Весенним утром 2009 года Мэтью Лоуренс бросил якорь своей лодочки в случайно выбранном месте посреди голубой океанской бухты у восточного побережья Австралии, а затем прыгнул в воду. Он подплыл с аквалангом к якорю, поднял его и стал ждать. Ветерок наверху подтолкнул лодку, она пустилась в дрейф, а Мэтт, держа якорь, поплыл за ней.

Эта бухта известна поклонникам дайвинга, но аквалангисты обычно посещают лишь пару особенно красивых мест. Поскольку она обширная и чаще всего довольно спокойная, Мэтт, один из местных любителей нырять с аквалангом, затеял программу подводных исследований. Он отпускал пустую лодку дрейфовать на ветру и плавал, держась за нее снизу, пока у него не заканчивался воздух, — тогда он поднимался наверх по якорному канату. Во время одного из таких погружений, проплывая над ровным участком песчаного дна, усеянного морскими гребешками, он заметил нечто необычное. Это была груда пустых раковин гребешков — тысячи раковин, — наваленная вроде бы вокруг одиночного камня. На куче раковин сидело около дюжины осьминогов, каждый в неглубокой ямке. Мэтт нырнул глубже и завис над ними. Туловище каждого осьминога было размером не больше футбольного мяча. Они сидели, подогнув под себя щупальца. В основном они были серо-коричневыми, но то и дело меняли цвет. У них были большие глаза, напоминающие человеческие, разве что темные зрачки были горизонтальными — словно у кошачьего глаза, положенного набок.

Осьминоги смотрели на Мэтта — и друг на друга. Некоторые начали двигаться. Они выбирались из ямок и неторопливо переползали с места на место по куче раковин. Иногда другие никак не реагировали на это, но порой два осьминога сливались в многорукой схватке. Осьминоги как будто бы не были ни друзьями, ни врагами, но вели какое-то непростое сосуществование. Словно на случай, если эта сцена покажется недостаточно странной, на той же куче раковин преспокойно лежало множество акулят, длиной около шести дюймов, прямо среди осьминогов, которые ползали вокруг них.

Года за два до того я плавал с маской в другой бухте, под Сиднеем. Там много камней и рифов. Я заметил, как под скалой что-то движется — что-то необычайно большое, — и нырнул посмотреть. То, что я увидел, напоминало осьминога, приклеенного к черепахе. У этого существа было плоское тело, крупная голова и восемь щупалец, отходивших прямо от нее. Щупальца были гибкие и покрыты присосками — примерно как у осьминога. Спина оторочена чем-то вроде мягко колышущейся оборки несколько дюймов в ширину. Казалось, что это животное сразу всех цветов одновременно — красного, серого, сине-зеленого. Узоры проявлялись и исчезали за доли секунды. Цветные пятна перемежались серебристыми прожилками, похожими на сверкающие линии электропередач. Существо парило в нескольких дюймах над морским дном, а затем подплыло ближе взглянуть на меня. Как мне и показалось сверху, оно было большим — чуть ли не три фута в длину. Щупальца шарили и извивались, краски вспыхивали и гасли, и само животное плавало взад-вперед.

Это была гигантская каракатица. Каракатицы — родичи осьминогов, но они ближе к кальмарам. Эти три группы — осьминоги, кальмары и каракатицы — входят в класс моллюсков, который называют головоногими. Еще один известный отряд головоногих — наутилусы, глубоководные тихоокеанские моллюски в раковине, которые по образу жизни достаточно сильно отличаются от осьминогов и их родичей. У осьминогов, каракатиц и кальмаров есть еще одна общая черта: развитая и сложная нервная система.[1]

Задерживая дыхание, я нырял раз за разом и наблюдал за животным. Скоро я выдохся, но был все еще не в силах оторваться, потому что это создание словно бы интересовалось мной не меньше, чем оно (он? она?) интересовало меня. Тогда я впервые столкнулся с особенностью этих животных, которая не перестает будоражить мое воображение, — они способны дать нам чувство взаимного общения. Они внимательно наблюдают за вами, обычно держась на некотором расстоянии, но при этом чаще всего достаточно близко. Время от времени, когда я подплывал ближе, гигантская каракатица протягивала щупальце, всего на несколько дюймов, и касалась моей руки. Обычно только раз, не больше. У осьминогов тактильное любопытство выражено сильнее. Если вы, сидя перед норой осьминога, протянете к нему руку, он часто вытянет в ответ одно или два щупальца, чтобы сначала ощупать вас, а затем — хотя ему это явно не по силам — попытаться затащить в свое логово. Несомненно, зачастую это просто тщеславная попытка пообедать вами. Однако доказано, что осьминоги проявляют интерес и к тем предметам, несъедобность которых хорошо понимают.

Чтобы разобраться в природе подобных встреч между людьми и головоногими, нам нужно вернуться назад во времени к событию противоположного рода — к разлуке, расставанию. Эта разлука произошла задолго до встреч — примерно за 600 миллионов лет. Она, как и встречи, случилась с существами, плавающими в океане. Никто не знает, как именно выглядели эти существа, но, скорее всего, они походили на небольших плоских червей. Их длина, вероятно, измерялась миллиметрами или едва превышала сантиметр. Может быть, они плавали, может быть, ползали по дну, а может быть, использовали оба способа передвижения. У них могли быть примитивные глаза или хотя бы светочувствительные пятна по бокам головы. Без этих органов вообще было бы трудно понять, где у них голова, а где хвост. Что у них было, так это нервная система. Возможно, она состояла из нервных сетей, пронизывавших все тело, или в ней уже образовался некий узел — подобие крохотного мозга. Чем питались эти животные, как они жили и размножались, неизвестно. Но у них была одна особенность, которая представляет с эволюционной точки зрения огромный интерес, — особенность, различимая только в обратной перспективе. Эти существа были последними общими предками вас с осьминогом — млекопитающих и головоногих. Под «последними» общими предками подразумеваются самые поздние, последние в линии.

История животных имеет вид родословного древа[2]. Один «корень» дает многочисленные ветвления по мере движения вперед во времени. Один вид разделяется на два, и каждый из образовавшихся видов делится снова (если не вымрет). Если вид разделился и обе ветви выживают, продолжая делиться, эволюция может привести к появлению двух или более групп видов, каждую из которых мы можем уверенно выделить с помощью привычного нам обозначения — млекопитающие, птицы. Огромные различия между современными животными — например, между жуком и слоном — происходят от крошечных, незначительных расхождений подобного рода, которые имели место миллионы лет назад. Случилось расхождение, давшее начало двум новым группам организмов, которые поначалу были похожи друг на друга, но с того момента эволюционировали раздельно.

Представьте себе дерево, которое издали выглядит как перевернутый треугольник, а ветки его кроны довольно неправильно расположены, — примерно такое:

Теперь представьте себе, что вы сидите на ветке на вершине дерева и глядите вниз. Вы находитесь на вершине потому, что живете в наше время (а не потому, что вы совершеннее других), и вас окружают другие организмы, дожившие до наших дней. Вблизи находятся ваши ныне живущие родственники — например, шимпанзе и кошки. Дальше за ними, если бросить взгляд горизонтально через верхние ветви дерева, вы увидите животных, которые состоят в более далеком родстве. Полное эволюционное древо включает также растения, бактерии и простейших, но пока ограничимся животными. Если взглянуть вниз, в сторону корней, вы увидите своих предков — и недавних, и более отдаленных. Для любой пары современных животных[3] — человека и птицы, человека и рыбы, рыбы и птицы — можно проследить две родословные линии вниз по древу до того места, где они сходятся в общем предке обеих. Этого общего предка иногда можно отыскать, спустившись лишь на несколько шагов вниз по дереву, а иногда он оказывается гораздо дальше. Для человека и шимпанзе общий предок находится довольно скоро — он жил около шести миллионов лет назад. Для пар животных, непохожих друг на друга — например, человека и жука, — за предком приходится спускаться гораздо глубже.

Сидя на древе и разглядывая своих близких и дальних родственников, подумайте теперь об одной особенной категории животных — о тех, кого мы считаем «умными», обладателях большого мозга, сложного и гибкого поведения. Наряду с человеком вы наверняка вспомните шимпанзе и дельфинов, кошек и собак. Все эти животные располагаются на древе довольно близко к вам. С эволюционной точки зрения они достаточно близкие родственники. Для точности не стоит забывать и птиц. Одно из важнейших достижений зоопсихологии в последние десятилетия — демонстрация интеллектуальных способностей ворон и попугаев. Они не млекопитающие, однако они позвоночные и, следовательно, не так уж далеки от нас, хотя и существенно дальше, чем шимпанзе. Объединив всех этих птиц и млекопитающих, можно задаться вопросом: как выглядел их последний общий предок и когда он жил? Если проследить их родословные линии вниз по древу до того места, где они все сольются, кого мы там обнаружим?

Ответ будет: животное наподобие ящерицы. Оно жило около 320 миллионов лет назад, незадолго до начала эры динозавров. Это животное было позвоночным, достаточно крупным и приспособленным к жизни на суше. Его строение было похожим на наше — у него были четыре конечности, голова, скелет внутри. Оно бегало, воспринимало мир с помощью чувств, сходных с нашими, и у него была хорошо развитая центральная нервная система.

Теперь поищем предка, общего для всей этой группы животных, включая и нас, с осьминогом. Чтобы найти его, по древу придется спуститься гораздо ниже. Он жил 600 миллионов лет назад — тот самый плоский червячок, которого я описал чуть раньше.

Это путешествие в прошлое вдвое длиннее, чем то, которое мы проделали в поисках общего предка птиц и млекопитающих. Предок человека и осьминога жил в ту пору, когда еще ни один организм не освоил сушу, а самыми крупными животными в его мире, вероятно, были губки и медузы (помимо кое-каких диковинок, о которых я еще расскажу в следующей главе).

Представим, что мы нашли это животное и наблюдаем разлуку — эволюционное расхождение в процессе. Мы видим, как в мутном океане, на дне или в толще воды, множество этих червячков живет, умирает и размножается. Неизвестно почему некоторые из них обособляются от других, и вследствие накопления случайных изменений меняется их образ жизни. Со временем строение тела их потомков становится разным. Две группы дробятся снова и снова, и вскоре перед нами уже не два набора червячков, а две огромные ветви эволюционного древа.

Одна дорога от этой подводной развилки ведет к нашей ветви древа — к позвоночным в числе прочих, а из позвоночных выделяются млекопитающие и в конце концов люди. Другой путь ведет к великому разнообразию беспозвоночных, среди которых крабы, пчелы и их родичи, многие типы червей, а также моллюски — группа, в которую входят и съедобные ракушки, устрицы и улитки. В эту ветвь входят не все животные, которых обычно называют беспозвоночными[4], но она включает многих наших знакомцев — пауков, многоножек, морских гребешков и бабочек.

Большинство животных в этой ветви маленькие, хотя есть и исключения, и их нервные системы тоже невелики. Некоторые виды насекомых и пауков демонстрируют очень сложное поведение, особенно социальное, но нервные системы у них все-таки маленькие. Так обстоит дело во всей ветви — за исключением головоногих. Они составляют подгруппу среди моллюсков, так что они родственники двустворок и улиток, но у них в ходе эволюции появились развитая нервная система и способности к поведению, совсем нетипичному для беспозвоночных. И они пришли к этому эволюционным путем, совершенно независимым от нашего.

Головоногие — островок психической сложности в море беспозвоночных. Поскольку наш последний общий предок был очень примитивен и жил очень давно, головоногие представляют собой независимый эволюционный эксперимент по созданию крупного мозга и сложного поведения. Если мы способны установить контакт с головоногими как с мыслящими существами, это возможно не благодаря общей истории, не благодаря родству, а потому, что эволюция создавала мышление дважды. Это, вероятно, ближайшая аналогия встречи с инопланетным разумом.

Одну из классических проблем моей научной дисциплины — философии — составляет отношение между материей и сознанием. Как восприятие, ум и сознание согласуются с законами физического мира? Я собираюсь рассмотреть этот вопрос — хотя он, конечно, необозрим — в данной книге. Я подхожу к этой проблеме с эволюционной точки зрения; я хочу понять, как сознание родилось из сырого материала жизни. Миллиарды лет назад животные были лишь одним из множества неупорядоченных скоплений клеток, которые образовывали колонии в океане. Однако с тех пор некоторые из них избрали особый образ жизни. Они пошли по пути подвижности и активности, отращивая глаза, усики и конечности, чтобы передвигать предметы вокруг себя. Так возникли копошение червей, жужжание комаров и странствия китов в мировом океане. В ходе этого процесса, на какой-то неизвестной нам стадии, началась эволюция субъективного опыта. У некоторых животных есть что-то, что позволяет им чувствовать себя собой. У них есть та или иная форма самосознания, благодаря которой они переживают опыт происходящего.

Мне интересна эволюция всех видов опыта, но головоногим в этой книге уделяется особое внимание — в первую очередь потому, что они удивительные существа. Если бы они умели говорить, они бы многое нам поведали. Впрочем, это не единственная причина, по которой они кишмя кишат на страницах этой книги. Эти животные определили мой подход к философской проблематике — наблюдение за ними в море и стремление понять, чем они заняты, стало для меня важным шагом на этой стезе. Задаваясь вопросами о том, как думают животные, слишком легко поддаться влиянию собственного опыта. Пытаясь представить себе жизнь и опыт низших животных, мы часто воображаем уменьшенную версию самих себя. Головоногие заставляют нас соприкоснуться с чем-то совсем иным. Как выглядит мир с их точки зрения? Глаз осьминога похож на наш. Он устроен подобно камере с подвижной линзой, которая фокусирует изображение на сетчатке. Но хотя наши глаза и похожи, устройство связанного с ними мозга отличается у нас и у осьминога практически на всех уровнях. Если мы хотим понять[5] чужое мышление, то мышление головоногих — самое чужое из имеющихся.

Философия — одна из самых бестелесных сфер деятельности. Она — по крайней мере потенциально — чисто умственное занятие. Она обходится без оборудования, которое нужно обслуживать, без территорий и исследовательских станций. В этом нет ничего ненормального — так же дело обстоит с математикой и поэзией. Однако в моем проекте телесная сторона играет важную роль. О головоногих я задумался случайно, встретившись с ними во время купания. Я стал наблюдать за ними и в конце концов размышлять об их жизни. На мое исследование достаточно сильно повлияли само их физическое присутствие и их непредсказуемость. На него влияли также многочисленные практические вопросы подводного плавания — требования к экипировке и давление дыхательной смеси и воды, пониженная гравитация в сине-зеленом освещении. Усилия, которые необходимы человеку, чтобы справиться со всеми этими вещами, помогают понять разницу между наземным и водным образом жизни, а ведь именно в море зародилось мышление или по крайней мере его слабые начатки.

В начале книги я поместил эпиграф из работы философа и психолога Уильяма Джеймса, написанной в конце девятнадцатого века[6]. Джеймс стремился понять, как во вселенной появилось сознание. Его подход к этому вопросу был эволюционным — в широком смысле слова, который подразумевает не только биологическую эволюцию, но и эволюцию Космоса в целом. Он полагал, что необходима теория, основанная на непрерывности и объяснимых переходах — без внезапных зарождений или скачков.

Как и Джеймс, я хочу понять отношения между сознанием и материей, и я исхожу из посылки, что история, которая нужна, чтобы их описать, — история постепенного развития. Тут некоторые читатели могут сказать, что общий план этого сюжета уже известен: мозг эволюционирует, количество нейронов возрастает, некоторые животные становятся умнее прочих, вот и все. Однако сказать так — значит отказаться от размышлений над некоторыми весьма непростыми вопросами. Какова была самая древняя и примитивная стадия, на которой у животных появились те или иные субъективные ощущения? Какие животные первыми почувствовали травму, например стали испытывать боль? Есть ли у головоногого с крупным мозгом какое-то ощущение того, что значит быть осьминогом, или они всего лишь биохимические машины, у которых все темно внутри?[7] У мира есть две стороны, которые должны быть как-то связаны между собой, но наш современный уровень понимания не позволяет их увязать как следует. Одна — то, что существуют ощущения и другие психические явления, переживаемые субъектом; другая — мир биологии, химии и физики.

Я не обещаю полного разрешения этих проблем в своей книге, но к их решению возможно приблизиться, описав эволюцию чувств, строения тела и поведения. Где-то на этой линии располагается эволюция мышления. Потому эта книга — о философии, а не только о животных и их эволюции. Философский труд необязательно означает нечто элитарное и заумное. Заниматься философией означает в первую очередь пытаться установить связи между вещами, складывать кусочки огромной головоломки так, чтобы получилось хоть какое-то изображение. Хорошая философия не исходит из готовой доктрины — она использует ту информацию и те инструменты, которые находит полезными. Я надеюсь, что по ходу книги швы в тех местах, где моя мысль переходит к философии или покидает ее, будут не слишком заметны.

Цель книги, таким образом, описать мышление и его эволюцию, причем достаточно широко и глубоко. Ширина подразумевает обзор разнообразных типов животных. Глубина — это глубина во времени, поскольку книга охватывает протяженные эпохи и смены периодов в истории жизни на Земле.

Антрополог Роланд Диксон приписывал гавайцам эволюционный миф, который я привожу во втором эпиграфе:

Череда побед, которую описывает Диксон, не отражает реального хода эволюции, а осьминог вовсе не «одинокий реликт древнего мира». Но осьминог имеет особое отношение к истории мышления. Он не реликт, но второе воплощение того, что уже было явлено. Осьминог — не Измаил из «Моби Дика», не единственный выживший, который может рассказать, как все было на самом деле, а отдаленный родич, потомок другой линии, который, соответственно, расскажет совсем другую историю.

Земле около 4,5 миллиарда лет, а жизнь как таковая возникла, вероятно, примерно 3,8 миллиарда лет назад[9]. Животные появились намного позже — может быть, миллиард лет назад, но, скорее всего, в более поздние времена. Следовательно, на протяжении большей части истории нашей планеты жизнь была, а животных не было. Долгое время наш мир был миром одноклеточных организмов в океане. И поныне немалая доля жизни существует именно в этой форме.

Если попытаться представить себе эту картину долгой эры мира без животных, можно поначалу вообразить одноклеточные организмы одиночками — бесчисленным множеством крохотных островков, которые только дрейфовали, питались (каким-то образом) и делились надвое. Но на самом деле одноклеточная жизнь устроена — и, вероятно, была устроена уже тогда — далеко не так просто. Многие из подобных организмов живут совместно с другими — иногда это всего лишь отношения мирного сосуществования, иногда настоящее сотрудничество. Среди древних союзов одноклеточных, видимо, были и настолько тесные, что образ жизни в них был уже не совсем «одноклеточным», однако их устройству было еще далеко до уровня организации наших тел — тел животных[10].

Воображая себе этот мир, мы можем подумать, что раз в нем нет животных, то нет и поведения, и восприятия внешнего мира. И снова это не так. Одноклеточные умеют чувствовать и реагировать на стимулы[11]. Как правило, то, что они делают, можно назвать поведением лишь в самом общем смысле, но все же они способны контролировать свои движения и «решать», какие вещества вырабатывать, сориентировавшись в обстановке вокруг себя. Любому организму для решения этой задачи нужно, чтобы у него имелась восприимчивая часть, способная видеть, чуять или слышать, и деятельная, способная предпринять нечто полезное. Между этими частями в организме также должна быть какая-то связь, мостик.

Одной из наиболее хорошо изученных систем подобного рода обладает хорошо знакомая нам кишечная палочка, E. coli[12], бактерия, весьма распространенная как вокруг нас, так и внутри нас. Кишечная палочка различает нечто вроде вкуса или запаха; она может определять, полезные или вредные вещества находятся рядом, и реагировать, приближаясь к скоплениям одних веществ и удаляясь от других. На поверхности кишечной палочки имеется набор сенсоров — групп молекул, прикрепленных к наружной мембране клетки. Это «входной» элемент системы. «Выходной» состоит из жгутиков — длинных нитей, с помощью которых клетка плавает. У отдельно взятой кишечной палочки два основных способа передвижения: она умеет мчаться и перекатываться. Когда она мчится, то движется по прямой, а когда перекатывается, то, естественно, меняет направление случайным образом. Клетка постоянно чередует виды движения, но если она почует, что концентрация пищи выросла, то перекатывается реже.

Бактерии настолько малы, что сенсоры сами по себе не могут подсказать им, в каком направлении от них находится полезное или вредное вещество. Чтобы решить эту проблему, бактерия одолевает пространство с помощью времени. Клетку не интересует, сколько вещества рядом с ней в каждый конкретный момент, — ее интересует, повышается его концентрация или понижается. Ведь если клетка будет плыть по прямой просто в ответ на высокую концентрацию нужного ей вещества, она может и уплыть от своего химического рая, вместо того чтобы попасть в него, — все зависит от направления движения. Бактерия решает эту проблему остроумным способом: когда она определяет условия среды, один механизм фиксирует, каковы они в данный момент, а другой «вспоминает», какими они были недавно. Бактерия поплывет по прямой, если почувствует, что химический состав окружающей среды более благоприятен, чем тот, который был мгновение назад. Если этого не происходит, выгоднее сменить направление.

Бактерии — лишь один из нескольких вариантов одноклеточной жизни, и они во многих отношениях проще, чем те клетки, из которых впоследствии получились животные. Это были уже эукариотические клетки, они крупнее, и у них сложное внутреннее строение[13]. Возникли они около 1,5 миллиарда лет назад в результате процесса, который начался с того, что одна маленькая, похожая на бактерию клетка поглотила другую. У одноклеточных эукариот часто более развиты способности ощущать вкус и передвигаться, а кроме того, они вплотную подошли к новому рубежу, на котором появляется особенно важное чувство — зрение.

Для живых существ свет играет двоякую роль[14]. Для многих это жизненно важный ресурс — источник энергии. Но он может быть и источником информации, сообщающим об окружающем мире. Второй способ использования привычен нам, но его не так просто освоить микроорганизму. В основном одноклеточные используют свет для получения энергии: как и растения, они принимают солнечные ванны. Различные бактерии могут воспринимать свет и реагировать на его присутствие. Таким маленьким организмам трудно определить направление, откуда он идет, не говоря уже о том, чтобы получить изображение, но ряд одноклеточных эукариот, а возможно, и некоторые особые бактерии, имеют зачатки зрения. У эукариот есть «глазки», светочувствительные пятна, связанные с чем-то, что затеняет или фокусирует воспринимаемый свет, делая его более информативным. Одни эукариоты ищут свет, другие избегают его, третьи делают то и другое попеременно: стремятся на свет, когда им нужно пополнить запасы энергии, и избегают его, когда энергии достаточно. Некоторые стремятся на свет, когда он не слишком яркий, и избегают его, когда интенсивность излучения становится опасной. Во всех этих случаях есть система управления, связывающая глазок с механизмом, благодаря которому клетка передвигается.

У этих крохотных организмов чувства служат в основном для того, чтобы разыскивать пищу и избегать ядов. Однако уже самые первые исследования E. coli создавали впечатление, что этим дело не ограничивается. Бактерий привлекали также вещества, несъедобные для них[15]. Биологи, работающие с этими организмами, все больше склоняются к мысли, что чувства бактерий настроены на присутствие и деятельность других клеток вокруг них, а не просто на приток съедобных или несъедобных веществ. Рецепторы на поверхности бактериальных клеток чувствительны к множеству факторов, в том числе к веществам, которые выделяют сами бактерии по разнообразным причинам — иногда просто в ходе обычной жизнедеятельности. На первый взгляд, не бог весть что, но это приоткрывает важную дверку. Если одни и те же вещества производятся и воспринимаются, то появляется возможность координации между клетками. Мы добрались до истоков социального поведения.

Примером может быть чувство кворума[16]. Если какое-то вещество производится и воспринимается определенным видом бактерий, они могут использовать это вещество, чтобы оценить численность своих сородичей вокруг. Таким образом они могут решить, достаточно ли поблизости других бактерий, чтобы стоило выделять вещество, которое выполняет свою функцию лишь тогда, когда множество клеток производит его одновременно.

Один из первых открытых примеров чувства кворума связан — что весьма к месту в этой книге — с морем и головоногими. Бактерии, живущие в организме гавайского кальмара, благодаря химической реакции умеют светиться, но только если вокруг них достаточно сородичей, которые могут присоединиться к ним. Бактерии управляют свечением, определяя локальную концентрацию молекул вещества-«запала», которое производят они сами и которое сообщает каждой отдельно взятой бактерии, сколько поблизости потенциальных осветителей. Бактерии не просто «зажигаются», но также следуют правилу: чем больше этого вещества бактерия чувствует вокруг, тем больше она его производит.

Когда свечение достигает достаточной интенсивности, кальмар, дающий убежище бактериям, получает выгоду — маскировку. Кальмары охотятся ночью, и при обычных условиях в лунном свете они бы отбрасывали вниз тень, заметную для хищников. Их собственное свечение нейтрализует эту тень. Бактерии же, вероятно, получают взамен от кальмара гостеприимный кров.

Водную стихию необходимо принимать во внимание, размышляя о ранних стадиях в истории жизни, — хотя пока мы находимся на линии эволюционного сюжета в той точке, откуда еще не разглядеть никакого кальмара[17]. Химия жизни — это водная химия. Мы можем существовать на суше, только нося с собой очень много соленой воды. И многие эволюционные повороты на этих ранних стадиях — рождение чувств, поведения и координации — должны были зависеть от свободной циркуляции веществ в море.

Пока что клетки, с которыми мы имеем дело, восприимчивы к условиям внешней среды. У некоторых также выработалась особая восприимчивость к другим организмам, включая сородичей. Среди них есть клетки, проявляющие восприимчивость к веществам, которые другие организмы производят специально для того, чтобы их ощущали, в отличие от обычных побочных продуктов. Эта последняя категория веществ — тех, которые производятся именно потому, что другие чувствуют их и реагируют на них, — подводит нас к порогу, с которого начинаются передача сигнала и коммуникация.

Перед нами, однако, не один порог, а целых два[18]. Мы рассмотрели, как отдельные особи могут воспринимать окружающую среду и общаться с другими в мире водной одноклеточной жизни. Но далее нужно рассмотреть переход от одноклеточной жизни к многоклеточной. В процессе этого перехода коммуникация и восприимчивость, которые связывали одну особь с другими, становятся основой для новых видов взаимодействия, которые происходят внутри организма нарождающихся новых форм жизни[19]. Из взаимной восприимчивости и коммуникации между организмами рождается восприимчивость и коммуникация в пределах одного организма. Средства, служившие клетке для восприятия внешней среды, становятся средством узнавать, что происходит с другими клетками того же организма и что они «говорят». Окружающая «среда» клетки состоит главным образом из других клеток, и жизнеспособность нового, выросшего в размерах организма будет зависеть от координации между его частями.

Все животные многоклеточны; мы состоим из множества слаженно действующих клеток[20]. Эволюция животных началась, когда некоторые клетки подавили свою индивидуальность, став частями крупных совместных предприятий. Переход к многоклеточным формам жизни происходил неоднократно: один раз он привел к животным, один раз — к зеленым растениям, в других случаях — к грибам, различным водорослям и более скромным организмам. Вероятнее всего, возникновение животных выглядело не как встреча одиноких клеток, подплывших друг к другу. Скорее животные происходят от клетки, при делении которой дочерние клетки не разошлись до конца. Обычно, когда одноклеточный организм делится, дочерние клетки обретают независимость, но не всегда. Представьте себе шарик из клеток, который образуется, если клетка делится и потомство остается вместе, — и процесс повторяется несколько раз. Клетки в этом комке, который плавал в толще воды, могли питаться бактериями. Следующие страницы истории неясны — выдвигаются как минимум два конкурирующих сценария, основанных на разных видах данных[21]. По одному сценарию, которого, по-видимому, придерживается большинство ученых, некоторые из клеточных шариков оставили пелагический (плавучий) образ жизни и переселились на морское дно. Там они стали питаться, фильтруя воду сквозь канальцы в своих телах, — так появились губки.

Губка? Казалось бы, трудно выбрать более неподходящего предка: губки ведь даже не двигаются[22]. С виду они представляют собой моментальный тупик. Однако неподвижна лишь взрослая губка. Детеныши — то есть личинки — совсем другое дело. Они нередко плавают и ищут место, чтобы прикрепиться и стать взрослой губкой. У личинок губки нет мозга, но есть сенсоры, способные чуять окружающий мир. Возможно, некоторые из этих личинок остались в свободном плавании, вместо того чтобы закрепиться. Они сохраняли подвижность, достигали полового созревания, продолжая плавать в водной толще, и породили новый тип организмов. Они стали матерями всех остальных животных, в то время как их родственницы остались прикрепленными к морскому дну.

Сценарий, который я только что изложил, основан на мнении, что губки — наши самые отдаленные родичи среди современных животных. Отдаленные не значит древние — современные губки прошли столь же длительную эволюцию, как и мы. Но по ряду причин считается, что если губки ответвились от эволюционного древа очень рано, то они могут дать сведения о том, какими были древнейшие животные. Впрочем, новейшие исследования предполагают, что губки могут и не быть самыми дальними нашими родственниками — на самом деле эта честь может принадлежать гребневикам.

Гребневик (Ctenophora) похож на очень хрупкую медузу. Это почти прозрачный шарик с цветными лентами из тонких, как волос, ресничек вдоль всего тела. Гребневиков часто считали родственниками медуз, но внешнее сходство бывает обманчиво: они, возможно, отделились от линии, ведущей к остальным животным, еще раньше, чем губки. Если это правда, это не значит, что наш предок выглядел как современный гребневик. Но «гребневиковый» сценарий дает другую картину ранних стадий эволюции. В начале ее тоже комок из клеток, но затем можно представить себе, как комок складывается в пленчатый шарик и выполняет простые движения, плавая в толще воды. Тогда эволюция животных начинается отсюда — от парящего призрачного прародителя, а не от извивающейся личинки губки, которая отказалась от сидячего образа жизни.

С появлением многоклеточных организмов клетки, которые были раньше самостоятельными организмами, начинают функционировать как составные части более крупных элементов. Для того чтобы новый организм стал чем-то посложнее, чем комок склеенных вместе клеток, нужна координация. Выше я описал чувства и действия, наблюдаемые у одноклеточных. У многоклеточных системы, отвечающие за восприятие и поведение, усложняются. Более того, само существование этих новых объектов — животных организмов — зависит от данных способностей воспринимать и действовать. Восприимчивость и коммуникация между организмами дают начало восприимчивости и коммуникации в организме. «Поведенческие» возможности клеток, когда-то живших в качестве отдельных организмов, закладывают основу для слаженной работы нового, многоклеточного организма[23].

У животных эта скоординированность имеет несколько аспектов. Один из них присущ также и другим многоклеточным, например растениям, — взаимодействие между клетками, составляющее организм, то, благодаря чему он существует. Другой действует в более быстром темпе и составляет характерную особенность животных. У большинства животных, за немногими исключениями, химические взаимодействия между некоторыми клетками составляют основу нервной системы, простой или сложной. А у некоторых из них масса подобных клеток, объединившихся вместе, вспыхивает электрохимической грозой сигналов, изменивших свои функции, — и становится мозгом.

Нервная система состоит из множества элементов, но важнейшие из них — это клетки необычной формы, которые называются нейронами. Их длинные отростки и сложные разветвления образуют лабиринт в наших головах и других частях тела.

Активность нейронов зависит от двух факторов. Первый — их электрическая возбудимость, проявляющаяся в первую очередь как нервный импульс, электрический спазм, проходящий через клетку в ходе цепной реакции. Второй — химическая чувствительность и обмен сигналами. Нейрон выпускает микроскопические брызги того или иного вещества в синаптическую щель между собой и соседним нейроном. Эти вещества распознаются другим нейроном и помогают запустить (или подавить) в нем нервный импульс, который называют также потенциалом действия. Подобное химическое взаимодействие — наследие древней системы коммуникации между организмами, «загнанное» внутрь. Потенциал действия имелся и у древних клеток до появления животных, и в наши дни существует не только у животных. Вообще-то впервые он был измерен у растения — венериной мухоловки, с которой работал Чарльз Дарвин в XIX веке. Даже у некоторых одноклеточных есть потенциал действия.

Нервная система позволяет не просто обмениваться сигналами между клетками — это и так обычное явление, — она обеспечивает особые виды коммуникации[24]. Во-первых, нервная система работает быстро. Темп жизни растений, за исключением редких случаев вроде венериной мухоловки, гораздо медленнее. Во-вторых, длинные тонкие отростки нейрона позволяют одной клетке протягиваться через мозг или тело на определенное расстояние и воздействовать лишь на некоторые клетки вдалеке от себя — воздействие целенаправленно. Эволюция преобразила межклеточную коммуникацию из простой рассылки клетками сигналов сородичам, случайно оказавшимся поблизости, в нечто иное — упорядоченную сеть[25]. В нервной системе наподобие нашей это порождает постоянный электрический шум, симфонию микроскопических конвульсий клеток, обменивающихся брызгами химических веществ через щели там, где одна клетка взаимодействует с другой.

Эта бурная внутренняя жизнь ко всему прочему затратна. Жизнеобеспечение и деятельность нейронов требует огромного количества энергии. Создавать нервные импульсы — это все равно что постоянно заряжать и разряжать батарейку сотни раз в секунду. У животных вроде нас солидная доля энергии, потребляемой с пищей — в нашем случае около четверти, — уходит только на поддержание функций мозга. Любая нервная система — машина, дорогая в обслуживании. Скоро я расскажу об истории этой машины, о том, когда и как она могла возникнуть. Но вначале я уделю немного времени общему вопросу, зачем она нужна.

В чем выгода иметь подобный мозг или вообще нервную систему? Для чего они? Как мне представляется, люди, задающиеся этим вопросом, руководствуются двумя моделями[26]. Эти модели ясно прослеживаются в научных исследованиях, и они же составляют подоплеку философии; они укоренены глубоко. Согласно первой модели, изначальная и основная функция нервной системы — связь между восприятием и действием. Мозг существует, чтобы руководить действием, а единственный способ эффективно «руководить» им — связывать то, что мы делаем, с тем, что мы видим (осязаем, чувствуем на вкус и т. д.). Чувства отслеживают, что происходит в окружающей среде, а нервная система использует эту информацию для принятия решений, что делать. Назовем это сенсомоторной теорией нервной системы и ее функций.

Между восприятием с одной стороны и механизмами «исполнителя» с другой должен быть какой-то мостик, что-то, что использует информацию, которую поставляют чувства. Даже у бактерий есть эта система, как показывает нам пример кишечной палочки. У животных более сложные чувства, более сложные действия и более сложные механизмы, связывающие то и другое. Однако, согласно сенсомоторному подходу, роль посредника для нервной системы всегда была центральной — центральной изначально, центральной в наше время и на всех промежуточных стадиях эволюции. Этот первый подход интуитивно кажется столь очевидным, что как будто бы не оставляет места другим вариантам. Однако есть и другая модель, не столь очевидная, как первая. Корректировать свои действия в ответ на внешние события и правда необходимо, но для этого нужно что-то еще, и в некоторых условиях это важнее — и вместе с тем более труднодостижимо. Нужно возникновение самого действия[27]. Откуда у нас вообще берется способность действовать?

Выше говорилось: мы чувствуем, что происходит, и в ответ что-то делаем. Но что-то делать — для многоклеточного организма отнюдь не тривиальная задача, не процесс, который происходит по умолчанию. Это требует высокого уровня координации между частями организма. Не бог весть как сложно для бактерии, но если вы более крупный организм, это меняет дело. Вы сталкиваетесь с задачей создать согласованное действие на уровне целого организма из множества крошечных выходных сигналов — микроскопических сжатий, искривлений и подергиваний — ваших составных частей. Множество микродействий требуется объединить в макродействие.

В общественной жизни нам знакома эта проблема — проблема работы в команде. Игрокам футбольной команды необходимо согласовывать свои действия, и как минимум в некоторых разновидностях футбола это непростая задача, даже если движения команды противников предсказуемы. Ту же задачу приходится решать оркестру. С проблемой, с которой сталкиваются команды и оркестры, приходится иметь дело и отдельным организмам. Она характерна в основном для животных: это проблема для многоклеточных, а не одноклеточных, и только для тех многоклеточных, чей образ жизни требует сложных действий. Это вообще не проблема для бактерии и не очень большая проблема для водоросли.

Выше я рассматривал взаимодействия между нейронами как род коммуникации[28]. Хотя эта аналогия неполная, она и тут оказывается полезной для понимания двух теорий роли, которую выполняли древние нервные системы. Вспомните историю скачки Пола Ревира на заре Американской революции в 1775 году, описанную (с изрядной поэтической вольностью) у Генри Уодсворта Лонгфелло. Сторож Северной церкви в Бостоне сумел заметить передвижения британских войск и подал сигнал Полу Ревиру с помощью зажженных ламп («Одну, если сушей, а морем — две»). Церковный сторож выступал в роли сенсора, Ревир[29] — в роли мышцы, а лампа служила нервной связью.

История Ревира часто используется, чтобы дать публике ясное представление о коммуникации. И она служит этому успешно. Но она также навязывает нам мысль об определенном типе коммуникации, призванном решать определенный тип проблем. Представьте себе другую, хотя тоже знакомую, ситуацию. Допустим, вы сидите в лодке с несколькими гребцами, у каждого из которых по одному веслу. Совместные усилия гребцов могут привести лодку в движение, но, сколько бы они ни гребли, действия каждого в отдельности не сдвинут ее с места, если они не будут работать слаженно. Неважно, в какой именно момент они налягут на весла, лишь бы они сделали это синхронно. Один из способов помочь этому — включить в команду того, кто задает ритм, «загребного».

В повседневной жизни коммуникация играет обе роли: «сторожа — Ревира», то есть сенсомоторную, основанную на разделении между тем, кто видит, и тем, кто действует, и чисто координирующую роль, как в случае с гребцами. Обе эти роли могут исполняться одновременно, и между ними нет противоречия. Движение лодки требует координации микродействий, но кто-то должен также следить, куда лодка плывет. Загребному дает команды рулевой, который служит «глазами» команды и вместе с тем координатором микродействий. То же сочетание ролей наблюдается в нервной системе.

Хотя между этими ролями нет сущностных противоречий, само разграничение их важно. На протяжении большей части XX века сенсомоторная теория эволюции нервной системы принималась по умолчанию, и потребовалось некоторое время, чтобы оформилась другая концепция, основанная на идее внутренней координации. Ее разработал Крис Пантин (Chris Pantin), английский биолог, в 1950-е годы, а недавно возродил философ Фред Кейзер (Fred Keijzer)[30]. Они справедливо указывают, что мы легко поддаемся привычке мыслить каждое «действие» как неделимую единицу, так что остается решить единственную проблему — как соотнести эти действия с ощущениями, определить, когда делать А вместо Б. Но по мере того как организмы растут и их способности усложняются, эта схема становится все более неточной. Она игнорирует вопрос, откуда, прежде всего, у организма берется способность делать А или Б. Выдвинуть альтернативу сенсомоторной теории было полезно. Я назову этот взгляд на роль древнейших нервных систем теорией порождения действия.

Если вернуться к истории: как выглядели первые животные, у которых была нервная система? Как нам следует представлять их образ жизни? Пока мы этого не знаем. Большая часть исследований в этой области сосредоточена на книдариях (стрекающих), группе животных, в которую входят медузы, актинии и кораллы. Они состоят с нами в весьма отдаленном родстве, но не в таком отдаленном, как губки, и у них есть нервная система. Хотя древние развилки на эволюционном древе животных остаются скрытыми в тумане, распространено мнение, что первое животное, имевшее нервную систему, было похожим на медузу — нечто мягкотелое, без раковины и скелета, вероятно, пелагическое. Представьте себе пленчатый пузырь вроде лампочки, в котором впервые заработали ритмы нервной деятельности.

Вероятно, это произошло около 700 миллионов лет назад. Эта датировка основывается исключительно на данных генетики — окаменелых остатков животных того времени не сохранилось. По скальным породам той эпохи можно подумать, что мир тогда был недвижим и нем. Но данные ДНК убедительно указывают на то, что большинство ключевых развилок в эволюции животных, должно быть, пришлись на этот период, а значит, животные уже тогда что-то делали. Недостаток сведений об этих ключевых стадиях эволюции вызывает досаду у всякого, кто хочет понять эволюцию мозга и психики. Но если продвинуться чуть ближе от прошлого к настоящему, картина становится яснее.

В 1946 году австралийский геолог Реджинальд Спригг исследовал заброшенные прииски в малонаселенном регионе Южной Австралии[31]. Спригга послали разведать, нельзя ли возобновить разработки на каких-нибудь из них. Он находился в нескольких сотнях километров от ближайшего морского побережья, в труднодоступной местности, которая называется Эдиакарские холмы. Как рассказывают, Спригг присел пообедать, перевернул камень и заметил нечто похожее на хрупкий отпечаток медузы. Будучи геологом, он осознал древность пород и, следовательно, значение находки. Но он не принадлежал к цеху палеонтологов, и когда он опубликовал свою работу, мало кто воспринял ее всерьез. Журнал Nature отверг ее, и Спригг обращался в журнал за журналом, пока наконец статья про существ, которых он назвал «раннекембрийскими (?) медузами», не появилась в сборнике «Труды Королевского общества по изучению Южной Австралии» за 1947 год, рядом с такими публикациями, как «О массе некоторых австралийских млекопитающих». Вначале она прошла практически незамеченной, и понадобился еще десяток лет, прежде чем важность открытия Спригга была осознана.

В то время ученые, знакомые с ископаемой летописью, хорошо понимали значение кембрийского периода, который начался около 542 миллионов лет назад. Во время так называемого кембрийского взрыва появилось все разнообразие планов строения тела животных, известное ныне. Находки Спригга оказались первыми ископаемыми остатками животных более ранней эпохи. В 1947 году Спригг об этом не догадывался — он датировал свою «медузу» кембрийским периодом. Но затем, когда подобные окаменелости стали находить в других местах по всему миру, а на Сприггову «медузу» из австралийской глуши обратили больше внимания, стало ясно, что эти существа гораздо старше кембрийского периода и, скорее всего, по большей части никакие не медузы. Этот период древней истории, получивший название эдиакарского в честь холмов, которые исследовал Спригг, длился приблизительно от 635 до 542 миллионов лет назад. Эдиакарские ископаемые дают нам первые прямые свидетельства того,[32] какими были древнейшие животные — какого они были размера, какова была их численность, какой образ жизни они вели.

Ближайший к месту находки Спригга крупный город — Аделаида, где в Южноавстралийском музее хранится большая коллекция эдиакарских отпечатков. По этому музею меня водил Джим Гелинг, который лично знал Спригга и сам изучает окаменелости с 1972 года[33]. Меня поразило, насколько густонаселенной была эта древняя среда обитания — эдиакарские находки не одиночны. Многие образцы породы, собранные Гелингом, содержат десятки отпечатков различных размеров. Один из крупнейших организмов — дикинсония, которая состоит из узких сегментов в виде полос и напоминает то ли лист кувшинки, то ли банный коврик. (См. ниже фотографию образца дикинсонии из Южноавстралийского музея.) Но если обращать внимание лишь на крупные ископаемые, можно упустить из виду многие формы жизни рядом с ними. То и дело Гелинг подходил к невыразительному на первый взгляд обломку камня и вдавливал в него кусочек детского «лизуна»; когда он отлеплял его, на геле оказывался четкий, во всех подробностях отпечаток крошечного животного.

Эдиакарские животные не были маленькими — многие достигали десятков сантиметров в длину, некоторые до метра. Жили они, по-видимому, главным образом на морском дне, поверх или среди матов из живой материи — скоплений бактерий и других микроорганизмов. Их мир был чем-то вроде подводного болота. Многие из них во взрослой фазе, очевидно, были неподвижными, прикрепленными к грунту. Возможно, среди них были предки губок и кораллов. У других были такие варианты строения тела, которые давно заброшены эволюцией, — трехлучевые, четырехлучевые, некоторые напоминали стеганое одеяло из полос, похожих на вайи папоротника. Большинство эдиакарских организмов, видимо, вели малоподвижный образ жизни на дне моря.

Однако данные ДНК достаточно уверенно говорят, что в это время уже появилась нервная система — возможно, она была у некоторых животных из музея в Аделаиде. У каких же? Среди них есть животные, которые, похоже, передвигались самостоятельно. Наиболее определенный случай — кимберелла[34]. Это животное, нарисованное мною ниже, напоминало бы верхнюю половинку пирожного макарон, если бы пирожное было овальной формы и у него различались передний и задний конец (возможно, на переднем конце располагался отросток наподобие языка). Следы, которые она оставляла, указывают на то, что, двигаясь, она сгребала перед собой донные отложения и скоблила поверхности, по которым ползла, — вероятно, она так кормилась. Иногда кимбереллу относят к моллюскам, иногда к тупиковой эволюционной ветви, родственной моллюскам. Если кимберелла умела ползать и тем более если она достигала свыше десятка сантиметров в длину, она почти наверняка имела нервную систему.

Кимберелла — самый бесспорный пример эдиакарского животного, умевшего самостоятельно передвигаться, но, скорее всего, были и другие. Рядом с окаменелыми остатками дикинсонии часто находят цепочки следов той же формы. По-видимому, животное некоторое время кормилось на одном месте, затем переползало на другое. Есть реконструкции сцен эдиакарской жизни, где некоторые животные представлены плавающими, в том числе сприггина, названная в честь автора находки, но Гелинг считает этот вариант маловероятным: все ископаемые остатки сприггины лежат одной и той же стороной вверх. Если сприггина плавала, то, погибнув, она с какой-то долей вероятности должна была затонуть и в другом положении. Поэтому Гелинг считает, что сприггина, как и кимберелла, ползала.

Иные биологи утверждают, что эдиакарские организмы — не настоящие животные, а эволюционный эксперимент по созданию чего-то вроде животных. То есть они не сидят на одном суку эволюционного древа вместе с животными, а демонстрируют другой путь, которым можно получить организм из объединения клеток. Доводом в пользу такого мнения служат их странные формы — трехлучевая симметрия и «стеганое одеяло». Более общепринятая точка зрения — что некоторые эдиакарские существа, например кимберелла, принадлежали к известным ныне типам животных, тогда как другие ископаемые находки представляют собой эволюционные тупики, наряду с древними водорослями и другими формами жизни. Однако большинство теорий сходится в одном — эдиакарский мир был миром во всех смыслах слова, в нем практически отсутствовали конфликты и хищники.

Слово мир, возможно, не очень подходящее, поскольку навевает мысль об осознанном дружелюбии или договоренности. Точнее будет сказать, что эдиакарским организмам не было дела друг до друга. Они поедали бактериальный мат, отфильтровывали питательные вещества из воды, иногда передвигались, но, судя по ископаемым свидетельствам, вряд ли хоть как-то взаимодействовали между собой.

Возможно, ископаемая летопись ненадежна; в начале этой главы я рассказывал, как мир одноклеточных организмов в настоящее время обнаруживает множество скрытых взаимодействий, осуществляемых с помощью химических сигналов. Возможно, так же обстояло дело и в эдиакарский период, ведь эти виды взаимодействий не оставляют ископаемых следов. И, разумеется, эдиакарские организмы в эволюционном смысле конкурировали друг с другом — в мире, где есть размножение, это неизбежно. Но наиболее очевидных форм взаимодействия между организмами, похоже, не было. Это в особенности касается хищничества — его следов просто нет, нет остатков недоеденных животных. (У одного животного, клаудины, на некоторых экземплярах наблюдается нечто похожее на следы повреждения хищниками, но даже этот случай не окончательно доказан.) Так что этот мир совсем не знал законов джунглей. Скорее, как выразился американский палеонтолог Марк Мак-Менамин, это был «райский эдиакарский сад»[35].

Кое-что о жизни в этом саду можно узнать по строению тела эдиакарских организмов. У этих существ не заметно крупных и сложных органов чувств. У них нет больших глаз, нет усиков. Почти наверняка они как-то реагировали на свет и химические вещества, но, насколько известно, они практически не затрачивали ресурсов на эти механизмы. Кроме того, у них отсутствуют клешни, шипы или раковины — ни средств нападения, ни защиты от них. В их жизни как будто не было конфликтов и вообще сложных взаимодействий — по крайней мере, у них определенно не появились знакомые нам инструменты для таких взаимодействий. Это был сад довольно самодостаточных созданий, далеких друг от друга, как в море корабли (хотя на корабли они и не очень походили).

Это совершенно непохоже на жизнь современных животных. Наши сородичи в животном мире крайне восприимчивы к окружающей среде: они следят за друзьями, врагами и бесчисленными деталями ландшафта. Они ведут себя так потому, что происходящее вокруг них важно — зачастую это вопрос жизни и смерти. Жизнь эдиакарской фауны не несет явных признаков этой постоянной бдительности. Если так, то, вероятно, наши эдиакарские предки использовали свою нервную систему (при условии что она у них была) иначе, чем животные более поздних эпох. А именно, как раз в эту эпоху нервная система могла играть ту роль, которой ей отводит вторая теория ее происхождения, упомянутая выше, — внутренней координации, а не сенсомоторного управления. Нервная система предназначалась для организации движений, соблюдения ритма, ползания и, может быть, плавания. Это включало некоторую степень чувствительности к окружающей среде, но вряд ли высокую.

Эти предположения могут быть неверными; возможно, чувства и взаимодействия были достаточно развиты, но органы для них состояли из мягких тканей и не оставили ископаемых следов. При обсуждении мирной жизни эдиакарского периода меня всегда волновало кое-что еще — роль медуз. Хотя находки Спригга, вопреки его мнению, оказались не медузами, считается, что медузы в это время уже были (они обычно не оставляют ископаемых следов). У всех книдарий, но в особенности у медуз, есть стрекательные клетки, а сад жгучих медуз, как известно любому австралийцу, не очень-то похож на рай.

Когда в 2015 году Лондонское королевское общество проводило конференцию по древнейшим животным и происхождению нервной системы, разгорелся спор о том, когда же появились медузы[36]. Книдарии выглядят древними — этот вывод напрашивается из того факта, что две основные ветви этой эволюционной группы разошлись, по-видимому, в эдиакарский период или даже раньше и у животных обеих ветвей стрекательный механизм один и тот же. Стрекательные клетки книдарий — оружие. Было ли оно изначально оборонительным или наступательным? Ни добычи, ни врагов современных книдарий в ту пору не существовало. Так кого же они жалили? Неизвестно.

Но даже если жизнь в эдиакарский период была не столь райской, как порой предполагают, мир, который пришел ей на смену, был совершенно другим.

Около 542 миллионов лет назад начался кембрийский взрыв[37]. В ходе череды довольно резких перемен возникло большинство основных современных форм животных. «Современные формы», конечно, не подразумевали млекопитающих, но позвоночные уже появились — рыбы. Тогда же возникли и членистоногие — животные с внешним скелетом и суставчатыми конечностями, например трилобиты, а также черви и многие другие.

Почему это произошло именно в этот момент и почему так быстро? Хронология, возможно, связана с изменением климатических и химических условий Земли. Но основным двигателем самого процесса могло быть нечто вроде положительной обратной связи в эволюции, которая возникла благодаря взаимодействиям самих организмов друг с другом. В кембрийский период животные стали по-новому влиять на жизнь друг друга, особенно путем хищничества. Это означает, что, когда один вид организмов слегка изменяется, он меняет окружающую среду, с которой имеют дело другие организмы, и те в ответ тоже приспосабливаются. Начиная с раннекембрийского времени хищничество определенно существовало, а с ним и все, что им обусловлено: выслеживание, погоня, оборона. Когда жертва начинает прятаться или защищаться, хищники развивают способности выслеживать и одолевать, что, в свою очередь, приводит к усовершенствованию обороны со стороны жертвы. Началась «гонка вооружений». С начала кембрия в ископаемой летописи появляются именно те части тела животных, которых не было в эдиакарский период, — глаза, усики и клешни. Эволюция нервной системы вступила на новый путь.

Революция в поведении, наблюдаемая в кембрийский период, тоже произошла главным образом благодаря тому, что развернулся потенциал возможностей, которыми обладает определенное строение тела. У медузы есть верх и низ, но она не знает, что такое «право» и «лево». У нее радиальная симметрия. Но люди, рыбы, осьминоги, муравьи и дождевые черви — билатерии, или двусторонне-симметричные животные. У нас есть передняя и задняя стороны, а следовательно, правая и левая, так же как верх и низ. Первые билатерии, или, по крайней мере, некоторые из древнейших, могли выглядеть примерно так[38]:

Я нарисовал по бокам «головы» этого животного светочувствительные пятна, хотя нет уверенности, что они были (и на картинке «глаза» увеличены для наглядности — на самом деле они, очевидно, были крохотными). Я польстил древним билатериям.

Некоторых эдиакарских животных относят к билатериям, в том числе кимбереллу, описанную несколькими страницами выше. Если кимберелла была двусторонне-симметричной, то уже в докембрии билатериям был присущ более активный образ жизни, чем другим животным. Но в кембрии началось их нашествие. Двусторонне-симметричный план строения тела дает подвижность (ходьба — типично билатерийное занятие), и этот план, как оказывается, позволяет многие виды сложного поведения. Кембрийский рост разнообразия и сложности жизни — заслуга главным образом билатерий.

Прежде чем перейти к эволюции двусторонне-симметричного мира, давайте на минутку задумаемся: а у какого животного самое сложное поведение, какое существо самое умное — и при этом не имеет двусторонне-симметричного строения? На подобные вопросы бывает непросто ответить объективно, но в данном случае ответ дать легко. Из животных, не принадлежащих к билатериям, самое сложное поведение — у наводящей страх кубомедузы, Cubozoa[39].

Медузы мягкотелы и редко оставляют окаменелые отпечатки, поэтому трудно установить, когда появилась та или иная их группа, однако считается, что кубомедузы появились поздно — в кембрии или даже позже. Как я уже упоминал, общая особенность книдарий — стрекательные клетки. У некоторых кубомедуз щупальца содержат мощный яд, достаточно сильный, чтобы убить толпу народа. На северо-востоке Австралии появление кубомедуз каждое лето разгоняет купальщиков с пляжей; в течение нескольких месяцев в году там вообще опасно купаться, разве только в специально отведенных местах, огороженных сеткой. Проблему усугубляет то, что эти медузы незаметны в воде. И у них самое сложное поведение среди животных, не принадлежащих к билатериям. Вокруг верхушки их колокола располагаются две дюжины сложных глаз — с хрусталиком и сетчаткой, как у нас. Кубомедузы плавают со скоростью трех узлов, а некоторые могут ориентироваться по деталям ландшафта на берегу. Кубомедуза, смертоносная вершина эволюции пове[40] дения среди радиально-симметричных животных, — тоже детище нового мира, возникшего в кембрии.

Нервная система появилась раньше, чем двусторонняя симметрия, но этот план строения тела открыл широкий спектр новых возможностей для ее использования. В кембрии отношения между животными приобрели заметный характер взаимовлияния. Поведение стало нацеленным на других животных — за ними нужно было наблюдать, хватать их или убегать от них. С начала кембрия появляются ископаемые остатки, демонстрирующие орудия этих взаимодействий: глаза, клешни, усики. Кроме того, у этих животных имеются явные признаки подвижного образа жизни — ноги и плавники. Конечно, ноги и плавники необязательно свидетельствуют о том, что животное взаимодействовало с другими. Зато клешни говорят об этом недвусмысленно.

В эдиакарский период другие животные могли окружать вас повсюду, но вам не было дела друг до друга. В кембрийский период каждое животное становится важным элементом среды обитания для других. Эта взаимосвязь жизней и ее эволюционные следствия стали возможными благодаря поведению и механизмам его контроля. Начиная с этого момента эволюция сознания стала откликом на присутствие других сознаний.

В ответ на эти мои слова вы, возможно, возразите, что термин «сознание» тут неуместен. В данной главе я не стану спорить. Пусть. Так или иначе, чувства, нервная система и поведение каждого животного стали эволюционировать, реагируя на чувства, нервную систему и поведение других животных. Действия одних животных порождали возможности для других и требования к ним. Если на вас несется аномалокарис метровой длины, стремительно плавающий, похожий на гигантского плотоядного таракана с двумя головными хватательными придатками наготове, весьма полезно хоть как-то знать о том, что это имеет место, и предпринять действия по улепетыванию.

Чувства, вероятно, сыграли в кембрийском взрыве решающую роль: организмы открылись миру и в особенности друг другу. Именно тогда, по-видимому, появились сложные глаза, способные фокусировать изображение[41]. В кембрии появились и фасеточные глаза нынешних насекомых, и камерные глаза наподобие наших. Представьте себе поведенческие и эволюционные последствия того, что вы обрели способность видеть объекты вокруг себя, а тем более отдаленные и движущиеся! Биолог Эндрю Паркер считает, что как раз «изобретение» глаз стало революционным событием кембрийского периода. Другие ученые предлагают более общие теории, но сходного направления. По выражению палеонтолога Роя Плотника и его коллег, это сенсорное прозрение вызвало «кембрийскую информационную революцию». С наплывом информации, поступающей через чувства, возникает необходимость ее комплексной внутренней обработки. Чем больше данных, тем сложнее решения, которые приходится принимать. (Догонит ли меня аномалокарис скорее, если я кинусь прятаться в эту нору — или в ту, другую?) Глаз, способный фокусировать изображение, позволяет совершать действия, которых без него и представить себе было бы нельзя.

Джим Гелинг, мой консультант по эдиакарской фауне, и британский палеонтолог Грэм Бадд предлагают объяснения, как работал процесс обратной связи, вызывавший эти изменения. Как подозревает Гелинг, на закате эдиакарского периода появились падальщики, а затем и хищники. Животные стали поедать не только бактериальные маты, но и мертвые тела, а затем принялись охотиться на живых. По мнению Бадда, само поведение животных привело к перераспределению ресурсов в эдиакарский период[42]. Вообразите мир, в котором перед вами простираются съедобные бактериальные маты, словно бесконечные заливные луга. На них пасутся медлительные животные, поедая эту довольно равномерно распределенную пищу. Другие животные питались не двигаясь. Эти животные и стали новым ресурсом — они представляют собой большие скопления питательной органики. Пища теперь не так повсеместна, как в прошлом. Она разбросана островками. Вероятно, поначалу этих животных поедали другие животные только после смерти. Но вскоре положение изменилось. Падальщики стали хищниками.

Если доверять свидетельствам ископаемой летописи, то похоже, что темп задавала одна группа: членистоногие. Ныне в нее входят такие животные, как насекомые, крабы и пауки. В начале кембрийского периода наблюдается распространение трилобитов — типовых членистоногих с панцирем, суставчатыми ногами и фасеточными глазами. На снимке отпечатка дикинсонии (с. 34) можно разглядеть два отпечатка намного меньшего размера, повыше букв A и В. Эти животные всего несколько миллиметров в длину, и Гелинг считает, что они могли быть предками трилобитов — пока еще мягкотелыми, но в них уже угадывалось характерное для трилобитов строение. На этом снимке дикинсония предстает в классическом облике эдиакарского животного — без признаков ног, головы или защитного панциря, в то время как целеустремленные козявки притаились снизу. Этот образ напоминает мне картинку в книжке, которая была у меня в детстве, — о динозаврах и их вымирании. Огромный динозавр возвышался над кучкой мелких, зловредного вида млекопитающих — зверушек вроде землероек, копошившихся у него под ногами. Наверное, они целились на гнездо с динозавровыми яйцами. Предки трилобитов как будто выбрали аналогичную мишень — безучастную, как лист кувшинки или банный коврик, дикинсонию наверху.

Еще один философ, Майкл Трестман, предлагает любопытный угол зрения, под которым можно взглянуть на животных[43]. Рассмотрим, говорит он, категорию животных, у которых имеются сложные активные тела. Это животные, которые умеют быстро передвигаться, хватать предметы и манипулировать ими. У них есть конечности с множеством степеней свободы и органы чувств, например глаза, воспринимающие отдаленные объекты. Трестман указывает, что только в трех из основных групп животных появились виды со сложным активным телом (САТ). Это членистоногие, хордовые (животные с нервной трубкой вдоль спины, к которым относимся и мы) и одна группа моллюсков — головоногие. Эта троица на первый взгляд составляет обширную категорию, потому что это как раз те животные, о которых мы чаще вспоминаем, но во многих отношениях это немногочисленная кучка. Существует 34 типа животных, то есть 34 базовых плана строения их тела. Лишь три из них включают животных с САТ, а в одном из них, среди моллюсков, этим могут похвастаться лишь головоногие.

Расставив по местам эти этапы древней истории, я вернусь к различию между двумя воззрениями на нервную систему и ее эволюцию — сенсомоторной теорией и теорией порождения действия. Выше я ввел это разграничение, исходя из двух ролей, которые может играть сигнал в социальной жизни (Ревир с церковным сторожем — либо лодка с гребцами), и отметил, что, хотя эти роли различны, они совместимы. Каково же историческое значение этого различия? Обнаруживается ли оно естественным путем где-то на многовековом пути эволюции между эдиакарием и кембрием или позже? Представляется возможным, что произошло перераспределение ролей, которые выполняла нервная система. Хотя следить за событиями внешнего мира в какой-то мере всегда полезно, в кембрийский период важность этого аспекта жизни резко возрастает. Требуется больше бдительности и больше действий в ответ на происходящее. Невнимательность отныне означает, что вас сожрет стремительный аномалокарис. Возможно, древнейшие нервные системы служили в основном для координации действий — сначала давали подвижность телу древней медузы, затем помогали организовать действия эдиакарским организмам. Но если такая эпоха существовала, в кембрии ей настал конец.

Однако это лишь одна из множества возможностей, и наше воображение, кругозор которого ограничен жизнью в современном теле, недооценивает спектр этих возможностей. Вариантов куча. Вот какой, например, выдвигают биолог Детлеф Арендт и его коллеги[44]. По их мнению, нервная система возникала дважды. Но они не подразумевают, что это произошло в двух группах животных — скорее в одной и той же группе животных, но в разных частях тела. Представим себе медузоподобное животное в форме купола, со ртом внизу. Одна нервная система формируется на макушке и служит для восприятия света, но не для руководства к действию. Свет она использует для того, чтобы управлять ритмами тела и регуляцией гормонов. Другая нервная система возникает для управления движениями, поначалу — только движением рта. На определенном этапе обе системы начинают смещаться внутри тела и вступать друг с другом в новые отношения. С точки зрения Арендта, это одно из решающих событий, которые способствовали прогрессу билатерий в кембрийский период. Система управления телом частично сдвинулась в верхний конец животного, где уже располагалась светочувствительная система. Напомним, эта светочувствительная система управляла только химическими переключениями и циклами, а не поведением. Но при слиянии двух нервных систем у них появилась новая роль.

Удивительная картина: в ходе длительного эволюционного процесса мозг, управляющий движениями, поднимается у вас вверх по голове и встречается со светочувствительными органами, которым суждено стать глазами.

Двусторонне-симметричный план строения возник в докембрийскую эпоху, у какого-то небольшого и невзрачного существа, но он стал физической базой, на которой основывалась длинная череда возрастаний сложности поведения. Древним билатериям отведена еще одна роль в этой книге. Вскоре после их появления, возможно еще в эдиакарский период, произошло разделение эволюционных линий — одна из бесчисленных развилок, которые случаются на тысячелетнем пути. Популяция животных раскалывается надвое. Животные, которые изначально разошлись по двум тропинкам, вероятно, походили на маленьких плоских червей. У них были нейроны и, возможно, очень примитивные глаза, но мало что предвещало грядущую сложность. Размеры их, вероятно, измерялись миллиметрами.

После этого малозаметного расхождения животные с обеих сторон, в свою очередь, дивергировали, и каждая сторона дала начало огромной, живой по сей день ветви эволюционного древа. Одна из тропинок привела к группе, включающей и позвоночных, наряду с такими неожиданными собратьями, как морские звезды, а вторая — к великому разнообразию беспозвоночных. Точка прямо перед этой развилкой — последняя в нашей общей эволюционной истории с обширной группой беспозвоночных, куда входят жуки, раки, слизни, муравьи и бабочки.

Вот схема этой части эволюционного древа[45]. На рисунке показаны далеко не все группы, как внутри изображенных ветвей, так и за пределами их. Момент, о котором идет речь, отмечен как «развилка».

На каждом из путей вперед от развилки случались новые разветвления. На одном пути впоследствии возникнут рыбы, затем динозавры и млекопитающие. Это наша дорога. На другом пути последующие развилки дают начало членистоногим, моллюскам и прочим. И на обоих путях, тянущихся от эдиакарского периода в кембрийский и дальше, жизни становятся взаимосвязанными, чувства открываются, а нервные системы усложняются. И вот в конце концов — маленький пример этой взаимосвязи в чувствах и поведении — обтянутое резиной млекопитающее и переливающееся красками головоногое взирают друг на друга в Тихом океане.

На вас кто-то смотрит, пристально, но вы не видите кто. Потом вы его замечаете — обладателя глаз, привлекающих ваше внимание.

Вы находитесь посреди сада губок — морское дно усыпано их ярко-оранжевыми кустиками. На одной из таких губок, обвившись вокруг нее и серо-зеленых водорослей рядом, устроилось животное размером с кошку. Его тело как будто везде и нигде. По большей части животное словно вообще не имеет отчетливой формы. Внимание сосредоточить удается лишь на головке и глазах. Вы плывете вокруг губки, и взгляд этих глаз следует за вами, сохраняя дистанцию, прячась от вас за губкой. Цвет этого создания точно, идеально совпадает с водорослями, кроме той части кожи, которая собралась в маленькие выступающие шипики, — кончики шипиков окрашены в оранжевый цвет, который так же идеально совпадает с окраской губки. Вы оказываетесь с ним по одну сторону губки, и в конце концов оно поднимает голову, взмывает и уносится на своей реактивной струе.

Вторая встреча с осьминогом — на этот раз он сидит в домике. Перед ним разбросаны ракушки вперемешку с осколками стекла. Вы замираете перед его домиком; вы с ним оба смотрите друг на друга. Этот совсем маленький, не больше теннисного мяча. Вы протягиваете руку, чтобы дотронуться до него пальцем, и щупальце осьминога медленно разворачивается и вытягивается, чтобы дотронуться до вас. Вашу кожу охватывают присоски, и хватка неожиданно крепкая. Присосавшись, оно тянет вас за палец, осторожно затаскивает в домик. На щупальце несчетное множество сенсоров — сотни в каждой из десятков присосок. Оно пробует ваш палец на вкус, подтаскивая его к себе. Само это щупальце кишит нейронами — средоточие нервной активности. Из-за щупальца за вами непрерывно наблюдают большие круглые глаза. Вот где очутилась эволюция животных через сотни миллионов лет после событий, описанных в главе 2.

Осьминоги и другие головоногие — моллюски, они принадлежат к обширной группе животных, куда входят также съедобные ракушки, устрицы и улитки[47]. История осьминогов, следовательно, включает в себя эволюционную историю моллюсков. В предыдущей главе мы дошли до кембрия, периода, когда в ископаемой летописи появляется огромное разнообразие планов строения тела животных. Многие из этих групп животных, в том числе моллюски, должно быть, возникли в докембрийское время, но в кембрии моллюски становятся заметными — благодаря раковинам.

Раковины у моллюсков появились в ответ на резкую перемену в жизни животных — изобретение охоты. Очутившись среди зрячих тварей, готовых вас слопать, можно прибегнуть к разным стратегиям выживания, и путь, по которому пошли моллюски, — отрастить твердую раковину и спрятаться внутри нее либо под ней. Эволюционная линия головоногих, вероятно, происходит от такого древнего моллюска, ползавшего по морскому дну под твердой раковиной конической формы, наподобие колпачка[48]. Это существо напоминало современное морское блюдечко, примитивного моллюска с чашеобразной раковинкой, который обитает на скалах в полосе прилива. В ходе эволюции колпачок рос, как нос Пиноккио, постепенно принимая форму рожка. Эти животные были невелики — «рожок» был всего пару сантиметров длиной. Снизу, как и у других моллюсков, была мускулистая нога, с помощью которой животное удерживалось на грунте и ползало по дну.

Затем, в позднем кембрии, некоторые из этих животных всплыли со дна и перешли к пелагическому образу жизни — в водной толще. На суше никакое животное не может взлететь в воздух без дополнительных затрат усилий — подобное изменение образа жизни потребует крыльев или их аналога[49]. В море же нетрудно всплывать, дрейфовать и видеть, куда плывешь.

Защитная раковина, направленная вверх, может стать поплавком, если наполнить ее газом. Очевидно, первые головоногие так и поступили. Плавучесть раковины, вероятно, поначалу была нужна, чтобы легче было ползать, и многие древнейшие головоногие, видимо, передвигались по дну, полуползая-полуплавая. Но некоторые всплыли выше и открыли для себя целый мир новых возможностей. Пузырек газа внутри раковины превращает блюдечко в дирижабль.

На плаву от ползательной ноги мало толку, и головоногие «дирижабли» изобрели реактивный способ передвижения: они стали выбрасывать воду через сифон, трубку, которую можно поворачивать в разных направлениях. Сама нога высвободилась, получив возможность хватать предметы и манипулировать ими, а на конце ее расцвел пучок щупалец. Хотя слово «расцвел», возможно, показалось бы неуместным тем животным, которых эти щупальца угрожали схватить, — поскольку на некоторых щупальцах выросли острые крючья. Вот какая возможность открылась перед головоногими, когда они воспарили над дном, — возможность питаться другими животными, самим стать хищниками. Они воспользовались ею с великим эволюционным энтузиазмом. Появилось множество форм, как с прямыми раковинами, так и со спиральными; крупнейшие достигали длины свыше пяти метров. Из мелких блюдечек головоногие стали самыми грозными хищниками морей.

Наряду с дирижаблями, по морскому дну могли рыскать головоногие экранопланы и танки — некоторые раковины этого периода выглядят слишком тяжелыми для плавания. Все эти животные в наше время вымерли, кроме одного — совсем не страшного наутилуса. Многие виды прекратили существование во время массовых вымираний, когда возникали разрывы в эволюционной истории жизни, но кроме того, хищных головоногих, скорее всего, в эволюционном состязании постепенно вытесняли рыбы, которые становились всё крупнее и совершенствовали свое вооружение. Так дирижаблям бросили вызов самолеты, в итоге победившие их.

Однако наутилус прорвался[50]. Никто не знает почему. В начале книги я упоминаю гавайский миф о сотворении мира, в котором осьминог выступает как «одинокий реликт» прежнего мира. Истинный реликт и правда головоногое, но не осьминог, а наутилус. Современные наутилусы, все еще обитающие в Тихом океане, мало изменились за последние 200 миллионов лет. Эти обладатели спиральных раковин в наши дни стали падальщиками. У них есть примитивные глаза и пучок щупалец; они то всплывают на мелководье, то погружаются в глубину, подчиняясь таинственному распорядку, который до сих пор не изучен полностью. Похоже, что ночью они держатся ближе к поверхности воды, а днем — глубже.

Эволюция строения тела головоногих на этом не закончилась — близился новый поворот. Незадолго до начала эры динозавров некоторые головоногие стали отказываться от раковин. Защитные футляры, ставшие когда-то поплавками, теперь утрачивались, редуцировались или перемещались внутрь тела. Это позволяло увеличить свободу движения, но дорогой ценой — резко возрастала уязвимость. На первый взгляд, это рискованный ход, но в истории эволюции он предпринимался не один раз. Последний общий предок «современных» головоногих неизвестен, но в какой-то момент линия разделилась на две ветви — восьминогих (осьминог и есть «восьминог») и десятиногих, куда входят каракатицы и кальмары. Раковины у них утрачивались по-разному. У каракатицы раковина сохраняется внутри и все еще служит для поддержания плавучести. У кальмара осталась мечевидная внутренняя пластинка — гладиус. Осьминоги лишились раковины совсем. Большинство головоногих стали мягкотелыми, беззащитными животными, обитающими на мелководных рифах.

Древнейший возможный ископаемый образец осьминога датируется примерно 290 миллионами лет назад[51]. Я пишу «возможный», поскольку это единственный образец и выглядит он как не особенно внятное пятно на камне. После него в палеонтологической летописи следует долгий пробел; более очевидный случай — отпечаток возрастом около 164 миллионов лет, несомненный осьминог с восемью щупальцами и в характерной осьминожьей позе. Ископаемые свидетельства эволюции осьминогов обрывочны — их ткани плохо сохраняются. Но в какой-то момент началось бурное видообразование: в настоящее время известно около 300 видов, как глубоководных, так и обитающих на рифах, размерами от нескольких сантиметров до гигантского тихоокеанского осьминога, который весит сорок килограммов, а размах его щупалец от кончика до кончика достигает шести метров.

Вот путь, который прошло строение тела головоногих — от эдиакарского ползучего пирожного к моллюску наподобие блюдечка, а от него к хищным экранопланам и дирижаблям. Внешняя раковина затем отброшена, как обуза, — она перемещается внутрь тела или, как в случае осьминога, исчезает совсем. Совершив этот шаг, осьминог становится практически бесформенным.

Полный отказ и от скелета, и от раковины — необычное эволюционное решение для такого крупного и сложноорганизованного животного. У осьминога почти нет твердых частей тела, а из тех, что есть, самые большие — глаза и клюв. Поэтому он способен протиснуться в отверстие размером с собственный глаз и почти до бесконечности менять форму тела. В осьминоге эволюция воплотила чистую потенциальность материи.[52]

Работая над черновиком этой главы, я на протяжении нескольких дней наблюдал за парой осьминогов на скалистой отмели. Однажды я видел их брачные игры, после которых они большую часть следующего дня как будто сидели на одном месте. Самка отплывала в сторону, но с закатом вернулась в нору. Самец дневал на более открытом участке, в четверти метра от ее норы. Он все еще оставался там, когда она вернулась.

Два дня я наблюдал, как они то уплывают, то возвращаются, а затем начались шторма. На побережье обрушились ветры со скоростью 60 миль в час, с юга накатывали волны. Осьминожья бухта была отчасти защищена от этой мясорубки, но недостаточно. Волны бушевали у входа в бухту, обращая воду в бурлящий белый суп. Шторм трепал побережье еще четыре дня. Куда деться осьминогам, когда волны лупят по скалам? Зайти в воду для наблюдений было невозможно. Для каракатиц это не проблема — в непогоду они уходят, и их не видно неделями. Они включают свой реактивный движок и уплывают куда-то на глубину. Возможно, осьминоги тоже уходят в открытое море, но скорее всего, они заползают в ущелье и цепляются за скалы, не отрываясь сутками, как их предки, которые присасывались к скалам из-под своих раковин-шапочек.

Эволюция головоногих. Схема не соблюдает масштаба (даже приблизительно) и не отражает реальных родственных связей между видами. Она дает лишь хронологическую последовательность форм в эволюции головоногих за полмиллиарда лет, на которой обозначен ряд ключевых развилок. Спорную кимбереллу я включаю сюда как возможную предковую стадию. Похожий на блюдечко моллюск относится к моноплакофорам. Следующее животное, с раковиной, разделенной на сегменты, могло быть чем-то вроде таннуэллы ([53]Tannuella). Дальше следует Plectronoceras, о котором спорят: перешел ли он к пелагическому образу жизни или все еще ползал по дну, но именно это животное чаще всего считается первым настоящим головоногим на основании множества характерных признаков внутреннего строения. Cameroceras — великан среди крупных хищных головоногих, его длина, по самым скромным оценкам, составляла более пяти метров. Осьминог и кальмар произошли от неизвестных головоногих, утративших раковины и в настоящее время вымерших — в отличие от наутилуса, который и сохранил раковину, и дожил до наших дней.

По мере того как строение тела головоногих принимало свой нынешний облик, произошла еще одна перемена: некоторые из них поумнели[54].

Слово «умный» проблематично, так что начнем издалека. Во-первых, у этих животных развилась обширная нервная система, в том числе большой мозг. Что значит большой? У обыкновенного осьминога (Octopus vulgaris) в организме около 500 миллионов нейронов[55]. По любым меркам это довольно много. У человека их во много раз больше — около 100 миллиардов, — но осьминог попадает в размерный диапазон мелких млекопитающих и не так далек от собаки. Нервная система головоногих существенно больше, чем у любого другого беспозвоночного.

Абсолютный размер имеет значение, однако он считается менее информативным, чем относительный — размер мозга по отношению к размеру тела. Этот параметр говорит нам о том, какова доля «инвестиций» в мозг у этого животного. Сравнивают по массе, причем это сравнение учитывает только нейроны мозга. По этой шкале у осьминогов тоже высокий балл — на уровне позвоночных, хотя до млекопитающих они не дотягивают. Но, с точки зрения биологов, все эти размерные оценки — не особенно точный инструмент для определения вычислительных мощностей мозга животного. Мозг бывает устроен по-разному, в нем может быть разное количество синапсов, которые, в свою очередь, могут отличаться по уровню сложности. Самое удивительное открытие в современной области исследования интеллекта животных — умственные способности некоторых видов птиц, в особенности ворон и попугаев[56]. Мозг птиц довольно мал в абсолютных измерениях, но обладает высокой мощностью.

Пытаясь сравнивать мощность мозга разных животных, мы сталкиваемся и с тем, что не существует общей мерки, которой можно было бы ее адекватно измерить. У разных животных таланты разные, что естественно в силу различий их образа жизни. Можно провести аналогию с набором инструментов — мозг подобен комплекту инструментов для управления поведением. Как и в наших наборах, там есть кое-какие инструменты, общие для большинства ремесел, но велико и разнообразие. У животных все известные комплекты включают какой-то инструмент восприятия, хотя разные животные получают информацию очень разными способами. У всех или почти всех билатерий имеется в том или ином виде память и способность к обучению, позволяющая экстраполировать прошлый опыт на настоящее. Иногда набор включает способности к планированию и разрешению проблем. Иные наборы сложнее и дороже прочих, но их сложность бывает разной. У одного животного могут быть лучше развиты чувства, у другого — способность к обучению. Разница в наборе инструментов связана с различиями в образе жизни.

При сравнении головоногих с млекопитающими трудности встают особенно остро. У осьминогов и их родичей отлично развиты глаза, причем общая схема их строения та же, что и у нас. Два эволюционных эксперимента по созданию нервной системы привели к сходным механизмам зрения. Но нервные системы, в которые поступают сигналы от этих глаз, устроены совершенно по-разному. Глядя на птицу, млекопитающее, даже рыбу, биологи могут наложить карту мозга одного животного на карту другого[57]. У всех позвоночных мозг имеет сходную структуру. Но, когда мы начинаем сравнивать мозг позвоночного с мозгом осьминога, все карты оказываются спутаны. Между отдельными частями их мозга и нашего нет никаких соответствий. Вообще говоря, у осьминогов большая часть нейронов даже не объединена в мозг — они располагаются в щупальцах. С учетом всего этого, чтобы определить, насколько умны осьминоги, следует задаться вопросом, что же они умеют делать.

Мы тут же наталкиваемся на затруднения. Возможно, корень проблем — в нестыковке между результатами лабораторных опытов по научению и тестированию умственных способностей с одной стороны и множеством баек и случайных неподтвержденных наблюдений — с другой. Подобные нестыковки не редкость в мире зоопсихологии, но они составляют особенно болезненную проблему в случае с осьминогами.

В лабораторных условиях осьминоги неплохо справляются с тестами, но особой гениальности не демонстрируют[58]. Их можно обучить проходить несложный лабиринт. Они могут использовать зрительные ориентиры, чтобы определить, в какой из двух аквариумов их поместили, и затем проложить правильный маршрут к цели в этом аквариуме. Их можно научить открывать банки и доставать корм. Но осьминоги обучаются всему этому медленно. Читая складный отчет об «успешном» опыте, нередко можно заметить, что продвижение к результату шло черепашьим темпом. На фоне неоднозначных итогов экспериментов, однако, попадаются казусы, свидетельствующие о том, что все не так скучно. Любопытнее всего, на мой взгляд, способность осьминогов приспосабливаться к новой необычной обстановке — содержанию в неволе, в лаборатории, — и приспосабливать лабораторное оборудование к собственным осьминожьим целям.

Немалая первоначальная работа по изучению осьминогов была проделана в Италии, на Неаполитанской зоологической станции, в середине двадцатого века. Гарвардский исследователь Питер Дьюз занимался в основном влиянием наркотиков на поведение[59]. Однако он очень интересовался проблемой научения как такового, и в его опытах с осьминогами наркотики не привлекались вовсе. На Дьюза оказал решающее влияние его коллега по Гарвардскому университету Б. Ф. Скиннер, чьи работы по «оперантному обусловливанию» — закреплению поведения через поощрение или наказание — совершили революцию в психологии. Идею, что поведенческие акты, ведущие к успеху, будут повторяться, а неудачные — отбрасываться, впервые выдвинул Эдвард Торндайк в 1900 году, но Скиннер придал ей детальную разработку. Дьюза, как и многих других, воодушевила методика Скиннера, позволявшая добиться строгости и точности в экспериментах с животными.

В 1959 году Дьюз применил стандартные опыты по обучению и подкреплению к осьминогам. Осьминоги приходятся отдаленными родичами позвоночным вроде нас, но похож ли у них процесс обучения? Способны ли они, например, понять, что, потянув за рычаг и отпустив его, они получат вознаграждение, и научиться делать это специально?

Впервые я узнал об исследовании Дьюза из беглого упоминания его эксперимента в книге Роджера Хэнлона и Джона Мессенджера «Поведение головоногих». Хэнлон и Мессенджер замечают по этому поводу, что в море осьминогу определенно не приходится дергать за рычаги, и утверждают, что опыт Дьюза не был успешным. Мне, однако, стало любопытно, как он прошел, и я обратился к оригиналу публикации 1959 года. Мне сразу бросилось в глаза, что опыт был успешным — имея в виду его основную цель. Дьюз обучал трех осьминогов, и все три научились орудовать рычагом, чтобы получить корм. Когда они дергали за рычаг, загоралась лампочка, и они получали кусочек сардинки. Два осьминога, Альберт и Бертрам, проделывали это «довольно последовательно», как пишет Дьюз. Третий, Чарльз, вел себя иначе. Чарльз кое-как получил свой минимальный проходной балл, но его подход к заданию прекрасно иллюстрирует суть проблемы с изучением поведения осьминогов. Дьюз сообщает:

1. В то время как Альберт и Бертрам аккуратно обращались с рычагом, держась на плаву, Чарльз присасывался одними щупальцами к стенке аквариума, а другими обматывал рычаг и дергал со всей силы. Несколько раз он погнул рычаг, а на 11-й день поломал окончательно, в результате чего эксперимент пришлось завершить досрочно.

2. Лампочка, висевшая невысоко над водой, не привлекала особого «внимания» Альберта и Бертрама, однако Чарльз регулярно охватывал ее щупальцами и прилагал немалые усилия, пытаясь затащить ее в аквариум. Это поведение явно отвлекало от работы с рычагом.

3. У Чарльза была большая склонность брызгаться водой из аквариума, и особенно — направлять струю на экспериментатора. Животное подолгу наблюдало, выставив глаза над поверхностью воды, и прицеливалось фонтаном брызг в любого человека, подходившего к аквариуму. Это поведение напрямую мешало ходу экспериментов и тоже очевидным образом препятствовало работе с рычагом.

Дьюз кисло замечает по этому поводу:

Сам язык, который использует Дьюз: «факторы», «обусловить» и пр., — демонстрирует его стиль мышления: он мыслит (или, по крайней мере, письменно выражается) в русле типичных представлений, на которых основывались опыты с животными в середине XX века. Он полагает, что если Чарльз обливает водой экспериментаторов и пытается стырить оборудование, то что-то пошло не так в обучении Чарльза, коль скоро такое поведение закрепилось. Согласно этой точке зрения, «на входе» все животные данного вида одинаковы, и если поведение у них отличается, то виной тому непосредственный опыт подкрепления (или его отсутствия). Таковы теоретические посылки Дьюза. Но один из уроков, которые можно вынести из экспериментов с осьминогами, — существование заметных индивидуальных различий между особями. Скорее всего, дело не в том, что Чарльз сошел с накатанной колеи обучения, потому что у него каким-то образом закрепилась привычка обливать водой ученых, — дело в том, что ученым попался осьминог с исключительно вредным характером.

Эта статья 1959 года отражает одно из первых столкновений строгих научных стандартов в изучении поведения животных с персональными причудами осьминога. Значительная часть исследований по зоопсихологии исходит из представления, что все животные определенного вида (а возможно, даже определенного пола) будут вести себя одинаково до тех пор, пока получают одинаковое вознаграждение, то есть клевать, бегать или тянуть рычаг в любое время дня ради одинаковых порций лакомства. Как многие его коллеги, Дьюз предпочитал этот метод работы, поскольку стремился, по его выражению, к «объективным, количественным методам исследования». Я только за. Однако осьминоги в куда большей степени, чем крысы и голуби, демонстрируют, что у них есть собственные идеи — «зловредность и хитроумие», как говорит Элиан, слова которого я поставил эпиграфом к этой главе.

Наиболее популярные байки про осьминогов повествуют о побегах и воровстве — о том, как осьминоги в океанариумах по ночам совершают набеги на соседние резервуары в поисках добычи. Эти байки забавны, но в действительности говорят не так уж много об уровне интеллекта осьминогов. Аквариум по соседству не так уж отличается от лужи воды в зоне отлива, разве что залезть туда и вылезти обратно физически труднее. Существует более интересный, на мой взгляд, вид поведения. По крайней мере в двух океанариумах осьминоги научились гасить свет, выстреливая фонтаном воды в лампочки, когда оставались без присмотра, — они устраивали таким образом короткое замыкание, и электричество отключалось[60]. В новозеландском университете Отаго это влетело в копеечку, так что осьминогов пришлось выпустить на волю. С той же проблемой столкнулась одна лаборатория в Германии. Эти действия выглядят очень «разумными». Однако возможно объяснение, способное притушить блеск этой истории. Осьминоги не переносят яркого света, и у них есть привычка брызгать водой в любые объекты, которые их раздражают (как убедился Питер Дьюз). Так что, возможно, обливание лампочек не требует каких-либо специальных объяснений. Кроме того, когда поблизости нет людей, выше вероятность, что осьминог отойдет достаточно далеко от домика и выберет такую цель, как лампочка. В то же время оба известных мне случая подобного рода создают впечатление, что осьминоги очень быстро обучились этому поведению и поняли его результативность — сообразили, что свет исчезнет, если принять определенную позу и как следует прицелиться. Можно было бы придумать эксперимент для проверки различных возможных объяснений такого поведения.

Этот пример иллюстрирует факт более общего порядка: осьминоги обладают умением приспосабливаться к специфическим условиям неволи и взаимодействию с людьми. В дикой природе осьминоги — одиночные животные. У большинства видов общественная жизнь крайне ограниченна (позже я рассмотрю исключения из этого правила). В лаборатории, однако, они зачастую быстро понимают, как устроена жизнь в новой обстановке. Например, давно подозревают, что в неволе осьминоги способны узнавать смотрителей в лицо и вести себя по-разному с разными людьми. Подобные известия приходят из лабораторий уже много лет. Поначалу они казались анекдотическими. В той же новозеландской лаборатории, которая чуть не разорилась на электричестве, осьминог невзлюбил определенную сотрудницу — неизвестно почему, — и всякий раз, когда она оказывалась в проходе позади аквариума, ей доставался двухлитровый фонтан воды в затылок. У Шелли Адамо в Университете Далуси (Dalhousie) была каракатица, которая гарантированно обливала водой всех новых посетителей лаборатории, но не тех, кто бывал там часто[61]. В 2010 году было экспериментально подтверждено, что гигантские тихоокеанские осьминоги действительно узнают людей в лицо, причем даже тогда, когда люди одеты в одинаковую форму[62]. Стефан Линквист, философ, которому приходилось изучать поведение осьминогов в лаборатории, говорит:

Осьминоги Линквиста слонялись по аквариуму, возились с ним и пробовали на прочность. Они досаждали Линквисту, целенаправленно затыкая щупальцами сливные отверстия в аквариумах, вероятно чтобы поднять уровень воды. Разумеется, они устраивали потоп в лаборатории.

Еще одну историю, которая может служить иллюстрацией к мысли Линквиста, рассказала мне Джин Боул, сотрудница Миллерсвильского университета в Пенсильвании. Как исследователь головоногих Боул славится непревзойденной научной строгостью и критичностью. Она известна тщательной продуманностью своих экспериментов и стойким убеждением, что судить о «когнитивных способностях» или «мышлении» этих животных следует лишь тогда, когда результаты эксперимента не находят более простого объяснения. Но, как многие исследователи, она сталкивалась с примерами поведения, которые озадачивают — они явно говорят что-то о внутреннем мире этих существ. Один такой случай она вспоминает уже лет десять. Осьминоги любят крабов, но в лабораториях их часто кормят размороженными креветками или кальмарами. Их приходится некоторое время приучать к этой пище второй свежести, но в конце концов они привыкают. Однажды Боул обходила ряды аквариумов, раздавая каждому осьминогу по кусочку размороженного кальмара. Дойдя до конца ряда, она повернулась и пошла обратно. Осьминог в первом аквариуме как будто специально дожидался ее. Он не съел свою порцию, а демонстративно держал ее щупальцами. На глазах у Боул осьминог медленно пересек аквариум и подплыл к сливной трубе, все это время оглядываясь на сотрудницу. Оказавшись у трубы и по-прежнему оглядываясь на Боул, осьминог спустил кусочек кальмара в слив.

Эта история, как и рассказы об осьминогах, обливающих экспериментаторов, напомнила мне о моем личном опыте. В неволе осьминоги часто пытаются сбежать и, похоже, безошибочно выбирают для этого момент, когда за ними не присматривают. Например, если вы посадите осьминога в ведро с водой, он зачастую ведет себя так, как будто ему там вполне удобно, но стоит вам на миг утратить бдительность, и обернувшись, вы увидите, что он невозмутимо выползает на пол.

Я думал, что эта их наклонность мне мерещится, но несколько лет назад мне довелось поговорить с Дэвидом Шелем, который работает с осьминогами постоянно. Он тоже сказал, что осьминоги, по-видимому, способны проницательно отслеживать, смотрит он на них или нет, и предпринимают действия тогда, когда он не смотрит. Полагаю, что это удовлетворительно объясняется как поведение, присущее осьминогам в естественной среде: от барракуды лучше удирать, когда она не смотрит, чем когда она смотрит. Но то, что осьминоги быстро обучаются применять это к человеку — будь он в плавательной маске или без нее, — впечатляет.

По мере накопления подобных сюжетов объяснение двусмысленных результатов опытов по научению осьминогов напрашивается само собой. Нередко утверждают, что они не блистают успехами в экспериментах, потому что поведение, которого от них требуют, неестественно. (В частности, Хэнлон и Мессенджер оценили так опыт Дьюза с рычагом.) Но поведение осьминогов в лабораторных условиях свидетельствует о том, что «неестественность» не составляет для них особой проблемы. Осьминоги умеют открывать банки с винтовой крышкой, а один даже делал это изнутри банки, что заснято на пленку. Если это «естественное» поведение, что тогда значит «неестественное»? Думаю, отмеченные трудности в давнем эксперименте Питера Дьюза проистекали отчасти из презумпции, будто осьминогу интересно дергать рычаг раз за разом и получать сардинку за сардинкой, до бесконечности набирая себе второсортной еды. Так поступают крысы и голуби, но осьминоги съедают порцию пищи медленно, не могут, по-видимому, наедаться впрок и склонны терять интерес. По меньшей мере некоторым из них интереснее ухватить лампочку над аквариумом и попытаться затащить ее к себе в домик. Или обливать экспериментаторов.

Нелегкую задачу мотивации осьминогов иные экспериментаторы, как это ни печально, пытаются разрешить с помощью отрицательного подкрепления — ударов электрическим током, которые они вряд ли стали бы применять столь бездумно, будь на месте осьминогов другие животные. Значительная часть старых исследований, проводившихся на Неаполитанской зоологической станции, была жестокой. Помимо применения электрошока, многие эксперименты включали в себя удаление части мозга осьминога или рассечение важных нервов, просто чтобы посмотреть, что будет делать осьминог, когда очнется. До недавнего времени хирургические опыты проводились на осьминогах без обезболивания. Так как они беспозвоночные, на них не распространялись законы о жестоком обращении с животными. Отчеты о старых экспериментах порой больно читать тем, кто рассматривает осьминогов как существ, наделенных чувствами[63]. Впрочем, в последнее десятилетие законы, регулирующие обращение с подопытными животными, часто причисляют осьминогов к своего рода «почетным членам клуба позвоночных», особенно в Евросоюзе. Это прогресс.

Еще один вид поведения осьминога, который перешел из разряда баек в разряд экспериментально подтвержденных данных, — игра, взаимодействие с предметами как самоцель. Передовая специалистка по головоногим Дженнифер Мейтер совместно с Роландом Андерсоном, сотрудником океанариума в Сиэтле, провела первые исследования игрового поведения, которое сейчас пристально изучается[64]. Некоторые осьминоги — далеко не все — развлекаются, гоняя аптечные пузырьки по аквариуму струей воды из сифона, жонглируя пузырьком туда-сюда на струе, поступающей в аквариум через трубу. Как правило, начальный интерес осьминога к посторонним предметам чисто гастрономический — можно ли это съесть? Но если объект оказался несъедобным, осьминог не обязательно теряет к нему интерес. Недавние лабораторные исследования Майкла Кубы подтвердили, что осьминоги быстро определяют непригодность предмета в пищу, но при этом нередко продолжают с интересом исследовать его и манипулировать им.

В первой главе я описывал, как Мэтт Лоуренс обнаружил колонию осьминогов на восточном побережье Австралии. Мэтт обследовал бухту так: бросал якорь со своей лодчонки, нырял за ним, поднимал его и плыл над дном по следам дрейфующей лодки. (Отмечу, что с аквалангом в одиночку лучше не нырять. Мэтт берет с собой второй акваланг, независимый от первого, на случай, если возникнут проблемы. Но даже с такими мерами предосторожности это не рекомендуется.) В 2009 году он обнаружил отвал из раковин, на котором обитало больше десятка осьминогов. Их как будто не потревожило его присутствие — они ползали и боролись друг с другом, пока он наблюдал за ними.

Мэтт отметил на GPS координаты этого места и стал наведываться туда регулярно. Он наблюдал за осьминогами и общался с ними. Его присутствие ничуть не смущало их, а некоторые проявляли любопытство, пробуя играть с ним и изучать его снаряжение. Они залезали на его камеру и воздушные шланги. Другие были заняты какими-то отношениями между собой. Порой наблюдалось что-то похожее на поведение «гопника». Один осьминог мирно сидел в своем гнезде, к нему подбирался более крупный, приземлялся на гнездо сверху и отчаянно сцеплялся с хозяином, очутившимся внизу. После бурной, играющей всеми красками схватки нижний осьминог бледнел, удирал прочь ракетой и приземлялся в нескольких метрах поодаль от кучи раковин. Осьминог-агрессор после этого возвращался в собственное гнездо.

Со временем Мэтт все больше и больше привыкал к общению с этими животными, и мне до сих пор кажется, что осьминоги отличали его от других людей. Однажды поблизости от этого места осьминог ухватил его за руку и потащил на буксире. Мэтт последовал за ним — казалось, будто его ведет за собой по морскому дну крохотный восьминогий ребенок. Прогулка продолжалась десять минут и привела к норке осьминога[65].

Не будучи биологом, Мэтт все же чувствовал, что обнаружил необычное место. Он запостил несколько снимков на сайте для специалистов по головоногим и просто интересующихся этими животными[66]. Там их увидела Кристина Хаффард, биолог. Она спросила меня, известно ли мне это место. Когда я прочел о находке Мэтта, я просто обомлел — и ведь это всего в нескольких часах езды от Сиднея! Во время очередной поездки в город я связался с ним и поехал к нему, чтобы лично встретиться.

Мэтт оказался большим любителем подводного плавания. В гараже у него собственный компрессор для воздуха, и он составляет там газовые смеси для аквалангов по собственным рецептам. Вскоре мы уже чапали на его лодочке к заветному месту в середине бухты, где он бросил якорь, и мы спустились вниз по якорному канату — вокруг не было ни души, не считая нескольких рыбешек.

Колония, которую мы с тех пор прозвали Октополисом, находится на глубине около 15 метров[67]. Ее почти невозможно разглядеть, пока не подплывешь поближе, а морское дно вокруг нее выглядит невзрачно. Там и сям встречаются гребешки, мелкими кучками или по отдельности, над песком колышутся водоросли различных видов. Мое первое погружение там, в холодной зимней воде, оказалось не слишком интересным. Мы обнаружили лишь четырех осьминогов, которые ничего особенного не делали. Но я понял, что это незаурядное место. Как и говорил Мэтт, там была куча гребешковых раковин метра два в поперечнике. Похоже, она накапливалась на протяжении многих лет. В середине ее торчал какой-то предмет, покрытый известковой коркой, вроде камня, сантиметров тридцать высотой, и под ним жил самый большой осьминог в колонии. Я сделал замеры и снимки и стал повторять визиты при всякой возможности. Вскоре мне довелось наблюдать и многочисленные толпы осьминогов, и их сложное поведение — все, что Мэтт увидел во время своего первого погружения.

Если бы у нас хватало воздуха и времени, мы бы наблюдали за ними до бесконечности. Когда колония активна, она завораживает. Осьминоги глазеют друг на друга из своих гнезд среди раковин. Время от времени они вылезают оттуда, гуляют по ракушечной куче или перебираются на песок. Иногда они проходят мимо соседей, не реагируя друг на друга, но порой осьминог вытягивает щупальце и тыкает им в другого. Другой в ответ тоже может вытянуть щупальце или даже два; иногда после этого они мирятся и расходятся каждый своей дорогой, а иногда следует борцовская схватка.

Первая фотография на следующей странице снята невдалеке от колонии — я привожу ее, чтобы дать вам представление об этих животных. Этот вид называется Octopus tetricus, средних размеров осьминог, обитающий только в Австралии и Новой Зеландии. Это довольно крупная особь: от морского дна до верхнего конца его тела более полуметра. Он заснят в момент, когда бросается на другого осьминога, справа от него.

Следующая сцена происходит непосредственно на куче раковин[68]. Осьминог слева набрасывается на правого, который вытянулся и готов пуститься в бегство.

А вот более серьезная схватка, на песке у самого края колонии:

Чтобы зафиксировать изменения кучи раковин, однажды я принес вешки и вбил их в морское дно, отметив приблизительные границы. Вешки, около 18 см в длину, были пластиковые, поэтому я примотал к ним скотчем тяжелые металлические болты в качестве грузил. Я сориентировал их по четырем сторонам света, вогнав в песок почти на всю длину, так что были видны только кончики. Они совсем неприметные, их трудно разглядеть, если не знать наверняка, где искать. Несколько месяцев спустя я снова вернулся туда и обнаружил, что один из колышков вытащили и бросили в кучку мусора возле одного осьминожьего гнезда поодаль. Я полагаю, осьминоги сразу поняли, что вешка несъедобна, и вряд ли она подходила как материал для укрытия. Но осьминог заинтересовался ею потому, что она была чем-то новым для него — так же как рулетки, фотоаппараты и все прочее, что мы приносили с собой.

В других случаях осьминоги орудуют посторонними предметами из более практических соображений. В 2009 году группа исследователей в Индонезии с удивлением увидела, как дикие осьминоги используют половинки кокосовой скорлупы в качестве походных домиков[69]. Скорлупки были аккуратно разрезаны пополам — видимо, их выбросили люди. Осьминоги нашли им полезное применение. Вложив одну скорлупку в другую и держа их снизу под туловищем, осьминог «шагал» по дну. Затем он складывал из половинок шар и прятался внутри. Немалое количество видов животных использует найденные чужеродные предметы как укрытие (например, раки-отшельники), а некоторые с помощью орудий труда добывают пищу (например, шимпанзе и вороны). Но чтобы собирать и разбирать «составной» предмет — такое встречается редко. По правде говоря, неясно даже, с чем можно сравнить такое поведение. Многие животные сочетают разнообразные материалы, строя гнезда, — гнезда в этом смысле «составные» конструкции. Но их не разбирают, не переносят и не собирают заново.

Пример с кокосовыми домиками иллюстрирует главное, на мой взгляд, свойство интеллекта осьминогов — он проясняет, каким образом они стали умными. Их ум — это любопытство и открытость новому; они предприимчивы и находчивы. Эта мысль послужит дополнительным кусочком мозаики в картине, на которой я хочу представить осьминогов — их место в животном мире и истории жизни на Земле.

В предыдущей главе, опираясь на идеи Майкла Трестмана, я писал, что среди великого многообразия планов строения тела только три группы животных обладают «сложным активным телом»: хордовые (как мы с вами), членистоногие (раки, насекомые) и небольшая группа моллюсков — головоногие. Членистоногие двинулись по этому пути первыми, в раннем кембрии, более 500 миллионов лет назад. Сам характер их почина, вероятно, запустил маховик обратной связи в эволюционной гонке, куда вскоре втянулись все остальные. Первыми были членистоногие, а хордовые и головоногие подтянулись вслед за ними.

Оставив пока что хордовых за рамками обсуждения, отметим, что пути двух других групп достаточно сильно различаются. Многие виды членистоногих специализируются на общественной жизни и сотрудничестве. Разумеется, не все — большинство видов членистоногих одиночные, — но в сфере поведения главные достижения этого типа животных связаны с социальным образом жизни. Особенно яркими примерами служат муравейники и пчелиные колонии, а также целые города с воздушной вентиляцией, которые строят термиты.

У головоногих все иначе. Они никогда не выходили на сушу (хотя другие моллюски это сделали), и хотя они, очевидно, вступили на путь усложнения поведения позже членистоногих, они в итоге развили более крупный мозг. (Здесь я рассматриваю муравейник не как единый мозг, а как совокупность отдельных организмов, у каждого из которых свой мозг.) У членистоногих сложнейшие формы поведения обычно бывают результатом слаженного взаимодействия между особями[70]. Некоторые виды кальмаров социальны, но им далеко до уровня организации муравьев и медоносных пчел. За этим частичным исключением, головоногие выработали несоциальный интеллект. В особенности осьминог, которому суждено пойти по пути уникальной, одинокой сложности.

Давайте поближе познакомимся с тем, что у осьминога внутри и как развивалась нервная система, управляющая его поведением.

В общих чертах история большого мозга напоминает рогатку (Y). В ее развилке располагается последний общий предок позвоночных и моллюсков. На самом деле оттуда выходит множество путей, но я для простоты выделяю только два — один ведет к нам, другой к головоногим. Какие черты имелись на этой предковой стадии, которые можно было унаследовать на обоих путях? У предка на развилке рогатки, безусловно, были нейроны[71]. Но он был, по-видимому, червеобразным существом с простой нервной системой. У него могли быть примитивные глаза. Его нейроны, возможно, были более-менее сгруппированы в головном конце, но настоящего мозга у него не было. От этой развилки эволюция нервных систем расходится на целый ряд независимых линий, две из которых привели к большому мозгу, устроенному у каждой по-своему.

В нашей линии появляется план строения хордовых — с нервной трубкой, проходящей вдоль спины, и мозгом на ее переднем конце. Этот план наблюдается у рыб, рептилий, птиц и млекопитающих. В другой линии — головоногих — возник иной план строения тела и иная разновидность нервной системы[72]. Их нервная система более распределенная — менее централизованная, чем наша. Нейроны беспозвоночных, как правило, собраны во множественные ганглии, узелки, связанные друг с другом, сеть которых пронизывает все тело. Ганглии могут объединяться в пары, связанные нервами, которые проходят вдоль и поперек тела, словно параллели и меридианы. Такой тип нервной системы иногда именуют «лестничным», поскольку она напоминает лесенку, заключенную внутри тела. Предки головоногих, вероятно, обладали нервной системой подобного типа, так что когда в ходе эволюции количество их нейронов умножилось, то наращение происходило на этой базе.

В ходе этого наращения часть ганглиев выросла и усложнилась, и к ним прибавились новые. Нейроны сосредоточились в переднем конце животного, и из них стало формироваться что-то все больше и больше напоминавшее настоящий мозг. Старая лестничная схема была отчасти поглощена, но лишь отчасти, и основа строения нервной системы головоногих сохраняет глубокие отличия от нашей.

Самое странное в ней то, что пищевод — трубка, через которую пища, попадающая в рот, поступает внутрь тела, — проходит сквозь середину центрального мозга. Это кажется полной нелепостью — там мозгу явно делать нечего. Если осьминог проглотит что-то острое, способное проткнуть ему «глотку», то острый предмет попадает ему прямо в мозг. И таких пострадавших находили не раз.

Более того, основная часть нервной системы головоногого вообще располагается не в мозгу — она распределена по всему телу. У осьминога большинство нейронов находится непосредственно в щупальцах — их там вдвое больше, чем в центральном мозгу. У щупалец собственная система сенсоров и управления. Они обладают не только осязанием, но также восприимчивостью к химическим веществам — обонянием или вкусом. С каждой присоской на щупальце осьминога может быть связано до 10 000 нейронов, обрабатывающих вкусовую и осязательную информацию. Даже отрезанное щупальце может выполнять разнообразные базовые движения, например дотягиваться и хватать.

Как связаны между собой мозг осьминога и его щупальца? По старым исследованиям их поведения и анатомии создавалось впечатление, что щупальца достаточно независимы[73]. Нервные тяжи, которые идут от щупалец к центральному мозгу, казались слишком тонкими. Иные опыты по изучению поведения создавали даже впечатление, что осьминоги не понимают, где их собственные щупальца. Как пишут Роджер Хэнлон и Джон Мессенджер в «Поведении головоногих», щупальца представлялись «курьезно изолированными» от мозга, по крайней мере в части управления основными движениями.

При этом внутренняя координация отдельного щупальца может быть весьма ловкой. Когда осьминог тянет к себе пищу, захват ее кончиком щупальца создает две волны мышечной активации: одна направлена от кончика внутрь, а вторая — от тела наружу[74]. При встрече этих волн образуется сгиб — нечто вроде временного локтя. Кроме того, нервная система в каждом щупальце образует нейронные петли (по-научному возвратные связи), которые, вероятно, сообщают щупальцу какую-то элементарную краткосрочную память, хотя пока неизвестно, как осьминог использует эту систему[75].

Иногда, впрочем, осьминог может «собраться в кучку», особенно когда это жизненно важно. Как мы убедились в начале этой главы, когда вы встречаетесь с осьминогом в дикой природе и останавливаетесь перед ним, представители как минимум некоторых видов вытягивают щупальце, изучая вас. Нередко за первым вытягивается второе, но поначалу всегда приходит в движение только одно, а взгляд животного следит за вами. Это предполагает некую преднамеренность, то, что действием руководит мозг. Ниже приведен кадр видеосъемки из Октополиса, который подкрепляет такое предположение. Один осьминог — в центре кадра — набрасывается на другого, справа, подняв одно щупальце, чтобы схватить противника.

Вероятно, тут действует какое-то сочетание локального и централизованного управления. Лучшая известная мне исследовательская работа на эту тему проведена в лаборатории Биньямина Хохнера в Еврейском университете Иерусалима. Статья 2011 года, написанная Хохнером в соавторстве с Тамар Гутник, Рут Берн и Майклом Кубой, описывала весьма изобретательный эксперимент[76]. Они задались вопросом, способен ли осьминог научиться просовывать отдельное щупальце сквозь лабиринт, чтобы достать пищу. Задача была поставлена так, что собственные химические сенсоры на щупальце не помогли бы отыскать пищу: в определенной точке щупальце нужно было высунуть из воды, чтобы достичь цели. Но стенки лабиринта были прозрачными, так что было видно, где находится корм. В решении задачи с лабиринтом осьминогу приходилось руководствоваться зрением.

Осьминоги далеко не сразу обучились этому, но в конце концов практически все особи, участвовавшие в эксперименте, освоили решение. Зрение может руководить щупальцами. Однако в той же статье отмечалось, что, когда осьминоги справляются с заданием успешно, щупальце, находящее корм, как будто проводит по пути собственную рекогносцировку на местности — ползет и ощупывает лабиринт. Так что, похоже, две формы управления работают в тандеме: общее направление движения щупальца контролируется централизованно, с помощью зрения, тогда как тонкую настройку осуществляет само щупальце по ходу поиска.

Полмиллиарда нейронов — почему так много? Зачем они животному? В предыдущей главе я пояснял, насколько дорого обходится этот механизм. Почему головоногие двинулись столь необычным эволюционным путем? Никто не знает ответа на этот вопрос, но кое-какие возможности я намечу. Этот вопрос касается в той или иной степени большинства головоногих, но я буду говорить в первую очередь об осьминогах.

Осьминоги — хищники, и охотятся они активно, а не из засады. Они рыскают по рифам и отмелям[77]. Когда зоопсихологи стремятся объяснить появление большого мозга у того или иного животного, они часто начинают с изучения его общественной жизни[78]. На первый взгляд, сложность жизни в сообществе обычно и приводит к появлению развитого интеллекта. Но осьминоги — далеко не общественные животные. В последней главе я рассмотрю исключения из этого правила, но в целом социальность не играет заметной роли в жизни осьминогов. Более важным фактором представляется как раз активная охота. Чтобы прояснить эту мысль, я использую соображения, высказанные в 1980-е годы приматологом Кэтрин Гибсон[79]. Она искала объяснения, почему большой мозг развился у определенных видов млекопитающих, и вряд ли задумывалась о том, чтобы применить свою гипотезу к осьминогам, но я полагаю, что ее идеи применимы и в этом случае.

Гибсон выделяет два различных способа добывать пищу. Один способ — специализация на тех видах пищи, которые не требуют активной манипуляции и которые можно всегда добывать с помощью одних и тех же движений. Пример, который она приводит, — ловля комаров лягушкой. Этот способ она противопоставляет «извлекающей» стратегии добычи пищи, которая включает в себя ситуативный выбор действий, умение извлекать пищу из защитной раковины или скорлупы, причем такое, которое требует поведенческой гибкости и понимания обстановки. Сравните лягушку и шимпанзе, который бродит в поисках разнообразных видов корма, многие из которых нужно не только найти, но и как-то извлечь (орехи, семена, термиты в гнездах). Характеристики, которые дает Гибсон этой стратегии добывания пищи — одновременно гибкой и жесткой в плане требований, которые она предъявляет к животному, — вполне применимы и к осьминогам. Большинство осьминогов превыше всего ценит крабов, но их рацион дополняют и другие животные — от гребешков до рыбы (и даже других осьминогов), и справиться с раковинами, панцирями и другими защитными средствами зачастую непросто.

Дэвид Шель, работающий с гигантскими тихоокеанскими осьминогами, кормит своих подопечных цельными двустворчатыми моллюсками в раковинах, но, поскольку это непривычная пища для осьминогов пролива Принца Вильгельма (Чугацкого залива), ему приходится приучать их к новому корму. Он надламывает раковину моллюска и дает его осьминогу. Затем, когда осьминог получает неповрежденную раковину, он уже знает, что это еда, но пока не знает, как добраться до мяса. Осьминог пробует всевозможные способы — дырявить раковину клювом, обкусывать ее края, обращаться с ней так и эдак, но в конце концов догадывается, что достаточно просто приложить силу: дернув как следует, он может просто раскрыть створки.

Такой метод охоты и собирательства помогает объяснить исследовательскую жилку в душе осьминогов, их любопытство, особенно их увлечение новыми предметами. Оно проявляется у осьминогов гораздо ярче, чем у каракатиц и кальмаров, добывающих пищу более простыми способами. У каракатиц бывает очень большой мозг — возможно, относительно тела он даже больше, чем у осьминогов. Этот факт на данный момент не объяснен, а способности каракатиц изучены хуже.

Хотя осьминоги и не очень общественные животные в обычном смысле слова — в том смысле, что они мало общаются друг с другом, — их взаимодействие с другими животными в качестве хищников и жертв можно назвать в своем роде «социальным». Ситуации подобного взаимодействия зачастую требуют подстраиваться под действия другого и учитывать его точку зрения, в том числе его восприятие ситуации и намерения. Нужды «общественной» жизни — во внутривидовом смысле — сходны с нуждами при некоторых способах охоты и при необходимости не попасться самому[80].

Эти особенности образа жизни осьминогов, вероятно, и способствовали появлению высокоразвитой нервной системы. Теперь я хочу выдвинуть еще одну идею. В главе 1 я противопоставлял две теории эволюции нервной системы — сенсомоторную и теорию порождения действия. Вторая не так широко известна и исторически возникла далеко не сразу. В ее основе лежит идея, что первые нервные системы появились не для того, чтобы служить посредниками между чувствами на входе и поведением на выходе, а для решения проблемы элементарной координации в самом организме — объединения микродействий отдельных частей тела в макродействие целого.

С точки зрения решения этих задач тело головоногих, в особенности осьминога, уникально. Когда конец ноги моллюска разделился на массу щупалец, без суставов или панциря, получился весьма непослушный орган. Однако он был также крайне полезен — если только знать, как им управлять. Утрата осьминогами почти всех твердых частей тела одновременно и создала трудности, и открыла новые горизонты. Им стало доступно огромное разнообразие телодвижений, но эти движения нужно было как-то упорядочить, придать им целесообразность. Осьминоги не стали решать эту проблему, вводя централизованное управление телом, — вместо этого они создали сочетание местного и централизованного управления. Можно сказать, что осьминог делегировал каждому щупальцу полномочия администратора среднего звена. Но одновременно с этим он централизованно, сверху вниз, управляет большой и сложной системой — собственным телом.

Нужды чистой координации, которые, вероятно, сыграли важную роль на начальных этапах эволюции нервных систем, сохраняют свое значение и впоследствии. Они могли способствовать увеличению числа нейронов у осьминогов — эти нейроны необходимы просто для того, чтобы сделать тело управляемым.

Хотя необходимость решать проблему координации объясняет размеры нервной системы, она не объясняет ума осьминогов и пластичности их поведения. Хорошей координации не обязательно сопутствует творческое мышление. Для более комплексного понимания осьминогов следует соединить гипотезу о порождении действия с гипотезой о способах охоты и собирательства, которую я позаимствовал у Гибсон. Вместе эти идеи смогли бы объяснить изобретательность этих животных, их любопытство и остроту их чувств. А если выражаться более пристрастным языком, дело было так. Обширная нервная система развивается ради необходимости справляться с координацией тела, но в итоге усложняется настолько, что другие способности возникают просто как побочный продукт или же достаточно легко наращиваются как надстройка над базисом, сформированным нуждами телесной координации. Я только что написал «или» — побочный продукт или надстройка, — но тут, безусловно, следовало поставить «и/или». Некоторые способности, например распознавание человеческих лиц, могут быть побочными продуктами, тогда как прочие — например, решение задач — являются результатом эволюционных изменений мозга, связанных с авантюрным образом жизни осьминога.

Согласно этой схеме, нейроны сначала наращиваются ради нужд самого тела, и лишь какое-то время спустя у осьминога пробуждается мозг, способный на большее. Естественно, с эволюционной точки зрения некоторые из впечатляющих форм их поведения кажутся случайными. Вспомните их удивительные проделки в неволе, их зловредность и хитроумие, интерес к людям. Осьминогам, похоже, присуща какая-то умственная избыточность.

Я рассказал о древней истории животных, насколько она нам известна, до той развилки, от которой один путь привел к хордовым, включая нас, а второй — к головоногим, и в том числе осьминогу. Давайте подведем итоги и сравним, что получилось в обеих эволюционных линиях.

Ярчайшее из всех сходств демонстрируют глаза. У нашего общего предка могла быть пара глазных пятен, но не было глаз, сколько-нибудь похожих на наши. «Камерные» глаза развились у позвоночных и головоногих независимо — те и другие приобрели хрусталик, который фокусирует изображение на сетчатке[81][82]. У обеих ветвей наблюдается также способность к ряду форм обучения. Обучаемость через поощрение и наказание, через наблюдение за тем, какие действия приносят успех, а какие нет, по-видимому, независимо возникала в ходе эволюции неоднократно[83]. Если она уже присутствовала у общего предка человека и осьминога, то в обеих эволюционных линиях она значительно усовершенствовалась. Есть и более тонкие черты психологического сходства. У осьминогов, по-видимому, как и у нас, есть два вида памяти — кратковременная и долговременная. Они увлекаются игрой с новыми предметами, которые несъедобны и не несут явной пользы. У них есть что-то вроде сна. У каракатиц, видимо, есть аналог быстрого сна, фазы, в которой мы видим сновидения[84]. (Есть ли фаза быстрого сна у осьминогов, пока неясно.)

Другие сходства носят более общий характер, например интерес к индивидам, включая способность распознавать человеческие лица. Наш общий предок, безусловно, не обладал такими способностями. (Трудно и вообразить себе, как воспринимало мир это примитивное маленькое существо.) Эта способность имеет значение для общественных или моногамных животных, но осьминоги не моногамны, они ведут беспорядочную половую жизнь и не особенно общительны. Отсюда следует вывод о том, как вообще умные животные обращаются с материалом своего мироздания. Они членят его на объекты, которые можно узнавать заново, несмотря на непрерывные изменения обстановки, в которой предстают эти объекты. Я нахожу поразительным это свойство осьминожьего ума — и поразительно в нем то, до какой степени оно знакомо, похоже на наше.

Некоторые характеристики демонстрируют сочетание сходств и различий, конвергенции и дивергенции. У нас есть сердце, у осьминога тоже. Но у него три сердца вместо одного. Они перекачивают кровь сине-зеленого цвета — ее молекулы, переносящие кислород, содержат медь, а не железо, придающее нашей крови красный цвет. И конечно, нервная система — развитая, как у нас, но построенная по совершенно иному принципу, с иным комплексом отношений между телом и мозгом.

Иногда утверждают, что осьминог отлично иллюстрирует важность направления в психологии, известного как теория воплощенного познания. Эта теория не разрабатывалась специально для применения к осьминогам — она описывает животных в целом, включая человека, и кроме того, на эту концепцию оказала влияние робототехника. Одна из ее центральных идей состоит в том, что не столько наш мозг, сколько тело само по себе в некоторой степени отвечает за «умное» отношение к окружающему миру[85]. Само строение нашего тела кодирует некую информацию об окружающей среде и о том, как себя в ней вести, так что не нужно хранить всю эту информацию в мозгу. Например, наши суставы позволяют нашим конечностям сгибаться под определенным углом, что естественным путем порождает такие движения, как ходьба. Умение ходить отчасти обусловлено наличием подходящего тела. Как говорят Гиллель Хиль и Рэнделл Бир, строение тела животного — источник одновременно ограничений и возможностей, руководящих действием.

Эта модель оказала влияние на некоторых специалистов по осьминогам, в особенности на Бенни Хохнера. Хохнер убежден, что эти идеи помогут нам уловить различие между человеком и осьминогом. У осьминога иное воплощение и, как следствие, другая психология.

С последним пунктом я согласен. Но догматика теории воплощенного познания не очень-то приложима к странному осьминожьему бытию. Сторонники этой теории часто утверждают, что форма и организация тела кодируют информацию. Но для этого требуется, чтобы у тела была форма, а у осьминога из всех животных она самая непостоянная[86]. Одна и та же особь может стоять вертикально на щупальцах, протискиваться в отверстие немногим больше собственного глаза, превращаться в обтекаемую ракету или складываться, чтобы залезть в банку. Когда адепты воплощенного познания, такие как Хиль и Бир, приводят примеры возможностей для разумного действия, задаваемых самим телом, они рассуждают о расстояниях между частями тела, которые задают восприятие, расположении суставов и углах сгиба. Но у осьминожьего тела ничего подобного нет — ни заданного расстояния между частями, ни суставов, ни естественных углов. Более того, применительно к осьминогу неуместно противопоставление «тела и мозга», которое обычно играет заметную роль в дискуссиях о воплощенном познании. В случае осьминога уместнее говорить о нервной системе в целом, а не о мозге: неясно, где у него начинается и кончается мозг, а нервная система пронизывает все тело[87]. Осьминог — в буквальном смысле комок нервов; его тело — не отдельная сущность, управляемая мозгом или нервной системой.

Да, у осьминога «иное воплощение», но оно настолько необычно, что не вписывается ни в какие стандартные представления в этой области. Традиционно линия разногласий проходит между теми, кто считает мозг всемогущим руководителем, и теми, кто подчеркивает наличие собственного ума у тела. Обе точки зрения исходят из разграничения между мозговым и телесным знанием. Но осьминог не вписывается ни в ту, ни в другую модель. Его форма воплощения мешает ему проявлять те способности, которые обычно служат предметом внимания теоретиков воплощенного познания. Осьминог в некотором смысле развоплощен. Я написал это, и получилось, как будто он нематериален, но я, конечно, не это имею в виду. Он телесен и материален. Но его телу как таковому присущ протеизм, чистая потенциальность, — у него нет ни издержек, ни благ, свойственных ограниченному, диктующему действия телу. Осьминог живет вне стандартной дихотомии «тела» и «мозга».

Каково это — быть осьминогом? Или меду-зой? Понимают ли они это сами? Кто был первым животным, у которого возникло какое-то самоощущение?

В начале книги я приводил высказывание Уильяма Джеймса о том, что изучение сознания должно опираться на идею «непрерывности». Развитые формы переживания опыта, свойственные нам, произошли от более простых, которые имеются у других организмов. Сознание, по мнению Джеймса, безусловно, не вверглось в готовую вселенную. История жизни — это история переходных форм, полутонов и серых зон. Многие аспекты сознания поддаются изучению с этой точки зрения. Восприятие, действие, память — все это зарождается из зачатков и составных элементов. Предположим, кто-то спросит: «А бактерии по-настоящему понимают, где они находятся? А пчелы помнят события прошлого?» На такие вопросы нельзя четко ответить «да» или «нет». Существует плавный переход от элементарных форм чувствительности к более развитым, и нет причин находить там резкие границы.

Применительно к памяти, восприятию и многому другому этот градуалистский подход очень продуктивен. Но другая сторона медали — субъективный опыт, наше самоощущение. Много лет назад Томас Нагель, стремясь привлечь внимание к загадке субъективного опыта, использовал выражение «каково это?»[88]. Он задался вопросом: каково это — быть летучей мышью? Вероятно, у летучей мыши есть какое-то самоощущение, но совсем не такое, как у нас. Слово «такое», впрочем, вводит в заблуждение — оно внушает мысль, будто проблема сводится к сходствам и различиям: одно ощущение похоже на другое ощущение. Но дело не в сходстве. Дело вот в чем: у нас есть переживания для множества аспектов нашей жизни. Когда мы просыпаемся, глядим на небо, едим — всему этому сопутствуют определенные переживания. Необходимо понять, как это устроено. Но если мы беремся рассмотреть этот вопрос с эволюционной, градуалистской точки зрения, это заводит нас в странные дебри. Как переживание могло зародиться постепенно? Может ли животное наполовину ощущать себя животным?

Здесь я собираюсь пролить свет на эти проблемы. Я претендую не на то, чтобы разрешить их полностью, но лишь на то, чтобы приблизиться к цели, поставленной Джеймсом[89]. Я поставлю вопрос так. Субъективный опыт — ключевой феномен, требующий объяснения, самый факт того, что мы как-то переживаем свое существование[90]. Иногда в таких случаях говорят об объяснении сознания — субъективный опыт и сознание вечно путают. Я же рассматривают сознание как одну из форм субъективного опыта — но не единственную его форму. Чтобы обосновать это различие, возьмем, например, чувство боли. Чувствуют ли боль кальмары? А раки и пчелы? Для меня этот вопрос означает: ощущает ли кальмар физическую травму? Чувствует ли он себя плохо в таком случае? Этот вопрос часто выражают в форме вопроса, есть ли у кальмаров сознание. Мне такая постановка вопроса всегда казалась ошибочной — от кальмаров слишком многого хотят. В старинной терминологии, если у осьминогов и кальмаров есть какое-то самоощущение, то они существа, наделенные чувствами. Чувства предшествуют сознанию. Но откуда берется чувствительность?

Это не бестелесная субстанция «души», которая каким-то образом прилагается к физическому миру в представлениях дуализма. Это и не начало, пронизывающее все мироздание, согласно верованиям панпсихизма[91]. Чувствительность как-то возникает в ходе эволюции восприятия и действия; она подразумевает живую систему, у которой есть мироощущение. Однако если использовать этот подход, мы немедленно сталкиваемся с главной трудностью: эти способности распространены настолько широко, что встречаются отнюдь не только у тех организмов, которым обычно приписывают субъективность того или иного рода. Даже бактерии, как мы увидели в главе 2, способны воспринимать мир и действовать. Можно утверждать, что реакция на стимулы и управляемый обмен химических веществ через границы суть элементарные основы жизни как таковой. Так что же, все живые организмы обладают той или иной степенью субъективности? Не то чтобы я считал такой вывод безумным, но он, безусловно, потребует экстраординарных усилий, чтобы его обосновать. Должно быть нечто специфическое в том, как воспринимают мир животные, что отличает их от других организмов.

Один из подходов к этому вопросу — рассуждения о сложности различных видов организмов и их отношений с окружающим миром. Но сложность многообразна, а нам нужен предметный разговор. Рассмотрим теперь один из подобных факторов — я уверен, что он играет роль в этой истории, хотя непросто понять, какую именно. В эволюции животных, наряду с прямым усовершенствованием чувств и действий, присутствует развитие новых видов связи между тем и другим, особенно замыкающих — образующих контур обратной связи.

Для организма наподобие нас с вами существуют привычные явления. На ваш последующий поступок влияет то, что вы чувствуете в данный момент, а на то, что вы почувствуете в будущем, влияет то, что вы в данный момент делаете. Вы читаете, затем переворачиваете страницу, и акт перелистывания страницы меняет то, что у вас перед глазами. Мы имеем об этом сознательное представление и можем это обсуждать, но это переплетение также на более глубинном уровне влияет на природу чувств — во вполне буквальном понимании «чувства».

Возьмем пример систем тактильно-визуального замещения (СТВЗ), технологий для слепых[92]. Видеокамера подводится к пластырю, приклеиваемому на кожу слепого (например, на спину). Оптическая картинка, улавливаемая камерой, трансформируется в энергию (вибрацию или электростимуляцию), которую можно воспринимать кожей. Обучившись пользоваться этим приспособлением, слепые начинают утверждать, что камера позволяет им воспринимать расположение объектов в пространстве, а не просто ритм покалываний на коже. Например, если на вас этот прибор и мимо пробегает собака, видеосистема преобразит движение в определенный ритм покалываний или вибраций, ощущаемый вашей спиной, но при определенных обстоятельствах вы не будете воспринимать это как покалывания спины — у вас сформируется ощущение объекта, движущегося перед вами. Однако это происходит только с теми, кто умеет управлять камерой, действовать и влиять на входящий поток стимулов. Пользователь должен уметь придвигать камеру, менять угол обзора и т. д. Простейший способ это осуществить — прикрепить камеру непосредственно к телу. Тогда пользователь сможет приближать объекты, заставлять их попадать в поле зрения и покидать его. Субъективный опыт тесно связан в данном случае с взаимодействием поведения и сенсорных стимулов. Непрерывная обратная связь между восприятием и действием определяет то, какую форму принимает само чувственное восприятие.

Хотя мысль, что наши действия влияют на наше восприятие, кажется банальной и очевидной, философия на протяжении многих веков не придавала ей особого значения. В философии это территория ереси, работ маргинальных мыслителей, лежащих вне генеральной линии истории идей. Это положение сохраняется и в наше время. Огромное большинство работ рассматривает маленький кусочек общей картины: связь между входящей информацией со стороны чувственного восприятия и теми мыслями, убеждениями, которые из этой информации проистекают. До сих пор мало обсуждалась связь с действием и еще меньше — то, как действие влияет на наше последующее восприятие. Иных философов издавна раздражает это внимание к чувственному познанию, к восприимчивости, заметное в теориях сознания. Но в ответ они полностью отвергали значение чувственного опыта и пытались сочинить сказку о самовластном организме, о субъекте как первопричине, навязывающей себя миру[93]. Это какая-то гиперкомпенсация, как если бы философы умели одновременно сосредотачивать внимание только на одной из сторон. Большое достижение, которое не так просто дается, — признать, что между той и другой существует обмен.

В повседневном опыте действуют два причинно-следственных мостика. Наряду с сенсомоторным мостиком от органов чувств к действиям, существует также и моторно-сенсорный. Зачем перелистывать страницу? Потому что это повлияет на то, что мы увидим дальше. Второй мостик обусловлен не так жестко, как первый, поскольку он простирается во внешнее, публичное пространство, выходя за границы нашего тела. Возможно, в тот момент, когда вы переворачиваете страницу, кто-то выхватит у вас книгу или схватит вас. Сенсомоторный и моторно-сенсорный пути неравнозначны. Но младшая сестра-золушка — влияние действия на то, что мы почувствуем вслед за ним, — безусловно, заслуживает внимания. Ведь это причина большей части наших действий — потребность контролировать то, с чем придется иметь дело чувствам.

Философы часто представляют опыт через метафору потока. Они уподобляют опыт реке, в которую мы погружаемся. Однако этот образ неточен, ведь течение воды в реке нам практически неподвластно. Мы можем поменять наше местонахождение в реке, переплыть из одной точки в другую, обеспечив себе кое-какую степень контроля над тем, с чем нам предстоит встретиться. Но в реальной жизни мы обычно можем гораздо больше — мы можем изменять сами вещи, с которыми мы взаимодействуем. Река не очень-то позволяет с собой это проделать, когда мы плывем посреди нее в одиночестве.

У ваших последующих ощущений два источника — ваш предыдущий поступок и будущее окружающего вас мира в более крупном масштабе. Общая схема причинно-следственных связей выглядит примерно так[94]:

К чувствам ведут две стрелки. Они играют разные роли в разных контекстах, и порой одна преобладает над другой, но обе присутствуют практически всегда.

Контуры обратной связи от действий к чувствам наблюдаются не только у нас. Они есть также у совсем простых форм жизни. Но у животных они ярче выражены, особенно потому, что животные больше умеют делать. Появление мышц, развившихся из крошечных волоконец внутри клеток, дало жизни новые средства воздействия на окружающий мир. Все живые существа воздействуют на свою среду обитания, синтезируя и превращая химические вещества, а также благодаря росту и отчасти движению, но именно мышцы создали возможность быстрого слаженного действия в крупном пространственном масштабе. Они позволяют манипулировать объектами, преднамеренно и быстро изменять мир вокруг нас.

Эти замкнутые контуры обратной связи отражаются на эволюции животных самыми разнообразными способами. Часто замыкание контура вызывает проблемы, когда животное пытается разобраться, что происходит вокруг. Например, некоторые рыбы посылают электрические импульсы как сигналы другим особям, а также обладают электрическими рецепторами, которые воспринимают окружающую среду[95]. Их собственные импульсы, однако, также действуют на электрические рецепторы, и для рыбы может оказаться нелегкой задачей отличить собственные сигналы от электрических возмущений внешней среды. Чтобы преодолеть эту трудность, рыба всякий раз, посылая сигнал, отправляет его копию системе рецепторов, которая благодаря этому может нейтрализовать собственные импульсы рыбы. Рыба определяет и фиксирует различие между «собой» и «другим», между воздействием собственных действий на свои чувства и воздействием на них событий окружающей среды.

Животному необязательно генерировать электрические разряды, чтобы столкнуться с подобной трудностью. Как замечает шведский нейрофизиолог Бьерн Меркер, все дело просто в способности двигаться[96]. Дождевой червь отдергивается, если до него дотронуться, — прикосновение может таить в себе угрозу. Но когда червяк ползет, та или иная часть его тела всякий раз соприкасается с землей, и если бы он шарахался от каждого прикосновения, он бы вообще не смог передвигаться. Червяк умеет ползать благодаря тому, что умеет отменять действие прикосновений, которые вызвал он сам.

Всем организмам известно различие между собой и внешним миром, хотя это может быть заметно лишь наблюдающим со стороны. Кроме того, все организмы влияют на внешний мир, независимо от того, отмечают они как-то этот факт или нет. И все же многие животные приобретают собственный взгляд, собственное восприятие этих фактов, поскольку без него само действие чрезвычайно затрудняется. У растений, напротив, чувства достаточно развиты, но нет способности передвигаться. Бактерии подвижны, но их чувства достаточно просты и не грозят им путаницей, как червяку в примере Меркера.

Подобное взаимодействие между восприятием и поступком обнаруживается также в явлении, которое психология называет константностью восприятия[97]. Мы способны распознавать объект как один и тот же, когда смотрим на него с разных точек. Если вы приближаетесь к стулу или отодвигаетесь от него, вам в норме не кажется, что он растет, уменьшается или отодвигается, поскольку ваш мозг автоматически корректирует изменения образа, вызванные вашими действиями, а иногда и те изменения, которые от вас не зависят — например, в освещении. Константность восприятия наблюдается у достаточно широкого спектра животных, в том числе осьминогов и некоторых пауков — наряду, естественно, с позвоночными. Эта способность, по-видимому, возникла независимо в нескольких различных группах.

Другой путь эволюции опыта ведет к интеграции. Потоки информации, поступающие от разных чувств, объединяются в целостную картину. Наш собственный пример живо иллюстрирует это: мы ощущаем мир таким способом, который связывает то, что мы видим, с тем, что мы слышим и осязаем. Наш опыт, как правило, представляет собой целостные образы.

Это может показаться неизбежным следствием того, что глаза и уши у нас приделаны к общему мозгу, однако это не так. Это всего лишь один из способов «подключения», и есть животные, у которых единство опыта обеспечивается несравненно хуже нашего. Например, у многих животных глаза расположены по бокам головы, а не фронтально. В таком случае у каждого глаза отдельное поле зрения и каждый связан лишь с одним полушарием мозга. С таким животным ученым легко проводить опыты — можно воздействовать лишь на одно полушарие, прикрыв животному один глаз. Тогда можно задаться вопросом, на который как будто бы есть очевидный ответ: если показать что-то только одному полушарию, получит ли эту информацию другое полушарие? Мы не рассматриваем раненых или прооперированных животных — пусть естественная связь между полушариями не будет нарушена. Логично предположить, что информация будет передаваться. С чего бы эволюции распорядиться так, чтобы только половина животного понимала, что оно видит? Но когда этот вопрос стали изучать на голубях, оказалось, что информация не передается[98]. Голубей обучали выполнять простое задание, закрыв им один глаз, затем каждого голубя экзаменовали на то же самое задание так, чтобы он смотрел другим глазом. В опыте с девятью птицами восемь не продемонстрировали никаких признаков «межглазной передачи». Навык, которому вроде бы обучалась птица целиком, на самом деле был доступен лишь половине птицы — вторая половина о нем понятия не имела.

Такие опыты проводились и на осьминогах[99]. Осьминог, обученный решать визуальные задачи с одним закрытым глазом, поначалу вспоминал решение только тогда, когда видел задачу тем же глазом, что и раньше. После дополнительного обучения они стали справляться с задачей, глядя другим глазом. Осьминоги отличались от голубей в том, что какая-то доля информации все же передавалась, но они отличались и от нас, поскольку передавалась она нелегко. Позже зоологи, в частности Джорджио Вальортигара из Университета Триеста, открыли множество других подобных «разрывов» в процессе обработки информации, связанных с тем, что мозг разделен на два полушария[100]. Многие виды, по-видимому, более чутко реагируют на появление хищников в левом поле зрения. Некоторые виды рыб и даже головастиков предпочитают держаться так, чтобы видеть сородичей слева от себя. С другой стороны, когда речь идет о поиске пищи, многие животные лучше воспринимают то, что находится справа от них.

Такая специализация как будто несет явные невыгоды: либо животное уязвимо для нападения с одной стороны, либо хуже находит пищу с другой. Однако Вальортигара и его коллеги полагают, что у нее есть и преимущества. Если разные задачи требуют разных методов обработки информации, оптимальным может быть мозг, у которого полушария специализируются на решении разных задач и не слишком тесно связаны между собой.

Эти открытия напоминают опыты на людях с «рассеченным мозгом»[101]. В тяжелых случаях эпилепсии иногда помогает перерезание мозолистого тела, соединяющего правое и левое полушария человеческого мозга. После подобных операций люди обычно ведут себя вполне нормально, и понадобилось немало времени, чтобы исследователи заметили нечто необычное. Но если разным половинкам мозга такого пациента предъявить разные стимулы, нередко проявляется поразительная разобщенность. Операция словно бы породила две разумных личности, с разными навыками и опытом, в одной голове. Левое полушарие мозга, как правило (хотя бывают исключения), ответственно за речь, и когда вы разговариваете с пациентом, у которого рассечено мозолистое тело, отвечает вам именно левое полушарие. Хотя правое полушарие обычно неспособно к речи, оно может управлять левой рукой. Поэтому оно может выбирать предметы на ощупь или рисовать. В ходе различных экспериментов каждому полушарию предъявляются разные изображения. Если затем спросить человека, что он видел, он сумеет описать словами то, что показывали левому полушарию, но правое полушарие, управляющее левой рукой, может не согласиться. Это специфическое расщепление восприятия, наблюдаемое у людей с рассеченным мозгом, для многих животных — привычное свойство их повседневной жизни.

Животные располагают множеством способов справляться с этим затруднением. У птиц входящая зрительная информация может быть еще больше раздроблена, чем у участников экспериментов с закрыванием глаза, о которых я писал выше. Например, у голубей сетчатка каждого глаза имеет два раздельных «поля» — красное и желтое. Красное поле видит небольшую пространственную зону впереди, в которой зрение птицы бинокулярно, тогда как желтое поле видит больший сектор, недоступный другому глазу. Голуби не только провалили тест на передачу информации между глазами — у них также плохо передавалась информация между разными областями одного и того же глаза. Это может объяснять некоторые специфические особенности поведения птиц. Мэриан Докинз провела простой опыт, в котором курам показывали новый предмет (красный игрушечный молоточек)[102]. Кур подпускали к нему, позволяя рассмотреть его. Исследовательница обнаружила, что куры подходят к такому объекту, используя челночные движения, как будто бы специально для того, чтобы разглядеть его разными частями каждого глаза. Очевидно, именно так мозг в целом получает образ объекта. Птичий снующий взгляд — это техника, призванная распределять входящую информацию.

В некотором отношении единство обязательно для живого актора: животное — это целостный физический объект, который должен поддерживать в себе жизнь. Но в других отношениях единство — дополнительная возможность, достижение, изобретение. Объединение опыта — хотя бы информации, получаемой от двух глаз, — не входит в обязательную программу эволюции.

История, которую я пытаюсь рассказать, повествует о плавности изменений: по мере того как усложнялись чувства, действия и память, с ними усложнялось и переживание опыта. Наш собственный пример показывает, что субъективный опыт не подчиняется принципу «либо есть, либо нет». Нам известны полусознательные состояния различного рода — такие как пробуждение от сна. Эволюция подразумевает пробуждение в других временны́х масштабах[103].

Но, возможно, все эти рассуждения ошибочны. Постепенное развитие субъективности из простых древних форм — это лишь один вариант, причем самые достоверные данные, которые у нас имеются на этот счет, свидетельствуют как раз против этого варианта — данные о нашем собственном мозге. Одну из возможностей такой точки зрения открывает несчастный случай 1988 года — отравление женщины угарным газом из-за неисправного водогрейного котла в душе. У пациентки, известной лишь по инициалам Д. Ф., серьезно пострадал мозг. В результате отравления она почти ослепла. Она перестала воспринимать форму и расположение предметов в поле зрения. Она видела лишь смутные цветные пятна. И все же оказалось, что она сохранила способность вполне успешно оперировать предметами в пространстве вокруг себя. Например, она могла засовывать письма в почтовый ящик, причем щель ящика могла располагаться под разными углами. Однако она не могла описать расположение щели или указать на нее пальцем. С точки зрения субъективного опыта она вообще не могла различить, где у ящика щель, и все же письмо туда попадало.

Д. Ф. тщательно обследовали специалисты по зрению — Дэвид Мильнер и Мелвин Гудейл[104]. Сопоставив ее случай с другими типами повреждений мозга и предыдущими анатомическими исследованиями, Мильнер и Гудейл выдвинули теорию, объясняющую, что происходит — как в норме, так и в особых случаях наподобие Д. Ф. Они утверждают, что существуют два параллельных «канала», по которым мозг пропускает информацию. Вентральный канал, проходящий в мозгу ниже, отвечает за категоризацию, распознавание и описание объектов. Дорсальный канал, проходящий над ним, ближе к макушке, отвечает за навигацию в пространстве в режиме реального времени (помогая обходить препятствия, просовывать письмо в ящик и т. д.). Мильнер и Гудейл полагают, что наш субъективный опыт зрения, визуальное восприятие мира, поступает только через вентральный канал. Дорсальный же выполняет свою функцию бессознательно, что у нас, что у Д. Ф. После отравления у Д. Ф. разрушился вентральный канал, и потому она чувствовала, что почти не видит, — несмотря на то что могла обойти препятствие.

Упрощенное понимание подобных случаев предполагает, что без вентрального канала вообще ничего нельзя увидеть глазами. Это, очевидно, перебор. Скорее всего, дорсальный канал дает какое-то зрительное восприятие, хотя и не очень похожее на «зрение» в привычном смысле. Не столь важны подробности механики двух «каналов», как ошеломляющий вывод, который вытекает из данного исследования. Получается, что сложный процесс обработки визуальной информации, поступающей от глаз через мозг к рукам или ногам, может происходить даже тогда, когда субъект вообще не понимает, что он видит. Мильнер и Гудейл объясняют это открытие тем, что выше я назвал объединением чувственной информации. Они считают, что визуальный опыт мы получаем благодаря деятельности мозга, строящего системную «внутреннюю модель» мира. Резонно думать, что построение такой внутренней модели отражается на субъективном опыте. Но возможен ли сам субъективный опыт в принципе, если такой модели нет?

Мильнер и Гудейл обсуждают различных животных, у которых восприятие мира не настолько целостное, как у нас. В 1960-е годы Дэвид Ингл проводил опыты по хирургическому изменению нервной системы лягушек (опыты облегчало то, что лягушачья нервная система отличается поразительной способностью к регенерации)[105]. Поменяв местами некоторые связи в мозгу, он сумел добиться того, что лягушка пыталась хватать добычу слева от себя, когда та на самом деле находилась справа, и наоборот. Она видела добычу в зеркальном отражении слева направо. Но эта частичная перенастройка зрительной системы отразилась не на всем поведении лягушки, связанном со зрением. Лягушки вели себя нормально, когда пользовались зрением для того, чтобы преодолевать препятствия. Они вели себя так, как будто одни части зримого мира были для них перевернутыми, а другие оставались нормальными. Вот что пишут по этому поводу Мильнер и Гудейл:

Если принять, что у лягушки нет единого образа мира, а есть множество отдельных каналов для обработки различных ощущений, нет смысла спрашивать, что видит лягушка: говоря словами Мильнера — Гудейла, «загадка рассеивается».

Но где рассеивается одна загадка, тут же возникает другая. Каково быть лягушкой, воспринимающей мир в подобной ситуации?

Мне кажется, Мильнер и Гудейл подразумевают, что «никаково». Опыту в данном случае нет места, поскольку механика зрения у лягушек не работает так, как у нас, и не делает того, что у людей порождает субъективный опыт.

Рассуждения Мильнера — Гудейла иллюстрируют идею, которую сейчас разделяют многие специалисты в этой области. Чувства могут выполнять свою основную функцию, а действия — осуществляться «молча», без участия переживаемого организмом опыта. Затем на определенной стадии эволюции появляются дополнительные возможности, из которых вырастает субъективный опыт: каналы сенсорного восприятия объединяются, возникает «внутренняя модель» мира, а затем осознание времени и себя.

С этой точки зрения переживаемый нами опыт — это и есть внутренняя модель мира, которую формируют и поддерживают сложные процессы внутри нас. Ощущение возникает здесь — или, по крайней мере, оно начинает зарождаться с зарождением этих способностей — в мозгу мартышек и человекообразных, дельфинов, может быть, других млекопитающих и некоторых видов птиц. Согласно этому мнению, размышляя о субъективном опыте более примитивных животных, мы наделяем их бледным подобием нашего собственного опыта. Но это неверно, поскольку наш опыт зависит от свойств организма, которых у этих животных просто нет.

Сходную точку зрения отстаивает нейрофизиолог Станислас Деан, в чьей лаборатории под Парижем проведен ряд самых передовых исследований по этой части за последние двадцать лет[106]. Деан и его коллеги многие годы изучают восприятие на границе сознания — образы, которые появляются и исчезают слишком быстро, чтобы подопытный осознал, что он видит, или показанные в момент, когда внимание отвлекается, и тем не менее отражающиеся на мыслях и поступках. Оказывается, мы нередко обрабатываем эту «внеопытную» информацию довольно сложными методами. Например, некая последовательность слов может промелькнуть так быстро, что человек вообще не догадывается о том, что ему что-то показали. Но на последовательности с нелогичными смыслами — вроде «счастливая война» — мозг реагирует иначе, чем на сочетания слов более осмысленного характера («злосчастная война»). Казалось бы, для различения подобных смыслов необходимо сознание, но оказывается, что это не так.

Как полагает Деан, мы способны делать многое без участия сознания, но не всё. Мы не можем бессознательно справиться с новой, непривычной задачей, которая требует поэтапного решения — череды действий. Мы можем бессознательно обучиться ассоциации опыта — например, ожидать А при появлении Б, но только если А и Б близко соседствуют. Если они отстоят друг от друга достаточно далеко, мы можем научиться ассоциировать их лишь сознательно. Можно научиться моргать, когда зажигается лампочка, если вам после этого дуют в глаз, но только если дунут сразу. Если свет и дуновение разделены промежутком длиной около секунды, ассоциации уже нельзя обучиться бессознательно. Достижение последних трех десятилетий, как полагает Деан, — открытие определенного типа обработки информации, который мы применяем, когда дело касается времени, последовательностей и новизны. Он ведет к сознательности, тогда как большинство других сложных видов деятельности мозга обходятся без нее.

Еще в 1980-е годы, в рамках одной из первых попыток современной науки объяснить сознание, нейрофизиолог Бернард Баарс ввел теорию глобального рабочего пространства[107]. Баарс предположил, что мы сознательно воспринимаем ту информацию, которая доставляется в централизованное «рабочее пространство» в мозгу[108]. Деан усвоил и развил эту концепцию. Смежное теоретическое направление утверждает, что мы осознаем ту информацию, которая поступает в рабочую память, особый тип памяти, который хранит непосредственные запасы образов, слов и звуков, которыми мы оперируем и которые соотносим с проблемами. Мой коллега из Городского университета Нью-Йорка Джесси Принс отстаивает подобную точку зрения[109]. Если предположить, что для субъективного опыта необходимо глобальное рабочее пространство, или особый тип памяти, или еще какой-то механизм в этом роде, из этого следует, что только сложный мозг, достаточно близкий к нашему, способен порождать самоощущение. Вероятно, такой мозг есть не только у человека, но выборка ограничится млекопитающими и птицами. В результате мы имеем то, что я называю теорией позднего пришествия субъективного опыта[110]. Эта теория не считает, что озарение вспыхнуло внезапно, однако придерживается того мнения, что оно произошло поздно по эволюционным меркам и стало возможным благодаря особенностям, которые достоверно наблюдаются только у таких животных, как мы.

Излагая выше теории Баарса, Деана, Принса и прочих, я говорил о них как о теориях сознания. Я употреблял это слово потому, что его употребляют сами авторы. Порой непросто уловить, какое отношение эти теории имеют к моей собственной теме — субъективному опыту в самом широком смысле. Я понимаю субъективный опыт как общую категорию, а сознание — как его частный случай: не все, что животное ощущает, обязано быть сознательным. Читатель может в таком случае сказать, что «глобальное рабочее пространство» необходимо для сознания, но необязательно необходимо для простейших форм субъективного опыта. Это не только возможно, но, как я полагаю, примерно так дело и обстоит. Из литературы, которую я пересказываю здесь, зачастую трудно понять, что думают авторы на эту тему. Но некоторые из них определенно[111] не видят различия между сознанием и субъективным опытом; они стремятся дать нам объяснение того, как переживается мыслительная деятельность.

Исследования, на которые опирается теория позднего пришествия, сыграли важную роль. Такие исследователи, как Деан, открыли метод проникновения внутрь человеческого сознания, путь, который еще не так давно показался бы фантастикой. Не следует цепляться за альтернативную точку зрения только потому, что она более нравственна или интуитивно кажется правильной. Но я считаю, что против теории позднего пришествия можно выдвинуть возражения и что альтернатива ей, безусловно, имеется. Я назову ее теорией трансформации. Она предполагает, что некая форма субъективного опыта предшествовала более поздним способностям вроде рабочей памяти, рабочего пространства, интеграции чувств и т. п. Когда эти сложные способности возникли, они трансформировали опыт переживания того, каково быть животным. Они преобразили опыт, но не создали его.

Лучший довод, который можно привести в пользу этой альтернативной точки зрения, основывается на том, какую роль в нашей жизни играют, по-видимому, архаичные формы субъективного опыта, которые вторгаются в более высокоорганизованные и сложные психические процессы. Возьмем, например, внезапную боль или чувства, которые физиолог Дерек Дентон называет первозданными эмоциями, — реакции на значимые для тела состояния или депривации, такие как жажда или нехватка воздуха[112]. По словам Дентона, эти чувства играют «повелительную» роль, когда они есть, — они навязывают себя нашему опыту, и их нелегко проигнорировать. Неужели боль, удушье и т. д. переживаются только благодаря сложным когнитивным техникам млекопитающих, возникшим на поздних стадиях эволюции? Сомневаюсь. Скорее можно допустить, что животное способно чувствовать боль или жажду без всякой «внутренней модели» мира или развитых форм памяти.

Рассмотрим этот вопрос на примере боли. Первым побуждением, возможно, будет сказать: очевидно же, даже простые животные реагируют на боль, извиваясь и корчась в муках, а это говорит о том, что они ее чувствуют. Но реальность не столь прямолинейна. Многие реакции на телесные повреждения, которые со стороны представляются болевыми, на самом деле таковыми не являются. Например, крысы с перерезанным спинным мозгом, у которых сигнал от телесного повреждения не может поступить в головной мозг, могут проявлять некоторые признаки «болевого поведения» и даже формы научения в ответ на травму. Рефлекторные реакции животных могут, с нашей точки зрения, выглядеть как боль, потому что мы сопереживаем им. Нужно отличать видимость от реальности.

К счастью, это возможно. Самые красноречивые свидетельства дает болевое поведение, которое слишком ситуативно, чтобы отмахнуться от него как от рефлекторного, хотя животные, о которых идет речь, обладают мозгом, совсем непохожим на наш, и вряд ли отвечают требованиям теории «позднего пришествия». Например, аквариумные рыбки данио. Сначала исследователи предоставили им на выбор два варианта аквариумов с разной средой и установили, какую они предпочитают. Затем рыбкам впрыснули вещество, которое, как предполагали, вызывает боль, причем в часть аквариумов, не нравившихся рыбкам, на этот раз добавили болеутоляющее средство. Теперь рыбки стали предпочитать эти аквариумы, но только тогда, когда в них было добавлено обезболивающее. Они сделали выбор, которого не сделали бы в нормальных условиях, причем в ситуации, когда сама идея более болезненной или менее болезненной среды для них была новой: эволюция не могла предусмотреть рефлексов для реакции на подобный случай.

Аналогично при опытах на курах птицы с ранеными ногами выбирали корм, который обычно не был их любимым, если в него добавлялись обезболивающие. Сходные эксперименты проводил Роберт Элвуд на раках-отшельниках — мелких раках, которые живут в раковинах различных моллюсков. Раки-отшельники — членистоногие, родичи насекомых. Элвуд давал ракам слабые удары электрическим током и обнаружил, что так их можно выгнать из раковины. Но не всегда: им было труднее покинуть хорошую раковину, чем плохую, — удары током приходилось усиливать. Они также дольше терпели удары в присутствии запаха хищника, когда раковина была более насущной необходимостью для защиты.

Подобного рода опыты не означают, что все животные чувствуют боль. Насекомые принадлежат к тому же обширному типу животных, что и раки, — к членистоногим. Поведение насекомых выглядит нормальным, насколько это физически возможно, даже при достаточно тяжелых повреждениях. Они не трогают и не берегут поврежденные части тела, а продолжают заниматься своими делами. Крабы и некоторые виды креветок, напротив, чистят поврежденные места. Разумеется, можно и тут сомневаться, чувствуют ли что-нибудь эти животные. Но те же сомнения можно высказать в отношении своего соседа. Скептицизму всегда есть место, но в данном случае свидетельства набираются. Эти результаты подкрепляют точку зрения на боль как на базовую, повсеместно распространенную форму субъективного опыта, доступную животным, мозг которых значительно отличается от нашего.

В рамках этой картины существуют древние и примитивные формы субъективного опыта, которые затем преображаются, когда в ходе эволюции усложняется нервная система. Благодаря этой трансформации добавляются новые способности — такие как развитые виды памяти, — у которых есть субъективный аспект, в то время как другие элементы, из которых когда-то складывался опыт, могут отодвинуться на задний план. Как нам вообразить себе эти древние формы? Наверное, это невозможно, поскольку наше воображение ограничено рамками нашей современной сложной психики. И все же попробуем.

Название этой главы — цитата из статьи Симоны Гинзбург и Эвы Яблонки[113]. Две израильских исследовательницы, работающие в разных областях биологии, написали когда-то совместную статью, в которой попытались набросать схему эволюционного происхождения субъективного опыта. В одном месте статьи они предлагают меткое определение переживания у древнего примитивного животного: белый шум. Представьте себе слабо дифференцированный гул, с которого все начиналось.

Я возвращаюсь к этой метафоре всякий раз, когда пытаюсь осмыслить эту тему. Это, конечно, метафора — самая настоящая. Это звуковой образ в применении к организмам, которые в большинстве своем, вероятно, вообще не обладали слухом. Не знаю, почему этот образ так ко мне привязался. Иногда он как будто наводит на правильный путь, напоминая о шумах биотоков, и вырисовываются очертания сюжета. По этому сюжету, опыт начинается с невнятного шума и затем становится более организованным.

В том, что касается нас самих, при ближайшем рассмотрении мы обнаружим, что субъективный опыт тесно связан с восприятием и контролем: мы используем ощущения, чтобы определить, что нам делать. Почему должно быть именно так? Почему бы субъективному опыту не быть связанным с чем-то другим? Почему он не насыщен основными физиологическими ритмами, делением клеток, самой жизнью? Некоторые могут сказать, что в нем все это присутствует — что он так или иначе шире сознательного восприятия. Я так не думаю и подозреваю, что тут-то и скрывается ключ к разгадке. Субъективный опыт возникает не из простого функционирования системы, а из управления ее состоянием, из фиксации значимых факторов. Эти факторы не обязательно внешние, они могут иметь внутреннее происхождение. Но они отслеживаются, поскольку они значимы и требуют реагирования. У чувствительности есть смысл. Это не просто погружение в жизнедеятельность.

Гинзбург и Яблонка представили свой «белый шум» как первую форму субъективного опыта. Но тогда, возможно, стадия белого шума соответствует отсутствию опыта, тому, что было до появления субъективных переживаний. Может быть, это разграничение — злоупотребление метафорой. Так или иначе, из подобного состояния выросли древние формы субъективного опыта — формы, связанные с первозданными эмоциями боли и удовольствия, чувствами, требующими действия.

Если так, можно набросать некоторые предварительные выводы о первых животных, наделенных нервными системами, о которых шла речь в главе 2. Предположим, основной функцией древних нервных систем и в самом деле было всего лишь поддержание целостности тела животного и скоординированности его действий. Современной иллюстрацией могут послужить ритмичные сокращения мышц колокола у плывущей медузы, и в ту же категорию попадают эдиакарские животные с их, вероятно, необщительным образом жизни. На этой стадии нервная система занята преимущественно тем, что порождает и поддерживает деятельность, а управление этой деятельностью играет куда менее заметную роль. Тогда, возможно, это и есть форма животной жизни, которая никак себя не ощущает. Следовательно, начало простейшего переживания опыта следует отсчитывать от кембрия, когда стал богаче репертуар форм взаимодействия с окружающим миром[114].

Это начало не было одномоментным событием и даже единым длительным процессом, протекавшим на одном пути эволюции. Скорее таких процессов было несколько и они происходили параллельно. К началу кембрия многие из разнообразных типов животных, которых я рассматриваю в этой главе, уже отделились друг от друга — разделения, по-видимому, произошли еще в эдиакарский период, в более мирных условиях. К этому времени будущие позвоночные уже вступили на свой путь (или пути), а членистоногие и моллюски — на свои. Предположим, и у крабов, и у осьминогов, и у кошек есть некая форма субъективного опыта. Тогда этот признак возникал независимо как минимум трижды, а возможно, и намного больше трех раз[115].

Позднее, с подключением механизма, описанного Деаном, Баарсом, Мильнером и Гудейлом, появляется целостная картина мира и более определенное ощущение себя. Мы приближаемся к сознанию. Мне этот переход не видится как одномоментный, четко различимый шаг. Скорее я рассматриваю «сознание» как путаное и затасканное, но все же полезное понятие для обозначения тех форм субъективного опыта, которые так или иначе обладают единством и связностью. В данном случае также весьма вероятно, что переживание подобного рода возникало в ходе эволюции независимо несколько раз: от белого шума через древние примитивные формы опыта к сознанию.

Вернемся к осьминогу, нашему необычайному и исторически важному животному. Где ему место в этой картине? На что похож его опыт?[116]

Осьминог, во‐первых, представляет собой организм с развитой нервной системой и сложным активным телом. У него богатые сенсорные способности и уникальные поведенческие. Если некая форма субъективного опыта возникает вместе с чувством и действием в живой системе, то у осьминога с ее наличием все в порядке. Но и это не все. У осьминога — в трудноуловимой, инопланетной форме — присутствуют некоторые усовершенствования, выходящие за пределы элементарного минимума, о котором шла речь в этой главе.

Для осьминогов, по крайней мере некоторых видов, характерен предприимчивый, исследовательский стиль взаимодействия с окружающим миром. Они любопытны, восприимчивы к новизне, отличаются гибкостью как тела, так и поведения. Эти особенности напоминают о том, что Станислас Деан связывает с сознанием в психической жизни человека. По его мнению, необходимость иметь дело с новым вытолкнула нас из бессознательного автоматизма в сознательную рефлексию. Любопытство осьминога порой смешано с осторожностью, а порой — с удивительной безбашенностью. Я отмечал в предыдущей главе, как мой помощник Мэтт Лоуренс, погружаясь в окрестностях Октополиса, встретил осьминога, который схватил его за руку и потащил за собой над морским дном. Мы понятия не имеем, зачем ему это было нужно. И наоборот, однажды, погружаясь с аквалангом в другом месте, я завис над дном, держась пальцами одной руки, чтобы сфотографировать крошечных морских слизней. Я заметил внизу что-то еще, а потом увидел, как тонкое щупальце осьминога, высунувшись из соседнего кустика водорослей, тихонько подбирается к моим пальцам на дне. Осьминог лежал в водорослях, свернувшись клубком, его тела было почти не видно, но в щель выглядывал один глаз, наблюдая, пока щупальце высовывалось и осторожно шарило. Это был акт исследования, сопровождавшийся чем-то очень похожим на пристальное внимание, — он держал меня в поле зрения, шаря щупальцем. Я был новым объектом неустановленной важности. Водоросли обеспечивали одновременно укрытие и обзор. Из этого убежища высовывалось щупальце, чтобы обследовать, возможно — попробовать на вкус.

Выше я говорил о константности восприятия. Это способность животного распознавать объект как тот же самый независимо от изменений условий, в которых он наблюдается, — расстояния, освещения и т. д. Животному необходимо сделать поправку на собственное расположение и угол зрения, чтобы распознать объект как таковой. Психологи и философы обычно связывают эту способность с высокоразвитыми, а не зачаточными формами восприятия. Константность восприятия показывает, что животное воспринимает внешние объекты именно как внешние объекты — такие, которые могут оставаться одними и теми же, в то время как животное меняет свой наблюдательный пункт. В одном старом эксперименте 1956 года осьминогов обучали выбирать одни геометрические фигуры и избегать других[117]. В некоторых вариантах опыта различие состояло в размере квадратов, больших или маленьких. Осьминогу, сидящему в аквариуме, показывали с противоположного конца квадрат, и он должен был подплывать к одним квадратам (и получать вознаграждение) и не реагировать на другие (иначе он получал наказание электрическим током). Такова была процедура, и осьминоги сумели этому научиться. Затем авторы эксперимента упоминают, чуть ли не мимоходом, что в «нескольких» случаях осьминогу показывали маленький квадрат вдвое ближе к нему, чем обычно. Следовательно, маленький квадрат должен был изначально казаться больше — или, по крайней мере, его изображение на сетчатке глаза должно было быть крупнее. Во всех подобных опытах, как сообщают исследователи, осьминог выполнял задание правильно, в соответствии с истинным размером квадрата. Осьминог смог внести поправку на изменение расстояния.

В этом отчете удивительно то, что такое важное наблюдение удостоилось лишь беглого отступления в публикации. Количество опытов на константность восприятия не указано, и никто, по-видимому, не продолжил ими заниматься. Если это открытие подтвердится, оно демонстрирует, что у осьминогов есть кое-какие элементы константности восприятия. У некоторых других беспозвоночных они явно есть — у медоносных пчел и отдельных видов пауков, так что это не уникальное достижение осьминога среди беспозвоночных.

У осьминогов также развита способность к навигации. Всякий раз, когда я вижу вылезающего из домика осьминога, я стараюсь по возможности следовать за ним, и у меня было множество таких прогулок. Если я не подплываю слишком близко к осьминогу, занятому своими делами, он чаще всего совсем не обращает на меня внимания. Осьминоги обычно проводят время в поисках пищи, блуждая длинными петляющими тропами, по которым они в конце концов возвращаются в свои убежища. Я часто дивлюсь тому, как ловко они с этим справляются, учитывая, что вылазки могут занимать добрых минут пятнадцать, а вода довольно мутная. Если они отправляются из домика в одну сторону, они запросто могут вернуться к нему с другой стороны. Их маршрут пролегает в виде петли, а не «туда-обратно». Несколько лет назад Дженнифер Мейтер провела тщательное исследование этого типа поведения, наблюдая за охотничьими вылазками осьминога в Карибском море, и нанесла эти петляющие тропы на карту[118]. Неизвестно, как осьминогам это удается — какими ориентирами и воспоминаниями они пользуются. Но некоторые виды осьминогов, безусловно, отличные навигаторы.

Вспомним еще раз — наш последний общий предок, маленькое червеобразное существо эдиакарского периода, почти наверняка не обладал ни одним из этих навыков. Похоже, что, как только животное начинает вести активный образ жизни, в котором важную роль играют управляемые, целенаправленные, быстрые движения, некоторые способы видения мира и взаимодействия с ним становятся полезнее, чем другие. У различных животных константность восприятия возникла независимо. Хотя в каких-то аспектах осьминоги совершенно точно видят мир не так, как мы, они явно выстраивают отношения с окружающим миром, распознавая объекты, как впервые, так и повторно, и имеют представление о различии между собой и другим. Находясь рядом с осьминогом, невозможно избежать мысли, что они также умеют сосредотачивать немалое внимание на объектах, в особенности новых. В предыдущем разделе я обсуждал исследования болевого поведения у рыб, кур и раков. Как воспринимают боль осьминоги, уяснить нелегко. В Октополисе, нашем австралийском месте наблюдений, мы однажды отсняли большой видеоматериал регулярного агрессивного поведения крупного осьминога-самца, который слонялся по колонии и сцеплялся с другими осьминогами. Он часто «вставал в полный рост» на вытянутых щупальцах, иногда поднимал задний конец туловища выше головы. Мы полагаем, он делал это, чтобы казаться как можно больше; эти демонстрации часто предшествовали нападениям на других осьминогов. Однажды, когда он принял такую позу, мелкая, но злобная рыбка (шипастая кожанка) подлетела и укусила его прямо в зад. Вот кадр укуса (рыбка вверху в центре):

Осьминог отреагировал совсем по-человечески, испуганно подпрыгнув и растопырив конечности во все стороны.

Затем он отправился прямиком снова лупить других осьминогов. Нам повезло с этим укусом, поскольку от него остался заметный шрам, по которому мы могли отличать эту особь издали до конца экспедиции.

Как мы уже знаем, некоторые животные ухаживают за своими ранами и оберегают их. Наш цапнутый осьминог этого не делал. Его первая реакция предполагает, что он, безусловно, почувствовал укус, но значимых последствий не было. Как мы подозреваем, дело в том, что травма была минимальной, а осьминог — слишком увлечен своими кулачными боями. В недавней статье Джин Эльюпей и ее коллег подробно рассматривается болевое поведение, в том числе обращение с травмами, у другого вида осьминогов[119]. Тут были причины ожидать странностей, поскольку некоторые виды осьминогов, включая тот, который изучала Эльюпей, откусывают себе щупальца, чтобы спастись от хищников. В ходе исследования обнаружилось, что осьминоги с помятыми (но не совсем раздавленными) щупальцами иногда — но не всегда — ампутировали их себе и все осьминоги некоторое время ухаживали за пострадавшим местом и оберегали его. Такое поведение, как я уже упоминал, обычно считается признаком болевых ощущений.

В случае осьминога любой вопрос об опыте осложняется необычными отношениями между его мозгом и телом. Допустим, у осьминога нечто вроде смешанного управления щупальцами, — гипотеза, которая подкрепляется экспериментами по изучению поведения, описанными в главе 3. Осьминоги, развивая свои сложные поведенческие способности, предпочли делегировать щупальцам частичную автономию. В результате эти щупальца кишат нейронами и, похоже, могут управлять некоторыми действиями на локальном уровне. С учетом всего этого, как может переживать свой опыт осьминог?

Возможно, осьминог находится в гибридном положении. Для осьминога его щупальца отчасти «я» — он может направлять их и брать ими предметы. Но с точки зрения центрального мозга, они отчасти и «не-я», отчасти самостоятельные акторы.

Рассмотрим некоторые человеческие аналоги, начиная с таких действий, как дыхание и моргание[120]. В норме эти действия осуществляются бессознательно, но, сосредоточившись, вы можете взять их под контроль. В чем-то похожую смешанную природу имеют движения щупалец осьминога. Эта аналогия хромает, поскольку дыхание, в обычных условиях бессознательное, может подчиняться очень развитому сознательному управлению, когда вы осознанно вмешиваетесь в дыхательный процесс. Чтобы установить контроль над процессом, который обычно происходит автоматически, используется внимание. У осьминога же, если гипотеза смешанного управления верна, контроль над движениями никогда не бывает полностью централизованным и периферическая система всегда имеет собственное право голоса. Если представить это в человеческих категориях, это означает, что вы будете преднамеренно вытягивать руку, надеясь, что локальная тонкая настройка направит ее куда надо.

В таком случае у осьминогов в деятельности должны смешиваться элементы, которые обычно разграничены (или хотя бы выглядят таковыми) у животных вроде нас. Когда мы действуем, то, как правило, ясно понимаем границу между «я» и окружающей средой. Например, когда мы двигаем рукой, мы контролируем и общее направление движения руки, и множество мелких нюансов ее движений. Все многообразие других объектов в окружающей среде вообще не подчиняется нашему управлению напрямую, хотя мы можем передвигать их опосредованно, с помощью конечностей. Неконтролируемое движение объекта по соседству с нами обычно означает, что он не является частью нашего тела (за некоторыми исключениями вроде коленного рефлекса). Будь вы осьминогом, эти границы были бы размытыми. В какой-то степени вы бы могли управлять своими руками, а в какой-то — лишь наблюдать, куда они тянутся.

Но так дело обстоит, если описывать с точки зрения «центрального осьминога». Это, видимо, ошибочно. Кроме того, мое противопоставление осьминога человеку может быть слишком упрощенным. У опытного музыканта различные действия — в том числе по корректировке — становятся слишком быстрыми, чтобы ими можно было управлять сознательно. Бенце Нанаи, философ из Антверпена, также предло[121] жил мне совершенно иное понимание различия между человеком и осьминогом. Бенце считает, что некоторые взаимосвязи, которые кажутся нам странными и непривычными у осьминога, есть и у нас, если приглядеться внимательнее. Обычно мы их не замечаем, но они есть[122]. Например, вы протягиваете руку к какому-то предмету. Если расположение или размер объекта внезапно меняются, траектория движения руки тоже изменяется необычайно быстро — менее чем за десятую долю секунды. На такой скорости оно может быть только бессознательным. Участники таких экспериментов не замечают изменения — они не замечают, что сами изменили собственное движение, и не замечают изменения в целевом объекте. Если спросить их, изменилось ли что-то, ответ будет отрицательным. Человек не замечает изменения, но его рука меняет траекторию движения.

Как и у осьминога, решение протянуть конечность принимается централизованно, но наряду с ним существует тонкая настройка, быстрая и бессознательная. У осьминога ее роль больше — это не только собственно тонкая настройка и не только на коротких отрезках времени. Осьминог может, словно зритель, наблюдать за движениями собственного щупальца. У нас эти поправки происходят слишком быстро, чтобы уловить их.

У человека этими быстрыми корректировками движений руки командует мозг, и они опираются на зрение. У осьминога движения полагаются на собственные химические и тактильные рецепторы щупальца, а не на зрение (хотя я уточню это утверждение в следующей главе — на самом деле все не столь очевидно). Так или иначе, Нанаи считает, что у осьминогов получило крайнюю степень развития то, что присутствует и в человеческой деятельности, только в более слабой и незаметной форме. У людей команда отдается централизованно, а затем к ней по мере необходимости добавляются элементы тонкой настройки. У осьминога, вероятно, имеет место постоянное взаимодействие между распоряжениями из центра и решениями на периферии. Щупальце высовывается, шарит, а осьминог реагирует, корректируя его движения и направляя его по пути — возможно, используя при этом внимание и какие-то осьминожьи усилия воли.

Гиллель Хиль и Рэнди Бир в своей статье о «воплощенном познании», которую я уже цитировал выше, противопоставляют старые и новые воззрения на то, что такое действие[123]. Согласно старой модели, нервная система — «дирижер тела, который выбирает ноты для музыкантов и указывает, как именно им играть». На самом деле, возражают они, «нервная система — это лишь один из музыкантов оркестра, занятого джазовой импровизацией, и окончательный результат возникает из длительного обмена между ними». Я нахожу такое обобщение чересчур размашистым — на мой взгляд, метафора одного музыканта в оркестре принижает роль нервной системы для большинства животных. Однако к осьминогу она вполне приложима. Противопоставление между нервной системой и телом замещается противопоставлением между центральным мозгом и остальными частями организма, имеющими собственную нервную организацию.

У осьминога есть дирижер — центральный мозг. Но музыканты, которыми он руководит, — джазовые, склонные к импровизации, которые согласны лишь на определенную долю контроля. Или, возможно, они получают от дирижера лишь самые общие и грубые указания, а что сыграть — остается на их усмотрение, лишь бы получилось что-то осмысленное.

В первой главе мы встречались с животным, притаившимся под скалой в океане. Зависнув в воде, оно каждую секунду меняло цвет. Из-под первоначального вишневого проступали пятна серых и серебристых прожилок, каскады синего и зеленого струились по щупальцам. В этой главе мы вернемся в море к этому существу и его бесконечным превращениям.

Гигантская каракатица похожа на помесь осьминога с экранопланом. У нее спина, напоминающая по форме черепаший панцирь, большая голова, прямо из которой растут восемь щупалец. Они примерно такие же, как и у осьминога, — гибкие, лишенные суставов, оснащенные присосками. Если смотреть на каракатицу прямо, кажется, будто щупальца расположены по горизонтальной линии, но на самом деле они окружают рот и так же, как щупальца осьминога, навевают образ восьми гигантских хватких губ. Возле рта есть еще два подогнутых, более длинных «ловчих щупальца», которые каракатица выбрасывает, чтобы поймать добычу. Непосредственно во рту находится твердый клюв. Тело каракатицы не имеет позвоночника или настоящих костей, но в ее щитовидной спине есть твердая «кость каракатицы», похожая на доску для серфинга, если рассматривать ее с внутренней стороны. Сам «щит» оторочен с каждой стороны, словно оборкой, плавником шириной в несколько сантиме[124] тров. Волнообразно изгибая плавник, каракатица медленно плывет. Для быстрого передвижения она использует реактивную струю из сифона в нижней части тела, который можно направлять в любую сторону. Большинство каракатиц невелики, от 15 до 25 см. Но гигантская каракатица может достигать метра в длину.

Перед нами животное метровой длины, чья кожа как будто всех цветов сразу и меняет оттенки в течение секунд, иногда за доли секунды. На голове каракатицы мерцают тонкие серебристые линии, как будто животное заметно наэлектризовано. Электрические линии придают ей сходство с парящим кораблем инопланетян. Но все впечатление, все попытки вчитать какой-то смысл в это животное непрерывно рассыпаются. Вот от глаз каракатицы потянулись ярко-красные полосы. Космический корабль плачет кровавыми слезами?

Головоногие вообще (хотя и не все, но большинство) мастера менять окраску. В этой удивительной группе гигантская каракатица, вероятно, достигла вершины искусства — или, по крайней мере, самой эффектной расцветки. Способность менять цвет в принципе не редкость в природе: многие животные могут в той или иной степени изменять оттенки поверхности тела. Всем знакомый пример — хамелеоны. Но головоногие делают это гораздо быстрее, а их палитра красок разнообразнее. У гигантской каракатицы все тело служит экраном, на котором вспыхивают узоры. Эти узоры — не просто череда стоп-кадров, они образуют анимированные рисунки в форме полос и облаков. Похоже, это очень выразительные животные, животные, которым есть что сказать. Но что в таком случае они говорят и кому?

Гигантская каракатица замечательна и еще в одном отношении — крупное дикое животное, проявляющее дружелюбие, воистину обезоруживает. Речь идет не о простой снисходительности, с которой животное терпит присутствие человека, а об активном интересе, об установлении контакта с чужим. Это не стандартное поведение гигантских каракатиц, но и не столь уж редкое. Они достаточно часто проявляют к вам дружелюбное любопытство. Каракатица подплывает, приняв мирную расцветку «покоя». Животное будет кружить вблизи от вас, явно пытаясь разобраться, что вы такое.

Это малоизученные животные. Их нечасто держат в неволе. Александра Шнель, одна из немногих, кто специально изучал их в лаборатории, говорит, что они подают признаки столь же сложных поведенческих реакций на содержание в неволе, какие наблюдались у осьминогов[125]. Они подкарауливают посетителей и, тщательно нацелившись, обливают их струей воды из сифона. Но гигантские каракатицы выглядят еще более загадочными и инопланетными, чем их родичи-осьминоги. У них большой мозг, как в абсолютном выражении (просто по размеру), так и относительно массы тела. Насколько мне известно, они не проявляют тех впечатляющих признаков интеллекта, которые наблюдаются у осьминогов: решение задач, использование орудий, исследование объектов. Но их далеко не так подробно изучали, а их образ жизни предполагает, что такие виды поведения им нужны меньше, чем осьминогам. Они не лазающие разведчики, а пловцы.

Пусть у гигантской каракатицы и нет универсальной изобретательности осьминога, у нее есть черты, надолго запоминающиеся после встречи с ней в море: дружелюбное любопытство (по крайней мере у некоторых особей) или опасливый интерес, когда она то подплывает к вам, то удаляется. И бесконечные, удивительные переливы красок.

Кожа каракатицы — многослойный экран, управляемый непосредственно мозгом. Нейроны от мозга выходят через тело в кожу, где они управляют мышцами. Мышцы, в свою очередь, управляют миллионами пигментных мешочков, подобных пикселям. Когда каракатица что-то чувствует или принимает решение, ее цвет меняется в мгновение ока.

Вот как это устроено[126]. У кожи есть внешний слой, дерма, который служит оболочкой. Ниже располагается слой, содержащий хроматофоры — самый важный элемент управления цветом. В одном хроматофоре несколько различных типов клеток. Одна клетка содержит мешочек с пигментом. Вокруг нее — десяток или даже два мышечных клеток, которые придают мешочку разнообразные формы. Эти мышцы управляются мозгом. Они растягивают мешочек, чтобы цвет проявился, или расслабляют его, чтобы вызвать противоположный эффект.

Каждый хроматофор несет пигмент только одного цвета. У разных видов головоногих разные пигменты, и обычно у животного их по три типа. У гигантской каракатицы хроматофоры красные, желтые и черно-коричневые. Каждый в диаметре менее миллиметра.

Этот механизм объясняет некоторые цвета головоногих, но не все. Гигантская каракатица может получить красный или желтый цвет, активировав соответствующие хроматофоры, и оранжевый, скомбинировав оба. Но этот механизм не предусматривает возможности получить другие цвета, которые наблюдаются у каракатиц. Так невозможно получить синий, зеленый, фиолетовый или серебристо-белый. Эти цвета дает механизм, помещающийся в более глубоких слоях кожи. Там находятся несколько типов отражающих клеток. Эти клетки, в отличие от хроматофоров, не содержат постоянных пигментов, а отражают попадающий на них свет. И отражение не простое, не как в обычном зеркале. В иридофорах свет многократно отражается рикошетом и фильтруется сквозь микроскопические стопки пластинок. Эти пластинки разделяют и направляют разные световые волны, отражая цвета, иные, чем свет «на входе». Так, среди прочего, получаются зеленые и синие оттенки, которых не могут дать хроматофоры. Эти клетки не связаны напрямую с мозгом, но, по-видимому, отчасти управляются (медленнее) другими химическими сигналами. Сразу под иридофорами расположены лейкофоры, еще один тип отражающих клеток, — они не изменяют свет, а просто отражают его зеркально. Поэтому они чаще всего выглядят белыми, хотя могут отражать любой цвет. Поскольку хроматофоры располагаются выше отражающих клеток, то они накладывают свой отсвет на все эффекты, создаваемые отражающими клетками. Когда хроматофоры расширяются, изменяется свет, проходящий сквозь них к отражающим клеткам, а следовательно, и тот, который отражается.

Представьте себе кожу каракатицы сбоку в разрезе. Мы увидим верхний слой, затем слой, заполненный миллионами крошечных красочных мешочков, каждый из которых постоянно растягивается и сжимается, то показывая, то скрывая пигментное содержимое. Это происходит на огромной скорости, с помощью многочисленных мышц. Часть света проходит сквозь этот слой и попадает на следующий, где его отразят и отфильтруют стопки зеркал. Эти клетки тоже меняют форму, намного медленнее, когда получают откуда-нибудь химический сигнал. Еще дальше вглубь простые зеркальные клетки отражают любой свет, который до них дойдет.

Вот схема слоев:

Предположим, у гигантской каракатицы около 10 миллионов хроматофоров. Тогда, в грубом приближении, этот слой кожи животного — аналог экрана с разрешением в 10 мегапикселей. В грубом приближении — поскольку эти пиксели, очевидно, управляются не по отдельности, а локальными кластерами, и поскольку каждый хроматофор дает только один цвет. Некоторые пиксели, кроме того, располагаются поверх других, так что один и тот же участок кожи может давать разные цвета. Слои ниже хроматофоров еще усложняют картину.

Цветные слои кожи головоногих — тонкие и хрупкие. Каракатицы выглядят совсем иначе, когда их кожа слезает от старости или травмы. Они покрываются тусклыми белыми пятнами. Их волшебная кожа — лишь тонкая пленочка, само тело у них просто белое.

У животных, которых я наблюдаю, «основные» оттенки — красные, в том смысле, что их можно видеть чаще всего. Их диапазон — от бордового до алого, как пожарная машина. Нередко красный фон украшен узорами, которые под водой смотрятся серебристо-белыми. Они образуют точки и прожилки, вспыхивают мелкими зубчиками или жемчужными ожерельями. Другие цвета проявляются пятнами — желтые, оранжевые, оливково-зеленые. Их рисунок может быть неподвижен, но расцветка редко держится подолгу. Их «движущиеся» орнаменты — словно фильмы, которые каракатица проигрывает на экране своей кожи. Например, так называемые бегущие облака. Вдоль тела, от переднего конца к заднему или наоборот, ритмично пробегают чередующиеся волны темных и светлых пятен. Однажды я наблюдал сверху за крупной каракатицей и увидел, что она показала левым боком «бегущее облако» другой каракатице, сидевшей под камнем, тогда как правый бок, обращенный в море, имел неподвижную маскировочную окраску.

Смена цвета у каракатицы часто сопровождается сменой формы тела и фактуры кожи. Иногда они плавают, вздыбив на спине десятки «бородавок», образованных кожными складками. «Бородавки» напоминают уменьшенные до размеров в пару сантиметров пластины на хребте стегозавра. Но внутри них нет ничего твердого, и они могут появиться за одну секунду. Кожа вокруг глаз способна на искусное формирование мелких деталей. Многие каракатицы могут создавать кожные складки и тонкие жгутики над глазами. Они похожи на тщательно сконструированные накладные брови.

В состоянии покоя восемь щупалец каракатицы свисают спереди и смотрятся одинаково. Щупальцам головоногих принято давать номера от 1 до 4 слева и справа. Начиная с макушки идут правое первое и левое первое. Спереди они представляются «внутренними». Если считать наружу от них, следующими будут второе правое и второе левое, затем третья пара и, наконец, четвертая. У самцов гигантской каракатицы четвертая пара больше, чем у самок. Демонстрируя агрессию, самцы нередко сплющивают четвертые щупальца, так что те превращаются в широкие лезвия.

Еще один агрессивный жест — когда первая пара щупальцев поднята вверх, словно рожки. У некоторых каракатиц эти рожки принимают изящный волнообразный изгиб. Другие складывают щупальца в скрипичные завитки, крючья или клюшки. В особо замысловатых случаях каракатица может использовать три или четыре разных уровня расстановки щупалец. Первая пара поднята вверх и вытянута прямо, вторая пара опущена чуть ниже и изогнута в форме рожек, возможно с загнутыми кончиками, еще ниже третья пара и, наконец, четвертая — уплощенная, чтобы казаться как можно больше. Некоторых безобидных рыб каракатицы почему-то явно ненавидят и встречают их появление поднятыми щупальцами, сложенными в рожки и крючья.

Все эти формы поведения имеют индивидуальные отличия. Иногда я запоминал особь в течение долгого времени, иногда узнавал уже через неделю. Не так просто узнавать животных, которые умеют самовольно полностью менять цвет и форму, но иногда помогает приметный шрам. Потом я научился также запоминать белые пятнышки на оборчатом плавнике, которые, по-видимому, стабильны и неповторимы, как отпечатки пальцев. Разные особи реагируют на меня по-разному, даже будучи одного пола и размера, в одном и том же месте, в то же время года. Самый приветливый стиль взаимодействия — дружелюбное любопытство, о котором я упоминал выше. Некоторые особи подплывали, демонстрируя спокойную окраску, и наблюдали вблизи. Самые дружелюбные протягивали щупальце потрогать меня. Это случается довольно редко. Каракатица висит в толще воды, слегка шевеля плавниками или пуская невидимую водяную струю. Мы плаваем, она держится на определенном расстоянии, отодвигаясь, когда я приближаюсь, а порой приближаясь, когда я отодвигаюсь. Но в конце концов она позволяет расстоянию сократиться, и теперь нас разделяет меньше метра. Я протягиваю руку к ее щупальцам, но не дотрагиваюсь до них. Каракатица вытягивает кончики одного-двух щупальцев и трогает мою руку.

Всякий раз, когда это происходило, дело ограничивалось одним разом. После короткого соприкосновения каракатица отпрядывала и вновь держалась на исходном расстоянии. Ее любопытства хватало на то, чтобы дотронуться до меня, но, раз дотронувшись, она возвращалась на прежнее место. Одно из возможных истолкований такого поведения — каракатица проверяет, съедобен ли я. Но человек намного крупнее каракатицы, питающейся крабами и рыбой, которых можно схватить целиком. Не думаю, что я представлял для нее интерес как обед.

У некоторых особей, необязательно дружелюбных, узнаваемая манера менять окраску. Порой мне встречаются каракатицы, демонстрирующие цвета, которые словно бы не приходят в голову другим, или особо эффектные узоры. Одного самца я прозвал Матиссом. Дело было несколько лет назад. Он был из числа дружелюбных; я наблюдал его на протяжении нескольких дней. Все его узоры были необычайно изощренными, но отличался он не только этой особенностью. Он неспешно кружил, окрашенный в красно-белые цвета, и вдруг ни с того ни с сего вспыхивал ярко-желтым. Этот цвет заливал все его тело, не оставляя ни единого пятна, и держался долю секунды. Только что он был темно-красным, в полосах и прожилках — и вдруг в одно мгновение обратился в солнышко, имеющее форму каракатицы. Затем вспышка гасла, уже не так быстро. На желтом проступали оранжевые пятна, темнели. Возвращался рисунок. Секунд через десять Матисс снова становился темно-красным.

Пожелтение не сопровождалось поднятыми щупальцами и другими жестами; не было никаких признаков беспокойства. Мне встречались сведения, что у других головоногих «однотонный желтый» означает тревогу. Не исключаю, что Матисс был встревожен, но почему во всем остальном он выглядел настолько спокойно? Иногда он мигал желтыми узорами при появлении назойливой рыбы, но этот желтый цвет был более темным и сопровождался жестикуляцией щупалец. Наблюдаемые мною вспышки однотонного канареечно-желтого казались элементом какого-то другого поведения. Ему как будто просто нравились эти красочные фейерверки.

В последующие годы я не раз наблюдал эти «желтые вспышки» у других каракатиц, хотя никто из них не озарял подводный мир так, как Матисс. С учетом того, что я говорил о механизме смены окраски, несложно догадаться, как это происходит. У гигантской каракатицы часть хроматофоров желтая, так что они, очевидно, резко расширяют эти хроматофоры, сжимая остальные и отодвигая их на второй план.

Прошло уже немало времени после смерти Матисса, когда объявилась каракатица с такими артистическими способностями, каких я еще не встречал. Больше всего этому экземпляру подходило прозвище Кандинский.

У Кандинского были неизменные привычки и постоянное жилище. В отличие от Матисса, он не выделялся какой-то определенной окраской. Он играл теми же цветами и узорами, что другие каракатицы, но куда более экстравагантно. В течение недели в 2009 году, пытаясь заснять его как следует, я ходил к нему в гости. Каждый вечер я приплывал и дожидался его, лежа на поверхности воды над его гнездом, которое находилось на глубине около трех с половиной метров. В конце концов он вылезал и занимал место у верхушки своего камня, глядя в сторону океана. Два щупальца он поднимал вверх, а остальными шевелил снизу. Я нырял ему навстречу.

Когда я спускался к нему, его щупальца устраивали пляску, словно набор церемониальных копий. Иногда он завязывал пару щупалец в узел над головой. Поднятые щупальца обычно означают беспокойство и даже враждебность, но непохоже, чтобы это было применимо к Кандинскому, — он демонстрировал подобные сложные позы постоянно, даже когда я находился достаточно далеко от него. Его излюбленными расцветками были огненные сочетания красного и оранжевого, с добавлением бледных оранжево-зеленых тонов, и он нередко комбинировал эти цвета с «бегущими облаками», когда по коже пробегают волны темных пятен. Похожие на потоки слез узоры струились по его внутренней паре щупалец. Повисев немного в толще воды у своей любимой скалы, он отправлялся обходить дозором отмели. Он не принадлежал к числу дружелюбных особей, но подпускал меня к себе близко, петляя по рифам вокруг своего убежища.

Некоторые каракатицы выглядят дружелюбными и любопытными, однако есть и другая разновидность реакции на подводного исследователя — крайняя враждебность. К счастью, она встречается реже, чем дружелюбие. Самое большое впечатление на меня произвела встреча с крупным самцом в том месте, где мне неоднократно попадались очень дружелюбные каракатицы. Каждый раз, когда я оказываюсь у этого скалистого уступа, я вспоминаю о приятных встречах. Но в тот раз я столкнулся с идеальным выражением враждебности, которое буквально вытанцовывалось в красках и формах.

Подплывая, вначале я увидел под скалистым козырьком массу извивающихся щупалец. Они были красно-желто-коричневые. Животное выглядывало из колышущихся водорослей, размахивая щупальцами в разные стороны. Поначалу я решил, что это маскировочное поведение — что он машет щупальцами в такт колыханиям травы. Я приблизился и увидел, что в его расцветке появились новые краски — серебристо-белые полосы. Это были не обычные спокойные мерцания в области головы и щупалец, а более крупные участки, которые резко вспыхивали и гасли. Его нижние щупальца были расставлены веером, а остальные возвышались лесом рогов. Он мгновенно среагировал и тут же стремительно бросился на меня. Я поспешно отплыл назад. Некоторое время он преследовал меня, затем прервал погоню и вернулся в гнездо. Я подождал, затем снова осторожно подобрался поближе. Он вылетел на меня, словно средневековое стенобитное орудие, оснащенное реактивным двигателем.[127]

Во время этих нападений он принимал облик, страшнее которого мне видеть не приходилось: пламенеющие оранжевые краски, щупальца в виде рогов и серпов, кожные складки, словно помятые железные доспехи. Порой его внутренние щупальца вздымались вверх и корчились. Раз он воздел вверх почти все щупальца и сплел их вместе, опущенной осталась только одна пара, а морда смотрела из середины этого обрамления. Я подумал: прямо жерло ада. Как будто бы он, на свой моллюсковый лад, понимал, что пугает людей, и старался воспроизвести образ вечного проклятия, нечто призванное поразить нас в самое сердце.

Я проявил настойчивость и продолжал осторожно возвращаться. Он продолжал отгонять меня, но вскоре я заметил, что он особо не старается меня достать, и он не сделал этого, когда я стал отступать медленнее. Мне стало любопытно, какая доля блефа в этих нападениях, а какая — настоящих злых намерений. Затем я попробовал новую тактику. Если он устрашающе машет щупальцами в мою сторону, почему бы самому на него не замахнуться? В следующий раз, когда он выскочил, я отступил не так далеко и выпростал перед собой руки, так что трубки акваланга разметались в стороны. Это привлекло его внимание. Он все еще как будто намеревался наскакивать, но почти не сдвинулся с места, и машущие движения щупалец стали затихать. Его демонстрации становились все скромнее и скромнее, и скоро щупальца успокоились, а колючие бородавки опали. Наконец я смог к нему приблизиться. Он стоял в воде прямо напротив меня и как будто косился в сторону, глядя поверх моего плеча, уже намного спокойнее. Когда я оказался перед ним, он внезапно наскочил на меня снова, сначала опустив голову, а потом зашевелив щупальцами. Я решил, что подружиться ближе вряд ли удастся.

Есть и еще одна примечательная форма общения человека с каракатицей, хотя слово «общение» в данном случае не очень подходит. Некоторые каракатицы относятся к нам с равнодушием, глубину которого трудно описать. И в некотором смысле это самое интересное поведение. Эти каракатицы словно вообще не воспринимают вас как живое существо. Когда они неподвижны, они обычно не смотрят на человека прямо (как часто делают другие особи), а косятся через его плечо. Если вы шевелитесь, они тоже корректируют свое положение. Они поддерживают отсутствие контакта.

Это глубокое равнодушие иногда наблюдается у каракатиц, когда они отправляются в свои петляющие походы по рифам. Во время таких походов каракатица может заглядывать под камни или просто блуждать. Основную долю времени они, вероятно, ищут еду или партнеров, но нередко это выглядит так, словно они не особо стараются. Затеявшая обход каракатица может проявить дружелюбие или по крайней мере любопытство, остановившись поглазеть на вас, перед тем как отправиться восвояси. Но некоторые игнорируют вас, как бы близко вы ни подплывали — даже если вы у них прямо перед глазами. Однажды на меня столь упорно не обращали внимания, что я заступил животному дорогу, просто чтобы посмотреть, что оно будет делать. Произошедшее затем напоминало экзистенциалистскую игру в «ястребов и голубей». Каракатица подплывала ближе и ближе, по-прежнему не признавая моего присутствия, пока между нами не осталось сантиметров тридцать. Тогда она подняла на меня глаза, посмотрела с совершенно неописуемым выражением — могу сказать только, что оно означало что-то вроде «да тут и смотреть не на что», — проскользнула мимо и уплыла.

Какую роль мы играем в таких случаях? Чем мы им представляемся? Мы, безусловно, воспринимаемся как огромные подвижные существа. Но ведь тогда мы явно должны представлять собой потенциальную опасность или как минимум интерес? Другие каракатицы нас так и воспринимают — как гостей, с которыми можно знакомиться или отгонять их устрашающими демонстрациями. Но иногда, похоже, мы вообще не воспринимаемся ими как живые существа. Столь полное игнорирование заставляет задаться вопросом, насколько реально ваше бытие в их подводном мире — словно вы одно из тех привидений, которые не осознают, что они привидения.

Почти завершив тему окраски головоногих, мы переходим к факту, который кажется совершенно абсурдным. Практически все головоногие, как считается, цветов не различают.

Этот невероятный вывод основывается на совокупности данных и о физиологии, и о поведении[128]. Во-первых, любая система для определения цвета требует в глазу элементов, способных отличать различия в яркости света от различий цвета. Обычно это достигается с помощью нескольких типов фоторецепторов, или светочувствительных клеток. Светочувствительные клетки содержат молекулы, изменяющие форму, когда на них попадает свет. Перемена формы запускает каскад других химических реакций в клетке; фоторецепторы — это интерфейс между световым миром и сигнальной системой мозга. В любом глазу должны быть подобные механизмы. Для цветного зрения необходим набор фоторецепторов, реагирующих по-разному на разные длины световых волн, попадающих на них. У людей, как правило, три типа фоторецепторов. Цветное зрение — основанное на этом принципе — требует по меньшей мере двух. У большинства головоногих только один тип фоторецепторов.

На некоторых видах также проводились опыты. Может ли головоногое обучиться различать стимулы, которые отличаются лишь по цвету и ни по каким иным признакам? Подопытные явно не смогли этого.

Это внушает растерянность. Ведь эти животные так впечатляюще обращаются с цветом. Они также превосходно умеют маскироваться, принимая окраску фона. Как можно подобрать подходящие цвета, не видя их? Иногда биологи предлагают объяснения такого рода. Во-первых, головоногие могут использовать тонкие градации яркости для определения вероятных цветов или оттенков окружающих предметов, с учетом типичных расцветок их среды обитания. Во-вторых, им могут помогать отражающие клетки — зеркальца в их коже. Можно принять какой-то цвет, не видя его, а просто отражая его из внешней среды.

Это частично объясняет способности головоногих. Маскировочной окраски можно добиться методом отражения — при условии что цвет фона, с которым вы стараетесь слиться, доступен вам не только сзади, но и с других сторон. Простое отражение не объясняет способности животного сливаться с фоном позади себя, когда спереди на него падает другой свет. В таком случае головоногому придется целенаправленно принимать нужную окраску — с помощью некой комбинации хроматофоров и отражающих клеток, — и надо еще знать, какую именно. Головоногие, похоже, способны на это — они часто сливаются с окраской фона позади себя, когда предметы впереди другого цвета.

Пока я писал эту книгу, некоторые детали головоломки стали складываться. Первые кусочки мозаики встали на место в 2010 году, когда Лидия Метгер, Стив Робертс и Роберт Хэнлон опубликовали статью, в которой сообщалось, что светочувствительные молекулы, имеющиеся в глазах одного из вида каракатиц, возможно, также присутствуют в ее коже[129]. Само по себе это малоинформативно — по ряду причин. Во-первых, возможно, вне глаз эти молекулы выполняют какую-то другую функцию, не связанную со зрением[130]. Во-вторых, даже если светочувствительные молекулы кожи действительно реагируют на свет, это не разрешает проблему цветового зрения: у животного по-прежнему лишь один тип фоторецепторов, на каких бы местах они ни находились. Считается, что с помощью только одного типа цвета различать нельзя.

Через несколько лет после выхода статьи Метгер, Робертса и Хэнлона мало что изменилось. Через интернет мне удалось найти лишь одного человека, работавшего над этой темой, — Десмонда Рамиреса, аспиранта из Калифорнии. Когда я связался с ним, он подтвердил, что занимается этим вопросом, но не раскрыл мне подробностей. Прошла еще пара лет. Я только что отправил в печать книжную рецензию, в которой удивлялся, почему прошлое начинание не было подхвачено, и буквально несколько дней спустя Рамирес опубликовал свою статью[131]. Его работа, написанная в соавторстве с Тоддом Оукли, впервые продемонстрировала, что гены, ответственные за фоторецепторы, экспрессируются в коже осьминога вида Octopus bimaculoides[132]. Но главное, эта работа также показала, что кожа осьминога восприимчива к свету и может менять форму хроматофоров, даже будучи срезанной с тела. Таким образом, сама кожа осьминога способна и воспринимать свет, и давать ответную реакцию, благодаря которой меняется ее цвет. Выше в главе 3 я рассказывал о нервной системе осьминога, распределенной по всему телу. Образ, который я пытался нарисовать в этой главе, — образ тела, которое управляет само собой, вместо привычного нам тела, управляемого мозгом. А теперь оказывается, осьминог еще и кожей видит. Свет не просто влияет на кожу — это как раз у животных не редкость, — она реагирует переключением своей тонкой пиксельной механики управления цветом.

Каково это — видеть кожей? Конечно, сфокусированное изображение не получится. Можно уловить лишь общие изменения освещения. Мы пока еще не знаем, связаны ли кожные сенсоры с мозгом, или поступающая от них информация сохраняет локальную роль. Обе возможности — на пределе человеческого воображения. Если кожное восприятие поступает в мозг, в таком случае визуальная восприимчивость животного простирается во все стороны, за пределы поля его зрения. Если оно не доходит до мозга, тогда каждое щупальце обладает собственным зрением и держит при себе то, что увидело.

Открытие Рамиреса и Оукли — значительное достижение, но все же оно не разрешает проблемы, на которую я обращал внимание выше, — цветового зрения. Фоторецепторы в коже осьминогов, исследованных Рамиресом и Оукли, чувствительны к световым волнам той же длины, что и фоторецепторы глаза. Пускай хоть все тело зрячее, оно должно видеть лишь в одном цвете. Проблема определения цвета никуда не девается. Впрочем, я полагаю, что исследования Рамиреса уже на пути к решению этой проблемы. Возможность решения подсказывает более ранняя работа Метгер и ее коллег. Они отмечали, что, даже если фоторецепторы кожи химически не отличаются от фоторецепторов глаза, их восприятие света может корректироваться хроматофорами или другими прилегающими клетками. В таком случае один фоторецептор может работать как два. Сходный прием используют некоторые бабочки.

Возможны несколько вариантов этого механизма. Например, хроматофор может располагаться поверх светочувствительной клетки, действуя как светофильтр. Тогда фоторецептор будет реагировать на цветной свет по-иному, чем другой, совмещенный с хроматофором другого цвета. Другую возможность выдвинул в беседе со мной Лу Джост, эколог, художник и специалист по орхидеям[133]. Он предположил, что в этом помогает сама смена окраски. Допустим, небольшое количество светочувствительных клеток находится под слоем густо расположенных хроматофоров. Когда хроматофоры разного цвета расширяются и сжимаются, проходящий сквозь них свет подвергается различным изменениям[134]. Если животное улавливает, какие хроматофоры расширяются и сколько света доходит до сенсоров, оно может получить какое-то представление о цвете попадающего на него света. Меняя цвет, оно действует как фотограф, меняющий светофильтры. Монохромный сенсор может определять цвет, если у организма есть разноцветные светофильтры и он знает, какие из них работают в каждый конкретный момент.

Все эти варианты зависят от расположения светочувствительных клеток относительно хроматофоров и от других неизвестных. Но в каком-то смысле было бы странно, если бы подобного механизма не было. Если светочувствительные элементы лежат ниже хроматофоров, то, когда животное использует хроматофоры для смены окраски, это непременно отразится на светочувствительных элементах под ними и характер этого воздействия будет зависеть от света «на входе». Это готовая информация. Эволюции вряд ли потребовались бы сложные преобразования, чтобы животное сумело приспособить эту информацию к делу[135].

По части маскировки осьминогам нет равных. Они могут оставаться совершенно невидимыми для наблюдателя — причем наблюдателя, который специально их ищет, — сидя в метре от него. Задачу им облегчает то, что, в отличие от каракатиц, у осьминогов практически нет твердых частей тела и они могут принимать чуть ли не любую форму. Гигантские каракатицы не могут так идеально дурачить наблюдателя, как осьминоги, но некоторые к этому идеалу приближаются. Лучший образец маскировки среди каракатиц я наблюдал у красной каракатицы (Sepia mestus). Это некрупный вид, вырастающий не более чем до 15 см в длину. Ее английское название «каракатица-жница» мрачновато для нее[136] — это милейшее животное, какое только можно себе представить. Обычно они приглушенного красного оттенка с желтой обводкой вокруг глаз. Этот экземпляр попался мне среди водорослей. Когда мы друг друга заметили, каракатица испугалась. Она пустилась в бегство, пытаясь укрыться то в водорослях, то за скалами. И вдруг она выскочила в открытый проход между скал с разбросанными по дну редкими камнями и исчезла. Раз — и я ее не вижу.

Я знал, что эти каракатицы умеют притворяться пестрыми камнями, и определенно ожидал, что она где-то тут — камнем прикидывается. Посреди прохода лежал небольшой камень. Я взглянул и подумал: ну, это и вправду камень. Я отправился в другой конец прохода, откуда она должна была выплыть, но ее и след простыл. Я вернулся снова осмотреть проход. И взглянуть на тот камень. При ближайшем рассмотрении он оказался каракатицей. Убедившись, что мое внимание сосредоточено на ней, она прекратила изображать камень и приняла свою обычную малиновую окраску. Так что я искал малютку-каракатицу, похожую на камень, зная притом, где искать, но она меня все равно одурачила.

Я все еще наблюдал, как она меняет краски, как вдруг откуда ни возьмись вынырнула зеленая мурена с разинутой пастью и бросилась на нее. Каракатица выпустила облако чернил — у них такие же чернила, как у осьминогов и кальмаров. Оно походило на клуб черного дыма, словно каракатица загорелась. Я попробовал заглянуть в проход, но там все было черным-черно, и я лишь мельком увидел беспомощную каракатицу в зубах мурены, которая мотала ее во все стороны. Меня заедала совесть, поскольку это из-за меня, наверное, каракатица отвлеклась и мурена воспользовалась случаем.

Чернила все еще клубились. После такого свирепого нападения я уже мысленно попрощался с каракатицей. Но затем она выплыла из черного облака — странно приплюснутая, безумной расцветки, с растопыренными плавниками. Она выглядела оглушенной, раненой, но плавать могла. На спине у нее осталась лишь одна крупная отметина от укуса, вокруг глаз все еще держались желтые полосы. Поначалу она плавала беспорядочными пьяными зигзагами. Потом спрямила курс и направилась в укрытие под другую скалу.

Я был поражен. Я знаю мурен как высокопрофессиональных хищников, особенно в ближнем бою среди скал и водорослей. Они состоят из сплошных зубов, мышц и змеиной силы. Когда мурена напала на каракатицу, казалось, что у той нет никаких шансов. Каракатица лишена зубов, костей и брони. Она похожа не на плоскую змею, а на игрушечный дирижабль. И все же она спаслась[137].

Считается, что первоначальной функцией смены окраски у головоногих — то есть ее эволюционной первопричиной — была маскировка[138]. Когда головоногие утратили раковину и отправились в свободное плавание по морям, кишащим зубастыми рыбами, маскировка была одним из способов не попасть к ним на обед. Маскировка — полная противоположность коммуникации: окраска нужна затем, чтобы вас не увидели или не узнали. У некоторых видов впоследствии появилась сигнальная окраска — маскировочный механизм был приспособлен к нуждам коммуникации и обмена посланиями. Теперь краски и узоры демонстрируются для того, чтобы их видели и замечали наблюдатели — например, соперники или потенциальные брачные партнеры.

Промежуточное положение между очевидными примерами маскировки и коммуникации занимают демонстрации устрашения. Это яркие расцветки, которые часто демонстрируются при бегстве от хищника. Предполагается, что их цель — ошарашить или сбить с толку противника, внезапно приняв новый необычный облик, так чтобы хищник замер или оказался дезориентирован. В данном случае цель демонстрации — чтобы ее заметили, но она не несет никакой информации для адресата. Она всего лишь должна огорошить, помешать погоне.

В брачный сезон самцы гигантской каракатицы устраивают ритуализированные представления, в которых задействованы сложные сочетания телодвижений и узоров на коже. Самое эффектное из этих зрелищ можно наблюдать на южном побережье Австралии, неподалеку от промышленного города Уайалла[139]. Тысячи гигантских каракатиц собираются там ежегодно зимой, чтобы спариться и отложить яйца на мелководье. Неизвестно, почему они выбирают именно это место, но именно там лучше всего наблюдать самый поразительный феномен коммуникации головоногих.

Крупный самец пытается стать «супругом» самке, монополизируя ее и отгоняя других самцов. При появлении самца-соперника оба начинают состязаться в демонстрациях. Два самца укладываются в воде параллельно, бок о бок, на небольшом расстоянии друг от друга. Каждый вытягивается в длину насколько возможно, слегка изогнувшись. Оба переливаются всеми красками и узорами. Растянувшись в одну сторону, каракатица затем поворачивается на 180 градусов и вытягивается в другом направлении. Эти развороты, степенные и целенаправленные, напоминают танец при дворе какого-нибудь галантного французского короля. Растягивания же больше похожи на соревнования по йоге.

Такая смесь йоги и марлезонского балета вполне успешно помогает определить, какой из самцов больше, и более крупный практически всегда выигрывает. Более мелкий вынужден уступить. Самка в это время спокойно дрейфует, то приближаясь к своему переливающемуся партнеру, то отплывая дальше. Секс между каракатицами — в случае если дело им закончится — по меркам животного царства происходит мирно. Они спариваются в позиции «голова к голове». Самец пытается обхватить самку спереди. Если она принимает его, он обвивает ее голову щупальцами. После того как каракатицы приняли эту позу, пару минут они проводят неподвижно. В это время самец направляет на самку струю воды из сифона. Затем он четвертым левым щупальцем берет сперматофор — «пакет» с семенем — и помещает его в специальный семяприемник под клювом самки, после чего быстрым движением вскрывает «пакет». Пара расстается.

У кальмаров также достаточно развито общение с помощью цветовых сигналов, и оно часто бывает сложным и загадочным. Некоторые сигналы легко дешифруются и являются общими для нескольких различных видов. Например, когда самец приближается к самке, она может продемонстрировать отчетливую белую полосу, которая означает «нет». Позже я расскажу об этих сигнальных системах подробнее, но вначале я хотел бы высказать кое-какие собственные соображения об окраске каракатиц.

Допустим, маскировка и коммуникация — две функции изменения окраски у головоногих. Ради них способность менять окраску возникла и поддерживалась в ходе эволюции. Но то, что смена окраски имеет эти функции, не означает, что всякая наблюдаемая нами окраска — сигнал или маскировка. Мне кажется, что некоторые головоногие, особенно каракатицы, обладают выразительностью, выходящей далеко за пределы каких-либо биологических функций. Многие узоры у них никак не могут служить маскировкой и вместе с тем появляются в отсутствие очевидного «адресата» сигнала. Некоторые каракатицы и осьминоги чуть ли не постоянно демонстрируют калейдоскопическую смену красок, которая как будто вообще не связана с внешними событиями. Скорее она похожа на непроизвольное выражение внутреннего электрохимического буйства. Как только механизм управления цветом подключается к электросети мозга, всевозможные краски и узоры могут возникать просто как побочный продукт того, что происходит внутри.

Так я понимаю смену окраски у гигантских каракатиц: зачастую это непроизвольное выражение процессов, протекающих во внутреннем мире животного. Их закономерности обусловлены вспышками и приливами активности, а также более мелкими изменениями. Если вблизи рассматривать «морду» каракатицы — область между глазами и основанием первой пары щупалец, — нередко можно увидеть продолжительное мерцание очень тонких полутонов. Возможно, это механизм смены окраски, работающий вхолостую. Однажды я на протяжении нескольких дней наблюдал за каракатицей, которую прозвал Бранкузи. Этот экземпляр редко принимал яркую окраску. Зато он порой складывал щупальца в необычную фигуру и затем застывал в таком виде совершенно неподвижно, как скульптура, не шевелясь, сколько бы я за ним ни наблюдал. Он поднимал внутреннюю пару щупалец, как рожки, но кончики их выгибал вниз, в направлении дна. Бранкузи предпочитал форму цвету, но если приглядеться ближе, можно было заметить непрерывную сумятицу красок на его морде. У других животных я часто замечал постоянную смену оттенков в области под глазами — словно анимированный макияж.

Согласен, что каракатицы умеют тщательно контролировать цвет своей кожи, когда им это требуется. Они могут принять покровительственную или агрессивную окраску в одно мгновение. Любые изменения окраски, бесполезные для сигналов или маскировки, с эволюционной точки зрения — побочные эффекты. Если бы они были вредными, отбор устранил бы их. Но, вероятно, они не особенно вредят. Точнее, они могли бы вредить — привлекая нежелательное внимание — мелким головоногим, но не вредят гигантским каракатицам, которые достаточно крупны, так что большинство хищников на них не посягает.

Еще одна возможность связана со спекулятивными догадками о цветовых ощущениях, которые я излагал выше[140]. Предположим, изменение окраски головоногого влияет на световые волны, попадающие на его кожные сенсоры. Тогда эти перманентные малозаметные изменения окраски могут отчасти быть инструментом восприятия цветовой среды.

Кроме того, я понимаю, что немалая доля озадачивших меня изменений окраски, возможно, была вызвана моим собственным присутствием. Наблюдая за подобными демонстрациями, я часто стараюсь держаться в стороне, на достаточном расстоянии. Я также устанавливал перед домиками осьминогов видеокамеры и уходил на несколько часов, чтобы узнать, что они делают, когда поблизости никого нет. Животные нередко демонстрируют загадочную череду сменяющихся красок даже тогда, когда, насколько мне известно, рядом нет других осьминогов. Возможно, в подобных случаях они адресуют свое послание камере. Не исключено. Но есть и другой вариант — больше доверять своим глазам. По моему мнению, дело в том, что у этих животных хитроумная система, предназначенная для маскировки и коммуникации, подключена к мозгу таким образом, что порождает всевозможные выверты в плане выражения — нечто вроде непрерывного цветового бормотания.

Сигналы отправляются и воспринимаются; их производят для того, чтобы их увидели и услышали. Чтобы поближе взглянуть на отношения отправителя и адресата в мире животных, давайте вынырнем из воды и обратимся к совсем другому примеру. Дороти Чини и Роберт Сейфарт, одни из самых авторитетных специалистов по поведению животных, на протяжении многих лет изучали диких павианов в Африке, в дельте реки Окаванго (Ботсвана)[141].

Жизнь павиана нелегка. Ему постоянно угрожают крупные африканские хищники, и к тому же ему приходится иметь дело с напряженной, переменчивой социальной обстановкой. Павианы живут стаями. В той, за которой наблюдали Чини и Сейфарт, было около восьмидесяти особей со сложной иерархией верховенства. Самки павианов остаются в той стае, в которой они родились, и образуют иерархию семей (материнских линий), причем внутри каждой из линий устанавливаются свои отношения доминирования. Большинство самцов, становясь подростками, покидает родную группу и переходит в другую. Их жизнь короче и суровее, в ней больше насилия, отнимающих силы погонь и демонстраций. Они часто бывают гонимыми или гонителями. Даже когда состав группы стабилен, представители обоих полов сталкиваются с проверками иерархии на прочность и сменами расстановки сил, обзаводятся союзниками и друзьями и постоянно занимаются грумингом.

Все это скрупулезно зафиксировано Чини и Сейфартом в книге «Павианья метафизика». Учитывая сложность социальной жизни павианов, не приходится удивляться, что у них существует коммуникация. Но павианы умеют издавать лишь довольно простые звуки — три-четыре разновидности криков, в первую очередь угрожающий крик, дружелюбное хрюканье и повизгивание подчинения. Хотя сама коммуникация устроена просто, она, как показывают Чини и Сейфарт, становится основой для некоторых сложных видов поведения. У каждой особи индивидуальный голос, и павиан узнает по голосу, кто из сородичей кричал, — они знают, кто угрожает, а кто уступает. Благодаря серии умело поставленных экспериментов с магнитофоном Чини, Сейфарту и их коллегам удалось доказать, что павиан, слыша крики, способен делать из полученной информации весьма богатые выводы.

Допустим, павиан слышит крики из точки, недоступной для обзора: А угрожает, а Б подчиняется. Что это значит? Все зависит от того, кто есть кто. Если А находится выше в иерархии, чем Б, ничего нового или важного не происходит. Но если А ниже Б, то звуковая последовательность, в которой А угрожает, а Б сдается, необычна и значима. Она означает смену иерархии, нечто такое, что касается большинства членов стаи. В опытах с магнитофоном павианы вели себя по-иному, более внимательно, когда запись криков говорила о подобном значительном событии. По словам Чини и Сейфарта, павиан словно конструирует «историю» по последовательности звуков, которую он слышит. Это их инструмент социальной навигации.

Сравним павианов и головоногих. Порождающий аспект голосовой коммуникативной системы павианов устроен крайне просто. У них всего три-четыре звука. Особь ограничена в выборе, и за тем или иным криком гарантированно следует определенный тип взаимодействия. Однако интерпретативная составляющая у них сложна, поскольку издаваемые звуки позволяют сложить историю. У бабуинов порождение сигналов простое, а интерпретация сложная.

Головоногие — прямая противоположность. Порождающий компонент у них чрезвычайно, практически бесконечно сложен — миллионы пикселей на коже и огромное количество узоров, которые можно создать в каждый конкретный момент. Информационная мощность этого канала коммуникации невероятна. С его помощью можно сказать все что угодно — если есть код для передачи сообщений и есть адресат. Но общественная жизнь у головоногих далеко не так сложна, как у павианов, насколько о ней вообще что-то известно. (Ниже и в последней главе я расскажу о некоторых неожиданных фактах, но они не изменят этого соотношения — никто не думает, что у головоногого в принципе может быть социальная жизнь, по уровню развития сопоставимая с социальной жизнью павиана.) В данном случае имеется очень мощная система порождения сигналов, но большая часть того, что «сказано», проходит незамеченной. Возможно, это неточная формулировка: возможно, поскольку основная доля сообщений никем не интерпретируется, то на самом деле практически ничего и не сообщается. Но верно также и то, что все это бормотание, кожный «лепет» приоткрывает внешнему наблюдателю то, что происходит внутри.

Порождение сигналов у одного из видов головоногих — карибского рифового кальмара — было подробно описано еще в 1970–1980-е годы двумя исследователями из Панамы, Мартином Мойнихеном и Аркадио Роданиче[142]. Они вели полевые наблюдения за животными на протяжении многих лет, детально фиксируя их поведение. Узоры, создаваемые кальмарами, обнаружили значительную степень сложности, и авторы даже выдвинули гипотезу, что у кальмаров есть визуальный язык с собственной грамматикой — с существительными, прилагательными и так далее. Это было весьма смелое заявление. Свои соображения они опубликовали в обширной работе, напечатанной в очень респектабельном журнале, но это была нестандартная публикация, содержавшая личные размышления и постоянные попытки проникнуть во внутренний мир этих пугливых животных, которых они целыми днями терпеливо выслеживали, плавая в масках с трубками. Работа также была проиллюстрирована прекрасными рисунками Роданиче, который впоследствии ушел из науки и стал художником.[143]

Доводом в пользу наличия визуального языка им послужила сложность демонстративного поведения у кальмаров. В этих демонстрациях сочетаются краски и телодвижения — некоторые из них представляют собой уменьшенные аналоги демонстраций гигантской каракатицы, описанных выше. Мойнихен и Роданиче фиксировали последовательности узоров, которые они наблюдали, — «золотые брови», «темные щупальца», «стрелка вниз», «пятнистый желтый», «завиток вверх»… Однажды я гонялся за таким кальмаром на рифе в Белизе, и меня тоже, как и авторов этой работы, ошеломила сложность того, что он вытворял. Однако в собственных рассуждениях Мойнихена и Роданиче есть нестыковка, которую они осознавали сами, но, по-видимому, не вполне с нею справились. Коммуникация подразумевает отправителя и получателя, говорящего и слушателя, порождение и интерпретацию — две взаимодополняющие роли. Мойнихен и Роданиче сумели задокументировать множество примеров очень сложного порождения знаков, но они гораздо меньше говорят о воздействии этих знаков — о том, как узоры интерпретируются. Им удалось определить ряд достаточно ясных комбинаций знака и ответа на него в брачных играх, однако многие из наблюдавшихся ими демонстраций не были связаны с брачным поведением.

В сумме они насчитали около тридцати ритуализированных видов демонстраций и множество закономерностей в последовательностях и комбинациях производимых актов демонстративного поведения. Они утверждали, что эти закономерности должны иметь какое-то значение, но в большинстве случаев не могли определить какое:

По их собственным сведениям, особой сложности в поведенческих взаимодействиях между кальмарами не наблюдалось. Зачем в таком случае настолько сложные демонстрации?

Это настоящая загадка. Даже если Мойнихен и Роданиче завысили количество сигналов и их аналогия с языком слишком натянута, остается вопрос, почему кальмары словно бы так много о чем-то говорят. Возможно, последовательности красок, поз и демонстраций играют какие-то неуловимые социальные роли. Позднейшие исследователи воспринимали эту часть работы Мойнихена и Роданиче с некоторым скепсисом. Но может быть, нам еще известно не всё.

Кальмары этого вида принадлежат к числу самых общественных головоногих[144]. Контраст между павианами и головоногими, надеюсь, достаточно очевиден. У головоногих мы обнаруживаем, как продукт их маскировочного наследия, богатейшие средства выразительности — видеоэкран, подключенный напрямую к мозгу. У каракатиц и других головоногих выходные сигналы хлещут через край. Публикуйся или пропадай. В[145] какой-то степени этот выходной сигнал создан эволюцией для того, чтобы его воспринимали: иногда это маскировка, но иногда предполагается, что его должны заметить соперники или противоположный пол. Однако по экрану также пробегает немало бессвязного бормотания, случайных выражений. И даже если у головоногих есть скрытые способности к цветовому восприятию, немалая доля их цветового буйства выходных сигналов явно остается не воспринятой наблюдателями. Павианы, напротив, мало что могут сказать. Их канал коммуникации ограничен. Но они гораздо больше слышат.

Оба эти примера в некотором роде неполные, незавершенные, хотя и не следует представлять себе, будто у эволюции есть цель. Эволюция никуда не стремится, она не задавалась целью создать нас или кого-либо еще. Но я не могу устоять перед соблазном усматривать в обоих этих животных некую незаконченность. Оба эти животных наделены односторонним выражением коммуникации, фундаментально двусторонней по своей природе: она подразумевает взаимодействие ролей отправителя и получателя, порождающего и интерпретирующего. На стороне павиана — жизнь, кипящая страстями, как в сериале, бурная и напряженная социальная сложность, но средств для ее выражения почти нет. Со стороны головоногих социальная жизнь куда проще, следовательно, говорить им особо не о чем, и все же они способны к необычайной выразительности.

Как-то раз летним вечером я отправился нырять с аквалангом в свое любимое место, где часто наблюдал гигантских каракатиц. И в этот раз мне попалась каракатица. Это был экземпляр среднего размера, вероятно самец, и даже издали я увидел, что он ярко окрашен. Он не испугался при моем появлении, но также не проявил любопытства или внимания. Он вел себя очень спокойно.

Я устроился рядом с ним, прямо возле его норы. Пока он разворачивался мимо меня к открытому морю, я наблюдал за изменениями его окраски. Цветовые последовательности завораживали. Я скоро заметил ржавый цвет, непохожий на привычные красные и оранжевые тона. Казалось, я уже сто раз повидал у каракатиц все возможные оттенки красного и оранжевого, но этот выглядел необычным — цвета не то ржавчины, не то кирпича. Были, кроме того, серо-зеленые тона, другие оттенки красного и еще какие-то неуловимые бледные цвета, которых я не мог определить.

По мере наблюдения я понял, что оттенки изменяются в упорядоченном ритме, причем ритм не один — не все из них я мог уловить. Это напоминало музыку — смену перекрывающих друг друга аккордов. Он сменял несколько красок то ли последовательно, то ли одновременно — я не успевал заметить, как именно, — и завершал новым узором, новой комбинацией, которая то ненадолго обретала устойчивость, то немедленно начинала превращаться в другую. Мелькали сочетания темно-желтого и светло-коричневого, более знакомых мне красных тонов и другие. Что он делает? Под водой медленно смеркалось, а под скалистым козырьком, где он укрывался, было уже довольно темно. Особых телодвижений он не совершал. Я оставался рядом, стараясь сохранять неподвижность и дышать как можно тише. Глаз, повернутый в мою сторону, казался почти закрытым, но я давно убедился, что каракатицы едва приоткрытыми глазами видят гораздо больше, чем можно ожидать.

Он выглянул в сторону моря, где сгущался мрак и колыхались желто-зеленые водоросли. Это движение вызвало у меня мысль, что, быть может, я наблюдаю «пассивное» приобретение окраски, отражающее цветовые сочетания внешней среды. Но для этого чередование цветов казалось слишком упорядоченным, и многие из них не имели аналогов во внешней среде. Он продолжал играть свои аккорды.

Я пригнулся и вжался в водоросли. Мне пришло в голову, что, может быть, он обращает на меня так мало внимания потому, что все это происходит с ним во сне или в полусне, в состоянии глубокой дремоты. Может быть, та часть его мозга, что отвечает за смену окраски, наигрывала собственную мелодию цветомузыки. Может быть, так каракатицам снятся сны? Мне вспомнились сновидения у собак, во время которых они повизгивают и дрыгают лапами. Он почти не двигался, разве что лишь слегка поворачивал сифон и шевелил плавником, зависнув на месте. Он как будто стремился минимизировать физическую активность, и только на коже у него бушевали узоры и краски.

Затем его поведение начало меняться. Он как будто напрягся, сосредоточился и начал длинную череду демонстраций. Более странной последовательности мне видеть не приходилось, особенно учитывая то, что у нее как будто не было цели и адресата. Практически все он проделывал, отвернувшись от меня и глядя в сторону моря. Он закатал щупальца и показал клюв. Он подогнул щупальца вниз, приняв позу ракеты, затем вспыхнул желтым. Я продолжал высматривать, не направлен ли его взгляд на кого-то еще — на другую каракатицу или какого-то иного непрошеного гостя. Но поблизости никого не было. В какой-то момент он перешел к потягиваниям, которые выполняют самцы во время брачных турниров, меряясь длиной. Затем он судорожно изогнулся самым фантастическим образом, побелев и отогнув назад все щупальца вокруг головы. Потом демонстрация пошла на спад. Я отодвинулся и всплыл выше, так чтобы оставаться поблизости от его убежища, но не перед самым входом, и наблюдал, как он успокаивается. И вдруг, ни с того ни с сего, он взметнулся, приняв свирепую воинственную позу, выставив щупальца, заострившиеся, как шпаги, и сделался весь желто-оранжевым. Словно оркестр внезапно грянул дикую какофонию. Кончики щупалец вытянулись в иглы, тело ощетинилось колючими бородавками, словно броней. Затем он стал потихоньку плавать с места на место, поворачиваясь то ко мне, то в открытое море. Я снова задался вопросом, адресовано ли все это мне, но если это была демонстрация, она как будто была направлена во все стороны. Я ведь уже отдалился от норы, когда началась эта жестикуляция — когда он принял желто-оранжевую окраску и «колючую» позу.

Все еще глядя в сторону, он стал ослаблять свое фортиссимо. Он еще несколько раз сменил окраску и позу, но неистовство стихало. Потом он угомонился — его щупальца повисли, кожа спокойно переливалась теми же сочетаниями красного, ржавого и зеленого, которые я видел в самом начале. Повернувшись, он посмотрел на меня.

Я уже замерз, а темнота под водой продолжала сгущаться. Я пробыл рядом с ним чуть ли не сорок минут. Теперь он успокоился, симфония или сновидение завершились, и я поплыл к берегу.

Одно из самых знаменитых рассуждений в истории философии принадлежит Дэвиду Юму, который в 1739 году обратил взгляд внутрь своего сознания в попытке найти свое я. Он стремился отыскать некое постоянное представительство, устойчивую и неизменную сущность, которая сохраняется в беспорядочном потоке опыта. По его утверждению, это ему не удалось. Все, что он смог обнаружить, — лишь череда мелькающих образов, сиюминутных страстей и тому подобное:

Эти восприятия или ощущения, заключает он, и составляют его «я» — больше ничего нет. Личность — не более чем «связка или пучок» образов и ощущений, «следующих друг за другом с непостижимой быстротой и находящихся в постоянном течении, в постоянном движении».

Взгляд Юма дает нам неплохую отправную точку для рассуждений, которые последуют в этой главе, поскольку его опыт проделать может каждый. Однако, проделав его, мы определенно сталкиваемся с двумя вещами, которые не упомянуты в его самоуверенном каталоге. Во-первых, Юм описывает ощущения как «следующие друг за другом». Но точнее было бы сказать, что в каждый конкретный момент мы обнаруживаем в себе комплекс ощущений. Наш опыт обычно предстает в виде целостной «сцены» — сочетания зрительной информации, звуков, чувства положения тела в пространстве и т. д. Не одно впечатление следует за другим, а несколько взаимосвязанных впечатлений присутствуют в каждый момент одновременно. При динамике во времени один такой комплекс перетекает в другой.

Второй пункт, упущенный Юмом, больше бросается в глаза. При подобной интроспекции многие люди обнаруживают поток внутренней речи, монолог, который сопровождает значительную долю нашей сознательной жизни. Предложения и словосочетания, восклицания, случайные комментарии, выступления, которые мы бы хотели сделать или должны были сделать. Может быть, Юм не обнаружил всего этого у себя? У одних людей внутренний монолог бывает развит сильнее, чем у других. Возможно, Юм принадлежал к числу тех, у кого внутренняя речь выражена слабо?[147] Может быть и так, однако я думаю, гораздо вероятнее, что Юм имел дело с внутренней речью, но счел ее одним из элементов потока ощущений, а не отдельным явлением. В нашем внутреннем мире присутствуют цвета, формы и эмоции, и наряду с ними — отзвуки речи.

Юмовский недостаток интереса к внутренней речи мог быть обусловлен и его общей философской установкой, характером теории, которую он намеревался отстаивать. Юма вдохновляли теоретические взгляды Исаака Ньютона в области физики, выдвинутые за полвека до того. С точки зрения Ньютона, мир состоит из крошечных частиц, подчиняющихся законам движения и принципу взаимного притяжения (гравитации). Юм стремился аналогичным образом объяснить внутреннее содержимое сознания и полагал, что открыл «силу притяжения» между чувственными впечатлениями и идеями, в дополнение к ньютоновскому притяжению между физическими объектами. Юму требовалась наука о мышлении в форме квазифизики, наука, в которой идеи ведут себя как атомы мышления. Специфика внутренней речи не особенно актуальна в рамках этой задачи, и содержание личного психического реестра Юма вполне соответствовало его философским целям. Почти двести лет спустя после Юма американский философ Джон Дьюи, чье мировоззрение было совершенно иным, заметил:

Примерно в то же время, когда Дьюи написал эти слова, в первые бурные годы Советского Союза, молодой психолог из этой страны разрабатывал новую теорию мышления и возрастного развития детей. Лев Выготский родился и вырос на территории современной Беларуси, его отец был банковским управляющим[149]. Революция 1917 года застала его едва вышедшим из студенчества. Некоторое время он работал при большевиках в местных органах управления, поддерживал марксистские идеи и развивал свои психологические теории в русле марксизма. Выготский считал, что в ходе развития ребенка переход от простых рефлексов к сложному мышлению совершается благодаря освоению внутренней речи.[150][151]

Обычная речь, когда что-то говорят и слушают, играет в нашей жизни организационную роль: она помогает нам связывать понятия, привлекать внимание к предметам, упорядочивать действия. Выготский полагал, что по мере освоения разговорного языка дети осваивают также и внутреннюю речь; язык ребенка «разветвляется» на внутреннюю и внешнюю формы. Внутренняя речь для Выготского не просто молчаливая разновидность обычной речи, ей присущи особые закономерности и ритмы. Этот внутренний инструмент создает возможность организованной мысли.

Физически и интеллектуально укорененный в Советской России, Выготский не был известен на Западе. Около 1930 года он пережил личный и интеллектуальный кризис и начал пересматривать свои теории. Кроме того, он столкнулся с опасными обвинениями в «буржуазности» своих работ. Выготский умер в 1934 году, в возрасте всего тридцати семи лет.

В 1962 году вышел английский перевод его книги «Мышление и речь». В психологии фигура Выготского все еще считается несколько маргинальной. Ряд крупных современных исследователей, например Майкл Томаселло, признают его авторитет (насколько я помню, впервые имя Выготского мне встретилось в списке благодарностей в знаменитой книге Томаселло), но многие не признают[152]. Независимо от того, ссылаются на него или нет, картина, нарисованная им, приобретает все большее значение по мере того, как мы пытаемся понять соотношение между человеческим умом и умами других животных.

Какова психологическая роль языка, нашей способности говорить и слушать? И в первую очередь, какую роль играет это бормотание, этот хаос внутренней речи? Эти вопросы вызывают горячие баталии. Для одних внутренняя речь — пустопорожний комментарий, пена на поверхности сознания, не имеющая особого смысла. Для других, например для Выготского, это жизненно важный инструмент. Краткое, но знаменитое высказывание Чарльза Дарвина в «Происхождении человека» (1871) гласит, что речь, внутренняя или внешняя, необходима для сложного мышления.

На первый взгляд этот вывод кажется неизбежным: сложное мышление, способное шаг за шагом продвигаться от посылки к умозаключению, нуждается в языке или чем-то подобном ему. Кажется, что организованная внутренняя обработка информации не может осуществляться без него.

Но последнее утверждение неверно. Мы уже убедились, что во внутреннем мире животных происходят достаточно сложные процессы без помощи речи. Вспомним павианов из предыдущей главы. Они живут общественными группами, образуя сложные альянсы и иерархические отношения. У них простые вокализации, всего три-четыре звука, но система внутренней обработки слуховой информации гораздо сложнее. Они умеют узнавать друг друга по голосам и давать истолкования череде криков разных павианов, конструируя свое понимание происходящего, которое намного сложнее всего, что павиан смог бы высказать. Когда они конструируют истории, у них явно имеются какие-то средства для сцепления идей, гораздо более развитые, чем способность выразить их через доступную павианам коммуникативную систему.

Пример с павианами особенно ярок, но есть и другие. В последние годы наука достигла стойкого и впечатляющего успеха в изучении способностей некоторых видов птиц, особенно ворон, попугаев и видов, запасающих пищу, — например, соек. Никола Клейтон и ее коллеги из Кембриджского университета провели ряд исследований, продемонстрировавших, что птицы могут прятать разные типы пищи в сотнях различных мест, чтобы вернуться за ней позже, и что они запоминают не только места, где прятали корм, но и что именно они там спрятали, так что более скоропортящиеся продукты они съедают раньше, чем те, которые хранятся дольше[154].

Сам Выготский еще в начале двадцатого столетия отчасти осознавал это. Он знал о «первых ласточках» в сфере исследований, показывающих сложность мышления животных — работах, которые могли нанести сокрушительный удар его теориям. Поначалу Выготский считал, что внутренняя речь играет ключевую роль во всяких сложных мыслительных операциях, но затем он узнал об экспериментах Вольфганга Келера с шимпанзе. Келер был немецким психологом, который провел четыре года в полевой лаборатории на острове Тенерифе (Канарские острова) во время Первой мировой войны[155]. Там он экспериментировал с девятью шимпанзе, уделяя особое внимание тому, как они добывают пищу в новых для них условиях. По сообщению Келера, иногда шимпанзе демонстрировали «инсайт» — они могли разрешить новую проблему спонтанно. Наиболее широкую известность получил пример с ящиками, которые они ставили друг на друга и затем залезали на них, чтобы дотянуться до пищи, подвешенной высоко. Келер подорвал представление о том, что связь между языком и сложным мышлением так уж необходима.

Есть свидетельства, что это применимо и к человеку. Канадский психолог Мерлин Дональд в своей книге «Истоки современного сознания», опубликованной в 1991 году, привлек данные двух «естественных экспериментов». Во-первых, он обратился к сведениям о жизни глухих в бесписьменных обществах, где также отсутствуют жестовые языки. Он утверждал, что эти люди ведут более полноценный образ жизни, чем можно было ожидать, если бы язык играл ключевую роль в сложном мышлении. Во-вторых, он привел необычайный пример франко-канадского монаха, известного под именем брат Иоанн, случай которого был описан в статье Андре Роша Лекура и Ива Жоанетта 1980 года[156]. Бóльшую часть времени брат Иоанн вел нормальную жизнь, но временами был подвержен приступам тяжелой афазии. Во время таких приступов он полностью утрачивал способность пользоваться языком — и восприятие речи, и саму речь, как внешнюю, так и внутреннюю. Во время приступов он оставался в сознании. Иногда приступы одолевали его на людях, и в этих случаях ему приходилось проявлять немалую изобретательность, чтобы выпутаться из этого положения. В статье описан случай, когда он приехал поездом в другой город и его одолел приступ как раз в момент, когда ему нужно было отыскать гостиницу и заказать себе что-нибудь поесть. Он использовал для этого жестикуляцию (в частности, тыкал пальцем в меню, которое не мог прочесть, надеясь, что попадает в нужное место), и для организации мыслей и действий ему не нужен был никакой внутренний языковой поток. Если верна теория, что для сложного мышления необходим язык, брат Иоанн вряд ли бы справился. Впоследствии он описывал подобные эпизоды как очень затруднительные и неловкие, но он справлялся и он оставался в сознании.

Крайние точки зрения на обе стороны вопроса начинают смягчаться: язык — важный инструмент мышления, а внутренняя речь — не просто мыслительно-звуковая пена[157]. Но она не является жизненно необходимой для организации идей, а язык — не главный проводник сложного мышления. В первых абзацах этой главы я писал, что Юм в своем перечне явлений внутренней жизни сознания удивительным образом упускает внутреннюю речь. Но совершенно аналогичные претензии можно предъявить и приведенному там же возражению Джона Дьюи. Дьюи считал, что Юмовы «идеи» были всего лишь словами, проговариваемыми про себя. Но даже если слова и вправду подразумевались, что не так с упомянутыми Юмом восприятиями «тепла или холода, света или тени, любви или ненависти»? Несомненно, Дьюи тоже был знаком с подобными вещами на личном опыте. Списки обоих философов явно неполны.

Роль, которую язык играет в нашем сознании, возможно, не так далека от оценки Дарвина, хотя Дарвин и высказался на этот счет чрезмерно категорично. Язык служит посредником для организации идей и работы с ними. Вот свежий пример из экспериментов с маленькими детьми, которые проводит у себя в лаборатории гарвардский психолог Сьюзен Кэри[158]. Она проверяла, с какого возраста малыши осваивают логический принцип разделительно-категорического умозаключения. Предположим, вам известно, что верно либо А, либо Б. Узнав, что А неверно, вы должны заключить, что верно Б. Могут ли дети применять это правило до того, как освоят слово «или»? Некоторое время считалось, что могут, но теперь представляется, что им нужно сначала выучить это слово, чтобы освоить этот вид мыслительной операции. (Если фантик под одной из двух чашек и он не под этой чашкой, то…) В подобных экспериментах непросто установить причинно-следственные связи, но здесь, похоже, имеет место образцовое подтверждение теории Выготского.

Каковы же внутренние механизмы, осуществляющие эту работу? Как слово становится плотью? Тут немало неясного. Но вероятная модель, основанная на исследованиях ряда ученых, выглядит примерно так[159].

Обычная речь функционирует и как входящая информация, и как исходящая. Входящая — то, что наш мозг воспринимает через слух, исходящая — то, что мы произносим сами. Мы и говорим, и слушаем, и к тому же слышим то, что говорим. Даже разговор с самим собой вслух может оказаться полезным способом обдумать решение проблемы. Теперь рассмотрим эти общеизвестные факты в свете понятия, которое приобретает все большую значимость в современных науках о мозге: это понятие эфферентной копии[160]. (Слово эфференция в данном случае означает результат на выходе или действие.) Лучше всего пояснить это понятие на примере зрения.

Когда вы поворачиваете голову или переводите взгляд, изображение на сетчатке вашего глаза непрерывно меняется, но в вашем восприятии объекты внешнего мира не претерпевают изменений. Ваш мозг непрерывно корректирует движения глаз, поэтому, если в окружающей среде что-то действительно движется, вы это замечаете. Для этого требуется фиксировать собственные решения о тех или иных действиях. Механизм эфферентной копии работает так: когда вы принимаете решение совершить то или иное действие и мозг посылает «команду» мышцам, одновременно с этим бледное отображение той же самой команды («копия» в условном понимании) посылается в тот участок мозга, который имеет дело с входящей визуальной информацией. Это позволяет данному участку делать поправку на ваши собственные движения.

Я уже ввел понятие эфферентной копии, не называя этого термина, в главе 4, где писал о том, как в ходе эволюции возникали новые виды обратной связи между действиями и чувствами[161]. Многие подвижные животные сталкиваются с тем, что их действия влияют на то, что они ощущают; это порождает проблему — как отличить, когда перемена в ощущениях вызвана значимым событием во внешней среде и когда она вызвана действиями самого животного.

Эти механизмы не только помогают разрешить проблемы восприятия, но и участвуют в осуществлении сложных действий как таковых. Когда вы принимаете решение совершить действие, эфферентные копии могут применяться для того, чтобы сообщить мозгу: «Вот так должен выглядеть результат с учетом того, что я сделал». Если результат не соответствует ожиданиям, то, возможно, что-то изменилось во внешней среде, а возможно, действие, которое вы пытались выполнить, не удалось. Нередко приходится определять, привела ли попытка осуществить действие Х к реальному осуществлению этого действия. Например, вам известно, что́ вы должны ощутить, толкнув стол. Если ощущения не соответствуют ожиданиям, то, возможно, это значит, что стол на колесиках, но возможно также, что вы вообще до него не дотянулись.

Теперь рассмотрим то же самое применительно к речи. Каждому нужно, чтобы его слова выговаривались так, как запланировано, а речь — очень сложная деятельность. В ходе речевой деятельности создание эфферентной копии позволяет нам сравнивать произносимые слова с их внутренними образами; это можно использовать для определения, правильно ли мы выговариваем звуки. Разговаривая вслух, мы одновременно отмечаем мысленно звуки того, что мы намеревались сказать, и мы способны обнаружить, что сказали что-то не так. Бытовая речь содержит в качестве фона нечто вроде внутреннего «говорения» и «слушания».

Итак, эта скрытая сторона бытовой речи помогает управлять сложными действиями. Но эти слуховые образы речи, эти внутренние как бы проговариваемые фразы, похоже, выполняют и другие функции. Если мы порождаем эти почти что высказанные фразы для проверки того, что говорим вслух, не так сложно перейти к следующему шагу — соединить вместе во фразы, которые мы не намеревались произносить, предложения и речевые фрагменты, роль которых чисто внутренняя. Образование фраз в нашем слуховом воображении создает новый тип опосредования, новое поле деятельности. Мы можем формулировать фразы и воспринимать их результаты. Когда мы слышим — внутренне, — как те или иные слова сочетаются друг с другом, мы таким образом можем что-то узнать о том, как сочетаются друг с другом соответствующие идеи. Мы можем упорядочивать объекты, сопоставлять возможности, каталогизировать, обучать и побуждать.

Выше я упоминал Джона Дьюи и его замечание по поводу внутренней речи, не перечисленной Юмом в списке явлений, обнаруженных при интроспекции. Для Дьюи внутренняя речь имела значение, но ее роль была главным образом развлекательной — роль подспорья в рассказывании историй. Странно, что он не обсуждал другие ее применения. Возможно, дело в том, что Дьюи был глубоко социальным философом; он полагал, что бóльшая часть нашей значимой деятельности протекает в публичном пространстве. Для Выготского внутренняя речь играла определенную роль в том, что современная наука называет исполнительным контролем. Внутренняя речь помогает нам выполнять действия в нужном порядке (обесточить, потом выключить из розетки) и осуществлять централизованный контроль над привычками и прихотями (не стоит есть следующий кусочек). Внутренняя речь может служить посредником в научном эксперименте, когда мы соединяем идеи, чтобы посмотреть, что получится в результате этого сочетания (как будет выглядеть Вселенная, если я буду двигаться со скоростью света?). В терминологии, используемой Даниэлем Канеманом и другими психологами, это средство для мыслительной системы‐2[162]. Это медленное, сознательное мышление, к которому мы прибегаем, сталкиваясь с новыми ситуациями, в отличие от быстрой системы‐1, которая опирается на привычки и интуиции. Мыслительная система‐2 стремится следовать правилам логического рассуждения и рассматривать вещи не только с одной стороны. Она тяжела на подъем, но мощна. Благодаря ей мы справляемся с искушениями (в тех случаях, когда это удается) и оцениваем, поможет ли нам решить задачу новое действие.

Внутренняя речь, по-видимому, служит важным элементом системы‐2. Это способ оценивать последствия действий, приводить доводы против соблазна. Приводя в пример сбивчивые внутренние монологи в романах Джеймса Джойса, Даниэль Деннетт называет исходящий сигнал такого подключения речи джойсовской машиной, которая работает у нас в голове[163]. Но каким образом из такой тривиальной вещи, как эфферентная копия, возникает настолько мощная способность? Вряд ли сам факт того, что у нас в сознании плавают некие речевые фрагменты, необходимо ведет к столь далеко идущим последствиям.

Отчасти дело может объясняться тем, как внутренняя речь воспринимается. Механизм, с помощью которого фразы внутренней речи предъявляются мозгу, очень похож на восприятие обычной речи. Более того, сходство настолько велико, что человеку нетрудно принять звуки, существующие только в его слуховом воображении, за реальные. В ходе одного эксперимента, проведенного в 2001 году, людям давали слушать через наушники случайные шумы и говорили им, что среди этих шумов кое-где тихонько прозвучит песня «Снежное Рождество»[164][165]. Им нужно было нажать кнопку, когда они услышат песню. Треть испытуемых нажали кнопку хотя бы один раз, но в действительности песня вообще не звучала. Общепринятое мнение по поводу этого эксперимента — что подопытные воображали мелодию, которую ожидали услышать, и порой принимали продукт собственного слухового воображения за реальное звучание песни. Звуки, которые мы воображаем, в том числе звуки слов, транслируются в нашем сознании примерно тем же образом, как и большинство обычных чувственных переживаний. Как только фраза внутренней речи составлена, она подвергается тому же способу обработки информации, что и слышимая речь. Новое сочетание идей или побуждение к действию выносятся таким образом на рассмотрение; результат может быть тем же, что и в случае с обычной устной фразой. Эти явления, включая опыт со «Снежным Рождеством», по мнению некоторых исследователей, могут пролить свет на типичный симптом шизофрении — когда человек «слышит голоса», вмешивающиеся в его деятельность и нарушающие чувство собственного «я».

Внутренняя речь, очевидно, входит в родственную группу инструментов, позволяющих нам осуществлять сложные мыслительные операции. Другой такой инструмент — пространственное воображение, внутренние образы и формы. В основополагающей работе 1970-х годов британские психологи Алан Бэддели и Грэм Хитч предложили модель рабочей памяти, нашего места краткосрочного хранения тех элементов информации, которые запоминаются или используются, обычно — сознательно, в данный отрезок времени[166]. По мнению Бэддели — Хитча, рабочая память состоит из трех компонентов: это фонологическая петля, способная проигрывать воображаемые звуки (например, внутреннюю речь), визуально-пространственный планшет[167], используемый для работы с изображениями и формами, и центральный управляющий элемент, координирующий деятельность двух предыдущих подсистем. Внутренние наброски и очертания в некоторых отношениях совсем не похожи на внутреннюю речь, но тоже служат инструментами сложного мышления и тоже могут быть по происхождению связаны с механизмами эфферентных копий — в данном случае с механизмами управления жестикуляцией и движениями рук.

В этой области наших знаний пока еще недостаточно, и кое-какие из основных элементов картины, которую я очертил, основываются на догадках. Происхождение внутренней речи и родственных ей явлений от механизмов эфферентных копий пока еще не доказано, это лишь гипотеза. Возможно, у внутренней речи и визуального воображения происхождение разное. Возможно, их порождает исключительно само воображение, и сходство с продуктами древних механизмов, позволяющих осуществлять сложные действия, тут чисто случайное.

Внутренняя речь, а также образы и формы, с которыми она переплетаются, оказывают колоссальное воздействие на субъективный опыт. У любого, самого обычного человека имеется в распоряжении сцена для проигрывания бесчисленных невидимых действий. Отголоски и комментарии, болтовня и уговоры присутствуют в нашей внутренней жизни более чем заметно. Можно сидеть неподвижно, глядя на неизменный ландшафт, в то время как душа может кипеть всем этим, переполняясь и бурля. Внутренняя речь часто бывает настолько ощутимой субъективно, что она оказывается невыносимой; порой люди медитируют, чтобы избавиться от нескончаемых разглагольствований.

Что эти особенности человеческого мышления говорят нам о происхождении субъективного опыта? В главе 4 я набросал объяснительную схему из двух частей. Во-первых, существуют базовые формы субъективности, проистекающие из свойств, общих для многих животных. В качестве примера я приводил боль. Вторая часть объяснения связана с эволюцией более сложных форм субъективности — осознанного переживания, в непосредственном значении слова.

Мне представляется, что внутренняя речь и родственные ей инструменты мышления, о которых говорилось выше, могут заполнить пробелы в этой картине. В главе 4 я изложил теорию «рабочего пространства», выдвинутую нейрофизиологом Бернардом Баарсом. Баарс попытался объяснить сознание через понятие внутреннего «глобального рабочего пространства», в котором объединяются большие массивы информации. Согласно Баарсу, основная часть процессов в нашем мозгу протекает бессознательно, но небольшая доля их становится осознанной, попадая в «рабочее пространство».

В конце 1980-х годов, когда эта теория была впервые сформулирована, казалось, что она слишком напоминает старинные попытки объяснить сознание, отыскав в мозгу конкретную область, в которой мышление каким-то образом приобретает субъективный характер. Баарс подталкивает к такой пространственной метафоре: рабочее пространство подобно авансцене. Вследствие этого, по моим наблюдениям, у сторонников теории рабочего пространства возникают затруднения: «В чем специфика рабочего пространства? Там сидит какой-то человечек?» Идея «рабочего пространства» и в самом деле поначалу выглядела неуклюжей, но открыла новые горизонты, и опиравшиеся на нее научные исследования вскоре принесли плоды.

Отправной точкой Баарсу послужила мысль, что субъективный опыт человека обладает цельностью. Информация, поступающая через несколько разных чувств, а также из памяти, объединяется и дает нам чувство единого «антуража», в котором мы живем и действуем. Более современный вариант теории рабочего пространства обосновали в 2001 году французские нейрофизиологи Станислас Деан и Лионель Наккаш[168]. Они утверждают, что сознательное мышление у человека специфическим образом связано с новыми ситуациями и действиями, нарушающими автоматизм нашего поведения. Мы принимается решать задачу сознательно, когда наши привычки не срабатывают или неприменимы и требуется сделать что-то новое. Зачастую для того, чтобы определить, какое новое действие необходимо, требуется объединить информацию нескольких разных типов и сделать из нее выводы. Для Деана и Наккаша функция сознательного мышления заключается в том, что оно позволяет нам совершать новые, целенаправленные действия, требующие принимать во внимание широкий контекст.

Этот подход обычно и называют «теорией рабочего пространства», но он изначально существует в двух вариантах осмысления — для его иллюстрации используются две метафоры. Баарс, Деан и Наккаш, описывая работу сознания, применяют также образ трансляции: в процессе транслирования через мозг информация становится осознанной. Иногда они как будто подразумевают, что задействовано и то и другое, и рабочее пространство, и трансляция (Баарса можно так понять); иногда же две метафоры как будто используются для объяснения одного и того же предмета.

Я, однако, полагаю, что эти метафоры слишком различны, а «трансляция» в данном случае даже не совсем метафора. Идею объединения посредством трансляции следует понимать как альтернативу идее внутреннего рабочего пространства, а не как другой способ выразить ту же самую мысль. «Где находится внутреннее пространство? Кто туда заглядывает?» — эти вопросы отпадают, если использовать модель трансляции. Следующим шагом будет вывод, что внутренняя речь и родственные ей явления обеспечивают нам средство трансляции, способ ее осуществления. Внутренняя речь — один из способов прогонять данные через мозг так, что их можно анализировать и использовать. Внутренняя речь не помещается в какой-то коробочке у нас в мозгу; внутренняя речь — это способ, которым мозг создает обратную связь, свивая воедино конструирование мыслей и их восприятие. И когда эта задача выполнена, язык дает вам формат, позволяющий объединять идеи в организованную структуру.

Я не претендую на всеобъемлющую теорию внутренней трансляции и ее связи с сознательным мышлением. Деан и другие нейрофизиологи исследуют механизмы трансляции и интеграции данных, вероятно не имеющие никакого отношения к внутренней речи. И все же я полагаю, что какая-то связь тут имеется и что это одна из возможностей привлечь эфферентные копии и внутреннюю речь к объяснению специфики человеческого опыта.

Есть и другая возможность. Явление, которое издавна рассматривается в связи с сознанием, — мышление высшего порядка, то есть мышление о мышлении[169]. Оно подразумевает возможность отстраниться от текущего переживания и сформулировать мысль о нем, например: «Почему у меня на душе так скверно?» — или: «Я и не заметил эту машину». Мышление высшего порядка давно пытаются вписать в теории субъективности и сознания, но его конкретная роль вызывает разногласия. Иные утверждают, что без мышления высшего порядка вообще невозможна субъективность как таковая. Поскольку у большинства животных оно почти наверняка отсутствует, отсюда вытекает крайний вариант позиции, которую я выше назвал «теорией позднего пришествия» субъективности. Альтернативная возможность состоит в том, что мышление высшего порядка — одна из сложных особенностей человеческой жизни, которая преобразила наш субъективный опыт, но не породила его.

Мне ближе последний вариант. Я не могу согласиться с мнением, будто мышление высшего порядка и есть тот шаг, на котором совершается качественный скачок к специфически человеческому опыту. Это лишь один кусочек мозаики, хотя, возможно, и самый важный. Едва ли не самые наглядные из всех форм сознательного мышления — те случаи, когда мы сосредотачиваем внимание на наших собственных мыслительных процессах, рефлексируем о них и переживаем их как наши собственные. Мы можем наблюдать за нашими собственными внутренними состояниями, не формулируя мысли в словах, но бывают и неоспоримые случаи работы сознания, когда внутренняя речь явственна: «Почему я так подумал?» — или: «Почему я так себя чувствую?». Мы часто подвергаем наш внутренний настрой рефлексии, формулируя у себя в голове вопросы, комментарии, побудительные реплики, и это не праздная болтовня и не развлечение — это помогает нам справляться с задачами, с которыми иначе мы могли бы и не справиться.

Неизвестно, когда возник человеческий язык — может быть, полмиллиона лет назад, может быть, позже, — и о том, как он развился из более простых форм коммуникации, не утихают споры[170]. Так или иначе, он возник, и его возникновение изменило ход человеческой эволюции. Каким-то образом, о котором в настоящее время можно только догадываться, речь стала также и внутренней — она включилась в механику нашего мышления. Интернализация речи — преобразование по Выготскому — стала также важнейшим эволюционным событием. Это вторая великая интернализация, о которой пойдет речь в моей книге. Первая, произошедшая на много миллионов лет раньше, обсуждалась в главе 2. Тогда, на заре эволюции животных, клетки, у которых появились средства восприятия и коммуникации для того, чтобы взаимодействовать друг с другом, приспособили эти средства для новых целей. Сигнальные связи между клетками послужили образованию многоклеточных животных, и некоторые из этих животных приобрели новый механизм управления — нервную систему.

Нервная система возникла вследствие интернализации ощущений и сигналов, а второй стала интернализация языка как орудия мышления. В обоих случаях средство коммуникации между организмами стало средством коммуникации внутри организма. Эти два события стали вехами когнитивной эволюции на ее пути: одна отмечает ее зарю, вторая — позднейшие времена. Вторая веха находится не в «конце» эволюционного процесса, но лишь в конце того отрезка процесса, который известен нам на данный момент.

В других отношениях эти две интернализации различаются. В ходе эволюции нервной системы коммуникация стала из внешней внутренней, когда организмы стали крупнее — когда границы организма расширились, вобрав существа, прежде отдельные. Когда внутренней стала речь, границы организма остались прежними, но внутри них был проложен новый маршрут.

В главе 4 я рассматривал эволюционный переход от простого однонаправленного потока между чувствами и действием к более запутанным процессам. В простейших случаях имеется информация, поступающая через чувства, и какое-то действие на выходе: ваш поступок зависит от того, что вы видите. Даже у бактерий вектор причинности направляется и в обратную сторону — действие де-факто влияет на ощущения после него. Но у животных с нервной системой контуры обратной связи между чувством и действием становятся более развитыми и, главное, воспринимаются самими животными. Ваши действия постоянно изменяют ваши отношения с окружающей средой. Этот факт поначалу оказывается проблемой для животного, старающегося что-то узнать об окружающем мире. Как заметить новые события в окружающей среде, если каждое ваше действие меняет облик мира? Но то, что изначально было проблемой, может впоследствии стать выигрышем.

В 1950 году немецкие физиологи Эрих фон Хольст и Хорст Миттельштедт предложили теоретическую основу для описания этих отношений[171]. Я уже называл один из введенных ими терминов — эфферентная копия. Все то, что мы воспринимаем через чувства, они обозначили термином афференция. Та часть входящей информации, которую мы получаем из изменений внешней среды, называется экзафференция (экз- и значит «внешний»), а та, которую порождают наши собственные действия, — реафференция. Задача животных — отличить одну от другой. Реафференция затрудняет восприятие. Если бы наши собственные действия не влияли на то, что воспринимают наши чувства, жизнь во многих отношениях упростилась бы.

Один из способов справиться с этим затруднением — механизм «эфферентной копии», описанный выше. Двигаясь, мы посылаем сигнал тем нашим частям, которые участвуют в восприятии, приказывая им игнорировать некоторую долю входящей информации: «Не волнуйся, это всего лишь я».

Реафференция порождает проблемы, но вместе с тем и новые возможности. На собственные чувства можно воздействовать полезным образом. Здесь цель уже не отсечь ненужную нагрузку на восприятие, а, напротив, использовать действия для того, чтобы дать пищу восприятию. Простейший пример — когда вы что-то записываете, делаете памятку для себя, чтобы прочесть позже. В данный момент вы совершаете действие, изменяя окружающую среду, а позже вы воспримете результат своего действия. Это позволит вам тогда, в будущем, сделать что-то нужное с учетом информации, известной в настоящем.

Записать памятку и прочесть ее означает создать реафферентную петлю. Вместо того чтобы отфильтровывать лишь ту информацию, которая не является результатом ваших действий — вылавливать экзафференцию среди чувственного шума, — вы рассчитываете, что текст, который вы прочтете в будущем, будет всецело продуктом вашего предыдущего действия. Вам нужно, чтобы содержание записки зависело от ваших действий, а не от чьих-то помарок или природного разрушения бумаги. Петля между действием в настоящем и восприятием в будущем должна быть гарантированной. Она дает вам возможность создать нечто вроде внешней памяти — в этом наверняка и заключалась по большей части роль древнейшей письменности (ее памятники изобилуют списками товаров и сделок), а возможно, также и роль древнейшего изобразительного искусства, хотя в этом случае ясности гораздо меньше.

Когда письменное послание адресовано другим, это обычный вид общения. Когда вы записываете что-то для себя, в этом случае обычно ключевая роль отводится времени — целью является память в широком смысле. Но память подобного рода тоже коммуникативный феномен — это коммуникация между вами теперешним и вами будущим[172]. Дневники и заметки для себя так же включены в систему «говорящий — адресат», как и обычные виды общения.

В главе 2 я также обсуждал две различные роли, которые может выполнять межличностное общение и которые соответствуют двум различным представлениям о том, какие функции выполняли древнейшие нервные системы у животных. Одна роль — это координация между тем, что воспринимается, и тем, что делается, — примером здесь служит фонарь Поля Ревира. Другая — координация между различными компонентами одного и того же действия, чем занят загребной в многовесельной лодке. В этой главе, в начале книги, я писал, что большую часть времени обе эти функции выполняются одновременно, но различать их все-таки стоит. Это утверждение сохраняет силу, но теперь мы можем увидеть и связь между ними, которая была не столь очевидна в ходе предыдущего рассуждения.

Записывая что-то, чтобы напомнить себе о делах, которые нужно доделать позже, вы создаете помету, которую ваше будущее «я» воспримет чувствами. Это похоже на историю церковного сторожа и Ревира. Но помета сделана вашим теперешним «я», чтобы побудить ваше будущее «я» сделать что-то для завершения дела. Этот аспект ближе к внутренней координации деятельности — порождению действия, — хотя в данном случае для координации используется причинно-следственная петля, проходящая через внешний мир. Координация подразумевает создание послания с тем, чтобы впоследствии его можно было воспринять чувствами.

Иные из этих полезных петель проходят снаружи тела, иные — внутри. Эфферентные копии — это внутренние послания, деятельность нервной системы. Когда вы поворачиваете голову, а мир вокруг остается для вас неподвижным, это обеспечивают внутренние механизмы. Внутреннее послание используется для того, чтобы разрешить проблему, порождаемую влиянием действия на чувства. Но эти внутренние замыкающие контуры, как и внешние, также дают новые возможности и ресурсы. В рамках модели происхождения внутренней речи, которую я приводил выше, дело обстоит так. Копии высказываний, которые вы собираетесь произнести, могут сами порождать действия, совершаемые «про себя», — внутренние действия по обдумыванию возможностей, соединению идей, применению самоконтроля. Внутренняя речь может несколько напоминать реафференцию — результат действий, влияющий на чувства, — но внутренняя речь существует лишь у нас в голове, мы не слышим ее в действительности (по крайней мере в норме). Если внутренняя речь — род внутреннего транслирования информации в мозгу, она напоминает реафферентную петлю, возникающую, когда мы сами с собой разговариваем вслух или оставляем для себя записки. Но в этом случае петля короче и теснее, она невидима, а не публична, — поле безмолвного свободного эксперимента.

Взгляд на человеческое сознание как на пространство бесчисленных петель подобного рода дает нам иную возможность для понимания нашей собственной жизни и жизни других животных — включая головоногих, о которых идет речь в этой книге. Их средства выразительности — краски и узоры — не участвуют в создании сложных петель. (Это так, даже если оставить в стороне парадоксы, связанные с их предполагаемым дальтонизмом.) Игра узорами на коже, как бы сложны они ни были, больше похожа на улицу с односторонним движением. Животное не может видеть собственные узоры так, как человек слышит собственную речь. Вряд ли эти узоры хоть сколько-нибудь серьезно задействованы в создании эфферентных копий (если только не верны домыслы о том, что хроматофоры участвуют в кожном зрении). Демонстрации головоногих обладают чрезвычайной силой выразительности, но при наблюдении за отдельным животным — а не парой или группой — заметно, что эти демонстрации имеют мало отношения к петлям обратной связи и, возможно, вообще не могут иметь. Пример человека — крайний случай — указывает на то, что возможности, которые открывает реафференция, помогают развитию сложной психики. Головоногие пошли по другому пути.

И это не единственный аспект жизни головоногих, который накладывает ограничения на их возможности.

Я начал наблюдать за головоногими вблизи, под водой, около 2008 года — сначала за гигантской каракатицей, а потом за осьминогами, с тех пор как я научился их высматривать (разумеется, и до того их вокруг меня было полно). Тогда же я начал читать литературу о них, и первые же сведения повергли меня в шок. Оказалось, что гигантские каракатицы, эти крупные и сложные животные, живут совсем недолго — год или два. То же относится к осьминогам — один-два года для них нормальная продолжительность жизни. Самый большой из них, гигантский тихоокеанский осьминог, доживает в лучшем случае до четырех лет.

Мне с трудом верилось в это. Я‐то считал, что каракатицы, с которыми мне приходилось общаться, были немолоды — что они часто встречались с людьми, изучили человеческое поведение и не один раз повидали смену времен года в своей бухте. Я думал так отчасти потому, что они выглядели старыми, искушенными в жизни. К тому же они были слишком велики для столь молодого возраста, они ведь нередко достигали чуть ли не метра в длину. Но в том году я осознал, что встретился с этими каракатицами в самом начале сезона размножения и что все животные, которых я наблюдал, скоро умрут.

Так и случилось. К концу южной зимы каракатицы резко вступили в период заката. Он наблюдался в течение нескольких недель, иногда даже дней — в тех случаях, когда мне удавалось отследить судьбу конкретной особи. Они вдруг начинали буквально разваливаться. Вскоре оказывалось, что у кого-то недостает щупальцев и кусков плоти. Они начинали терять свою волшебную кожу. Вначале я думал, что белые пятна — очередная смена расцветки, но, приглядевшись, увидел, что внешний слой кожи, живой видеоэкран, отслаивается, обнажая однотонное белое мясо. Их глаза мутнели. Под конец этого процесса каракатица уже неспособна держаться на плаву. Однажды начавшись, деградация происходит очень быстро. Их здоровье летит под откос.

С тех пор как я узнал об их будущем, общаться с этими животными, особенно теми, с кем я подружился, стало для меня тяжело. Им так недолго оставалось жить на свете. К тому же в свете этого открытия меня еще больше озадачивал их большой мозг. В чем смысл наращивать мощную нервную систему, если через год или два умрешь? Механика интеллекта требует немалых затрат и на построение, и на функционирование. Польза обучаемости — преимущества, которое дает большой мозг, — по идее, зависит от продолжительности жизни. Для чего вкладывать ресурсы в процесс познания мира, если на использование полученной информации практически не остается времени?

Головоногие — единственный эволюционный эксперимент по созданию большого мозга среди животных, не принадлежащих к позвоночным. Большинство млекопитающих, птиц и рыб живут намного дольше головоногих. Точнее, млекопитающие и птицы способны прожить дольше, если их не съедят или не постигнет какое-то другое несчастье. Это особенно характерно для крупных животных, таких как собаки и шимпанзе, но есть и мелкие обезьяны размером с мышь, доживающие до пятнадцати лет, а колибри живут до десяти и больше. Головоногие в большинстве своем выглядят и слишком большими, и слишком умными для того, чтобы их жизнь промелькнула столь быстротечно. Для чего нужны такие мозговые мощности, если осьминог умрет менее чем через два года после того, как вылупился из яйца?

Может быть, причина короткой продолжительности жизни — в самой морской среде? Это предположение мне скоро пришлось отбросить. В том же месте, где и мои головоногие, обитает странная рыба, живущая под камнями; она принадлежит к группе рыб, среди которых есть виды, доживающие до двухсот лет. До двухсот! По-моему, это было ужасно нечестно. Какая-то унылая рыба живет сотни лет, в то время как великолепные каракатицы и умные, любопытные осьминоги умирают, не дожив и до двух?[173]

Еще одна гипотеза состояла в том, что само строение тела моллюсков — или конкретно головоногих — каким-то образом ограничивает их продолжительность жизни. Мне приходится слышать такие утверждения, но вряд ли они годятся в качестве объяснения. Наутилусы, элегантные, но малоинтересные с психологической точки зрения головоногие, бороздят в своих раковинах Тихий океан, словно подводные лодки; они доживают до двадцати с лишним лет. Десятилетия жизни, которую биологи нелестно прозвали жизнью «нюхающего и шарящего падальщика». Эти животные — родичи осьминогов и каракатиц, но их жизнь вовсе не мимолетна.

В этом свете жизнь осьминога или каракатицы предстает совсем иначе — она насыщена переживаниями, но невероятно сжата. Но это порождает и новые вопросы о мозге, который делает возможным подобный опыт.

Почему головоногие не живут дольше? Почему мы все не живем дольше?[174] На горных склонах Калифорнии и Невады растут сосны, заставшие то время, когда по Риму прогуливался Юлий Цезарь. Почему одни организмы живут десятки, сотни, тысячи лет, а другие при нормальном ходе событий не дотягивают и до одного года? В смерти от травмы или инфекционного заболевания ничего загадочного нет; загадкой является смерть от «старости». Почему, пожив какое-то время, мы начинаем распадаться? Этот вопрос всегда подспудно присутствует, когда мы встречаем очередной день рождения, но краткость жизни головоногих ставит его ребром. Почему мы стареем?

Интуитивно мы склонны представлять это в категориях износа тела. Например, так: в конце концов мы должны износиться и прийти в негодность, как это происходит с автомобилями. Но автомобильная аналогия тут не подходит. Заводские детали машины, конечно, изнашиваются, но организм взрослого человека не пользуется теми материалами, из которых он состоял при рождении. Мы состоим из клеток, которые непрерывно питаются и делятся, заменяя старые материалы новыми. Даже долгоживущие клетки непрерывно обновляют свой материал (или по крайней мере большую часть его). Если постоянно менять запчасти автомобиля, нет причин, по которым он может сломаться.

Можно подойти к этой загадке с другой стороны. Наше тело состоит из клеток. Эти клетки скреплены между собой и работают слаженно, но они всего лишь клетки. Большинство клеток, из которых мы состоим, постоянно делятся, одна дает начало двум. Предположим, по какой-то причине этим делящимся клеткам предначертано становиться «старыми», даже если клетки, живущие в данный момент, родились недавно. То есть, допустим, даже новорожденные клетки отражают возраст своей родительской линии, и этот возраст — виновник распада тела. Но если так, то почему не вымирают бактерии и другие одноклеточные организмы? Ныне живущие особи бактерий — продукты клеточных делений недавнего времени, но их родословная насчитывает миллиарды лет.

Представим себе, что мы взяли множество бактерий одного вида — например, ту же самую кишечную палочку — и собрали их в комок. Когда их клетки разделятся, дочерние клетки останутся в комке. Так что с заменой клеток комок будет сохраняться. При благоприятных условиях он просуществует миллионы лет. Комок будет подобием «тела» — большим скоплением клеток. Ему нет причин изнашиваться или выходить из строя просто от старости. Напомним, его составные части в каждый данный момент не старые — это новенькие клетки. Если этот комок клеток может жить вечно, обновляясь и восполняясь, почему так не могут наши тела?

Вы могли бы ответить: дело в расположении наших клеток, которое отличает нас от бактерий. Мы не просто комки. Структура подвержена поломке, даже если клетки постоянно обновляются. Но почему новые клетки не могут вновь расположиться в нужном порядке? Клетки способны уложиться в нужную структуру при зачатии человека, рождении и развитии от младенца до взрослого. Почему бы новорожденным клеткам не возобновлять и порядок, необходимый для жизни вашего организма?

Объяснения в категориях «износа» недостаточны. Даже самая складная версия этой теории противоречит многим наблюдениям, касающимся продолжительности жизни животных. Если дело в «износе», то животные с быстрым обменом веществ, сжигающие больше энергии, должны стареть быстрее. Эта зависимость обладает кое-какой предсказательной силой, но довольно часто она не работает. У сумчатых, например кенгуру, обмен веществ медленнее, чем у плацентарных млекопитающих вроде нас, но стареют они быстрее. У рукокрылых (летучих мышей) скорость метаболизма бешеная, но они стареют медленно.

На клеточном уровне обновление, возможно, потенциально бесконечно. Но что-то в самой нашей природе — в природе тех скоплений клеток, которыми мы являемся, — заставляет нас и других животных стареть иначе, чем другие живые существа. Этот подход к вопросу возвращает нас к начальным главам, к теме эволюции животных как таковых. В жизни животных границы жизни отдельной особи отмечены рождением и смертью, хотя клетки постоянно возникают и исчезают и хотя родословная этих клеток не ограничивается пределами жизни особи, простираясь и в прошлое, и в будущее. Мы снова возвращаемся к той же проблеме. Почему колибри живут до десяти лет, морские окуни — до двухсот, остистые сосны[175] — тысячи лет, а осьминоги — лишь до двух?

Эти загадки в значительной мере разрешены благодаря некоторым стройным концепциям в теории эволюции.

Если мыслить в эволюционных категориях, естественно задаться вопросом, нет ли скрытого преимущества в старении как таковом. Эта идея соблазнительна, поскольку начало старения в нашей жизни выглядит «запрограммированным». Возможно, старые особи умирают потому, что от этого выигрывает вид в целом, потому что таким образом сберегаются ресурсы для молодых и жизнеспособных? Но эта идея в качестве объяснения старения содержит в себе порочный круг: откуда следует, что молодые более жизнеспособны? Пока что, на данном этапе рассуждений, ниоткуда.

Кроме того, подобное положение вряд ли будет стабильным. Предположим, имеется популяция, в которой старые любезно передают «эстафету» в надлежащее время, но вот в ней появляется особь, которая не жертвует собой и просто продолжает жить. У этой особи с немалой вероятностью появится дополнительное потомство. Если отказ от самопожертвования также передастся по наследству, этот признак распространится и самопожертвование будет вытесняться. Так что, даже если старение полезно для вида в целом, этого недостаточно, чтобы оно закрепилось. Этот довод не закрывает окончательно вопроса о «скрытом преимуществе», но современная эволюционная теория старения исходит из других соображений.

Первый шаг был сделан в 1940-е годы британским иммунологом Питером Медаваром в кратком устном сообщении. Десятилетие спустя американский эволюционный биолог Джордж Уильямс проделал второй шаг. Еще через десяток лет, в 1960-е годы, Уильям Гамильтон (вероятно, величайший ученый в эволюционной биологии второй половины XX века) придал этой новой картине строгое математическое оформление. Хотя теория с тех пор в этом плане продолжает уточняться, основные идеи хороши своей простотой.

Начнем с мысленной модели. Представим себе некий вид животных, не подверженных естественному разрушению в ходе времени. У этих животных нет старения. Они рано начинают размножаться и продолжают давать потомство, пока не умирают от внешних причин — хищников, голода, удара молнии. Как предполагается, риск смерти от подобных событий будет постоянной величиной. В любой данный год вероятность умереть будет составлять, допустим, 5 %. Эта вероятность не повышается и не понижается с возрастом, но рано или поздно пройдет достаточное количество лет, чтобы та или другая неприятность наверняка вас настигла. Например, у новорожденного по этому сценарию шансы дожить до 90 лет равняются 1 %. Но если особь дожила до 90, у нее неплохие шансы дожить и до 91.

Теперь обратимся к биологическим мутациям. Мутации — это случайные изменения в структуре наших генов. Это сырье для эволюции: изредка происходят мутации, благодаря которым улучшается способность организма выживать и размножаться. Но подавляющее большинство мутаций вредно либо нейтрально. Эволюция обеспечивает так называемый равновесный уровень приспособленности в отношении множества генов. Работает это таким образом. Мутантные гены постоянно возникают в популяции из-за молекулярных сбоев. У особей с мутантными генами меньше шансов дать потомство, поэтому вредные мутации в конце концов устраняются из популяции. Но даже если каждая вредная мутация отсеивается, этот процесс отнимает время, а новые мутации продолжают появляться. Поэтому следует ожидать, что в популяции будут постоянно присутствовать те или иные вредные мутантные формы каких-то генов. Равновесный уровень приспособленности — это такое положение, при котором вредные мутации удаляются отбором с той же скоростью, с которой они возникают.

Мутации нередко оказывают влияние на определенные стадии жизненного цикла. Одни проявляют себя раньше, другие позже. Предположим, в нашей воображаемой популяции появляется вредная мутация, которая причиняет неудобства своим носителям только в достаточно позднем возрасте. Какое-то время носители этой мутации отлично себя чувствуют. Они размножаются и передают ее потомству. Большинство носителей мутации вообще никак от нее не пострадает, поскольку они умрут по другим причинам до того, как ее последствия проявятся. Только нетипичные долгожители ощутят на себе ее вредные последствия.

Поскольку в нашей модели особи размножаются до конца своей долгой жизни, естественный отбор проявит некоторую склонность сопротивляться мутации, проявляющейся в позднем возрасте. Среди долгоживущих особей те, у кого мутации нет, будут давать больше потомства, чем ее носители. Но мало кто проживет достаточно долго, чтобы разница оказалась значимой. Поэтому давление отбора на вредные мутации, проявляющиеся поздно, незначительно. Когда из-за молекулярных сбоев в популяции, как описано выше, возникают мутантные гены, то мутации, проявляющиеся поздно, будут устраняться отбором менее эффективно, чем те, которые проявляются в раннем возрасте.

В результате генофонд популяции накопит множество мутаций, которые будут оказывать вредное воздействие на долгожителей. Каждая из них будет распространяться все шире или, наоборот, утрачиваться случайным образом. Некоторые, скорее всего, закрепятся. Их носителями станут все. Тогда, если какой-то особи повезет избежать хищников и других природных опасностей и она проживет очень долго, рано или поздно в ее организме начнутся поломки, потому что воздействие мутаций даст о себе знать. Это будет выглядеть как «запрограммированный упадок», потому что последствия скрытых мутаций проявятся в определенное время. В популяции возникает старение.

Вторая ключевая составляющая теории была сформулирована американским биологом Джорджем Уильямсом в 1957 году. Она не противоречит первой идее — они совмещаются. Основную мысль Уильямса можно проиллюстрировать на примере простого вопроса о пенсионных накоплениях: имеет ли смысл откладывать столько денег, чтобы можно было позволить себе роскошную жизнь к 120 годам? Возможно, имеет, при условии что у вас неограниченный приток доходов. Возможно, вы доживете до этого возраста. Но если вы не располагаете неограниченным притоком денег, то, откладывая средства на далекое будущее, вы лишаете себя возможности использовать их в настоящем. Вместо того чтобы откладывать лишние деньги, потратить их может оказаться более практичным решением, если вероятность того, что вы доживете до 120, не так высока.

Этот же принцип применим к мутациям. Мутации часто имеют множественные последствия, а бывает так, что один из эффектов мутации проявляется в молодости, а другой позже. Если оба вредные, несложно предвидеть результат: мутацию устранит естественный отбор из-за вредного влияния на ранних сроках жизни. Если оба полезные, тут тоже никаких сложностей. Но что, если мутация приносит пользу в краткосрочной перспективе и вред в будущем? Если «будущее» отстоит достаточно далеко и шансов дожить до него немного, в силу повседневных внешних обстоятельств, тогда этот вред не имеет значения. Имеет значение польза здесь и сейчас. Поэтому мутации, полезные на ранних сроках жизни и вредные на поздних, будут накапливаться — естественный отбор будет благоволить им. Когда в популяции их появится достаточно много и хотя бы некоторые из них получат всеобщее распространение, упадок здоровья на поздних сроках жизни будет выглядеть как запрограммированное явление. Каждая особь начнет проявлять признаки упадка будто бы по графику, хотя индивидуальные проявления могут слегка отличаться. Это происходит не в силу каких-то скрытых эволюционных преимуществ самой поломки, но потому, что поломка — плата за успехи молодости.

Эффект Медавара и эффект Уильямса действуют совместно. Как только каждый из процессов запущен, он стимулирует сам себя и усиливает действие другого. Возникает положительная обратная связь, которая ведет ко все более заметному старению. Как только закрепляются мутации, вызывающие ослабление организма на поздних сроках жизни, вероятность, что особь проживет дольше этих сроков, становится еще меньше. Это означает, что давление отбора на мутации, вредные только в пожилом возрасте, еще уменьшается. Колесо завертелось и вертится все быстрее.

Обрисованная мною здесь картина предполагает, что продолжительность жизни подвержена эволюционному давлению со всех сторон. Но как же быть с тысячелетними соснами в Калифорнии? У них не наблюдается никаких признаков упадка. Однако деревья специфичны в двух отношениях. Во-первых, на них не распространяется допущение, из которого я исходил в начале своего предыдущего рассуждения. Я писал, что различия в репродуктивном успехе особей на поздних сроках жизни с эволюционной точки зрения неважны, поскольку большинство особей все равно столько не живет. Но положение меняется, если немногие особи, успешно размножающиеся в глубокой старости, способны произвести очень много потомства. Это не относится к нам, зато относится к деревьям. Каждая ветка дерева участвует в размножении, поэтому древнее дерево с множеством ветвей может оказаться куда более плодовитым, чем молодое деревце. Таким образом деревья избегают кое-каких последствий рассуждений Медавара и Уильямса.

Во-вторых, деревья — не животные, это другая форма жизни, и в некотором смысле соображения Медавара — Уильямса к ним вообще неприменимы. Чтобы понять это, для начала обратимся к «организмам», которые при ближайшем рассмотрении являются колониями. Например, некоторые актинии образуют плотные колонии, состоящие из множества мелких полипов, которые, однако, обладают достаточной степенью независимости, особенно по части размножения. Один полип может отпочковаться от другого, и каждый полип способен производить собственные половые клетки. Теоретически такие колонии могут жить бесконечно, как и человеческое общество, — рождаются и умирают отдельные люди, но само общество продолжает существовать.

На колонии и сообщества не распространяются доводы Медавара — Уильямса, потому что они не размножаются обычным путем. Стареют отдельные члены колонии или сообщества (например, люди). Типичное дерево, например сосна или дуб, конечно, не колония, но и не отдельный организм в том смысле, в каком им является человек. В некотором роде дерево занимает промежуточное положение. Оно растет, увеличивая численность мелких элементов — ветвей, каждая из которых способна размножаться самостоятельно, а также стать черенком и дать начало новому дереву. К любой форме жизни, которая растет и развивается путем увеличения численности размножающихся элементов, рассуждения Медавара — Уильямса неприменимы.

Я изложил две основных идеи эволюционной теории старения. В 1960-е годы эта теория получила строгое и точное оформление, когда к ней обратился гениальный ум английского эволюциониста Уильяма Гамильтона. Гамильтон дал этим основным идеям новое, математическое выражение. Хотя его работа говорит в основном о людях, Гамильтон как биолог страстно увлекался насекомыми и их родичами, и в первую очередь такими насекомыми, на фоне которых и наша жизнь, и жизнь осьминогов покажутся довольно заурядными. Он находил клещей, у которых самки висят, битком набитые свежевылупившимися детенышами, и самцы из помета находят своих сестер и спариваются с ними еще во чреве матери. Он находил маленьких жучков, самцы которых продолжают производить половые клетки и управлять ими даже после смерти тела.[176]

Гамильтон умер в 2000 году, заразившись малярией во время экспедиции в Африку, где он собирался изучать происхождение ВИЧ. Лет за десять до смерти он описал, какого погребения он хотел бы для себя. Он хотел бы, чтобы его тело отнесли в джунгли Бразилии и оставили на съедение гигантским крылатым жукам рода Coprophanaeus, чтобы оно послужило пищей их потомству, которое выйдет из него на свет и взлетит:

Эволюционная теория старения объясняет основные факты возрастного упадка[178]. Она объясняет, почему поломки начинают появляться в организме старых особей словно по расписанию. Эта общая схема может быть дополнена частностями. В предыдущем мысленном эксперименте я допускал, что размножение происходит на протяжении всей жизни организма. У многих животных, включая головоногих, дело обстоит совсем не так.

В биологии принято различать моноциклические и полициклические организмы. Моноциклические размножаются только раз в жизни или в течение одного короткого сезона. Это также называют размножением «по методу большого взрыва». Полициклические — такие как мы — размножаются неоднократно на протяжении более длительного времени. Самки осьминогов, как правило, являют собой крайний пример моноцикличности — они умирают после единственной беременности[179]. Самка осьминога может спариться с несколькими самцами, но когда приходит время откладывать яйца, она поселяется в норе и больше оттуда не выходит. Там она отложит яйца, будет вентилировать кладку и ухаживать за ней, пока зародыши развиваются. В одной кладке могут быть тысячи яиц. Насиживание может занять месяц или несколько месяцев, в зависимости от вида и условий (в холодной воде оно протекает медленнее). Вылупившись, личинки пускаются в свободное плавание. Вскоре затем самка умирает.

Я говорю об общем правиле. Среди осьминогов есть по крайней мере одно исключение — редкий вид, открытый в Панаме Мартином Мойнихеном и Аркадио Роданиче, теми же исследователями, которые описывали коммуникацию кальмаров (помните, о них шла речь в главе 5?)[180]. Самки этого вида способны размножаться дольше. Почему они составляют исключение, неизвестно.

У каракатиц немного иначе, но они тоже вписываются в тип «большого взрыва». У них только один сезон активного размножения, но особи обоего пола могут спариваться множество раз, а самки могут дать много кладок яиц за этот сезон. Самки не ухаживают за кладкой и не охраняют ее, как это бывает у осьминогов, а просто приклеивают ее к подходящей скале и оставляют, уплывая, чтобы снова спариться и снова отложить яйца. Потом, как я уже говорил в начале главы, они быстро рассыпаются в прах.

Для чего организму отдавать все свои ресурсы единственному помету или единственному сезону размножения? Тут опять же многое зависит от риска стать жертвой хищников или других внешних причин — особенно от того, насколько вероятность гибели меняется в течение жизненного срока. Предположим, у животного эта вероятность высока в детстве, но как только оно достигнет половой зрелости, оно имеет достаточно шансов прожить долго и не быть съеденным. Тогда взрослым особям есть резон размножаться неоднократно. Так обстоит дело у рыб и большинства млекопитающих. Но если, наоборот, опасна жизнь на взрослой стадии, то имеет смысл «пойти ва-банк» сразу, как только достигнута способность размножаться.

Сезоны тоже играют важную роль. Определенный сезон может быть оптимальным для откладывания яиц или вылупления. Это определяет график в пределах года: возможно, спариваться лучше всего весной или зимой. Тогда возникает вопрос: сколько лет подряд нужно размножаться? Поначалу кажется очевидным, что его стоит оставить открытым — что уж пару лет-то вы еще проживете. Вы могли бы их прожить. Зачем немедленно гибнуть? Но здесь снова вступает в действие рассуждение Уильямса, а также необходимость рассматривать подобные вопросы эволюции с учетом множества особей и многих поколений. Теоретически вам бы хотелось жить и размножаться вечно — по крайней мере с эволюционной точки зрения. Но кто оставит больше потомства — организм, который растрачивает все ресурсы за единственный сезон размножения, или конкурирующий вид, который меньше тратит в настоящем, надеясь снова дать потомство в будущем? Если вы экономите ресурсы сейчас с целью сберечь их «на потом», это вредно для тех животных, у которых мало шансов дожить до следующего сезона размножения. В подобном случае лучше вложить всё в единственный брачный сезон, использовать все преимущества, которыми вы располагаете сейчас, даже ценой выхода из строя после того, как сезон закончен.

Эволюция может наделять виды как долгой жизнью, так и мимолетной. Среди животных 200-летний морской окунь и каракатица — крайние случаи, человек находится где-то посредине. И человек, и окунь созревают достаточно медленно и размножаются на протяжении многих лет, но окунь живет дольше. Это колючая, ядовитая тварь, которую никто не ест. Каракатица, напротив, быстро вырастает и достигает половой зрелости, спаривается в течение одного сезона, а затем распадается в прах.

Продолжительность жизни различных животных обусловлена их риском гибели от внешних причин, скоростью, с которой они достигают половозрелого возраста, и другими особенностями их образа жизни и среды обитания. Вот почему мы можем дожить до ста лет, невзрачная рыба — до двухсот, сосна может прожить от Иоанна Крестителя до наших дней, а гигантская каракатица — со всем ее буйством красок и дружелюбным любопытством — рождается и умирает за пару лет.

Все это, по-моему, проливает свет на вопрос, как у головоногих появилось столь необычное сочетание признаков. У древних головоногих были внешние защитные раковины, которые они таскали на себе, странствуя в океанах. Затем раковины были утрачены[181]. Это повлекло за собой ряд тесно взаимосвязанных последствий. Во-первых, тела головоногих обрели свои диковинные неограниченные возможности. Предельный случай — осьминог, в организме которого почти нет твердых частей и тело которого вместо костей пронизывают нейроны. В главе 2 я предполагал, что эта безграничность, это море возможностей в поведении сыграло решающую роль в эволюции их сложной нервной системы. Не следует понимать это так, что сама по себе утеря раковины создала давление отбора, которое привело к появлению подобной нервной системы. Скорее возникла положительная обратная связь. Возможности, заложенные в анатомии тела, создают возможность появления более тонкой настройки управления поведением. А как только нервная система укрупняется, ее можно использовать для дальнейшего расширения возможностей тела — объединить сенсоры на щупальцах, создав механизм смены окраски и кожного зрения.

Утрата раковины имела и другое последствие: она сделала животных более уязвимыми для хищников, особенно быстроходных рыб, обладающих скелетом, зубами и хорошим зрением. Эволюция двинулась в сторону развития уловок и камуфляжа.

Но если эти трюки хоть раз не сработают, животное не спасется. Осьминог не может рассчитывать на долгую жизнь, особенно с учетом того, что он сам хищник и должен вести активный образ жизни. Он не может просто сидеть в норе и ждать, пока подползет еда. Ему нужно передвигаться с место на место, а на открытом пространстве он беззащитен. Уязвимость делает его идеальной моделью для эффекта Медавара — Уильямса, сокращающего естественную продолжительность жизни; у головоногого она обусловлена постоянным риском не дожить до завтрашнего дня. В результате сложилось это необычное сочетание высокоразвитой нервной системы и чрезвычайно короткой жизни. Обширная нервная система у них развилась благодаря возможностям строения тела и необходимости одновременно охотиться и самим избегать хищников; жизнь их коротка потому, что обусловлена их уязвимостью. Сочетание, казавшееся парадоксальным, обретает логику.

Эту картину подкрепляет недавнее открытие исключения из общей закономерности жизни головоногих — исключения, подтверждающего правило. То, что я говорил об осьминогах, касается в основном мелководных видов, обитающих среди рифов и у побережья. О тех, которые живут в настоящих морских глубинах, известно гораздо меньше. Институт океанологии в бухте Монтерей, Калифорния (Monterey Bay Aquarium Research Institute, MBARI), проводит исследования глубоководной среды с помощью телеуправляемых подводных аппаратов, оснащенных видеокамерами. В 2007 году они обследовали выход скальной породы на глубине около мили, возле побережья Центральной Калифорнии[182]. Они увидели плавающую там самку глубоководного осьминога (Graneledone boreopacifica). При повторном осмотре около месяца спустя они обнаружили ту же особь, охраняющую кладку яиц. Они стали постоянно наблюдать за развитием кладки. Осьминожиха неизменно обнаруживалась на том же месте. В итоге продолжительность наблюдений за данной особью составила четыре с половиной года.

Эта самка насиживала кладку дольше, чем живет на свете любой другой из известных осьминогов; 53 месяца — это рекорд насиживания среди всех видов животных. (Например, неизвестно, чтобы рыбы охраняли кладку икры более 4–5 месяцев.) Неизвестно, сколько живет этот вид осьминогов, но, как отмечено в докладе Брюса Робисона и его коллег, если срок насиживания у них составляет такую же долю от общего срока жизни, как и у других осьминогов, то получается, что они могут жить до 16 лет.

Данный факт решительно опровергает идею, что само строение тела осьминогов каким-то образом физиологически препятствует долгой жизни. Но почему этот вид осьминогов живет долго, а другие нет? В статьи Робисона и его коллег обсуждается вопрос о том, как низкая температура воды замедляет биологические процессы. Глубокие воды обычно холодные (невольно вспоминается, как я однажды нырял с аквалангом в окрестностях бухты Монтерей — за всю жизнь так мерзнуть не приходилось). Робисон и его соавторы полагают, что это одна из причин, по которым самка может прожить так долго, причем явно без пищи. В статье также отмечается, что благодаря долгому насиживанию молодь вылупляется крупной и хорошо развитой. Робисон считает, что в такой среде замедленное развитие яиц дает осьминогам конкурентное преимущество. Однако я бы предположил, что и здесь играет роль эффект Медавара[183] — Уильямса. Теория предсказывает, что риск быть съеденным хищниками для этого вида существенно ниже, чем для мелководных осьминогов, поскольку этот риск оказывает давление на «естественную» продолжительность жизни животного. И в пользу этого есть отчетливое свидетельство. На съемках MBARI осьминожиха сидит у своей кладки на открытом месте. Она не нашла себе нору. Мелководные осьминоги, насколько мне известно, никогда не высиживают яйца на открытом месте. Они стали бы приманкой для первого же хищника. Однако на глубине рыбы встречаются гораздо реже, чем на мелководье. То, что осьминожиха из Монтерея успешно вывела потомство без укрытия, предполагает, что этому виду хищники угрожают меньше, чем другим осьминогам. В итоге эволюция дала им более продолжительную жизнь[184].

Складывая кусочки мозаики, можно понять, как много характерных черт головоногих — особенно заметных на примере осьминога — обязаны своим появлением отказу от раковины много веков назад. Этот отказ открыл им путь к подвижности, ловкости и сложности нервной системы, но он также привел к короткой жизни, ранней смерти и постоянной беззащитности среди зубастых хищников[185].

Однажды я занимался подводным плаванием под Сиднеем, чуть в стороне от обычных мест моих погружений. Вдруг вокруг меня все потемнело, и я не сразу понял, что очутился в обширном облаке чернил. Это был участок, заваленный каменными глыбами, которые тесно смыкались, образуя глубокие расщелины. Чернильное облако занимало площадь величиной с хорошую комнату. Все вокруг было темно-серым, там и сям висели широкие черные полосы. В чернильной гуще было трудно что-либо разглядеть, особенно внизу в щелях между камнями, и чернила всё никак не оседали.

На следующий день я вернулся туда посмотреть. Чернил уже не было, но я смог разглядеть десятки яиц каракатиц на песке в некоторых расщелинах. Поблизости также оказалась сама гигантская каракатица. Выглядела она ужасно. Почти все ее тело побелело, щупальца были сильно повреждены. Она смотрела на меня, вися в толще воды. Приглядевшись, я обнаружил еще трех, тоже довольно крупных, — они скучились под группой камней, напоминающей Стоунхендж, с естественной крышей, возвышавшейся на несколько метров над морским дном. Одна каракатица была определенно самцом, другие — вроде бы самками. Но сказать наверняка было трудно — все они были на различных стадиях разложения. У самых больных сошла большая часть кожи, обнажилась перламутрово-белая плоть, а оставшаяся кожа покрылась сеткой трещин, как разбитое стекло. Те, чья кожа сохранилась лучше, были бледно-серыми. У некоторых было совсем плохо с глазами. Подплыла пятая каракатица, у которой на коже сохранялись проблески ярко-желтого цвета. Но пяти щупалец у нее не хватало, а уцелевшие части тела были покрыты темными ранами. Затем она уплыла.

Четыре каракатицы дрейфовали бок о бок, колышась в еле заметном течении воды между скалами. Яйца, рассеянные по дну, озадачивали. Обычно гигантские каракатицы прикрепляют яйца к потолку какого-нибудь скального укрытия, откуда они свисают, как луковицы тюльпана. Я не знал, всплыли ли эти яйца откуда-нибудь, где им следовало находиться, или были изначально отложены прямо сюда. Облако чернил, которое я видел накануне, могло быть знаком того, что случилось какое-то несчастье, но я понятия не имел, что могло произойти. Каракатицы не обращали внимания на яйца, они словно просто чего-то ждали. Они как будто смотрели на меня, но очень мало реагировали и, похоже, даже не все из них видели меня. Бледные и притихшие, они походили на собственные призраки.

На протяжении нескольких дней я наблюдал там каракатиц. Отдельные особи, по-моему, появлялись и исчезали. Яйца оставались на дне расщелины, они лежали в тусклом свете, вокруг клубился ил. Наконец я застал момент смерти одной из самок. Когда я приблизился, она кружила у самой расщелины. Почти вся кожа у нее сошла, оставались лишь рыже-коричневые лоскутки. Двух щупалец не было совсем, а одно из пары ловчих висело плетью.

Она все еще плавала, слегка шевеля плавниками. Наблюдая за ней, я заметил, что мы оба потихоньку всплываем, покидая расщелину в камнях. Вскоре каракатицей заинтересовались две рыбы. Розовая рыбка начала кружить вокруг нее, но не нападала. Опаснее была крупная шипастая кожанка. Она подплыла, взглянула, описала круг и начала серию нападений, стараясь выкусить куски у каракатицы спереди, хотя жертва была крупнее хищника в несколько раз. Я попытался отогнать рыбу, но она отплывала недалеко и при всякой возможности возобновляла атаки.

При первых нападениях каракатица лишь отпрянула и замахала щупальцами, что нисколько не помогло ей. Рыба не отставала. Я понял, что мои попытки защитить каракатицу пугают ее больше, чем нападения рыбы. Я был слишком большой и находился слишком близко.

Кожанка снова подплыла и цапнула сильнее, и на этот раз каракатица прыснула в нее чернилами. На рыбу это не особо подействовало, и она приблизилась опять. Тогда каракатица выпустила больше чернил и начала медленно крутиться по спирали. Мы продолжали пассивно всплывать. Вращающаяся каракатица с облаком черно-серых чернил, клубящихся из сифона, походила на горящий самолет в штопоре — только летящий не вниз, а вверх. То ли из-за чернил, то ли из-за того, что мы были почти у поверхности воды, рыба отступила. Но больше каракатица ничем помочь себе не могла. Она продолжала всплывать, спиральное вращение прекратилось. Одолев последний метр водной толщи, она выскочила на поверхность и затихла в полной неподвижности. Поверхность воды колыхалась рябью, в которой покачивалась каракатица. Там я ее и оставил.

Смерть каракатицы была переходом от плавания в спокойных глубинах — через восхождение в медленном штопоре — к дрейфу наверху, в нашем шумном мире.

В последнее время я наблюдаю за осьминогами в основном на участке, который мы прозвали Октополисом, — он находится на глубине пятнадцати метров под водой у восточного побережья Австралии[186]. Когда погружаешься там в ясный день, он похож на Изумрудный город страны Оз. В другую погоду вода там больше напоминает серую бурду. Я стал приплывать туда вскоре после того, как это место обнаружил Мэтт Лоуренс в 2009 году. Численность колонии то растет, то снижается, но осьминоги там есть всегда. В самые кипучие дни мы насчитываем больше дюжины — они ползают, борются или просто сидят, собравшись на площадке всего несколько метров в поперечнике или поблизости от нее.

Сообщения о скоплениях осьминогов время от времени появлялись и раньше, но Октополис — первое место, за которым можно было пронаблюдать на протяжении нескольких лет, где всегда присутствовало несколько осьминогов и они часто взаимодействовали между собой[187]. Иногда один осьминог как будто получает некоторую власть над колонией, но эта власть всегда относительна, поскольку там слишком много особей, чтобы один осьминог мог справляться с ними одновременно. Поначалу мы считали, что это нечто вроде гарема — один самец и множество самок, но эта версия оказалась ошибочной. В группе часто присутствуют несколько самцов, хотя и не слишком близко друг к другу. Пол осьминогов определить непросто, не побеспокоив их. У многих видов основной различительный признак — бороздка под третьим правым щупальцем самца, которая используется для спаривания. Это щупальце он протягивает к самке, иногда с близкого, иногда с почтительно дальнего расстояния. Если она принимает его, тогда он по нижней части щупальца передает ей сперматофор. Зачастую самки хранят полученную сперму какое-то время перед тем, как оплодотворить яйца.

С самого начала мы решили стараться по возможности не тревожить осьминогов. Мы общаемся с ними, но только тогда, когда они сами этого хотят. Мы никогда не вытаскиваем их из домиков, не говоря уже о том, чтобы переворачивать их и смотреть, что у них снизу. Поэтому единственный способ надежно определить, кто самец, а кто самка, — наблюдать за поведением и отмечать, кто демонстрирует характерные самцовые вытягивания щупалец. Таким образом мы сумели определить пол некоторых обитателей колонии, хотя и не всех. Но данных оказалось достаточно, чтобы подтвердить: в колонии нередко присутствует по нескольку самцов и самок одновременно.

Поначалу мы с Мэттом Лоуренсом просто ныряли и наблюдали за ними, и каждый раз, возвращаясь на поверхность, мы гадали, что будут делать осьминоги в наше отсутствие. Гадать — это все, что мы могли в первое время, но вскоре появились маленькие подводные видеокамеры GoPro. Мы купили пару таких камер, установили их на штативах и стали оставлять их под водой у осьминогов.

Когда мы впервые достали камеры и собрались просматривать записи, мы вообще не представляли себе, чего ожидать. Съемок осьминогов в отсутствие аквалангиста или подводного аппарата прежде почти не проводилось. Возможно, когда поблизости лишь маленькая камера, они будут вести себя совсем иначе и делать что-то совершенно новое? Насколько мы можем судить, они ведут себя примерно одинаково при нас и без нас, хотя в наше отсутствие наблюдается несколько больше движения и взаимодействий[188]. В одном отношении это разочаровывало — мы не увидели потаенного акробатического кордебалета, — но в другом обнадеживало, поскольку доказывало, что наше присутствие осьминогов не особенно беспокоит.

Вот типичный кадр одной из таких записей: три осьминога бродят по отвалу раковин. Дальний, в центре, собирается «стартовать» куда-то на своей реактивной струе; тот, что справа, тоже использует сифон для передвижения.

Вскоре после начала этого исследования меня разыскал Дэвид Шель, биолог, работающий на Аляске. В студенчестве Дэвид изучал львов в Африке[189]. Он неделями сопровождал небольшие прайды львов, днем и ночью медленно разъезжая вслед за ними на лендровере и фиксируя сведения об их перемещениях и охоте. Затем он сменил объект изучения и теперь стал специалистом по крупнейшему виду осьминогов — гигантскому тихоокеанскому. Эти осьминоги могут достигать свыше 40 кг веса, и Дэвиду порой приходится приложить немало усилий, чтобы выловить осьминога из ледяных вод Аляски и отвезти в лодке на изучение в лабораторию. В его лаборатории не принято потрошить животных — его исследования состоят главным образом в том, что он прикрепляет к осьминогам маленькие передатчики, выпускает их и отслеживает их передвижения. Дэвид мечтал поработать с другим видом осьминогов (там, где вода потеплее). Вскоре он отправился в Австралию, и нам с Мэттом пришлось потесниться в лодке, чтобы пустить еще одного пассажира на рейс до Октополиса.

Благодаря Дэвиду наше изучение этого места приобрело более системный характер, и мы все чаще проводили время за измерениями и подсчетами. Кроме того, Дэвид лучше, чем я, умеет наводить порядок в массивах отснятых видеоматериалов. У него есть дар разбираться в мешанине щупалец, находить закономерности и задавать вопросы, на которые можно получить предметные ответы. Летом 2015 года (по календарю Южного полушария), когда к нам присоединился Стефан Линквист, мы взяли лодку побольше и провели пару дней возле колонии, стремясь заснять на наши автоматические камеры каждый час светлого времени суток. Полностью это никогда не удается. Съемкам препятствуют в том числе и сами осьминоги. Наши светлые камеры на треногах, напоминающие головы, могут казаться им чем-то вроде незваных гостей — может быть, неподвижных, стоячих, трехногих собратьев. Иногда они пристально осматривают камеры, а временами и нападают на них во время съемок. Тогда на записи получаются сплошные крупные планы присосок и укусов. Или приплывают огромные скаты-хвостоколы и сшибают все камеры.

В январе 2015 года звезды сошлись: мы сумели отснять много материала и очень удачно выбрали время для этого. Мы застали необычайно кипучую активность, и некоторые виды поведения, которые нам случалось наблюдать раньше, сложились в закономерности. Один осьминог, крупный самец, похоже, решил контролировать доступ в колонию. Он постоянно обходил ее дозором в дневные часы. Он отгонял некоторых осьминогов, отчаянно сражаясь, если они не отступали (см. цветные иллюстрации на вкладке). Других он терпел — мы думаем, что это были самки, — и порой загонял их обратно в гнезда, если они удалялись прочь.

Когда осьминог бродит по куче раковин, и сам он, и встречные, сидящие в своих гнездах, тыкают и даже хлещут друг друга щупальцами. Мы неоднократно видели это тыканье в течение многих лет наблюдения за колонией, и я всегда считал его воинственным поведением — в нашей первой публикации я написал, что осьминоги часто «боксируют». Но оказалось, что Стефану Линквисту (человеку добродушному) часто кажется, что они просто «пятюнькаются» — используют жест хлопка, который облегчает особям узнавание друг друга или по крайней мере обозначает, кто есть кто в колонии. Иногда два осьминога тыкали или ударяли друг друга щупальцами, после чего мирно расходились. В других случаях тычок щупальцем приводил к драке. На снимке внизу осьминог приближается справа, а два других вытягивают ему навстречу щупальца, чтобы ткнуть — или поприветствовать — пришельца.

Все это поведение сопровождается непрерывной сменой окраски. Некоторые наблюдаемые перемены цвета выглядят довольно беспорядочными и вписываются в гипотезу «лепета», высказанную мною в главе 5. Порой одна из наших автоматических камер фиксирует осьминога, который, насколько можно судить, спокойно сидит в одиночестве, не взаимодействуя ни с другими осьминогами, ни с кем-либо еще, и без видимой причины переливается узорами и красками[190]. Но в других случаях узоры и краски несут более содержательное послание. Когда агрессивный самец готовится напасть на другого осьминога, он часто темнеет, поднимается со дна и растягивает щупальца в стороны так, чтобы казаться больше. Иногда он поднимает свою мантию, весь задний конец тела, над головой вот так[191]:

Мы называем эту позу «носферату», в честь вампира из одноименного немого фильма, с его темным плащом и угрожающей наружностью. Эта поза встречалась нам и раньше, но самец, которого мы наблюдали в 2015 году за попытками установить власть в колонии, использовал ее особенно часто. Он надвигался на другую особь, которой приходилось принимать решение, как себя вести. Иногда противник пускался в бегство, иногда оставался на своей позиции, и завязывалась драка. «Носферату» не обязательно был крупнее соперника, но схватки проигрывал редко (фактически на пленке запечатлелся только один случай его поражения).[192]

Дэвид Шель заинтересовался окрасками, которые осьминоги принимали во время таких столкновений, и обратился к нашим старым съемкам, проанализировав сотни встреч агрессора с жертвой. Он заметил, что потемнение окраски надежно предсказывает, насколько агрессивно поведет себя осьминог — предпримет ли действия, будет ли защищаться при появлении другого[193]. Напротив, несколько типов бледной расцветки появляются, когда осьминог не хочет драться. Один — пастельный бледно-серый, другой — когда осьминог весь покрывается пятнами. Такие пятна наблюдаются у различных видов головоногих, когда им угрожают хищники; это называется устрашающей демонстрацией, и принято считать, что это отчаянная попытка напугать или сбить с толку врага. Это наводит на мысль, что устрашающая демонстрация — непроизвольная реакция осьминога на угрозу, и в ситуациях, наблюдаемых в колонии, это не сигнал другому осьминогу. Однако устрашающие демонстрации в нашей колонии наблюдаются и тогда, когда осьминог убирается к себе обратно в гнездо под бдительным присмотром более агрессивной особи. В этой ситуации речь не идет о бегстве или попытке напугать. Поэтому мы полагаем, что эта демонстрация могла быть приспособлена в Октополисе как нечто вроде демонстрации подчинения или миролюбия. В свою очередь, темные тона и поза «носферату», по-видимому, указывают на серьезность агрессивных намерений.

Я заказал иллюстратору рисунок, который отражает эти различия в окраске более четко. На следующей иллюстрации, срисованной со скриншота видео, осьминог слева — очень темный — нападает на осьминога справа. Тот, что справа, намного бледнее, половина его тела демонстрирует «устрашающую» расцветку, и он готовится спасаться бегством[194].

Когда Мэтт только обнаружил это место, он заподозрил, что оно необычное, но не понимал в полной мере, насколько необычное. Самый близкий аналог был известен по наблюдению сомнительной достоверности, сделанному почти за тридцать лет до того в тропических водах Панамы.

В 1982 году Мартин Мойнихен и Аркадио Роданиче сообщили о том, что обнаружили необычного, не описанного ранее осьминога яркой полосатой расцветки[195]. Эти животные обитали в группах из нескольких десятков особей и порой даже селились в общих домиках. Открытие было упомянуто в рамках исследования рифовых кальмаров, о котором шла речь в главе 5, — того самого, где утверждалось, что у кальмаров есть «язык» сочетаний цветов и узоров на коже. Мойнихен и Роданиче не предъявили фотографий или видео животных в естественной среде (подводная съемка в 1982 году была не таким простым делом), и данных, которые бы смотрелись убедительно в глазах биологов, у них было недостаточно. Мойнихен и Роданиче подготовили более развернутое описание этих осьминогов для публикации, но их работу отклонили. Долгие годы сам разговор о панамских полосатых стайных осьминогах наталкивался на скепсис со стороны других биологов, к огорчению Мойнихена и Роданиче.

Он проходил по разряду завлекательных собраний баек до 2012 года, пока животное не объявилось в коммерческой аквариумистике. Несколько живых экземпляров попало в океанариум Калифорнийской академии наук, где за ними присматривали Ричард Росс и Рой Колдвелл. В неволе подтвердились необычные формы поведения, о которых сообщали Мойнихен и Роданиче, и стали известны новые. В лабораторных условиях эти животные мирно сосуществуют и делят друг с другом укрытия. Самки спариваются и откладывают яйца на протяжении продолжительного времени — как уже говорилось в главе 7, обычно самки осьминогов высиживают одну кладку яиц и умирают. В статье Колдвелла, Росса и их коллег нет полевых наблюдений, но сообщается, что команда, собирающая образцы морской фауны в Никарагуа, обнаружила одно место скопления этих животных[196]. В настоящее время идет подготовка к полевому исследованию.[197]

А тем временем мы наблюдаем Октополис, и это очень необычное место. Более типичная модель поведения для осьминогов — когда отдельная особь строит домик, поселяется там ненадолго, бывает, что на несколько недель, и затем покидает его, чтобы обзавестись новым. Самцы встречаются с самками для спаривания — часто это происходит на расстоянии, через вытянутое щупальце, — но не остаются помочь самке ухаживать за кладкой. Вообще считается, что взрослые осьминоги практически не общаются между собой. Даже Octopus tetricus, вид, населяющий нашу колонию, в других местах не демонстрирует столь явного социального поведения.

Так что же произошло в Октополисе? Отчасти наше предположение основывается на догадках, но вот какую историю мы реконструировали. Когда-то на песчаное дно упал некий одиночный предмет, вероятно оброненный с лодки. Этот предмет был металлическим, но в настоящее время он полностью зарос морскими организмами. Он всего лишь сантиметров тридцать в длину и в высоту, насколько он выступает над морским дном, но это ценная жилплощадь. Самый крупный осьминог в колонии старается поселиться под ним, а иногда к нему навязываются в качестве соседей и рыбки, которые теснятся возле осьминога, а он притворяется, что не замечает их. Этот объект, как мы считаем, и стал «зерном», давшим начало колонии, подобно зародышу кристаллизации.

Мы предполагаем, что первый осьминог — или осьминоги — поселились в найденном предмете и стали приносить туда морских гребешков, которыми питались. Выброшенные ими раковины накапливались и вскоре начали изменять рельеф местности. Раковины представляют собой диски до десяти сантиметров в диаметре. Из них гораздо удобнее строить гнезда, чем из мелкого песка, и вскоре в окрестностях первого гнезда могли быть построены новые. Новые осьминоги тоже приносили гребешков и ели их, раковин становилось все больше. Заработала положительная обратная связь: чем больше осьминогов там поселялось, тем больше они приносили раковин и больше становилось строительного материала для гнезд. В результате раковин становилось еще больше — и так далее.

Могло быть и так, что металлический предмет утопили вместе с первой порцией раковин. Это могло случиться до 1984 года, когда в бухте запретили промышленную добычу гребешков, или около 1990 года, когда ручной вылов их ныряльщиками был тоже запрещен. Выброшенные раковины были бы более существенной «затравкой» для образования колонии. И все же основную долю раковин, похоже, натаскали туда за много лет сами осьминоги. Охотясь и принося домой добычу, осьминоги преобразили место своего обитания.

Почему брошенное «зерно» дало такие значительные всходы именно в этом месте? Участок дна, где затонул металлический предмет, дает осьминогам неисчерпаемые пищевые ресурсы — это место обитания морских гребешков. Гребешки живут поодиночке или небольшими кучками. Их любят осьминоги. Несмотря на изобилие еды, в этом месте осьминогу практически негде построить домик. Дно здесь представляет собой мелкий песок, в нем не вырыть надежной норы, а хищники здесь многочисленны и опасны. Мы наблюдали, как дельфины и тюлени налетали и пытались расковырять домики осьминогов. В этих краях обитает несколько видов акул. Огромные ковровые акулы, широкие донные существа, напоминающие старые бомбардировщики, иногда появляются у нас и залегают надолго, в то время как осьминоги забиваются в гнезда. Несколько лет назад Мэтт заснял неподалеку от колонии жуткую сцену, когда осьминога на открытом месте застигла стая агрессивных мелких рыбок — шипастых кожанок. Они похожи на пираний и собираются сотнями. Пару раз они цапали меня. Неизвестно, почему для нападения был выбран именно этот осьминог, но после нескольких осторожных выпадов рыбки набросились на него всей стаей и разорвали в клочья. Сперва осьминог попытался отбиваться, затем пустился в бегство, отчаянно устремившись к поверхности, но через пару минут все было кончено. После этого я стал удивляться, как осьминогам вообще удается выжить в море. Эти рыбки часто присутствуют поблизости, а осьминогам часто приходится покидать домики, отправляясь за едой. Лучшее объяснение, которое я могу подыскать, — что осьминог может удалиться на некоторое расстояние от домика без риска, даже если за ним следит рыба, потому что при нападении осьминог может успеть скрыться в домике до того, как ему причинят вред. Но если осьминог уйдет за пределы этого круга, его дела плохи. Вероятно, мелким осьминогам угрожает больше опасностей, чем тем, кто покрупнее, но никакой осьминог не справится с сотней стремительных пираний.

Вокруг рыскают кожанки, тюлени совершают налеты, акулы проплывают поблизости или залегают на дно. Самые впечатляющие из пришельцев, вероятно, не представляют прямой угрозы для осьминогов: порой свет меркнет, и над головой проносится огромный черный скат. Эти животные бывают величиной с автомобиль; они передвигаются медленными широкими взмахами плавников, похожих на крылья.

Осьминоги приседают. Наши камеры, как я уже говорил, обычно оказываются опрокинутыми.

Октополис с его глубокими ракушечными гнездами представляется островком безопасности в опасном районе, и это, вероятно, объясняет, почему осьминоги живут там постоянно. Но отсюда возникает новый вопрос: почему они друг друга не едят? В колонии я наблюдал осьминогов-малышей размером со спичечный коробок, великанов с размахом щупальцев более метра и всевозможные промежуточные варианты. Большие осьминоги, возможно, не охотятся друг на друга из-за риска пострадать в драке, но что оберегает мелких? Многие виды осьминогов — каннибалы, включая близких родичей наблюдаемого нами вида. Что мешает им в этом случае? Вероятно, и здесь дело в изобилии подножного корма, за который не приходится сражаться, — гребешков.

У гребешков, кстати, есть глаза — необычной конструкции, с зеркальцем, расположенным за сетчаткой. Они умеют плавать, хлопая створками раковины. Когда я впервые увидел гребешка в движении, я был ошеломлен: будто кастаньеты поплыли! Но и глаза, и умение плавать у них развиты недостаточно, чтобы спасти их, когда на них охотятся осьминоги. В этой ситуации гребешки беспомощны.

В сухом остатке наша версия того, что произошло: благодаря внедрению инородного предмета возникло дефицитное безопасное убежище. Первые поселившиеся там осьминоги приносили гребешков, которыми питались, и бросали раковины там же. Скоро раковин накопилось столько, что они сами образовали поверхность участка. В конце концов раковинный отвал предоставил возможность выкапывать постоянные гнезда, в которых могли поселиться другие осьминоги. Отвал теперь достиг такой протяженности, что новые гнезда не всегда располагаются поблизости от главного. Мы все еще до конца не понимаем возможностей этой кучи раковин. Некоторые из гнезд достаточно глубоки, сантиметров сорок, и нет оснований сомневаться, что осьминоги порой сидят, полностью укрывшись под раковинами, их не видно. Осьминоги могут контактировать и общаться друг с другом под поверхностью, возможно, даже спариваться. Мы наблюдаем, как шевелятся раковины — что-то копошится под ними снизу, хотя самого осьминога не видно. Чем больше осьминогов здесь поселяется, тем больше раковины становятся для них самостоятельной средой обитания.

Наша вторая статья о колонии рассматривает этот случай как пример «переделки природы» — преобразования окружающей среды благодаря поведению обитающих там животных[198][199]. Работая над этой статьей, мы осознали, что это касается не только осьминогов. Это место, похоже, привлекает и многие другие виды животных. Теперь над ним стоят в воде косяки рыб, шныряющих туда-сюда. Иногда они мешают нам вести съемки. Огромные ковровые акулы приплывают туда и залегают на дно, вероятно, не для охоты на осьминогов — на видео мы засекли, как одна из них эффектно нападает снизу из засады на рыбью стаю. Детеныши акулы еще одного вида в определенный сезон залегают на отвале раковин. Небольшие расписные скаты из семейства рохлевых тоже лежат на дне в этом месте, и по ним ползают раки-отшельники.

Все эти животные сосредоточены здесь в гораздо больших количествах, чем на участках непосредственно по соседству с колонией. Собирая раковины, осьминоги построили своего рода «искусственный риф», и это, по-видимому, привело к развитию необычного общественного образа жизни — в условиях густонаселенности и непрерывного взаимодействия.

Один из возможных подходов к нашим наблюдениям в Октополисе — истолковать их как доказательства того, что осьминоги этого вида (а возможно, не только этого) более общественны, чем представляется людям. На это указывает их сигнальное поведение — смены окраски и демонстративные позы. Накапливается все больше исследований, подталкивающих к этой мысли: их результаты предполагают, что осьминоги больше интересуются друг другом, чем считалось прежде. В 2011 году появилось исследование вида, родственного нашим октопольцам, где сообщалось, что осьминоги способны узнавать «в лицо» сородичей[200]. В более спорной работе 1992 года предполагалось, что осьминоги способны обучаться путем подражания[201]. Другое истолкование, применимое к нашим наблюдениям по крайней мере частично, — что колония представляет собой случайную аномалию. Необычные условия в сочетании с природным интеллектом осьминогов привели к необычному поведению. Осьминогам пришлось научиться управлять своей жизнью в подобной обстановке, и некоторые из возникших при этом видов поведения являются новыми, импровизированными. Им пришлось научиться сосуществовать друг с другом.

Подозреваю, что мы имеем дело с сочетанием старых и новых форм поведения — одни из них существуют издавна, другие представляют собой импровизированные модификации, возникшие из индивидуального приспособления к необычным условиям.

В Октополисе присутствуют несколько элементов, которых обычно не наблюдается в жизни осьминогов и которые имеют прямое отношение к эволюции мозга и психики. Жизнь колонии богата общением и социальной навигацией, а также обратной связью между тем, что делается, и тем, что воспринимается. Осьминоги сталкиваются с необычайно сложной средой, поскольку существенную часть этой среды составляют другие осьминоги. Кроме того, сам раковинный отвал постоянно подвергается манипуляциям и переделкам. Осьминоги кидаются мусором, раковины и другие предметы часто попадают в их соседей. Возможно, они просто чистят гнезда, но это такая форма поведения, которая влечет за собой новые последствия в условиях скученности, поскольку «метательные снаряды», похоже, влияют на поведение тех осьминогов, в которых они попали. В настоящий момент мы пытаемся установить, не кидаются ли осьминоги целенаправленно.

Все это протекает на фоне обычной низкой продолжительности жизни осьминогов — насколько мы можем судить. Осьминоги живут недолго и о потомстве после его вылупления не заботятся. Допустим, наши осьминоги живут до двух лет. В таком случае с 2009 года в колонии сменилось несколько поколений. Множество осьминогов должно было родиться и умереть с тех пор, как мы начали наблюдения, и при этом животные непрерывно воспроизводят все то же сложное полусоциальное поведение. Можно представить себе дальнейшие эволюционные шаги в подобной ситуации. Предположим, взаимодействия между особями еще больше усложняются, коммуникация становится более развитой, а плотность населения еще выше. Жизнь каждой особи еще теснее переплетается с жизнью других, и это начинает отражаться на последующей эволюции их мозга. В главе 7 мы убедились, что продолжительность жизни зависит от ее образа, в особенности от давления хищников. Если бы осьминоги этого вида могли гарантированно прожить на несколько лет дольше, не будучи съеденными, нет причин, почему бы им в дальнейшем не приобрести более высокую продолжительность жизни.

Я не имею в виду, что все это может произойти в Октополисе, — вряд ли. Колония невелика, ее размеры ничтожны относительно экологической ниши, которую занимает вид в целом. Вылупившись из яиц, молодые осьминожки уплывают прочь и не остаются там, где родились. Каждый из них, если выживет, поселяется где-то и начинает кочевать. Так что нет оснований думать, что теперешние обитатели колонии — дети или внуки тех осьминогов, которые жили там раньше. Единственный участок и период в несколько лет с эволюционной точки зрения не значат ничего. Подобные комбинации должны воспроизводиться в крупных масштабах на протяжении тысячелетий, чтобы дать значимый эффект. И все же колония проливает свет на одну из возможных перспектив эволюционного пути осьминогов.

Книга подходит к концу. Давайте оглянемся назад, на эволюцию тела и ума. Древнейшие, самые замшелые вехи были описаны в главе 2: древние способности к ощущениям и поведению, эволюция животных из одноклеточной жизни, первые нервные системы. Вскоре после появления двусторонне симметричных животных на древе жизни возникла развилка: одна ветвь привела к позвоночным, а другая к широкому спектру групп беспозвоночных — насекомых, червей, моллюсков.

Двусторонняя связь между чувством и действием характерна для всех известных живых организмов, включая одноклеточных. При переходе к первым животным, обладающим нервной системой, механизм внешнего восприятия и обмена сигналами обратился вовнутрь, обеспечив координацию внутри новых укрупнившихся живых единиц. Какова бы ни была первоначальная функция нервной системы, на границе эдиакарского и кембрийского периодов возникли новый режим поведения животных и такое строение тела, которое позволяет его. Между организмами возникли новые взаимосвязи, в первую очередь «хищник — жертва». Древо продолжало ветвиться, в ряде случаев увеличился мозг и осуществилось два эксперимента по созданию крупных нервных систем — один в ветви позвоночных, другой в ветви головоногих.

Напомнив эти общие контуры, я обращусь к некоторым особенностям древа жизни, которые обретают новое значение, если заново взглянуть на них теперь. Речь идет о тех частях древа, которые становятся заметны, если ближе рассмотреть те ветви, которые в начальных главах обозревались лишь издали. Например, рассматривая позвоночных, мы обнаруживаем среди них себя и других млекопитающих. Но млекопитающие — не единственные позвоночные с высокоразвитым интеллектом. Рыбы и рептилии способны вытворять удивительные вещи, но главный пример, который приходит мне на ум, — птицы, такие как попугаи и врановые. Мозг всех позвоночных являет собой «вариации на тему», он имеет много общего, но и расхождения достаточно глубоки. Общий предок птиц и человека — пресмыкающееся, жившее, вероятно, около 320 миллионов лет назад, еще до эры динозавров[202]. С того времени у позвоночных несколько раз независимо эволюционировал большой мозг. В главе 3 я писал, что история увеличения мозга имеет в общих чертах форму рогатки, одна ветвь которой ведет к позвоночным, вторая — к головоногим, но это было упрощение. При ближайшем рассмотрении ветвь позвоночных сама обнаруживает значимые внутренние развилки.

В главе 3 я осветил начальную эволюцию головоногих, затем следуют главы об осьминогах и каракатицах. Те и другие — головоногие, но между ними множество различий. Как развивалась история их ветви? В эволюционной линии головоногих явно произошло заметное расхождение. Насколько оно глубоко?

Когда-то считалось — на основании палеонтологических данных, — что группа головоногих, включающая осьминогов, каракатиц и кальмаров (их общее название колеоиды), появилась в эру динозавров, около 170 миллионов лет назад. В конце динозавровой эры и позже они развили знакомое нам многообразие форм.

В знаменитой статье 1972 года Эндрю Паккард доказывал, что эволюция этой группы головоногих происходила параллельно с эволюцией определенных рыб[203]. Примерно 170 миллионов лет назад некоторые рыбы начали принимать «современный» облик. Древние головоногие прежде играли роль главных морских хищников. Среди рыб появились новые формы, способные конкурировать с ними, и головоногие откликнулись новым витком эволюции. Гонка вооружений включала развитие сложного поведения.

Представление, что современные головоногие возникли в результате однократного, сравнительно недавнего скачка, как будто поддерживает точку зрения, что крупные нервные системы головоногих появились вследствие разовой эволюционной случайности, за которой последовала позднейшая диверсификация. Гипотезу «случайности» интеллекта у этих животных нередко принимают всерьез. Безусловно, был и остается соблазн думать, что у головоногих, в особенности у осьминогов, «многовато» мозга для животных, проживающих столь краткую и антиобщественную жизнь. Случайность это или нет, история событий в изложении Паккарда и других ученых насаждала представление, что это был единый процесс: развитие большого мозга у головоногих как таковых, с небольшими поздними вариациями.

Но потом историю пришлось переписать. Паккард основывался на палеонтологических данных, которые для мягкотелых животных всегда фрагментарны. Позже на сцену вышли данные генетики, и картина изменилась. Согласно новейшим представлениям, последний общий предок осьминогов, каракатиц и кальмаров жил не 170, а 270 миллионов лет назад[204]. В это время разделились эволюционные линии «восьминогих», куда входят осьминоги (т. е. «восьминоги») и глубоководные Vampyromorpha, и «десятиногих», куда входят каракатицы и кальмары.

То, что время разделения отодвинулось назад на 100 миллионов лет, совершенно меняет эволюционный сценарий. Расхождение теперь помещается в пермский период, до появления динозавров. Условия жизни в океанах тогда были совсем иными. Это не отменяет возможной конкуренции между головоногими и рыбами, но удревнение даты с гораздо большей вероятностью означает, что головоногие развили сложную нервную систему по меньшей мере дважды, один раз у предков осьминогов и один раз у предков каракатиц и кальмаров[205].

Вы могли бы возразить: возможно, общий предок всех головоногих уже достиг значительной сложности поведения и был самым умным животным в пермских морях. Дата расхождения не исключает такого варианта. Но другие новые данные свидетельствуют против него. В 2015 году был впервые секвенирован геном осьминога[206]. Из генов можно извлечь кое-какую новую информацию о том, как формируется нервная система в ходе развития отдельной особи. У нас в этом участвует класс молекул, называемых протокадгеринами. Оказывается, тот же класс молекул используется при формировании нервной системы осьминога.

Интересно, что в обоих случаях используются сходные инструменты. Но выяснилось и другое. Эти молекулы, задействованные в формировании нервной системы, диверсифицировались и у кальмаров, и у осьминогов, причем, по-видимому, независимо, после расхождения двух групп. В эволюционной линии осьминогов присутствует рост разнообразия этого класса молекул, и у кальмаров такое же увеличение разнообразия произошло независимо. Следовательно, молекулы, отвечающие за формирование мозга, диверсифицировались по крайней мере трижды — неоднократно у головоногих и один раз у животных вроде нас.

Значимость этого открытия зависит от того, насколько каракатицы и/или кальмары наделены интеллектом в истинном смысле слова. (В рамках этого вопроса каракатиц и кальмаров можно объединить в одну группу.) По части когнитивных способностей о каракатицах мы знаем гораздо меньше, чем об осьминогах, и еще меньше известно о кальмарах. Но накапливающиеся в наше время данные указывают на то, что загадочные каракатицы тоже обладают немалыми мозговыми способностями.

Один из примеров — недавний эксперимент по изучению памяти, который провели Кристель Жозе-Альв и ее коллеги в Нормандии (Франция) на каракатицах, принадлежащих к более мелкому виду, чем гиганты, о которых я писал в предыдущих главах[207]. У животных имеется несколько видов памяти. Для человеческого опыта важна эпизодическая память — память о конкретных событиях, отличная от памяти о фактах и навыках. (Ваши воспоминания о прошлом дне рождения относятся к эпизодической памяти; ваша память о том, как надо плавать, — это процедурная память, а ваша память о том, где находится Франция, — это семантическая память.) Жозе-Альв и ее команда положили в основу своего опыта с каракатицами знаменитую серию экспериментов, продемонстрировавших наличие чего-то подобного эпизодической памяти у птиц; в команду привлекли ведущую специалистку по птицам — Николу Клейтон. В исследованиях как птиц, так и каракатиц говорится о «квазиэпизодической» памяти, поскольку у людей эпизодическая память содержит ярчайший элемент субъективного переживания, и ученые не уверены, что то же самое можно сказать о других животных.

Квазиэпизодическая память в этих экспериментах определялась как память о том, где и когда можно найти определенный вид пищи; это память типа «что-где-когда». Опыты с каракатицами проводились так. Сначала исследователи определяли, какой из двух видов пищи (крабов или креветок) предпочитает каждая особь, а затем каракатицам создавали ситуацию, в которой каждый из видов пищи ассоциировался со своей визуальной подсказкой в аквариуме. Порции их любимой пищи (это оказались креветки) возобновлялись медленнее, чем другой; если они съедали креветок, то новая порция поступала на то же место только через три часа, тогда как добавка краба выдавалась через час. Каракатицы запомнили, что, если их выпускают в аквариум всего через час после того, как они поели креветок, не имеет смысла возвращаться в то место, куда кладут креветок, — там будет пусто. После часовой паузы они направлялись туда, куда клали крабов. Но если пауза составляла три часа, они отправлялись за креветками.

Существование эпизодической или квазиэпизодической памяти во всех этих группах — млекопитающих наподобие нас, птиц и каракатиц — впечатляющий пример почти наверняка независимой эволюции параллельно в различных линиях. Не знаю, пробовал ли кто-нибудь проводить такие опыты с осьминогами, и не знаю, как бы они справились с этим заданием. Работа Жозе-Альв демонстрирует достаточно сложные когнитивные навыки у десятиногих, мозг которых эволюционировал достаточно независимо от мозга осьминогов. Иными словами, это свидетельство параллельной эволюции интеллекта внутри линии головоногих. Это подкрепляет гипотезу о том, что возникновение сложной нервной системы у головоногих было не случайностью. Она не была разовым «изобретением», которое затем сохранилось с некоторыми вариациями в двух различных линиях. Скорее одно усложнение нервной системы имело место в линии осьминогов, а второе — параллельно, у других головоногих.

Соотношение между осьминогом и каракатицей напоминает соотношение между млекопитающими и птицами. В линии позвоночных расхождение около 320 миллионов лет назад привело к млекопитающим и птицам, и в обеих ветвях возник большой мозг при несколько различном строении тела. В линии головоногих и осьминог, и каракатица имеют план строения тела моллюска, но расхождение между ними почти такой же исторической глубины, и у них тоже параллельно развился большой мозг.

Древо может быть представлено так:

Фрагмент «Древа жизни»: На этом рисунке показаны некоторые из эволюционных развилок, упомянутых в книге. Длина «стволов» между развилками не отражает временной масштаб, и на рисунке представлены группы совсем неодинакового размера. Млекопитающие и птицы — крупные по численности видов группы, тогда как две группы головоногих по обе стороны от развилки гораздо более малочисленны. (К тому же птицы и млекопитающие образуют отдельные классы, а все головоногие входит в один и тот же класс.) Членистоногие справа составляют целую филу, куда входят насекомые, ракообразные, пауки, многоножки и др. Многие группы на схеме не представлены: например, если бы там были дождевые черви, они бы оказались в промежутке между «прочими моллюсками» и членистоногими, отколовшись от короткого ствола, ведущего к моллюскам. Морские звезды оказались бы слева, рядом с позвоночными. «Рыбы» не составляют единой ветви. Большинство рыб относятся к крайней левой ветви, но некоторые, например латимерия, располагаются на ветви, которая ведет также к человеку и птицам.

Головоногие играли роль крупных хищников с древнейших времен. Примерно 270 миллионов лет назад одна из групп головоногих разделилась — вероятно, вскоре после того, как они вступили на путь решительного отказа от внешней раковины. По крайней мере в двух линиях независимо появились развитые нервные системы. Головоногие и умные млекопитающие — независимые эксперименты по эволюции психики. Подобно млекопитающим и птицам, осьминоги и каракатицы, о которых идет речь в этой книге, представляют собой разновидности эксперимента в рамках эксперимента более высокого порядка.

Психика возникла в море. Водная среда сделала возможной ее существование. Все ранние стадии процесса проходили в воде: зарождение жизни, возникновение животных, эволюция мозга и нервной системы, появление сложноорганизованного строения тела, благодаря которому иметь мозг становится выгодно. Первые вылазки на сушу состоялись, вероятно, вскоре после того промежутка истории, который описан в первых главах, — как минимум около 420 миллионов лет назад, а может быть, и раньше. Но ранняя история животных — это история морской жизни. Когда животные выползли на сушу, они взяли море с собой. Все основные жизненные процессы происходят в наполненных водой клетках, окруженных мембранами, микроскопических контейнерах, чье содержимое — не что иное, как реликты моря. В главе 1 я писал, что встреча с осьминогом — наиболее близкий аналог встречи с разумным пришельцем. Но он не совсем пришелец — мы оба создания планеты Земля и ее океанов.

Свойства, сделавшие море столь продуктивным для возникновения жизни и разума, для нас обычно невидимы. Они работают на микроуровне. Море с виду не меняется, когда мы на него воздействуем, — тогда как, например, порубка леса являет собой зримый и несомненный факт. Когда в море сбрасывают отходы, кажется, что они просто уплывают или растворяются. В итоге острота экологических проблем в океанах часто недооценивается, а меры, которые мы могли бы принять для их спасения, редко дают непосредственные наглядные результаты.

Иногда результаты нашего воздействия заметны, стоит только заглянуть ниже поверхности воды. План этой книги я начал обдумывать в 2008 году. Я купил маленькую квартирку в Сиднее, поблизости от побережья, чтобы жить там, когда в Северном полушарии летний сезон. Как и на всем побережье в обе стороны от Сиднея, на этом участке долго вели хищнический вылов рыбы, и на заре нового тысячелетия эти воды почти опустели. Но в 2002 году одна маленькая бухточка была объявлена морским заповедником, где вся фауна стала охраняемой[208]. Через несколько лет она кишела рыбой и другими животными, и там я встретился с головоногими, которые вдохновили меня написать эту книгу.

Эффективность заповедников обнадеживает, но океану угрожают крупномасштабные бедствия. Хищнический вылов — самое очевидное из них: все, что плавает, чаще и чаще без разбору сгребают в трюмы сейнеров. На наши возможности изменить что-то накладывают ограничения не только алчность и конфликт интересов, но и трудность в оценке проблемы и понимании собственных разрушительных потенциалов. Море с виду не меняется после того, как сейнеры ушли.

В конце XIX века, после выхода «Происхождения видов», важнейшим сторонником Дарвина среди ученых был Томас Гексли, сам пользовавшийся репутацией ведущего биолога. К середине столетия рыболовецкие компании Северного моря стали задаваться вопросом, не истощаются ли рыбные ресурсы, и Гексли пригласили в качестве эксперта[209]. Он объявил, что беспокоиться не о чем. Он провел некоторые элементарные подсчеты продуктивности моря и доли изымаемой рыбы и в докладе 1883 года вынес заключение:

Его оптимизм оказался катастрофической ошибкой. Уже через несколько десятилетий многие из перечисленных рыбных ресурсов, особенно треска, оказались под серьезной угрозой[210]. За свою самоуверенность Гексли приобрел дурную славу. Нельзя сказать, чтобы совсем уж незаслуженно, однако его хулители упускают из виду (иногда сознательно) несколько слов в приведенной мною роковой цитате: «при современных методах рыбной ловли».

Даже с учетом этой поправки Гексли мог заблуждаться, но среди факторов, повинных в том, что человечество двинулось по неверному пути, безусловно, присутствует неспособность предвидеть изменения в технологии морских промыслов. Эти изменения, в свою очередь, привели к изменению объемов ресурсов, изымаемых из моря. С ростом механизации снастей, появлением холодильников и радаров для выслеживания косяков рыбы «современные» (для Гексли) методы ловли исчезли вскоре после его бодрого заявления — как и рыба.

Хищнический вылов рыбы начался еще в XIX веке и продолжается, хотя и с меньшей прибыльностью, поныне. Вторая проблема океанов — изменения химического состава. Эта угроза еще незаметнее для наблюдателя, еще глобальнее по своему происхождению, и потому с ней еще труднее бороться.

Например, закисление[211]. По мере того как в атмосфере растет содержание углекислого газа из-за сжигания ископаемого топлива, его излишки растворяются в морской воде. Таким образом меняется кислотность воды, которая в норме бывает слабощелочной.

Это отражается на обмене веществ множества представителей морской фауны, включая головоногих, и особенно тяжело сказывается на кораллах и других организмах, имеющих кальциевые скелеты. Их твердые части размягчаются и растворяются в измененной морской воде.

Когда я уже дописывал эту книгу, мне случилось обедать с Эндрю Барроном, специалистом по пчелам. Мы с ним и моим коллегой-философом Колином Кляйном собрались, чтобы обсудить вопрос эволюционных корней субъективного опыта. Узнав, что Эндрю занимается пчелами, я решил спросить, что он думает по поводу «вымирания колоний», бедствия, которое с недавних пор поражает пчел по всему миру.

Эта проблема обнаружилась около 2007 года. Во многих странах колонии пчел стали гибнуть, и как следствие, без опыления остаются культуры, зависимые от пчел, — яблони, клубника и многие другие. Ввиду экономического значения пчел как опылителей причинам «вымираний» уделяется большое внимание. Явление, очевидно, носит глобальный характер, а не местный. Но распространяется оно с большой скоростью. Какой-то паразит? Грибок? Ядовитые химикаты? Когда я спросил об этом Баррона, он ответил, что ученые начинают разбираться в том, что происходит[212]. Так какой же фактор вызывает гибель пчел? Он ответил, что, насколько они могут судить, фактор не один. Скорее на протяжении многих лет в жизни пчел все больше возрастало количество мелких факторов стресса: загрязнение, новые микробы, разрушение окружающей среды. Долгое время, пока эти факторы накапливались, пчелы могли справляться с ними. Колонии преодолевали стрессовую нагрузку, усиленно трудясь. Хотя видимого страдания это им не причиняло, способность пчел справляться с этими проблемами постепенно истощалась. В конце концов нагрузка достигла критической точки, и колонии медоносных пчел начали попросту гибнуть. Они разрушались буквально на глазах — не потому, что их внезапно поразил какой-то вредитель, а потому, что их ресурсы стрессоустойчивости истощились. Теперь производители фруктов в отчаянии перевозят пчелиные рои из сада в сад за тысячи миль, пытаясь хоть как-то опылить свои будущие урожаи с помощью тех пчел, у которых пока еще хватает на это сил.

Я усвоил эту историю и теперь рассматриваю океан с аналогичной точки зрения. Это пространство биологической созидательности настолько обширно, что в течение многих веков мы могли поступать с ним как угодно без особого вреда для него. Но теперь наша способность подвергать нагрузке его экосистемы существенно выросла. Он поглощает эту нагрузку — не то чтобы незаметно, но зачастую так, что это непросто заметить, зато легко игнорировать, когда речь идет о деньгах. Кое-где процесс зашел уже слишком далеко. Во многих частях мирового океана есть так называемые мертвые зоны, где не могут выжить животные, да и вообще мало что может выжить — в первую очередь из-за обеднения кислородом[213]. Вероятно, мертвые зоны возникали и раньше время от времени естественным путем, но сейчас они приобретают характер масштабного бедствия. Некоторые из них появляются и исчезают сезонно, следуя губительному ритму выбросов удобрений с земледельческих хозяйств на берегу; другие более постоянны. «Мертвая зона» — место, где океан обратился в свою противоположность.

Для человека есть много причин восхищаться океанами и быть неравнодушным к их судьбе, и я надеюсь, что эта книга добавит еще одну. Окунувшись в море, вы окунаетесь в нашу всеобщую колыбель.