаблена внутренней борьбой, а долговременный экономический успех Австралии начал показывать признаки неустойчивости. Всем этим сполна воспользовалась оппозиционная Либеральная партия, которая к тому же затронула чувствительную струнку своей более жесткой позицией в иммиграционной проблематике. Возвращение Рудда на пост премьера оказалось совершенно неуместным — страна отнеслась к этому безучастно, а в его партии произошел очередной раскол. Сразу же после проигранных выборов он объявил о своем уходе с поста лидера партии.

Проблемы Рудда во время его первого премьерского срока предвосхитило его заявление о том, что после прихода к власти членов кабинета министров будет выбирать он сам, а не парламентская фракция партии[218][219]. Австралийцы раскритиковали такое изменение, исходя из того, что тогда и члены кабинета, и все желающие получить государственные должности станут «лизоблюдами». Один из австралийских сенаторов заметил, что «при старой системе правительственная скамья принадлежала всем. А сейчас передняя скамья находится в полной единоличной собственности лидера». Один из министров, работавший с ним во время первого срока, сказал: «В его [Рудда] идеальном мире все решения принимаются им самим»[220]. Во многих других парламентских демократиях существуют более сложные системы выбора нового партийного руководства, предоставляющие главам правительств больше возможностей для защиты, но, теряя поддержку фракции, они ставят свое будущее под угрозу. Поэтому желание премьер-министра решать все вопросы самостоятельно является неразумным и недемократичным.

Из-за своего нежелания попасть в тиски своих высокопоставленных коллег и тем более рядовых членов партии, некоторые лидеры, не отличающиеся беззаветной преданностью демократическим нормам, ставят себе в заслугу то, что они не принадлежат ни к одной партии. Пример генерала де Голля, который не только был «вне партий», но и прежде всего совершенствовал, а не подрывал французскую демократию, является исключением, подтверждающим правило. Лидеры, провозглашающие свою внепартийность, чаще обнаруживаются в странах, выходящих из-под авторитарного правления, и, дистанцируясь от партийной принадлежности, они способствуют тому, чтобы отказ от авторитаризма был, мягко говоря, неполным. В России и Борис Ельцин, и Владимир Путин с гордостью подчеркивали, что они — президенты всего народа, не скованные или испорченные партийными интересами. Поступая так, они невольно или вполне сознательно оказали развитию демократии в постсоветской России медвежью услугу. (В течение некоторого времени Путин был председателем прокремлевской партии «Единая Россия», не являясь ее членом.) Роль президента или премьер-министра демократического государства как лидера нации, действующего в интересах всего народа, как он их понимает, не может умалить его принадлежность к политической партии. Угрозой нарождающейся демократии является не партийность главы исполнительной власти, а слабые или неумелые политические партии. То, что глава исполнительной власти не является партийным лидером или даже членом партии, девальвирует роль партий и, следовательно, наносит ущерб построению демократических институтов.

Институты, несомненно, влияют на то, что способны делать лидеры, а их решения, в свою очередь, отражаются на институтах. То, какую форму правления — президентскую, парламентскую или президентско-парламентскую — выберет для себя страна, находящаяся в процессе перехода от жестко авторитарного режима, будет иметь определенные последствия. Существует обширный список трудов, посвященных сравнительному анализу преимуществ президентского и парламентского строя для развития демократии. Многое свидетельствует в пользу того, что парламентаризм в большей степени способствует расцвету демократии по сравнению и с президентской, и с президентско-парламентской системой (в последней полномочия высшей исполнительной власти поделены между президентом и премьером)[221]. Президентско-парламентская система встречается на политическом ландшафте все чаще. Сегодня такое раздвоение исполнительной власти присутствует более чем в пятидесяти странах[222].

Кроме того, среди двойных систем исполнительной власти существует различие между странами, где премьер-министр и кабинет подотчетны только законодательному органу, и странами, где премьер-министр и кабинет отвечают и перед президентом, и перед парламентом. Основным поставщиком статистики, свидетельствующей о том, что президентско-парламентское правление не настолько демократично по сравнению с парламентской системой, являются страны второй из этих групп[223]. В демократически устроенной президентско-парламентской системе существует возможность неудобного «сожительства»: президенту, избранному в различное время с законодательным органом, приходится искать способы работы с премьером и парламентским большинством других политических убеждений. Это может приводить к потенциально дестабилизирующим систему трениям, хотя французская Пятая республика удивительно спокойно переживала подобные электоральные казусы.

Напротив, в России периода президентства Владимира Путина парламент был доведен до состояния почтительной покорности и зависимости. До этого система породила серьезный конфликт законодательной и исполнительной власти, в котором Борис Ельцин использовал для усмирения своих самых непримиримых противников танки и снаряды (эта экстремальная версия «сильного лидерства» практически не вызвала даже намека на критику со стороны большинства правительств Запада). На деле это стало роковым шагом к реставрации правления «твердой руки», и Россия двинулась в сторону большего авторитаризма. Выбор Путина в качестве преемника Ельцина лишь укрепил уже зародившийся тренд[224]. Помимо прочего, это заставляет вернуться к старому вопросу о причинно-следственных связях — действительно ли лидеры и политические элиты в странах с традицией авторитарного правления выбирают президентско-парламентскую систему с сильным креном в сторону президента, что приводит к чрезмерной концентрации полномочий у главы исполнительной власти. Не следует излишне полагаться на внешний вид институтов. Российская традиция персонализации власти, разумеется, предполагала, что, уступая президентство своему протеже Дмитрию Медведеву на четырехлетний срок и переходя на позицию премьер-министра, Путин на самом деле оставался сильнейшей фигурой этого тандема[225]. Он остался начальником, а Медведев — подчиненным, и это понимали все.

Лидеры всегда действуют в исторически обусловленных политических культурах. В своем руководстве они не могут полагаться исключительно на разум и логику, но должны уметь апеллировать к эмоциям и делиться с окружающими самосознанием своей партии или объединения. К немногочисленным лидерам — представителям государственной власти, почтение и восхищение перед которыми передается из поколения в поколение, относятся те, кто смог привить всей стране понимание цели, заложить фундамент обстановки взаимного доверия и предложить ви́дение, далеко выходящее за рамки повседневности. При этом и в демократиях, и даже среди авторитарных режимов есть много различных способов руководства. Личность и взгляды лидера значат очень многое, а некоторые лидеры значат намного больше по сравнению со всеми остальными. Это не означает, что чем больше власти сосредоточено в руках лидера, тем эффективнее его руководство и замечательнее его личность. Другими словами, из этого не следует, что оптимальным образцом для руководителя исполнительной власти является лидер-начальник. В следующих главах я остановлюсь на этом более подробно.

Политолог Энтони Кинг считает «попросту неверным „квази-всеобщее“ представление» об огромной важности фактора личностей лидеров и кандидатов для результатов выборов. Кинг не отрицает значения личных качеств лидеров, замечая лишь, что «оно совсем не так велико, как принято считать». Опираясь на результаты современного исследования выборов в шести странах, он заключает, что «особенности характера и другие личные черты лидеров и кандидатов определяют итоги выборов лишь в исключительных случаях»[228]. У специалистов, серьезно изучавших роль лидеров в результатах выборов (а за десятилетие, прошедшее с момента публикации работы Кинга, их стало больше), нет единого мнения по этому вопросу. Некоторые из них приписывают лидерам большее электоральное влияние, но их работы не дают достаточных оснований, чтобы оправдать отдельных политиков, относящих заслугу победы на выборах в первую очередь на собственный счет.

Учитывая сокращение числа членов политических партий и снижение среднего срока пребывания в рядах партии, можно было бы предполагать, что на этом фоне неуклонно растет роль личных качеств партийного лидера. Действительно, приводились некоторые аргументы в пользу предположения об увеличении значимости руководителя партии в глазах избирателей, в немалой степени благодаря изменениям в освещении политики средствами массовой информации, происходившим на протяжении последних пятидесяти лет[229]. Нередко возросшая «персонализация» превращалась в своего рода «президентализацию» политики в рамках парламентской системы правления[230]. Тем не менее усиленная концентрация внимания партий и СМИ многих стран на высшем руководстве не означает, что избиратели так же зациклены на нем, как многие политики и политические обозреватели[231]. Наряду со всей сомнительностью идеи, что во всем мире лидеры приобрели большее значение для итогов выборов, преувеличением является также и изображение премьеров с нарастающим «уклоном в президентство» и все более автономных в исполнении своих обязанностей.

В недавней научной монографии Лаури Карвонена о «персонализации» (не путать с «президентализацией») политики приведены данные исследований почти всех наиболее стабильных парламентских демократий мира. Финский политолог не нашел «однозначных свидетельств правильности представления о том, что значение оценки лидера для выбора партии в современных условиях возросло». И вопреки бытовавшим ранее предположениям о том, что люди без выраженной партийной ориентации будут придавать большее значение личности лидера, данные свидетельствуют об обратном[232]. Наиболее выраженную поддержку лидерам оказывают самые преданные партийцы, считающие себя обязанными помогать капитану команды, а говорить о каком-то особенно сильном влиянии лидера на неопределившихся нельзя. В другом недавнем исследовании подчеркивается, что «партийная принадлежность является шаблоном, по которому судят о партийных лидерах и который (в значительной степени) определяет восприятие лидеров избирателями»[233]. То есть если в ходе предвыборной кампании вы уже стали более расположены к германским христианским демократам, австралийским либералам, французским социалистам или британским лейбористам, то, скорее всего, поддерживаете и их лидеров вне зависимости от персоналий.

Лидеры в центре всеобщего внимания, особенно если это действительно внушительные фигуры, — отнюдь не новое явление. Наиболее очевидный пример — легендарное соперничество выдающихся британских политиков девятнадцатого века Уильяма Гладстона и Бенджамина Дизраэли. Тем не менее во второй половине двадцатого века телевидение добавило персонализации политики новое измерение. Такие важные элементы образа партии, как внешний вид и поведение лидера, стали еще более значимыми составляющими предвыборной борьбы. Несмотря на это, телевидение уже почти наверняка не является столь же важным источником информации о соперничающих кандидатах, особенно в большинстве демократий, где вопрос о предоставлении телевизионного времени не решается с помощью денег. Частным случаем являются Соединенные Штаты, где на телевидении существует платная политическая реклама. Многим зрителям, далеким от идеологической борьбы, приходится так или иначе сталкиваться с политической пропагандой в рекламных паузах, правда, только когда они смотрят трансляции, а не запись. Однако в целом резкое увеличение количества телевизионных каналов позволило не вовлеченным в политическую повестку телезрителям уклоняться от зрелища дебатирующих политиков. Намного более важным — и здесь США не являются исключением — стало появление Интернета с его широчайшим выбором возможностей для политической дискуссии и обмена мнениями, не увязанного со взглядами и личностями лидеров.

Хотя ни один серьезный аналитик не будет утверждать, что отношение к лидеру не имеет значения для решения избирателя, «это не так важно по сравнению с „привычными“ образом и установками партии, равно как и социально-экономическими факторами»[234]. Таким образом, ни личности лидеров, ни их оценка гражданами не являются главными определяющими выбора и итогов голосования[235]. Результаты исследования, проводившегося на основе данных о выборах в девяти демократических странах за последние пятьдесят лет, свидетельствовали об определенном значении лидеров, но, что неудивительно, более выраженном в странах с президентской, а не парламентской системой. Особенно значительным было влияние лидера на итоги президентских выборов в Соединенных Штатах[236]. Но даже там значение личностей кандидатов и подробностей предвыборной кампании может быть переоценено. Например, представляется заманчивым отнести успехи президентских кампаний двух таких ярких кандидатов, как Джон Ф. Кеннеди (в 1960 году) и Барак Обама (в 2008 году), на счет их личного обаяния. Исследовавший данные социологических опросов соответствующего периода Энтони Кинг не согласен с точкой зрения, что трудной победой над Ричардом Никсоном Кеннеди был обязан «своей молодости, шарму и элегантности в сравнении с не слишком тщательно выбритым и ушлым на вид Никсоном». Кинг считает, что «Кеннеди победил, потому что был кандидатом от Демократической партии, а по итогам этих выборов демократы так или иначе должны были вернуться в Белый дом, поскольку пользовались поддержкой значительного большинства американских избирателей»[237].

Победа Обамы также пришлась на год, благоприятствовавший кандидату в президенты от демократов. Уходящий президент-республиканец был исключительно непопулярен. Один из специалистов по опросам общественного мнения сострил, что у Джорджа Буша-мл. «рейтинг популярности почти такой же низкий, как у короля Георга III среди колонистов 240 лет назад»[238]. В стране, где деньги значат для выборов намного больше, чем в Европе, демократы, что было очень нехарактерно, обошли республиканцев по объему затрат на кампанию. В своей предвыборной агитации они вполне успешно изображали Джона Маккейна, усиленно пытавшегося дистанцироваться от непопулярного Буша, как повторение пройденного. По результатам кампании, как писалось в одном из серьезных исследований выборов 2008 года, Маккейн «выглядел еще в большей степени Максэймом (от англ. same — то же самое. — Прим. пер.), отчасти потому, что при содействии средств массовой информации демократам удалось лишить его образ черт человека независимых взглядов, заменив их образом действующего республиканского президента»[239]. К концу 2008 года, с первыми проявлениями финансового кризиса, состояние экономики страны тоже не предвещало ничего хорошего для партии, чей представитель проживал в Белом доме на протяжении предыдущих восьми лет. Газета «The Wall Street Journal» описывала состояние американской экономики в последние месяцы 2008 года как худшее за четверть века[240]. Ущерб, нанесенный репутации республиканцев, увеличивало то, что восемь лет президентства предыдущего президента-демократа Билла Клинтона вспоминались как времена бурного экономического подъема. Обама одержал убедительную победу, несмотря на то, что его опросные рейтинги по показателям «лидерских качеств» и «надежности» были не выше маккейновских. Он существенно опережал республиканского кандидата лишь в чуткости[241].

Хотя в президентских системах личность лидера обычно имеет большее значение, чем в парламентских, она, как правило, является далеко не самым главным фактором выбора. Так, исследование президентских выборов во Франции за период между 1965 и 1995 годами показало, что лишь в одном из шести случаев личность кандидата оказала, безусловно, значительное влияние на результат. Это были выборы 1965 года, на которых победил генерал Шарль де Голль. На следующих президентских выборах, состоявшихся в 1969 году, после отставки де Голля в связи с проигрышем на референдуме[242], личность лидера вероятно сыграла важную роль в победе Жоржа Помпиду. Рассуждая о предыдущей победе де Голля, Рой Пирс заметил: «Для того чтобы заставить людей отказаться от поддержки кандидата, за которого они изначально готовы голосовать на основе своих устоявшихся политических взглядов, требуется наличие существенных расхождений в восприятии лидерских качеств. Такие расхождения имели место во Франции в 1965 году»[243].

В парламентских демократиях с мажоритарной (основанной на простом большинстве) избирательной системой влияние лидера на выбор ощущается несколько сильнее, чем в странах с пропорциональным представительством. Последнее делает формирование правительственной коалиции более вероятным, отодвигая электорат еще дальше от вопроса назначения премьер-министра, который решается по согласованию между партиями-партнерами. Кроме того, налицо некоторые признаки того, что влияние личностей лидеров на результаты выборов больше, когда политические разногласия между партиями незначительны. Это заставило двух ученых сделать вывод: «В отсутствие партий на авансцену могут выходить лидеры. Однако, если поляризация партий в будущем усилится, мы рассчитываем увидеть снижение влияния популярности партийных лидеров на результаты выборов»[244]. Те же авторы обнаружили некоторые свидетельства длительного возрастания влияния лидеров на результаты выборов в США и Швеции и небольшой тренд на понижение в Канаде. Однако важно, что их сравнительный анализ не предоставил «однозначных подтверждений правильности гипотезы об общем росте влияния партийных лидеров на результаты выборов»[245].

Прежде чем обратиться непосредственно к утверждению британского экс-премьера Тони Блэра, с которого начинается данная глава, и его роли в победах на всеобщих выборах в Великобритании в 1997, 2001 и 2005 годах, представляется полезным поместить его в общий контекст выборов, проходивших в послевоенный период (серьезные исследования на основе данных опросов общественного мнения и современных техник интервьюирования за более ранние периоды отсутствуют). Сравнительные оценки избирателями лидеров двух партий, тесно соперничающих друг с другом в предвыборной гонке, иногда могут иметь решающее значение для исхода выборов. Но это случается крайне редко. В послевоенный период единственным лидером, применительно к которому можно говорить именно о такой роли в победах и поражениях своей партии, был Гарольд Вильсон. Возможно даже, что ему удалось сделать это дважды, но лишь потому, что разрыв между двумя основными политическими партиями был минимальным, а его личное превосходство над руководителями консерваторов было особенно очевидным. Впервые это произошло в 1964 году, когда, по данным опросов общественного мнения, предпочтение Гарольду Вильсону перед сэром Алеком Дугласом-Хьюмом отдавало значительное большинство респондентов, а во второй раз — в феврале 1974 года, когда по личной популярности Вильсон намного опережал Эдварда Хита. На выборах 1964 года лейбористы обошли консерваторов всего лишь на 0,7 % голосов с большинством всего лишь в четыре парламентских места. В феврале 1974-го на первых из двух всеобщих выборов, проводившихся в том году, лейбористы получили на 0,8 % голосов больше, но не получили абсолютного большинства в Палате общин[246][247].

Относительно вторых всеобщих выборов 1974 года директор близкого к консерваторам аналитического центра Policy Exchange писал в 2012 году: «С 1974 года ни одному действующему премьеру больше не удавалось увеличить количество голосов, поданных в свою пользу»[248]. Популярность Вильсона, несомненно, сыграла определенную роль в том, что в октябре 1974 года лейбористы смогли получить еще восемнадцать мест в парламенте, но решающей ее не назовешь. В этом высказывании термин «премьер-министр» использован в качестве синонима «политической партии», и как простая констатация факта оно является ошибочным. И далеко ходить за примером не придется: если посмотреть на результаты всеобщих выборов 2010 года, то окажется, что количество голосов, отданных за действующего премьер-министра Гордона Брауна, увеличилось на 6 % только там, где люди голосовали непосредственно за или против него — в его избирательном округе Керколди и Кауденбит[249]. Использование термина «премьер-министр» вместо термина «партия» — настолько же дезориентирующее, насколько и широко распространенное заблуждение.

Разумеется, политическая партия способна победить на всеобщих выборах, даже если ее лидер менее популярен, чем глава соперничающей партии. Например, когда консерваторы уверенно победили на британских всеобщих выборах 1970 года, опросные рейтинги их лидера Эдварда Хита были намного ниже рейтингов самой партии, а популярность Хита уступала популярности лидера леористов (и премьера на протяжении предыдущих шести лет) Гарольда Вильсона[250]. А когда консерваторы одержали еще более убедительную победу на выборах 1979 года, Маргарет Тэтчер по уровню популярности была далеко позади лидера лейбористов, уходящего премьера Джеймса Каллагэна. Выборы состоялись 3 мая, а по данным опроса, проводившегося 28–30 апреля, Каллагэн опережал Тэтчер на целых 24 пункта. Его личное преимущество за последнюю пару дней несколько уменьшилось, но он по-прежнему значительно опережал Тэтчер, при том, что его партия шла к поражению[251][252]. Схожие примеры существуют и в других парламентских демократиях, в том числе в Австралии с ее вестминстерской моделью. Джон Говард возглавлял австралийскую Либеральную партию (эквивалент британской Консервативной партии, несмотря на название), когда она четыре раза подряд побеждала на выборах в период 1996–2004 гг. В двух случаях, в 1996-м и 1998-м, оппоненты Говарда, лидеры лейбористов Пол Китинг и Ким Бизли соответственно, опережали его, по данным опросов, по показателю лидерских качеств[253].

Так как же быть с утверждением Тони Блэра о том, что он три раза подряд побеждал на всеобщих выборах? В интервью редактору газеты «Financial Times» в 2012 году он говорил: «Иногда по тону СМИ можно подумать, что я три раза проигрывал на выборах, а не побеждал…»[254]. На самом деле журналистам, как и многим другим, более свойственно не раздумывая соглашаться с его настойчивым утверждением, что это прежде всего его победы, а не сомневаться в этом. В своем исследовании о партийных лидерах и всеобщих выборах в Великобритании политологи Джон Бартл и Айвор Кру показали, до какой степени стало общепринятым иллюзорное представление о первоочередном значении фигуры руководителя партии для исхода выборов, не в последнюю очередь и в случае Блэра. Кру (бывший проректор Университета Эссекса, а ныне глава Университетского колледжа Оксфорда) и Бартл пишут: «На собственном опыте мы убедились в том, с каким ошеломленным неверием, граничащим с враждебностью, в далеких от науки кругах воспринимается разговор о пренебрежимо малом влиянии личностей Блэра и [Джона] Мейджора на выборы 1997 года»[255].

Несмотря на то что за последние полвека приверженность определенным партиям стала намного менее устойчивой и в Великобритании, и в большинстве демократических стран, избиратели по-прежнему голосуют за политическую партию. На выборах 1997 года главная оппозиционная партия имела сокрушительное преимущество. В подлинно демократической стране правящей партии очень трудно выиграть выборы четыре, тем более пять раз подряд. Несмотря ни на что, консерваторы выиграли их четыре раза, но умонастроения в духе «настала пора для перемен» были слишком сильны, чтобы позволить им сделать это снова. Кроме того, они утратили свою репутацию эффективных экономистов, которая традиционно считалась одной из их сильных сторон. Еще во время премьерства Маргарет Тэтчер в 1990 году Британия присоединилась к европейскому экономическому проекту механизма валютных курсов (МВК), предпринятому в рамках подготовки к переходу на общую денежную единицу. 16 сентября 1992 года стало впоследствии известным как «черная среда». В этот день спекулятивные атаки на фунт стерлингов достигли таких масштабов, что правительству пришлось с позором покинуть МВК. Таким образом, оно получило возможность девальвировать национальную валюту, предварительно подняв процентные ставки до уровня, разрушительного для экономики страны. Джон Мейджор, бывший тогда премьером, позже вполне справедливо заметил: «В тот день пятая подряд победа консерваторов на выборах, и без того выглядевшая маловероятной, кроме случая полного самоустранения оппозиции, окончательно скрылась за горизонтом, если не просто стала невозможной»[256].

Если бы не его скоропостижная кончина в 1994-м, следующим премьер-министром Великобритании должен был бы стать Джон Смит. Он уже работал в составе кабинета лейбористов Джеймса Каллагэна и считался значительным политиком, которого ценили, в том числе за остроумие и здравый смысл. Его «самоустранение», если использовать терминологию Мейджора, выглядело маловероятным[257]. Тем не менее Питер Мандельсон (политик из окружения предшественника Смита Нила Киннока, а затем еще более близкий соратник Тони Блэра, которого Смит держал на почтительном расстоянии от себя) был одним из тех в окружении Блэра, кто полагал, что победа лейбористов под руководством Смита не столь вероятна. Он ссылается на то, что, по данным опросов, коэффициент удовлетворенности Смитом упал «до плюс 4», наряду с этим отмечая, что аналогичный показатель Мейджора составлял «минус тридцать процентов»[258]. То есть, другими словами, разрыв между лидерами составлял 34 пункта. А с учетом нарастания разрыва между Блэром и Смитом ни одно серьезное исследование влияния руководства партий на результаты выборов 1997 года не указывает на то, что в отсутствие Блэра лейбористы не одержали бы сокрушительную победу.

Полная победа с абсолютным большинством лейбористов в 178 мест стала во многом возможной в силу избирательной системы, позволяющей перевести скромное преимущество в голосах избирателей в непропорционально большое преимущество в парламентских креслах. Доля голосов, полученных лейбористами в 1997 году, была ниже, чем на всех выборах в период между 1945 и 1966 годами, включая проигранные ими. Однако результат консерваторов оказался катастрофическим. Доля полученных ими голосов стала самой низкой за 100 лет, а по количеству мест в парламенте они показали худший результат с 1906 года[259]. Они стали настолько непопулярны, что любой лидер лейбористов, не пожелавший «самоустраниться», привел бы их к абсолютному большинству в Палате общин с перевесом намного более чем в сто мест. По подсчетам Бартла и Кру, если бы отношение избирателей к Мейджору и Блэру «было в равной степени благоприятным, преимущество лейбористов сократилось бы с 11,9 до 11 %, изменив результат всего на четыре парламентских места»[260].

Своей второй подряд победой на выборах 2001 года лейбористы были в первую очередь обязаны сложившемуся представлению об их компетентном управлении экономикой. Как указывается в одном крупном исследовании, «это стало важнейшим определяющим фактором на голосовании»[261]. Именно утрата уверенности в экономической компетентности консерваторов стала одной из главных причин их поражения на выборах 1997 года, при том, что сомнения по этой части в отношении лейбористов невыгодно отражались на их результатах в прошлом. За экономику в правительстве Блэра отвечал министр финансов Гордон Браун. Министр финансов — важная фигура практически во всех правительствах всех стран мира, но, по общему мнению, влияние Брауна на экономическую политику было слишком велико. Несомненно, что в 2001-м Блэр, как и в 1997 году, был одним из козырей лейбористов в предвыборной борьбе, но не менее понятно и то, что в их победе его роль была далеко не решающей.

К 2005 году нарастающее недовольство войной в Ираке, начатой за два года до этого, означало, что Блэр имел еще более отдаленное отношение к причинам победы лейбористов на выборах. Электорату была прекрасно известна ведущая роль, которую Блэр играл в поддержке намерения администрации Джорджа Буша-младшего предпринять военные действия против Саддама Хусейна и отправке на эту произвольно затеянную войну британских войск. Однако, поскольку главная оппозиционная партия консерваторов также живо выступила в поддержку оккупации Ирака, народным недовольством по поводу ближневосточной политики лейбористов в полной мере смогли воспользоваться либеральные демократы. Доля полученных ими голосов выросла почти на четыре пункта до 22 %, а количество мест в парламенте увеличилось с пятидесяти двух до шестидесяти двух[262]. Это было для лейбористов далеко не так опасно, как увеличение количества консерваторов. Большого энтузиазма у общества не вызывала ни одна из партий. Для победы Лейбористской партии потребовалось получить всего чуть более девяти с половиной миллионов голосов — на два миллиона меньше полученных ими в 1992 году, когда при более высокой явке и под руководством Нила Киннока они проиграли консерваторам[263]. Все это вместе взятое свидетельствует о том, что электоральная ценность личности Блэра была ниже, чем принято считать. И вопреки его собственной убежденности, она не была ключевым фактором победы или поражения на трех выборах, выигранных лейбористской партией под его руководством.

На протяжении двадцатого столетия большинство центральных правительств демократических стран приобретали значительную власть. Однако преобладающее влияние центра исполнительной власти — не то же самое, что доминирование главы исполнительной власти, хотя и существуют некоторые свидетельства в пользу соображения о нарастании количества полномочий лидеров демократий. Наиболее однозначно это проявляется в роли, которую играют главы правительств в международной политике. Как отмечалось в главе 1, они выдвинулись на передний край внешней политики благодаря возросшей скорости коммуникаций. Это позволило как упростить взаимодействие между премьерами и президентами, так и увеличить ожидания по поводу того, что это произойдет. Мудрые руководители государств уделяют своим Министерствам иностранных дел огромное внимание и тесно сотрудничают с возглавляющими их высокопоставленными политиками, поскольку даже те из них, кто прежде был больше вовлечен во внутриполитическую проблематику, не могут уклоняться от выхода на международную арену. Подавляющему большинству это очень быстро приходится по душе. Как Гарольду Макмиллану, британскому премьеру, чье пребывание в должности совпало с президентствами Дуайта Д. Эйзенхауэра (в его последние годы) и Джона Ф. Кеннеди в Соединенных Штатах, генералу Шарлю де Голлю во Франции, Никите Хрущеву в Советском Союзе и канцлеру Западной Германии Конраду Аденауэру, который, по ироничному замечанию, был «политиком» дома, но с выездом за рубеж немедленно превращался в «государственного деятеля»[264]. (Не менее иронично, но по другому поводу выразился Гарри Трумэн, сказав, что государственный деятель — это мертвый политик[265].)

Одной из причин, по которым не стоит использовать термин «президентализация» применительно к описанию функций премьер-министра в парламентских демократиях, является то, что полномочия человека на наиболее известной из президентских должностей — президента США — ограничены на внутригосударственном уровне намного жестче, чем в случае подавляющего большинства премьеров европейских стран. В первую очередь это связано с неукоснительностью американского разделения власти. Разные избирательные циклы президентской и законодательной власти означают, что конгресс может контролироваться партией, отличной от президентской, а иногда реакция правительства на действия различных внешних факторов и лоббистов препятствовала исполнению воли президента даже при наличии у его партии большинства. При этом расхождения между партией, представленной в Белом доме, и партией, контролирующей Палату представителей, в последние годы стали накладывать на президентскую власть еще больше ограничений, чем в прошлом. Это стало результатом повышения фракционной лояльности и уменьшением числа конгрессменов, голосующих независимо от позиции партий.

Самостоятельная политическая сила в лице Верховного суда США, способного по формальным юридическим основаниям отменить президентские решения или отклонить поддерживаемые им законопроекты, также является серьезным препятствием, с которым не приходится сталкиваться большинству премьер-министров. И, несмотря на то что американский президент действительно является воплощением центральной исполнительной власти в степени, несвойственной премьер-министрам парламентских демократий, одни только размеры и сложность структур федерального правительства затрудняют ему задачу определения государственной политики. Действительно, есть мнение, что «аппарат Белого дома является единственной организацией в структуре федеральной власти, на которую президент может влиять лично и от которой может ожидать ответственности и лояльности»[266]. По замечанию Гарольда Сайдмена — перешедшего на научную работу бывшего американского госчиновника, — даже если президент недолюбливает членов своего правительства, не согласен с ними и подозревает их в нелояльности, «он не может лишить их власти без того, чтобы очень серьезно не ослабить собственную». Сайдмен продолжает:

Верховный суд может быть настоящей преградой президентским намерениям. В этом смог убедиться Гарри Трумэн, когда во время корейской войны суд не дал ему временно национализировать сталелитейную промышленность, где в тот момент происходили внутриотраслевые распри. В то же время Высший суд в своих лучших проявлениях способен иногда добавить президентству блеска. Во всяком случае, так было с Дуайтом Эйзенхауэром. Он хотел избегать конфликтов по поводу гражданских прав и скорее нехотя, чем с удовольствием, принял знаковый вердикт Верховного суда по делу «Браун против отдела народного образования города Топика», состоявшийся в 1954 году. Вердикт подразумевал десегрегацию школ и предрешал конфликт между федеральным правительством и южными штатами, желавшими сохранить раздельное и неравноправное образование. Движущей силой поддержки движения за гражданские права федеральными властями был министр юстиции в правительстве Эйзенхауэра Герберт Браунелл, а наиболее важные судебные решения выносил Верховный суд во главе с республиканцем либеральных взглядов Эрлом Уорреном, которого выдвигал на эту должность сам Эйзенхауэр. В недавно изданной биографии Эйзенхауэра явно симпатизирующий ему автор Джим Ньютон пишет, что в том, что касалось гражданских прав, а точнее — прав чернокожих американцев, «достижения Эйзенхауэра стали победой его стиля руководства над личным мнением: он доверил главную роль Браунеллу». Поэтому, хотя Эйзенхауэр «время от времени и артачился, администрация продвигалась вперед, несмотря на личные сомнения Айка»[274].

Хотя решение Верховного суда и вызвало в южных штатах ответную реакцию, которой он опасался, Эйзенхауэр был полон решимости отстаивать федеральное законодательство. Когда белые расисты попытались препятствовать черным ученикам в посещении школы в Литтл Роке, штат Арканзас, мэр города Вудро Уилсон Мэнн обратился к федеральным войскам за помощью в «восстановлении спокойствия и порядка». Он сознательно сделал это в обход властей штата, прекрасно сознавая, что они полностью на стороне противников расовой интеграции. Федеральная власть проявила куда больше понимания. Помимо своей приверженности верховенству закона, Эйзенхауэр понимал, насколько сильно бьют по международной репутации Америки облетевшие мир фотографии издевательств белой толпы над черными школьниками, пытающимися всего лишь осуществить свое законное право посещать школу. Президент ввел в город федеральные войска, и их присутствие позволило обеспечить выполнение закона. Как указывает биограф Эйзенхауэра: «Расисты, у которых хватало смелости нападать на беззащитных старшеклассников, отпрянули при виде армии США»[275].

Хотя стили руководства президентов различаются между собой и некоторые из руководителей находили больше времени на приятное времяпровождение, чем другие, всех их роднит между собой один непреложный факт: каждый американский президент оказывается в условиях жесточайшего давления. На протяжении двадцатого века Соединенные Штаты были одной из великих держав, затем одной из двух «сверхдержав», а позже, вследствие распада Советского Союза, стали неоспоримо наиболее влиятельным политически и самым могущественным в военном отношении мировым государством. Хотя и американским президентам случается (иногда к их вящему удивлению) сталкиваться с вполне реальными границами своего авторитета на мировой арене, то, что их внешнеполитические решения обычно значат больше, чем решения их иностранных коллег, остается неизменным. Все они, несомненно, согласились бы с Эйзенхауэром. Перенеся серьезный сердечный приступ, он выразил некоторое недоумение по поводу врачей в письме к приятелю. Айк писал: «Мне велено избегать любых ситуаций, которые могут вызвать раздражение, огорчить, встревожить, испугать и, главное, разгневать. Когда я получаю подобные врачебные предписания, то говорю докторам: А вы хоть понимаете, в чем состоит работа президента?»[276].

Из тех, кто побывал на посту президента после Франклина Рузвельта, наверное, лишь Линдон Б. Джонсон обладал столь же большой властью (как непосредственно исполнительной, так и по отношению к остальным ее ветвям), хотя и на протяжении значительно более короткого отрезка времени и при куда меньшем одобрении общественности[277]. Один из серьезных биографов Джонсона называет его «самым неугомонным президентом-законодателем двадцатого века», перещеголявшим в этом отношении даже гиперактивного Рузвельта[278]. Как и он, Джонсон лично принимал важнейшие решения и в области внешней политики, хотя далеко не со столь же положительными результатами. Достижения Джонсона во внутренней политике полностью затмили огромные потери американцев (и еще намного большие — вьетнамцев) в ненужной и к тому же проигранной Америкой войне. Джонсон считал американское вмешательство во вьетнамский конфликт отравленной чашей, унаследованной от Кеннеди, но был при этом убежден, что если уж США взяли на себя обязательства, то их следует выполнять[279].

Президентство Рональда Рейгана называли «эпохой полного делегирования полномочий». Это хорошо срабатывало при назначениях высококомпетентных людей с отличными политическими навыками — ярким примером был Джордж Шульц на посту государственного секретаря, — но «обернулось катастрофой» в лице Дональда Ригана, Джона Пойндекстера и Оливера Норта[280]. Актерское прошлое Рейгана вызывало скепсис относительно его соответствия президентской должности (хотя в его пользу свидетельствовал опыт губернатора штата Калифорния), на который он отреагировал в конце своего второго срока, сказав, что «на этой должности бывали такие моменты, когда, как мне кажется, человек без актерского опыта не справился бы»[281]. По общему мнению, Рейган более чем уверенно чувствовал себя при отправлении церемониальных президентских обязанностей. Кроме того, ему хорошо удавались публичные выступления с заранее заготовленными речами, хотя на открытых пресс-конференциях дело обстояло намного хуже — его серьезным недостатком было недостаточное знание деталей. Выступая в 1984 году, Рейган сказал: «Франклину Рузвельту, Кеннеди и Тедди Рузвельту очень нравились и сама президентская должность, и связанная с ней возможность обратиться к народу с высокой трибуны. И мне тоже»[282].

Рейган сосредоточился на нескольких действительно волновавших его вопросах. К ним в первую очередь относились снижение налогов, продвижение его стратегической оборонной инициативы, помощь антикоммунистическим режимам Центральной Америки и «холодная война» — как на словах, так и в условиях наращивания оборонных расходов, с одновременным поиском кого-то из советских руководителей, с кем он мог бы вступить в диалог. В принципе, он выступал за небольшой госаппарат, низкие налоги и сбалансированный бюджет. Однако даже сама мысль о том, что он смог бы этого достичь, очень далека от реальности. Налоговые льготы пошли на пользу в основном богатой части населения, а доля федерального подоходного налога в национальном доходе оставалась стабильной на всем протяжении 1980-х. Что касается небольшого госаппарата, то в 1989-м органы федеральной власти насчитывали больше сотрудников, чем в 1981 году. А отсмеявшись над дефицитом федерального бюджета, оставленным администрацией Картера, Рейган отписал в наследство своему преемнику Джорджу Бушу-мл. бюджетный дефицит в намного большей сумме[283]. В большинстве вопросов Рейган проявлял «исключительную вольность в деталях», и даже его ближайшие помощники часто бывали вынуждены догадываться о том, что от них требуется[284]. Ему повезло в двух отношениях. Одним из них было резкое падение цен на нефть в 1980-х годах, которое помогло американской экономике и разрушило советскую. Другим было появление Михаила Горбачева в роли лидера Советского Союза, случившееся в начале второго президентского срока Рейгана. В течение его первого срока отношения со стратегическим соперником становились все хуже и хуже, а удачный приход Горбачева, случившийся после трех последовавших друг за другом смертей престарелых советских вождей, не имел никакого отношения к рейгановской политике.

Тем не менее подобно Наполеону, любившему удачливых генералов, миллионы американцев считали, что им нравится удачливый президент. Ему не повезло получить пулю при покушении на его жизнь в 1981 году, но повезло, что она не задела его сердце. При этом он сумел подтвердить хорошее чувство юмора и увеличить свою популярность, сообщив жене: «Дорогая, увернуться не получилось», — и обратившись к медикам, вкатывающим его в операционную, со словами: «Надеюсь, вы все — республиканцы». Обаяние и оптимизм Рейгана очень понадобились ему, когда он одобрил очевидно вероломную сделку, от которой позже пришлось открещиваться как от случайной ошибки. Действительно, «афера Иран-контрас» обвалила рейтинг поддержки Рейгана до 47 %, но в сложившихся обстоятельствах и это было неплохо. Его ситуация была лучше, чем у лишенного обаяния Ричарда Никсона, чье участие в Уотергейтском скандале можно, наверное, считать проступком меньшего масштаба. Что касается Рейгана, то он разрешил тайно поставлять оружие Ирану в надежде на то, что это поможет освобождению американских заложников, удерживаемых в Тегеране. «Замечательная идея» заставить иранцев переплачивать и перекачивать дополнительную прибыль на нужды никарагуанских «контрас» пришла в голову Оливеру Норту[285]. Все это предприятие было не только противозаконным, но и бездарно состряпанным. Тайно поставленное оружие попадало не к иранским «умеренным» радикалам, а непосредственно в руки экстремистов, которые и способствовали захватам американских заложников[286].

Однако этот постыдный эпизод отошел на второй план в сравнении с крупнейшим достижением Рейгана: его ролью в окончании «холодной войны», случившемся в конце 1980-х с появлением во главе Советского Союза человека, с которым можно было, как выразилась Маргарет Тэтчер, «иметь дело». В начале 1980-х годов было невозможно представить себе Рейгана, мирно прогуливающимся по Красной площади в компании генерального секретаря КПСС или выступающего с речью перед студентами МГУ, стоя под огромным портретом Ленина. Тем не менее именно это и происходило летом 1988 года. В конечном счете, популярность Рейгана и во время, и по окончании его президентства является еще одним свидетельством того, насколько важно для политического лидера умение апеллировать к эмоциям и чувствам, которые часто оказываются сильнее самых убедительных аргументов.

Если судить об успешности президента по единственному критерию — его популярности в конце двух сроков пребывания на посту, то самым успешным за последние пятьдесят лет окажется Билл Клинтон. Это не самый приемлемый критерий оценки — например, рейтинги Трумэна в опросах общественного мнения претерпевали постоянные взлеты и падения, а в последние два года его пребывания в должности были на особенно низком уровне, но с течением времени оценка его деятельности резко возросла[287]. Что касается Клинтона, то он не был «силой» в том же смысле, что и Джонсон, поскольку его влияние на конгресс было существенно меньшим. Бóльшую часть времени он сталкивался с неослабевающе враждебным республиканским большинством во главе с Ньютом Гингричем. Переубеждать таких людей, как Гингрич, было бесполезно, но у Клинтона не получилось наладить хорошие отношения с заслуженным деятелем Демократической партии Дэниелом Патриком Мойнихэном в те времена, когда тот еще возглавлял сенатский комитет по финансам[288]. Во время первого срока провалился знаковый законопроект Клинтона о здравоохранении, подготовка которого была доверена его жене Хиллари. Достижения Клинтона во внешней политике были неоднозначными, но в течение второго срока он был намного более успешен в проталкивании через конгресс постепенных изменений во внутренней повестке. Он сумел оставить своему преемнику подарок в виде сбалансированного бюджета, сохранив при этом программы медицинской помощи Medicaid (для малоимущих) и Medicare (для среднего класса), поборником которых он являлся.

Клинтону сильно вредило неослабевающее внимание к его частной жизни со стороны СМИ, оппонентов-республиканцев и неуемно враждебного специального прокурора Кеннета Старра, особенно усилившееся после скандала с Моникой Левински в 1998 году. Тем не менее к концу своего второго срока он подошел с самыми высокими рейтингами одобрения деятельности президента со времен рейтингов Кеннеди на момент его убийства[289]. Интеллект и впечатляющее владение деталями политической обстановки сочетались в Клинтоне с выдающимися бойцовскими качествами и ораторским мастерством. Он внушал оптимизм. Он умел вызвать сочувствие и сопереживание, что во многом объясняет не только его выживаемость на президентском посту (перед лицом попыток подвергнуть его импичменту), но и то, что он сохранял популярность, невзирая на постоянные злобные нападки прессы, телевидения и беснующихся политических противников. Одной из главных опор его популярности было внимание к экономике и ощущение экономического благополучия, существовавшее в Америке 1990-х годов. Тем не менее его президентство, непосредственно совпавшее с окончанием «холодной войны» и ее последствиями, стало также и президентством упущенных возможностей. В целом симпатизирующий ему биограф Джо Клайн заканчивает свою характеристику сомнительным комплиментом: «Он остается наиболее убедительным из политиков своего поколения, хотя это не так уж и много»[290].

Ограничения, накладываемые на президентскую власть в Америке, вариации во властных отношениях между различными президентами и упрощенчество, характерное для мнения о неуклонном нарастании президентской власти в рамках существующей политической системы, важны не только сами по себе. Они дают основания проявлять осторожность в использовании термина «президентализация» для описания предполагаемого нарастания власти премьер-министров в парламентских демократиях. Другая причина, по которой использование этого термина представляется ошибочным, состоит в том, что в существующих ныне системах с двумя главами исполнительной власти наблюдается широкое разнообразие распределения полномочий между президентом и премьер-министром. В некоторых из них, в том числе во Франции, президент преимущественно является старшим политическим партнером, хотя это в большей степени относится ко внешней, а не внутренней политике. В других странах, например в Германии, Израиле и Ирландии, это устроено иначе. Канцлер Германии, премьер-министр Израиля и «Тишек» (премьер-министр) Ирландии являются бесспорными руководителями ветви исполнительной власти, в то время как президент — глава государства — имеет высокий статус и практически лишен властных полномочий.

Обратившись ко второму главному примеру этой главы, а именно к Великобритании, мы также увидим, что мнение о постоянном возрастании властных полномочий премьер-министра на протяжении последних ста и более лет является чрезмерным упрощением. Зигзагов в этом плане более чем хватало. Если придерживаться расхожего взгляда на сильного премьера как на человека, постоянно вмешивающегося в самые разнообразные политические вопросы, диктующего свою волю коллегам и принимающего многие важнейшие решения лично, то Дэвид Ллойд Джордж был могущественнее остальных, причем не только во время Первой мировой войны и непосредственно после ее окончания, но и в период между своей отставкой в 1922 году и назначением на пост премьер-министра Невилла Чемберлена в 1937-м (за этот период главами правительства побывали Эндрю Бонар Лоу, Рамси Макдональд и Стэнли Болдуин).

Когда Ллойд Джордж решил достичь экономического и политического урегулирования с новым коммунистическим режимом в России, он взял с собой лорда Суинтона, в то время министра внешней торговли, а не лорда Керзона. Последний, будучи министром иностранных дел, и должен бы был вести переговоры и уж как минимум обязан был присутствовать на них. Суинтон понимал это и как-то сказал Ллойд Джорджу: «Если бы вы третировали меня так же, как Керзона, я бы ушел. Не понимаю, почему Керзон не подает в отставку». Ллойд Джордж ответил: «Да что вы, он постоянно так и делает. У них в Министерстве иностранных дел есть два курьера. Один хромой, и ему поручают доставить заявление об отставке, а другой — чемпион по бегу, его посылают перехватить первого»[291]. Керзон слишком любил свою должность, чтобы отказаться от нее добровольно. По причине заносчивости его недолюбливал не только Ллойд Джордж, но и коллеги-консерваторы в коалиционном правительстве, и он мог выплескивать свои эмоции в общении с ближайшими друзьями и женой. В письме леди Керзон он жаловался на Ллойд Джорджа: «Я ужасно устаю, пытаясь работать с этим человеком. Он хочет, чтобы его министр иностранных дел состоял при нем прислугой, чуть ли не рабом…»[292].

Доминирующего положения Ллойд Джордж достиг благодаря смеси хитрости и выдающегося личного обаяния. С блистательным премьер-министром не могли соперничать даже самые выдающиеся деятели его кабинета. Невилл Чемберлен, находившийся на посту премьера с 1937 по 1940 год, был напрочь лишен присущего Ллойд Джорджу блеска. В отличие от Джорджа, никогда не опасавшегося соседства с другими сильными личностями, Чемберлен полностью исключил присутствие возможных критиков в составе своего кабинета. Места для Уинстона Черчилля, Лео Амери или Гарольда Макмиллана, которые могли бы ему противоречить, там не оказалось. В 1936 году консерваторы в большинстве своем еще сомневались в Черчилле из-за его несдержанной позиции относительно Индии, а позже, в том же году, он дополнительно ухудшил свое положение в Палате общин, поддержав Эдуарда VIII в кризисной ситуации с отречением. (В фильме «Король говорит» Черчилль изображен одним из самых первых союзников Георга VI, что совершенно не соответствует исторической правде. Взаимное уважение между ними возникло лишь после того, как в 1940 году Черчилль стал премьером[293].) Своего министра иностранных дел Чемберлен лишился после того, как Энтони Иден сделал то, что Керзон только грозился сделать, и подал в отставку из-за манеры премьер-министра заниматься собственной дипломатией. По словам Суинтона, «ситуация становилась все более и более нелепой для министра иностранных дел, тем более такого чувствительного к своему положению и обладающего внутренней гордостью, как Иден»[294]. Однако сам Чемберлен считал себя сильным человеком во власти и до того, как стал премьер-министром, в период работы канцлером казначейства в правительствах Макдональда и Болдуина, то есть номинально следующей по важности фигурой после них самих. Каким именно премьером он собирался быть, можно судить по сказанному им сестре в марте 1935 года: «Видишь ли, я стал своего рода и. о. премьера, только без премьерских полномочий. Мне приходится говорить всякие слова вроде „А вы не думаете, что…“ или „Что бы вы сказали, если…“, хотя намного быстрее было бы сказать „Вам надо сделать вот что“»[295].

«Как сказал бы Марк Твен, принципиальная разница между мистером Черчиллем и кошкой состоит в том, что у кошки всего девять жизней. По всем законам естества господин Черчилль должен был погибнуть бессчетное количество раз — и со смеху, и от ярости, и просто назло всем. Но каждый раз похороны назначали зря и могила оставалась пустой. На какое-то время его можно вывести из строя, но убить нельзя, и мы уже устали объявлять о его погребении… Его неудачи колоссальны, но энергия ума и яркая стремительность характера делают его неудачи куда более блестящими, чем успехи многих других»[296].

Так писал журналист и эссеист А. Дж. Гардинер в книге, опубликованной в 1926 году. В то время Черчилль был одним из высокопоставленных членов правительства консерваторов, возглавляемого Стэнли Болдуином. Впервые Черчилль баллотировался в парламент в 1899 году и прошел туда в 1900 году. Сначала он был консерватором, затем перешел в Либеральную партию, а к 1910 году уже занимал важный правительственный пост министра внутренних дел. После этого он находился на государственных должностях бóльшую часть времени вплоть до падения коалиционного правительства Ллойд Джорджа в 1922 году. Вскоре после этого Черчилль вернулся в ряды Консервативной партии. В период, когда Гардинер столь проницательно написал о нем, Черчилль был министром финансов. На всем протяжении 1930-х годов он был не в ладах с руководством своей партии и вернулся в правительство только с началом Второй мировой войны в 1939 году. Главной причиной разногласий была Индия. И в правительстве, и вне его Черчилль возражал даже против самых робких шагов к индийскому самоуправлению и был в этом совершенно непоколебим. Со второй половины 1930-х годов он все более активно критиковал правительственную политику уступок нацистской Германии, которые делались в надежде избежать войны, и был одним из самых яростных критиков Мюнхенских соглашений 1938 года между Гитлером и Чемберленом, приведших к расчленению Чехословакии. Нападение Германии на Польшу в сентябре 1939 года и последовавшее за этим объявление войны Германии Великобританией со всей очевидностью продемонстрировали, что политика умиротворения была не в состоянии предотвратить крупный конфликт. Предупреждения Черчилля теперь стали считаться провидческими, и Чемберлен пригласил его в правительство на должность военно-морского министра, которую он уже занимал до этого в 1911 году.

Тем не менее в том, что в мае 1940 года Черчилль стал премьер-министром, присутствовал элемент случайности. Чемберлен все еще пользовался поддержкой значительного большинства депутатов-консерваторов, но вызывал категорическую неприязнь главной партии оппозиции — лейбористской. В отличие от своего предшественника Болдуина, он относился к ним пренебрежительно. Когда в ходе парламентских дебатов 7 и 8 мая 1940 года часть депутатов-консерваторов подвергла критике Чемберлена и ход военных действий, лейбористская оппозиция воспользовалась возможностью поставить вопрос на голосование. Правительственное большинство упало с 213 до 81 голоса, и положение Чемберлена стало безнадежным. Было совершенно очевидно, что правительство нуждается в реформировании и другом руководителе. Как бы странно это ни выглядело с позиций сегодняшнего дня, но если бы преемник Идена на посту министра иностранных дел лорд Галифакс пожелал бы стать премьер-министром, то занял бы эту должность даже несмотря на столь серьезный недостаток, как членство в Палате лордов, а не в Палате общин.

Выборы лидера парламентской фракции консерваторов стали проводиться только с 1965 года, так что положение Конституции о том, что монарх предлагает пост премьера человеку, который может рассчитывать на поддержку большинства в Палате общин (действующее и по сей день), предоставляло королю Георгу VI определенную свободу выбора. Король не скрывал, что отдает предпочтение Галифаксу, кандидатуру которого поддерживал и Чемберлен. Все указывало на то, что Галифакс пользуется также расположением подавляющего большинства депутатов-консерваторов. Ведущий историк Консервативной партии Роберт Блейк писал: «К маю 1940-го незначительное меньшинство депутатов-консерваторов видели в Черчилле единственную надежду на то, что война будет вестись осмысленно, энергично и нешаблонно, но нет серьезных оснований сомневаться в том, что при наличии выборов партия высказалась бы за Галифакса. Но выборов не было, и вопрос решался по усмотрению престола, а не путем подсчета голосов…»[297].

Между тем лейбористы твердо заявляли, что не будут участвовать в коалиционном правительстве под руководством Чемберлена, а сам Галифакс, что не менее важно, открыто давал понять, что не хочет быть премьером. Он понимал, что таланты Черчилля лучше подходят для целей мобилизации страны, чем его собственные[298]. Черчиллю удалось сформировать коалиционное правительство, в котором были широко представлены лейбористы и отчасти либералы. Лидер лейбористов Клемент Эттли стал его заместителем и председательствовал на заседаниях в отсутствие Черчилля, что случалось нередко. Невилл Чемберлен оставался членом кабинета и лидером Консервативной партии, но к лету 1940 года он был уже неизлечимо болен. В октябре он подал в отставку из правительства и в следующем месяце скончался. Лишь с уходом Чемберлена Черчилль смог добавить к своему премьерству и партийное лидерство. Блейк замечает по этому поводу: «Не было недостатка в людях, из лучших побуждений советовавших Черчиллю не связывать себя лидерством в партии, которое может осложнить его работу по сплочению страны. Черчилль мыслил более здраво. Он помнил о судьбе Ллойд Джорджа… Поэтому сразу же дал понять, что согласен стать лидером, и при его нынешней репутации можно было не сомневаться, что за него проголосуют единогласно»[299].

Черчилль занимал господствующее положение в правительстве, особенно в оборонных и внешнеполитических вопросах. В дополнение к премьерскому он придумал себе пост министра обороны, чтобы не возникало никаких сомнений в том, кто отвечает за эту область. Военный кабинет был изначально сформирован всего из пяти членов, трех консерваторов и двух лейбористов. К 1945 году число выросло до восьми. На заседаниях могли присутствовать и другие министры, если рассматриваемый вопрос касался сферы их ответственности. Этот необычно небольшой кабинет дополняли, как это было принято и в мирное время, правительственные комиссии. В самом начале своего премьерства Черчилль более тщательно изучал правительственные документы, чем в ходе войны в дальнейшем. Как отмечал его личный секретарь Джон (Джок) Колвилл, в центре внимания Черчилля были «оборона, внешняя политика и партийные вопросы», и в значительно меньшей степени он интересовался «внутренними проблемами и глубоким тылом, за исключением случаев, когда что-то вызывало у него глубоко личную реакцию»[300].

Хотя отдельные аспекты премьерства Черчилля в период войны до сих пор являются предметом споров, воодушевляющий характер его руководства не подлежит никакому сомнению. Как выразился замечательный американский радиожурналист Эд Марроу, находившийся в Лондоне во время Битвы за Британию, Черчилль «мобилизовал английский язык и отправил его на фронт». Дело было не только в черчиллевском красноречии и ораторской манере, которые электризовали аудиторию и в парламенте, и у радиоприемников, но и в том, что, как писала Вита Сэкуилл-Уэст, «за ними ощущалась огромная сила и решимость»[301]. Кроме того, невзирая на свое аристократическое происхождение, в ходе пяти лет своего руководства во время войны Черчилль находился в более тесном контакте с британским народом, в том числе с жителями пострадавших от бомбежек рабочих районов Лондона и других городов, чем большинство представителей среднего класса в его партии и во власти. Кроме того, посоветовавшись с Эттли, он очень разумно отдал заметные правительственные должности двум талантливым политикам-лейбористам скромного происхождения: Эрнесту Бевину, занимавшему пост министра труда с первых дней существования черчиллевского кабинета, и Герберту Моррисону, который был министром внутренних дел с октября 1940 года[302].

Оба этих ведущих деятеля Лейбористской партии (испытывавшие сильную взаимную неприязнь) были больше на виду, чем Эттли. Последний не афишировал свою работу (координатора, председателя правительственных комиссий и непосредственно Военного кабинета во время поездок или болезни Черчилля), но все трое были крайне важными фигурами в коалиционном правительстве. С самого начала Эттли был фактически заместителем премьер-министра, а с 1942 года носил этот титул официально. Ключевым членом кабинета был также выдающийся администратор сэр Джон Андерсон (виконт Уэверли), к концу карьеры ставший независимым членом парламента. Самым заметным из консерваторов в составе коалиционного правительства был Энтони Иден, сменивший Галифакса на посту министра иностранных дел в конце 1940 года. В военное время он был вторым человеком в своей партии после Черчилля. Но, как бы то ни было, в годы войны главенство Черчилля, которого считали голосом нации и внутри страны, и за рубежом и который самым непосредственным образом участвовал в разработке военных операций, было несомненным.

При этом серьезная вовлеченность Черчилля в военно-стратегические вопросы и во взаимодействие с высшим военным командованием и руководителями иностранных государств означала, что внутреннюю политику в целом больше определяли Эттли и члены коалиционного правительства от Лейбористской партии, чем премьер-министр. Среди их коллег по правительству из числа консерваторов выделялся Р. Э. (Рэб) Батлер, сыгравший важную роль и как создатель Закона об образовании 1944 года, и в качестве члена Комитета по восстановлению, созданного в 1943 году. Интерес Черчилля к внутриполитической повестке был в лучшем случае спорадическим, и то, что говорит об этом Колвилл, подтверждается недавним научным исследованием Роберта Кроукрофта. Его выводы не отличаются ни восторженностью по отношению к Черчиллю, ни малейшей симпатией к британской Лейбористской партии. Совершенной нелепостью выглядит его характеристика Эттли как «английского Сталина», который «преуспел бы в условиях византийской политики Советского Союза»[303]. Вместе с тем приводимые Кроукрофтом данные указывают на ограниченность контроля Черчилля над деятельностью правительства (намного более понятную в данных обстоятельствах, чем это допускает автор). С 1943 года высшие правительственные чины из числа лейбористов уделяли все больше внимания планам послевоенного восстановления и созданию основ для построения социально-ориентированного государства. Когда в эти вопросы, наконец, вовлекся и Черчилль, оказалось, что ему пришлось во многом поступиться собственным мнением. После одного из заседаний кабинета в 1943 году он жаловался, что заместитель премьера «запинал его в угол и побил»[304]. Это мало соответствует расхожим взглядам на взаимоотношения Черчилля и Эттли. Разумеется, трудно представить себе две более разные личности. Один был из числа самых видных актеров от политики, другому же вообще не была свойственна какая-либо экспрессивность.

Эттли всегда был исключительно лоялен по отношению к институтам, к которым принадлежал (в том числе, разумеется, и коалиционному правительству), но при этом отнюдь не являлся «подкаблучником». Кроме того, он был абсолютным педантом. В начале 1945 года он двумя пальцами отпечатал многостраничное протестующее письмо Черчиллю, сделав это лично, чтобы его критика осталась строго между ними. Письмо на две тысячи слов было необычно длинным для Эттли, про которого было точно подмечено, что он никогда не скажет и слова, если можно обойтись вообще без слов. Он возражал против «исключительно черчиллевской манеры» зачитывать выводы правительственных комиссий при их рассмотрении на заседании правительства. Соответственно, полчаса или больше тратятся впустую «на объяснения того, что можно было бы уяснить себе за две-три минуты чтения документа». Более того, «нередко вам попадается на глаза какая-то фраза, которая становится поводом для подробного обсуждения некоего любопытного соображения, имеющего лишь отдаленное отношение к рассматриваемому вопросу». Но, писал Эттли, есть и «нечто худшее». Черчилль уделял слишком много внимания двум министрам, не входившим в Военный кабинет — лорду Бивербруку и Брендану Брэкену. (Это были близкие друзья Черчилля. Однако Эттли не только не упоминает об этом, но и не называет их имен, ограничиваясь только должностями — лорд — хранитель печати и министр информации.) Эттли твердо настаивает на главенствующей роли Военного кабинета: «Здесь мы имеем дело с серьезным конституционным вопросом. В глазах страны и в соответствии с Конституцией всю ответственность за принимаемые решения несут восемь членов Военного кабинета»[305].

Несмотря на все усилия, предпринятые Эттли ради сохранения конфиденциального характера своего послания, Черчилль зачитал его по телефону Бивербруку, который на следующий день неожиданно отозвался о нем как об «очень хорошем письме». По словам автора замечательных дневников Колвилла, для Черчилля это стало «последней каплей»[306]. Похожего мнения придерживалась и жена премьера Клементина Черчилль, чьи суждения по ряду вопросов были более здравыми, чем суждения мужа. Она сказала Колвиллу, что считает письмо Эттли «и искренним, и полезным». Собственную реакцию на письмо Колвилл отразил в дневниковой записи, сделанной в день его получения: «Как бы я ни любил премьера и ни восхищался им, но, боюсь, Эттли во многом прав, и я потрясен его мужеством — сказать это. Многие члены Консервативной партии и чиновники… разделяют подобные чувства»[307]. Черчилля письмо привело в ярость. По первому прочтению он, как свидетельствует дневник Колвилла, «писал и переписывал саркастичный ответ», который в итоге так и не отправил. Он постоянно ворчал о «социалистическом заговоре» и «только и говорил, что о непропорциональной представленности тори в кабинете по сравнению с их численным перевесом в Палате общин». Запись в дневнике его личного секретаря отмечает, что все это было «не по существу»[308]. Однако на следующий день Колвиллу уже казалось, что Черчилль, хотя все еще «больно задетый», уже «не был столь же равнодушен к аргументам Эттли и реакции на них миссис Черчилль и, что еще более удивительно, Бивербрука»[309]. В итоге он отправил Эттли краткое, формальное, но не лишенное любезности письмо, в котором писал: «Вы можете быть уверены, что я всегда буду стараться извлекать пользу из ваших советов»[310].

В качестве премьер-министра в период между 1940 и 1945 годами Черчилль мощно доминировал во всем, что касалось ведения войны, но его влияние практически не ощущалось во внутренней политике. В единственном случае, когда ему довелось быть премьер-министром в мирное время, он был еще более далек от руководства политической повесткой. Это было понятно, учитывая то, что военная тематика уже не была главным приоритетом, а также в силу преклонного возраста Черчилля и, в определенный момент, серьезных проблем со здоровьем (включая инсульт), которые позже подробно и нескромно описывал его лечащий врач лорд Моран[311]. Беседуя со мной в 1966 году, Р. Э. Батлер рассказывал, что, когда он был министром финансов в этом правительстве, Черчилль «вообще ни во что не вмешивался», за исключением выражения пожеланий вроде «займитесь чем-нибудь для пенсионеров», или «надеюсь, вы не станете забывать про бедняков», или «надеюсь, что это не принесет каких-то дополнительных выгод богатым»[312]. В отличие от своих обширных познаний в международной политике, и особенно в оборонной области, Черчилль, по мнению Батлера, был экономически безграмотен, но «очень отзывчив»[313]. (В одном из редких случаев, в некоторой степени иллюстрирующем последнюю ремарку Батлера, Черчилль вместе с министром труда Уолтером Монктоном пренебрег мнением министра финансов. Однажды в 1954 году Батлера утром вызвал премьер-министр, чтобы объявить ему: «Мы с Уолтером с утра пораньше договорились урегулировать забастовку железнодорожников на их условиях. Мы решили, что нет необходимости будить вас так рано»[314][315].)

При всей властности характера Черчилль оставался убежденным сторонником решающего значения кабинета, признавая при этом права и существенную самостоятельность отдельных министров. В 1953 году он заметил Морану: «В прошлом году у нас состоялось 110 заседаний правительства, а у социалистов бывало всего по 85 за год — и то в периоды повышенной политической активности. Я убежденный сторонник вынесения вопросов на заседания кабинета. Если у министра есть какая-то идея и ему хватит ума доказать ее состоятельность кабинету, то он получит поддержку всей государственной машины»[316]. Министрам была предоставлена значительная свобода действий в рамках их должностных обязанностей при условии подотчетности кабинету. Даже во внешней политике Энтони Иден пользовался большей самостоятельностью, чем можно было предполагать, учитывая, что это была сфера особого интереса самого Черчилля. Но он ценил мнение Идена, хотя иногда ощущал дефицит информации от него. «Энтони ничего мне не рассказывает. Он не пускает меня во внешнюю политику и занимается ею, как будто это его личный заповедник», — жаловался он Морану в июне 1954 года[317].

Между премьерствами Черчилля военного и мирного периодов у власти было правительство лейбористов во главе с Клементом Эттли. Самый значительный из премьеров-лейбористов был также и самым скромным из них, а то, что его правительство установило курс британской внешней политики на следующие полвека, во многом связано с талантом и проницательностью министра иностранных дел Эрнеста Бевина. Помимо этого, первое послевоенное правительство заложило основы внутренней политики целого поколения, что стало коллективным достижением ряда министров, принадлежавших к разным политическим направлениям, в том числе Герберта Моррисона, Стаффорда Криппса, Хью Долтона и Эньюрина Бивена. Дихотомия «лидер-сторонник» в данном случае не представляется оправданной. Никто из этих людей не являлся сторонником Эттли. Более того, Моррисон, будучи его заместителем, очень хотел занять его место. Долтон также активно интриговал, чтобы сместить Эттли с постов премьер-министра и лидера партии. В этой группе самым вдохновенным политиком был Бивен. Он принадлежал к левому крылу Лейбористской партии (в отличие от центриста Эттли) и временами резко критиковал умеренный курс Эттли и коалиционное правительство военного периода. Затем, уже в оппозиции, он снова оказался не в ладах со многими из своих коллег и стал признанным лидером группы левых лейбористов, получивших прозвище «бивенисты». Лояльного по отношению к Эттли Эрнеста Бевина нельзя было назвать последователем премьер-министра — он сам являлся замечательным лидером, построившим в межвоенный период крупнейшую в Европе профсоюзную организацию. Высокую репутацию среди лейбористов он упрочил благодаря высокоэффективной работе в должности министра труда в правительстве военных лет. Черчилль предпочитал его всем остальным министрам-лейбористам, как, кстати, и Эттли.

Росший в бедности в деревенской глуши Западной Англии и бросивший школу в одиннадцатилетнем возрасте, Бевин быстро снискал уважение чиновников Форин-офиса, несмотря на их совершенно иное социальное происхождение. Одной из причин, помимо его очевидной компетентности, прирожденной твердости духа и «творческой жилки», было, как указывает биограф Бевина Алан Баллок, полное отсутствие снобизма и равнодушие к общественной иерархии: «Какие-либо классовые различия его не волновали, и он относился одинаково по-человечески ко всем, от короля до министерского швейцара (и тот и другой очень любили Бевина)»[318]. Преемник Бевина на посту руководителя профсоюза работников транспорта и неквалифицированных рабочих Артур Дэкин говорил о нем так: «В Эрни было не больше самолюбия, чем могло потребоваться для дела», а американский посол в Лондоне Лью Дуглас заметил: «Ему не нужно было, как Идену, постоянно демонстрировать свою принадлежность к высшему классу: это было понятно, и он знал об этом»[319]. Сам Баллок пишет, что, хотя Бевин, по понятным причинам, не мог «гордиться своим аристократическим происхождением», как один из его предшественников, лорд Керзон, «его чувство собственного достоинства было поистине императорским»[320]. Наверное, не стоит и уточнять, что Бевин был куда более значительным и успешным министром иностранных дел, чем Керзон.

Сила Эттли как премьер-министра заключалась в том, что он давал возможность министрам, у каждого из которых имелся за плечами непростой жизненный опыт, спокойно работать над своими задачами, оставаясь верховным координатором их деятельности. Не все министры ладили между собой по политическим или личным причинам, но Эттли удерживал их вместе. Баллок пишет:

В послевоенной Великобритании и Клемент Эттли, и Уинстон Черчилль оставляли отраслевые решения на усмотрение министров и правительственных комиссий и крайне редко отменяли их. Энтони Иден, сменивший Черчилля во главе правительства в 1955 году и тогда же приведший Консервативную партию к победе на всеобщих выборах, был придирчивым премьером и постоянно во все вмешивался. Он был чувствителен к критике вообще, но особенно болезненно воспринимал критические отзывы в консервативной прессе относительно себя самого и возглавляемого им правительства. В свойственной ему ироничной манере Р. Э. Батлер рассказывал, что Иден оказал ему любезность, назначив ответственным за результаты Консервативной партии в сельской местности: «Так что я стал получать бессчетное количество телефонных звонков — ежедневно и ежечасно, что свидетельствовало о его добросовестных, но весьма нервозных попытках присматривать за нашими делами»[328]. Иден снял Батлера с должности министра финансов и сделал министром без портфеля с титулом лорда — хранителя печати[329]. Особенно много Иден занимался внешнеполитической деятельностью, в частности Суэцким кризисом (о котором рассказывается ниже), и несколько меньше вмешивался в экономику по сравнению со своим преемником Гарольдом Макмилланом.

Макмиллан сменил Идена на посту премьер-министра в январе 1957 года и оставался им в течение почти семи лет, вплоть до подачи в отставку в октябре 1963 года. Он был зятем английского герцога, правнуком шотландского крофтера и внуком основателя издательского дома «Макмиллан». (Последний из перечисленных, Дэниэл Макмиллан, был сыном крофтера и вынужден был оставить школу в десятилетнем возрасте.) Плюс ко всему его мать (как и мать Черчилля) была американкой. Гарольд Макмиллан любил вращаться в аристократических кругах. Как заметил Рэб Батлер, он «имел доброе сердце и горячее желание помогать низшим слоям общества и вредную привычку радоваться тому, что принадлежит к высшим»[330]. Какую именно из разноплановых сторон своего происхождения будет подчеркивать Макмиллан, зависело от места и аудитории, к которой он обращался. Посещая штат Индиана, где родилась его мать, он выступал в образе «одного из своих, парня из нашего городка, выходца из простой семьи первых поселенцев», хотя восторженная аудитория могла удивиться при виде столь неправдоподобного «коренного жителя»[331]. На должность премьер-министра он пришел с практикой государственной деятельности, уступавшей только опыту его соперника в борьбе за этот пост Батлера. В годы войны Макмиллан в ранге министра представлял британское правительство в Северной Африке. В консервативных правительствах Черчилля и Идена он последовательно занимал должности министра жилищного строительства, министра обороны, министра иностранных дел и министра финансов.

Как премьер-министр Макмиллан, естественно, играл важную роль во внешней политике, но уделял большое внимание и экономике. Его стремление обеспечить экономический рост и готовность рискнуть инфляцией ради снижения безработицы привели к отставке всего экономического блока правительства во главе с министром финансов Питером Торникрофтом. Следующий министр финансов, Селвин Ллойд, часто расходился с Макмилланом во взглядах на экономическую политику. Однако, когда дело дошло до возможности его отставки в связи с поддержкой премьером политики роста государственных расходов, на опасность которой неоднократно указывал Ллойд, Макмиллан и министры, настаивавшие на увеличении затрат, пошли на попятную[332]. В интервью 1966 года (в то время опубликованном анонимно) Ллойд заметил: «Если бы в июне 1962 года я объявил о своей отставке из-за отсутствия достаточной поддержки со стороны премьера, правительство Макмиллана могло пасть»[333]. Лояльный Ллойд все же не стал этого делать и всего лишь месяц спустя стал одной из самых известных жертв макмиллановской «ночи длинных ножей», когда без лишних церемоний была уволена треть членов правительства. Таким образом премьер-министр попытался освежить имидж правительства и укрепить его позиции после серии поражений на дополнительных выборах. Эффект оказался прямо обратным, и, по словам современного биографа Макмиллана, это действие показало его «крайне жестким и, в конечном итоге, максимально неэффективным»[334]. Это внезапное и радикальное применение власти разрушило невозмутимый образ, который тщательно разрабатывал Макмиллан.

В своих дневниках он сам неоднократно высоко оценивал жесткость как ценное качество руководителя. Так, он пишет об индийском премьер-министре Джавахарлале Неру как о человеке «талантливом, полном обаяния, высокообразованном и жестком — все самые лучшие лидерские качества»[335]. Разумеется, жесткость применительно к демократическому лидеру (в том числе и Неру) означает нечто совершенно иное, чем жестокость авторитаризма. Как бы то ни было, но увольнение одним махом трети кабинета в 1962 году принесло Макмиллану больше вреда, чем пользы. Если бы болезнь и усталость не заставили его подать в отставку в 1963 году, велика вероятность того, что он был бы смещен с поста лидера партии (и премьер-министра) до следующих выборов, поскольку «ночь длинных ножей» увеличила число его противников. Один из переживших макмиллановскую отбраковку министров, Реджинальд Бивинс, писал: «Это было крупномасштабное наживание врагов — врагов в лице уволенных, врагов в лице их друзей в парламенте — и удар по атмосфере взаимного доверия в партии в целом». И далее: «Тогда я убедился в одном: ни один премьер-консерватор не останется на своем посту, если сделает что-то подобное. В июле 1962 года Гарольд Макмиллан совершил политическое самоубийство, причем даже более очевидное, чем если бы добровольно подал в отставку»[336]. Такая неблагоприятная реакция на увольнение Макмилланом своих коллег показывает, что в условиях демократии у жесткости есть свои пределы.

В послевоенной истории Великобритании не было премьер-министров, претендовавших на контроль над политикой в большей степени, чем Маргарет Тэтчер и Тони Блэр. Из них двоих Тэтчер оставила более значительный след. Период ее пребывания в должности связан с внешнеполитическими успехами, в первую очередь с окончанием «холодной войны». Ее роль в отношениях между Западом и Востоком была намного глобальнее, чем у любого другого послевоенного британского премьера. Теплые отношения, которые она поддерживала и с Рональдом Рейганом, и с Михаилом Горбачевым, отнюдь не мешали ей спорить с обоими, и это было действительно очень важно. Ее советник по внешнеполитическим вопросам сэр Перси Крэддок неодобрительно отзывается о том, что Горбачев стал для нее «своеобразной иконой», и сетует, что «она стала для Горбачева проводником к Рейгану, отправив его в Вашингтон как человека, с которым можно иметь дело, после чего выступала агентом влияния в обоих направлениях»[337]. Однако сам Крэддок намного позже, чем Тэтчер, осознал глубину перемен в Советском Союзе после 1985 года и масштаб горбачевского радикализма. В действительности конструктивная роль, сыгранная Тэтчер в отношениях между Востоком и Западом в 1980-х годах, была ее самым очевидным внешнеполитическим достижением. Ее чутье в вопросах внешней политики было впечатляющим далеко не всегда. Во времена, когда Нельсон Мандела томился в заключении в тюрьме на острове Роббен, она в большей степени симпатизировала южноафриканскому режиму апартеида. Она питала слабость и к авторитарному чилийскому лидеру Аугусто Пиночету, отчасти в знак благодарности за его поддержку во время Фолклендской войны в 1982 году. Эту войну принято считать внешнеполитическим успехом, поскольку она помешала Аргентине силой захватить Фолклендские острова. Несмотря на то что британская армия преподала аргентинцам хороший и своевременный урок, принадлежность островов по-прежнему остается актуальным вопросом в Аргентине (где их называют Мальвинскими). Основной же причиной считать этот конфликт внешнеполитическим достижением является то, что успешный возврат островов силой британского оружия привел к падению аргентинской военной диктатуры Леопольдо Гальтиери и восстановлению демократии в стране.

Несмотря на то что внутренняя политика Тэтчер была крайне противоречивой, она относилась к переосмысливающим лидерам — тем, кто переосмысливает правила политической игры. (В этом качестве о ней рассказывается в следующей главе.) Политические решения, которые она энергично проводила в жизнь, опираясь на очевидное большинство в партии на протяжении большей части своего премьерства, шли вразрез со многим из того, что в послевоенный период воспринималось как само собой разумеющееся (в том числе представлению об огромной власти профсоюзных лидеров). Когда политическая партия популярна у избирателей, высокопоставленные партийцы-заднескамеечники в большей степени склонны терпеть властность лидера, чем когда ее положение становится шатким. Так происходит отчасти потому, что они, как и многие политические обозреватели, слишком верят в решающую роль лидера в результатах выборов.

К концу 1980-х годов растущая непопулярность политики консерваторов, в первую очередь введение подушного налога, или «налога на избирателей», упростила задачу тем, кому не нравился стиль руководства Маргарет Тэтчер. Один из наиболее эффективных членов правительства, Джеффри Хау, в конце концов устал все чаще и чаще слышать, что ей виднее, и выступил в Палате общин с объявлением о своей отставке. Это ускорило уход Тэтчер, состоявшийся в ноябре 1990 года. Даже спустя долгое время она говорила, что о Хау будут помнить не благодаря его достижениям, а из-за «этого брюзгливого предательства»[338]. После поистине разгромного выступления Хау в парламенте от Тэтчер отвернулась большая часть членов ее кабинета. Позже она писала, что «премьер-министр, который понимает, что лишился или лишилась поддержки своего кабинета, фатально ослаблен»[339].

Это мягко сказано. Лидеров, которые пренебрежительно относятся к своим коллегам или партиям, со временем смещают. Маргарет Тэтчер и Тони Блэр являют собой яркие образцы премьеров, уверившихся в своей незаменимости для партии и страны и убежденных в том, что их предназначение — руководить. Различие между ними состоит в том, что Тэтчер, в отличие от Блэра, не пыталась противопоставить себя партии. И все же, когда в 1990 году вопрос ее лидерства повис на волоске из-за властного стиля руководства правительством и высокомерия по отношению к министрам, ей не хватило союзников именно там, где она более всего в них нуждалась. «Моим самым слабым местом были члены кабинета министров», — писала она[340]. Изучив коллег на предмет возможного преемника, Тэтчер решила, что Джон Мейджор лучше, чем кто-либо еще, подходит на роль «гаранта и хранителя» ее «наследия», хотя и в нем она усмотрела «некую неопределенность»[341].

Тони Блэр относился к своей партии с куда большим высокомерием, чем госпожа Тэтчер к Консервативной. Рассказывая о своих переговорах с лидером либерал-демократов Пэдди Эшдауном (которого в 1997 году он хотел ввести в состав правительства, но не смог ввиду масштабов победы лейбористов), Блэр писал об их общем «бесцеремонном отношении к партиям»[342]. Блэр отмечал, что для «обходного маневра» по отношению к своей партии он «выстроил альянс с широкими кругами общественности» и что он был «твердым и непоколебимым», особенно в первые три года его руководства[343]. Высокомерие по отношению к людям, благодаря которым он поднялся к вершинам власти (ведь члены партии, в отличие от остальных избирателей, голосовали непосредственно за него), хорошо видно в его описании предвыборного периода, когда «партийцы, давным-давно отправленные вкалывать на партийную каторгу куда-нибудь подальше от центра власти, внезапно вновь образовались на виду, причем с сильно возросшим самомнением…»[344].

Наряду с внешней политикой в числе приоритетов Блэра была реформа института государственных услуг с участием частного сектора и расширением рыночной составляющей. Кроме того, он посвящал много времени поискам компромиссного решения проблемы Северной Ирландии, и его роль в этом процессе заслуженно считается положительной. Однако в том, что касалось внутренней «реформы», в случае разногласий с Блэром уступать должна была партия, а не человек, которого она выбрала себе в качестве лидера. По выражению самого Блэра: «Я не собирался ссориться с партией, я собирался заниматься реформированием. Но если реформам сопротивляются, ссоры не избежать»[345]. Как и Маргарет Тэтчер, Блэр беспокоился по поводу своего «наследия». Когда на последнем году пребывания Блэра в должности его отношения с Гордоном Брауном стали хуже некуда, премьер говорил: «Браун считал, что я порчу ему будущее, а я считал, что он губит мое наследие»[346]. Время от времени Блэр подумывал о том, чтобы убрать из правительства своего самого грозного соперника, но в конце концов решил не делать этого, понимая, что может тем самым ускорить свой собственный уход с Даунинг-стрит. Кроме того, признавая «несомненные энергичность, интеллект и политический вес» Брауна, он считал его присутствие в правительстве «огромным плюсом», несмотря на все трения. Чем дольше находился в должности Блэр, тем больше становилась его уверенность в собственной важности и превосходстве своего мнения. «Если случался конфликт, то это была, по крайней мере, битва титанов», — писал Блэр о своих отношениях с Брауном[347]. Он приобрел уверенность в том, что, глядя в зеркало, видит титана.

Вопреки британской традиции в период премьерства Блэра главе его администрации Джонатану Пауэллу и пресс-секретарю Алистеру Кэмпбеллу было разрешено давать указания чиновникам, что раньше могли делать только министры (преемники Блэра Браун и Кэмерон покончили с этой практикой). В силу своей близости к Блэру они имели очень сильное влияние на министров и (особенно в случае Кэмпбелла) на лейбористов-заднескамеечников. Ощущение невероятной собственной значительности в связи с работой на Даунинг-стрит обретали и менее важные по сравнению с Кэмпбеллом и Пауэлло, персонажи. Тони Райт был депутатом-лейбористом и пользовался большим уважением среди коллег по парламенту. С его приходом на должность председателя комиссии Палаты общин по вопросам государственного управления этот доселе малозаметный орган стал выпускать очень качественные отчеты, которые вызывали необычайно серьезный интерес. До появления на этой должности, предоставившей ему больше независимости от исполнительной власти, Райт выступал на самые разные темы, опираясь на свои знания политических и конституционных проблем, приобретенные во время преподавательской работы в университете. После одного из таких выступлений на его пейджере появилось следующее сообщение: «Вы окончательно достали премьер-министра. Сейчас же звоните номеру 10»[348]. Позже Райт писал, что его провинность наверняка заключалась в том, что он высказал «неправильную» точку зрения. Однако «по-настоящему шокирующим и чудовищным было то, что какой-то аппаратчик из дома номер 10 счел возможным использовать подобные вульгарные выражения от лица премьер-министра, который наверняка ничего об этом не знал, и посчитал приемлемым общаться в таком тоне с членом парламента»[349]. Первопричиной было представление о премьер-министре как о каком-то генерале, который настолько выше своей партии, что имеет исключительное право определять политику и стратегию. Поэтому даже заслуженные парламентарии должны подпрыгивать по свистку любого ефрейтора с Даунинг-стрит.

Из рассмотренного в данной главе материала можно сделать ряд кратких выводов. Партийные лидеры до некоторой степени влияют на решение избирателя, но случаи их решающей роли в победе на выборах крайне редки. Кроме того, мнение об усилении их электоральной влиятельности в западных демократиях является скорее мифом[350]. Возрастание властных полномочий высших государственных деятелей — общая черта президентов и премьер-министров современных государств. Однако, за исключением внешней политики, нет достаточных оснований полагать, что их личная власть по отношению к коллегам стала за последние сто лет существенно больше, хотя некоторые из них и бывают более предрасположены претендовать на доминирующую позицию. Среди президентов и премьеров наблюдалось широкое разнообразие стилей руководства и большие различия в умении распорядиться своей властью. Имеющиеся данные, в частности по США и Великобритании, не позволяют построить кривую или увидеть выраженную тенденцию нарастания властных полномочий демократических лидеров. Наконец, премьер-министры, которые, как в случаях Ллойд Джорджа, Невилла Чемберлена, Маргарет Тэтчер и Тони Блэра, пытаются приравнять руководство правительством демократической страны к личной гегемонии, платят серьезную политическую цену: они покидают свой пост по причине утраты поддержки собственных коллег, а не избирателя, как в обычном случае.

Среди американских президентов двадцатого века наибольшие основания считаться переосмысливающими лидерами имеют Франклин Д. Рузвельт и Линдон Б. Джонсон (впрочем, можно было бы отнести к их числу и Теодора Рузвельта)[352]. Примеры необычайно успешной законодательной деятельности Рузвельта и Джонсона уже приводились в предыдущей главе. Оба максимально полно использовали возможности своего поста и больше обычного доминировали в политическом процессе. Оба, будучи президентами, радикально меняли как политический вектор, так и представления о том, что возможно в рамках существующей системы. В этой книге я утверждаю, что удачные результаты редко бывают связаны с лидерством, подразумевающим попытку одного человека главенствовать над всем политическим процессом. Тем более это невозможно в американской системе, как мы имели возможность убедиться. Поэтому переосмысливающие президенты обычно стремятся в максимальной степени использовать имеющиеся у них политические ресурсы. В Соединенных Штатах на пути радикальных перемен во внутренней политике возникают особенно значительные препятствия.

Франклин Рузвельт не предпринимал ни попыток изменения системы, ни введения установления качественно новых порядков. Поэтому, не соответствуя критериям преобразующего, он является ярким примером переосмысливающего лидера[353]. Впечатляюще творческие подходы Рузвельта к проблематике экономической депрессии 1930-х годов способствовали возрождению во многом дискредитировавшей себя политико-экономической системы, хотя не может быть и речи о том, что США были на пороге революционных перемен. В самом начале двадцатого века могущество президентской власти, особенно во внешнеполитической области, существенно укрепил его старший родственник — президент Теодор Рузвельт. Франклин Рузвельт пошел еще дальше. Одним из важных шагов стало создание в 1939 году Администрации президента, в необходимости которой, хоть и не без труда, ему удалось убедить конгресс. В своих дневниковых записях военный министр Генри Л. Стимсон выражает досаду в связи с желанием Рузвельта «заниматься всем лично» и раздраженность его терпимостью или даже потворством вашингтонской атмосфере «ожесточенных споров по вопросам распределения ведомственных полномочий»[354]. Рузвельт делегировал их не слишком охотно. Даже явно симпатизирующий ему биограф Джеймс МакГрегор Бёрнс сравнивал его с «примадонной, не любящей надолго покидать центр всеобщего внимания»[355]. Но стравливание между собой чиновников и фракций было для Рузвельта одним способом накопления властного потенциала в системе с сильно распыленными полномочиями.

Президент весьма успешно распорядился своей властью и способностями, не в самую последнюю очередь силой убеждения. Он сделал все возможное, чтобы подготовить американское общественное мнение к возможности участия в войне против нацистской Германии, причем во времена, когда американский посол в Лондоне Джозеф Кеннеди (отец будущего президента) говорил, что «с британской демократией покончено, и та же участь может ожидать Соединенные Штаты, если они безрассудно вступят в войну»[356]. После нападения Германии на Польшу в 1939 году Рузвельт убедил конгресс отменить запрет на поставки вооружения своим союзникам, введенный Законом о нейтралитете 1937 года[357]. После нападения японцев на Пёрл Харбор в декабре 1941 года США вступили во Вторую мировую войну, и роль Рузвельта в качестве верховного главнокомандующего сопоставима с ролью Черчилля на посту премьера воюющей Великобритании — с той лишь разницей, что тогда его страна была намного более сильной из этих двух демократий в составе антигитлеровской коалиции. Два закона о полномочиях военного времени предоставили американскому президенту необычно широкую свободу действий, позволив Рузвельту создать огромное количество ведомств военного времени, включая управление военной цензуры, и сосредоточить в своих руках мощный контроль над экономикой страны. В одной из своих радиобесед «У камелька» 7 сентября 1942 года Рузвельт заявил о необходимости предоставления ему дополнительных полномочий в области экономического регулирования, указав, что не потерпит бездеятельности конгресса в вопросе их подтверждения — «в случае, если конгресс этого не сделает, и не сделает своевременно, я приму на себя ответственность и сделаю это сам»[358]. В 1946 году специалист по конституционному праву Эдвард Коруин писал, что президент, судя по всему, претендовал на «наличие некой особой связи между собой и народом — принципа, родственного принципам власти в странах, против которых велась война»[359]. Однако очень многие, хотя и не все, из собранных Рузвельтом полномочий военного времени все-таки были официально предоставлены ему конгрессом.

Но каким бы могущественным военным руководителем он ни был, переосмысливающим лидером Рузвельта сделала в первую очередь его внутренняя политика. Он придавал огромное значение общению с электоратом и восстановлению морального состояния населения. Об этом, в том числе, свидетельствуют 337 пресс-конференций, проведенных им в течение своего первого срока, 374 — в течение второго, и его «Беседы у камелька» в радиотрансляции. По инициативе и при поддержке Рузвельта в 1933 году конгресс в течение ста дней принял множество законодательных актов, направленных на преодоление экономической депрессии. В их числе были Закон о восстановлении национальной промышленности, Закон о регулировании сельского хозяйства, Закон о чрезвычайной федеральной помощи, Закон об Управлении ресурсами бассейна Теннесси (УРТ), Чрезвычайный закон об ипотеке фермерских хозяйств, Закон о кредитовании домовладельцев и Закон о координации железнодорожного сообщения. Особо показательным фактом «президентского руководства Рузвельта в самом чистом виде» считался УРТ[360]. Он покрывал деятельность государственных органов и частных организаций, увязывал интересы развития промышленности и сельского хозяйства, охрану лесов и защиту от паводков и в целом являлся примером социально-экономического планирования на региональном уровне. Рузвельт лично «подготовил, внес на утверждение и лично обеспечил принятие» этого решения[361].

Хотя определенное количество специфических решений эпохи Нового Курса и не выдержало испытания временем, обоснованно считается, что президентство Рузвельта «устранило психологические и политические препятствия на пути использования инструментов государственной власти для защиты людей от рыночных неурядиц»[362]. Однако Новый Курс был коллективным предприятием. Многие из его составляющих были созданы другими людьми, однако убежденность и политическая популярность Рузвельта служили ему прочной опорой. Реализация программ Нового Курса требовала законодательной поддержки, что означало не только принятие конгрессом соответствующих законов, но и то, что эти меры будут оставаться под пристальным наблюдением и контролем со стороны конгрессменов. Этого было вполне достаточно, чтобы тихо похоронить их, если бы и сами программы, и президент не стали столь популярны. Рузвельт сознательно оставался в фокусе всеобщего внимания и извлекал максимум политических дивидендов из глубокого уважения, которое питали к нему очень многие избиратели (невзирая на ненависть со стороны некоторых других)[363].

Чтобы провести Новый Курс через конгресс, Рузвельту требовалось заручиться поддержкой демократов из южных штатов, обладавших значительной частью голосов, и он прилагал все усилия, чтобы польстить их самолюбию и заслужить их расположение. Они с готовностью поддержали законодательные акты в области регулирования бизнеса и фондового рынка, выступили за крупномасштабные государственные инфраструктурные проекты, способствовали принятию Закона об отношениях в национальной промышленности 1935 года, расширившего права профсоюзов, и Закона о государственных доходах того же года, повысившего ставку на годовой заработок свыше 50 000 долларов с 59 до 75 %[364]. Для принятия столь радикальных в американских условиях мер поддержки одних лишь демократов из северных штатов и либеральной части республиканцев было бы недостаточно. Впрочем, те же демократы-южане противились любым попыткам расширения прав чернокожих американцев. В эпоху Рузвельта американский Юг оставался расистским. Вследствие этого в основе Нового Курса лежал, по выражению Айры Кацнельсона, «гнилой компромисс». Рузвельт не делал почти ничего, что угрожало бы «праву» южных штатов на угнетение афроамериканцев. В то же время в отсутствие экономических мер Нового Курса, включая определенную поддержку развития профсоюзов, чернокожим американцам пришлось бы еще хуже. Эта политика, особенно в увязке с последующим участием черных военнослужащих в действующей американской армии, создала предпосылки развитию движения за гражданские права в послевоенную эпоху[365].

Очень серьезное влияние на президентство Рузвельта оказала его политически активная жена, во многих отношениях более радикальная, чем супруг. Элеанора Рузвельт признавалась, что, если бы ее муж не выставил свою кандидатуру на президентских выборах 1932 года, она голосовала бы за кандидата от Социалистической партии Нормана Томаса[366]. Она неустанно боролась за расширение прав женщин и афроамериканцев. Она прикладывала огромные усилия для увеличения числа женщин, назначаемых на государственные должности, и с особой настойчивостью пыталась противостоять институционально укорененному расизму, пронизывавшему американскую политическую жизнь. Учитывая необходимость поддержки со стороны демократов-южан и на выборах, и в конгрессе, ее муж ограничивался лишь формально-прохладным одобрением движения за гражданские права. В 1939 году Элеанора Рузвельт вышла из организации Дочерей Американской революции в знак протеста против отказа позволить великой чернокожей певице Мариан Андерсон выступить в Конститьюшн-холл. Общество в целом оказалось менее расистски настроенным, чем эта организация, поскольку одобрение ее поступку выразили 67 % американцев, опрошенных институтом Гэллапа[367]. Однако любые шаги, направленные на обеспечение гражданских прав, наталкивались на отчаянное сопротивление Юга, в том числе даже запрет линчевания, за который выступал Рузвельт во время своего второго срока. За него проголосовало абсолютное большинство членов палаты представителей, но он слетел после полуторамесячной обструкции в сенате, где в то время полностью доминировали демократы[368]. Тем не менее Рузвельт содействовал постепенному улучшению ситуации с гражданскими правами афроамериканцев, которым Новый Курс помог обрести определенные социальные и экономические блага. К концу 1930-х годов чернокожие американцы были «ключевой составляющей электората Рузвельта в северных штатах»[369].

Выступая по радио в ноябре 1934 года, Рузвельт заявил, что «недопустимость наличия в стране огромной армии безработных должна быть возведена в ранг одного из национальных принципов»[370]. Важнейшей частью Нового Курса были общественные работы по строительству инфраструктурных объектов, призванные сократить безработицу. Изначально президент отнесся к этой идее весьма прохладно. Важной частью Закона о восстановлении национальной промышленности, одного из наиболее примечательных законодательных актов первых ста дней президентства Рузвельта, они стали в основном благодаря настояниям и уговорам министра труда Фрэнсис Перкинс и сенатора от штата Нью-Йорк Роберта Ф. Вагнера[371]. Самые крупные успехи в конгрессе пришлись на первые три года его президентства и вновь повторились в особых условиях военного времени. Во второй половине 1930-х годов он испытывал трудности во взаимоотношениях с законодательным органом. Постепенно сформировавшаяся консервативная коалиция оказалась способной препятствовать его инициативам, и Рузвельт был вынужден все чаще прибегать к праву президентского вето[372].

При всей неоднозначности личности Рузвельта то, что он был переосмысливающим лидером и успешным президентом, несомненно. Линдон Бэйнс Джонсон был еще более противоречивым и хитроумным человеком. Более того, конец президентству Рузвельта положила его смерть, а президентству Джонсона — провал. Горечь от неудачной войны во Вьетнаме, в которую ввязались США, в конечном итоге стала причиной отказа Джонсона выдвигаться на второй срок. Однако во внутренней политике он достиг выдающихся успехов. Во многом они были связаны с политической обстановкой в стране, сложившейся к моменту его прихода в Белый дом. Шок, испытанный нацией в связи с убийством его предшественника, стал стимулом для продвижения идей, которые Кеннеди поддерживал, но не слишком успешно проводил через конгресс. В первую очередь это касалось тематики, связанной с гражданскими правами. Давление низов было сильным, особенно со стороны чернокожих американцев, лидером которых был вдохновенный Мартин Лютер Кинг. К ним присоединялись и более широкие слои общества, в первую очередь образованная молодежь, ставшая намного более политизированной по сравнению с 1950-ми годами. Отчасти это было результатом гражданской войны и сопутствующего ей призыва в армию, отчасти было реакцией на выступления Кинга и других лидеров движения за гражданские права. На противоположном полюсе находились многие деятели Республиканской партии и их союзники в вопросе о гражданских правах — демократы из южных штатов. Не больше сочувствовал идеям Джонсона и многоопытный директор ФБР Дж. Эдгар Гувер, о котором Дин Ачесон сказал Гарри Трумэну: «Ему можно верить не больше, чем гремучей змее с глушителем на своей погремушке». Обращая минимум внимания на убийства мирно протестующих черных, Гувер направлял все силы на дискредитацию движения за гражданские права, распространяя слухи о коммунистической агентуре в его рядах. В ответ на это Кинг сказал, что будет очень хорошо, «если мистер Гувер и ФБР станут столь же прилежны в привлечении к ответственности тех, кто взрывает церкви и убивает маленьких детей, как в своих поисках мнимого проникновения коммунистов в ряды движения за гражданские права»[373].

В отличие от многих других демократов-южан, в период администрации Эйзенхауэра Джонсон поддержал вердикт Верховного суда по делу «Браун против Отдела народного образования», которое предписывало десегрегацию школ. Главным достижением Джонсона-президента было принятие важнейших законодательных актов о гражданских правах вопреки затяжному сопротивлению сената. Кроме того, в дополнение к программе медицинского страхования для малоимущих Medicaid, которая администрировалась на уровне штатов, он ввел федеральную программу Medicare для лиц старшего возраста. Таким образом, всего в течение двух лет с момента своего неожиданного вступления в должность президента законодательные успехи Джонсона на практике воплотили его риторику относительно «Великого общества» и «Войны с бедностью». Самый низкий уровень имущественного неравенства в истории Соединенных Штатов был зафиксирован в 1968 году[374]. Даже если принимать в расчет только годы его президентства, Джонсон может претендовать на лавры самого значительного законодателя Америки двадцатого века, а если добавить к этому годы его нахождения на посту лидера сенатского большинства, он окажется просто вне конкуренции. Стивен Граубард писал относительно двух первых лет пребывания Джонсона в Белом доме: «Хотя Вильсон, Рузвельт и Труман имели солидный опыт, доказывающий умение обеспечивать принятие законов, на которых они настаивали, никто из них не был столь же блистательным мэтром искусства уговоров, каким показал себя Джонсон в 1964 и 1965 годах»[375]. Как ему это удавалось? Один из наиболее серьезных биографов Джонсона Рэндалл Вудс пишет, что «реальным инструментом выражения воли Джонсона-законодателя» был телефон, продолжая: «С конца 1963-го и вплоть до 1966 года включительно Джонсон взаимодействовал с сенаторами и членами палаты представителей ежедневно и даже ежечасно. Он лично владел всеми деталями каждого из более чем тысячи законопроектов, рассматривавшихся в этот период конгрессом. Его память по-прежнему хранила огромное количество информации о специфике тех или иных избирательных округов и личных слабостях представляющих их мужчин и женщин. Как говорил сам Джонсон: „У президента есть лишь один способ ведения дел с конгрессом, и заключается он в том, что он обязан неотрывно, беспрестанно и без передышек … понимать их лучше, чем они понимают себя сами“»[376].

Джонсон служил живым примером того, что главной «силой» президента является «сила убеждения». При этом его репутация в среде высокообразованных советников из окружения Кеннеди была невысока, да и сам Джонсон остро ощущал пробелы в своем образовании по сравнению с «гарвардскими», как он их называл[377]. Жесткость и беспринципность, с которыми он поднимался к вершинам власти, подробно описаны в литературе, в частности в его авторитетной многотомной биографии авторства Роберта Каро. Летом 1957 года Джонсон в качестве лидера сенатского большинства продавил принятие Закона о гражданских правах, явившегося скромным шагом в этом направлении, но тем не менее расширявшем избирательные права чернокожих. Этот закон проложил путь к важнейшим законам о гражданских правах, принятым в период его президентства в 1964 и 1965 годах. В 1957 году то, что Джонсон использует свое влияние в вопросе гражданских прав, оказалось полной неожиданностью для всех. В течение предыдущих двадцати лет он, сперва как член палаты представителей, а затем сенатор, голосовал так же, как и все демократы-южане, то есть против любого расширения гражданских прав черных американцев[378]. Какой-либо иной образ действий означал бы для техасского политика конец карьеры.

Даже продвигая либеральные политические решения, Джонсон демонстрировал, как пишет Каро, «жесткость и прагматизм, поразительные даже для вашингтонских инсайдеров, считавших себя привычными к прагматизму политических деятелей». Он «лукавил без малейшего стеснения», разговаривая «сначала с кем-то из либералов, потом с кем-то из консерваторов, обводя вокруг пальца сначала южан, а потом северян», рассказывая «одно либералам, прямо противоположное — консерваторам, отстаивая обе позиции с равной и как будто искренней убежденностью»[379]. Но это двуличие шло рука об руку с «политическим гением»[380]. Рассматривая карьеру Джонсона в целом, Каро приходит к выводу: «Авраам Линкольн освободил чернокожих американцев от цепей, но именно Линдон Джонсон привел их к избирательным урнам, задернул за ними священный занавес демократии и возложил их руки на рычаги управления собственными судьбами, сделав их отныне и навечно подлинной частью американской политической жизни»[381].

По опыту борьбы за выдвижение от Демократической партии на президентских выборах 1960 года (победителем в которой стал Джон Ф. Кеннеди) Джонсон знал, что губернаторы штатов могут оказывать эффективное давление на членов палаты представителей и сенаторов. В ноябре 1963 года, сразу же после похорон президента Кеннеди, Джонсон вызвал не успевших разъехаться из Вашингтона губернаторов к себе на совещание. Он сказал, что накануне провел два с половиной часа с Эйзенхауэром — «великим президентом, приведшим нашу армию к победе», — общение с которым привело его к пониманию, что ни одна партия «не обладает монопольным правом на патриотизм» и что они, вне зависимости от партийной принадлежности, должны помогать ему в деле спасения страны. В ходе своего выступления он становился все более и более эмоциональным. Ведь им нужно было что-то делать, чтобы покончить с атмосферой ненависти и приступить к решению проблем неравенства, несправедливости, бедности и безработицы, «существующими в этой стране». Как сказал Джонсон, лучший способ справиться с этими проблемами — «…принять налоговое законодательство, которое позволит создать немного больше рабочих мест, которое позволит делать немного больше инвестиций и в этой связи пополнить казну за счет налогов, и принять законодательство о гражданских правах, чтобы мы могли сказать мексиканцу в Калифорнии, или негру в Миссисипи, или азиату на Западном побережье, или Джонсонам в Джонсон-сити, что мы будем относиться ко всем вам одинаково справедливо, и судить о вас будут по заслугам, а не по происхождению или по тому, как звучит ваше имя»[382]. Положение малоимущих, и в частности чернокожей бедноты, всегда заботило Джонсона, но прежде всего его заботили собственные политические успехи. Рой Уилкинс из Национальной ассоциации содействия цветному населению (НАСЦН) долгое время испытывал по отношению к нему двойственные чувства. «С Джонсоном никогда не знаешь, облегчит он твою душу или твой бумажник»[383], — говорил он. В конечном итоге он стал им восхищаться. Когда в Джонсоне боролись амбиции и сострадание, обычно побеждали амбиции. Но после того как он стал президентом, этот конфликт был исчерпан, и, как пишет Каро, дело социальной справедливости «пошло вперед под руководством этого мастера превращения сострадательности в действия государственной власти»[384].

Конечно, контраст между успехами Джонсона во внутренней политике и провалами во внешней был разительным. Неспособность понимать национализм и коммунизм в Азии была свойственна не только ему, но и его непосредственному предшественнику, и его советникам, и страх «потери» Вьетнама (который никогда и не был американским, чтобы его можно было потерять) обусловил его политический крах. Но тем не менее Джонсон был переосмысливающим лидером. Он изменил терминологию политической дискуссии, сделав бедность в Америке не только ее актуальным вопросом, но и предприняв непосредственные шаги к его решению, и наряду с этим сыграв решающую роль в прекращении фактического бесправия чернокожих избирателей в ряде южных штатов. В своем послании конгрессу «О положении в стране» в январе 1964 года Джонсон говорил, что «многие американцы обитают на задворках надежды — кто-то из-за бедности, а кто-то из-за цвета своей кожи, и у нас слишком много и одних, и других». Задача состоит в том, говорил он, чтобы «заменить их отчаяние возможностями», продолжая: «Эта администрация сегодня, здесь и сейчас объявляет безоговорочную войну бедности в Америке»[385]. После смерти Джонсона в 1973 году чернокожий писатель Ралф Уолдо Эллисон признавал, что Джонсона одинаково презирали и многие консерваторы, и многие либералы. Он «мог бы довольствоваться тем, чтобы считаться величайшим американским президентом для бедноты и негров», что, как заключает Эллисон, «безусловно великая честь»[386].

Выдающиеся президенты были в США и после Джонсона, но никого из них нельзя назвать переосмысливающим лидером в том же смысле, что Рузвельта и Джонсона. Иногда большое значение придают Рональду Рейгану, но тенденция к переоценке его вклада налицо. Лидеры — и их наиболее преданные приверженцы в особенности — склонны относить на собственный счет судьбоносные события, имевшие место в период их пребывания у власти. Подобные соображения часто можно услышать относительно Рейгана, но он не определял ход событий в той же степени, в которой это делал Джонсон. Невзирая на всю важность роли Соединенных Штатов в мировой политике, фундаментальные перемены на международной арене могут происходить вне какой-то особой связи с существующим американским курсом, как это и случилось во времена президентств Рональда Рейгана и Джорджа Буша-старшего. Либерализация в Советском Союзе, демократизация в Восточной и Центральной Европе и окончание «холодной войны» были в основном результатом перемен в Москве, на, но не за которые Рейган и Буш отвечали. Выражаясь еще точнее, вопреки ликованию Запада, преображение советской внутренней и внешней политики во второй половине 1980-х годов почти не имел, или вообще не имело никакого отношения к вашингтонским сторонникам жесткого курса.

С точки зрения своей внутренней политики ни Рейган, ни (что еще более очевидно) Буш не попадают под определение переосмысливающего лидерства, хотя менее компетентный Рейган был успешнее Буша и в придании отличительных черт своему президентству, и в том, что на разительном контрасте со своим преемником без особых проблем обеспечил себе второй президентский срок. Как отмечалось в предыдущей главе, между риторикой Рейгана и реалиями его президентства пролегала глубокая пропасть. Его достижения в законодательной области были скромными, «несмотря на обещания сократить федеральные расходы, размеры госаппарата и дефицит бюджета, в период Рейгана все они росли»[387]. Самым большим его успехом в области перевода Соединенных Штатов на более консервативные рельсы почти наверняка было назначение судей. Состоялось больше четырехсот пожизненных назначений федеральных судей и четыре назначения в Верховном суде: Уильям Ренквист был повышен до председательской должности, а судьями стали Сандра Дэй О’Коннор, Антонин Скалиа и Энтони Кеннеди[388].

В отдельных случаях лишь тонкая грань отделяет лидеров и правительства демократических стран, которых можно было бы назвать переосмысливающими, от тех, кто не вполне соответствует критериям этого определения. Смена правительства почти всегда влечет за собой некоторые перемены: демократические лидеры не могут существовать сколько-нибудь продолжительное время без поддерживающей их партии, а наличие партии означает выбор политического курса. Впрочем, обратившись к примеру Великобритании, можно увидеть, что в двадцатом и двадцать первом веках в этой стране было всего три правительства, которые имеют достаточные основания считать их преобразующими: правительство либеральной партии, существовавшее в период 1905–1915 гг., которым с 1908 года руководил Герберт Асквит; правительство Лейбористской партии периода 1945–1951 гг. под руководством Клемента Эттли и правительство Консервативной партии 1979–1990 гг. с премьер-министром в лице Маргарет Тэтчер. Это, разумеется, не означает, что политика всех других британских правительств последнего столетия была полностью лишена какой-либо новизны. Консервативное правительство Гарольда Макмиллана 1957–1963 гг., лейбористское правительство Гарольда Вильсона 1964–1970 гг. и лейбористское правительство Тони Блэра 1997–2007 гг. — все они привносили ряд значительных изменений, которые мы рассмотрим несколько позже.

Единственное переосмысливающее правительство Великобритании первых четырех десятилетий двадцатого века было сформировано Либеральной партией в декабре 1905 года. Безоговорочная победа либералов на всеобщих выборах 1906 года закрепила его позиции. В первые два года существования его главой был осторожный Генри Кэмпбелл-Баннерман, но большинство серьезных перемен стало происходить после того, как в 1908 году в связи с пошатнувшимся здоровьем на посту премьер-министра его сменил Асквит. Перемены включали в себя целый ряд законов, представлявших собой элементы того, что впоследствии получило название социально ориентированного государства. Движущей силой большинства законодательных инициатив был Дэвид Ллойд Джордж — преемник ставшего премьером Асквита на должности министра финансов. Введение пенсий по старости тот планировал, еще будучи министром, но законодательно оно было закреплено уже при Ллойд Джордже, в 1908 году.

Правительство было открыто идеям извне. Пенсии по старости уже были введены в Новой Зеландии, которую Асквит называл лабораторией политических и социальных экспериментов, просвещающую «старшие страны мира»[389]. Ллойд Джордж загорелся энтузиазмом в отношении пособий по безработице после визита в Германию — одну из первых стран, где еще при Бисмарке вводились некоторые меры социальной защиты[390]. Закон о государственном страховании, принятый в 1911 году, предусматривал обязательное страхование здоровья и потери работы. Страховые взносы не включались в налогооблагаемую базу и должны были платиться и работодателями, и работниками. Еще до этого, в 1909 году, Уинстон Черчилль, бывший тогда министром торговли и промышленности, создал биржи труда в качестве средства стимулирования занятости. На это его также вдохновил опыт Германии. Самый молодой из министров — в момент назначения в апреле 1908 года Черчиллю было тридцать три года — писал премьеру Асквиту: «Германия, с ее более суровым климатом и намного меньшими богатствами, смогла обеспечить своему народу терпимый уровень элементарных материальных благ. Эта страна подготовлена не только к войне, но и к миру. Мы же не подготовлены ни к чему, кроме межпартийной борьбы»[391].

Крупнейшей конституционной реформой стало сокращение власти Палаты лордов. Теперь верхней палате не разрешалось отклонять законодательные акты в области финансов и задерживать рассмотрение любых законопроектов дольше чем на два года. Это было фундаментальное изменение, «заставлявшее орган с правом вето перестроиться в проверяющий орган»[392]. Конфликт с Палатой лордов начался с «Народного бюджета» Ллойд Джорджа в 1909 году. В числе прочих мер он предусматривал повышение подоходного налога, рост пошлины за наследование крупных состояний, вводил налогообложение земель, а также предусматривал налог на горючее и сбор за регистрацию автомобилей — в те времена, когда позволить их себе могли лишь очень богатые люди. Дополнительные доходы предполагалось частично направить на существенно возросшие оборонные расходы. Хотя Палата лордов уже давно руководствовалась договоренностью о том, что в ней не будут блокироваться бюджеты, одобренные Палатой общин, на сей раз преобладающие в ней консерваторы были разъярены тем, что посчитали выпадом против богатых и землевладельцев, и отклонили законопроект. Страсти кипели. Герцог Бофорт сказал, что «желал бы видеть Уинстона Черчилля и Ллойд Джорджа посреди случки сорока охотничьих собак». Герцог Баклю информировал небольшой шотландский футбольный клуб, что в связи с введением налога на землю он не в состоянии продолжать платить ежегодный взнос в сумме одного фунта стерлингов[393]. Асквит назначил выборы, главными темами которых стали бюджет и необходимость сокращения власти Палаты лордов. Как ни странно, на этих выборах января 1910 года либералы потеряли более ста парламентских мест, и продолжение деятельности их правительства стало зависеть от поддержки лейбористов и ирландских националистов. Образ правительства экстремистов очевидным образом подействовал на электорат, в котором многие рабочие-мужчины и все женщины были по-прежнему лишены права голоса.

Профсоюзы, лишенные права собирать деньги на политические цели в судебном порядке, получили разрешение правительства на это в 1913 году. Теперь рабочим, не желающим платить взносы на политические нужды, приходилось расставаться со своей профсоюзной организацией. Внутренние проблемы осложняли работу правительства еще больше, чем внешнеполитические факторы. Из опасений развития социализма и перед лицом требований все более организованного рабочего движения надо было что-то делать с угнетением, которое прежде воспринималось в качестве неизбежного спутника капитализма. За период между 1900 и 1913 годами количество членов профсоюзных организаций более чем удвоилось (достигнув четырех миллионов человек), и с 1910 года лейбористы, от чьих голосов теперь зависело правительство, существенно увеличили свое влияние в парламенте.

Переосмысливающим это правительство являлось прежде всего в силу того, что оно заложило самые первые основы социально ориентированной государственной политики. В этом, равно как и в покушении на наследные привилегии Палаты лордов, заслуги премьер-министра Асквита и Ллойд Джорджа были как минимум равны. Асквит не был доминирующим премьером, и важнейшие реформы были во многом коллективным достижением правительства, в котором, однако, присутствовали две особенно значительные впоследствии фигуры. Локомотивами, сослужившими кабинету Асквита немалую службу, были две притягательные личности — Ллойд Джордж и Черчилль, которые небезосновательно считаются «двумя гениями британской политики первой половины двадцатого века»[394].

Правительство, проработавшее под руководством Клемента Эттли с 1945 по 1951 год, является особенно отчетливым примером переосмысливающего лидерства. Как уже отмечалось в предыдущей главе, оно было и не менее отчетливым примером коллективного руководства с лидерством ключевых министров, а не лично премьера, который, впрочем, играл важную роль уравновешенного координатора усилий ярких самолюбивых личностей. Среди двадцати членов лейбористского кабинета не было никого, кто родился в двадцатом веке. Самым молодым из них оказался неожиданно выбранный Эттли на пост министра здравоохранения сорокасемилетний Эньюрин Бивен, считавшийся неисправимым смутьяном. Правительство аккумулировало в себе огромный опыт людей самых разных призваний, некоторые из которых обладали дополнительным достоинством в виде работы в коалиционном правительстве военного времени (в случаях самого Эттли, Эрнеста Бевина, Герберта Моррисона, Стаффорда Криппса и Хью Долтона — на очень высокопоставленных должностях). В качестве заместителя премьер-министра в годы войны Эттли был не настолько же заметен, как Бевин и Моррисон, и последний надеялся занять его место лидера лейбористов и потенциального премьера.

Заведовавший кафедрой политических наук Лондонской школы экономики Гарольд Ласки в 1945 году стал председателем исполкома Лейбористской партии (это была переходящая должность) и старался и тогда, и позже сместить Эттли с позиции лидера партии, считая его недостаточно социалистическим, чрезмерно антисоветски настроенным и «далеким от народных масс»[395][396].

Во время предвыборной кампании 1945 года Ласки написал Эттли, что его лидерство «серьезно мешает нам надеяться на победу на предстоящих выборах» (на них лейбористы вскоре победят с огромным перевесом над другими партиями, получив на 183 парламентских места больше, чем консерваторы с союзниками)[397]. Эттли по большей части спокойно воспринимал постоянный поток критики. Еще в 1941 году он отвечал Ласки на обвинение в том, что идет по опасному пути Рамсея Макдональда (лидера лейбористов, исключенного из партии за согласие занять пост премьера коалиционного правительства, в котором преобладали консерваторы): «Сожалею о вашем предположении, что я склоняюсь к макдональдизму. Как вы столь верно заметили, особенности моего характера и имеющиеся заслуги не позволяют мне соблазниться мыслью о том, что я мог бы представлять собой хоть какую-то ценность вне рядов партии, которой я служу»[398]. Однако, когда в 1945 году Ласки использовал свое положение, чтобы давать интервью иностранной прессе от имени вновь сформированного лейбористского правительства, Эттли написал ему, что «внешняя политика находится под талантливым руководством Эрнеста Бевина», что задачи министра иностранных дел «достаточно сложны» и без неудобств, которые привносят в них безответственные заявления Ласки, и что «период молчания с вашей стороны пришелся бы очень кстати»[399].

Лейбористское правительство приняло целый ряд социалистических мер, национализировав Банк Англии, железные дороги, дальние перевозки, электроэнергетику и газоснабжение, угольные шахты, гражданскую авиацию и сталелитейную промышленность. За исключением сталелитейных предприятий, денационализированных консервативным правительством Черчилля, все эти отрасли оставались под контролем государства еще как минимум поколение после ухода лейбористского правительства в 1951 году. Поскольку Палата лордов твердо намеревалась задержать принятие закона о национализации сталелитейной промышленности, был принят новый Парламентский акт, сокративший время на обсуждение с разрешенных в 1911 году двух лет до одного года[400]. Решения правительства носили эгалитарный характер и были направлены на перераспределение доходов. В Великобритании царила послевоенная разруха, и острый дефицит обусловил существование карточной системы для продовольствия и горючего вплоть до самого конца 1940-х годов (с начала 1949 года была отменена только карточная система на одежду). В то же время бесплатное молоко для школьников и ряд других социальных благ позволили улучшить состояние здоровья населения всех возрастов по сравнению с межвоенным периодом[401]. Закон о государственном страховании 1946 года существенно увеличил пособия по болезни и безработице и «оставался основой системы социального обеспечения в течение последующих тридцати или более лет»[402]. Но самым значительным шагом было создание под руководством Бивена Государственной службы здравоохранения — этой услуге было суждено стать настолько популярной, что и поколения спустя правительствам, решавшимся увеличить долю частного медицинского сектора, приходилось делать это едва ли не украдкой и после торжественных клятв в верности ГСЗ. Не далее как в 2010 году один из современных биографов Эттли утверждал: «С точки зрения ее главного принципа — бесплатности по месту предоставления услуги государственная служба здравоохранения и по сей день остается практически без изменений»[403]. Отражением ее культового статуса в послевоенной Великобритании стало то, что большой фрагмент церемонии открытия Олимпийских игр 2012 года в Лондоне был посвящен ГСЗ (что, вероятно, сильно озадачило американских зрителей).

Многие меры из реализованных первым послевоенным правительством лейбористов оставались в основе политики вплоть до прихода к власти Маргарет Тэтчер. Первая (и до сих пор единственная) женщина на посту премьер-министра Великобритании, Маргарет Тэтчер, несомненно, попадает в категорию переосмысливающих лидеров. Кроме того, она занимала эту должность дольше, чем любой другой премьер-министр в двадцатом или двадцать первом веке, — одиннадцать лет, с 1979 по 1990 год. Тэтчер была исключительно активна и на международной арене, и во внутренней политике. Хотя ее совершенно не огорчало прозвище «железная леди», которым впервые одарили ее советские журналисты, на практике внешняя политика Тэтчер была намного более тонкой, чем предполагал ее воинственный имидж. Государственная власть до ее прихода на должность премьера также несколько отличалась от той, которую она описывала уже после своего вынужденного ухода из правительства.

На ее деятельность премьер-министра оказывали влияние способные советники из числа правительственных чиновников, коллеги по кабинету, в том числе министры иностранных дел, а также консультации приглашавшихся время от времени специалистов из научной среды. (Наряду с сильными убеждениями Тэтчер отличалась удивительной тягой к знаниям и могла работать до глубокой ночи, ограничиваясь всего четырьмя часами сна.) Вне работы она была более склонна прислушиваться к своим фанатичным приверженцам, чем к экспертам. Премьер-министр Тэтчер была одной из первых, кто предположил, что советский лидер Михаил Горбачев совершенно не похож на всех своих предшественников. Среди консервативных политиков Европы и Северной Америки она была самым активным сторонником мнения о том, что его реформы будут иметь масштабное значение. Политический инстинкт Тэтчер не позволял ей предположить, что фундаментальные перемены могут быть инициированы верхушкой правящей Коммунистической партии. Не полагаясь на внутреннее ощущение, она выслушала мнения широкого круга специалистов и пересмотрела свои взгляды на перспективы перемен в Советском Союзе и Восточной Европе[404][405].

Кроме того, вопреки своей воинственной репутации, Тэтчер скептически относилась к американским военным операциям в Ливане и Сирии: «Стоит только начать пересекать границы, конца и края этому не будет, а я твердо настаиваю на необходимости соблюдения международного права»[406]. Ее готовность применить силу для возврата Фолклендских островов после их захвата аргентинскими войсками не должна бросать тень на ее крайнее нежелание использовать военное вмешательство, за исключением случаев прямой внешней агрессии против Великобритании или подконтрольных ей территорий. Она была взбешена американской агрессией против Гренады, предпринятой с целью помешать внутреннему перевороту в этой стране. Это было тем более болезненно, что Гренада — бывшая английская колония, остававшаяся частью Британского Содружества. При этом в телефонном интервью для Би-би-си Тэтчер делала значительно более масштабные выводы:

В рассматриваемый период в Великобритании было три правительства, которые, не вполне соответствуя критериям переосмысливающего лидерства, отличались заслуживающими внимания новаторскими подходами. Это были правительства Гарольда Макмиллана, Гарольда Вильсона и Тони Блэра. При этом наиболее важные перемены, происходившие во времена существования правительств Вильсона и Блэра, нельзя считать преимущественно личными заслугами двух этих премьеров.

Правительство Макмиллана пошло, хотя и неохотно, на уступки в вопросе деколонизации. Последовавший в этой связи взрыв негодования был направлен в первую очередь на министра по делам колоний Иана Маклеода и в меньшей степени на самого Макмиллана — и за его южноафриканскую речь о «ветре перемен», и за то, что он назначил ответственным за колониальную политику относительно либерального Маклеода. Нападки исходили не только от таких маргинальных групп, как «Лига верноподданных империи», но и от значительного числа представителей правого крыла Консервативной партии. В плане экономической политики это правительство не сильно отличалось от правительств Черчилля и Идена, в которых работал Макмиллан. Его последней правительственной должностью был пост министра финансов, хотя сам он достаточно скептически воспринимал ортодоксальные порядки казначейства, придерживался кейнсианских взглядов на экономику и подозрительно относился к некоторым видам занятий лондонского Сити, называя в частных беседах банкиров «банкстерами»[425].

В конституционном плане самым значительным изменением, которое совершило правительство Макмиллана, был Закон о пожизненном пэрстве 1958 года. Он вводил новую категорию непотомственного пэрства, которое могло распространяться на выдающихся представителей самых разных областей деятельности, а также на отправляемых таким образом в почетную отставку известных политиков. Закон вдохнул новую жизнь в Палату лордов, во многом повысив качество дискуссий в ней. Стоит заметить, что Лейбористская партия не особенно торопилась с упразднением второй палаты, вполне удовлетворяясь тем, что наследственный принцип ее формирования делал ее несостоятельной и не представляющей угрозы превосходству Палаты общин. Другим важным шагом долгосрочного значения, предпринятым консервативным правительством Макмиллана, стало создание в 1961 году авторитетной комиссии под председательством экономиста лорда (Лайонела) Роббинса, задачей которой было исследование состояния и перспектив высшего образования в стране. Последующее одобрение правительством выводов доклада комиссии, опубликованного в 1963 году, спровоцировало резкое увеличение числа британских университетов[426].

Важнейшим достижением лейбористского правительства 1960-х годов под руководством Гарольда Вильсона было существенное расширение личных свобод (что шло несколько вразрез со стереотипными представлениями о политике консерваторов и лейбористов). В период его руководства произошли очень важные общественные изменения, в том числе либерализация законодательства о разводах, легализация добровольных гомосексуальных отношений между совершеннолетними мужчинами (обеспечившая соответствие правовых норм, касающихся мужчин, уже существовавшим в отношении женщин), отмена смертной казни и легализация абортов (при сохранении некоторых оговорок). С целью увеличения количества уголовных дел, рассматриваемых судами присяжных, было отменено требование единогласия вердикта, существовавшее в Англии с четырнадцатого века[427]. Было упразднено право лорда-гофмейстера на цензуру театральных постановок[428]. Этот блок мер по снятию разного рода ограничений стал самым долговечным наследием лейбористского правительства 1960-х, а их главным инициатором и движущей силой был не Вильсон (придерживавшийся довольно консервативных социальных взглядов), а министр внутренних дел Рой Дженкинс. Это еще один пример, подтверждающий, что не стоит считать премьер-министров «синонимами» возглавляемых ими правительств.

Из всех упомянутых законов лишь один — об отмене смертной казни— был внесен на голосование в период работы предшественника Роя Дженкинса на посту министра внутренних дел Фрэнка Соскиса[429]. Законопроект выдвинул лейборист-заднескамеечник Сидни Силверман, что было кульминацией его многолетней парламентской кампании за отказ от высшей меры наказания[430]. Все другие изменения, наряду с отменой смертной казни, были предложены Дженкинсом в его книге, опубликованной в 1959 году. Возглавив по предложению Вильсона Министерство внутренних дел (тот сам был удивлен желанием Дженкинса занять эту должность), он получил возможность энергично взяться за их продвижение[431]. Даже в тех случаях, когда законопроект вносил кто-то из депутатов-заднескамеечников, как это было с реформой законодательства об абортах, предложенной либералом Дэвидом Стилом, он получал поддержку в виде «очень благожелательного выступления министра» Дженкинса[432]. Ни этот законопроект, ни Закон о сексуальных преступлениях (предложенный лейбористом-заднескамеечником Лео Абзом и «декриминализировавший гомосексуальные связи между совершеннолетними») не прошли бы через законодательный процесс без поддержки Дженкинса в качестве министра внутренних дел[433].

Между тем идея еще одной крупной правительственной инициативы принадлежала в основном Гарольду Вильсону. Он гордился ею и очень хотел, чтобы его вспоминали в первую очередь в этой связи. Речь идет о создании Открытого университета с преподаванием по радио и телевидению с целью предоставить возможности получения высшего образования тем, кто упустил ее в более молодом возрасте. Использование вещательных СМИ в сочетании с новаторскими учебно-методическими пособиями и очно-заочными персональными консультациями позволяло людям любых возрастов учиться на дому в удобном для себя режиме вплоть до получения диплома о высшем образовании. Задачу воплотить в реальность свою идею «Университета в эфире», как он называл это изначально, Вильсон поручил Дженни Ли — бесспорно, сильнейшей из политиков — «младших министров» правительства 1964–1970 гг. Она вышла победителем из множества схваток с Министерством финансов (равно как и со своим формальным руководителем — министром образования) благодаря своей мощной политической воле, высокой партийной репутации и уважению, которое испытывал Вильсон к ней и ее покойному супругу Эньюрину Бивену, создателю Государственной службы здравоохранения[434]. Будучи одновременно и министром культуры, и министром по особым поручениям с задачей создания Открытого университета, Дженни Ли, на зависть коллегам из кабинета (членом которого она не являлась), даже в трудные времена могла получать существенные объемы дополнительного финансирования, поскольку в необходимых случаях звонила напрямую премьеру и заручалась его поддержкой[435].

Правительства Асквита, Эттли и Тэтчер переосмысливали широкий круг политических вопросов. Единственной областью, в которой остается заметным влияние десятилетия существования правительства под руководством Тони Блэра, по всей видимости, являются изменения в Конституции (если не считать непреходящих негативных последствий иракской войны). Но их масштаб был таков, что не хватает лишь немногого, чтобы считать это правительство переосмысливающим. Существенно продвинулась вперед реформа Палаты лордов: наследственное пэрство подверглось радикальному сокращению — 90 % было упразднено одним махом. Были приняты Закон о правах человека, который Вернон Богданор назвал «краеугольным камнем новой британской конституции»[436], и Закон о свободе информации. Были созданы парламент Шотландии и ассамблея Уэльса, а соглашение о сотрудничестве между конфликтующими сторонами в Северной Ирландии позволило центральной власти передать местным самоуправлениям часть своих законодательных и исполнительных полномочий. Последнее из этих достижений стало возможным благодаря участию многих людей (в том числе бывших британских и ирландских премьеров, британских министров по делам Северной Ирландии, руководителя аппарата Блэра Джонатана Пауэлла, сенатора Джорджа Митчелла и даже президента Билла Клинтона), но и крупнейшие североирландские деятели, и премьер-министр Ирландской республики Берти Ахерн отмечали важность роли, которую сыграл в этом Блэр. В отличие от Северной Ирландии конституционная реформа была результатом унаследованного Блэром политического курса, и сам он не испытывал большого энтузиазма по ее поводу. Более того, позднее он считал Закон о свободе информации ошибкой, поскольку он позволяет слишком многое журналистам[437]. Самоуправление Шотландии и Уэльса, Закон о правах человека и Закон о свободе информации в определенной мере способствовали уменьшению объема властных полномочий самого Блэра. Наряду с невозможностью отнести данные решения к числу личных заслуг премьер-министра это означает, что самые выдающиеся достижения лейбористского правительства периода Блэра совершались в отсутствие поддержки со стороны Даунинг-стрит[438].

Ведущий исследователь британской политики (и особенно Лейбористской партии) двадцатого века Кеннет Морган отмечает, что правительство Блэра было смелее, чем правительство Асквита за девяносто лет до него, только в области конституционной реформы. Морган делает уместное замечание о том, что «первоочередное влияние» на эту область оказывал лорд (Дерри) Ирвайн[439]. Единственная реформа конституционного значения, которую поддерживал Блэр, а именно присоединение Великобритании к системе общеевропейской валюты, не состоялась, поскольку премьер-министра без особого труда переиграл министр финансов Гордон Браун[440]. «Я решу проблему валютного союза», — утверждал в 2000 году Блэр, но не смог этого сделать[441]. Он дошел до того, что намекнул Брауну, что досрочно уйдет в отставку и освободит для него место премьера, если тот «более благожелательно отнесется к идее евро», однако не помогло и это[442].

Во Введении я отмечал, что переосмысливающие лидеры, индивидуально или в коллективе, стараются приблизить центр к себе, а не стремятся к центризму, как это делают другие. Блэр выбрал из этих вариантов второй. Будет вполне справедливо, если я скажу, что он и в несколько меньшей степени Браун в качестве министра финансов и премьера с 2007 по 2010 год придерживались рамок политически возможного и желаемого, установленных действительно переосмысливающим лидером в лице Тэтчер[443]. Тем не менее между политическими взглядами Блэра и Брауна существовали различия, отчасти приглушенные риторикой «Нового лейборизма». Робин Кук, один из ведущих деятелей правительства Блэра до своего ухода в отставку в знак протеста против войны в Ираке, расхваливал Брауна за спасение от бедности «миллионов детей и пенсионеров». Но на одном из совещаний в Чекерс он же сказал Блэру, Брауну и остальным министрам: «С гордостью говоря о сделанном нами для бедных, я ощущаю некоторую неловкость, как будто сделал что-то вопреки партийной линии»[444].

В своих мемуарах Блэр отзывается о Брауне как о более закоренелом «госаппаратчике» из них двоих и выражает обеспокоенность тем, что, заменив его, Браун не сможет продолжить реализацию «повестки истинного Нового лейборизма»[445]. С учетом масштабов сокращения объемов промышленного производства на Британских островах одним из важнейших источников налоговых поступлений оставался финансовый сектор. Это было одной из главных причин трепетного отношения к нему со стороны лейбористских министров финансов (Брауна на протяжении десятилетия премьерства Блэра и Алистера Дарлинга в течение трех лет премьерства самого Брауна). Несмотря на это, «легкое регулирование» лондонского Сити соответствовало традициям тэтчеровского правительства или как минимум посттэтчеровскому центризму. До того как разразившийся в 2008 году финансовый кризис продемонстрировал наличие огромного количества сомнительных практик, «консервативная оппозиция настаивала на еще большем ослаблении контроля»[446].

В Великобритании наших дней есть только один кандидат на звание переосмысливающего лидера — руководитель Шотландской национальной партии Алекс Сэлмонд. Если — а это очень большое «если» — Шотландия проголосует на референдуме за отдельную государственность, окончив таким образом в высшей степени стабильный и сравнительно успешный трехсотлетний политический союз, это будет, безусловно, системное изменение. В этом случае Сэлмонд сможет считаться даже преобразующим лидером, хотя мнения о том, насколько позитивным было бы подобное развитие событий, расходятся и в Шотландии, и в Соединенном Королевстве в целом. Это абсолютно точно повлекло бы за собой важные последствия, и не все из них можно спрогнозировать. Хотя для роста влияния Шотландской национальной партии есть целый ряд важных причин помимо полемического дара, личной притягательности и убедительности Сэлмонда, как противники, так и сторонники видят в нем выдающегося политика. Кроме того, это тот случай, когда партия, относительно поздно появившаяся на политической сцене, больше обычного зависит от талантов своих руководителей, включая их способность привлекать внимание общественности и средств массовой информации.

Шотландская национальная партия (ШНП) была основана в 1934 году, но до начала 1970-х годов имела минимальное представительство в Палате общин. Создание Шотландского парламента пошло ШНП на пользу: на выборах в эдинбургский парламент за нее голосовало значительно большее число шотландцев, чем на выборах в нижнюю палату британского парламента[447]. Всего через восемь лет после первых выборов в шотландский парламент 1999 года ШНП под руководством Сэлмонда сформировала правительство меньшинства и, доказав, что она может управлять (и не является партией из одного человека), спустя четыре года обеспечила себе абсолютное большинство на выборах в 2011 году[448]. Более того, ей удалось сделать это в условиях пропорциональной избирательной системы, специально предназначенной для того, чтобы затруднить получение абсолютного большинства одной партией (в особенности ШНП).

Рост популярности шотландских националистов обусловлен многими факторами. Один из них — международная обстановка. За несколько последних десятилетий появилось множество новых государств, представленных в ООН. Конец правления коммунистов в Советском Союзе и Восточной Европе привел к восстановлению государственности некогда независимых стран и созданию целого ряда новых государств с куда меньшими традициями национального самосознания или преемственностью институтов, чем в Шотландии. Самая сильная в Шотландии Лейбористская партия частично утратила свою популярность в период премьерства Блэра. Часть новых сторонников ШНП получила в лице избирателей, чьи взгляды были ближе к лейбористам до их преображения в «Новый лейборизм».

Сам Алекс Сэлмонд — выходец из левого крыла своей партии, а сама она уже очень далеко ушла от тех времен, когда ее можно было считать «тори в тартанах» и не воспринимать всерьез. После 2003 года ШНП приобретала сторонников на волне непопулярности иракской войны, одним из наиболее действенных критиков которой был Сэлмонд, в то время член британского парламента. Он возглавлял ШНП с 1999 по 2000 год, после чего в его лидерстве случился четырехлетний перерыв, в течение которого число его сторонников уменьшилось. Заранее заявив, что ему «надоело взлетать ракетой и падать кирпичом», он вернулся к руководству партией в 2004 году и был ее главой в период наиболее стремительного роста[449]. Сэлмонд говорил, что он «большой поклонник Гарольда Вильсона» и так же, как и он, умеет облечь самую грозную инвективу в юмористическую форму и отговориться в случае затруднительной ситуации[450]. Одним из таких случаев была необходимость отделаться от горячей приверженности идеи перехода на евро после обретения Шотландией независимости. Европейская валюта испытывала серьезные трудности, и популярность этой мысли сильно упала. Поставленный перед лицом необходимости вернуться к использованию фунта и заботам Банка Англии в гипотетическом случае обретения Шотландией независимости, Сэлмонд порадовал всех напоминанием о том, что Банк основал шотландец. Это послужило очередным примером правоты утверждения, что подробная аргументация менее важна для успеха в политике, чем наличие эмоционального контакта с электоратом[451].

В экономическом и политическом плане Западная и, после 1990 года, объединенная Германия была примером успеха. При высоком уровне демократии и государственного руководства страна процветала. Это дает основания говорить о взаимозависимости успешного руководства и упрочения демократии, хотя это не настолько очевидно, как увязка «сильного» и харизматичного германского руководства 1930-х годов с тоталитарным репрессивным строем периода 1933–1945 гг. Трое из канцлеров Германии послевоенного периода обоснованно претендуют на то, чтобы считаться переосмысливающими лидерами. Это Конрад Аденауэр, Вилли Брандт и Гельмут Коль. В Германии канцлер не возглавляет государство — это функция президента страны, который является номинальной политической фигурой, хотя и может являться значительным моральным авторитетом, как, например, Рихард фон Вайцзеккер в 1980-х и 1990-х годах. Тем не менее, будучи главой правительства страны, канцлер обладает самыми большими властными полномочиями. Канцлер избирается не электоратом на прямых выборах, его назначает парламент. Каждая из партий заранее определяет своего кандидата на должность канцлера, что является важным, но не решающим фактором борьбы за голоса избирателей. Крупное исследование выборов в послевоенной Германии приходит к выводу, что «важнейшей определяющей голосования избирателей является их самоидентификация по отношению к той или иной партии»[452].

Вступив в должность, канцлер получает очень большой объем властных полномочий, хотя, как и у большинства глав правительств других стран, они в большей степени относятся к вопросам внешней, а не внутренней политики. Канцлерам предоставлено право определять общую направленность политического курса (которого лишены британские премьеры, хотя некоторые из них и стараются поступать так, как будто они им обладают), а по результатам правительственной политики он или она (первой женщиной на посту канцлера Германии стала в 2005 году Ангела Меркель — еще один пример талантливого политика и дальновидного руководителя) подотчетны законодателям. При этом германская Конституция предоставляет министрам правительства очень высокую степень самостоятельности. Действуя в рамках общего курса, заданного канцлером, они обладают всей полнотой власти в своих министерствах, причем Конституция не разрешает канцлеру давать им прямые указания. В случаях конфликтов между министерствами определенную роль в устранении разногласий играет кабинет, но главным действующим лицом согласительного процесса является канцлер[453]. Основные положения Конституции демократической Германии принимались представителями различных партий на Парламентском совете в 1948 году. Они предусматривали создание государственности, лишенной не только тоталитаризма Третьего рейха, но и слабости, характерной для предшествовавшей ему Веймарской республики[454]. Так, стали затруднительными роспуск парламента и увольнение правительства в межвыборный период — это можно сделать только посредством «конструктивного вотума недоверия». Это очень высокий барьер, означающий, что канцлера можно принудить к отставке только в случае, если парламентское большинство согласится с кандидатурой его преемника.

Два важнейших ограничения власти канцлера обусловлены природой избирательной системы и федеративным устройством Германии. Существующая в стране система пропорционального представительства редко предоставляет возможность получения абсолютного большинства какой-то одной партии, и поэтому германские правительства послевоенного периода были по большей части коалиционными. Таким образом, канцлер, принадлежащий либо к христианским демократам, либо к социал-демократам, должен договариваться с партнером по коалиции, в роли которого обычно выступают свободные демократы, хотя, когда правительство формируют социал-демократы, их партнером могут стать и зеленые[455].

На всеобщих выборах 2013 года христианские демократы в полной мере воспользовались популярностью Ангелы Меркель и выступили настолько хорошо, что были очень близки к получению абсолютного большинства. Обеспечив себе третий срок на посту канцлера, Меркель тем не менее оказалась перед лицом серьезной проблемы, порожденной избирательной системой. Свободные демократы не смогли преодолеть важнейший пятипроцентный порог и не получили представительства в парламенте, и у Меркель остался единственный вариант — «большая коалиция» с социал-демократами, к которой последние относились настороженно, понимая, что будут в ней младшим партнером. К концу ноября руководство двух партий достигло соглашения, которое в следующем месяце было ратифицировано съездом СДПГ.

Высший руководитель политической партии естественным образом обладает особыми возможностями определять курс возглавляемой им партии, а когда становится канцлером — и страны. Это особенно ярко проявилось на примере первого канцлера послевоенной Германии — Конрада Аденауэра, взявшего на себя значительную ответственность за воссоздание демократии после более чем десятилетнего господства нацистов и восстановление лежащей в руинах страны. В первые послевоенные годы отношение немцев к демократии было, мягко говоря, сомнительным. Это было время, когда «многие западные немцы все еще были готовы согласиться с тем, что Гитлер был бы одним из величайших государственных деятелей в истории, не проиграй он войну»[456]. Аденауэру было уже семьдесят три, когда в 1949 году он стал канцлером Федеративной Республики Германии. С 1917 года и вплоть до своего смещения нацистами в 1933 году он был мэром Кёльна. В 1945 году он ненадолго вернулся на эту должность, а затем стал председателем Христианско-демократического союза (ХДС)[457].

Восстановление экономики Германии, происходившее в период руководства Аденауэра и способствовавшее росту его популярности, было в очень большой степени результатом деятельности Людвига Эрхарда. На посту министра экономики он стал архитектором того, что получило название «экономического чуда». Понятие «социального рыночного хозяйства» в программу ХДС 1949 года внес сам Аденауэр, которого, возможно, вдохновляли социальные идеи Римско-католической церкви. Часто то же самое ошибочно говорится и об Эрхарде. Как и большинство его помощников-экономистов, он был протестантом и как политик был убежден в том, что достижению социального благополучия в первую очередь будет способствовать устранение системы бюрократического контроля, введенной нацистами и продолжившей существование в условиях оккупационного режима союзников. С учетом всего этого правительственный курс сочетал установку на развитие частного предпринимательства и конкуренции с необходимостью консенсуса в отношениях труда и капитала и построением социально ориентированного государства (истоки которого относятся к более далекому периоду истории — законам о социальном страховании, принятым в 1880-х годах при Бисмарке)[458]. В качестве преемника Аденауэра Эрхард находился на посту канцлера с 1963 по 1966 год. Однако в этой роли он не был столь же эффективен, как в период, когда он в качестве одного из ключевых членов правительства помогал строить экономический фундамент демократии. Рост благосостояния населения обусловил поддержку норм демократии, что коренным образом отличалось от картины германской демократии периода после Первой мировой войны, когда экономический крах, гиперинфляция и безработица стали одними из главных причин падения Веймарской республики и прихода к власти Гитлера.

Стать переосмысливающим лидером в национальном масштабе ему помогал Эрхард, но радикально другой смысл западногерманской внешней политике придал сам Аденауэр. Учитывая, что Соединенные Штаты вышли из войны (и послевоенной оккупации Германии) в качестве несомненно сильнейшей западной державы, нет ничего удивительного в том, что Аденауэр установил и поддерживал конструктивные отношения с американцами. Более того, он приветствовал их постоянное военное присутствие в Европе в качестве оплота против возможной экспансии Советов. В контексте германской истории еще более значительным и знаменательным выглядело установление добрых отношений с Францией, особенно с генералом де Голлем после его возвращения к власти в 1958 году. Аденауэр был горячим сторонником европейского экономического и политического сотрудничества и поддерживал идею создания объединенных вооруженных сил Европы. Кроме того, он не хотел, чтобы ФРГ получила доступ к ядерному оружию, и даже уйдя на покой, горячо возражал против присоединения страны к договору о нераспространении ядерного оружия (что было одним из первых шагов Вилли Брандта на посту канцлера). Под руководством Аденауэра Западная Германия в середине 1950-х годов вступила в НАТО, а в 1957 году была в числе инициаторов подписания Римского договора о создании Европейского Экономического Сообщества — организации — предшественницы Евросоюза. Аденауэр имел все основания сказать: «Я единственный канцлер в истории Германии, отдавший предпочтение единству Европы перед единством Рейха»[459]. О нем также говорили как о «первом немецком государственном деятеле, сумевшем побороть безотчетное стремление своих сограждан воспринимать лидеров всерьез, только если они носят военную форму»[460]. Тем не менее Аденауэр оставался на своей должности слишком долго. Как это часто бывает с лидерами, он все больше и больше верил в собственную незаменимость и не видел достойных кандидатов на свое место. Когда в 1963 году его в конце концов убедили покинуть самый могущественный политический пост Западной Германии, ему было восемьдесят семь.

Консервативный католик Аденауэр мог вести предвыборную борьбу очень жесткими методами. Вилли Брандт отмечал, что канцлер «посвятил теме моего происхождения половину своей выборной кампании», а на следующий день после появления Берлинской стены упомянул его как «также известного под фамилией Фрам»[461]. Мать Брандта, родившегося в 1913 году, была незамужней продавщицей. Мальчик рос, не зная отца, под именем Герберт Фрам. Его воспитывали мать и ее отец, оба активные члены Социал-демократической партии. В детскую секцию партийного спортивного клуба мальчика записали, как он говорил, «почти сразу же после того, как я начал ходить»[462]. Всю свою жизнь, с самого детства, он оставался социалистом социал-демократического толка, не поддавшись ни коммунистическому, ни фашистскому соблазну. Имя Вилли Брандт он взял в 1933 году, когда антинацистская деятельность становилась все опаснее и требовала ухода в подполье. И до и после прихода Гитлера к власти он был активным противником нацизма. В основном он вел эту деятельность, находясь в других европейских странах, но на некоторое время с опасностью для себя вернулся в Германию под видом норвежского студента. Он снова бежал в Норвегию в 1938 году, а после того, как нацисты оккупировали эту страну в 1940-м, переместился в нейтральную Швецию. Несмотря на то что Брандт боролся не за поражение своей родины, а за ее освобождение, в первые послевоенные годы многие соотечественники считали его предателем. В Германию он вернулся в 1945 году, оставаясь гражданином Норвегии. Он вновь вступил в СПГ, а в 1948 году вернул себе германское гражданство.

Взлет Брандта к вершинам немецкой политики был почти молниеносным. Он боролся против коммунистических репрессий не менее решительно, чем против нацистских. Этот политик был одним из ведущих руководителей властей Берлина в период советской блокады 1948–1949 годов, когда население выживало в основном благодаря воздушному мосту союзников, по которому осуществлялись поставки продовольствия. К моменту возведения стены в 1961 году Брандт, который уже в течение четырех лет был мэром Берлина, сделал для поддержания морального духа горожан больше, чем кто бы то ни было. И на протяжении почти десятилетия своего руководства разделенным городом он оставался примером неизменно вдохновляющего руководства. Но переосмысливающим лидером его делают годы с 1969-го по 1974-й, когда он был канцлером Германии. Стиль его политики был не только более коллегиальным, чем аденауэровский, но и более уравновешенным, примирительным и «в достаточной мере терпеливым, чтобы выстраивать подлинный консенсус членов правительства»[463]. Коллегиальность тем не менее не мешала ему проявлять выдающиеся личные инициативы в важнейших международных и межгерманских вопросах — отношениях Западной Германии с Восточной и, в более широком смысле, с восточной частью Европейского континента. Эта Ostpolitik («Восточная политика») стала важнейшим достижением Брандта на посту канцлера. Она привела к признанию послевоенных восточных границ Германии, значительному улучшению отношений между Западной и Восточной Германиями и признанию де-факто существования двух отдельных немецких государств. Контакты жителей двух Германий стали более частыми, а самого Брандта с большим энтузиазмом встречали во время его визита в ГДР в марте 1970 года. Удачно воспользовавшись периодом разрядки напряженности между США и СССР во время президентства Никсона, Брандт стал также первым западногерманским канцлером, установившим рабочие отношения с Москвой[464].

В самой Западной Германии у Ostpolitik Брандта была серьезная оппозиция в парламенте, которая состояла не только из фракции ХДС, но и из некоторых представителей входивших в коалицию с СДПГ свободных демократов. Часть из них покинула коалицию, и в определенный момент Брандту удалось избежать вотума недоверия с перевесом всего в два голоса[465]. Его согласие с отказом от претензий Германии на принадлежавшие ей до войны Силезию и Восточную Пруссию разъярило и политических оппонентов, и влиятельные объединения изгнанников. Кроме того, многим в Германии и за ее пределами казалось, что Брандт отказывается от высшей цели — объединения двух Германий, не получая ничего или почти ничего взамен. Каким бы обоснованным ни выглядело в свое время это мнение, оно не имело ничего общего с действительностью. По понятным причинам в России середины 1960-х годов еще хватало ненависти и страха по отношению к Германии. К середине 1970-х эти настроения в основном угасли[466]. Своим непреходящим антифашизмом и борьбой с нацистским режимом во время Второй мировой войны Брандт заслужил уважение восточных немцев, простых советских людей и даже советского руководства во главе с Леонидом Брежневым. Особенно высоко ценили Брандта в реформаторских кругах правящих партий коммунистической Европы[467]. Все это приобрело особенно важное значение с приходом к власти в СССР в 1985 году Михаила Горбачева, чьи собственные политические взгляды к концу этого десятилетия сильно эволюционировали в направлении социал-демократии[468]. У Горбачева сложились прекрасные отношения с Брандтом, в то время председателем Социалистического интернационала — международной организации социал-демократических партий, которых коммунисты долгое время считали своими злейшими врагами[469]. И самое главное, невозможно представить себе, чтобы кремлевское руководство спокойно отнеслось к падению Берлинской стены в 1989 году и молча согласилось с объединением Германии в 1990 году, если бы по-прежнему рассматривало эту страну в качестве угрозы, как это было до прихода к власти Брандта.

В памяти общественности наиболее ярко сохранился образ Брандта, преклонившего колени перед памятником героям и жертвам варшавского гетто во время своего визита в Польшу в декабре 1970 года. Этот спонтанный поступок изумил даже его ближайших коллег. Сам Брандт позднее писал: «Перед пропастью немецкой истории и под тяжестью памяти о миллионах убитых я сделал то, что делают люди, когда им не хватает слов»[470]. Один из журналистов того времени не менее метко заметил, что «тот, кто не обязан вставать на колени, преклонил их в память о всех тех, кто был обязан, но не делал этого»[471].

Внутри страны опыт Брандта в антифашистском сопротивлении и его участие в послевоенном восстановлении разъединенной страны сыграли важную роль в укреплении германской демократии. Но его вклад в международную политику был еще более переосмысливающим. В этом вполне объективен и он сам:

В канцлерстве Гельмута Коля есть две знаменитые вещи. Первая — продолжительность его пребывания на этом посту, который он занимал в течение шестнадцати лет, с 1982 по 1998 год, а вторая — сноровка и рвение, с которыми он ухватился за возможность заняться объединением Германии в период, когда остальные лидеры советовали проявлять осторожность. Бóльшую часть времени его нахождения в должности Коля недооценивали как политика, а сразу после отставки он попал в опалу в связи появлением доказательств его участия в незаконном финансировании партии. Кроме того, ему пришлось преодолевать последствия крайне неудачного начала его отношений с Горбачевым, поскольку он намного позже Маргарет Тэтчер заметил потенциал перемен, связанных с новым российским лидером. Даже в октябре 1986 года, когда советской перестройке было уже полтора года, Коль сказал в интервью журналу «Ньюсуик», что считает Горбачева не либералом, а «современным коммунистическим лидером, который знает толк в пиаре», добавив: «Геббельс, один из тех, на ком лежит ответственность за преступления гитлеровской эпохи, тоже прекрасно разбирался в вопросах пиара»[473]. Косвенное сравнение с Геббельсом задело самого Горбачева и его окружение, и в результате Колю пришлось дожидаться личной встречи с советским руководителем вплоть до осени 1988 года, хотя он осознал свою ошибку гораздо раньше. Он смог наверстать упущенное время, а затем и установить на удивление теплые отношения с Горбачевым. Поскольку будущее разделенной Германии по-прежнему сильно зависело от происходящего в Москве, это было политически мудро. Но это был контакт на личном и эмоциональном уровне, продиктованный отнюдь не только соображениями благоразумия. Двоих мужчин объединило то, в чем они должны были радикально расходиться, — их воспоминания о детстве, проведенном по разные стороны линии фронта, на котором их страны сражались между собой. Разрушения и страдания победителей были ничуть не меньше, чем у побежденной стороны, и война оставила неизгладимый след в душах и Горбачева, и Коля.

В начале 1989 года объединение страны все еще виделось немцам далекой мечтой. Однако радикальные перемены в Москве придали смелости народам Восточной Европы, которые в течение этого года отстранили от власти своих коммунистических правителей. До этого считалось, что любая попытка европейской страны выскользнуть из коммунистического лагеря будет пресечена с использованием советских войск, как это было в Венгрии (1956) и в Чехословакии (1968). Прежде всего это должно было касаться ГДР, где базировался советский военный контингент численностью 350 000 человек. Однако Советская армия не вмешивалась в происходящее ни в октябре и ноябре, когда в восточногерманских городах были массовые демонстрации, ни когда в ночь на 9 ноября внезапно начала рушиться Берлинская стена (в результате неверно истолкованного решения политбюро о смягчении ограничений на выезд за рубеж). На октябрьских манифестациях восточные немцы скандировали: «Мы — народ!». После падения стены это превратилось в «Мы — один народ!»[474].

Стремление народа к объединению было более чем очевидным, однако многие политики как в Германии, так и в других европейских странах считали, что это настолько тонкий вопрос, что подход к его решению может быть исключительно постепенным. Коль думал иначе. Он небезосновательно полагал, что Горбачева могут сместить консервативно настроенные советские коммунисты, встревоженные внутренними и международными последствиями его политики. А в этом случае уникальная возможность объединения будет утрачена. При мощной поддержке американцев Коль не без труда договорился об объединении с Горбачевым, проигнорировал возражения Тэтчер и подтвердил французскому президенту Франсуа Миттерану свою готовность заплатить цену, запрошенную им за согласие на объединение Германии. Эта цена, в частности, предполагала согласие на более тесный союз европейских стран и, самое главное, обязательство отказаться от западногерманской марки в пользу новой единой валюты стран ЕС — евро. В отличие от Бундесбанка Коль совершенно спокойно относился к идее экономического и валютного союза.

Прежде чем приступать к созданию общеевропейской валюты, Колю предстояло решить серьезный вопрос о единой денежной единице Германии. Он предложил обменять восточные германские марки на западные по курсу один к одному, что было, безусловно, крайне выгодно восточной стороне, чья валюта стоила на черном рынке значительно дешевле. Коль полностью проигнорировал рекомендации экспертов, говоривших о том, что восточногерманской экономике потребуется несколько лет для достижения уровня, сопоставимого с уровнем западной, и переход на общую денежную единицу будет иметь смысл только после этого[475]. Но Коля в первую очередь интересовали краткосрочные преимущества, позволяющие проталкивать объединение максимально быстро. Срочное решение всех связанных с объединением вопросов на выгодных для граждан ГДР условиях было важно с внутригерманской точки зрения: затягивание вполне могло обернуться массовыми беспорядками в Восточной Германии. Возможные при таком развитии событий кровопролитие и репрессивные меры стали бы очень серьезной проблемой для Горбачева и его союзников в советском руководстве. Личные отношения, установившиеся между Колем и Горбачевым, сыграли огромную роль. На встрече в феврале 1990 года советский лидер и Коль достигли предварительного соглашения о начале процесса объединения, хотя множество деталей еще предстояло уточнить. Поддержку в этом процессе оказывал президент Джордж Буш-ст., действовавший очень осторожно, чтобы не навредить Горбачеву. При этом он не разделял опасений ряда европейских лидеров в связи с потенциальной мощью объединенной Германии[476].

Чувство удачного исторического момента и дипломатическое мастерство Коля как во внутригерманских делах, так и на международной арене принесли быстрые и благоприятные плоды. Первым из них была победа на выборах в Восточной Германии, состоявшихся в марте 1990 года. «Альянс за Германию» во главе с христианскими демократами получил почти половину голосов избирателей и стал самой успешной партийной коалицией. Летом того же года в течение всего двух месяцев была завершена последняя часть объединительного процесса. Это стало результатом переговоров в формате «два плюс четыре», в которых участвовали представители обеих Германий и четырех держав — победительниц во Второй мировой войне: Советского Союза, Соединенных Штатов, Великобритании и Франции. Договор об объединении был подписан 31 августа 1990 года. Нет никаких сомнений в том, что объединение так или иначе должно было когда-то произойти, поскольку восточногерманская экономика рушилась, и за один только 1989 год из страны уехало почти 350 000 жителей. Получившая свободу самовыражения общественность ГДР также однозначно высказывалась за объединение. Тем не менее то, что всего несколько лет назад представлялось немыслимым, не прошло бы настолько же гладко, быстро и мирно, если бы кто-то из трио Горбачева, Буша и Коля стал действовать более опрометчиво или менее осторожно. Говорить о том, что без последнего объединение было бы невозможно, — явное преувеличение, но в его отсутствие оно вряд ли было бы настолько же стремительным. По уместному замечанию одного из исследователей межгерманских отношений, именно Коль продавил воссоединение «с энтузиазмом, решимостью и неодолимой (а по мнению некоторых — злополучной) способностью пренебречь опасениями экономического и социального характера ради достижения высшей политической цели»[477]. При всех его позднейших проблемах (не в последнюю очередь — злоключениях евро), роль Коля в воссоединении своей страны, разобщенной на протяжении сорока пяти лет, дает серьезные основания считать его переосмысливающим лидером.

В этой главе рассматривалось переосмысливающее лидерство всего в трех, хотя и крупнейших, демократических странах мира. Сделать значительное количество обобщений на основе столь небольшой выборки не представляется возможным, хотя внимательное рассмотрение американских президентов приводит к выводу, что стать переосмысливающим лидером в США двадцатого и двадцать первого веков очень трудно (а преобразующим почти невозможно). Даже те президенты, кто полностью задействует свои политические ресурсы, имеют в целом значительно меньше возможностей во внутренней политике, чем федеральный канцлер Германии или премьер-министр Великобритании. А если добавить к этому сравнению переосмысливающих лидеров других демократий, ограничения обитателя Белого дома покажутся еще более значительными[478]. Переосмыслить границы возможного, изменить представления людей о политике и провести радикальную политическую реформу — исключительно трудная задача для американского президента. Сочетание жесткого разделения властей, наличия необычно сильного по обычным меркам законодательного органа и готовности Верховного суда вносить решения о конституционности действий президента, не говоря уже о мощных и щедро финансируемых лобби, означает, что диапазон действий американского президента на самом деле значительно у´же, чем предполагает престиж этой, казалось бы, сверхмогущественной государственной должности.

Широко распространенное мнение о том, что со временем власть президента в рамках политической системы Соединенных Штатов сильно возросла, является чрезмерным упрощением. Помимо всего прочего, его опровергают данные о том, что доля президентских вето в общем объеме результатов деятельности конгресса исторически снижается[479]. Ричард Роуз заметил, что в Вашингтоне «есть один ответ на вопрос любопытствующего журналиста „Кто здесь главный?“. Правильный с конституционной точки зрения ответ — „Никто“»[480]. Кроме того, непростая природа международной политики, где от американского президента ожидается больше, чем от других глав государств, сильно сокращает время на работу с внутренней повесткой. Для описания практических ограничений президентского реагирования на бесчисленные проблемы Роуз использует элегантный парадокс — «влияние на организованную анархию»[481]. Один из ведущих специалистов по американской системе государственной власти Хью Хекло считает президентскую «высокую трибуну» (ассоциирующуюся в первую очередь с именем Теодора Рузвельта) обесценивающимся активом. Способность президента мобилизовать общественное мнение понизилась в связи с «широким распространением новых источников, сайтов для политических дискуссий и информационной перегруженностью рядового гражданина»[482].

Наверное, учитывая все это, не стоит удивляться тому, что два однозначных примера переосмысливающего лидерства среди обитателей Белого дома в двадцатом и двадцать первом веках перестали быть президентами почти семьдесят лет тому назад в одном случае и более сорока в другом. Тем не менее властные полномочия президента во внешнеполитической сфере остаются намного более широкими, чем во внутренней политике. Это как раз та область, где власть и влияние президента росли, начиная со времен Второй мировой войны, и где он (или, когда-нибудь, она) может играть огромную роль[483]. На международной арене президент обладает бóльшим могуществом — и политическим, и военным, — чем любой другой политический деятель мира. Однако границы этого могущества совершенно очевидны и здесь. Несмотря на заявления кандидатов на американское президентство о том, что Ближний Восток или любой другой регион планеты взывает к американскому руководству о помощи, суровая действительность состоит в том, что большинство жителей этих стран зачастую оказываются не готовы согласиться с подобным утверждением. Более того, использование американской военной силы часто приводило к глубоко нежелательным последствиям — от войны во Вьетнаме до войн в Афганистане и Ираке. Надежды и ожидания, связанные с фигурой американского президента в двадцать первом веке, столь высоки и во многих отношениях столь противоречивы, что соответствовать им не сможет ни один из обладателей этой должности[484].

Переосмысливающие лидеры редко встречаются на небосклоне политических руководителей, но их количество может увеличиться, если выйти за пределы трех стран, послуживших источниками примеров для этой главы. Отдельную категорию переосмысливающих лидеров составляют те, кто в качестве управленцев переходного периода открывает путь к преобразованиям политической или экономической системы своих стран, предоставляя пространство для фундаментальных перемен, но не играя ведущую роль в преобразованиях как таковых. Лидер-реформатор может в определенных случаях переопределить границы разрешенного в политике и либо перейти к еще более радикальному руководству, либо стимулировать движение снизу, а иногда сделать и то, и другое, выйдя далеко за рамки изначальных реформаторских намерений. Однако не каждый лидер-преобразователь имеет непосредственного предшественника в виде переосмысливающего лидера. Даже самому льстивому составителю некрологов не придет в голову назвать безликого партийного аппаратчика Константина Черненко переосмысливающим лидером. Главным преимуществом Михаила Горбачева, пришедшего ему на смену, была его отчетливая разница с Черненко, при котором единственно возможным политическим действием был робкий шажок назад[485].

Кроме того, есть совершенно иные и удивительные примеры того, как лидеры расистских или авторитарных режимов прекращают твердокаменное противостояние переменам и вполне сознательно открывают путь новому. Примерами таких лидеров переходного периода являются Ф. В. де Клерк в Южной Африке и сын Чан Кайши Цзян Цзинго на Тайване. Еще одним подобным примером можно было бы считать и Адольфо Суареса в Испании. Однако учитывая, насколько значительной была его роль в переходе Испании от авторитаризма к демократии (он руководил переходом от режима с полным отсутствием институтов плюрализма к торжеству демократии и свободного волеизъявления), его уместнее рассматривать как преобразующего лидера, что и будет сделано в следующей главе.

Ярким примером переосмысливающего лидера был Фернанду Энрики Кардозу, сыгравший огромную роль в развитии и укреплении демократии в Бразилии, в особенности (но и не только) после того, как стал президентом этой страны в 1995 году. Перевоплотившись в политика, социолог переопределил границы возможного в Бразилии. Когда в 1994 году Кардозу стал министром финансов, инфляция в стране перевалила за отметку 3000 % в год. Когда его спросили, в чем он видел свою задачу как руководителя в условиях такого национального бедствия, Кардозу сказал: «Я намеревался применить искусство политики, которое состоит как раз в создании условий, позволяющих достичь цели, и которые пока еще не сложились»[486]. В течение года Кардозу понизил уровень инфляции до менее чем 10 %, и в последующем гиперинфляция в Бразилию не возвращалась. Секрет успеха состоял в том, что он отложил начало реализации своего антиинфляционного плана до момента достижения договоренности с профсоюзами. Убедить их он смог, приведя неоспоримый аргумент о том, что от контролируемой инфляции выиграют прежде всего наемные работники — в отличие от богатых, которые наживались на высоких реальных процентных ставках. Примечательно, что это достижение высоко оценивал преемник Кардозу на посту президента Лула — сам в прошлом профсоюзный лидер и давний оппонент Кардозу. Он говорил, что усвоил урок того, что низкая инфляция — благо для общества, подавляющее число членов которого составляют наемные работники.

Переход поста президента от Кардозу к Луле в 2003 году стал первой демократической сменой власти в Бразилии за сорок три года. Самого Лулу сменила Дилма Руссефф, также избранная демократическим путем. Лидерство Кардозу изменило понимание возможностей политика в нескольких важных аспектах. Помимо успешной борьбы с инфляцией, он продемонстрировал выдающееся дипломатическое мастерство, договорившись с армией о ее переходе под контроль гражданской власти. В диалоге с военными он убедил их согласиться с принципами демократии, в том числе и с созданием Министерства обороны под руководством политика из числа гражданских лиц. Основы, заложенные Кардозу, позволили мирной передаче власти на основе результатов демократических выборов стать новой нормой бразильской политики. В целом его достижения являются важнейшим примером умения расширять границы возможного.

В Южной Африке существовала плюралистическая политическая система с настоящим соперничеством политических партий белого меньшинства. Однако в связи с расистским строем она была во многом государством-изгоем и подвергалась относительно успешному экономическому и спортивному бойкоту. Сложившийся порядок вещей нарушился в связи с изменениями в международной обстановке, вызванными радикальными изменениями в Советском Союзе и советской внешней политике второй половины 1980-х годов. Южноафриканский режим апартеида уже давно представлял себя внешнему миру в качестве оплота сопротивления распространению коммунизма, ссылаясь на сильное влияние Коммунистической партии Южной Африки в Африканском национальном конгрессе (АНК) — главном оппозиционном движении чернокожих. В свою очередь, АНК пользовался экономической и политической поддержкой Советского Союза и сочувствием со стороны демократических правительств и либеральной части общества западных стран. После либерализации в самом Советском Союзе и значительного улучшения его отношений с США и странами Западной Европы малоубедительный политический предлог существования апартеида стал еще более несостоятельным. Вдобавок к этому новая советская внешняя политика перешла от поддержки вооруженной борьбы к содействию в мирном разрешении политических разногласий. Поэтому и у АНК, надеявшейся достичь соглашения о мирной передаче власти большинству, были все основания чутко реагировать на пробные шаги южноафриканского правительства в этом направлении[487].

К 1989 году, когда Ф.В. де Клерк сменил П. В. Боту на посту президента Южной Африки, перемены в международной обстановке были уже столь велики, что ему было очевидно — время крупных изменений внутри страны настало. Начав политические реформы, он рискнул провести референдум среди белого населения на тему необходимости продолжения этого процесса. В поддержку этого курса высказалось больше двух третей проголосовавших. Главным собеседником должен был стать Нельсон Мандела (в южноафриканском контексте, бесспорно, преобразующий лидер) — человек, десятилетиями демонизировавшийся южноафриканской прессой и уже двадцать восьмой год находившийся в тюрьме. Сам Мандела писал, что, хотя прошлое де Клерка «не намекало на реформаторский дух», он решил, что новый президент «не идеолог, а прагматик», и в день инаугурации обратился к нему с письмом с просьбой о встрече[488]. Переговоры Манделы и де Клерка состоялись, Манделу выпустили из тюрьмы, запрет на деятельность АНК (а также Коммунистической партии Южной Африки) был снят, а в 1993 году была провозглашена новая Конституция, предоставляющая равные политические права всем гражданам страны. Со своей стороны Мандела, к этому моменту убедившийся в возможности перехода к власти большинства мирным путем, согласился отказаться от вооруженной борьбы. Учитывая, насколько сильно пострадал Мандела от рук расистского режима, решающее значение имели его великодушие и вдохновенное лидерство. Тем не менее де Клерк заслужил титул «просвещенного консерватора», уловившего момент появления возможности мирного урегулирования конфликта. Это был полный разрыв с политикой прошлого, открывший путь к относительно мирным системным изменениям в стране, где, как считали многие, это должно было занять значительно более долгое время и привести к более многочисленным жертвам[489].

Еще более невероятным переосмысливающим лидером, чем де Клерк, был Цзян Цзинго — сначала глава тайной полиции, а затем премьер-министр Тайваня (или Китайской республики, как его называют власти Тайбэя). Он был сыном Чан Кайши — непререкаемо авторитарного лидера. В 1975 году старик Чан умер, а спустя три года Цзян Цзинго перешел с премьерской должности на отцовскую президентскую. На протяжении всего периода между уходом Чан Кайши и смертью самого Цзян Цзинго в 1988 году авторитет последнего превалировал на Тайване, находившемся в процессе постепенной либерализации с переходом к плюралистической демократии. И в этом случае огромное значение имел международный фактор. С момента создания Чан Кайши в изгнании на Тайване китайского правительства оно было признано лишь незначительным меньшинством государств и очень сильно зависело от политической и военной поддержки Соединенных Штатов. Главным толчком, побудившим Цзян Цзинго к переосмыслению существующего положения дел, стало заявление США о нормализации отношений с КНР в 1978 году[490].

Сближение между США и КНР (в континентальном Китае тогда проживало более миллиарда человек, а население Тайваня едва превышало двадцать миллионов) неизбежно вело к ослаблению американских связей с Тайванем. Процесс улучшения американо-китайских отношений начался визитом президента Никсона в Пекин в 1972 году и с новой силой возобновился в конце 1970-х при президенте Картере, чей советник по национальной безопасности Збигнев Бжезинский особенно стремился разыграть китайскую карту против Советского Союза[491]. Обхаживание КНР продолжилось и при президенте Рейгане: в 1982 году было объявлено, что США не будут поставлять Тайваню современные истребители FX, чтобы не ставить под удар американо-китайские отношения[492].

Еще со времен Чан Кайши экономика и образование на Тайване развивались впечатляющими темпами, но Цзян понимал, что одного этого недостаточно. Для того чтобы его страна получила большее мировое признание, вновь заслужила уважение Соединенных Штатов и, главное, действительно стала образцом для континентального Китая (его партия, Гоминьдан, выступала за объединение с Китаем, но некоммунистическим), требовалось начать переход к демократии. Уверившись в том, что демократия больше отвечает интересам Тайваня, чем диктатура, в середине 1980-х годов Цзян Цзинго провел целую серию либеральных реформ и покончил с династической властью, сказав, что члены его семьи «не будут и не хотят» бороться за президентство на предстоящих выборах. Кроме того, реформы прекратили военное положение и легализовали оппозиционные политические партии[493]. Потребовалось почти десятилетие для того, чтобы все это привело к осязаемым результатам, и подлинно демократическая (хотя подчас и бурная) политическая жизнь в стране началась уже после смерти Цзяна. Однако именно он совершил решительный шаг к переопределению природы политического строя и открыл путь действительно конкурентным выборам, на которых победа Гоминьдана отнюдь не гарантирована.

Эти примеры наглядно показывают, что в процессе либерализации и демократизации недемократических систем огромное значение может иметь новаторское политическое лидерство, исходящее из недр старого режима. Смена мнений, убеждений и даже целей лидеров, уже находящихся во главе существующей власти, может решительным образом способствовать демократизации авторитарного режима. Когда меняет свою точку зрения лидер, находящийся у власти в демократическом государстве, это чаще всего идет ему во вред, а не на пользу, и порождает яростную критику с обвинениями в измене убеждениям, интеллектуальном приспособленчестве и политической непоследовательности. В то же время авторитарный лидер может использовать подконтрольные ему рычаги власти для проведения либерализующих или даже демократических преобразований, несмотря на риск, который это повлечет для существующих субъектов бюрократии. Примеры, приведенные в завершение этой главы, кроме того, подчеркивают насущную необходимость рассматривать лидеров в политическом контексте. Все они относятся к режимам, существовавшим в условиях нарастающей политической и экономической изоляции, хотя само по себе это не является гарантией решительных перемен. Северная Корея десятилетиями живет в условиях экономического краха и осуждения международного сообщества, тем не менее ее режим продолжает существовать.

В условиях демократии (равно как и авторитаризма) переосмысливающее лидерство является скорее исключением, чем правилом. Иногда оно исходит от руководителей, сильно доминирующих в своих партиях, как в случаях Тэтчер или Аденауэра, но с тем же успехом может осуществляться и властью с намного менее жестким главой и несколькими влиятельными министрами, как в случаях правительств Асквита и Эттли. В условиях существующей политической системы американским президентам трудно доминировать в политическом процессе, несмотря на невероятно высокий престиж своей должности.

В случаях, когда, как Франклину Рузвельту и Линдону Джонсону, это удается, результат бывает в большей степени обусловлен авторитетом и влиятельностью, чем фактическим властными полномочиями (хотя право вето и право назначения сохраняют свою важность). Рузвельт умел убедить широкую общественность в необходимости принятия радикально новаторских для Америки законов, после чего использовал общественное мнение в качестве одного из инструментов убеждения конгресса. Однако его успех зависел также и от некоего неприятного политического компромисса — молчаливого обещания федеральной власти демократам-южанам не вмешиваться в сегрегацию на Юге. Джонсон в большей степени нацеливал свою силу убеждения на конгресс, основываясь на своей блестящей памяти и точном знании аргументов, способных произвести нужное впечатление на каждого отдельно взятого сенатора или конгрессмена. В этих, равно как и в других, случаях переосмысливающего лидерства решающее значение имели условия, при которых лидеры занимали высшие руководящие должности. Кризис не только подразумевает проблемы, но и предоставляет возможности. «Новый курс» Рузвельта был ответом на экономическую депрессию 1930-х годов, а свою власть он использовал в самой полной мере после вступления Соединенных Штатов в мировую войну. Джонсон пришел в Белый дом на фоне травмы, полученной его страной в результате убийства молодого и популярного президента. Он удачно воспользовался моментом и убедил конгресс принять законодательство, предоставившее новые гражданские права множеству американцев. Это был как минимум столь же важный прорыв, как и «Новый Курс» Рузвельта.

Михаил Горбачев — лидер, под руководством которого произошли еще более радикальные перемены, чем те, которые случились при Суаресе. Начнем с того, что он пришел к власти в стране, которая была «супердержавой» как минимум только в военном отношении, и в течение нескольких десятилетий обеспечивала существование коммунистического режима не только в своем многонациональном советском государстве, но и в большинстве стран Центральной и Восточной Европы. В этой связи системные изменения в Советском Союзе имели намного более масштабные последствия, чем фундаментальные перемены в Испании[537]. Тем не менее между случаями Суареса и Горбачева можно провести несколько важных параллелей. Оба выросли в рамках старого режима, и большинство советских диссидентов, равно как и иностранных лидеров, считали, что любые реформы, которые может предпринять Горбачев, будут ограничены крайне узкими рамками. Считалось само собой разумеющимся, что Горбачев не станет делать ничего, что могло бы угрожать монополии КПСС на власть или подорвать внутреннюю иерархию строя. Равным образом считалось, что он никогда не рискнет пойти на разрушение советской гегемонии в Восточной Европе. О том, чтобы потерять любую из стран, которые в глазах государственных руководителей партии и правительства (не говоря уже о ее военно-промышленном комплексе) выглядели заслуженными геополитическими трофеями победы во Второй мировой войне, не могло быть и речи.

Горбачев — выдающийся пример политического лидера, кардинально изменившего ситуацию лично, даже несмотря на то, что в Советском Союзе второй половины 1980-х годов существовало множество серьезных оснований для осуществления перемен[538]. Темпы экономического роста снижались уже на протяжении длительного времени. Процветал лишь военно-промышленный комплекс, но это процветание происходило за счет всей остальной экономики. Уровень жизни населения, значительно возросший по сравнению со сталинскими временами, был тем не менее намного ниже, чем в соседней Скандинавии и в Западной Европе. Предпосылки перемен вызревали в том числе и благодаря одному из наиболее очевидных успехов коммунистического периода — росту образованности. Сильный сектор высшего образования с множеством высококвалифицированных специалистов в университетах и исследовательских институтах представлял собой потенциальный круг активных сторонников радикальных реформ.

При этом в советской системе существовали тщательно продуманный ассортимент поощрений за политический конформизм и иерархическая система санкций и наказаний для несогласных и диссидентов. Риски радикального реформирования представлялись советским властителям несопоставимо большими по сравнению с потенциальными выгодами. Если считать их высшим приоритетом незыблемость коммунистической системы и Советского Союза, то в 1992 году, когда уже не существовало ни одно, ни другое, они могли с полным основанием утверждать, что такая осторожность была полностью оправданной. Несмотря на предстоящий в скором будущем кризис, в середине 1980-х годов Советский Союз оставался стабильным, невзирая на наличие базовых проблем[539]. Даже в течение тринадцати унылых месяцев пребывания на посту генерального секретаря ЦК КПСС — а следовательно, руководителя государства — Константина Черненко общественное недовольство ограничивалось лишь ворчанием в домашней обстановке. Несмотря на то что одним из стимулов к переменам были недостатки административно-командной системы управления экономикой (даже с учетом успехов в военных технологиях и изучении и освоении космического пространства), в 1985 году Советский Союз не был в кризисном состоянии. Нельзя говорить о том, что необходимость реформ была продиктована кризисом — скорее, кризис был результатом радикальных реформ. Мнение о том, что советская экономика была в столь бедственном состоянии, что Горбачев вынужденно взялся за осуществление реформ, является ошибочным объяснением произошедших глубоких перемен. Невозможно объяснить экономической необходимостью то, что уже очень скоро, совершенно определенно — к началу 1987 года, Горбачев стал отдавать приоритет политическим реформам над экономическими. Можно говорить о том, что политическая реформа была необходима для преодоления упорного сопротивления бюрократической оппозиции рыночной экономике. Однако Горбачев занимался либерализацией и демократическими преобразованиями как таковыми и позже признавал: «В пылу политических баталий мы упустили из виду экономику, и люди не простили нам нехватку продуктов повседневного спроса и очереди за товарами первой необходимости»[540].

Таким же неуместным является представление о том, что согласиться со своим поражением в «холодной войн» советское руководство вынудили жесткая риторика рейгановской администрации и наращивание военных расходов США[541]. С момента окончания Второй мировой войны и вплоть до конца 1960-х годов Соединенные Штаты обладали военным превосходством над Советским Союзом, но это не делало советскую внешнюю политику более примиренческой. Напротив, именно на этот период приходятся поддерживаемая Советами коммунистическая экспансия и подавление венгерской революции и «Пражской весны». Примерно в начале 1970-х годов Советский Союз достиг относительного военного паритета с США, когда у каждой из стран имелось достаточное количество ядерного оружия и средств его доставки, чтобы стереть друг друга с лица земли. Хотя возможные технологические результаты инвестиций в любимую Рейганом Стратегическую оборонную инициативу (СОИ) и вызывали у советской стороны некоторую озабоченность, преувеличенное внимание к ним подогревалось руководством советского военно-промышленного комплекса в качестве одного из методов борьбы с сокращением оборонных расходов, которого добивался Горбачев[542]. Позднее сам Рейган соглашался, что «разработка систем СОИ может потребовать десятилетий» и что она не будет «непробиваемым щитом», поскольку «от любых оборонительных средств нельзя ожидать стопроцентной эффективности»[543]. Рейган явил миру свои мечты о СОИ в марте 1983 года, когда СССР руководил Андропов. Учитывая это, и при Андропове, и при Черненко Советский Союз отвечал на рост военных расходов США наращиванием собственных. Советскую внешнюю и оборонную политику изменил Горбачев, а не Рейган или СОИ.

Горбачев смотрел на состояние советского общества середины 1980-х годов более критическим взглядом, чем кто-либо из его коллег в руководстве страны. Кроме того, его в большей степени, чем остальных, волновала возможность разрушительной ядерной войны, которая может стать следствием ошибки, аварии или технического сбоя. Как бы то ни было, но в марте 1985 года, когда умер Черненко, Горбачев был единственным реформатором в политбюро и единственным из его членов, кто всерьез собирался покончить с «холодной войной». Члены политбюро создали комиссию, которая должна была выбрать из их числа кандидата на утверждение в должности генерального секретаря КПСС пленумом ЦК партии, то есть фактически выбрать следующего руководителя Советского Союза. Почему же спустя сутки после смерти Черненко этим человеком стал именно Горбачев?

Учитывая состав и консерватизм высшего советского руководства, совершенно очевидно, что его выбрали не потому, что он был реформатором. Он не делился с коллегами по политбюро своими самыми радикальными реформаторскими идеями, и некоторые из них позднее жаловались, что и представления не имели о том, что он способен проводить подобный политический курс[544]. Помимо прочего, в период, когда менее чем за три года умерли три престарелых руководителя страны, он был самым молодым членом политбюро с самым быстрым умом и самым крепким здоровьем. Ежегодные торжественные похороны государственных деятелей ставили Советский Союз в неловкое положение. Кроме того, Горбачев уже стал вторым человеком в высшем советском руководстве. (Его ум и энергичность особенно ценил Юрий Андропов, который существенно расширил сферу ответственности Горбачева за пятнадцать месяцев своего руководства страной.) Горбачев оказался способен захватить инициативу в момент смерти Черненко ранним вечером 10 марта 1985 года. Он созвал и провел заседание политбюро, состоявшееся в 11 часов вечера того же дня, прямо на нем был фактически «предварительно избран» и во второй половине следующего дня уже стал генсеком официально[545].

Особенно важно то, что взгляды Горбачева продолжали эволюционировать и после того, как он стал советским лидером. В 1985 году он считал, что Советскому Союзу нужны реформы и что система, безусловно, может быть реформирована. Летом 1988 года он пришел к выводу о том, что реформы недостаточны и что систему нужно полностью трансформировать. Как он писал позже, его выступление на XIX партконференции, состоявшейся в том же году, было не чем иным, как попыткой совершить «спокойный, плавный переход от одной политической системы к другой»[546]. В той же речи Горбачев говорил, что у каждой страны должна быть свобода выбора собственного образа жизни и социального устройства и что любые попытки навязать их извне, особенно вооруженным путем, происходят из «опасного арсенала прошлых лет»[547]. В этом докладе в июне 1988 года, равно как и в своем выступлении в ООН шестью месяцами позже, Горбачев со всей определенностью заявил о том, что это универсальный, не подразумевающий никаких исключений подход. Это позволило народам Восточной Европы поймать его на слове год спустя. Если бы Горбачев уже в 1985 году понимал, что реформ недостаточно и требуются системные изменения, одной его тогдашней осмотрительности было бы недостаточно — для того чтобы стать генсеком, ему потребовалось бы недюжинное актерское мастерство. То, что политические цели Горбачева (а не только многие из специфических особенностей его поведения) менялись в период его пребывания на самом высоком посту в более чем авторитарной советской системе, имело важнейшее значение[548].

Жесткая иерархия КПСС, сосредоточенные в руках генерального секретаря политические ресурсы (в том числе значительные полномочия по назначению и увольнению) и верховенство его власти по отношению к партийному аппарату, правительственным органам, КГБ и вооруженным силам означали, что он имеет намного больше возможностей производить фундаментальные изменения, чем любой другой политический деятель. Тем не менее ни один советский лидер послесталинской эпохи не обладал правом распоряжаться жизнью и смертью своих коллег, поэтому при наличии достаточно сильной отчужденности последние могли отстранить его от власти — в чем на собственном опыте убедился Никита Хрущев в 1964 году. Ослаблять влияние институтов, с давних пор привыкших к огромным властным полномочиям, было крайне опасно. Поэтому Горбачеву приходилось проявлять настоящее политическое искусство, чтобы использовать возможности, предоставляемые его положением, для проведения радикальных преобразований, противоречивших существующим ведомственным интересам. Как он писал позднее: «Без политического маневра нечего было и думать о том, чтобы отодвинуть могущественную бюрократию»[549]. Один из ближайших соратников Горбачева по реформам первых четырех лет перестройки, Александр Яковлев, выразился еще резче: «Последовательный радикализм в первые годы перестройки погубил бы саму идею всеобъемлющих реформ. Объединенный бунт аппаратов — партийного, государственного, репрессивного и хозяйственного — отбросил бы страну к худшим временам сталинизма». Далее он указывает, что политическая обстановка середины 1980-х полностью отличалась от сложившейся позже[550].

Горбачев очень внимательно относился к тому, чтобы получать одобрение политбюро на каждый свой следующий реформаторский шаг, особенно в первые годы своего руководства. Заседания длились значительно дольше, чем во времена Брежнева, а их участники могли свободно высказывать свое мнение и возражать руководителю партии. Часто бывало, что документы к заседанию политбюро, подготовленные помощниками Горбачева под его руководством, приходилось дорабатывать, даже невзирая на то, что сам Горбачев их уже одобрил. Так, когда в 1987 году на одобрение политбюро был представлен проект его выступления по случаю семидесятой годовщины большевистской революции, несколько членов резко возразили против утверждения о том, что в Советском Союзе была построена «командно-бюрократическая модель социализма». Горбачев отреагировал на это в свойственной ему манере: он сделал тактическую уступку, сказав, что слово «модель» действительно лучше заменить на «методы» или «способы». На том же заседании политбюро последовали возражения против использования словосочетания «социалистический плюрализм» — «плюрализм» был сочтен чуждым понятием[551]. Гибкий подход Горбачева предусматривал, что каждый официальный документ, оформленный решением политбюро, открывал новые горизонты, несмотря на то, что в процессе его утверждения приходилось поступаться рядом формулировок, разработанных им совместно со своими советниками. Самое главное — политбюро несло коллективную ответственность за принятые решения, и никто из его членов не мог просто так отмежеваться от них, даже если внутренне в чем-то сомневался.

У Горбачева никогда не было большинства единомышленников в составе политбюро. Как и в случае многих других глав государств, в том числе и демократических, он обладал большей свободой действий в области внешней политики, чем в области экономики. Спустя год после своего назначения генеральным секретарем он смог заменить все руководство внешнеполитическим блоком[552]. Однако членом политбюро мог стать только тот, кто уже являлся членом Центрального комитета партии. Генеральный секретарь влиял на такого рода повышения в большей степени, чем любой другой советский политик, но в послесталинскую эпоху не мог решать этот вопрос единолично. Кооптация новых членов производилась коллективным решением политбюро. Одной из важных реформ стало создание должности президента страны в 1990 году, на которую Горбачева избрали законодательные органы власти[553].

Вплоть до марта 1990 года Горбачеву приходилось действовать очень тонко по отношению к преимущественно консервативно настроенным членам политбюро. Один из них, Виталий Воротников, описывает, как это происходило. Согласно его утверждениям (а его свидетельства подтверждаются и рядом его коллег), Горбачев придерживался «демократичного и коллегиального» стиля руководства. На заседаниях политбюро возможность высказаться была у всех желающих, и он внимательно прислушивался к аргументам выступавших. При наличии значительных разногласий Горбачев говорил, что надо «еще подумать, проработать». Он находил формулировки, чтобы переубедить сомневающихся, или откладывал принятие решения на более поздний срок. Но, как горестно замечает Воротников, в конечном итоге Горбачев добивался своего, иногда принимая серединную позицию, от которой в нужное время можно было отойти[554]. Придерживавшийся совершенно иных взглядов Яковлев пишет в своих мемуарах, что Горбачев оказался «в окружении людей гораздо старше его, опытнее в закулисных играх и способных в любой момент сговориться и отодвинуть его в сторону»[555]. Он подчеркивает, что могущество Горбачева ограничивалось тем, насколько он покушался на интересы «наиболее могущественных в данное время элит и кланов»[556].

Чем больше Горбачев либерализовал советскую систему, тем в большей степени ему было нужно рассчитывать на свою силу убеждения, а не на власть генерального секретаря. Воротников признает, что в течение какого-то времени доводы Горбачева захватывали и его самого. Он часто выступал на политбюро, высказывая сомнения относительно реформ, и возражал против них не только устно, но и письменно. «Но в итоге часто уступал логике его [Горбачева] убеждения. В этом и моя вина»[557], — пишет он. Воротников и его коллеги слишком поздно заметили, что Горбачев занимается демократизацией, лишая власти партийных чиновников и заменяя марксизм-ленинизм в качестве источника политической легитимности конкурентными выборами. Принимая свободу слова, Горбачев тем самым значительно либерализовал деятельность издательств и СМИ и активизировал советское общество, заставив консервативных коммунистов уйти в оборону. «Поезд псевдодемократии собрал такую скорость, что остановить его не по силам»[558].

Горбачев не был «сильным лидером» в общепринятом понимании этого термина. Он не доминировал, был готов идти на тактические уступки и воспринимал критику в свой адрес. Особенно он не соответствовал традиционному русскому представлению о сильном лидере. Директору советского института космических исследований Роальду Сагдееву случалось наблюдать за Горбачевым во время разговоров в узком кругу в первые годы перестройки[559]. Он отмечал, что «лишь очень немногие не поддавались чарам личного обаяния и красноречия Горбачева». Восхищаясь его пылом «прирожденного миссионера», Сагдеев тем не менее отмечает склонность Горбачева переоценивать возможности своего огромного умения убеждать. Он стал искренне верить в то, что «может убедить в чем угодно любого в Советском Союзе»[560]. Однако, продолжает Сагдеев, важной особенностью лидерства Горбачева было именно то, что он старался убеждать своих собеседников, хотя и «самым горячим и красноречивым образом». А это, по словам Сагдеева, было «признаком огромного прогресса в политической культуре страны», поскольку такой подход «резко отличался от традиционного, который обычно исповедовали начальники». До этих пор они «никогда не пытались менять собственные мнения или убеждения людей, а просто отдавали указания и требовали их исполнять»[561].

Упоминаемые Сагдеевым расхождения стиля руководства Горбачева с традиционной российской политической культурой привлекали этого именитого ученого, но не вызывали всеобщего одобрения в Советском Союзе. В период между весной 1989-го и концом Советского Союза в декабре 1991 года популярность Горбачева достаточно быстро падала (хотя Борис Ельцин обошел его в качестве самого популярного политика страны лишь в мае 1990 года, более чем пять лет спустя назначения на должность генсека[562]). Георгий Шахназаров, помощник Горбачева и его советник по политическим реформам, считал, что он стал утрачивать свой авторитет весной 1989 года, председательствуя в новом законодательном органе — Съезде народных депутатов, существование которого стало результатом первых действительно конкурентных всеобщих выборов в истории СССР, состоявшихся в марте того же года[563]. Желая помочь развитию «культуры парламентаризма», Горбачев целыми днями председательствовал на заседаниях законодательного органа и стал, по сути, его спикером, одновременно являясь и главой государства, и лидером Коммунистической партии. По словам Шахназарова, доброжелатели объясняли Горбачеву, что принимая на себя функцию спикера, он способствует падению своего личного авторитета: «Когда миллионы людей, сидя у телеэкранов, наблюдают, как какой-нибудь безвестный юный депутат вступает в полемику с главой государства, который терпеливо с ним объясняется и даже сносит явные оскорбления вместо того, чтобы испепелить наглеца», они приходили к выводу, что ничего хорошего эту страну не ждет. «На Руси издавна уважают и даже любят грозных правителей». Воспринимать в качестве вождей мягких и деликатных людей было трудно. Разве они способны гарантировать порядок и безопасность в обмен на преданное им служение?[564][565]

Бóльшую часть периода перестройки человеком, ответственным за руководство советской экономикой, был Николай Рыжков — председатель Совета министров с 1985 по 1990 год. На первых порах он был условным союзником Горбачева, а затем стал его яростным критиком. Он особенно осуждал Горбачева за его приверженность демократизации в ущерб решению экономических задач, которые считал более насущными. На самом деле именно технократический подход к экономике самого Рыжкова был одной из главных причин того, что рыночные реформы не были проведены раньше. Как бы то ни было, но в настоящем контексте важнее, как Рыжков описывает стиль руководства Горбачева. Он отмечает, что по природе своей личности Горбачев не мог быть макиавеллиевским князем, хотя считать его нерешительным было бы ошибкой[566]. Но, по словам Рыжкова, «задолго до всех отечественных парламентских игр [Горбачев] был лидером парламентского типа». «Как такой мог сформироваться в партийно-чиновничьей системе, одному Богу известно», — добавляет он. Рыжков отмечает, что Горбачев стал руководителем такого типа, несмотря на то, что с ранней юности шаг за шагом поднимался по ступенькам обычной комсомольско-партийной карьерной лестницы[567]. У него не было ни наклонностей, ни стремления заставлять подчиненных бояться себя, как учил Макиавелли, которому следовал Сталин[568]. Это не означает, что у Горбачева не было лидерских амбиций. Совсем наоборот. В разговоре с близким другом он замечал: «С самого детства мне нравилось быть лидером среди сверстников — я такой от природы. И так же было, когда я вступил в комсомол… и потом, когда вступил в партию — это было как бы одним из способов реализации моего собственного потенциала»[569].

Как уже отмечалось, в течение первых пяти из почти семи лет своего руководства Советским Союзом Горбачев был самым популярным политиком страны. В огромной степени этому способствовали его открытость, устранение страха войны (что было очень важно для страны, потерявшей двадцать семь миллионов жизней во Второй мировой войне) и его руководящая роль в появлении целой серии новых свобод, в том числе свободы слова, вероисповедания и выборов с возможностью реального выбора. Особенно важную роль играла его готовность изменять свое мнение перед лицом новых фактов или убедительной аргументации (что выглядело слабостью в глазах одних и служило свидетельством силы для других). Многие такие изменения были поразительно очевидны. Другие перемены в мировоззрении Горбачева были скрыты завесой устоявшейся терминологии. Некоторые из его радикальных критиков преуменьшают степень эволюции взглядов Горбачева, ухватываясь за его постоянную привязанность к словам «перестройка» и «социализм». Они упускают главное — то, что за первые пять лет его пребывания в Кремле смысл, вкладываемый Горбачевым в эти слова, изменился кардинальным образом. Сначала, в период, когда само слово «реформа» было табуированным, «перестройка» была эвфемизмом реформ советской системы. Постепенно это слово стало означать коренное преобразование советской системы, к которому стремился Горбачев — ее трансформации в систему демократического плюрализма, основанную на верховенстве закона, а не на руководящей роли партии. Что же касается социализма, то Горбачев прошел путь от коммуниста-реформатора в 1985 году до социалиста социал-демократического толка в конце того же десятилетия — а это качественное изменение[570].

К весне 1990 года советский строй уже не был коммунистическим, а характеризовался плюрализмом, рождением гражданского общества, развитием законности вместо произвола и быстрым продвижением демократизации. Говоря коротко, политическая система была преобразована. В первые четыре года перестройки это была в большой степени «революция сверху», зависевшая от способности Горбачева успокаивать сторонников жесткого курса в условиях радикализации политической повестки, дабы избежать внутреннего переворота, который мог бы резко перевести стрелки часов назад. Здесь просматривается параллель с Суаресом. Как и ему, Горбачеву удалось отодвинуть «переворот ястребов» до того момента (в его случае — до августа 1991 года), когда в стране уже существовали институты и достаточное количество активных граждан, способных оказать ему сопротивление. Особую важность имел тот факт, что всего за два месяца до этого на всеобщих конкурентных выборах президентом РСФСР (в отличие от СССР) был избран Борис Ельцин, получивший демократическую легитимность для противостояния путчистам в то время, когда Горбачев с семьей находился под домашним арестом на своей даче в Крыму[571].

Играя главную роль в преображении советской внешней политики, Горбачев был также ключевой фигурой изменений, происходивших на международной арене. «Холодная война» началась с захвата Восточной Европы Советским Союзом. Закончилась она, когда страны Центральной и Восточной Европы одна за другой стали независимыми и некоммунистическими при совершенно спокойном отношении Горбачева к такой развязке. В том, что касается экономики, в течение 1990–1991 годов Горбачев в принципе согласился с рыночной моделью, но социал-демократического типа. В 1988 году были разрешены кооперативы, многие из которых мгновенно превратились в слегка замаскированные частные предприятия. Тем не менее понимание рынка как главного регулятора экономики пришло к Горбачеву намного позже, чем понимание необходимости демократии. Кроме того, в рыночных преобразованиях он столкнулся с мощным сопротивлением бюрократии. В результате к моменту распада Советского Союза экономика находилась в состоянии неопределенности — она была уже не командно-административной, но еще не рыночной.

Некоторые считают Горбачева «слабым» лидером или даже неудачником, поскольку Советский Союз, который он возглавлял, перестал существовать в конце 1991 года. Это государство могло бы продержаться еще много лет, не вступи он на путь либерализации и демократизации советской системы и преобразования советской внешней политики. Значение внешнеполитического фактора выразилось в том, что обретение независимости восточноевропейскими странами в 1989 году вдохновило наименее лояльные советские национальности — в первую очередь эстонцев, латвийцев и литовцев — перейти от пожеланий большей автономии в рамках государства к требованиям полной независимости. Горбачев сознательно стремился к демонтажу советской системы, но хотел предотвратить распад советского государства. Однако он был не готов к систематическому применению силы, которое понадобилось бы для подавления движений за независимость после появления надежд на нее. До того как его политический курс породил веру в возможность независимости национальных республик СССР, статус кво изначально поддерживался старой системой поощрений и суровых наказаний. Горбачев старался сохранить Союз: процесс переговоров, убеждения и компромиссов в конечном итоге привел к формату даже не обновленного СССР (Союза Советских Социалистических Республик), а некоего ССГ — Союза Суверенных Государств. Для многих партийных и государственных чиновников, военачальников и КГБ это было уже чересчур. Они обвиняли Горбачева в примиренчестве по отношению к радикалам и националистам и нежелании использовать имеющиеся в его распоряжении средства принуждения для сохранения целостности Советского Союза[572].

Позднее один из главных русских националистов упрекал Горбачева в том, что у него не было исторического права допустить распад и Варшавского договора, и самого Советского Союза, и говорил, что при неготовности применить силу для сохранения всего этого следовало уступить место «более решительному патриоту»[573]. Однако сам факт в целом мирного распада Советского Союза (по контрасту с другим многонациональным коммунистическим государством — Югославией) был в некотором смысле успехом Горбачева. Этот распад был для него крайне нежелательным последствием системных изменений, но он противился неоднократным призывам объявить чрезвычайное положение (по сути — военное положение) и положить таким образом конец сепаратистским процессам. Движения за независимость стали возможны прежде всего благодаря горбачевской либерализации и демократизации. Его «вина» в развале советского государства состоит в замене страха свободой и неприятии кровопролития.

Политические идеи и взгляды играли в деятельности Горбачева и упадке коммунизма столь же важную роль, как и в период его подъема. Однако для воплощения политических идей требуется институциональная опора, что особенно важно в случае жестко авторитарного строя. Решающее значение для радикальных преобразований в Советском Союзе (и, как следствие, перемен в восточноевропейских странах, чей суверенитет строго ограничивался советским руководством на протяжении четырех предыдущих десятилетий) имело сочетание абсолютно нового в советских условиях мышления, новаторских подходов к руководству и политической власти генерального секретаря с совершенно иным по отношению ко всем его предшественникам мировоззрением. Александр Яковлев, который в 1990-х относился к Горбачеву уже отнюдь не без критики, тем не менее сказал в 1995 году: «Я считаю Горбачева величайшим реформатором столетия, тем более потому, что он попытался сделать это в России, где с незапамятных времен участь реформаторов была незавидной»[574]. Действительно, трудно найти кого-то еще, кто во второй половине двадцатого века оказал бы большее (и в основном благотворное) влияние не только на свое многонациональное государство, но и на мировой порядок в целом. Будучи по своему складу скорее реформатором, чем революционером, Горбачев, по его собственным словам, проводил «революционные преобразования эволюционными средствами».

Мало кто усомнится в том, что одним из центральных исторических событий двадцатого века была российская революция 1917 года. После того как коммунисты захватили власть в самой обширной стране мира, образовалось Советское государство, которому было суждено играть огромную роль в мировой политике на протяжении последующих семи десятков лет, особенно по окончании Второй мировой войны. Однако в 1917 году в России случились две очень разные революции, которые нельзя смешивать. Их называют Февральской и Октябрьской революциями, что может вызывать некоторую путаницу, поскольку по западному календарю они происходили в марте и ноябре соответственно[662]. Забастовки и демонстрации, которыми отмечается начало первой из российских революций 1917 года, разразились в Международный женский день 8 марта[663]. Эта не просто совпадение — акции протеста начались со стачки работниц петербургских ткацких фабрик, решивших публично выразить свое возмущение войной и лишениями именно в эту дату. Последующие события разворачивались стремительно, и спустя всего лишь неделю царское самодержавие рухнуло.

Революция стала полной неожиданностью для Владимира Ленина, которому тем не менее было суждено стать самым главным пропагандистом следующей революции и человеком, обеспечившим приход к власти именно коммунистов (а не коалиции либералов и социалистов или даже социалистов различных течений). Ленин, которого справедливо считают главным создателем Советского государства, был вполне ортодоксальным марксистом, убежденным в неизбежности социалистической революции, и обладал темпераментом революционера и упорством, достаточными для того, чтобы посвятить ускорению этого процесса всю свою сознательную жизнь. Однако в начале 1917 года Ленин был далек от оптимизма относительно возможностей успеха в ближайшем будущем. Он находился в эмиграции в Швейцарии и, обращаясь к собранию рабочей молодежи в Цюрихе в январе 1917 года, говорил: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции»[664]. Самому Ленину тогда было всего сорок шесть лет.

В Первой мировой войне, вызывавшей все большее недовольство народа, Россия несла огромные людские потери, особенно среди тех, кто принимал на себя главный удар сражений — «крестьян в военной форме», как называл их Ленин. Большевики (переименовавшие себя в Коммунистическую партию в 1918 году) под руководством Ленина были одной из частей российского революционного движения. Их роль в Февральской революции была невелика, поскольку бóльшая часть их руководителей находилась либо в заключении, либо в эмиграции[665]. Количество сторонников оппозиции царскому правительству увеличивалось как со стороны либералов, так и со стороны целого ряда социалистических партий и фракций. Несмотря на то что большевики пользовались поддержкой значительной части рабочих Петрограда (как назывался в то время столичный Санкт-Петербург), в масштабах страны они были далеко не самой известной партией. Наиболее многочисленной и популярной (как показали первые российские свободные выборы ноября 1917 года, ставшие и последними на следующие более чем семьдесят лет) партией были социалисты-революционеры (эсеры), опиравшиеся преимущественно на поддержку крестьянства[666].

Тем не менее и в марте, и в ноябре решающие революционные события происходили в Петрограде. Узнавая о том, что произошло в столице, крестьяне тоже начинали заявлять о своих правах и перераспределяли землю среди тех, кто на ней работает. Сочетание усталости от войны и дефицита хлеба усугубляло общее недовольство царским режимом. Оно накапливалось уже на протяжении нескольких десятилетий и в первом квартале 1917 года стало необратимым. Массовые забастовки на отдельных промышленных предприятиях переросли во всеобщую стачку, парализовавшую Петроград. Государственная дума (орган законодательной власти с урезанными полномочиями, избиравшийся ограниченным числом голосующих, который был создан после предыдущей революции 1905 года) попыталась выступить посредником между демонстрантами и властями, но царь Николай II не отреагировал на призыв сформировать правительство, которое смогло бы получить в ней вотум доверия[667].

Февральская революция стала кратким эпизодом сотрудничества между либеральными и радикальными противниками самодержавия. Существовавший во время революционных волнений 1905 года Совет рабочих депутатов возродился в Петрограде в 1917 году. Понимая, что этот орган может рассчитывать и на поддержку в армии, депутаты переименовали его в Совет рабочих и солдатских депутатов. На четвертый день забастовок и демонстраций против старого режима полиция произвела массовые аресты, а расстрел толпы военными привел к сотням убитых и раненых. Однако на следующий день в нескольких полках произошли бунты, и в одном лишь Петрограде к восстанию присоединилось шестьдесят пять тысяч солдат[668]. Без поддержки армии старый режим оказался совершенно беспомощным. Большинство министров царского правительства было арестовано, и 15 марта 1917 года царь Николай II отрекся от престола. Его вместе с женой, четырьмя дочерями и больным гемофилией сыном поместили под домашний арест; в июле 1918 года в Екатеринбурге всех их расстреляют большевики.

Было сформировано Временное правительство, в состав которого вошли в основном либералы, критиковавшие старый режим за некомпетентность и авторитаризм. Оно собиралось ввести конституционный строй и подготовить демократические выборы в Учредительное собрание. Одним из министров этого правительства стал социалист антикоммунистического толка Александр Керенский, который, как ни странно, был одновременно членом Думы и Петроградского совета. В мае состав коалиционного правительства был расширен, и к нему присоединились другие социалисты в лице меньшевиков и эсеров[669]. За короткий промежуток времени между маем и ноябрем великолепный оратор Керенский последовательно занимал должности министра юстиции (освободив в этом качестве всех политзаключенных), военного министра и (с июля) премьер-министра. Главным из его недостатков в этот период потрясений была убежденность в необходимости продолжать войну вместе с союзниками России. Ленин и большевики с самого начала выступали против войны и ради выхода из нее были готовы на сепаратный мир с Германией. Стремление Ленина покончить с участием России в войне действительно привело к тому, что германское Главное командование помогло ему вернуться из Швейцарии в Россию. В опломбированном вагоне он с несколькими товарищами проехал через территорию Германии и прибыл на Финляндский вокзал Петрограда. Ленин сразу же обрушился на Временное правительство и призвал толпу встречавших к отказу от сотрудничества с ним. Период между двумя российскими революциями 1917 года принято называть «двоевластием», поскольку на верховную власть претендовали и Советы (в первую очередь петроградский), и Временное правительство.

На пути в Россию Ленин сформулировал один из лозунгов, вошедших в его «Апрельские тезисы» — «мира, земли, хлеба». Это увеличило привлекательность большевиков, а призыв к одностороннему выходу из войны и принудительному перераспределению земельной собственности четко разграничил их позицию с позицией Временного правительства. Чтобы вырвать власть из его рук, Ленин включил в свои «Апрельские тезисы» лозунг «Вся власть — Советам!». Вместе с тем он проявлял осторожность в отношении результатов этого призыва. В частности, он не хотел, чтобы подобный переход власти случился до того, как большевики получат большинство в Петроградском совете. В первые месяцы после Февральской революции в его исполкоме преобладали меньшевики и эсеры[670]. Большевики получили большинство и в Петроградском, и в Московском совете только осенью, и с этого момента Ленин был готов немедленно осуществить государственный переворот. Однако в 1917 году в его партии существовала намного бóльшая свобода дискуссий, чем это было на протяжении почти всего последующего периода советской истории, и ее Центральный комитет первоначально отклонил аргументацию Ленина о том, что большевикам пора брать власть в свои руки, поскольку они пользуются твердой поддержкой рабочего класса[671].

Февральская революция была результатом сочетания стихийных беспорядков с отказом в поддержке самодержавию со стороны значительной части элит, и возложить основную ответственность за происшедшее на отдельную личность или общественное объединение невозможно. Нельзя сказать того же об Октябрьской революции. Решающую роль в ней сыграл Ленин как наиболее авторитетный из большевиков, но большое значение имело и участие Льва Троцкого. Ранее Троцкий дистанцировался и от большевиков, и от меньшевиков, но в 1917 году присоединился к Ленину. Он решил, что тот отошел от научно-теоретического марксистского положения о продолжительном периоде «буржуазной демократии», следующем за буржуазной революцией (которой считалась Февральская), и сблизился с его собственной концепцией «перманентной революции»[672]. Троцкий был под стать Ленину и по остроте мышления, и по революционной смекалке. Их обоих отличала огромная уверенность в себе. (Тем не менее во внутрипартийных интригах 1920-х годов его переиграл менее подкованный интеллектуально, но более коварный и еще более жестокий член большевистской верхушки Иосиф Сталин.) Так же, как и для Ленина, внезапный крах царизма стал для Троцкого полной неожиданностью. В марте 1917 года Ленин был в Швейцарии, а Троцкий в Нью-Йорке, вместе с двумя другими видными большевиками — Николаем Бухариным и Александрой Коллонтай, единственной женщиной, вошедшей в состав первого большевистского правительства. Большевики, не уехавшие в эмиграцию, подвергались полицейским преследованиям, поскольку не просто выступали против войны, но и желали победы Германии. Они считали, что поражение в войне ускорит революцию в России[673].

В июле 1917 года проблемой для большевиков стали газетные публикации, утверждавшие, что Ленин — немецкий шпион. Поскольку для приезда в Россию он воспользовался помощью Германии, это обвинение было болезненным, хотя и абсурдным по существу. Кроме того, оно совпало по времени с попыткой некоторых большевиков захватить власть, которую сам Ленин считал преждевременной. В этой попытке к рабочим присоединились двадцать тысяч матросов с военно-морской базы в Кронштадте. В вооруженных столкновениях погибло около четырехсот человек, но в этом случае победа осталась за Временным правительством. Наряду с предположениями о связях с Германией это событие поставило Ленина в опасное положение, и он вновь покинул страну, на этот раз уехав в Финляндию. Троцкий был посажен под арест, а фигура Сталина приобрела дополнительную значимость — на тот момент он был самым высокопоставленным из большевиков, находившихся в России и на свободе[674].

К осени 1917 года большевики получили большинство в Петроградском совете, и их лидером был избран Троцкий. Он рассматривал Совет как наиболее подходящий инструмент революции, способный привести большевиков (в партию которых он официально вступил лишь в августе 1917 года) к власти. Ленинский лозунг «Вся власть Советам!» был придуман им в первую очередь для подрыва доверия к Временному правительству, а не потому, что он разделял твердую убежденность Троцкого в том, что захватом власти должен заниматься именно Совет, а не партия большевиков. Главнейшей заботой Ленина было обеспечить получение большевиками безраздельной власти. На Первом съезде Советов в июне 1917 года, когда большевики еще не имели большинства в этом органе и не побеждали ни на каких выборах, он недвусмысленно дал это понять, неожиданно ответив на чисто риторический вопрос. Один из выступавших спросил, есть ли в существующих условиях хоть одна партия в России, способная взять власть целиком на себя. Он считал отрицательный ответ совершенно очевидным, но Ленин выкрикнул из зала: «Есть такая партия!»[675]. Политической отваге Ленина не вполне соответствовало его личное поведение в преддверии революции — оно было крайне осторожным, впрочем, возможно еще и потому, что он был убежден в своей незаменимости сразу после ее победы. Даже после того, как Временное правительство освободило арестованных в июле большевиков, Ленин задержался в Финляндии еще на несколько недель, все это время письменно убеждая своих товарищей в том, что время вооруженного восстания наступило. В руководстве большевиков не было единого мнения на этот счет, а когда некоторые из них заявили о своем несогласии с таким курсом в прессе, это послужило сигналом правительству о возможности еще одного революционного переворота. Поскольку власти были предупреждены, все большее количество большевиков стало склоняться к мнению, что откладывать захват власти было бы опасно[676].

Орудием переворота большевики избрали Военно-революционный комитет Петроградского совета, который был создан в августе для организации сопротивления военному мятежу генерала Лавра Корнилова. Ленин вышел из подполья только в ночь на 7 ноября (24–25 октября по российскому календарю) 1917 года. Шестого числа силы Военно-революционного комитета установили контроль над стратегическими точками столицы, а 7 ноября (эту дату торжественно отмечали в течение всего советского периода) они захватили Зимний дворец, где проходило заседание Временного правительства. Керенский бежал и прожил остаток жизни за границей. (Он умер в Нью-Йорке в 1970 году в возрасте девяноста одного года. Сталин же позаботился о том, чтобы многие из победивших в революции его соратников-большевиков, участвовавших в захвате власти, не прожили столь же долго, как насильственно изгнанный ими в ноябре 1917 года премьер.)

Троцкий сыграл огромную роль в организации и проведении большевистской революции, но Ленин сделал больше, чем кто-либо другой, для создания режима и укрепления идеологии новой власти. Несмотря на то что эти события иногда считают не более чем путчем, это была настоящая революция, соответствующая критериям, приведенным в начале главы. Она привела к смене политического и экономического строя, была проведена насильственным путем и при поддержке существенной части (хотя и не большинства) населения. Благодаря ей был создан режим, основой легитимности которого стала новая идеология. В течение 1917 года Советы распространились по всей России, и общенациональный съезд избрал их представительный орган в виде Центрального исполнительного комитета. Рядовые члены Советов считали этот орган естественной заменой Временному правительству на период до создания нового правительства, которое должно было образоваться после выборов в Учредительное собрание, назначенных на ноябрь 1917 года. (Их дата была определена до захвата власти большевиками.) Этого, однако, не произошло. У руководителей большевиков был другой взгляд на вещи. Когда было объявлено о новом правительстве, то оказалось, что оно называется Совет народных комиссаров (что звучало более революционно, чем обычный Совет министров, к которому вернулись в 1946 году) и состоит исключительно из большевиков. Во главе правительства стоял Ленин, Троцкий был народным комиссаром по иностранным делам, а Сталин — народным комиссаром по делам национальностей.

На выборах в Учредительное собрание социалисты некоммунистического толка выступили значительно лучше партии под руководством Ленина. По словам одного из ведущих историков Коммунистической партии Советского Союза, «половина страны проголосовала за социализм, но против большевизма»[677]. Подобные демократические штучки не сильно беспокоили Ленина или Троцкого. Когда на первом заседании Учредительного собрания большевики потерпели поражение в голосовании по одному из вопросов, их делегаты и левые эсеры покинули собрание. На следующий день Красная гвардия большевиков преградила вход в здание оставшейся части делегатов, то есть их большинству, и это стало концом Учредительного собрания. Ленин выбрал однопартийную авторитарную власть. Некоторые из большевиков высказывались в пользу более широкой коалиции и более важной роли Советов, но даже несмотря на то, что Советы остались частью конституционного строя и названия государства (которое с 1922 года стало называться Союз Советских Социалистических Республик, или СССР), впредь они уже никогда не обладали такой же властью, как в краткий период в течение 1917 года.

До 1921 года большевики вели гражданскую войну с противниками революции, в которой в конечном итоге победили. Обе стороны действовали безжалостно, и уже в декабре 1917 года большевики создали Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем, ставшей более известной как ЧК. В своих позднейших воплощениях она называлась разнообразными русскими аббревиатурами, в том числе ОГПУ, НКВД и КГБ. Победой в гражданской войне большевики были в большой степени обязаны превосходству своих руководителей — Троцкого, ставшего в марте 1918 года наркомом по военным делам, и Ленина — главы правительства и главного идеолога.

И экономическая, и политическая система претерпела молниеносные изменения. Были национализированы промышленные предприятия и банки, а несколько анархическую демократию 1917 года сменили политические репрессии, причем не только в отношении тех, кто хотел бы возврата к царскому режиму, но и социалистов небольшевистского толка. Перед лицом угрозы народного восстания Ленин был готов идти на тактические уступки в экономической области, как это было с новой экономической политикой 1921 года, узаконившей мелкое частное производство и частную торговлю. Однако он ясно дал понять, что это не означает политической терпимости по отношению к меньшевикам или другим критикам режима. В 1922 году Ленин перенес инсульт и после долгого периода нарастания недееспособности скончался в январе 1924 года. В последние два года его жизни основные рычаги власти перешли от правительства (Совета народных комиссаров) к Центральному комитету партии и возглавлявшему его Секретариату. С апреля 1922 года его генеральным секретарем был Сталин, чья кандидатура получила полное одобрение Ленина. К концу 1920-х годов Сталин покончил с частичной экономической либерализацией в виде смешанной экономики и занялся принудительной коллективизацией сельского хозяйства, которая причинила народу огромные страдания, включая массовый голод. К началу 1930-х годов установилась не только полная диктатура Коммунистической партии, но и личная диктатура Сталина над партией и всеми без исключения институтами общества. Если Ленин не раздумывая использовал террор или казни в отношении противников большевизма, то Сталин без малейших угрызений совести применял те же методы в отношении своих реальных и предполагаемых противников в рядах большевиков. Помимо этого, он хотел для себя роли верховного руководителя международного коммунистического движения и постепенно достиг этого положения.

Большинство коммунистических государств Европы были либо фактически созданы Советским Союзом (как и в случае Монголии — первой азиатской страны, принявшей коммунистический режим), либо формировались при непосредственном советском участии. Подъем коммунизма в Восточной Европе был во многом одним из последствий Второй мировой войны и успехов Советской армии, сыгравшей намного более важную роль, чем вооруженные силы всех остальных стран в разгроме гитлеровской Германии на суше. Двумя странами, в которых захват власти коммунистами наиболее очевидным образом стал результатом местных революций, а не советским назначением, были расположенные на юго-западе Европы Югославия и Албания (при этом югославские коммунисты оказывали значительную помощь Албанской коммунистической партии, и одно время серьезно рассматривался вопрос объединения двух стран в рамках конфедеративного или даже федеративного государства). Коммунистические партии обеих стран использовали в качестве средства достижения своих революционных целей важную роль, сыгранную ими в движении сопротивления во время войны. То же самое в некоторой степени верно и в отношении других восточно- и центрально-европейских стран, где коммунисты были активны в движениях сопротивления (только после нападения нацистов на СССР в июне 1941 года), но нигде на континенте коммунисты не играли в военное время столь же огромную роль, как в Югославии.

Во время Первой мировой войны Иосип Броз, в дальнейшем более известный под взятым им в 1934 году псевдонимом Тито, сражался в рядах австро-венгерской армии, в 1915 году был тяжело ранен, попал в плен и следующие пять лет находился в качестве военнопленного в России, где и застал большевистскую революцию[678]. В тогдашнее Королевство Югославия Тито вернулся сочувствующим большевикам. Он стал одним из первых членов Югославской коммунистической партии, основанной вскоре после окончания Первой мировой войны. В 1920-х годах Тито несколько раз арестовывали, а с 1928 по 1934 год он находился в тюремном заключении. После освобождения он был введен в состав политбюро Югославской коммунистической партии. На следующий год его вызвали в Москву для работы в Коминтерне — организации международного коммунистического движения. На самом деле Коминтерн был орудием Советской коммунистической партии и ее вождя-диктатора — один из бывших американских коммунистов называл эту организацию «Сталинтерном»[679]. Тем не менее возглавлявший Коминтерн с 1935 года и вплоть до роспуска в 1943 году болгарский коммунист Георгий Димитров пользовался определенным авторитетом и влиянием[680]. Для иностранного коммуниста вызов на работу в Коминтерн мог открывать путь в высшие эшелоны, но мог означать и скорую гибель. Многие европейские коммунисты, эмигрировавшие в Советский Союз из стран с фашистскими или крайне правыми тоталитарными режимами, пали жертвами сталинских репрессий конца 1930-х годов. Выбор лидера любой подпольной коммунистической партии происходил, по сути дела, в Москве, и в 1937 году эту должность получил Тито, официально закрепив за собой место генерального секретаря в 1939 году[681].

Таким образом, человек, позднее ставший источником постоянного раздражения советского руководства, был обязан своим руководящим положением среди югославских коммунистов покровительству Москвы. Однако впоследствии Тито создал себе в Югославии авторитет, не зависевший от советской поддержки, который, разумеется, только вырос после того, как он навлек на себя гнев советского руководства. Его лидерские качества в полной мере проявились в военное время, а затем и после разлада в отношениях между Югославией и СССР в 1948 году. Британский офицер Билл Дикин (ставший затем ректором колледжа Св. Антония Оксфордского университета сэр Уильям Дикин), десантировавшийся в 1943 году в Черногорию для осуществления связи с югославскими партизанами, отмечал, что для осуществления своей власти Тито было достаточно «нескольких слов или жестов» и что он завоевывал «инстинктивное и полное уважение всех окружавших его людей». Дикин увидел его «уверенным в своих оценках и в высшей степени сдержанным». Он рассчитывал обнаружить перед собой несгибаемого доктринера, невосприимчивого к откровенным спорам, но вместо этого оказалось, что перед ним человек, «готовый проявлять гибкость в дискуссиях, остроумный и очень любознательный»[682].

Бывший в свое время одним из близких соратников Тито Милован Джилас позднее относился к Тито более критично, чем консервативный британский ученый и солдат Дикин[683]. Джилас принадлежал к руководству югославского партизанского движения, а после войны занимал видное место в правительстве страны до тех пор, пока не начал критиковать систему. Его исключили из партии в 1954 году, после того как он призвал к ее демократизации. Впоследствии Джилас провел в югославских тюрьмах девять лет после написания им книги «Новый класс» — первой из целой серии значительных работ о коммунизме. В ней он отмечал, что «так называемая социалистическая собственность» стала «фактическим укрытием для собственности политической бюрократии»[684]. В одной из своих более поздних книг — критической, но взвешенной биографии Тито — Джилас писал об интеллектуальной ограниченности Тито, его тщеславии и все возрастающей тяге к роскоши. Невзирая на все это, он подчеркивал, что и во время войны, и после нее Тито продемонстрировал «блистательный политический талант». Он обладал отличным чувством момента, позволявшим ему выбирать правильное время для осуществления «критически важных действий». Кроме того, у него было «сильное чувство опасности, в равной степени инстинктивное и рациональное; непобедимое желание жить, выжить и выстоять; сильная и ненасытная жажда власти»[685]. В следующей главе будут затронуты годы, проведенные Тито во главе Югославии вплоть до его смерти в 1980 году. В данном контексте прежде всего важно то, как он и коммунисты пришли к власти.

Во время войны Тито не только возглавлял партизанское движение Сопротивления немецким и итальянским оккупантам, но еще и вел вместе со своими товарищами гражданскую войну. Партизаны разбили и хорватских фашистов, и сербских националистов, и в 1944 году Тито стал руководителем Временного правительства Югославии. Под нажимом союзников он нехотя включил в его состав трех роялистов, от которых, впрочем, избавился уже в следующем году, одновременно с монархией как таковой. Расчлененная во время войны Югославия была возрождена в виде Федеративной Народной Республики. К концу 1945 года коммунисты Югославии обладали такой монополией на власть, какую их коллеги из стран Восточной Европы смогли получить лишь несколько лет спустя. Сначала они обрели ее на поле боя, а затем — безжалостно разобравшись с известными пособниками оккупантов. Свою власть они узаконили в ноябре 1945 года на выборах, где единственным вариантом голосования было «за» или «против» кандидатов от Коммунистической партии. Поскольку власть была уже в их руках, а благодаря своей роли в освобождении страны от оккупантов они пользовались реальным авторитетом у значительной части населения, коммунисты, возможно, победили бы и на свободных выборах. Тем не менее у их противников не было никакой уверенности в том, что они могут безнаказанно проголосовать против коммунистов, и движение Тито получило на выборах результат в 96 %[686]. Приход коммунистов к власти был обусловлен сочетанием освободительной войны и революционной борьбы, после чего они уже не оставляли возможностей для каких бы то ни было случайностей.

Однако военные успехи и запугивание были не единственными причинами успеха югославских коммунистов. Наряду с красивыми обещаниями социальной справедливости они выглядели лучше с точки зрения перспективы достижения гармонии в межнациональных отношениях, которые были ареной острых конфликтов. Преимущество коммунистов заключалось в том, что они были самой югославской из всех партий, единственной объединявшей людей разных национальностей, до войны (как и еще раньше, и много позже) вовлеченных в ожесточенные раздоры. Примером преодоления национальных различий был и сам Тито. Его отец был хорватом, мать — словенкой, а его детство прошло в хорватской деревне. При этом в его партизанском движении были представлены и сербы, и черногорцы. (Само сербское население раскололось на сторонников националистов-четников и сторонников партизан во главе с коммунистами.) Различные национальности были представлены и в самом узком внутреннем круге партийного руководства[687].

Сочетание национально-освободительной борьбы против оккупантов и революционной гражданской войны было характерно и для прихода к власти албанских коммунистов. Они занимали ведущее положение внутри албанского движения сопротивления странам Оси (нацистскому блоку). С самого начала агрессии Муссолини против Албании 1939 года активную роль в сопротивлении играл Энвер Ходжа — сын землевладельца, заинтересовавшийся коммунистическими идеями во время учебы во Франции. Он стал лидером Албанской коммунистической партии при ее основании в 1941 году и оставался им вплоть до своей смерти в 1985 году. К тому времени он был не только самым долголетним лидером восточноевропейской партии, но и самым долголетним из ненаследственных правителей государств двадцатого века. Так произошло в основном благодаря его коварству и жестокости, а также заложенным коммунистами основам государственной власти.

Во время Второй мировой войны албанские коммунисты получали больше помощи от своих югославских коллег, чем от советских, но даже в годы войны Ходжа относился к дружбе с Югославией с большей опаской, чем некоторые другие политики. В 1944 году коммунисты свергли прогерманское правительство в Тиране. Как и в Югославии, им удалось перевести национально-освободительную борьбу в революционное русло. Сыгравший главную роль в этом перевороте Ходжа был и хорошо образован, и умен (а позднее, кстати, стал автором интересных мемуаров)[688]. Кроме того, это был злопамятный и догматичный сталинист, восхищавшийся Сталиным до конца своих дней, даже после того, как Хрущев сообщил о хотя бы некоторых массовых репрессиях советского вождя. До войны в Албании правил авторитарный король Зогу. При Ходже Албания перешла не просто от одного авторитарного режима к другому, а к тоталитаризму. В устранении всех элементов гражданского общества Ходжа зашел дальше, чем подавляющее большинство коммунистических вождей — так, он полностью запретил все религиозные организации и религиозные практики как таковые.

Не считая советского марионеточного режима в Монголии, первым коммунистическим государством в Азии был Китай. Кроме того, это был первый пример успешной национальной коммунистической революции на Азиатском континенте. Приход коммунистов к власти в Китае оказал намного большее влияние на мировую политику, чем события на Балканах, но между ними усматриваются некоторые параллели. Как и в Албании, и в еще большей степени в Югославии, национально-освободительная война в Китае сопровождалась революционной борьбой коммунистов за власть в стране. Когда во время Второй мировой войны японская армия вошла в Китай, сопротивление ей оказывали силы коммунистов и националистов по отдельности. Основной удар приняли на себя националисты во главе с Чан Кайши, которые несли огромные людские потери. Коммунисты сосредоточились в основном на партизанских методах борьбы с оккупантами и теряли меньше живой силы. Главным приоритетом Мао Цзэдуна была подготовка к предстоящей схватке с националистами за контроль над всем Китаем. К началу войны с японскими агрессорами китайские коммунисты контролировали территорию, на которой проживало всего четыре миллиона человек. К моменту ее окончания под их контролем уже были территории с общим числом населения в девяносто пять миллионов человек. За этот же период численность китайской Красной армии возросла со ста тысяч до примерно девятисот тысяч бойцов[689].

С 1930-х годов признанным лидером китайских коммунистов был Мао. И он, и лидер Гоминьдана Чан Кайши без малейшего энтузиазма отнеслись к американским попыткам посредничать в достижении их взаимной договоренности после капитуляции Японии. Незначительное сближение, наблюдавшееся в конце 1945-го — начале 1946 года, просуществовало очень недолго[690]. Гражданская война продолжалась и закончилась в 1949 году победой коммунистов. Советское правительство, как и американское, выступало за компромиссное решение. Сталин советовал Китайской компартии не стараться захватить всю страну. Признаваясь (правда, не публично) в собственной неправоте, что случалось крайне редко, он впоследствии говорил, что «по окончании войны с Японией мы предлагали китайским товарищам согласиться поискать способы достижения договоренностей о сосуществовании с Чан Кайши». В тот момент они были согласны, но, «вернувшись домой, поступили по-своему: собрали все свои силы в кулак и ударили. Оказалось, что правы были они, а не мы»[691]. В борьбе за поддержку крестьянства, составлявшего тогда подавляющее большинство населения Китая, у коммунистов был целый ряд преимуществ. В частности, они апеллировали к беднейшим крестьянам и безземельным сельскохозяйственным рабочим[692]. Коммунисты обещали им собственную землю, чего не могли позволить себе националисты, чересчур зависимые от крупных землевладельцев и региональных воротил. Кроме того, Гоминьдану серьезно вредили повсеместная коррупция и галопирующая инфляция, которую власти безуспешно пытались контролировать. Лавочникам приходилось менять ценники по несколько раз в день. И это в стране, пребывавшей в полной нищете на протяжении всей первой половины двадцатого столетия.

Некоторые из воевавших с японцами в рядах Гоминьдана теперь хотели воевать за коммунистов и получать их паек. Коммунисты не стеснялись нанимать и китайцев-пособников, воевавших на стороне японцев. Советские союзники передали коммунистам артиллерию, в основном трофейную японскую. Во главе Народно-освободительной армии коммунистов стоял талантливый военачальник Чжу Дэ, в то время как Мао возглавлял Военно-революционный комитет и сохранял за собой высшую политическую власть. Его искусное руководство и неумолимая решимость распространить контроль коммунистов на всю территорию Китая сыграли одну из главных ролей в успешном захвате власти.

В первый год боевых действий начавшейся в 1946 году гражданской войны националисты Чан Кайши, поначалу обладавшие огромным преимуществом в живой силе и технике, добились множества военных успехов. Однако затем и вплоть до разгрома Гоминьдана в 1949 году руководству коммунистов лучше удавалось воодушевлять свои войска и получать более широкую поддержку общества. Коммунисты одержали и военную, и политическую победу. Мао удалось успешно продемонстрировать, что националистов можно побеждать их же оружием — развивая национальное самосознание. Хотя приход к власти коммунистов во многом означал разрыв с китайской традицией, они постоянно говорили о патриотических чувствах и о стремлении порвать с унижениями предыдущих полутора столетий. Провозглашая создание Китайской Народной Республики в октябре 1949 года, Мао сказал, что китайский народ «поднялся с колен»[693].

Во многих странах влияние коммунистов существенно опережало их численность по причинам идейной убежденности, дисциплинированности и иерархической организованности. Тем не менее у революционных движений Азии было два преимущества по сравнению с европейскими, где лишь очень немногие коммунисты приходили к власти собственными усилиями. Азиатские коммунисты имели возможность увеличивать свою привлекательность, сочетая стремление к новому социально-экономическому строю с национально-освободительной борьбой против колониального владычества. Другой сильной стороной являлась притягательность их идей для необразованных большей частью крестьян, представлявших собой крупнейшую социальную группу населения. Нацеленность на нужды и чаяния крестьянства означала почти полный отказ от классического марксистского представления о том, что движущей силой революционных перемен в обществе является промышленный рабочий класс. Революционный потенциал крестьянства выделяли и Мао Цзэдун, и его почти полный ровесник Хо Ши Мин (Хо родился в 1890-м, а Мао — в 1893 году), пришедшие к коммунизму в начале 1920-х годов. Имя Хо Ши Мин, означающее Просветитель, которое Хо носил со времен Второй мировой войны, было последним из целого ряда (минимум пяти десятков) использовавшихся им псевдонимов[694][695].

В молодости Хо провел довольно много времени за пределами Индокитая, сменив множество разнообразных занятий. Непосредственно перед началом Первой мировой войны он был в Соединенных Штатах и впоследствии рассказывал, что работал кондитером в Бостоне. Он был матросом, рабочим кухни в лондонском отеле «Карлтон» и фотографом-ретушером в Париже. В Лондоне он находился с 1915 по 1917 год, а коммунистом его сделали шесть лет, проведенных во Франции с конца 1917-го по 1923 год. Вдохновленный большевистской революцией, а кроме того, раздраженный Версальским миром, который он осуждал за то, что доктрина президента Вудро Вильсона о национальном самоопределении не была применена к народам Индокитая, тридцатилетний Хо вступил во Французскую коммунистическую партию в 1920 году. В 1920-х и 1930-х годах Хо жил некоторое время в Советском Союзе и в Китае и стал одним из азиатских агентов Коминтерна. Он придерживался противоречащей классическому марксизму точки зрения о том, что коммунизм «лучше приживется в Азии, чем в Европе», поскольку в Азии традиционно сочувствуют «идеям общности и социального равенства»[696]. Еще одним человеком, считавшим, что у коммунизма больше шансов закрепиться на Востоке и что азиатские революции откроют путь к свержению капиталистического господства во всем мире, был индийский коммунист М. Н. Рой, самый видный из азиатских участников учредительного собрания Коминтерна, состоявшегося в Москве в 1919 году. Однако эти двое не ладили между собой. Обычно Хо нравился и участникам международного коммунистического движения, и даже антикоммунистам, с которыми он вел переговоры, но Рой, знавший его по Москве 1920-х годов, с пренебрежением отзывался о его интеллектуальных и физических качествах[697]. Последующий жизненный опыт Хо, в котором было много изнурительных переходов с одной партизанской базы на другую, опровергает эти оценки Роя. Хо стал главным организатором и лидером Вьетнамской коммунистической партии, созданной в 1930 году. В октябре того же года по указанию Коминтерна она была переименована в Индокитайскую коммунистическую партию, поскольку ее деятельность должна была в ближайшие годы охватить не только Вьетнам, но и Лаос и Камбоджу.

Во время Второй мировой войны вьетнамские коммунисты создали Вьетминь — национально-освободительное движение против сотрудничавших с японскими оккупантами вишистов. Благодаря своей роли в сопротивлении времен войны они приобрели известность и влияние в стране. Несмотря на то что Вьетминем руководили Хо и его товарищи по партии, упор делался на создание широкой коалиции и достижение Вьетнамом независимости[698]. Вьетминь сумел самостоятельно взять в свои руки власть в Ханое, хотя саму эту возможность предоставили американцы в виде атомных бомб, сброшенных ими на Хиросиму и Нагасаки в августе 1945 года, после чего японцы стремительно капитулировали. В том же месяце вьетминевцы захватили правительственные здания в Ханое и создали Демократическую Республику Вьетнам во главе с президентом Хо Ши Мином. В то время Хо намеревался заручиться поддержкой союзников не только внутри страны, но и на международной арене. Выступая перед аудиторией из полумиллиона человек в начале сентября 1945 года в Ханое, он цитировал американскую декларацию независимости, в очевидной надежде на то, что после Второй мировой войны американцы поддержат самоопределение Вьетнама в большей степени, чем после Первой[699].

Однако президент Трумэн придавал более важное значение союзническим отношениям с Францией, а не независимости вьетнамского народа. Хотя позднее генерал де Голль пришел к выводу о том, что Франция не могла выиграть войну в Индокитае и что та же участь ожидает и Соединенные Штаты в их вьетнамской войне, в 1945 году он предъявил Вашингтону главный козырь. Он предупредил, что американские возражения против попыток Франции вернуть свои индокитайские колонии приведут ее «в орбиту России»[700]. Изначально равнодушное отношение американского правительства к французским попыткам восстановить колониальный режим во Вьетнаме изменилось сразу же после прихода к власти китайских коммунистов в 1949 году. С этого момента в Вашингтоне стали считать прекращение распространения коммунизма на Азиатском континенте одной из своих важнейших задач.

Несмотря на то что Вьетминю удалось измотать французов, мирный договор 1954 года, официально положивший конец войне, предусматривал, к огромному огорчению Хо, разделение страны. Этот компромисс одобрило и китайское, и советское руководство (тянувшие с признанием Демократической Республики Вьетнам до 1950 года, когда это сделал сначала Китай, а вслед за ним и Советский Союз). Хо чувствовал себя обманутым, но тем не менее нуждался в политической поддержке и рассчитывал на поставки советского оружия. Однако Вьетнам никогда не был просто советским сателлитом, поскольку Хо умудрялся время от времени стравливать китайцев с русским в собственных интересах и при этом поддерживать добрые отношения с лидерами обеих стран даже в период самых острых китайско-советских разногласий. Поскольку Северный Вьетнам, в свою очередь, поставлял вооружение своим вьетконговским товарищам на Юге, у американского правительства были достаточные основания полагать, что коммунистическим может стать весь Вьетнам. Американские военные советники были посланы в Южный Вьетнам для оказания помощи войскам под командованием антикоммунистически настроенного авторитарного президента Нго Динь Зьема еще при президенте Кеннеди. Американские боевые части стали во все возрастающих количествах отправлять во Вьетнам только в период президентства Джонсона. Хо не дожил до ухода американцев из Вьетнама и спасающего их лицо Парижского договора, который предоставил политически удобную двухлетнюю паузу перед объединением Вьетнама под руководством коммунистов в 1975 году. К моменту окончания войны на ней бессмысленно погибли пятьдесят восемь тысяч американцев, но потери среди вьетнамцев были неизмеримо больше. Погибло около трех миллионов военных и гражданских лиц, а страна была опустошена, не в последнюю очередь из-за использования американцами ядовитого вещества Agent Orange в качестве дефолианта лесных массивов, в которых скрывались вьетконговцы. Оно стало причиной множества случаев врожденных дефектов и онкологических заболеваний во Вьетнаме, наблюдавшихся еще долгое время после окончания войны[701]. Победа досталась вьетнамским революционерам очень дорогой ценой[702].

В отличие от стихийных волнений, таких, как Февральская революция в России, в коммунистических революциях неизменно большое значение имеют лидеры, идеология и организация. В отдельных случаях роль одного человека оказывается намного значительнее, чем любого другого из числа его соратников. Будет справедливо отнести это на счет Хо Ши Мина, если рассматривать его деятельность на протяжении длительного периода времени — создание и развитие вьетнамского революционного движения, основание республики в 1945 году, партизанская война против французов, безуспешно пытавшихся восстановить контроль над своей бывшей колонией. К моменту появления во Вьетнаме американских войск в середине 1960-х Хо Ши Мина вряд ли можно было считать самым влиятельным лицом верхушки вьетнамских коммунистов, хотя в Северном Вьетнаме он пользовался огромным уважением. Его репутация за пределами страны и понимание происходящего во внешнем мире были одним из важных ресурсов Вьетнамской компартии. За первую четверть века существования партии Хо испытал и взлеты, и падения, но к началу 1940-х годов несомненно обладал в ней самой большой властью. При этом он исповедовал стиль руководства, основанный на общем согласии высших партийных эшелонов. Он не старался доминировать так, как это делали Сталин, Мао Цзэдун или северокорейский Ким Ир Сен, и действовал в основном в рамках коллективного руководства, полагаясь в большей степени на свое умение убеждать, чем на диктат или запугивание[703]. Хо всеми силами культивировал свой образ праведника, и в 1940-х и 1950-х годах под вымышленными именами написал две самовосхваляющие «биографии»[704]. Тем не менее по своему характеру он был в большей степени примирителем, чем властным диктатором, и в целом более успешным коммунистическим лидером, чем те, кто относится к последней категории.

В 1970 году, после смещения правителя Камбоджи принца Сианука, в стране началась жестокая гражданская война между коммунистами — Красными кхмерами — и антикоммунистическими силами, главными жертвами которой были представители вьетнамского меньшинства. Американские бомбардировки Камбоджи, осуществленные в начале 1970-х годов по приказу президента Никсона, были направлены против Красных кхмеров, поставляющих оружие во Вьетнам, но последствия оказались беспорядочными и контрпродуктивными. Бомбардировки «обеспечили [Красным кхмерам] неограниченный приток новобранцев из сельской местности, где американцев теперь ненавидели»[705]. Сыграл свою роль и принц Сианук. Будучи в ярости после своего смещения генералом Лон Нолом, в марте 1970 года он выступил по пекинскому радио с призывом к камбоджийцам «уходить в джунгли к партизанам», чем сильно помог нарастить силы крайне малочисленной в те времена Коммунистической партии[706]. Еще не придя к власти, Красные кхмеры продемонстрировали свою крайнюю жестокость в ходе гражданской войны. Захватив город Удонг, который был некогда столицей королевства, они истребили в нем десятки тысяч человек[707]. После взятия столицы страны Пномпеня в 1975 году они приступили к построению коммунистического строя, не имеющего себе подобных — с опустевшими городами, отмененными деньгами и упраздненными школами, судами и рынками. Коллективизация сельского хозяйства была закончена быстрее, чем в любой другой стране, и практически все население страны было принуждено заниматься земледелием. Считается, что в период между 1975 и 1979 годами, когда вьетнамская оккупация покончила с диктатурой Красных кхмеров и установила более «адекватную» коммунистическую власть, безвременной смертью погибла как минимум пятая часть, а возможно, даже четверть населения страны.

Главным вождем Красных кхмеров был Пол Пот (настоящее имя — Салот Сар). В юности он учился во Франции, где стал членом Французской коммунистической партии. По возвращении в Камбоджу он работал школьным учителем. Позднее его вдохновили Мао и китайская «Культурная революция». Однако по утопизму и кровожадности в классовой войне Пот намного превзошел даже его самого. Во время своего, к счастью непродолжительного, пребывания в роли человека номер один в правительстве Красных кхмеров он старался держаться в тени и, в отличие от Мао, отнюдь не поощрял культ своей личности. Похоже, что Пол Пот (как он называл себя с 1976 года) действительно верил в построение своего рода коммунизма на костях. Его пособники и приспешники перерезали людям горло (эта участь постигла десятки тысяч), насмерть забивали их лопатами, расстреливали или морили голодом, спровоцированным политическим курсом Красных кхмеров. Среди арестованных были близкие соратники, считавшие себя друзьями вождя. Перед смертью их пытали. К 1979 году 42 % камбоджийских детей лишились минимум одного из родителей. На фоне всего этого Пол Пот, судя по всему, сохранял непоколебимую веру в собственную гениальность[708]. Он считал, что «возвысится над своими славными предшественниками — Марксом, Лениным, Сталиным, Мао Цзэдуном»[709]. После того как вьетнамцы установили в Пномпене свою власть, Пол Пот и его войска отошли в партизанские лагеря в джунглях на границе с Таиландом, откуда продолжали делать вылазки в течение следующих восемнадцати лет. Поразительно, но в ООН их продолжали считать законным правительством Камбоджи. Это происходило благодаря постоянной поддержке Китая и готовности западных стран рассматривать Камбоджу через искажающую призму «холодной войны», в которой главным противником был Советский Союз, а не Китай. В 1998 году Пол Пот умер естественной смертью, не дожив месяца до своего семьдесят третьего дня рождения.

Несмотря на все легенды, сотворенные по его заказу придворными пропагандистами, и собственное плодовитое мифотворчество, Ким Ир Сен был назначен руководителем Северной Кореи советскими покровителями. Однако его первыми учителями были китайцы. С конца 1929-го до середины 1930 года он сидел в тюрьме по подозрению в принадлежности к левацкой группировке. Бóльшую часть своего отрочества он провел в Китае (а именно в Маньчжурии) и в 1931 году вступил именно в Китайскую коммунистическую партию. В то время отдельной Корейской компартии не существовало[710]. В 1930-е годы, когда Кореей правили японцы, Ким участвовал в партизанских действиях против оккупантов. Как свойственно многим другим коммунистам-революционерам, Ким не пользовался именем, полученным при рождении. Ким Ир Сен — его псевдоним, а настоящее имя — Ким Сон Чжу. В период между 1940 и 1945 годами он жил в Советском Союзе и впоследствии скрывал этот факт, приукрашивая образ великого освободителя своей страны. Когда советские войска установили контроль над северной частью Корейского полуострова (при американском контроле над южной), руководить ею был поставлен Ким, производивший впечатление человека острого ума. Тем не менее это был не первый выбор советских военных в качестве главного руководителя оккупированной ими части Кореи. Сначала их кандидатом на эту роль был руководитель невоенной реформаторской группировки Чо Ман Сик, казавшийся более независимым человеком. Однако проблема была в том, что Чо оказался действительно чересчур независимым. Очень скоро он вступил в конфликт с советскими оккупационными властями и был арестован[711].

Следующим кандидатом был Ким, который в декабре 1945 года уже стал председателем северокорейского отделения Корейской коммунистической партии. В феврале следующего года благодаря советской поддержке он был поставлен на должность председателя Временного народного комитета. Это был зародыш государственной власти, который в течение 1946 года поставил под свой контроль 90 % промышленных предприятий и запустил масштабную земельную реформу[712]. В сентябре 1948 года, менее через месяц после официального провозглашения Республики Корея в Сеуле, на севере было объявлено о создании нового государства — Корейской Народно-Демократической Республики с Ким Ир Сеном во главе. Это была не столько революция, сколько предписание Советов, хотя Ким, с его обещанием освободить Корею от иностранного диктата (за исключением, на тот момент, советского), судя по всему, пользовался большей народной поддержкой, чем некоторые из советских назначенцев — руководителей восточноевропейских стран. Он установил режим, который после смерти Сталина начал значительно отклоняться от советского образца. Не копируя частичные послабления и культурную «оттепель» последнего, Северная Корея Кима продолжала развиваться в своеобразный коммунистический гибрид султаната и тоталитарного государства. Культ личности «Великого Руководителя», как называли Кима, как это ни удивительно, превзошел даже культы Сталина, Мао Цзэдуна и руководителя румынских коммунистов Николае Чаушеску.

Наряду с национальными революциями, в которых захват власти коммунистами осуществлялся под руководством правящей верхушки партии и зачастую при решающей роли некой наиболее авторитетной фигуры, многие другие революции разражались настолько внезапно, что заставали врасплох даже самых профессиональных оппозиционеров. Так, в момент начала революции 1911 года в Китае Сунь Ятсен был в Колорадо, а Ленин находился в Швейцарии, когда произошла первая из российских революций 1917 года. Ближневосточные революции последних лет также были в большей степени революциями без лидеров. То же верно и в отношении иранской революции 1979 года, и в отношении революционных потрясений в арабском мире во втором десятилетии двадцать первого века.

Во время иранской революции 1977–1979 гг. на массовые демонстрации против режима шаха Реза Пехлев, вопреки ожиданиям тайной полиции, выходило до двух миллионов человек. Хотя эти демонстрации были по большей части мирными, не обошлось и без насилия, особенно со стороны властей. Традиция иранских уличных протестов ведет свою историю как минимум с конца девятнадцатого века, а в начале 1950-х годов они происходили в связи с силовым отстранением от власти премьера Мохаммада Моссадыка — либерального националиста, чья политика противоречила действиям шаха (равно как и интересами британских корпораций). Первый заговор против Моссадыка, инспирированный британской внешней разведкой, провалился, но затем МI6 сумела убедить американское правительство в наличии очевидной коммунистической угрозы в Иране. ЦРУ организовало второй заговор, результатом которого стало отстранение Моссадыка в 1953 году. В проигрыше оказался не только иранский народ, но и страны Запада, действия которых породили в иранцах стойкое недоверие к ним. Кроме того, ни один из последующих руководителей Ирана не был столь же либерален и относительно демократичен, как Моссадык. В отсутствие помехи в виде популярного в народе премьера шах установил в стране авторитарный режим. До своего смещения в 1979 году (в результате революции, а не переворота) он, в отличие от Моссадыка, был готов служить интересам Запада, но лишь в столь же узком и близоруком смысле, в котором их понимали Вашингтон и Лондон[739].

Толпы вновь вышли на улицы Ирана в 1963 году, чтобы поддержать аятоллу Рухоллу Хомейни, осудившего шаха за предоставление американскому военному персоналу иммунитета от судебной ответственности по иранскому законодательству[740]. Тем не менее в следующем году Хомейни был выслан из Ирана и смог вернуться в страну только в феврале 1979 года после революционного свержения шаха. Среди участников демонстраций были не только те, кого воодушевлял Хомейни с его идеей Исламской республики, но множество других — тех, кто с восхищением вспоминал о либеральном и светском правительстве Моссадыка. В 1970-х годах нарушения прав человека в Иране стали вызывать все более пристальное внимание на Западе, а победа Джимми Картера на президентских выборах в США в 1976 году несомненно придала решимости противникам шахского режима. В ходе предвыборной кампании Картер часто упоминал Иран в качестве страны, которая должна делать больше в области защиты прав человека. Это вызвало у шаха определенную озабоченность, и он приказал своей тайной полиции САВАК прекратить пытки заключенных[741].

Частичная либерализация шахского режима позволила вернуться к легальной деятельности многим старым организациям, в том числе моссадыковскому Национальному фронту, Союзу писателей, Союзу учителей и партии Туде (в буквальном смысле «партии трудящихся масс», на самом деле — коммунистической). Среди многочисленных вновь созданных объединений были Комитет защиты политзаключенных и Комитет защиты прав человека[742]. В 1977 году в Тегеране начались демонстрации против шахского режима и связанных с ним коррупции и иностранной зависимости, количество которых неуклонно нарастало на протяжении 1978 года. В феврале вспыхнул бунт в городе Тебриз. При его подавлении армией погибло 9 и было арестовано 650 человек из числа участников волнений, разгромивших полицейские участки, дорогие отели и офисы Ирано-американского общества и компании «Пепси-кола». Бóльшую часть бунтовщиков составляла молодежь — студенты, школьники и заводские рабочие. Беспорядки распространились на другие города, а в августе 1978 года поджог кинотеатра унес жизни 430 находившихся в нем зрителей. В сентябре в 11 городах было введено военное положение, после чего военный комендант Тегерана приказал войскам рассеять толпы, скандирующие антишахские лозунги. По людям был открыт беспорядочный огонь, которым, даже по официальным данным, было убито восемьдесят семь человек. В ответ на занижение властями количества жертв оппозиция решила преувеличить их число и заявила о не менее чем четырех тысячах убитых. К ноябрю сами демонстранты стали проявлять большую агрессивность и подожгли или разгромили многие тегеранские здания, в том числе здание британского посольства. К концу года мириться с репрессиями больше не могли не только протестующие, но и солдаты. Шах осознал, что утратил контроль не только над улицей, но и над военными, некоторые из которых отказывались выполнять приказы, дезертировали и даже передавали оружие демонстрантам или стреляли по «преданным режиму офицерам»[743]. В январе 1979 года шах навсегда покинул Иран.

Иранская революция была далеко не бескровной, хотя официально названная вновь установленным исламским режимом цифра в более чем шестьдесят тысяч ее «мучеников» представляется сильно преувеличенной и резко отличается от оценки в примерно три тысячи убитых, приводимой двумя социологами. Специалист по новейшей истории Ирана Ерванд Абрамян подчеркивает, что революция происходила стихийно и шла из низов, а не управлялась сверху. Он пишет: «Не было ни общенациональных партий, ни организованных сообществ, ни координирующих органов, мобилизующих массы на протестные акции, собрания и забастовки. Напротив, толпы зачастую собирали специально созданные для этого комитеты, стихийно возникающие народные движения, но чаще всего — неформальные организации: одноклассники, однокурсники по университету или семинарии, подростки из трущоб, члены гильдий, лавочники и, в некоторых случаях, муллы с базарных площадей»[744].

После революции все было совершенно иначе. Аятолла Хомейни и радикальные исламисты не совершали революцию, но моментально ухватились за возможность стать главными бенефициарами ее победы. Кроме того, радикальные высказывания Хомейни соответствовали общей тональности настроений, царивших в обществе непосредственно после триумфа революции. Сам он вернулся в Иран 1 февраля 1979 года, через семнадцать дней после бегства шаха. Хомейни встречала восторженная двухмиллионная толпа. Финальный этап революции занял всего несколько дней. Толпы не допустили шахских министров к работе и разграбили военные арсеналы, использовав добытое оружие в боях с последней лояльной режиму силой — императорскими гвардейцами[745]. Рассматривая процесс в целом, можно увидеть, что революции могут происходить и в отсутствие лидеров, но даже в таких случаях лидеры моментально появляются в послереволюционный период. Руководство Ирана было и остается исламистской теократией, в которой религиозные власти обладают значительно бóльшими властными полномочиями, чем светские. Его наиболее авторитетной фигурой с момента возвращения на родину и вплоть до своей кончины в 1989 году был Хомейни.

Тем не менее было бы ошибочным считать все разнообразные группы, совершившие иранскую революцию 1977–1979 гг., радикальными исламистами. Это еще более верно в отношении арабских революций, происходивших спустя поколение. Народные волнения во многих странах арабского мира начались в декабре 2010 года с очевидной случайности. Инспекция конфисковала товар, тележку и весы бедного тунисского торговца фруктами Мохаммеда Буазизи. Он не был зарегистрирован официально, поскольку не имел денег на взятку чиновникам за получение разрешения на торговлю. Потеряв все, что у него было, и в полном отчаянии от обрушившейся на него несправедливости он совершил самосожжение и чуть более чем через две недели скончался от страшных ожогов.

Для революции в арабском мире было достаточно причин, в числе которых репрессивные диктаторские режимы, массовая безработица, клановость, коррупция, нищета в сочетании с огромным имущественным неравенством, угнетение женщин, межрелигиозная рознь и нетерпимость. Отчаяние, примером которого стало самосожжение Буазизи, испытывали очень многие. Революции не происходили в первую очередь из-за обоснованного страха перед ужасным возмездием, которое власти были готовы обрушить на любого бунтовщика. В своей книге «Арабские восстания» заведующий ближневосточным отделом Би-би-си Джереми Боуэн пишет:

Схожая картина прослеживается и в другой огромной коммунистической стране — Китае. Самые большие бедствия постигали ее во времена неограниченной личной власти Мао Цзэдуна. Напротив, самые примечательные достижения китайских коммунистов относятся к периоду непосредственно после победы революции 1949 года или после смерти Мао. Между 1949 и 1957 годами новые коммунистические власти справились с инфляцией, в целом устранили коррупцию и достигли значительных успехов в индустриализации. За этот же период режим истребил сотни тысяч человек, поэтому идеализировать его ни в коем случае нельзя, однако реальных достижений тогда было больше, а безвременных смертей меньше, чем во времена абсолютной личной власти Мао.

Уже в первой половине 1950-х авторитет Мао был выше, чем у кого-либо из коллег, но его личное влияние на политический курс было достаточно ограниченным. Отчасти это было так потому, что китайцы, во многом опиравшиеся на советский опыт, в то время старались избегать худших советских образцов перегибов в коллективизации сельского хозяйства. Китайское руководство было едино в своем стремлении к ускоренному экономическому развитию и технологическому прогрессу, однако в нем существовали различные мнения о скорости и способах достижения этих целей. В те годы Мао занимал «относительно центристскую позицию», которая «позволяла гасить конфликты и выстраивать консенсус, а не углублять внутренние разногласия в руководстве»[783]. Как замечают два ведущих специалиста по китайской политике, до середины 1950-х «Мао казался терпимым к полемике в политбюро и даже допускал возможность провалов в экономической политике»[784]. Не случайно, что самые крупные достижения за все время, какое Китай находился под руководством Мао, пришлись именно на эти годы. Но когда он решил, что разбирается во всем лучше любых специалистов, и продавил своих коллег на одобрение так называемого «Большого скачка», грянула катастрофа.

«Большому скачку» непосредственно предшествовала кампания «Сто цветов», названная так по высказыванию Мао «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ»[785]. Никита Хрущев был не единственным, кто считал, что таким образом Мао хотел заставить несогласных выявить себя, чтобы получить возможность впоследствии разобраться с каждым из них. При этом одним из мотивов этой кажущейся либерализации стали собственные хрущевские разоблачения части преступлений Сталина. В подобный момент попытка Мао продемонстрировать, что он отнюдь не таков, каким был советский диктатор, выглядела вполне благоразумно. Политический лидер был готов поощрять «здоровую критику» отдельных ошибок, никак не желая при этом допускать фундаментальную критику коммунистического строя. Последовавшая волна критики была явно больше того, на что он рассчитывал, и выявила серьезные разногласия внутри Коммунистической партии. В 1957 году собственные позиции Мао в политбюро стали ослабевать, и он отреагировал на это возобновлением акцента на значении классовой борьбы и запуском «кампании борьбы с правоуклонистами». Это привело к исключению из партии нескольких сотен тысяч членов[786]. Затем он занялся «Большим скачком». Это был эксперимент по мобилизации масс, в ходе которого Мао перестал прислушиваться к мнению инженеров и техников, в том числе высококвалифицированных специалистов из Советского Союза, и вывел из игры институты китайского центрального правительства. При наличии вдохновляющей идеологии специальные знания оказались как бы ненужными. В сельской местности создавались гигантские «народные коммуны», при помощи которых Мао собирался приблизиться к заветной цели построения коммунизма, преследуя, впрочем, более прозаическую цель — за пятнадцать лет обогнать в экономическом плане Великобританию. Ни на материальные трудности, ни на мнение профессионалов внимания не обращали. С началом этой массовой мобилизации появилась и липовая отчетность о росте намолотов зерновых, хотя в реальности наблюдалось их резкое падение. К рукотворной катастрофе Мао добавились и стихийные бедствия в виде серьезных наводнений 1959 и 1960 годов.

Помимо преднамеренной ликвидации десятков тысяч из еле волочивших ноги участников «Большого скачка», между 1958 и 1961 годами как минимум тридцать миллионов человек (недавнее высокопрофессиональное исследование провинциальных архивов дает оценку в сорок пять миллионов человек) погибло безвременной смертью, в основном от голода и инфекций, которым были особенно подвержены недоедающие и измученные непосильным трудом люди[787]. В своем выступлении в январе 1962 года Лю Шаоци, в то время человек номер два в политбюро и общепризнанный преемник Мао, дошел чуть ли не до критики Мао: он заявил, что катастрофические последствия «Великого скачка» на 30 % обусловлены плохой погодой, а на 70 % — неверными политическими решениями[788]. Все это дело было личной инициативой Мао, которую он твердо и безжалостно проводил в жизнь. Ее результаты были столь трагичны, что в начале 1960-х годов для того, чтобы собрать воедино остатки государства и общества, потребовалось воссоздавать более упорядоченную систему государственного управления. Однако возврата к коллегиальности первой половины 1950-х годов не произошло. После отмены политики «Большого скачка» в 1962 году Мао «подорвал процесс восстановления страны, заставив своих коллег согласиться с необходимостью возобновления классовой борьбы», и ясно дал понять, что не потерпит существования оппозиции[789].

Тем не менее переживавшие упадок в период 1959–1961 гг. институты государственной власти были восстановлены до уровня, более или менее соответствующего коммунистическим представлениям о норме. Мао же считал, что теперь бюрократия выхолащивает и ослабляет его радикальные инициативы. Несмотря на то что в начале 1960-х годов его первенство в руководстве оставалось практически неоспоримым, значительным авторитетом обладали и другие лидеры. В их число входили такие высокопоставленные деятели, как Лю Шаоци, Дэн Сяопин и первый секретарь пекинской парторганизации Пэн Чжэнь. Мао не просто хотел водрузить самого себя на еще более высокий пьедестал, его по-прежнему увлекали ультрарадикальные идеи. Он критически относился к «советскому ревизионизму» времен Хрущева, и его все больше беспокоило, что Китай теряет свой революционный порыв. Это сочеталось с эгоцентрической озабоченностью судьбой собственного наследия, которое Мао предпочел бы доверить радикальным революционерам, а не бюрократам или умеренным реформаторам. И он решил развернуть кампанию, ставшую известной как «Великая пролетарская культурная революция». Она проводилась в течение десятилетия, в течение которого жизнь и бюрократов, и реформаторов-прагматиков сделалась невыносимой. Мао приступил к радикализации китайской молодежи, мотивируя ее отринуть все старое и устоявшееся и построить все заново. Первыми жертвами революционной травли стали школьные учителя. Их гнали с работы, подвергали издевательствам, а в сельской местности нередко пытали, заставляя сознаваться в политических преступлениях[790]. В конце 1960-х годов университеты не работали в течение нескольких лет, поскольку студенты превратились в эмиссаров маоизма. Сам Мао выступал в роли разжигателя страстей, призывая к раздаче оружия студентам и рабочим — активным борцам за дело революции. Лозунг «Вооружить левых» был претворен в жизнь[791]. Насилие стало настолько бесконтрольным, что к 1969 году на подавление беспорядков была брошена армия. «Культурная революция» началась в 1966 году и продолжалась вплоть до смерти Мао в 1976-м, хотя в первой половине 1970-х ее накал несколько спал по сравнению с происходившим в конце 1960-х. В долгосрочной перспективе она привела к результатам, прямо противоположным намерениям Мао. На волне всеобщего отвращения к хаосу и беспорядкам доминирующее положение в постмаоистскую эпоху заняли прагматики и реформаторы, среди которых главная роль (как уже отмечалось в главе 4) принадлежала Дэну Сяопину.

Китайская коммунистическая партия очень настороженно относится к критике Мао (его портрет до сих пор украшает китайские банкноты) в связи с огромной ролью, сыгранной им в истории партии. Он был ее лидером до революции, во время успешной революционной борьбы и более четверти века после нее, установив в конце этого срока диктатуру над партией и остальным обществом. Тем не менее постмаоистское руководство, в особенности Дэн Сяопин, не могло позволить себе отказаться от осуждения «Культурной революции»: многие из его членов были в числе пострадавших, а кроме того, им предстояло решать задачу ликвидации нанесенного ущерба. И даже на фоне пропагандистского утверждения о том, что Мао Цзэдун сделал больше хорошего, чем плохого, они не могли скрывать тот факт, что человеком, лично ответственным за эти потрясения, был не кто иной, как Мао. В «Решении по вопросам истории КПК» от июня 1981 года Центральный комитет заявил: «Продолжавшаяся с мая 1966-го по октябрь 1976 года „культурная революция“ стала самой серьезной неудачей за время существования Народной республики и привела к тяжелейшим утратам, понесенным партией, государством и народом. Ее инициатором и руководителем был товарищ Мао Цзэдун»[792].

На самом деле другое безумное предприятие Мао, «Большой скачок», унесло намного больше жизней, но тогда подавляющее большинство погибших составили сельские жители, представители преобладающей части населения Китая того времени. Фактически это была трагедия намного большего масштаба, чем «Культурная революция». В то же время последняя продолжалась намного дольше и ударила в первую очередь по наиболее образованной части общества и должностным лицам. Если «Великий скачок» означал революционный хаос в сельской местности, то «Культурная революция» была и городским, и сельским явлением. Изначально она затронула только города, но с зимы 1968/69 года фанатики и бандиты бесчинствовали во имя революции и на селе. По данным последних исследований, только в сельской местности было убито от семисот пятидесяти тысяч до полутора миллионов человек и примерно такое же количество людей было искалечено[793]. Число погибших в городах непосредственно в результате «Культурной революции» оценивается в «примерно полмиллиона китайцев из примерно 135 миллионов общего числа городских жителей в 1967 году»[794].

«Великая пролетарская культурная революция» нанесла катастрофический урон образованию и экономическому развитию Китая и значительно больнее ударила по политической элите, чем «Большой скачок». Так, количество должностных лиц, изгнанных со своих должностей в ходе «Культурной революции», было в процентном отношении даже больше числа снятых Сталиным в Советском Союзе в конце 1930-х, хотя в Китае их меньше сажали и расстреливали. Иллюстрацией масштабов отрешения от должностей служит то, что из тринадцати членов секретариата ЦК, работавших в 1966 году, к 1969 году продолжали работать только четверо, а из центральных партийных органов было уволено от 60 до 70 % сотрудников[795]. В том числе и по этим причинам постмаоистское руководство считало «Культурную революцию» худшим событием послереволюционной истории страны и не могло снять с Мао ответственность за нее.

Важную роль в развертывании последней в жизни Мао революции играла его жена Цзян Цин, хотя супруги уже не поддерживали достаточно тесных контактов между собой. Бывшая актриса Цзян использовала свое положение для реализации собственных политических амбиций. Частью своей задачи она считала подстрекательство супруга на то, чтобы он был настоящим Мао, то есть не позволял оппортунистам и чинушам стать помехой на пути очистительной борьбы. Именно Цзян укрепила Мао в мысли о том, что страна нуждается в некой культурной революции. Последовавшие за этим события стали в действительности не культурной, а антикультурной революцией. Погибли многие сокровища китайской культуры, в том числе исторические здания, картины, музеи и книги. Юных хунвэйбинов призывали атаковать «Четырех старцев» — старое мышление, старую культуру, старые обычаи и старые привычки. Очень тяжело пришлось и старым партийцам, за очевидным исключением Председателя Мао, культ личности которого вознесся еще выше (или пал еще ниже). В 1967 году Дэн Сяопин был разоблачен как «попутчик капиталистов», отстранен от должности и помещен под домашний арест, после чего направлен рабочим на фабрику. Лю Шаоци был снят со всех постов, осужден как «предатель, ренегат и плесень» и умер под домашним арестом в 1969 году.

Вскоре после смерти Мао «Банду четырех», состоявшую из Цзян Цин и ее трех главных соратников, настигло возмездие. «Банду четырех» можно было как минимум в течение некоторого времени считать «Бандой пятерых» — с Мао в качестве пятого и существенно более могущественного члена. Однако он не постарался обозначить кого-либо из четверых своих бывших подельников в качестве потенциального преемника. Совещания в политбюро и правительстве в 1976 году, когда Мао был уже слишком нездоров, чтобы присутствовать на них, проходили под председательством исполняющего обязанности премьера Хуа Гофэна, назначенного на эту должность Мао с перспективой стать его преемником. Хуа занимал центристскую позицию между радикальной «Бандой четырех», с одной стороны, и Дэн Сяопином — с другой. По свидетельству дочери Дэна, в последние месяцы жизни Мао ее отец посещал заседания политбюро, только когда его туда вызывали, поскольку чувствовал себя «намного лучше дома в окружении детей и внуков, чем в присутствии безумцев из „Банды четырех“. Появляясь на политбюро, он изображал частичную глухоту. В ответ на нападки кого-нибудь из „Банды четырех“, например Чжан Чуньцяо, он делал вид, что не понял смысла сказанного. Однако, как сетовал Чжан, стоило Хуа на другом краю стола тихим голосом сказать „заседание закрыто“, как Дэн немедленно отодвигал свое кресло и устремлялся к выходу»[796]. «Банда четырех», все члены которой состояли в политбюро, была арестована спустя месяц после смерти Мао. Вся их революционная деятельность происходила с согласия, а иногда и при активном поощрении Мао. С его уходом пострадавшие члены партийно-государственных элит сумели объединить свои силы. В дальнейшем суд приговорил и Цзян Цин, и Чжан Чуньцяо к смертной казни, которую, впрочем, позже заменили пожизненным заключением. В 1991 году заболевшая раком Цзян Цин повесилась. Чжан вышел на свободу после двадцати лет тюремного заключения[797].

Краткосрочные успехи революционного руководства Мао в виде мобилизации масс и расправы над партийно-государственным истеблишментом в итоге привели к прямо обратным результатам. Реформы, проведенные после смерти Мао, в том числе создание значительного частного сектора в экономике и переход к рынку, намного превзошли по своим масштабам столь шокировавший его «ревизионизм» советского руководства в лице Хрущева или Брежнева. Одним из непреднамеренных последствий «Культурной революции», нанесшей столь огромный урон общественно-политическому развитию Китая, стала пожизненная прививка против примитивного оголтелого ультралевого революционерства, которую получили выжившие в ней партийные деятели и интеллектуалы[798].

Это был один из положительных побочных эффектов несчастья, которым стала для Китая «Культурная революция», но наблюдался и другой. В Советском Союзе попытки введения рыночных мер реформирования экономики наталкивались на ожесточенное сопротивление закоренелых бюрократов в экономических ведомствах и партийном аппарате даже во времена Горбачева. «Культурная революция» расшатала аналогичные структуры в Китае настолько, что похожее сопротивление еще более смелым рыночным реформам Дэна было бы невозможно. Пришедшее на смену Мао коллективное руководство, наиболее влиятельным членом которого очень скоро стал Дэн, прислушивалось к мнению специалистов. Политические решения стали намного более разумными по сравнению с теми, которые с конца 1950-х годов принимал Мао, поставивший себя намного выше своих коллег.

О роли Дэна подробно рассказывалось в главе 4. Главное, что нужно подчеркнуть в данном контексте, — то, насколько отличались от Мао не только его политика, но и стиль руководства. В период своей наибольшей влиятельности, то есть с 1978 года и до конца 1980-х, Дэн не занимал высших партийных или государственных должностей. Тем не менее вплоть до 1989 года он сохранял за собой пост председателя Центрального военного совета, и уверенность в том, что он может опираться на поддержку армии, в значительной мере способствовала укреплению его авторитета. В самом начале 1990-х годов идеи Дэна стали утрачивать влияние на политику Пекина, отчасти потому, что кризис в Советском Союзе, кульминацией которого стал его распад под конец 1991 года, оказался для опытных китайских коммунистов наглядным примером потенциальных опасностей либерализации. Демонстрации на площади Тяньаньмэнь 1989 года и их кровавая развязка также ослабили позиции Дэна. И консервативные коммунисты, и леваки-маоисты обвиняли десятилетие реформ в том, что оно возбудило в молодежи желание либеральных политических перемен. Реформу и открытость внешнему миру осуждали как разрешение на доступ в страну тлетворного влияния капитализма и индивидуализма. Все это было на руку тем, кто вновь заговорил о важности классовой борьбы и централизованного планирования и не делал секрета из своего враждебного отношения к дальнейшей либерализации экономики. Если бы на все это реагировал менее решительный, искушенный и широко популярный политик, чем Дэн, ответный удар консерваторов мог бы стать более успешным и масштабным. Его контраргумент состоял в том, что партия смогла пережить беспорядки 1989 года лишь благодаря десятилетию реформ[799]. Дэн был против демократизации, но не стал отклоняться от возглавляемого им экономического курса.

На протяжении всего периода его руководства страной мнение Дэн Сяопина, как правило, оказывалось главенствующим. Тем не менее внутри высшего партийного руководства шли серьезные дискуссии. Некоторые из его членов, в первую очередь Ху Яобан и Чжао Цзыян, полностью поддерживая радикальные экономические реформы, были готовы рассматривать возможность более значительных политических реформ, на которые вряд ли согласился бы Дэн[800]. Другие, например Хуа Гофэн (которого Мао выбрал на роль преемника) и Ли Пэн (премьер-министр на момент бойни на площади Тяньаньмэнь), были категорически против любых политических послаблений и крайне подозрительно относились к рыночному экономическому курсу Дэна. После отхода Сяопина от роли самого могущественного члена руководства страны к официальной идеологии в виде марксизма-ленинизма и учения Мао Цзэдуна было добавлено и «теоретическое наследие Дэн Сяопина». При этом он сам, в отличие от Мао, считал себя прагматиком, а отнюдь не теоретиком, и не стремился ни к идеологической канонизации, ни к развитию культа своей личности.

Советский Союз и Китай — далеко не единственные страны коммунистической ориентации, где единоличный руководитель, вокруг которого создавался культ личности, сосредоточивал в своих руках самую большую власть. Это произошло даже в Югославии, где под руководством Тито в 1960-х и 1970-х годах сформировался авторитарный режим, значительно более мягкий по сравнению со своими советским и китайским аналогами. Кроме того, по мере роста значения федеративных черт государства усиливалось политическое значение фигур руководителей составлявших Югославию республик. Авторитет Тито был важным фактором единства многонационального югославского государства, и после его смерти в 1980 году опасность развала страны возросла.

В период своего пребывания у власти Тито никак не препятствовал созданию культа своей личности. Он никогда не принимал столь же уродливые формы, как в случаях Сталина, Мао, Николае Чаушеску в Румынии или Ким Ир Сена в Северной Корее, и кроме того, в отличие от целого ряда создававших мифы о собственном величии коммунистических руководителей у популярности Тито были реальные основания. Во время Второй мировой войны он возглавлял успешное партизанское сопротивление германским оккупантам; руководил Коммунистической партией, когда она самостоятельно (а не при помощи Советской армии) пришла к власти; и был лидером, готовым отстаивать интересы своей страны перед Советским Союзом, когда Югославию исключили из Коминформа. В итоге Тито стал одной из важных фигур среди лидеров неприсоединившихся стран, не принадлежавших ни к советскому, ни к американскому лагерю во времена «холодной войны». Особенно меткую и взвешенную характеристику Тито дал Милован Джилас — один из партизанских руководителей, воевавший с ним бок о бок и игравший видную роль в послевоенном коммунистическом правительстве до тех пор, пока не стал настаивать на демократизации страны. Вскоре после смерти Тито в 1980 году Джилас писал о нем как о «политике выдающейся находчивости, безошибочного инстинкта и неистощимой энергии»[803]. При этом он отмечал свойственные этому лидеру «врожденное чувство превосходства» и «убежденность в том, что он заслуживает особого отношения». Более того, «в конце концов безраздельная власть превратила благородные и честные побуждения в своекорыстные и антидемократические, а ближайшие и вернейшие товарищи [Тито] стали и начальниками, и лакеями в одном лице»[804].

Вознесение одного лидера над остальным коллективом в коммунистических странах являло собой разительный отход от революционных идеалов. Преклонение перед руководителем было неотъемлемой частью фашизма, но далеко не соответствовало учениям Маркса и Ленина, хотя ленинская убежденность в необходимости централизма, дисциплины и иерархической структуры Коммунистической партии создавала предпосылки для будущей личной диктатуры. Тем не менее даже при Сталине поклоняться следовало идеям, которые в принципе были выше лидера. Вряд ли можно было ожидать от него приватизации советской промышленности — это значило бы откровенно порвать с официальной идеологией. Разумеется, будучи во многих отношениях ортодоксальным коммунистом, он совершенно не намеревался делать что-либо подобное. И даже отходя от марксистско-ленинского учения на деле, он не мог позволить себе признаться в этом. В связи с этим представляется уместной формулировка Алана Баллока относительно различий между догмами сталинизма и гитлеризма: «В случае Гитлера идеология была тем, что сказал о ней фюрер; в случае Сталина она заключалась в том, что генеральный секретарь сказал о том, что говорили о ней Маркс и Ленин»[805].

Тем не менее Сталин сыграл полноценную роль в нарастании культа собственной личности, поставившего его неизмеримо выше всех соратников по революционной деятельности двух первых десятилетий двадцатого века. После своего «секретного доклада» XX съезду КПСС, в котором развенчивался культ личности Сталина, Хрущев получил письмо от старого большевика Петра Чагина, члена партии с лета 1917 года. Он вспоминал, как в апреле 1926 года возглавивший незадолго до этого ленинградскую парторганизацию Сергей Киров устроил ужин в честь посещавшего город Сталина. Чагин присутствовал на мероприятии как редактор одной из ленинградских газет. В беседе Киров заметил: «Да, без Ленина, конечно, трудно, но у нас есть партия, ЦК и политбюро, которые поведут страну по пути ленинизма». Расхаживавший взад-вперед по комнате Сталин ответил: «Да, все это так — партия, ЦК, политбюро. Но не надо забывать, наш народ мало что в этом смыслит. Веками у русского народа были цари. Русским нужен царь. За много столетий русские, особенно крестьяне, привыкли, что ими правит один человек. И сейчас должен быть один»[806] [курсив мой.]

Сталин, несомненно, был вполне искренен, высказывая подобные взгляды (представляющие собой немарксистскую разновидность исторического детерминизма), но они, помимо прочего, отражали и его собственные интересы, поскольку сам он явно не сомневался, кто станет этим «одним». Десятью годами позже в другой частной беседе Сталин сказал, что «народу нужен царь», то есть «кто-то, кого следует почитать и во имя кого жить и работать»[807]. Это точку зрения разделяли многие советские пропагандисты, считавшие, что проще привить и развивать восхищение великим вождем, чем заставлять большинство людей радостно принимать марксизм-ленинизм. Во времена разгула культа своей личности Сталин, считавший, что как минимум получает должное, иногда мог лицемерно указать кому-то из редакторов на преувеличения. Так, в 1938 году он велел издательству детской литературы уничтожить тираж книги под названием «Рассказы о детстве Сталина», поскольку «культ личностей» и «непогрешимые герои» не соответствуют «большевистскому учению»[808].

Культ личности существовал не во всех коммунистических странах. Так, например, от этого воздерживался Янош Кадар — главный человек в венгерском руководстве в течение более чем трех десятков лет. Он отнюдь не соответствовал представлениям о героическом вожде, но в основе столь длительного срока его пребывания на высшем посту были не жестокие репрессии или создание образа великого человека. В силу своего положения руководителя партии он был главным действующим лицом венгерской политики, но не диктатором. В самые первые годы после венгерской революции 1956 года он руководил суровыми репрессиями, но затем, с начала 1960-х, Кадар пошел по пути осторожных реформ. С этого времени и до середины 1980-х в Венгрии было проведено больше экономических реформ и сделано гораздо больше послаблений в области культуры, чем в любой другой восточноевропейской коммунистической стране за тот же период. Кадар был мэтром в области двусмысленности и в умении определить, насколько далеко можно безнаказанно отойти от советской догмы. Открытое осуждение Сталина Хрущевым на XXII партсъезде предоставило Кадару возможность активизировать процесс десталинизации Венгрии. В конце 1961 года он заявил: «Кто не против нас, тот с нами», что стало отражением готовности к политическому квиетизму, резко контрастирующему с присущей Хрущеву кампанейщиной[809].

Еще дальше это отстояло от маоистских «больших скачков» и «культурных революций». Вместо массовых кампаний, призванных заставить каждого принимать или хотя бы озвучивать официальную идеологию, существовало общее понимание, что людям позволено жить собственной жизнью и иметь собственные взгляды при условии, что они не бросают открытый вызов системе. Рыночные элементы в венгерском сельском хозяйстве обеспечили ему относительную успешность, по крайней мере по сравнению с другими коммунистическими странами. Эти и другие изменения экономической системы были результатом упорной работы венгерских реформаторов. Сам Кадар не был движущей силой перемен, но и не мешал им[810]. Он вел очень скромный образ жизни по сравнению не только с другими коммунистическими лидерами, но и с имевшимися у него возможностями, и по оставшейся с детства деревенской привычке держал на дворе своего дома кур. В отличие от своего основного предшественника на посту лидера венгерских коммунистов Матьяша Ракоши Кадар полностью исключал любые проявления культа личности[811].

Венгрию при Кадаре часто называли «самым довольным бараком в лагере» (отсылка к коммунистическом лагерю восточноевропейских стран советского блока). Говорить о том, что «довольна» была целая страна, является некоторым преувеличением, и это определение никак не подходит для описания отношения людей к самому Кадару. Более того, в некоторые периоды в Польше и в 1968 году в Чехословакии свобод было больше. Однако на протяжении длительного периода времени Венгрия была наименее подверженным репрессиям бараком лагеря. Отношение венгерских граждан к Кадару претерпело разительную перемену. С 1956 года и вплоть до конца 50-х его считали предателем родины, человеком Москвы, перед которым стояла задача «восстановить порядок» в Венгрии после подавления революции. Со временем к нему стали относиться как к «меньшему злу» по сравнению с другими вариантами развития событий в стране, которые могли бы воплотиться с учетом влияния Москвы. Это переросло в скупое уважение — если не больше. После кончины Кадара в 1989 году на его похороны собралось более ста тысяч человек. Еще примечательнее то, что десятилетие спустя (когда Венгрия уже десять лет как стала посткоммунистическим демократическим государством), по данным нескольких опросов общественного мнения, «величайшим венгром двадцатого столетия» стал мрачноватый и негероический Кадар[812]. Не будучи либеральным демократом, Кадар был далек и от диктаторских замашек образца румынского Чаушеску — коммунистического властелина, которого на Западе уважали больше за периодические отклонения от советского внешнеполитического курса.

Для кубинского коммунизма была характерна энергичная националистическая составляющая, приближающая его скорее к антиколониальному коммунизму азиатских стран, чем к коммунизму правящих партий в Восточной Европе. Патриотический аспект был, безусловно, важен для Кастро, который, как отмечалось в главе 5, на момент своего прихода к власти в качестве лидера революционной борьбы в 1959 году еще не стал коммунистом. Его героем был Хосе Марти, не только боровшийся против испанского колониального режима, но и предупреждавший об опасности прихода на смену последнему менее формального господства Соединенных Штатов. В 1961 году Кастро включил коммунистов в состав своего революционного «Движения 26 июля». Понадобилось совсем немного времени, чтобы стремление к социальной справедливости и антикапиталистический настрой в сочетании с огромными экономическими трудностями страны, где крупный бизнес был либо национализирован, либо самоликвидировался, побудили Кастро перейти к ортодоксальному (и, следовательно, жестко авторитарному) коммунистическому экономическому и политическому строю. В 1963 году Куба была официально признана частью мирового коммунистического движения.

К моменту, когда в 2008 году пошатнувшееся здоровье заставило Кастро передать руководство страной своему брату Раулю, он находился у власти уже на протяжении полувека. Такое политическое долголетие было в значительной мере обусловлено привлекательностью его личности, но в то же время и выбором характерных для коммунистической системы институтов (с их испытанными инструментами контроля). Кроме того, большую роль сыграла контрпродуктивная политика Соединенных Штатов. За первоначальными попытками свержения режима Кастро последовал курс на изоляцию и подрыв изнутри, что позволило Фиделю взывать к патриотическим чувствам кубинцев и поддерживать в них ментальность осадного положения[813].

Политику сменявших друг друга американских администраций еще можно было как-то понять, пока Куба была союзницей Советов во время «холодной войны». Однако с развалом Советского Союза для того, чтобы представлять Кубу в качестве угрозы, Соединенным Штатам требовалось обладать очень нездоровым воображением[814].

Режим наибольшего благоприятствования в отношениях с Кубой сильно затруднил бы сопротивление Кастро мерам либерализации и демократизации. В период нахождения Фиделя у власти ничего подобного не произошло, а с приходом ему на смену Рауля последовала лишь очень скромная экономическая реформа (которой сопутствовало и некоторое смягчение администрацией Обамы американской политики в отношении Кубы). До падения коммунистического режима в Советском Союзе Куба на очень выгодных условиях получала от него энергоносители и вооружение. Соответственно, когда в 1990-х годах такая помощь перестала поступать от постсоветской России, на острове наступили трудные времена. Условия жизни резко ухудшились, начался дефицит продовольствия и длительные отключения электроэнергии[815].

Для многих наблюдателей оказалось сюрпризом, что режим в Гаване остался коммунистическим после того, как московский сменился на капиталистический. Возможно, этому способствовали некоторые политические послабления, хотя во многих других случаях подобные меры стимулировали запрос на более масштабные перемены. Важнейшим сдвигом стало расширение веротерпимости, благодаря которому религиозность человека перестала быть помехой при приеме на работу в государственные учреждения[816]. В конце десятилетия экономическая помощь пришла со стороны Венесуэлы, откуда с избранием Уго Чавеса в 1999 году стала поступать нефть по льготным ценам. Однако уровень жизни на Кубе продолжал оставаться низким. Главные успехи были достигнуты в здравоохранении и образовании (что справедливо и в отношении ряда других коммунистических стран, но в случае Кубы — особенно). Особенно впечатляет тот факт, что по показателям детской смертности и продолжительности жизни Куба находится примерно на одном уровне с США, несмотря на гигантский разрыв в благосостоянии между этими странами[817].

Изменения в лучшую сторону в образовании и здравоохранении для бедных слоев общества, особенно сельских жителей (уровень грамотности в городах был достаточно высок и до революции), не сопровождались ни распространением демократического плюрализма, ни политическими свободами. Все эти годы оппоненты кубинского коммунистического режима подвергались репрессиям, хотя количество политзаключенных со временем сильно сократилось[818]. Использование предохранительного клапана эмиграции привело к тому, что потенциальные противники режима обосновались в основном за рубежом, а не на Кубе. Несколько волн официально разрешенной эмиграции позволили покинуть страну и переехать в Латинскую Америку или в Соединенные Штаты сотням тысячам кубинцев. Принятая при Фиделе экономическая система советского типа не реформировалась на Кубе даже в тех рамках, в которых это происходило в Венгрии при Кадаре. Кастро с глубоким недоверием относился к любым разновидностям «рыночного социализма». Не стал он и имитировать политические реформы горбачевской перестройки. Кастро, имевший возможность принимать решения независимо от Советского Союза, тем не менее настолько глубоко впитал ортодоксальные коммунистические представления о «социализме» в 1960-х и 1970-х годах, что упрямо стоял на своем, даже когда от них отказались в России. Например, неоднократно встречаясь с лидером испанских социалистов и премьер-министром Испании в 1982–1996 гг. Фелипе Гонсалесом, он раз за разом отвергал реформы, которые предлагали испанские социал-демократы[819].

Оставаясь лидером партии и президентом, Кастро главенствовал в выборе политического курса и наряду с этим был хранителем идеалов революции. Его репутация, интеллектуальные способности и личное обаяние были настолько высоки, что не оставляли необходимости в каком-либо искусственно созданном культе. С учетом продолжительности его руководства и проблем, с которыми пришлось столкнуться обычным кубинцам, то, что ему удалось сохранить уважение и преданность, может показаться до некоторой степени удивительным. Хотя Куба была далеко не свободна от коррупции, самого Кастро она не осквернила. К материальным благам он относился с пренебрежением. В 1990-х, когда для многих кубинцев проблемой стали не какие-то излишества, а предметы первой необходимости, система выжила во многом благодаря прежней лояльности к Кастро. Американская специалистка по Кубе Джулия Свайг подчеркивает значение «личного руководства и харизмы Кастро в этот период выживания и непокорности Кубы», продолжая: «Именно благодаря его повсеместно ощущающемуся присутствию многие кубинцы, даже несмотря на некоторых впавших в апатию или покинувших страну соседей, продолжают видеть в революции набор идеалов, в которые верят лично»[820].

Из пяти продолжающих свое существование коммунистических стран мира (четырех азиатских и одного в Карибском море) только в Северной Корее можно обнаружить полномасштабный культ личности руководителя страны. На сегодня субъектами грандиозного мифотворчества являются уже три поколения одной семьи. При этом уровни предписанного обожания каждого ранжированы по нисходящей. Самый пышный культ личности связан с Ким Ир Сеном — первым коммунистическим руководителем страны. Ким действительно пользовался определенной поддержкой в народе во время корейской войны (Северная Корея получала огромную помощь от Китая, а на стороне Южной в военных действиях участвовали Соединенные Штаты и другие демократические государства), которая закончилась патовой ситуацией. В Северной Корее многие верят, что война началась с вторжения южнокорейских войск на Север и что под водительством Ким Ир Сена их страна вышла из конфликта победительницей[821]. Строго регламентированная жизнь общества в стране, полностью изолированной от внешнего мира, сопровождается искусственным культом личности руководителя, перед которым меркнут любые пародии. Все успехи страны за все время ее существования приписываются личным заслугам Кима и его семьи. Трудно представить себе, чтобы какая-то еще коммунистическая партия описывала своего лидера так же, как описывают Ким Ир Сена в Северной Корее — он «превзошел Христа в любви, Будду — в доброжелательности, Конфуция — в добродетели, а Мухаммеда — в справедливости»[822].

К детсадовскому возрасту дети уже знают, что перед едой нужно говорить: «Спасибо, великий отец-руководитель»[823]. В общем, Ким был «Светочем всего мира, высшим разумом страны»[824]. Кроме того, он «не только стоял на страже политических прав людей, но и спасал их жизни, исцеляя любовью и одаряя немощных новой жизнью, весенним дождем проливая свою благодать на священную корейскую землю»[825]. Не считая обретения божественных черт, важнейшей инновацией Кима в области коммунистической власти стало сочетание разглагольствований о марксизме-ленинизме с созданием потомственной власти. Его сын Ким Чен Ир воспитывался в качестве преемника и стал таковым после смерти отца в 1994 году. Таким образом, это был тоталитаризм в сочетании «с некоторыми чертами султаната»[826]. Интересно, что о династических устремлениях свидетельствовала одна давняя правка в северокорейском «Словаре политической терминологии». В издании 1970 года имелась статья следующего содержания: «Наследственное преемство — реакционный обычай эксплуататорских обществ, согласно которому положение или богатства могут законным образом передаваться по наследству. Этот обычай, зародившийся при рабовладельческом строе, впоследствии переняли феодальные правители, чтобы иметь возможность увековечивать свою диктаторскую власть»[827]. Из издания 1972 года эта статья исчезла. После смерти Ким Чен Ира в декабре 2011-го продолжателем династии стал его младший сын Ким Чен Ын[828]. Диктатура трех поколений Кимов мало способствовала улучшению положения простых граждан страны, в которой нищенский уровень жизни населения сопровождается острым дефицитом продовольствия. Подростки, которым удается сбежать из Северной Кореи, «в среднем на пять дюймов ниже ростом и весят на 25 фунтов меньше, чем их южнокорейские сверстники»[829]. По уровню своей репрессивности и навязчивости этот режим оказался ближе, чем все другие тоталитарные, к тому, что изобразил Оруэлл в своем романе «1984».

Несмотря на всю ту ценность, которую мифы о величии руководителя имели для поддержания веры в коммунистический режим у населения преимущественно аграрных стран, их создание было серьезным отступлением от марксизма-ленинизма и являлось внутренней патологией системы. Напротив, в фашистской идеологии культ лидера занимал центральное место и имел первостепенное значение для главных фашистских режимов двадцатого века под руководством Бенито Муссолини и Адольфа Гитлера. Но общим для всех культов лидера (в фашистской Италии, нацистской Германии и тех коммунистических странах, где они имели место) была их полезность для обеспечения поддержки режиму со стороны тех, кого мало интересовали идеологические формулировки. Мы уже знаем, что Муссолини был горячим сторонником идеи тоталитарного государства. Оно было целью для него самого и его окружения. Однако, при всей репрессивности режима Муссолини, он стоял от идеального типа тоталитарного государства дальше, чем гитлеровская Германия или сталинский Советский Союз.

До Первой мировой войны Муссолини был социалистом-антиклерикалом. К концу войны он стал ярым противником социализма и коммунизма, но по-прежнему придерживался антикатолических взглядов. Спустя еще некоторое время он счел благоразумным в целом отказаться от своего враждебного отношения к церкви, поскольку в примирении с Ватиканом было явно больше смысла, чем в борьбе против него. Кроме того, они одинаково смотрели на некоторые вещи. Муссолини без устали твердил о необходимости восстановления власти, дисциплины и порядка, и «его страстное неприятие социализма, либерализма и материалистических учений» импонировало многим церковным деятелям[830]. Некогда убежденный республиканец, Муссолини примирился и с мыслью о сохранении монархии, при условии, что высшая власть будет принадлежать не королю, а ему. Поскольку на самых ранних этапах возвышения Муссолини монарх мог приказать армии подавить растущее фашистское движение, его лидер решил, что враждовать с королем Виктором Эммануилом III неразумно. Фашистское движение Муссолини развивалось очень быстрыми темпами. В 1919 году он с группой единомышленников-ветеранов основал националистические Fasci di Combattimento (Союзы Борьбы), и вскоре банды порожденных ими чернорубашечников уже воплощали название на практике в драках с социалистами, либералами и прочими демократами. В 1920 году фашистская партия во главе с Муссолини насчитывала около 20 тысяч членов, а к концу 1921 года их число возросло до 220 000. Ее привлекательность отчасти объяснялась тем, что вступающим обещали рабочие места, но присутствовали также и чувство долга, и стремление пожертвовать собой ради страны. Партия апеллировала к молодежи, прежде всего к сельской. В 1921 году она на четверть состояла из сельскохозяйственных рабочих, а 12 % ее членов были фермерами[831].

Муссолини стал премьер-министром в 1922 году на волне угроз и бахвальства. Он призвал короля не противиться «фашистской революции»[832]. Но при этом угрожал существующим властям массовым маршем своих чернорубашечников на Рим. Король отказался подписывать декрет о введении чрезвычайного положения, предложенный премьер-министром Луиджи Факта, который позволил бы использовать против разномастного сброда Муссолини регулярную армию. Однако было не совсем ясно, насколько можно полагаться на армию или полицию, в рядах которых были сочувствующие Муссолини и его идеям. Возможно, по этой причине, а возможно, и просто стремясь избежать кровопролития, король предложил Муссолини возглавить коалиционное правительство[833]. Неистовства продолжились и на выборах 1924 года, по результатам которых список Муссолини, за который выступало правительство, поддержали две трети избирателей. Выступая в парламенте, широко известный социалист Джакомо Маттеотти осудил насилие и запугивание, которыми сопровождалась избирательная кампания. Кроме того, по его словам, Муссолини ясно дал понять, что не уступит власть, даже если по результатам выборов окажется в меньшинстве. Менее чем через две недели Маттеотти зарезали[834]. Хотя Муссолини и отрицал это, было очевидно, что за этим убийством стоял он.

Его поддерживали и отечественные, и иностранные консерваторы. Отмечая успехи в борьбе против большевизма, лондонская «The Times» писала, что падение режима Муссолини «было бы слишком ужасным событием». В январе 1935 года Муссолини покончил с парламентаризмом и стал полновластным диктатором. Этому в очередной раз содействовал король, очевидно решивший, что крайне правый авторитаризм лучше, чем слабый парламентский строй и партийная конкуренция[835]. К концу 1926 года Муссолини запретил в стране все партии, кроме своей собственной, и, создав для этой цели специальный трибунал, посадил в тюрьмы или поместил под полицейский надзор большинство лидеров-коммунистов и других известных итальянских антифашистов[836].

В 1925 и 1926 годах на жизнь Муссолини было совершено несколько покушений, но он остался цел и невредим. Папа римский сказал, что его «воистину хранит Господь», а архиепископ Неаполя заявил в своей проповеди, что Муссолини оберегает «некое высшее предназначение», которое «пойдет на благо нашей Италии и, возможно, всему миру»[837]. Роберт Пакстон отмечал, что еще долгое время после того, как его режим превратился в обыденность, Муссолини по-прежнему нравилось говорить о «фашистской революции». Он имел в виду «революцию против социализма и мягкотелого либерализма, новый способ объединения и мотивирования итальянцев и новый тип государственной власти, способный подчинить личные свободы нуждам национального единства и организовать всеобщее согласие при сохранении неприкосновенности частной собственности»[838]. Тем не менее ради того, чтобы добиваться своего при максимально возможном общем согласии, Муссолини был готов маневрировать. Одному из старых друзей он говорил, каких усилий стоят поиски «равновесия» между такими могущественными институциями и группами интересов в стране, как «правительство, партия, монархия, Ватикан, армия, милиция, префекты, провинциальные партийные лидеры, министры, глава Confederazioni (государственных профсоюзов) и интересы гигантских монополий»[839]. Установление тоталитарной власти оставалось для Муссолини скорее далекой мечтой.

Главным механизмом укрепления авторитета и поддержания власти Муссолини служил культ лидера. Яркий оратор, Муссолини еще в середине 1920-х говорил о предполагаемой пользе «сильной руки» и об установлении «порядка». Как заметил Кристофер Дагган, «после смуты нескольких предыдущих лет миф о „порядке“ завораживал. По иронии судьбы, именно те, кто был главным зачинщиком беспорядков и кто сделал больше всех остальных для подрыва веры в правосудие и дискредитации государственной власти, стали главными выгодоприобретателями всеобщей тоски по стабильности»[840]. Идея популяризации образа великого Муссолини исходила тогда от фашистской партийной организации. Таким образом, сама партия, которая была менее популярна по сравнению с дуче, рассчитывала погреться в лучах его славы. Однако наряду с этим культ Муссолини позволил ему дистанцироваться от хулиганствующих чернорубашечников и в целом давал возможность перекладывать ответственность на других, когда что-то шло не так. Как отмечает Дагган, в 1930-х годах неудачи фашизма постоянно «приписывали некомпетентному, коррумпированному или вероломному окружению дуче, а сам Муссолини представал не имеющим представления о грехах окружающих или же великодушно прощающим их»[841].

Даже итальянский журналист, желавший видеть фашизм более монолитным, признавал наличие в нем «разных течений» и то, что «единственным объединяющим элементом был миф о лидере и его презюмируемой непогрешимости»[842]. В 1930-е годы в этот миф постепенно стал верить и сам Муссолини, сказавший: «Я не совершил ни одной ошибки, доверяясь своему инстинкту; прислушиваясь к голосу разума, я всегда впадал в заблуждения». Ставить «инстинкт» выше разума было вообще характерным для фашизма[843]. Тем не менее между итальянским и германским фашизмом существовали важные различия. Если в мировоззрении Гитлера центральное место занимал антисемитизм, то в случае Муссолини это было не так. С 1932 по1935 год пост министра финансов в его правительстве занимал еврей, а представленность еврейской национальности в его партии с первых дней ее существования была непропорциональна велика[844]. Вопрос о еврейском влиянии на итальянское общество приобрел остроту только на фоне укрепления дружбы с нацистской Германией в конце 1930-х годов, и осенью 1938 года были приняты дискриминирующие евреев законы[845].

Когда на завершающих этапах Второй мировой войны стало очевидным, что Италия идет к поражению, муссолиниевское «презрение к врагу» «распространилось и на его сторонников»[846]. Его былая популярность быстро пошла на убыль, когда оказалось, что все военные лишения были совершенно ни к чему. В 1945 году Муссолини вместе с его любовницей Клареттой Петаччи схватили партизаны-коммунисты. Их расстреляли, а трупы подвесили за ноги и выставили на всеобщее обозрение. О том, насколько был популярен Муссолини, мгновенно забыли. Присутствовавший при этом молодой журналист подытожил мгновенный переход от восхвалений к проклятиям в адрес низложенного лидера словами о «тирании, основанной на легковерии и конформизме толпы». Говоря о превращении одного политического мифа в другой, он же писал, что «люди из тех, кто раньше собирался на площадях всех итальянских городов, чтобы восторженно приветствовать Муссолини», теперь вели себя так, как будто всегда были его противниками[847].

Несмотря на то что и Муссолини, и Гитлер иногда прибегали к революционной фразеологии, и один, и другой, как отмечает Роберт Пакстон, «получили предложение возглавить правительство от главы государства», который «действовал в рамках своих законных прав и обязанностей на основе консультаций с гражданскими и военными советниками»[848]. В 1923 году Гитлер предпринял попытку путча в Баварии, надеясь, что захват власти в Мюнхене станет первым шагом на пути к Берлину. Однако его арестовали и на год посадили в тюрьму. Получив этот урок, он решил, что лучше бороться за власть на выборах, а не захватывать ее неконституционным путем. Это произошло не потому, что он преисполнился веры в правовое государство — просто он больше полагался на свою растущую популярность. С диктатурой можно было подождать. В тюрьме Гитлер читал и работал над своей книгой «Майн кампф» («Моя борьба»), которая была издана в двух томах в середине 1920-х годов. Книгу пронизывают его маниакальная одержимость арийской «расовой чистотой» и навязчивый антисемитизм. Гитлер удачно использовал ощущения униженности и несправедливости, царившие в послевоенной Германии 1920-х годов. Считая, что страна находится в состоянии кризиса, он настаивал, что «из всех причин упадка Германии … самой главной и решающей остается отказ признать наличие расовой проблемы, и в особенности еврейской угрозы»[849]. Подвергая яростным нападкам пацифизм, Гитлер писал также, что «пусть сражаются те, кто хочет жить, а те, кто не хочет сражаться в этом мире вечной борьбы, жить недостойны»[850].

В первой половине 1920-х годов на фоне жестких условий капитуляции, навязанных Германии странами — победительницами в Первой мировой войне, гиперинфляции и сопутствующей высокой безработицы, основанная Гитлером в 1919 году организация национал-социалистов (нацистов) достигла некоторых успехов. Тем не менее она оставалась партией маргиналов, чему способствовало и некоторое экономическое оживление второй половины десятилетия. Ситуацию изменил крах на Уолл-стрит в октябре 1929 года. Его результатом стал отказ немецких банков от кредитования экономики, и к 1932 году более трети трудоспособного населения оставалось без работы[851]. Одним из главных бенефициаров этого экономического кризиса стала гитлеровская партия. На парламентских выборах 1928 года она получила 2,6 % голосов, обеспечивших ей двенадцать мест в парламенте. На выборах в рейхстаг в сентябре 1930 года она получила уже 18,3 % голосов и 107 мест. Нацисты стали второй по величине из представленных в парламенте партий, а общее количество проголосовавших за них составило более шести миллионов человек[852]. Один из наиболее крупных биографов Гитлера Иэн Кершоу делает общий вывод, который, безусловно, применим далеко не только к ситуации в Германии межвоенного периода: «Бывают моменты, когда политическая система достигает опасного момента. Это случается, когда политики становятся неспособны доносить свою точку зрения, когда они перестают понимать людей, интересы которых предположительно представляют. В 1930 году политики веймарских партий уверенно приближались к этому этапу»[853].

Двумя годами позже Гитлер располагал еще более сильной поддержкой. Семилетний срок полномочий престарелого рейхспрезидента фельдмаршала фон Гинденбурга подходил к концу, и он собирался бороться за переизбрание. В конкуренцию с ним вступили Гитлер и лидер коммунистов Эрнст Тельман. В первом туре Гинденбург не набрал абсолютного большинства голосов, а его соперником по второму туру был Гитлер, обеспечивший себе голоса более тринадцати миллионов избирателей и результат в 37 %[854]. Гитлер считал, что после такого успеха вправе стать канцлером, то есть главой правительства и исполнительной власти, но Гинденбург наотрез отказался предложить ему этот пост. (Своей победой на выборах Гинденбург был отчасти обязан голосам социал-демократов, посчитавших, что при всем консерватизме он явно лучше, чем Гитлер.) Успехи нацистов в 1932 году были непостоянны. В этот год выборы в рейхстаг проводились дважды, в июле и в ноябре, и на ноябрьских количество поданных за национал-социалистов голосов уменьшилось на два миллиона по сравнению с летними. Поэтому Гинденбург, наконец уступивший требованиям назначить Гитлера канцлером в январе 1933 года, считал, что он очень умно воспользовался относительной слабостью нацистов. Он окружил Гитлера правительством, состоящим в основном из консерваторов, а не нацистов, и решил, что таким образом ограничивает его власть.

Гитлер думал иначе, и ему очень помог пожар в здании рейхстага, случившийся 27 февраля 1933 года. Это был подарок судьбы, поскольку поджог был делом рук молодого голландского социалиста-одиночки, собиравшегося таким образом поднять немецких рабочих на борьбу с крайне правым правительством и капитализмом в целом. Гитлер воспользовался представившейся возможностью и возложил вину за поджог на коммунистов в целом, приняв полицейские меры в первую очередь к ним, а также к социал-демократам и другим антифашистам. На выборах 5 мая 1933 года, проходивших в обстановке максимального запугивания избирателей, нацистская партия получила чуть менее 44 % голосов, что обеспечило ей 288 из 647 мест в новом составе рейхстага. Несмотря на обрушенные на них беспощадные гонения, в том числе избиения и убийства, коммунистам удалось набрать более 12 %, а социал-демократам — 18 % голосов[855]. Однако нацисты стали не только самой крупной парламентской фракцией — благодаря коалиции с консерваторами они получили абсолютное большинство. Хотя на самом деле для захвата власти эта коалиция была им не слишком нужна. Нацисты позаботились о том, чтобы депутаты-коммунисты не смогли занять свои места в парламенте. Они оказывались либо в тюрьмах, либо в эмиграции. 24 марта 1933 года рейхстаг, здание которого окружили устрашающие военизированные отряды СА и СС, принял закон о чрезвычайных полномочиях, фактически передающий всю полноту власти национал-социалистам. За закон проголосовал 441 депутат, против — только 94 депутата от социал-демократов. (Важно отметить, что за закон голосовала и предшественница послевоенных христианских демократов Партия центра, которая не относилась к числу очевидных союзников нацистов[856].) К лету 1933 года было арестовано более ста тысяч коммунистов, социал-демократов и профсоюзных деятелей, и даже по официальной оценке, «количество погибших в заключении составило 600 человек»[857].

Уже в 1933 году Гитлер при активной помощи главного нацистского пропагандиста Йозефа Геббельса инициировал бойкот магазинов и компаний, принадлежавших евреям. Увольнения евреев (которых определяли по «расовым», а не религиозным критериям) затронули всю сферу культуры и образования. К 1934 году по причине своего еврейского происхождения или несогласия с фашистской идеологией были изгнаны с работы 1600 из примерно 5000 университетских преподавателей[858]. Все это происходило при широком участии поощряемых верхами рядовых граждан. Поскорее избавиться от профессоров-евреев и антифашистов требовала значительная часть студенчества. Идеология режима впитывалась народом все больше и больше. Как-никак Гитлер обладал «одним великим даром: умением поднимать словом тóлпы»[859].

Многие из сторонников Гитлера с нетерпением ожидали, когда он установит диктатуру, и теперь он мог продвигаться в этом направлении намного быстрее. Единственной угрозой его полному господству был потенциальный альянс между консервативными силами армии, особенно в свете нарастающего недовольства высшего офицерства притязаниями со стороны СА — военизированной организации фашистской партии, в которой состояло 4,5 миллиона человек. Теперь они не довольствовались только арестами, избиениями и убийствами евреев, коммунистов и социал-демократов. Под руководством амбициозного лидера Эрнста Рема они, судя по всему, собирались поставить себя над армией. В сложившейся ситуации Гитлер принял решение разгромить руководство СА. Это была не просто кратковременная уступка армии: он уже начал сомневаться в лояльности Рема и исходил в том числе и из собственных интересов. Рем был арестован и расстрелян. Преторианская гвардия Гитлера, СС, до этого подчинявшаяся СА, теперь стала вышестоящей по отношению к последней, которая «превратилась скорее в военно-спортивную организацию»[860]. Выяснение отношений с СА происходило в июле 1934 года, и тогда же Гитлер разбирался с потенциальной угрозой, исходившей из совершенно другого источника. Практически одновременно с ликвидацией верхушки СА произошли убийства нескольких видных консервативных деятелей, в том числе бывшего канцлера, генерала Курта фон Шлейхера и его жены. Однако Гитлер и Геббельс делали акцент на усмирении СА, представляя чистку как героическое усилие по предотвращению переворота, который замышлял Рем и который ввергнул бы Германию в череду потрясений. Многие немецкие обыватели приняли это сомнительное утверждение на веру и стали считать Гитлера спасителем Германии от неминуемого хаоса.

Тем не менее на момент смерти Гинденбурга в августе 1934 года Гитлер еще не достиг положения полноправного «фюрера нации». Когда Гинденбург был уже на смертном одре, Гитлер продавил важное конституционное изменение, согласно которому после смерти президента эта должность совмещается с должностью канцлера рейха. Поскольку Верховным главнокомандующим вооруженными силами являлся президент, это означало, что Гитлеру передается важнейшая часть конституционных полномочий. Его будущий официальный титул гласил — «Фюрер и Рейхсканцлер»[861]. С этого момента его власть стала еще более абсолютной, а идейные цели — яснее. Себялюбцем Гитлером руководила не только жажда власти. Он был еще и «идеологом непоколебимой убежденности»[862]. Его расовой интерпретации исторических событий сопутствовала пылкая вера в решающую роль «великой личности» в истории. Гитлер был страстным почитателем прусского монарха восемнадцатого века Фридриха II (Фридриха Великого). В глазах Гитлера он являлся блестящим олицетворением величия, поскольку сочетал абсолютную власть внутри своей страны с военными успехами за ее пределами, значительно расширил территорию государства и сделал Пруссию ведущей военной державой Европы. В конце Второй мировой войны, когда неминуемое поражение нацистской Германии было уже совершенно очевидным для всех, Гитлер продолжал черпать вдохновение из подаренной ему Геббельсом «Истории жизни Фридриха II Прусского» Томаса Карлейля[863].

К 1934 году к Гитлеру обычно обращались «Мой фюрер», хотя в подавляющем большинстве случаев, разговаривая с нацистскими лидерами, сам он называл их по фамилии. Он прилагал намного больше усилий к созданию своего имиджа, чем к выработке политического курса. Исключение составляли только темы, которыми он был особенно одержим: ликвидация еврейского влияния (в конечном итоге превратившаяся в политику истребления евреев как таковых), наращивание германской военной мощи и международная политика (речь о которой пойдет в следующей главе). Единственным, в чем система была не столь тоталитарной, стали острые дискуссии по другим вопросам, происходившие среди непосредственных подчиненных Гитлера. Следуя самым общим указаниям фюрера, они старались сделать именно то, что, по их мнению, должно ему понравиться. Такое положение дел скорее способствовало дальнейшему укреплению его огромной власти, хотя трудно назвать эффективным руководителя, который делает себя недосягаемым, непредсказуемо вмешивается в происходящее, склонен к пространным монологам и не интересуется деталями принимаемых решений[864].

Из-за возможности критических дискуссий Гитлер терпеть не мог заседания кабинета министров. В 1933 году, когда он еще возглавлял коалиционное правительство, в котором консерваторов было больше, чем нацистов, кабинет заседал четыре-пять раз в месяц вплоть до летних каникул, после которых это происходило уже далеко не так же часто. Он предпочитал встречи с глазу на глаз, на которых он был уверен в своем превосходстве, и практиковал в отношениях со своими министрами ярко выраженный фаворитизм[865]. К концу 1930-х заседания кабинета вообще прекратились. К этому времени любая видимость коллективного управления исчезла, и никто в системе не ставил под сомнение, что правом принимать окончательные решения обладает фюрер, и только он. Политические вопросы, на которых Гитлер изволил сосредоточиться лично, решались им самим, причем для консультаций в каждом конкретном случае он мог вызвать к себе любого человека по собственному усмотрению[866].

К 1936 году популярность Гитлера в Германии не ставилась под сомнение. Несмотря на то что своим почти 99 %-ным результатом нацистская партия была обязана кампании запугивания значительного меньшинства электората и опасениям последствий негативного голосования, вполне очевидно, что тогда Гитлера поддерживала бóльшая часть населения Германии. Восстановление экономики, национальная гордость в связи с возрождением военной мощи страны и широко распространенное мнение о величии Гитлера были политическими реалиями того времени. Никто не был убежден в гениальности Гитлера в большей степени, чем он сам. Как пишет Кершоу: «Гордыня — эта почти катастрофически высокомерная самоуверенность — была неизбежностью. Момент, когда гордыня возобладала, настал в 1936 году»[867]. В начале 1938 года Гитлер говорил австрийскому диктатору Курту фон Шушнигу: «Я достиг всего, что собирался совершить, и поэтому я стал, наверное, величайшим немцем всех времен»[868].

Фашизм был достаточно распространенным движением межвоенного периода, а Италия и Германия являются ярчайшими примерами этого движения у власти. Наличие определенных различий между двумя этими режимами не является основанием не использовать термин «фашизм» по отношению к обоим — в конце концов, и коммунистические системы в разные периоды времени могли существенно отличаться друг от друга, что в том числе приводило их к трениям на международном уровне (как свидетельствует советско-китайский конфликт). Фашизм представлял собой особый тип политического движения. Несмотря на то что лидеры могли изменять его идеологическую основу с куда большей легкостью, чем могли позволить себе их противники из числа коммунистов по отношению к догмам марксизма-ленинизма, у фашистских движений был целый ряд общих черт. В их число входят прославление войн и насилия, экспансионизм, расизм, стремление к тотальному контролю, одержимость национальной солидарностью и отказ признавать право на различие ценностей и интересов внутри общества и, что немаловажно, вера в героизм руководителя. К ним Роберт Пакстон добавляет, в частности, «уверенность в том, что некая группа стала жертвой, оправдывающей любые действия, не связанные ограничениями права и морали, против ее врагов, как внутренних, так и внешних»; «верховенство инстинкта лидера по отношению к абстрактному знанию и общепринятым представлениям» и «определение правоты, исходящее из единственного критерия — приспособленности группы к борьбе за выживание»[869].

В период между двумя мировыми войнами фашистские движения существовали во многих европейских странах, в том числе во Франции, Великобритании, Нидерландах и Норвегии. Они вдохновлялись примером Германии и Италии, однако их влияние на политическую жизнь соответствующих стран было минимальным. Как пишет Пакстон, «прежде всего, эти бледные подобия продемонстрировали, что для имитации успехов Гитлера или Муссолини недостаточно нацепить рубашки определенного цвета, пройти маршем и поколотить представителей какого-то местного меньшинства. Для этого были нужны соответствующие масштабы кризиса, соответствующее незанятое место на политическом поле, соответствующее умение создавать союзы и соответствующая поддержка со стороны существующих элит»[870]. Существует тенденция к расширительному толкованию понятия фашизма, позволяющему распространить его на множество самых различных режимов, но ровно по тем же причинам, по которым групповая униформа и избиения окружающих не гарантируют успеха политическому движению, не стоит навешивать ярлык фашизма на каждый жестокий и репрессивный крайне правый режим. Так, и Испания при генерале Франко, и Португалия при Антониу ди Оливейра Салазаре не были, строго говоря, фашистскими, хотя оба этих режима были жестко авторитарными. И в одном, и в другом случае они зарождались как военные диктатуры и продолжали оставаться авторитарными, но, что особенно заметно в случае Испании, отдельные ростки плюрализма наблюдались в этих странах и до их прорыва к демократии в 1970-х годах. Важно отметить, что в Испании и в Португалии сохранялось больше элементов консерватизма, чем в муссолиниевской Италии и (в особенности) в гитлеровской Германии. И Франко, и Салазар были католиками, воспринимали Церковь в качестве одного из институтов государства и рассчитывали на ее поддержку. Тем не менее Франко заигрывал с главными фашистскими диктаторами и успешно воспользовался помощью Муссолини и Гитлера для победы в гражданской войне. По ее окончании он приступил к кровавым репрессиям, в ходе которых было убито около двухсот тысяч человек[871].

«Искренняя и безмерная любовь народных масс Германии» к Гитлеру продолжалась вплоть до середины Второй мировой войны[872]. (Его внешнеполитические просчеты, ставшие великой бедой для его страны и уничтожившие его самого, будут одной из тем следующей главы.) В нацистской Германии культ личности Гитлера сочетался с институтами мощного современного государства. Учреждения продолжали исправно функционировать, даже когда на фоне бедствий военного времени харизма Гитлера стала улетучиваться. Однако он сам видел главную задачу государства в вознесении великого руководителя к высшей власти и последующем верном служении ему. Еще в 1920 году он провозгласил: «Нам нужен диктатор-гений»[873]. Гитлер, которого один из провинциальных партийных начальников однажды приветствовал как «нового, еще более великого и еще более могущественного Иисуса Христа»[874], сумел пленить миллионы своим личным магнетизмом, видимыми успехами, продолжавшимися до конца 1930-х годов, и мифом о том, что прежде всего Германия нуждается в великом и сильном лидере. Как писал Адам Смит, «успех в соединении с большой благосклонностью народа» часто кружит головы даже величайшим из лидеров, заставляя их приписывать себе намного больше «важности и дарований, чем у них есть на самом деле», и на этом основании «пускаться во многие опрометчивые, а подчас и гибельные авантюры»[875]. Хотя величие Гитлера было иллюзорным (не считая великолепного умения творить зло), это бесспорно была иллюзия, породившая гибельные авантюры.

Бóльшая часть этой главы будет посвящена внешнеполитическим иллюзиям лидеров демократических государств, в частности трех британских премьер-министров — Невилла Чемберлена, Энтони Идена и Тони Блэра. Однако в деятельности лидеров диктатур, о которых рассказывалось в главе 6, можно найти примеры еще более поразительных заблуждений, которые во многих случаях приводили к катастрофическим последствиям. При этом не все авторитарные лидеры ищут приключений за пределами своих стран. Некоторые полностью сосредотачиваются на укреплении своих стран изнутри, и в ряду подобных авторитарных государств особыми успехами в модернизации экономики выделяются страны под руководством лидеров китайского происхождения[889].

Претендовать на лавры авторов экономической модернизации, хотя и с выраженным акцентом на военную промышленность, могли бы также Гитлер, Сталин и Муссолини (в особенности — первые двое). Трех «великих диктаторов» межвоенного периода роднит между собой то, что их наиболее серьезные внешнеполитические просчеты были обусловлены верой в ими же созданные мифы. Они были убеждены в собственной гениальности и неизбежности триумфа своей непоколебимой воли. Как в диктатурах, так и в демократиях люди, считающие себя сильными лидерами, со временем обычно впадают в еще бóльшую зависимость от собственного мнения и все меньше прислушиваются к возражениям, исходящим даже из высших эшелонов власти. Кроме того, их главным опасением становится возможность показаться не настолько сильными или продемонстрировать слабость.

Военные интервенции против других государств, в результате которых достигаются непосредственные цели, могут выглядеть совершенно по-иному в длительной исторической перспективе. Так, захват Гитлером Чехословакии изначально выглядел полным успехом. Мюнхенское соглашение обеспечило ему право на Судеты, однако спустя всего несколько недель после этого урегулирования он уже собирался нарушить его условия. Армия получила приказ готовиться к «ликвидации остатков чешской государственности»[890]. Оккупация Чехословакии в марте 1939 года не вызвала фактического отпора со стороны других стран и выглядела бесспорным успехом Германии. Тем не менее она изменила мнение о Гитлере в мире, и не в последнюю очередь в Великобритании. Таким образом, недостаточность противодействия экспансионизму Гитлера тешила его самолюбие именно в момент, когда в Европе нарастало понимание, что верить ему нельзя. Захват всей территории Чехословакии явился не только нарушением обязательства об отказе от дальнейших территориальных претензий, но и демонстрацией лживости утверждения Гитлера о том, что его единственной целью является объединение германского народа в рамках одного государства[891]. Начиная с 1938 года «самый фанатичный верующий в собственную непогрешимость и судьбоносную роль» Гитлер стал еще более безрассудным и вовлек Европу в военную катастрофу[892].

Агрессия против Польши в сентябре 1939 года привела к вступлению в войну Великобритании и Франции — обе этих страны гарантировали ей военную помощь в случае нападения. Гитлер же считал, что ему развязывает руки согласованный со Сталиным раздел Польши и прибалтийских государств: за месяц до этого министры иностранных дел СССР и Германии подписали договор, известный как Пакт Молотова — Риббентропа. Этот договор не провозглашал вечный мир между двумя государствами — яростными идеологическими противниками, но обязывал их не вступать в войну друг против друга в течение десятилетнего периода. Гитлер был готов на какое-то время поделиться добычей с Советским Союзом, чтобы избежать таким образом одновременной европейской войны на два фронта в случае, если Британия и Франция отреагируют на агрессию против Польши иначе, чем в случае с Чехословакией (хотя сам он сильно сомневался в такой возможности). Сталина это тоже устраивало, поскольку Советский Союз на тот момент был слабее в военном отношении, чему в немалой степени поспособствовала патологическая подозрительность Сталина, заставившая его лично возглавить истребление высших командных кадров Красной армии.

С обычными для себя жестокостью и цинизмом Сталин согласился передать в руки гестапо сотни немецких политэмигрантов, в том числе коммунистов, бежавших от нацистов в СССР. Во многих случаях они уже были советскими заключенными — жертвами Большого террора, так что попадали прямо из ГУЛАГа в нацистские концлагеря[893]. А Гитлер, с грубостью и циничным вероломством по отношению к любым взятым на себя обязательствам, первым нарушил пакт, отдав приказ о нападении на Советский Союз в июне 1941 года. С точки зрения исхода Второй мировой войны это была самая катастрофическая ошибка Гитлера: потери Германии на Восточном фронте были несопоставимо выше, чем на любом другом, и в большой степени послужили причиной ее поражения и последовавшего за этим раздела, продолжавшегося более четырех десятилетий. На своем последнем перед нападением на СССР совещании с высшим генералитетом Гитлер проинформировал собравшихся о плане военных действий, которые должны были начаться через неделю. Он сказал, что, несмотря на ожесточенное сопротивление, которое окажут русские, «основные военные действия завершатся примерно через шесть недель». Большинство военных очень тревожила перспектива войны на два фронта, но никто из собравшихся не высказал ни малейшего сомнения — так была устроена система и настолько глубоко была усвоена идея великого вождя[894].

Имея в виду себя самого, Гитлер писал в «Майн кампф» о том, что «сочетание теоретика, организатора и вождя в одном лице — редчайшее явление в этом мире» и что именно это сочетание «делает человека великим»[895]. Хотя говорить о «теоретике» было бы явным преувеличением, но идеология имела для Гитлера огромное значение, и основа его убеждений практически не претерпевала изменений с первых межвоенных лет и вплоть до самоубийства в 1945 году. В числе главных и непреходящих идей Гитлера была необходимость расширения «жизненного пространства» (Lebensraum) Германии и расчленения Советского Союза, увязанная с уничтожением евреев. Помешанный на идее «еврейского большевизма», он считал, что «конец еврейского господства в России будет также концом России как государства»[896]. Именно в первой половине 1941 года Гитлер решил, что ускорить осуществление этих целей поможет победа над Советским Союзом, которая поставит «несметные богатства» этой страны под политический и экономический контроль Германии. Это способствовало бы одновременному воплощению того, что Иэн Кершоу назвал «навязчивыми идеями-близнецами» Гитлера — уничтожению евреев и приобретению Lebensraum[897].

Муссолини находился у власти дольше, чем Гитлер, но его внешняя политика приобрела черты авантюризма в 1930-х годах, а затем обернулась трагедией для Италии после заключения полномасштабного союза с нацистской Германией. Ранее он живо поддерживал довольно распространенные среди его соотечественников мнения о том, что Италия упустила свое и во времена, когда другие европейские государства создавали колониальные империи, и при распределении территориальных наград на мирной конференции 1919 года. Существование Лиги Наций в 1930-х годах предполагало, что государства будут придерживаться внешнеполитических принципов, отличных от существовавших в конце девятнадцатого века. Однако при Муссолини Италия сначала укрепила свой контроль над Ливией, находившейся под ее протекторатом еще с довоенных времен, затем в ходе военной интервенции 1935–1936 гг. захватила Эфиопию, а в 1939 году аннексировала Албанию. Воодушевленный этими успехами Муссолини с самого начала Гражданской войны в Испании поддержал восставших националистов (очень близких к фашизму) генерала Франко, направив им на помощь военный контингент в составе пятидесяти тысяч человек. На понесенные итальянцами тяжелые потери дуче отреагировал отправкой в Испанию большого количества самолетов, бронетехники и стрелкового оружия[898]. Помощь Франко со стороны Муссолини в значительной степени способствовала поражению испанских демократических сил и установлению авторитарного франкистского режима. Муссолини был вовлечен в испанскую войну в значительно большей мере, чем Гитлер или Сталин[899]. В то же время начиная с 1936 года он всячески старался укреплять союзнические отношения с гитлеровской Германией, и в 1940 году Италия под его руководством вступила во Вторую мировую войну на стороне нацистов. Падение Франции развеяло последние сомнения Муссолини в том, что он будет видным участником коалиции победителей. Однако Италии было суждено стать младшим и крайне неудачливым военным партнером. К лету 1943 года Муссолини лишился поддержки даже Большого фашистского совета, был смещен королем, арестован, освобожден из-под ареста немцами и вплоть до своего ужасного конца в 1945 году был главой мелкого марионеточного режима.

Самым осторожным внешнеполитическим игроком из троицы «великих диктаторов» был Сталин. При этом в отличие от фашистской догмы, составной частью которой были насилие и захват чужих территорий на основе идеи национального или расового превосходства, оправданием коммунистической экспансии могло служить только желание жителей той или иной страны поменять капитализм на «социализм» советского образца, которое на поверку обычно оказывалось полностью сфальсифицированным. Совершенно очевидно, что большинство граждан прибалтийских Эстонии, Латвии и Литвы не желало присоединения к Советскому Союзу, но в результате Пакта Молотова — Риббентропа эти страны были в 1939 году вынуждены сначала разместить у себя советские военные базы, а затем, в 1940 году, были аннексированы. Как и везде, там имелось достаточное количество местных коммунистов, готовых выполнять указания Кремля. При помощи советской военной силы такие решительно настроенные меньшинства были в состоянии устанавливать и поддерживать непопулярные режимы. Германо-советский договор отдавал в сферу влияния Советов и Финляндию, но финны оказали отчаянное сопротивление. В результате «зимней войны» 1939–1940 гг. Финляндия уступила Советскому Союзу часть территории, однако людские потери советских войск были несопоставимо бóльшими, чем у финнов. В результате в марте 1940 года был заключен мирный договор, по которому Финляндия оставалась независимым государством[900].

На фоне трудностей, с которыми столкнулась Красная армия в советско-финской войне, Сталин, в отличие от Гитлера, с большим сомнением относился к идее вступления в крупномасштабный конфликт. С его точки зрения, для Советского Союза было бы выгоднее оставаться в стороне и воспользоваться плодами изнурительной войны между капиталистическими государствами. Но в данном контексте особое значение имеет то, что вера Сталина в собственное предвидение заставила его не поверить целому ряду предупреждений о грядущем нападении Германии, запланированном на 22 июня 1941 года[901]. Он получил сообщения об этом в том числе от советских дипломатов из Германии, от советского разведчика Рихарда Зорге из Японии и от Уинстона Черчилля. Разнообразие источников информации о неизбежной полномасштабной германской агрессии должно было заставить Сталина поколебаться в своей уверенности в том, что в ближайшее время об этом не может быть и речи. За день до нападения глава НКВД Лаврентий Берия, желая на будущее оградить себя от роли козла отпущения, писал Сталину: «Я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо усвоили Ваше мудрое предначертание: в 1941 г. Гитлер на нас не нападет»[902].

Создается впечатление, что чем больше Сталина предупреждали о предстоящей германской агрессии, тем больше он видел в этом организованную дезинформационную кампанию. Советский лидер, которого подчас описывают как в высшей степени реалистичного политика, проявлял удивительное легковерие во всем, что касалось Гитлера. Он доверял ему явно больше, чем своим высшим военачальникам, поскольку в 1937–1938 гг. троих из пяти Маршалов Советского Союза расстреляли по приговору суда, а оставшиеся двое были наименее компетентными. Советские потери первых дней войны были бы далеко не столь велики, если бы к предупреждениям отнеслись всерьез, а высшее армейское командование не было репрессировано по личному указанию Сталина. В ходе войны и Гитлер, и Сталин немало поспособствовали людским потерям своих армий, отказывая военачальникам в праве на отступление даже в самых безнадежных случаях.

Тем не менее Сталин лучше, чем Гитлер, умел прогнозировать возможные реакции руководства стран Запада (в том числе и администрации самой могущественной из них — США) на свои действия. В частности, поэтому по результатам Второй мировой войны ему сошло с рук создание будущего советского блока в странах Центральной и Восточной Европы. Непосредственно после войны с Германией у Запада не было никакого интереса (а у Западной Европы 1945–1946 гг. и фактических возможностей) вступать в очередной военный конфликт теперь уже со своим важнейшим союзником по антигитлеровской коалиции. Кроме того, Сталин знал, когда следует остановиться. После войны человеческие и материальные ресурсы победившего в ней Советского Союза были истощены не меньше, чем у побежденной Германии, и он не смог бы противостоять американской военной мощи. Даже установив советскую гегемонию в Восточной Европе, коммунистические государства которой были полностью лояльны Москве (хотя бы на первых порах), Сталин не стал помогать приходу к власти коммунистов в Греции и лишил их советской поддержки. Таким образом, он хотел избежать прямого столкновения с Западом и риска потери недавних советских приобретений на Европейском континенте[903].

В долгосрочной перспективе создание государств-сателлитов в Европе не принесло пользы жителям СССР. Захват Восточной Европы стал главной причиной «холодной войны» и привел к огромным военным расходам обеих сторон, которые легли более тяжким бременем на советскую экономику, не столь же мощную, как американская. Настойчивое стремление Сталина создать в Восточной и Центральной Европе режимы не просто неопасные для Советского Союза, но и полностью соответствующие советскому репрессивному образцу означало, что население этих стран вряд ли станет искренне поддерживать насаждение «народной демократии». Задачу делало еще более сложной предпочтение, которое Сталин оказывал «московским» коммунистам (тем эмигрантам из Восточной и Центральной Европы, кто достаточно долго прожил в СССР, уцелев в ходе репрессий 1930-х) по сравнению с «местными» — активными участниками антифашистского подполья своих стран в годы войны. Источником головной боли Кремля были народные волнения, время от времени вспыхивавшие в этих странах, а также отказ Тито (который хотя и прожил довольно долго в Москве, но, что намного более важно, возглавлял партизанскую борьбу против немецких оккупантов) действовать по указке Москвы. В конечном итоге неприязнь к Советскому Союзу большинства населения центрально- и восточноевропейских стран, ставшая результатом навязанного коммунистического строя, означала, что постсоветские государства, и Россия в первую очередь, столкнутся с исторически сложившимся недоверием, лишь отчасти развеянным горбачевским внешнеполитическим курсом.

В ходе корейской войны Сталин демонстрировал некую смесь осторожности и дерзости. Идея напасть на Южную Корею и распространить власть коммунистов на весь полуостров принадлежала лидеру Северной Кореи Ким Ир Сену. Однако Киму нужно было заручиться согласием: он не только был обязан СССР свои приходом к власти, но и нуждался в советском вооружении. В марте 1949-го Сталин ответил отказом на первоначальное предложение Кима внезапно атаковать Юг для объединения страны. В то время на юге страны находился американский военный контингент численностью 7500 человек, и Сталин опасался прямого вооруженного конфликта с Соединенными Штатами. Американцы же в свою очередь не ожидали удара с Севера и позже в этом же году приступили к выводу своих войск. К концу января 1950 года Киму удалось убедить Сталина. К этому моменту многое изменилось. Вывод американских войск почти завершился — в Южной Корее оставалось всего около пятисот американских военных. Еще более важное значение имели победа китайских коммунистов в гражданской войне и их приход к власти в стране. Это создавало возможность прибегнуть к помощи китайских вооруженных сил в случае, если северокорейские войска не смогут одержать победу самостоятельно. Собственную армию Сталин использовать не собирался, но обещал поставки вооружений[904].

В свою очередь Мао тоже не очень хотел связывать себя обязательствами по участию Китая в корейской войне. Его страна была истощена гражданской войной, и в первую очередь это касалось армии. В те времена Мао приходилось считаться с мнением политбюро, которое было убеждено в необходимости сосредоточения на восстановлении Китая. Однако китайский лидер считал Сталина самым главным и авторитетным деятелем мирового коммунистического движения и относился к нему с почтением (которым не удостаивал никого из его преемников в советском руководстве). Кроме того, он чувствовал себя до некоторой степени обязанным Северной Корее, которая направила десятки тысяч солдат сражаться на стороне коммунистов в китайской гражданской войне. Теперь эти закаленные в боях войска возвращались на родину и были готовы сражаться на юге страны[905]. В конце концов Мао дал принципиальное согласие на оказание военной помощи, но не спешил выполнять его сразу же после начала военных действий 25 июня 1950 года. Сначала казалось, что необходимости в этом и не будет, поскольку благодаря фактору внезапности северокорейские войска очень скоро захватили Сеул — столицу Юга. Однако ситуация переменилась после того, как с санкции ООН США возглавили международный военный контингент, направленный на помощь Южной Корее. Ни Юг (Республика Корея), ни Север (Корейская Народно-Демократическая Республика) не были членами ООН. Еще более важно, что членом ООН не была и Китайская Народная Республика. Советская делегация временно не участвовала в работе ООН в ответ на отказ американцев признать право новых китайских властей на представительство интересов страны в этой организации. В ее отсутствие Совет Безопасности единодушно (не считая воздержавшейся Югославии) осудил северокорейскую агрессию, а спустя два дня призвал страны — члены ООН оказать ей сопротивление.

Войска ООН отбросили северокорейскую армию обратно за 38-ю параллель, по которой в 1945-м прошла линия разграничения между советской и американской оккупационными зонами. Сталин призвал Мао направить туда войска, написав, что не думает, что они будут вовлечены в «большую войну», однако и подобного развития событий опасаться не стоит, поскольку «вместе мы будем сильнее, чем США и Англия»[906]. Китай направил войска, причем в невероятном количестве — в Корею вошли три миллиона солдат. По американским оценкам, общее число китайских потерь убитыми, ранеными и пропавшими без вести составило не менее 900 000 человек. Среди них был старший сын Мао, погибший в результате американского авиаудара[907]. Переговоры о перемирии начались в 1951 году и проходили безрезультатно, однако в 1952 году Ким Ир Сен, осознавший, что объединить страну на его условиях не получится, уже был готов к заключению мира. Однако Сталин не желал останавливаться — Советский Союз поставлял большое количество вооружения, но не направлял войска, в то время как американцы несли потери. Не собирался делать этого и Мао, невзирая на масштабы китайских потерь в живой силе. Патовая ситуация могла продолжаться еще долго, если бы не смерть Сталина в 1953 году. Новое коллективное советское руководство искало возможности улучшить отношения с западным миром и было готово закончить войну компромиссом. Мирный договор, разделивший Корею по линии прекращения огня, был подписан в июле 1953 года. В войне погибло три миллиона жителей страны — примерно десятая часть всего населения полуострова[908].

Несмотря на осторожность, изначально проявленную им в отношении идеи Кима о насильственном объединении страны под властью коммунистов, Сталин был твердо убежден в необходимости продолжения военных действий, каких бы жертв это ни потребовало со стороны народов других стран. Для него корейская война была удобным способом обеспечить союз с Китаем против США, и он считал, что в первую очередь проигравшей стороной конфликта является «главный противник», то есть американцы. Непосредственно перед смертью он настоятельно требовал от Мао и Ким Ир Сена умышленно затягивать переговоры о прекращении огня. Однако уверенность Сталина в собственной правоте в отношении поддержки этой войны была неоправданной. Как заметил один из ведущих российских историков Владимир Печатнов, в долгосрочной перспективе последствия корейской войны для Советского Союза оказались крайне негативными. Она «привела к масштабному перевооружению США и превращению НАТО в полноценный военный союз» и, «кроме того, стимулировала Соединенные Штаты к долгосрочному военному присутствию в регионе»[909].

Если сравнивать Мао с постмаоистской китайской правящей верхушкой, а Хрущева — с его преемниками, то обнаружится схожая картина: авторитарный единоличный руководитель был в большей степени готов рисковать на внешнеполитической арене, чем коллективное руководство. Сами эти двое с 1956 года находились в острых разногласиях между собой. По складу характера оба стремились доминировать над окружающими, а в политическом плане их пути разошлись, что привело к расколу между Советским Союзом и Китаем. Если Хрущев шел в направлении десталинизации, то Мао все больше стремился к идеологическим крайностям. Избавляясь от своих реальных или вымышленных оппонентов, китайский лидер проявлял ничуть не меньшую жестокость, чем Сталин, хотя его «Большой скачок» и особенно «Культурная революция» не имели ничего общего со сталинскими методами руководства. Мао продолжал защищать Сталина и после того, как в Советском Союзе последний стал объектом критики, и труды «вождя» переиздавались в Китае еще долгое время после того, как исчезли с полок российских книжных магазинов. Несмотря на то что временами Мао испытывал к себе отнюдь не уважительное отношение со стороны Сталина, ему претило развенчание культа личности последнего Хрущевым. Кроме того, он видел в этом угрозу собственному культу, который, правда, в то время еще не достиг высот времен «Культурной революции», когда к «Маленькой красной книжечке» — сборнику цитат Мао — относились с бóльшим благоговением, чем ко всем трудам Маркса и Ленина, вместе взятым.

Кроме того, появились острые разногласия во внешнеполитической сфере. Советский Союз постсталинской эпохи старался улучшить отношения с США, и, несмотря на присущие Хрущеву непоследовательность и импульсивность, советское руководство в целом считало, что избежать ядерной войны жизненно важно. Мао же, напротив, относился к перспективе полномасштабной войны с лихой бесшабашностью. В 1954 году он говорил индийскому премьеру Джавахарлалу Неру, что «социалистический лагерь переживет ядерную войну, а империалисты будут стерты с лица земли». Тремя годами позже, на Совещании коммунистических и рабочих партий в Москве, он потряс восточноевропейских коммунистов заявлением о том, что в ядерной войне погибнет треть или половина населения планеты, но потери в скором времени будут восполнены, зато в результате войны империалисты потерпят сокрушительное поражение «и во всем мире будет лишь социализм»[910].

После смерти Сталина и до конца 1950-х Хрущев укреплял свои позиции в советском руководстве, которое тем не менее в целом оставалось коллективным. Своенравие и самодурство Хрущева стали опасными только к началу 1960-х, когда он поставил себя над коллегами и часто принимал скоропалительные решения. Ничто не свидетельствует об этом с большей очевидностью, чем его идея разместить ядерное оружие на Кубе. Она стала причиной противостояния с Соединенными Штатами, которое могло вылиться в катастрофическую ядерную войну. В конечном итоге здравый смысл возобладал, и стороны пришли к компромиссу. Администрация Кеннеди пошла на серьезные уступки, но победила в сражении за общественное мнение. Соединенные Штаты обещали в будущем не помогать любым попыткам свергнуть кубинское правительство Фиделя Кастро. Кроме того, они обещали в разумное время вывести с территории Турции свои ракеты, в прямой досягаемости которых находился Советский Союз. Однако последнюю договоренность было решено не обнародовать. Таким образом, когда советские ракеты были выведены с Кубы, создалось впечатление, что уступил только Хрущев. В советском руководстве и в армии существовали большие сомнения в целесообразности размещение ракет на Кубе, но принуждение к их выводу было воспринято военными (и Кастро) как унижение. Выходка с ракетами на Кубе стала одной из главных ошибок, в которых обвинили Хрущева при его смещении в октябре 1964 года[911]. В целом же коллеги, по большей части пресмыкавшиеся перед Хрущевым в годы его подъема, говорили об «импульсивности, раздражительности, однобокости и произволе в руководстве и его мании величия»[912].

Одной из побудительных причин к разрыву с Советским Союзом для Мао стало то, чтó он счел стремлением Хрущева к согласию с Соединенными Штатами (невзирая на всю его непоследовательность в этом вопросе). В будущем ему пришлось не меньше беспокоиться по поводу относительно уютных отношений, которые поддерживал с советскими руководителями тандем Никсона — Киссинджера. Тем не менее и сам Мао был готов заигрывать с Соединенными Штатами, чтобы избежать одновременной напряженности в отношениях с двумя военными сверхдержавами. Кроме того, его долгосрочной целью было склонить США к отказу от поддержки Тайваня в качестве единственного легитимного китайского государства. Запоздалое признание Соединенными Штатами государственности КНР состоялось в 1972 году при Ричарде Никсоне, хотя полной нормализации американо-китайских отношений пришлось ожидать до 1979 года, когда о ней договорились президент Джимми Картер и Дэн Сяопин[913]. Это стало возможным только после того, как Дэн стал самым авторитетным из преемников Мао и в рамках политического курса на «реформы и открытость» Китай начал «впервые по-настоящему интегрироваться в международную систему»[914].

Свой первый визит после возвращения на центральные позиции во власти Дэн совершил в Сингапур, в котором последний раз бывал примерно за шестьдесят лет до этого. В 1920 году Сингапур был «колониальным болотом», а теперь стал «одним из мировых лидеров»[915]. По словам главного архитектора этого чуда Ли Куан Ю, Сингапур перешел «из третьего мира в первый». Ли, которому за свою долгую политическую карьеру довелось познакомиться с огромным числом мировых политических лидеров, писал об этой встрече с Дэном в 1978 году: «Он был самым ярким лидером из всех, с кем я встречался. Несмотря на свои пять футов роста, это был гигант. Узнав горькую для себя правду на 74-м году жизни, он был готов полностью изменить свое мировоззрение»[916]. На Дэна, в свою очередь, произвел глубокое впечатление прогресс, достигнутый Сингапуром. Впоследствии у него установились добрые отношения с Ли, и он признавал, что его стране следует многому поучиться у китайцев, умеющих продуктивно работать в условиях рыночной экономики.

В отличие от Мао, стремившегося изумить мир радикализмом своих идей и революционным примером Китая, его преемники ставили перед собой более прагматичные политические цели. Курс определял Дэн, хотя единственной одобренной им крупной военной операцией было нападение на Вьетнам, предпринятое в ответ на свержение вьетнамцами полпотовского режима в Камбодже. Во время визита в Соединенные Штаты Дэн проинформировал президента Картера об озабоченности Китая в связи с вьетнамской оккупацией Камбоджи и о намерении «преподать Вьетнаму урок». Советник Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский уговорил его не стараться отговорить китайцев от этих действий[917]. Дэн сказал своим собеседникам в Белом доме, что Китай намерен завершить эту войну очень быстро. Вероятно, она закончилась даже быстрее, чем планировалось, поскольку китайские войска были в ней отнюдь не триумфаторами. Менее чем через месяц они вынуждены были отступить на свою территорию, встретив яростное сопротивление вьетнамцев и потеряв за это время 42 000 человек убитыми[918].

С той поры Китай модернизировал свои вооруженные силы, но в значительно большей степени полагается на растущую экономическую мощь в качестве средства влияния на мировую политику. Национальные интересы понимаются весьма конкретно, и страны, оказывающие поддержку Далай-ламе, слишком горячо осуждающие нарушения прав человека в Китае или выступающие за полную независимость Тайваня, наказываются сокращением политических контактов на высоком уровне и свертыванием возможностей торгово-экономического сотрудничества. Этот прагматизм тем не менее распространяется на отношения с Тайванем ровно в той мере, в какой большинство тайваньцев предпочитают свой статус де-факто автономии с плюралистической демократической системой возможности политической интеграции с коммунистическим Китаем или де-юре независимости. Последний вариант означал бы не только конец существующих взаимовыгодных отношений с материковым Китаем, но и серьезную возможность китайской оккупации с риском дальнейшего разрастания конфликта и вовлечения в него Соединенных Штатов. Используя инструменты прямых иностранных инвестиций и экономической помощи, постмаоистский Китай установил тесные связи со странами всех континентов[919]. Международная экономическая и дипломатическая деятельность Китая направлена в первую очередь на удовлетворение его потребностей в энергоносителях и сырье, но в то же время увязана и с приобретением политической поддержки в международных организациях. В конце концов, ведь даже самая маленькая страна Карибского бассейна имеет голос в ООН. Такое использование экономической мощи страны в качестве важного инструмента внешней политики было бы невозможно при Мао, полностью подорвавшим процесс экономического развития страны «Большим скачком» и «Культурной революцией»[920].

В целом же после смерти Мао коллективное китайское руководство всячески стремилось избегать рисков в своей внешнеполитической деятельности. Будучи далеко небезупречным с точки зрения соблюдения прав человека, политических свобод и демократии, современный Китай, наряду с Россией (где в это же время наблюдалось решительное свертывание независимой политической деятельности), твердо настаивал на соблюдении принципа невмешательства во внутренние дела других государств. Тем не менее и здесь его позицию отличал продуманный реализм. В 2003 году Китай выступил против американской оккупации Ирака, но, как отмечает Одд Арне Вестад, без желания играть ведущую роль в противодействии чему-то, что так или иначе должно было произойти. Поэтому китайцы с удовольствием предоставили роль «главных оппонентов односторонних действий США» России и таким европейским союзникам американцев, как Франция и Германия[921]. Более того, во внешнеполитических кругах Пекина «пришли к выводу, что войны в Ираке и Афганистане ослабляют США, а не усиливают их»[922].

Коллективное руководство, пришедшее на смену Хрущеву в Советском Союзе, также придерживалось очень взвешенного внешнеполитического курса. В межафриканских конфликтах США и СССР противостояли друг другу опосредованно, через режимы, поддерживаемые каждой из стран. Мощный кубинский военный контингент, сыгравший важнейшую роль в ангольской войне, был направлен в эту страну по инициативе Фиделя Кастро, а не по указанию Кремля. Как впоследствии заметил Кастро, «до этого ни одна страна третьего мира не помогала другой в военных конфликтах за пределами своего региона»[923]. Даже самые неудачные внешнеполитические решения брежневской эпохи — оккупация Чехословакии в 1968-м и война в Афганистане в 1979-м — не были проявлениями экспансионизма, хотя в свое время в Вашингтоне к Афганской кампании отнеслись именно так. В обоих случаях Москва рассматривала использование армии как оборонительную меру, призванную восстановить существовавший ранее порядок вещей. В случае Чехословакии следовало положить конец попыткам совместить социалистический строй с политическим плюрализмом и сохранить страну в качестве союзника СССР (хотя более просвещенное кремлевское руководство могло бы просто наблюдать за ходом эксперимента). Военная интервенция восстановила ортодоксальную систему советского образца и твердо указала другим европейским коммунистам на рамки, за которые не следует выходить, чтобы не испытывать терпение Кремля. А еще она поспособствовала тому, чтобы разрыв с Советским Союзом в конце 1980-х стал окончательным и бесповоротным.

Ввод советских войск в Афганистан имел целью предотвратить появление в этой приграничной стране режима, враждебно настроенного по отношению к СССР. Решение политбюро было не более чем соблюдением формальности. Вторжение планировалось в обстановке секретности и обсуждалось очень узким кругом лиц, хотя и не было чьим-то единоличным решением. Брежнев, чье здоровье к этому времени сильно ухудшилось, был привлечен к этим обсуждениям на завершающем этапе. Будучи далеко не самым воинственно настроенным человеком в советской верхушке, Брежнев не хотел испортить отношения с США еще больше, и его нужно было убедить в том, что оккупация Афганистана будет кратковременным мероприятием. Самым главным противником военного вмешательства из числа ведущих членов политбюро (а в обсуждении вопроса участвовали только они) был председатель Совета министров Алексей Косыгин. В марте 1979 года в ответ на настоятельные требования лидера наиболее радикальной фракции афганских коммунистов Нур Мохаммада Тараки об оказании советской военной помощи кабульскому правительству Косыгин сказал, что будут предоставлены только вооружение и техническая помощь, добавив: «Наши враги только и ждут, чтобы в Афганистане появились советские войска»[924]. Однако последнее слово было за Брежневым — во внешнеполитических вопросах согласие генсека имело решающее значение. Убедить его в том, что Советский Союз должен прибегнуть к военному вмешательству в Афганистане, смогли председатель КГБ Юрий Андропов, министр обороны Дмитрий Устинов и министр иностранных дел Андрей Громыко (особенно активную роль сыграли Андропов и Устинов).

Захват власти афганскими коммунистами в апреле 1978 года стал сюрпризом для Кремля: это сделала фракция, не слишком связанная с Москвой и не пользовавшаяся ее активной поддержкой. В отличие от ничем не осложнявшихся отношений со всеми предыдущими руководителями страны, афганские коммунисты стали для советского руководства источником больших проблем. Придя к власти, они принялись одинаково энергично уничтожать и своих традиционных противников, и друг друга. К моменту ввода советских войск в декабре 1979 года Тараки был казнен в тюрьме по приказу его кровожадного соперника по внутрифракционной борьбе Хафизуллы Амина. Андропов, Устинов и Громыко не доверяли Амину, считая, что он может «сыграть в Садата» и переметнуться к американцам[925]. Амин учился в США, и в КГБ подозревали, что его завербовало ЦРУ.

Амин, как и его предшественник Тараки, добивался от Советского Союза военной помощи для укрепления коммунистического режима в стране, и 27 декабря 1979 года он устроил торжественный обед по случаю долгожданного ввода советских войск. КГБ воспользовался этой возможностью, чтобы отравить его. Амин выжил, но был убит той же ночью в ходе штурма его дворца советским спецназом. Это оказалось самой простой частью всего дела. Уход из Афганистана стал для советского руководства значительно более сложной задачей, чем вторжение туда. До прихода к власти Горбачева в 1985 году его предшественники уже понимали, что достигли в лучшем случае очень скромных успехов, а длительная война плохо сказывается на международном положении страны. Был нанесен серьезный урон дружбе со странами третьего мира, произошло резкое ухудшение отношений и с США, и с Китаем. С первых дней своего руководства Горбачев хотел вернуть советских солдат домой, но, как и западные лидеры в аналогичных ситуациях (в том числе и американский президент, чьи войска находились в Афганистане во втором десятилетии двадцать первого века), он хотел осуществить вывод войск, который не выглядел бы позорным отступлением. Подобно им, он не мог сказать родителям погибших солдат, что их сыновья напрасно отдали свои жизни, хотя летом 1987 года заметил своему помощнику по внешнеполитическим вопросам Анатолию Черняеву, что считает «защиту брежневских решений отвратительным занятием»[926]. К моменту ухода последних советских солдат из Афганистана в феврале 1989 года в этой стране погибли 25 000 их товарищей, еще 50 000 получили ранения, а еще большее количество людей стало жертвами посттравматического стрессового синдрома. Потери среди афганцев были намного больше — во время войны с Советским Союзом погибло более миллиона жителей страны[927].

Паранойя эпохи «холодной войны» была источником множества глупых решений, принимавшихся по обе стороны идеологической пропасти, а военные интервенции без серьезных непредвиденных последствий — крайне редкое явление. Каждый раз правительства думают, что военная часть операции — дело недель или месяцев, после чего нужный режим будет установлен и обретет необходимую устойчивость. В отличие от руководства КГБ у внешних экспертов не было возможности влиять на принятие решения о вводе советских войск в Афганистан. 20 января 1980 года директор Института экономических и политических исследований (выходцами из которого были многие радикальные реформаторы) Олег Богомолов направил в ЦК КПСС критическую служебную записку, в которой говорилось о «безнадежности и пагубности» военной интервенции[928]. Но было уже поздно. Решение о вводе войск (запланированном на конец декабря) было формально одобрено заседанием политбюро 12 декабря 1979 года, на протоколе которого должны были собственноручно расписаться все присутствовавшие. Главный противник интервенции Алексей Косыгин (не раз ставивший в пример афганским коммунистам вьетнамцев, без иностранной военной помощи выгнавших и американцев, и китайцев) на этом заседании отсутствовал[929]. Плюсы и минусы военного вмешательства на политбюро вообще не обсуждались, а мнение Косыгина было проигнорировано узкой группой лиц, принявших решение об оккупации Афганистана.

Обратившись к примерам демократических государств, мы увидим несколько случаев, когда британские премьер-министры, желавшие занимать главенствующее положение среди коллег по правительству, приходили к катастрофически неверным выводам, руководствуясь неуместной уверенностью в правоте своих внешнеполитических решений. Два наиболее очевидных примера — негласная договоренность Энтони Идена с Францией и Израилем о военной интервенции в Египте в 1956 году и решение о войне с Ираком, принятое в 2003 году Тони Блэром. В последнем случае главным действующим лицом были, разумеется, Соединенные Штаты, где решение было несколько более консенсуальным. США начали бы военные действия вне зависимости от того, вызовется ли Блэр предоставить для этого ресурсы и жизни британцев[930].

Можно долго рассуждать о степени обмана общественности, на который пошли эти лидеры (а в случае Идена такой обман особенно очевиден), но главной их виной является самообман — они поверили в то, во что хотели верить. Иден и Блэр пренебрегли знаниями и мнением тех, кто мог в высшей степени профессионально оценить вероятные последствия их действий. На первых порах общественное мнение разделилось почти поровну, и миллионы британцев были готовы поверить на слово обоим премьерам в важнейших вопросах международной политики, и в особенности поддержать действующую британскую армию. Но впоследствии эта поддержка резко сократилась[931].

В период Суэцкого кризиса агрессию против Египта осуждали и главная оппозиционная Лейбористская партия, и небольшая Либеральная. В случае иракской войны казалось, что лидер парламентской консервативной оппозиции Иан Дункан Смит пытается перещеголять Блэра и лейбористское правительство в горячей поддержке политического курса, выработанного американским правительством. В Великобритании против войны выступали Либерально-демократическая партия и Шотландская национальная партия, а также значительное меньшинство парламентариев-лейбористов, очень небольшая группа диссидентов из числа консерваторов и миллионы граждан, не принадлежащих ни к одной из политических партий. Неудачные внешнеполитические решения часто бывают следствием в том числе и некорректных исторических аналогий[932]. В случаях Суэца и Ирака общественности предлагалось самое избитое из всех возможных сравнений, которое регулярно пускают в ход со времен Второй мировой войны. К несчастью для покойного Невилла Чемберлена, его вновь и вновь приводят в качестве примера образа действий, которому не нужно следовать, а именно умиротворения диктаторов. То, что ответственность за политический курс, основанный на мнении о возможности договоренностей с Гитлером и Муссолини, возлагается лично на Чемберлена, представляется во многом оправданным ввиду стиля его руководства. И в этом отношении премьер-министры, пытавшиеся сосредоточить решение важнейших внешнеполитических проблем в собственных руках, были его точными копиями (при всех стараниях дистанцироваться от Чемберлена как можно дальше).

Как бы то ни было, действия Чемберлена в сентябре 1938 года в большей степени соответствовали запросу широкой общественности, чем то, что делали Иден и Блэр. По сравнению с долей несогласных с решениями британского правительства в 1956 и 2003 годах в 1938 году против политики умиротворения выступала значительно меньшая часть населения страны. Очень немногим было стыдно за высказывание Чемберлена по поводу инспирированных Гитлером столкновений между чехами и судетскими немцами — «конфликт между людьми, о существовании которых мы не подозреваем». Кроме того, куда более широкий резонанс получили слова, которыми Чемберлен предварил эту фразу. Он сказал, что «было бы ужасно, дико и невероятно рыть окопы и примерять противогазы у себя дома из-за каких-то раздоров в этой далекой стране». Восторженный прием встретило заявление, с которым Чемберлен вернулся из Мюнхена 30 сентября 1938 года: «Я верю, что наступила эпоха мира»[933]. Желание избежать повторения ужасов Первой мировой войны было более чем понятно. Оправдывая Чемберлена спустя годы, можно заметить также, что пóзднее вступление в войну с Германией было Великобритании на руку: программа перевооружения продвинулась дальше, а нарастающая агрессивность нацистов способствовала формированию у британцев психологической готовности к боям и жертвам.

Однако Чемберлен не подписывал соглашение с Гитлером, только чтобы выиграть время, равным образом как и Сталин не заключал с нацистами пакт о ненападении в этих же целях. Оба действительно верили, что Гитлер выполнит принятые на себя обязательства, а Чемберлен считал, что обеспечил «почетный мир», а не просто отсрочил начало военных действий[934]. Его предшественник Стэнли Болдуин был в неменьшей степени озабочен тем, как избежать конфликта, хотя отнюдь не горел желанием постоянно заниматься внешнеполитическими вопросами. Осенью 1936 года он попросил своего министра иностранных дел Энтони Идена не докучать ему с международными делами, поскольку он всецело занят проблемой короля и его любовницы (что закончилось отречением Эдуарда VIII). Поскольку просьбе предшествовал трехмесячный период полного отсутствия вопросов к Идену со стороны премьер-министра, он счел это «поразительным подходом»[935].

В биографии Болдуина Рой Дженкинс пишет, что «он был таким же сторонником умиротворения, как и Чемберлен, но менее догматичным и самодовольным»[936]. Вторая часть этого утверждения бесспорно справедлива, первая же несколько сомнительна. Граф Суинтон (в то время — виконт), бывший министром авиации и при Болдуине, и при Чемберлене (который отправил его в отставку), не оспаривает мнения о том, что первый «избегал внешней политики», заявляя: «Я не склонен думать, что ему нравились иностранцы, и он совершенно точно не понимал их»[937]. В то же время Болдуин, дававший министрам возможность самостоятельно работать в сфере своей ответственности, никогда не чинил помех работе самого Суинтона и его коллег из Министерства авиации по созданию новых типов самолетов («Харрикейнов» и «Спитфайров») и разработкам радаров. Чемберлен, постоянно вмешивавшийся в вопросы руководства, не считал перевооружение приоритетной задачей, что и выразилось в увольнении Суинтона из Министерства авиации в конце мая 1938 года. Несколько лет спустя Черчилль сказал ему: «Уволить вас за создание военно-воздушных сил, которые выиграли Битву за Британию, они смогли, а уничтожить сделанное вами оказались не в силах»[938]. Болдуин подвергся серьезной критике (особенно со стороны Уинстона Черчилля) за речь, произнесенную им в Палате общин в ноябре 1936 года. В ней он сказал, что если бы во время прошлой предвыборной кампании объявлял жителям сельской местности, что Германия перевооружается «и мы тоже должны», то это было бы вернейшим средством обеспечить себе проигрыш на выборах в «мирной демократической стране»[939]. Суинтон указывает, что на самом деле к моменту выборов 1935 года Великобритания уже перевооружалась (хотя и не так быстро, как считал нужным Черчилль) и, в частности, резко увеличила расходы на Королевские военно-воздушные силы[940]. Это, разумеется, было в большей степени заслугой отраслевых министров, а не премьера.

Стиль руководства Чемберлена являл собой разительный контраст с мягкой и сочувственной манерой ведения дел Болдуина. Как отмечает Суинтон, Чемберлен стал особенно «авторитарен и нетерпим к критике», когда впервые в жизни окунулся в международную политику. Именно область, в которой он имел меньше всего опыта, стала той, где «он сделался почти нетерпимо самонадеянным, а иногда даже принимал единоличные решения и действовал по собственной инициативе, не проконсультировавшись ни со своими коллегами, ни с экспертами»[941]. У министра иностранных дел Идена, ранее сокрушавшегося по поводу недостаточного интереса Болдуина к международным делам, теперь появились все основания подозревать, что Чемберлен будет действовать ровно наоборот. С самого начала отношения между «старым упрямцем и молодым упрямцем» не заладились, и «Иден обоснованно возмущался таинственностью, которой Чемберлен окружил свои личные контакты, шушуканья и встречи с таинственными посредниками»[942]. При этом министру иностранных дел, который придавал особое значение коллективной безопасности и Лиге Наций, и конфликтовал на этой почве с Чемберленом, частенько приходилось защищать решения, принятые практически единолично премьером и с которыми он был не согласен. С некоторым запозданием осознав, что мириться с этим больше невозможно, Иден подал в отставку в феврале 1938 года из-за планов Чемберлена начать переговоры с Муссолини без каких-либо предварительно выставленных условий. Впоследствии отставка сослужила Идену хорошую службу, поскольку он избежал коллективной ответственности за политику умиротворения и ее провал. В итоге в 1940 году Черчилль назначил его на пост министра иностранных дел (после непродолжительного пребывания в должности военного министра). На этом посту он оставался до конца Второй мировой войны и занимал его в правительстве Черчилля с 1951 по 1955 год[943].

Чемберлен предпочитал иметь в своем окружении людей, поддерживающих его внешнеполитические взгляды, и старался не вводить в правительство наиболее активных критиков политики умиротворения среди консерваторов. Поэтому он с удовольствием назначил преемником Идена лорда Галифакса. Член кабинета Альфред Дафф Купер относился к умиротворению резко отрицательно и сожалел об этой замене. В своем дневнике он написал, что «Галифакс будет плохим министром иностранных дел», поскольку «он очень мало знает о Европе, очень мало об иностранцах и очень мало о людях». Кроме того, Галифакс находился под «тлетворным» влиянием своего «закадычного друга», редактора «The Times» Джеффри Доусона[944]. Участник правящей коалиции, депутат от национал-лейбористов с обширными международными связями Гарольд Николсон, чьи взгляды во многом совпадали с точкой зрения его коллеги-заднескамеечника Уинстона Черчилля, был противником политики умиротворения. В своей дневниковой записи от 26 августа 1938 года он замечает о премьер-министре: «Чемберлен не имеет никакого представления о мировой политике. И при этом пренебрегает советами тех, кто в ней разбирается»[945].

Хью Долтон, один из наиболее активных сторонников перевооружения среди депутатов-лейбористов, писал о Чемберлене, что тот был не только «малоопытен, легковерен и плохо информирован», но также и «выбирал себе таких же советников, предпочитая их опытным, проницательным и знающим людям». Поэтому, отправившись на переговоры с Гитлером, он не взял с собой никого из высокопоставленных сотрудников МИДа, пригласив вместо этого сэра Хораса Уилсона, отлично разбиравшегося в трудовых конфликтах, но не в международных отношениях[946]. Как писал граф Суинтон, Чемберлен был «глубоко убежден, что знает, как надо обращаться с диктаторами, чтобы урезонить их»[947]. Суинтон замечал: «Невилл был сам себе дирижер и злился, когда ему казалось, что кто-то усомнился в его правоте. Все переговоры и все официальные и тайные контакты с Муссолини вел он сам. Мюнхен — тоже сам. Он был убежден, что он и только он способен понять диктаторов, поладить с ними и обеспечить мирные договоренности»[948]. Хотя на момент Мюнхенских соглашений Суинтон уже не работал в правительстве, Чемберлен поинтересовался его мнением о них. Тот сказал, что «выторговать отсрочку на год» было полезно, поскольку за год будет выполнена бóльшая часть программы производства самолетов. Если премьер будет делать все возможное для ускорения перевооружения, то он — за Мюнхен. «Но я же мирный договор заключил»[949], — ответил на это Чемберлен.

До момента, когда наплевательское отношение Гитлера к любым договоренностям с Чемберленом стало совершенно очевидным, против антивоенных усилий премьера выступало лишь незначительное меньшинство членов парламента. Лейбористы оказались неспособны разрешить дилемму, которую представляла их одновременно выраженно антивоенная и не менее резко антифашистская позиция, и в итоге в 1935 году проголосовали в Палате общин против резкого увеличения расходов на военную авиацию, предложенных Суинтоном в проекте бюджета[950]. Хотя небольшая часть депутатов-лейбористов выступала за ускоренное перевооружение, официально парламентская оппозиция считала, что гонка вооружений ведет к войне, и критиковала правительство именно с этой точки зрения[951]. Чемберлен не нравился депутатам-лейбористам ни как человек, ни как политик, но у него было более чем достаточно обожателей среди депутатов-однопартийцев. Среди них особенно выделялся сэр Генри («Чипс») Чэннон — американец, в результате женитьбы на леди Хонор Гиннесс превратившийся в лондонского светского льва и члена парламента от консерваторов[952]. Когда 28 сентября 1938 года Чемберлен гордо объявил в Палате общин о том, что Гитлер «пригласил его приехать завтра утром в Мюнхен», Чэннон записал в дневнике, что «ощутил трепетное отношение к премьеру, которое останется навечно», и «испытал страстное желание стиснуть его в объятиях». Происходившее в Палате общин он описал так: «Мы вскочили на скамейки, размахивая своими экземплярами повестки дня, кричали до хрипоты — сцена неописуемого энтузиазма: „Теперь военный мир будет сохранен и весь мир — тоже“»[953]. Более взвешенную картину предлагает в своем дневнике Дафф Купер: «Зрелище было замечательное — стоячая овация сторонников правительства и оппозиция, сидящая в угрюмом молчании»[954].

Сэр Энтони Иден, сменивший Уинстона Черчилля на посту премьер-министра в 1955 году, сильно отличался от Невилла Чемберлена биографическим контекстом. Если свой предшествовавший премьерству опыт Чемберлен получил в области внутренней политики, то Иден был в первую очередь специалистом по международным отношениям. Кроме того, он обладал многолетним опытом работы с ближневосточными странами и знал арабский и фарси. Тем не менее непоправимый вред его репутации нанесла катастрофическая внешнеполитическая ошибка именно в ближневосточных делах, совершенная им на следующий год после своего появления на Даунинг-стрит. Его безрассудство невозможно списать на недостаточное знание внешнего мира, как можно было бы сделать в случае Чемберлена. Основа проблемы была в том, что Иден, которого считали слабым лидером, захотел показать себя сильным. В период недолгого премьерства Идена сэр Ивлин Шакберг (который в свое время был его личным секретарем, а в период описываемых событий — заместителем министра иностранных дел, отвечающим за ближневосточные дела) писал в своем дневнике: «Он витает в облаках и думает в основном о том, какое производит впечатление; вопреки моим надеждам, он отнюдь не стал тверже характером, достигнув цели стать премьером»[964]. Иден очень остро воспринимал критику прессы в свой адрес, в том числе обвинения в нерешительности. Как заметил автор важной книги об Идене и Суэцком кризисе 1956 года Кит Кайл, «он зациклился на том, чтобы не казаться нерешительным»[965].

Полковник Гамаль Абдель Насер пришел к власти в Египте в составе группы офицеров, совершивших государственный переворот в 1952 году, и очень быстро стал самым целеустремленным и популярным политическим деятелем. Последовала борьба за руководство, в результате которой в 1954 году он стал премьер-министром, а в 1956-м — президентом Египта. Это был арабский националист, боровшийся и против египетских «Братьев-мусульман» (один из которых покушался на его жизнь), и против местных коммунистов. Однако отправка египетских коммунистов за решетку не помешала ему буквально за пару лет установить тесные дружественные отношения с Советским Союзом. В качестве министра иностранных дел Иден сначала стремился к хорошим отношениям с Насером, и его политика по отношению к Египту носила вполне примиренческий характер. В 1954 году правительства Великобритании и Египта пришли к соглашению о том, что все расквартированные в Египте британские войска должны покинуть зону Суэцкого канала к концу 1956 года. Черчилль был не в восторге от такого курса на «уклонение от опасностей», но согласился с ним. В парламенте соглашение подверглось резкой критике со стороны нескольких ультраправых консерваторов-заднескамеечников, которых стали называть «суэцкой группой»[966]. Всего через полтора месяца после того, как последний британский солдат покинул Египет, Насер национализировал Суэцкий канал[967]. Отчасти это решение было спровоцировано тем, что Соединенные Штаты и Великобритания отказались от финансирования проекта Асуанской плотины на Ниле, которым очень дорожил лично Насер. Позднее ее построили с помощью Советского Союза.

Насер объявил о национализации Суэцкого канала (принадлежавшего англо-французской «Компании Суэцкого канала») 26 июля. В своей речи он заявил, что Египет начинает «вступать во владение „Компанией Суэцкого канала“ и ее имуществом и управлять судоходством на канале … который находится на египетской территории, является частью Египта и собственностью Египта»[968]. Несмотря на то что Насер предложил выплатить акционерам компенсацию, Иден был взбешен, и подобным же образом отреагировала большая часть британского истеблишмента. Даже лидер лейбористов Хью Гейтскелл, который всего через два с небольшим месяца станет активным и действенным критиком израильско-англо-французского вторжения в Египет, говорил в своей речи в Палате общин: «Все это очень знакомо. Это в точности то же самое, что мы получали от Гитлера и Муссолини»[969]. Такой доходчивой, но совершенно некорректной аналогией премьер-министр Энтони Иден и министр иностранных дел Селвин Ллойд пользовались и во время, и после описываемых событий[970]. Иден знал, что в некоторых кругах Консервативной партии его считают нерешительным лидером, который недостоин иметь полную поддержку со стороны своей парламентской партии, так как излишне уступчив в том, что противоречит британским интересам. Сомнительные исторические параллели, изображающие Суэцкий кризис 1956 года аналогом дилемм политики умиротворения, а Насера — новым Гитлером или Муссолини, лишь усугубляли путаницу в головах. В отличие от нацистской Германии Египет не относился к числу индустриальных держав, а Насер был националистом, но не фашистом или коммунистом.

Британское и французское правительства решили не только вернуть Суэцкий канал в международное владение, но и свергнуть Насера, при необходимости — силой. После национализации канала в британском кабинете был создан «комитет по Египту», который через четыре дня после захвата канала Насером ясно дал понять, что выступит за применение силы для того, что в наши дни называют сменой режима. В протоколе заседания комитета (который затем превратился в настоящий кабинет военного времени) от 30 июля заявлено: «Хотя конечной целью является возврат канала под международное управление, текущая [цель] состоит в низвержении нынешнего египетского правительства»[971]. Было много разговоров о важности бесперебойного судоходства по каналу для Британии и всего мирового сообщества и кривотолков относительно неспособности Египта его обеспечить. Однако никаких проблем с проходом судов не возникало, и за пределами Даунинг-стрит, 10, жизнь продолжалась своим чередом.

В Белом доме похожего восторга от перспективы военных действий не испытывали. Президент Эйзенхауэр и его госсекретарь Джон Фостер Даллес относились к Насеру чуть более благосклонно, чем британские коллеги, хотя их в большей степени беспокоила возможность его переориентации на советский блок и коммунизм, чем исторические параллели с фашизмом. В своей переписке с Эйзенхауэром Иден соединял собственные навязчивые идеи с различными гранями озабоченности американской администрации. Так, в телеграмме, отправленной президенту 1 октября 1956 года, он писал: «У нас нет сомнений в том, что Насер, нравится ему это или нет, теперь полностью в руках у русских, так же как Муссолини был в руках у Гитлера. Давать слабину по отношению к Насеру в надежде умиротворить его сегодня настолько же бесполезно, как в свое время по отношению к Муссолини»[972]. Эйзенхауэр понимал, что в условиях политики «холодной войны» мировая общественность без какой-либо благосклонности отнесется к британо-французским операциям, попахивающим старорежимным империализмом, и прямо заявил, что возражает против военного вторжения в Египет. Кроме того, в 1956 году ему предстояли президентские выборы, на которых бывший генерал хотел иметь имидж миротворца. Иден прекрасно знал о том, что Эйзенхауэр против (об этом черным по белому говорилось в его письмах), но убедил себя в том, что американский президент примет результаты военной интервенции, когда их представят Соединенным Штатам как свершившийся факт.

Насер был авторитарным, но исключительно популярным в то время среди народов Ближнего Востока лидером панарабского националистического толка. Особую роль в этой популярности сыграла его репутация успешного борца за интересы арабов в противостоянии с Израилем, впоследствии серьезно пострадавшая в «шестидневной войне» 1967 года. Идена образца 1956 года роднили с Чемберленом образца 1937–1939 гг. не битвы против фашистских диктаторов, а одинаковое стремление к доминированию в процессе выработки решений и пренебрежение мнением наиболее компетентных советников — в случае Идена к их числу относились специалисты по Ближнему Востоку из МИД и юрисконсульты правительства[973]. Национализация канала Насером не была незаконной. Нарушителями международного права были Великобритания и Франция за компанию с Израилем. Британские послы в ближневосточных странах, специалисты МИД и главные правительственные юрисконсульты выступали против военной интервенции в Суэце, даже не зная о самом бесчестном элементе этого решения, тайном сговоре с Израилем, хотя некоторые из них и подозревали о его существовании[974].

Иден и Ллойд уже согласились со стратегией, предложенной их французскими коллегами: Израиль наносит удар по Египту, а Великобритания и Франция вмешиваются якобы для разъединения воюющих сторон, а на самом деле для того, чтобы закончить дело восстановлением контроля над Суэцким каналом и отстранением Насера от власти. Это называлось планом Шалля, поскольку его детали впервые были изложены Идену в Чекерсе 14 октября 1956 года генералом Морисом Шаллем, в то время заместителем начальника французского Генерального штаба[975].

Этот способ устранения Насера был придуман в Париже и обсуждался с ведущими израильскими деятелями, в том числе с начальником Генштаба генералом Моше Даяном. Израильский премьер-министр Давид Бен-Гурион упорно называл этот план «британским». Изначально он отнесся к нему с опаской, посчитав «британским лицемерием в лучшем виде», но затем согласился[976].

Детали плана были окончательно согласованы на встрече, которая проходила 22–24 октября в городе Севр в окрестностях Парижа[977]. Израильскую делегацию возглавлял Бен-Гурион, французскую — премьер Ги Молле. Главой британской группы участников был министр иностранных дел Селвин Ллойд (а не премьер-министр), хотя он и не остался на все три дня совещания[978]. Встреча была настолько секретной, а обсуждавшиеся вопросы настолько щекотливыми, что Иден твердо настаивал на отсутствии любых письменных свидетельств. К его ужасу выяснилось, что после отъезда Ллойда его помощник сэр Патрик Дин подписал документ, резюмирующий достигнутые договоренности[979]. На следующий день Иден направил за ним в Париж другого дипломата, и британский экземпляр был уничтожен. Обязывающий трехсторонний протокол предложил подготовить Бен-Гурион, отчасти для того, чтобы быть уверенным, что англичане его не подставят[980]. Французский экземпляр был впоследствии утрачен, а израильский хранился в архиве Бен-Гуриона и был опубликован только в 1996 году, в сороковую годовщину Суэцкой авантюры[981][982].

29 октября 1956 года израильская армия начала свое вторжение в Египет. Следующим утром французский премьер Ги Молле и министр иностранных дел Кристиан Пино прилетели в Лондон якобы для подготовки совместного ультиматума воюющим сторонам, призывающего к остановке военных действий под угрозой высадки англо-французского десанта, который разъединит противников и возьмет под контроль канал. На самом деле документ был составлен за пять дней до этого[983]. В ночь с 31 октября на 1 ноября в соответствии с обещанием, данным Бен-Гуриону, английская авиация нанесла удар по четырем египетским аэродромам, уничтожив бóльшую часть египетских бомбардировщиков[984]. 5 ноября в Порт-Саиде высадился англо-французский парашютный десант, который после ожесточенных боев к концу дня установил контроль над местностью. 6 ноября Генеральный секретарь ООН Даг Хаммершельд смог объявить о согласии Египта и Израиля на прекращение огня без предварительных условий, и призвал к тому же Великобританию и Францию. Несмотря на свои шумные угрозы, советское руководство было втайне довольно англо-французской выходкой, поскольку она отвлекала внимание от происходившего тогда же подавления венгерской революции, которое планировалось резко ужесточить. Хрущев вылетел в Югославию, чтобы заручиться поддержкой Тито в венгерских репрессиях. Советский лидер сказал Тито, что Великобритания, Франция и Израиль «создали удачный момент» для более активных действий советских войск: ООН и западные страны будут меньше озабочены этой проблемой, поскольку их внимание будет отвлечено на Суэц[985].

Намного более важным, чем советская критика, и даже еще более важным, чем осуждение в ООН и массовые протесты в собственной стране, было резкое ослабление фунта стерлингов и твердый отказ американцев предоставлять Великобритании финансовую помощь на фоне продолжающихся военных действий в Египте. Бегство от фунта стерлингов, который в то время еще был резервной валютой, приобрело массовый характер. Гарольд Макмиллан надеялся, что его дружба с Эйзенхауэром, сложившаяся во время войны, поможет убедить последнего протянуть руку помощи. Однако этого не случилось — хотя прекрасные отношения между ними восстановились после того, как Макмиллан сменил Идена на посту премьера, в тот момент Эйзенхауэр оставался твердым противником Суэцкой авантюры. В письме одному из своих однополчан от 2 ноября он писал, что Великобритания ведет себя «по-викториански», продолжив: «Но я не вижу смысла ввязываться в драку, у которой не может быть благополучного конца, притом весь мир считает тебя обидчиком, и даже собственный народ не оказывает единодушной и твердой поддержки»[986]. В телефонном разговоре с Макмилланом министр финансов США Джордж Хамфри сказал британскому коллеге: «Вы не получите от американского правительства ни цента, пока не уйдете из Суэца». «От твоей новости на меня холодом повеяло, Джордж», — ответил ошеломленный Макмиллан. Хамфри звонил из дома и, чтобы никто не слышал разговор, спустился в погреб для хранения мяса. «Ну, из такого уж холодного места я звоню»[987], — сказал он.

Во многом под впечатлением от полной смены настроений Макмиллана британский кабинет министров теперь выступил против продолжения военных действий. Кит Кайл пишет: «Роль Идена была, безусловно, определяющей на протяжении всех трех месяцев нарастания кризисной ситуации. По словам председателя комитета начальников штабов, он доминировал над своим окружением еще больше, чем Черчилль во время войны, и принимал на себя детальное руководство каждым шагом игры». Несмотря на свое нежелание отменять операцию, «он чувствовал, что не может пойти наперекор мнениям кабинета». Это стало очевидно и потому, что среди тех, кто счел игру оконченной, были наиболее авторитетные члены правительства. В частности, против продолжения Суэцкой операции, вопреки мнению Соединенных Штатов, Содружества и Организации Объединенных Наций, твердо возражали не только Макмиллан, но также и Батлер (более скептически настроенный с самого начала), и лорд Солсбери[988].

Командующий ближневосточной группой сухопутных войск генерал Чарлз Кейтли, отвечавший за военную часть Суэцкой операции, делает вывод: «Главным уроком стало то, что мнение мирового сообщества теперь является одним из безусловных законов войны и именно так к нему и следует относиться»[989]. В знак протеста против британской военной интервенции на Ближнем Востоке из правительства ушли два младших министра, сэр Эдвард Бойл и Энтони Наттинг. Уход последнего был, возможно, более болезненным, поскольку он являлся государственным министром при Министерстве иностранных дел и переговорщиком по англо-египетскому соглашению 1954 года. Суэцкая авантюра принесла плоды, прямо обратные желаемым. Она была призвана показать, что Великобритания по-прежнему является одной из ведущих мировых сил, и не в последнюю очередь — на Ближнем Востоке. Вместо этого она продемонстрировала ее сравнительную слабость и ускорила окончательный отказ от претензий на имперское величие. Цель состояла в том, чтобы доказать, что Великобритания способна на военные действия, даже если Соединенные Штаты занимают стороннюю позицию или возражают, однако скорость, с которой правительство уступило американскому давлению, свидетельствовала об обратном. Она должна была обеспечить бесперебойность судоходства по Суэцкому каналу, однако египетские власти закрыли его сразу же после начала военных действий. Предполагалось, что свержение Насера послужит ободряющим сигналом консервативным арабским лидерам Ближнего Востока из числа дружественных Великобритании, которые считали, что им угрожают амбиции и популярность египетского президента. Вместо этого, замечает Наттинг, «сделав из Насера мученика и героя, мы вознесли его на вершины могущества и славы, которых арабский мир не знал с начала восемнадцатого века»[990].

Судоходство по Суэцкому каналу возобновилось лишь в апреле следующего года. Иден, надеявшийся укрепить свой авторитет и в собственной стране, и на международной арене за счет ведущей роли в свержении Насера, подорвал и политическое положение, и слабое здоровье. 9 января 1957 года он подал в отставку и отошел от активной политической деятельности. 18 января политик отплыл в Новую Зеландию в отпуск для поправки здоровья. Найджел Николсон, один из группы депутатов-консерваторов, возражавших против военной интервенции в Египте, писал в своем письме отцу, сэру Гарольду Николсону, от 22 января: «Полагаю, ты знаешь, что в субботу Иден уехал и отправился в Новую Зеландию окружным путем, через Панамский канал, поскольку Суэцкий почему-то оказался закрыт»[991][992].

В 2003 году британский премьер во второй раз за всю послевоенную эпоху вовлек страну в войну на основе ложных предположений — по стопам Идена образца 1956 года пошел Тони Блэр. Разумеется, между этими двумя случаями есть важные различия. Иден предпринимал свои действия вопреки пожеланиям республиканской администрации Соединенных Штатов, тогда как Блэр выступал в качестве младшего партнера куда менее компетентного по сравнению с Эйзенхауэром американского президента-республиканца. Более того, война в Суэце оказалась краткосрочной в немалой степени благодаря именно несогласию с ней Америки. Напротив, иракский конфликт привел к новой спирали насилия. Следствием отстранения от власти светского диктатора стали междоусобные конфликты и межрелигиозная рознь, которые продолжают ежедневно уносить жизни и калечить людей спустя десятилетия после начала возглавляемого американцами вторжения. По оценке исследования, проведенного Блумбергским факультетом здравоохранения Университета Джона Хопкинса под руководством Джилберта Бернэма (специалиста по здравоохранению, доктора медицины и бывшего офицера), за первые сорок месяцев оккупации Ирака средние показатели смертности в этой стране увеличились на 655 000 случаев. Те, кто поддерживал оккупацию, обычно игнорировали или пытались опровергать эту огромную цифру, хотя последующие профессиональные исследования подтвердили ее достоверность[993]. Даже по оценке иракских властей, количество гражданских лиц, убитых за первые пять лет оккупации, составило от 100 000 до 150 000 человек. К 2009 году в Ираке погибли более 4300 американцев и 170 британцев, и более 31 000 иностранных солдат получили ранения от рук повстанцев[994].

Решение об оккупации Ирака было в первую очередь американским, и уже летом 2002 года можно было с высокой степенью вероятности утверждать, что это произойдет, причем вне зависимости от участия Великобритании или других стран. Саддам Хусейн возглавлял преступный авторитарный режим, но США помогали ему в войне с Ираном, и Рональд Рейган направлял туда в качестве своего спецпредставителя Доналда Рамсфелда[995].

Террористические атаки 11 сентября 2001 года на башни-близнецы в Нью-Йорке и на Пентагон показались удобным предлогом для нападения на Ирак тем людям в американской администрации, кто его искал. То, что Саддам не имел ни малейшего отношения именно к этим преступлениям, было подтверждено ЦРУ. Как пишет в своих мемуарах Кондолиза Райс, служившая советником по национальной безопасности при президенте Буше в период, предшествовавший вторжению, «в ЦРУ были твердо убеждены в отсутствии соучастия Саддама и „Аль-Каиды“ в атаках 9/11 и заявили об этом»[996]. Еще со времен войны в Персидском заливе в небе над Ираком поддерживался режим бесполетной зоны, который обеспечивали в основном американские ВВС, но с санкции ООН. Для Дика Чейни, который во время той войны был министром обороны, продолжающий существовать, несмотря на все санкции и даже периодические бомбовые удары международных сил, режим Саддама Хусейна был «неоконченным делом». С первых дней президентства Буша, то есть с января 2001 года, Ирак входил в число важнейших приоритетов Чейни[997]. Президент Буш был склонен считать, что Саддам Хусейн, предположительно располагающий оружием массового уничтожения, представляет собой угрозу, с которой надо что-то делать, и теракты 9/11 укрепили его в этом мнении[998]. То, что это тиран, хотя и далеко не единственный из числа современных мировых лидеров, не значило, что можно не искать международно-правовых оснований для его устранения.

Тем не менее международное право меньше всего заботило Чейни, министра обороны Рамсфелда и заместителя министра обороны Пола Вулфовица, активно настаивавших на необходимости смены режима в Ираке. Последний считал, что террористическая организация Усамы бен Ладена не могла организовать атаки на Нью-Йорк и Вашингтон без участия спонсора, а следовательно, им должен был быть Саддам Хусейн[999]. В кампании Чейни, Рамсфелда и Вулфовица за вторжение в Ирак теракты 9/11 использовались в качестве сокрушительного аргумента. Несмотря на мнение ЦРУ о «полном отсутствии убедительных доказательств», Кондолиза Райс отмечает, что «вице-президент и его аппарат были тем не менее абсолютно убеждены, что Саддам каким-то образом в этом замешан»[1000]. В своих мемуарах Чейни задним числом приводит невразумительное обоснование такой позиции: «Когда в первые месяцы после 9/11 мы обыскивали мир в поисках наиболее вероятной точки связи между терроризмом и оружием массового поражения, то не нашли места, более подходящего для этого, чем Ирак Саддама Хусейна. Полученный опыт свидетельствует, что даже с учетом ошибочности части полученных нами разведданных эта оценка была правильной»[1001].

Горячее стремление Тони Блэра отправить на будущую войну в Ираке британских солдат встретило серьезное сопротивление в стране, и предстоящие дебаты по этому вопросу в Палате общин обещали быть трудными. В начале марта 2003 года Блэру позвонил президент Джордж Буш-мл. и «ясно дал понять, что он не разочаруется в премьер-министре, если Великобритания не примет участия во вторжении». Блэр ответил: «Я абсолютно убежден в необходимости этого. Я буду бороться за это до последнего». Буш «услышал в голосе друга эхо Уинстона Черчилля»[1002]. Блэру явно слышалось такое же эхо. Одному из чиновников, предостерегавшему его по поводу Ирака, он сказал: «Вы — Невилл Чемберлен, я — Уинстон Черчилль, а Саддам — Гитлер»[1003].

Чтобы получить согласие Палаты общин на участие Великобритании во вторжении в Ирак, Блэру требовалось обосновать это наличием у Саддама оружия массового поражения, представляющего угрозу не только региону, но и Соединенному Королевству. Не стоило забывать о том, что нападение на другую страну с целью смены существующего в ней режима является грубым нарушением принципов международного права[1004]. Поэтому Блэр заявил: «Ирак продолжает отрицать наличие у него оружия массового поражения, хотя в это не верит ни одна серьезная разведывательная служба мира». Перечислив целый ряд беззаконий режима Саддама Хусейна (и добавив: «Я вполне допускаю, что те, кто против предлагаемых действий, разделяют мое отвращение к Саддаму»), Блэр тем не менее настаивал: «Я никогда не считал, что оправданием наших действий может служить смена режима»[1005]. Однако ровно за год до этого он писал в служебной записке руководителю своего аппарата Джонатану Пауэллу (этот документ сейчас рассекречен): «Режим Саддама — жестокая репрессивная военная диктатура. Он убивает политических противников, губит экономику страны и является источником нестабильности и опасности в регионе. Я могу понять крайне правого тори — противника идеи „государственного строительств“, который возражает против этого [военного вторжения], исходя из отсутствия прямого соответствия нашим национальным интересам. Но на самом деле носители любых политических взглядов, которым небезразличны другие народы… и которые готовы обоснованно менять политические режимы, должны рваться в бой с Саддамом»[1006]. Сам Блэр совершенно точно «рвался в бой».

Речь, которую произнес лидер Палаты общин Робин Кук (прежде в течение четырех лет возглавлявший МИД) на дебатах по Ираку, состоявшихся 17 марта 2003 года — за три дня до начала военных действий, — выдержала испытание временем[1007]. Кук сказал, что вопрос об отправке британских войск в Ирак вряд ли возник бы вообще, если бы сомнительный результат американских президентских выборов 2000 года оказался иным и президентом был избран Эл Гор. Далее он сказал, что британцы «не сомневаются, что Саддам — жестокий диктатор, но не убеждены, что он представляет прямую и явную угрозу для Великобритании. Они хотят, чтобы дали шанс инспекциям, и подозревают, что американская администрация стремительно втягивает их в беспочвенный конфликт»[1008]. Кук подчеркнул:

Саддам Хусейн мог избежать вторжения. Он несет огромную ответственность за страдания, принесенные интервенцией, равно как и за то, что творилось во времена предшествовавшего ей режима. Его официальные представители отрицали наличие у Ирака оружия массового уничтожения, но сам Саддам с большим удовольствием поддерживал состояние неопределенности. Работе инспекционной комиссии ООН во главе с Хансом Бликсом слишком часто чинили препятствия, и это подпитывало подозрения о том, что Саддаму есть что скрывать. Сам Бликс считал вполне вероятным существование остатков массового уничтожения в Ираке, но ему нужно было время для установления их местонахождения, и поэтому он возражал против вторжения. Оказалось, что Саддам считал необходимым скрывать от внешнего мира факт отсутствия у него такого оружия. Будучи главой Ирака, он неустанно оттачивал свой образ сильного лидера, и главной причиной его неготовности со всей ясностью продемонстрировать отсутствие у страны химического и биологического оружия было нежелание показаться слабым, особенно в глазах Ирана. Об этом сам Саддам говорил допрашивавшим его сотрудникам ФБР после своего ареста, и скорее всего, это действительно было так[1035].

Лидеры стран Запада, включая противников войны, исходили из того, что у Саддама есть оружие массового уничтожения, поскольку он располагал им в прошлом и вел себя так, словно продолжает обладать им. Оппоненты военного решения не видели в этом основания для отмены миссии Бликса или для оккупации Ирака с ответственностью за последствия. Дэвид Фишер много лет проработал в британском Министерстве обороны, а с 1997 по 1999 год занимался оборонной тематикой на руководящей должности в Секретариате кабинета министров, где имел доступ ко всем донесениям разведки. Он тоже верил, что Саддам сохранил часть биологического и химического вооружения. Сейчас он считает, что было большой ошибкой оценивать поведение Саддама исходя из принципов руководства демократическим государством. Ни один находящийся в здравом уме политик демократического толка не стал бы подвергать «свой народ наказаниям в виде крайне болезненных экономических санкций и угрозы военной интервенции». Но «жестокий арабский диктатор смог или как минимум мог в течение двенадцати лет» удерживать власть в ситуации, в которой это было бы немыслимо для лидера любой западной демократии[1036]. Один из ведущих специалистов по Саддаму и партии Баас Джозеф Сэссун писал, что «на протяжении всей жизни Саддам Хусейн руководствовался тем, что надо проявлять силу всегда и любой ценой». Процесс играет важную роль и в авторитарных режимах. Как пишет Сэссун, навязчивое стремление к демонстрации силы соединялось в Саддаме с «упорством в отношении принятых им решений и, с середины 1980-х и вплоть до смещения, нежеланием прислушиваться к негативным мнениям о себе»[1037].

Разумеется, точки зрения, противоречившие взглядам американского президента и американского премьера, выдвигались и внутри правительств обеих стран. Тем не менее изъяны политического процесса способствовали тому, что в период, предшествовавший военной интервенции в Ираке, в обеих странах принимались непродуманные политические решения. В США конфликты между госдепартаментом и Министерством обороны не являются чем-то необычным. Они случались и во времена рейгановской администрации, но в стратегических вопросах, таких, как отношения с горбачевским Советским Союзом, Рейган больше прислушивался к мнению госдепартамента (говоря конкретнее, к мнению Джорджа Шульца, а не Каспара Уайнбергера). В отношении Ирака Министерство обороны имело преимущество над госдепартаментом благодаря альянсу Рамсфелда с необычайно влиятельным вице-президентом Чейни. Хотя Буш мог действовать вопреки возражениям обоих (он поступил так, следуя пожеланию Блэра заручиться резолюцией ООН, одобряющей вторжение, но эта инициатива предсказуемо провалилась), он позволил министерству обороны в значительной степени определять политику в отношении Ирака до вторжения и особенно в период последующей оккупации. Кондолиза Райс, одной из основных задач которой на должности советника президента по национальной безопасности являлась координация взаимодействия между соответствующими министерствами и ведомствами, рассказывает о реакции вице-президента на попытку убедить его в необходимости межведомственной координации сразу же после вступления американских войск в Багдад. «Пентагон только что освободил Ирак. А что сделал госдеп?» — сказал Чейни[1038].

Помимо опыта, полученного на должности советника по национальной безопасности при президенте Буше-старшем, госсекретарь Колин Пауэлл как отставной армейский генерал обладал еще и куда большим, чем у остальных коллег, реальным военным опытом. Но в мастерстве ведения вашингтонских войн за власть он был не столь же силен, как Чейни и Рамсфелд. Райс, которой часто случалось оказываться меж двух огней, отмечала крайнее недоверие, с которым относились друг другу Пауэлл и Рамсфелд. Первый был «осмотрительным создателем консенсуса в международной политике», а второй «склонен к конфронтации»[1039]. В Совете национальной безопасности Рамсфелд настаивал на том, что США не обязаны иметь определенную позицию по поводу того, что будет происходить в Ираке после изгнания Саддама Хусейна: «Появится очередной диктатор — ну и ладно»[1040]. Райс предполагает, что Пауэлл не выдвигал президенту особенно жестких претензий по поводу вмешательства Министерства обороны (при помощи и по наущению вице-президента) в вопросы, относящиеся в первую очередь к компетенции госдепартамента, поскольку как бывший военный не хотел противоречить вышестоящему командованию. В отношения между Пауэллом и Бушем присутствовал и более деликатный момент — как выражается Райс, «Пауэлл должен был отдавать себе отчет в том, что он, вероятно, стал бы президентом, если бы решил баллотироваться»[1041]. Основываясь на своем опыт министра иностранных дел до 2001 года, Робин Кук отмечал, что одной из причин ограниченности влияния британского МИД было то, что «даже госдепартамент слабо влиял на происходившее в Вашингтоне»[1042].

Преемник Кука Джек Стро в отличие от четверых своих непосредственных предшественников выступал за вторжение, однако «рвался в бой» далеко не с таким энтузиазмом, как премьер-министр. Однако Стро считает, что репутация Блэра справедливо пострадала из-за неформальных методов принятия решений, которые он предпочитал нормальным процедурам кабинета министров и комитетов кабинета. В своих мемуарах Стро пишет, что «для репутации Тони, равно как и для качества управления, было бы намного лучше, если бы он, я и министр обороны обсуждали состоянии дел и консультировались с Советом национальной безопасности, который, в свою очередь, докладывал бы кабинету, причем в письменной форме, а не в виде устных брифингов»[1043]. Далее Стро пишет о своей уверенности в том, что в конечном итоге решение о совместном с США участии во вторжении осталось бы тем же. Известно однако, что один неназванный британский министр сказал вскоре после начала военных действий в 2003 году, что, «если бы американским президентом был Колин Пауэлл, а британским премьером Джек Стро, войны бы не было»[1044]. Можно с большой долей уверенности говорить и о том, что так случилось бы и в ситуации, если бы возглавлявшимся им ведомствам изначально принадлежала ключевая роль.

Учитывая то, до какой степени коллеги Блэра позволяли ему безнаказанно воплощать неуместное и эгоцентричное представление о том, что решение об участии или неучастии Великобритании в войне — его вопрос, можно предположить, что даже соблюдение всех надлежащих процедур не предотвратило бы сделанный выбор. Кроме того, существовала огромная разница в политическом весе и авторитете в глазах общественности между министром обороны в правительстве Блэра Джеффом Хуном и Денисом Хили, занимавшим этот пост в период премьерства Гарольда Вильсона. Принято считать, что неучастие Великобритании во вьетнамской войне является заслугой Вильсона (и источником неприязни к нему Вашингтона), но в интервью 2006 года Хили говорил, что «Вильсона подмывало, а я сказал „Ни в коем случае“»[1045]. Такими и должны быть отношения между министром и премьер-министром. Если один из них категорически недоволен позицией другого, аргументы каждого должны быть изложены надлежащим образом созданной комиссии кабинета, а затем и на его заседании. В данном случае Вильсон был достаточно благоразумен, чтобы принять точку зрения одного из своих ключевых министров по вопросу, относящемуся к его сфере ответственности, обладающего глубокими знаниями и продолжительным опытом в области международной и оборонной политики (после офицерской службы в действующей армии во время Второй мировой войны). В политических системах без президентской власти премьер-министр обязан не покладая рук убеждать коллег на высоких партийных и государственных позициях в достоинствах политического курса, за который ратует, не используя при этом преимущества своей должности. В случае иракской войны более основательное коллективное обсуждение означало бы тщательную проверку простых допущений о последствиях свержения Саддама Хусейна[1046].

Недостаточное соблюдение предусмотренных законом процедур наделяет большей властью премьера и его никем не избранных советников. В трех рассмотренных нами примерах Чемберлен, Иден и Блэр действовали своевольно и не предоставляли своим коллегам полной информации о важных переговорах и документах. Принятие решений в обход соответствующих правительственных структур становится еще более опасным, когда премьер-министр отчаянно старается казаться сильным лидером. Из всех троих Иден был в большей степени повинен в обмане британской общественности, но он несколько меньше действовал в обход установленных процедур по сравнению с Чемберленом и Блэром. Если Чемберлен терпеть не мог возражений, то Иден и Блэр были озабочены в первую очередь тем, чтобы считаться сильными лидерами. Британский журналист Эндрю Ронсли, внимательно и (в основном) с симпатией следивший за карьерой Тони Блэра с начала 1990-х, еще в первый год его премьерства писал: «У мистера Блэра много сильных сторон. Среди его главных слабостей — одержимое желание не казаться слабым»[1047]. Это сочеталось с необоснованной верой в правоту собственного суждения.

То, каким образом Блэр в Великобритании и Чейни, Рамсфелд и, в конечном итоге, Буш в Соединенных Штатах интерпретировали разведданные в процессе подготовки к вторжению в Ирак, является хорошим примером «преждевременного мысленного успокоения». Собственные взгляды упрощают реальность и формируют способ обработки информации. Неудобные факты отсеиваются, а информация, созвучная существующим взглядам, всегда воспринимается более благосклонно, чем противоречащая этим убеждениям[1048]. Когда глава правительства (будь то Чемберлен, Иден или Блэр) настолько привержен своим взглядам, что желает слышать от своих советников лишь дополнительные подтверждения правоты, он в конечном итоге становится жертвой самообмана и собственных иллюзий. Поэтому крайне важно, чтобы формирование внешнеполитического курса не было вотчиной единственного лидера, окруженного лояльными советниками. Изменения, о которых говорилось в одной из предыдущих глав — в первую очередь резкое увеличение скорости передвижений и коммуникаций, — упростили непосредственное взаимодействие между премьерами и президентами и заставили их говорить от лица своих стран. В этих условиях политика, которой они придерживаются, должна в большей, а не в меньшей степени быть плодом коллективной работы избранного правительства. Определение политического курса — не поручение премьера одному из чиновников. Это ответственность, от которой не должны уклоняться репутационно независимые политики, облеченные соответствующими должностными обязанностями и во многих случаях не склонные к безоговорочной поддержке всех пожеланий лидера.