Все мы живем в мире вирусов. До нас они были и после тоже будут.

Пока человек не появился – животных они в своих интересах использовали, а затем уж и за нас принялись.

Может и динозавров они с белого света сжили? Тоже не плохая версия. По крайней мере, до настоящего времени полностью не опровергнутая…

Птиц всяких-разных, летучих мышей, свиней вирусы гриппа и сейчас стороной не обходят. В организмы лошадок внедряются. В 1732 году в Англии так лошади гриппом болели, что по два-три ведра в день гнойного отделяемого из своих легких наружу выкашливали. В Америке с 1871 по 1872 год гриппом переболели девять из каждых десяти лошадей, а опять же в той Британии в пандемию гриппа 1889–1890 годов из-за этой хвори у лошадей весь гужевой транспорт в стране не работал. Во как было.

Первое описание гриппа у человека приписывают Гиппократу. Он де просветил нас насчет «перинфского кашля». Когда голова болит, мышцы ломит, обильный пот, высокая температура, ну и кашель – само-собой. Только Гиппократ – это один из красивых мифов древней Эллады и его сборник – совокупность работ ряда авторов из разных стран и времен. Сборник имени Гиппократа – так правильно название его переводится, а кто уж про грипп написал – это история умалчивает.

Тит Ливий, Диодор – кто только про эту болезнь не писал. В средневековых медицинских трактатах, как только эту болезнь не называли – и «итальянская лихорадка», и «крестьянская лихорадка» …

В начале пятнадцатого века гриппом переболела почти вся Европа, в одном Париже хворали более ста тысяч человек.

В 1580 году даже проследили путь распространения инфекции – появилась она в Азии, затем через Константинополь перебралась в Европу, а оттуда уже и в Новый Свет.

В 1743 году болезнь стали называть «инфлюэнца», то есть заболевание из-за внешнего влияния. Почти тогда же её обозначили и как «грипп».

Свирепствовала пандемия гриппа и в восемнадцатом столетии. Началась она в Китае, а затем через Тобольск и Астрахань перекинулась на Поволжье, захватила Москву, Санкт-Петербург, Европу… В России болезнь называли китайской, а европейцы – русской.

В самом конце девятнадцатого века пандемия этого же заболевания исходной точкой имела Бухару, затем запылала вся Россия, Париж, Лиссабон, Нью-Йорк… В феврале 1890 года уже болели Индия, Китай, Япония и Австралия.

В мире попаданца вирус «испанки» циркулировал с начала двадцатого века, а сама самая смертоносная эпидемия в истории человечества началась в 1918 году. Сколько народу померло – точно не подсчитано. Кто пишет, что двадцать, кто – сорок-пятьдесят, а кто и даже сто миллионов человек.

Мировая война нанесла огромный ущерб медицинским, санитарным и противоэпидемическим службам многих стран. Ну, там, где они были, а кое-где в то время в этом отношении, и конь не валялся.

Миллионы людей были спрессованы на фронтах, по военным коммуникациям по всему миру передвигались пополнения и раненые, болезнь разносилась по всему свету пароходами и поездами.

Воюющие страны скрывали свои проблемы, в то же время в мае 1918 года в нейтральной Испании болело уже почти сорок процентов населения. В том числе и король. Она и объявила о пандемии – отсюда и «испанка». Закрылись испанские школы, общественные собрания были запрещены, без масок в общественный транспорт не пускали…

В этот самый момент, а мир об этом не знал, во фронтовых госпиталях воюющих стран солдаты с симптомами данного заболевания лежали уже пачками, в окопах было не лучше.

Локальные вспышки гриппа были уже в 1917 году, но весь мир заболел в следующем.

В новом месте обитания попаданца всё началось раньше. Почему? Кто знает. Может он не в совсем прошлое своего мира попал, душу то его туда-сюда долго мотало, никуда она не могла пристроиться. Взяла, к примеру, и проскользнула она в Ваньку Воробьева из параллельной реальности. Все там как у нас, но с некоторыми отличиями. Попаданцу в Ваньке они не заметны, да и откуда он знает, как на самом деле в мире почти сто лет назад было. Может до шестнадцатого года всё и одинаково шло, а тут – раз и поворот наметился…

Все события в Ванькином времени теперь по-другому происходить будут. Мировая война может раньше закончиться. Какие уж теперь сражения, если армии болеют, солдаты в бреду мечутся, и генералы без памяти лежат. Какие уж тут революции в Российской империи – до колодца бы за водичкой сходить… Какую уж тут власть свергать или захватывать – живым бы остаться, фельдшеру свой организм для лечения передать…

Первая волна ударила по воюющим странам – доскрывали болезнь, доцензурировались, а потом и дальше покатилась.

Ваньке Воробьеву бы сейчас радоваться – переболел сам и сестры его тоже до мутации вируса, заработал иммунитет на какое-то время. Не знает он просто, что скоро такая каша заварится, что попробуй расхлебай…

Прасковью жалко – не вредная была баба. Тут уж сказать нечего, но чуть позже эта одна-единственная смерть в семье Ваньке и сестрам уже чем-то катастрофическим не покажется… Наступают совсем иные времена. Пандемия уже прошла свои первые шаги, а скоро всё понесётся, ураганом завертится…

Дезинфекция танка.

– Добрый вечер, Карл! – Отто широко улыбнулся и бутылку шнапса продемонстрировал. Не с пустыми руками к другу явился. Скоро тому на фронт, вот и отметят они это. Лучше бы что-то другое, но так уж теперь жизнь идёт…

– Заходи, Отто! – Карл земляку рад. Знает, хитрец, к кому в гости приходить. У Карла всегда что-то перекусить найдется. Он – повар в славном 16-м Баварском резервном пехотном полку.

Шинельку на гвоздик, бутылку на стол. Карл тоже кое-чего из своих запасов рядом с ней выложил. Посидят сейчас камрады, дом вспомнят, Марту и Грету, а может кого ещё. Тут уж как пойдет.

В кружки забулькало. По чуть-чуть. Много то нечего – надо удовольствие растянуть. Отто что-то после первой закашлялся – не в то горло пошло… О, сразу лучше стало, а то что-то сегодня с утра старые косточки поламывало, мышцы побаливали, в горле першило…

За разговорами прикончили емкость. Жаль, что второй нет. У Карла консервы то ещё нашлись бы. Подумаешь – меньше пойдет утром в котел, никто бы и не заметил. Банкой больше, банкой меньше… Однако, пустую банку пока выбрасывать не стал – завтра нужна она будет для отчета…

Что-то с утра у Карла голова побаливала. Вроде и не с чего – только одна бутылка на двоих баварцев и была вчера. Воробьишки и те из лужи больше пьют. Кашу сварил, вчерашнюю банку рядом с открытыми сегодня не забыл разместить – полный порядок в хозяйстве у повара.

Когда завтраком роту кормил, прикашливал. Вот зараза какая-то привязалась…

Обед баварцам уже Вилли варил. Карл еле до медицинского пункта доковылял – совсем не хорошо ему стало. Кашлял он теперь уже не переставая, всё тело ломило, слабость такая ощущалась, что лёг бы и лежал. Санитар, когда Карл термометр ему возвратил, не говоря ни слова врача звать убежал. Тот пациента осмотрел и отправил его в изолятор…

Поздно, батенька, поздно…

К вечеру в госпитале уже было больше ста больных военнослужащих. Их жалобы не отличались разнообразием, картина при обследовании тоже была идентична той, что военврач наблюдал в обед у повара.

Командир полка рвал и метал – начальство его по голове за такое не погладит. Сердиться ему долго не пришлось – сам почувствовал себя не важно. Вызванный начальник госпиталя безальтернативно огласил необходимость госпитализации, но не к себе. В медицинском заведении полка мест не было, бравые баварцы даже на носилках в проходах между кроватями уже лежали…

Лечить их тоже скоро станет некому. Вирусы, они не смотрят, медицинский ты работник или пулеметчик, им жить то где-то надо, кто на их пути встретится в того они и заселятся.

Ночью несколько солдат умерло, почти половина находились в тяжелом состоянии. К утру стало только хуже. Число смертей росло, не осталось на ногах ни одного санитара и врача. Начальник госпиталя оглушающе кашлял в телефонную трубку и молил о помощи.

Помощь последовала, но скоро, и она перешла в разряд болеющих.

Ад длился неделю. Иной раз в наступлении таких безвозвратных потерь в каком-нибудь другом полку не было, как сейчас в 16-м Баварском. Умер командир полка, половина офицеров, почти треть рядового состава. Тех, кто белую повязку с красным крестом на рукаве мундира носил – их почти совсем не осталось.

Ещё через неделю выздоравливающих, некоторые ещё и подкашливали, распределили кого-куда. Кто-то и на фронт направился. Подумаешь, не до конца силы свои восстановил – солдат в окопах не хватает, а боец должен стойко переносить все тяготы воинской службы. Так во всех армиях мира ведётся. Военная служба, она стальных людей из штатского мусора выковывает, надо только зубы сжать и терпеть.

Повар Карл, кстати, выздоровел. Потом уже, через месяц его убили. В окопах противника тогда ещё стрелки оставались. Это немного позже они опустели.

В казармах и траншеях вирус очень быстро мутировал, с каждым днем становился всё злее и смертельнее.

Для вируса гриппа и заразившаяся летучая мышь, и инфицированный стрелок-баварец – хозяева. В их клетках протекает его жизненный цикл. Обычно вирус своего носителя не стремиться убить – самому то ему жить где? Пусть тот не до смерти поболеет, а ещё лучше на ногах болезнь перенесёт и ходит всех окружающих заражает. От этого вирусу праздник сплошной и удовольствие. Вирусу то надо от одного хозяина на другого перепрыгивать, иначе смерть ему и полное исчезновение. Тут то у него сейчас потенциальных новых хозяев пруд пруди. Поэтому и тактика другая – надо народа побольше заразить, захватить побыстрее новые территории, поэтому злее надо стать, а то что мрут от этого многие хозяева – да тьфу на них, они уже отработанный материал, шлак… Максимальная скорость размножения и заразность – вот сейчас что вирусу гриппа требуется.

Гренадер. Его тоже грипп мимо себя не пропустит.

О-хо-хонюшки… Ночью какие-то козлы почти три метра забора со стороны Хлыновки разобрали и в неизвестном направлении унесли. Перед утром снежок хорошо валил – заровняло почти все следы. Холодно кому-то похоже стало в нетопленной избе, вот и решили погреться. Почему за счёт забора Ваньки Воробьева? Особенный он какой? Да нет, вроде и у других на Больше-Хлыновской точно такие…

Ванька затылок почесал – так лучше ему думается, но ничего путного в голову не пришло. Капканы разве в снег у штакетника закопать? Так нет капканов. Походил, поплевался, так ничего и не надумал.

Сходил, поленницу проверил. Вроде не убыло дров – не добрались до неё жулики. Воробьевы-то запас топлива пока имели, заранее к зиме готовились, а многие, как проблемы с подвозом в город дров начались, так без всего и остались… Нет, права пословица – готовь сани летом…

Попаданец из своего старого своего времени помнил, что пандемия эта вроде года два, не меньше, продолжалась. Эффективных лекарственных средств для борьбы с ней не имелось – только изоляция, а также разобщение людей и помогало. Маски ещё носили, кто покультурней.

Но, болело хоть и много тогда народа, но не так как сейчас. Тут вон подряд все кашляют и потом обливаются, лежат и встать не могут. Мрут как будто какие-то древние времена на дворе и черная смерть по улицам разгуливает. Да похоже, переплюнем мы сейчас прошлые эпидемии, вот что в мире-то творится…

Он с сестрами уже раз переболели, а повторения что-то не хочется. Надо публичные дома закрывать, от приходящих желающих женского тела дистанцироваться. Подкожный жирок у них имеется, на два года денег хватит – было бы на них что покупать. Вот с этим проблемы возникнут. Бог с ней с одеждой, лишь бы поесть что было. Огороды у них при домах терпимости имеются – на Хлыновке, это не в центре города, земли свободной хватает, дом к дому здесь не лепится. Вырастят всяких-разных корнеплодов и бобовых, лишь бы не пришли мазурики какие и не заставили под стволами лучком и картошкой поделится. Может и до такого дойти, голод припрёт – не на такое сподобишься, а похоже будет он. Пахать-то и сеять смогут не многие.

Ванька несколько щитов из старых досок сколотил, краска и кисть тоже в хозяйстве нашлись. Скоро и перед публичными домами объявления появились, что заведения закрыты, приходящим тут не рады и будут стрелять сразу на поражение. Приготовил он таких информационных стендов с запасом – штакетник уволокли в печах жечь, а щиты горят не хуже.

Теперь, чтобы не голословным быть, из чего стрелять надо проверить. Ещё со времен Ахмедки охотничий гладкоствол у них в достаточном количестве имелся на всю бригаду Федора из Бакулей. Татарина уж сколько нет, подручные Федора почти все головы на фронтах сложили, сам он непонятно где, а на чердаке в сухом месте ружья тихо-мирно своего часа ожидают в полной готовности. Не только самому Ивану хватит, но и все сестрицы в обе руки по стволу взять могут. Даже не опиленных каждому из семейства Воробьевых будет при случае достаточно, ну и по обрезу ещё за пояс заткнуть можно. Всё имеющееся обихожено, правильно смазано и к употреблению готово.

Вот с порохом и картечью хуже. Завертелись-закрутились они с Федором с кладоискательством, золото Пугачева их поманило, а запас не пополнили. Есть немного в загашнике, но патронов много не бывает. Завтра до рассвета надо Ваньке в один известный ему магазин наведаться и сколько сможет унести прибрать к рукам необходимого. Патронов то он сам навертит, было бы из чего.

С вечера приготовил охотничьи лыжи – улицы то в снегу, ходил он вчера, интересовался – не проехать, ни пройти. К большому кулевому мешку ему Александра лямки пришила самодельные – порох не тяжел, его много Ваньке надо, а место занимает он не малое. Свинец то на чердаке нашелся, зря он о картечи озаботился, нальет Ванька сам тяжеленьких шариков для угощения незваных гостей, мало им не покажется. Гильз вот можно будет в том магазинчике прихватить да патронов ещё для револьвера.

Фомка в хозяйстве имелась, как без её – всегда нужна. Даже не одна, так что если много чего Ивану набрать удастся, можно её и добрым людям на разживу оставить. Пусть пользуются кому надо.

Ещё не рассвело, а Ванька уже чаю попил и хлебушком с салом заправился. Сытому на морозе теплее, да и груз ему с Николаевской до дому тащить тоже силы нужны. После болезни он до конца ещё не оправился, но тут время не ждёт, ворон ловить некогда.

Вон, зараза, что с городом то сотворила. Такое ощущение – как вымерло всё. По Николаевской кто-то на санях один раз проехал и всё, больше ни следочка нет. Ваньке сейчас это на руку, лишние глаза ему теперь ни к чему.

В сам магазин Кардакова ему не надо, знает он в каком складе рядом с торговой точкой у него пороха хранятся. Как-то с Федором они у сего негоцианта оптом отоваривались, до войны ещё. Сейчас измениться ничего не должно, установленный порядок купец менять не будет, не любит он суеты и перестановок. То, что хорошо работает, пока лучшее не возникло ломать не надо.

Так-так-так… Что ещё за новости? Навстречу Ваньке по снегу следы свежие протоптаны, а поверх их как будто полозья саночек проехали. Снежок то не старый, пухленький, хорошо всё на нем отпечатывается. Сворачивают следки как раз туда, куда и Ивану надо. Не один он, оказывается, умный и сообразительный, кто-то ещё решил себе запасы сделать.

Пошел тише. Шаг – остановка, ещё – остановка. Как в том детском стишке. Уши у шапки вверх отогнул и курком щелкнул. Нас тоже не на помойке нашли – соображение имеется…

Ага, характерно так услышалось – гвозди из дерева извлекаются. Зачем дужку навесного замка пилить, если проще сделать можно? Подождем, пусть неведомые помощники за Ваньку часть работы сделают.

Из-за угла выглянул – дверь склада уже распахнута, санки деревянные, основательные такие, рядом с ней стоят – пригодятся. Знать бы только, сколько гавриков сейчас внутри помещения? По следам в снегу – вроде и двое, не больше.

Лыжи снял, след в след прошел. Выманим сейчас одного из сильно умных. Ишь, задумали Ваньку опередить. Мало каши ещё ели.

Стволом обреза о полотно двери тенькнул, замер. Внутри склада вроде что-то проговорили, шажки прошуркали, голова в дверь высунулась, вправо на плечах повернулась – никого, Ванька то с другой стороны был. Дальше той голове Иван вертеться не дал, с фомкой она повстречалась, к земле устремилась, но Ванька тело подхватил. Не нашумел. В сугроб находящийся в беспамятстве отброшен был, а Иван тихонько свистнул. Шухер, как вроде.

Тут и второй появился – не ошибся Иван. Тому тоже не слабо прилетело. Много ли доходяге надо. Какие-то ляменькие конкуренты у Ваньки были, не профессионалы, одним словом.

Реклама охотничьих принадлежностей из мира Ваньки Воробьева.

Ванька Воробьев не ангел с крылышками, но всё же мужиков, что хотели в складе Кардакова поживиться, с улицы в помещение затащил. Поморозятся если их на свежем воздухе оставить.

Пока они в бессознательном состоянии находились, веревками их связал. Этого добра на складе хватало.

В уголке воров-неудачников разместил мордами к стенке – разглядывать им Ивана нечего как опамятуются.

Попусту время тратить сейчас Ваньке ни к чему – мешок надо скорее набивать и домой возвращаться.

Помещение склада не велико, но используется рационально. Полки на стеллажах плотненько забиты – воздух здесь не хранят, от этого купцу выгоды нет.

Керосиновая лампа вполне сносно выполняла свою функцию и нужное Ивану обнаружилось быстро. Порох расфасован был в красочные разнообразные упаковки. Рядками выстроились жестяные бутылки со столь нужным каждому охотнику припасом, были и банки с порохом, тоже из жести, а также порох в картонных упаковках.

Попаданец, как здесь в начале двадцатого века очутился, сразу волей не волей внимание обратил на весьма приятный дизайн различных коробок и коробочек, бутылок, банок и прочих вместилищ местных товаров. Отечественные ничем не уступали зарубежным, вполне успешно с ними конкурировали.

Картонкам Ванька не доверял, взял поровну бутылок и жестяных же банок. Хотя в картоне нести было бы легче и сложить в мешок можно больше. В порохе и его хранении попаданец не особо разбирался. Брал емкости где было написано, что это порох ружейный и всё.

Не кирпичи Ванька с полок снимал, но мешок тяжеловат получился. Ещё и патронов для револьвера он взял, скажем так – не постеснялся. Воровать так воровать, грех один – что ложечку стащил, что целый воз…

Затупил что-то попаданец – у ворот склада санки связанных жуликов своего нового хозяина дожидаются, но продолжалось это не долго и Ванька на них мешок и умостил. Опять же его веревкой привязал, не всю её на грабителей потратил.

– Мужик, а мужик… – из угла склада голос раздался.

Ого, крепка голова у кого-то из парочки оказалась. Иной бы ещё сколько без сознания находился, а тут уже голос один из связанных подает.

– Чего тебе? – уже почти в дверях Ванька ответил. Ещё может с пол минуты и его тут бы уже и не было.

– Развяжи, мужик. Чего тебе стоит. Не оставляй здесь нас на растерзание. – снова из угла раздалось.

Правильно. Сами они отсюда уйти без посторонней помощи не смогут. Ванька не только руки связал, о ногах тоже не забыл. Некоторые умельцы со связанными верхними конечностями нижними такие чудеса вытворяют, что оторви и брось. Ворам этим из склада только колобками из сказки можно выкатиться, но по сугробам далеко они не продвинутся. Даже до зайца им не докатиться, не говоря уж о волке и медведе…

Любил Ванька русские сказки, много в них мудрости было – вот и вспоминал время от времени.

– Мне какая корысть вас развязывать? Потом по моим следам мстить придёте. – не склонен был сей момент Иван лясы точить. Дверь в склад аккуратно затворил, колом даже припер – нечего у купца товару пропадать. Ванька у него немного отщипнул – спасибо ему на этом. От разграбления двумя жуликами склад спас – вот ему порох в награду и будет.

Совесть свою попаданец успокоил и лыжами в сторону дома зашуркал. Не прямо поехал, а в обход. Немного решил следы запутать.

Светало. Снежок опять повалил. Не хуже это будет для Ваньки Воробьева. Пусть побольше и подольше небо свой снежный запас тратит – скоро уже весна, а там снег не понадобится.

Пол дороги уже позади было, а тут опять приключение. Собаки. Целая стая. Хозяева то их теперь болеют, некому кудлачей кормить – они сами на промысел и вышли.

За неделю, или сколько там они без питания оставались, друзья человека хоть и сильно оголодали, но пока Ваньку есть вроде и не собирались, а может и думали. Кто знает. В собачьи головы не влезешь. Посматривали на Ивана они всё же как-то недобро, порыкивали, Ваньке показалось – даже как будто переглядывались. Спрашивали словно друг друга, а не начать ли нам людоедничать с этого гражданина? Не из одних мослов он состоит, мяско у него тоже имеется.

Ванька от стаи не побежал, обрез свой в боевую готовность привел – уже второй раз за утро. Только после этого на собаку, что чуть впереди других стояла пристально так посмотрел, ногой притопнул и потихоньку своей дорогой двинулся. Идти то шел, но глазом на собачек покашивал, сторожился. Напасть стая не решилась. Не месяц май. В мае собаки уже вовсю одиночек на улицах драли, только попадись им…

Остаток пути прошел без неожиданностей. Вот и дом. Из трубы дымок вьется, ставни плотно закрыты, шиты с угрожающими надписями на месте, забор в порядке.

Ничего так, первый поход за припасами вроде и результативный. Надо подумать, что ещё Ивану и сестрицам надо для жизни в изоляции. Только быстрее надо эти дела проворачивать – умных то у нас много.

Картонная упаковка от пороха.

Ещё пороховая картонка.

Порох в жестяной упаковке.

То, но с другой стороны.

Снова порох.

Порох от Попова.

– Гутен морген, Йорема! – со стороны немецкой траншеи донеслось.

А, жив Пауль. Это хорошо. Ещё одну ночь перебедовали. Сейчас ответим во всю силу прокуренных лёгких.

– Тебе тоже морген, Пауль! Крысы не съели? – унтер Еремей Попов родом из Слободского уезда Вятской губернии тишину над линией русских траншей потревожил. Голос у него командный, далеко его слышно.

Тянутся на многие тысячи верст через всю Европу линии траншей Русской императорской армии. Параллельно им немецкие. Где-то совсем рядышком проходят, местами далеко друг от друга разбегаются. Тихо сейчас в них. Что с той, что, с другой стороны. Некому шуметь и постреливать. Кто болеет, а многие и померли. Заболевших хоть в тыл в лазареты увезли, а умерших слегка земелькой и снегом сверху в воронках присыпали и всё.

Война вроде и не кончена, а нет её. Вот сейчас Еремей три версты траншей один с русской стороны занимает, а Паулю ещё больше зона ответственности нарезана. Ну, три версты, это с перерывами. Окопы то пунктиром здесь тянутся, нет сплошной линии. У немцев так же.

Так они сейчас и воюют – Пауль и Ерема. Не подумайте, что между собой. Нет. С крысами траншейными они каждый день бьются. Хвостатые хотят их съесть, а солдаты оборону держат. Зверьки давно бы уже победили, но у Пауля ещё один Пауль имеется. Пауль-фауль на четырех ногах. Терьер. Ох и ленивый…

За десятки миллионов лет существования крысы в непобедимых бойцов превратились. От человеческих войн им одни радости – пищи сразу в разы прибавляется. Пируют на полях сражения и рядом с ними серые воинства. Трупы поедают и ранеными не брезгуют. Что на прошлых войнах, что сейчас каждый изувеченный солдат боится на боле боя крысам на зуб попасть.

Живых военнослужащих крысы тоже не боятся. Тот же Пауль и Ерема не раз слышали, как они и впереди, и сзади траншей пустыми банками из-под консервов звенят. Обчистят эти выброшенный емкости до стерильной чистоты и за оставленных убитых на нейтральной полосе принимаются. Лежит труп, и одежда на нем шевелится. Крысы под шинель или китель забрались и пируют. В очередную атаку идёшь и видишь черепа до блеска очищенные…

Война для крысы – праздник. Еда – кругом под лапами валяется, ешь не хочу. Одна траншейная крыса способна при наличии достаточного питания за год дать потомство в девятьсот голов. Собираются крысы в огромные полчища и оставляют солдат без провианта, портят амуницию, обувь у военных съедают – хоть босиком воюй. Что до конца не уничтожат – испортят до непригодности к применению.

Спит солдат, а по нему обнаглевшая крыса ползает, со своих лап на воина всякую заразу стряхивает. Куснет его для своего развлечения, а потом бешенство или ещё что нехорошее у бойца случается.

Камрады Пауля для борьбы с крысами специальные команды организовывали. Вооружались колотушками, штыками, саперными лопатками, самодельными пиками и шли на крыс охотиться. У кого сабля была – её тоже использовали. Стрелять крыс офицеры запрещали – патроны надо экономить, да и в окопной тесноте кого из своих задеть пулей можно.

Кошек пытались заводить, но ели их крысы, спасибо только говорили. Разъедались они до невероятных размеров – только выписанные из тыла терьеры и спасали. Те крыс давили-давили, давили-давили, но где сейчас те камрады и специально обученные собаки? Отсутствуют по причине болезни. Один Пауль с Паулем от хвостатых сейчас обороняются. Ерёма ещё помогает, временное перемирие у них сейчас на отдельно взятом участке фронта. Начальства, что у Пауля, что у русского солдата в настоящий момент не имеется, сами они себе и полковники, и генералы.

Теперь в костерки свои щепочек и дощечек от снарядных ящиков они подбросят, по своему разумению завтраки себе соорудят, кишочки кипятком прополощут и примутся с крысами бороться. Только до этого у них сегодня ещё обмен предстоит. Ерема хлебушком относительно богат, а у Пауля коньяк имеется. Офицерам, когда их медики забирали на лечение, не до эвакуации запасов из своего блиндажа было. Много чего хорошего в пользование Пауля перешло. Кушал сейчас он на фарфоре с голубыми мечами столовым серебром с коронами. Варил, правда, похлебку в стальном шлеме. Их у него большой запас был. Сварит в одном, а следующий раз новый берет, с мытьем ёмкости для приготовления пищи не заморачивается. Да и мыть то нечем – воду в траншею никто не подвозит. Снежок надо топить, а за чистым ой далеко ходить приходится – загажена земля вокруг траншеи, не один месяц здесь оборону они держали…

Вот с винами и коньяком проблем нет. Пей сколько угодно, но нельзя – замерзнешь. По не многу можно, но у Пауля – много, вот он на хлебушек коньяк и меняет. Ерема к нему приохотился, им, наверное, питается вместо хлеба. Песни у себя в траншее ещё поёт вечером в дни обмена.

Поменялись быстро. Друг к другу близко не подходили – держали предписанную санитарными службами дистанцию. Пауль бутылки на их рыночек импровизированный принёс, на ящик поставил. Ерёма их в свой мешок сложил и хлеб для Пауля оставил. Пауль его быстро прибрал – серый враг не дремлет.

Разошлись воины по своим позициям и принялись с крысами воевать – вроде при деле и время быстрее идёт.

Если бы кто между траншей на поле сидел, то время от времени весь день мог слышать, как в одной кто-то на великом русском матерно ругается, а в другой – по-немецки свиней каких-то и их естественные выделения вспоминает. Счёт ещё на своих языках охотники за крысами вели, кто сколько зверьков уничтожил. Немец значительно опережал – у него помощник имелся, а Ереме одному сражаться приходилось…

Результаты охоты.

Крысиная команда.

Терьер-крысолов.

Выделка крысиных шкурок.

Результаты работы специалиста.

Добыча.

Казнь крыс.

Групповое фото.

На черный день и трудные времена, как в советские годы, так и в девяностые в мире попаданца консервами запасались. Вот и сейчас сработал этот заложенный стереотип – Ванька Воробьев сестрам сказал, что надо бы дома на период эпидемии запас консервов иметь. Момент сейчас хуже некуда – маленькое кладбище в дальнем углу огорода увеличивалось почти каждый день. Если Воробьевы Прасковью одну потеряли, то девок-работниц публичного дома скоро уже не останется. Некоторые по домам разошлись, а из оставшегося десятка семеро уже в мерзлой земле лежали. Ванька не успевал умерших хоронить.

Троим оставшимся идти было некуда, и они после выздоровления попросились на жительство в доме терпимости остаться. Ванька и сестры их на улицу не погнали, кое-что из продовольствия ещё оставалось, так что дотянут они и с этими ртами до свежей картошки. Тем более, на огородах при публичных домах кому-то и работать от зари до зари надо будет. Сестры от труда на грядках уже отвыкли, а Иван с детства был ещё тот работник.

Так бывшим проституткам, а теперь нахлебницам и было объявлено – в разряд работников переходите. Кому не нравится – скатертью дорога. Девки были в курсе ситуации в городе и за его пределами, так что с радостью согласились. Минет черная полоса, а там они и к своей прежней профессии вернутся, а пока в живых надо статься, пересидеть под крылышком у Ваньки.

Летальность от заразы, что мир поразила, на примере своих работниц Ваньку впечатлила. Десять заболели – семеро умерли. Это только ещё первая волна, а затем придет и вторая, и третья… В мире попаданца так было.

Сестры на предложение Ивана насчёт консервов зафыркали – у них ледник имеется, купят свежатинки и её есть будут. Неизвестно какое мясо и рыбу из банок они кушать не привыкли. Да, не все Ванькины родственницы были такого радикального мнения. Мария Ивана поддержала – можно чуть-чуть консервированных ананасов купить, семги, сардинок…

Иван спорить с ними не стал. Решил по-своему сделать и консервами затариться. Тем более, город чуть-чуть оживать начал. Бледные после болезни купцы несколько продовольственных лавочек открыли. Большим магазинам, где мануфактуру и прочее не съедобное продавали, власти пока не разрешали работать. Базар тоже не функционировал, гимназии стояли пустые, театр и прочие синематографы губернатор открыть не разрешил. На улицу лишний раз выходить было не велено, а кому уж совсем приспичит – только в маске. Везде начали развешивать инструкции, как эти маски шить, как носить, как часто менять. Строго-настрого было запрещено близко друг к другу подходить. Если же кто больным себя почувствует – сидеть дома безвылазно и молиться о выздоровлении.

Девки-работницы масок Воробьевым и для себя нашили. Ванька приказал оставшееся платье умерших для этого использовать. Понятно, не в котором они болели, а чистое из личных сундучков. Оно им всё равно уже не понадобится.

Говоря о консервах, мы, как правило, представляем что-то в жестяную банку упакованное. Это, с одной стороны – правильно, но ведь консервирование – это и сушка, соление, квашение, копчение… Ту же копченую свинину сестры Ивана за милую душу трескали, солеными огурцами не брезговали, а тут им говядину из жестянки не по чину есть…

Ванька карманы бумажными деньгами набил – всё равно день ото дня дешевеют, санки взял и в лавочку отправился, где рыбными консервами торговали. Санки он взял свои, с трофейными, что на складе в его распоряжение перешли, решил в городе не светится.

Рыбные консервы он сейчас купит на Николаевской, а вот за мясными лучше в другое место обратиться.

Ещё со своих прежних времен попаданец помнил, что самые хорошие мясные консервы – это те, что для армии производятся. В армии Наполеона уже консервированную баранину в бутылках ели и похваливали. Правда, когда к российским солдатам она в виде трофеев попадала, опасались они её сначала в пищу употреблять – думали, что в бутылках лягушатина. Самому Кутузову пришлось эти консервы попробовать и этот миф развеять.

Упаковывать консервацию в жесть англичане придумали. Так оно надежнее – стеклянная банка может и разбиться, а жестянка погнется и всё…

В Крымскую войну для русской армии консервы ещё за рубежом закупали, а вскоре и в России их стали делать. Если за границей чаще свинину консервировали, то у нас – как правило говядину. Отечественные мясные консервы солдатам очень нравились, ели они их и от добавки не отказывались. В 1897 году Евгений Федоров придумал ещё и банку с подогревом и нашим воинам не надо стало себя костром демаскировать – повернул нижнюю часть банки, вода и негашеная известь в реакцию вступили и разогрелась баночка. Уже в пятнадцатом году партии таких консервов начали поступать на фронт.

У Ваньки Воробьева был знакомец на складе, откуда воинские части в Вятке снабжались. Похаживал он в заведения на Больше-Хлыновской до эпидемии. Если он жив сейчас, то Иван у него говядины в банках и купит.

Кладовщика при погонах ни одна зараза не брала, морда у него только шире и красней стала. На предложение продать немного казенного имущества он отреагировал правильным для себя образом – собрал всё Ивану необходимое, оптовую скидку предоставил и самолично на лошадке, в сани запряженной, доставил груз до Ванькиного места жительства. Когда уезжать к себе уж собрался, сказал, что обратиться к нему и в другой раз можно, лишь бы денежки были…

Да, надо сказать, кладовщик сперва Ваньку не узнал – тот в маске был, защищал от болезни себя и окружающих.

Российские консервы из времени Ваньки Воробьева.

– Мягко скажем – не богато… – пробормотал себе под нос Ванька. Впрочем, его слова ещё и маска глушила, так что оценку ассортимента аптеки Антона Игнатьевича Щуко никто не услышал. Ни сам респектабельный аптекарь с пышными усами и седой, аккуратно подстриженной бородой, ни его помощница.

Давненько Иван в аптеки не захаживал. Пожалуй, последний раз ещё до войны и был. Сестры тогда его сюда затащили. Надо было им духи от Франсуа Коти приобрести. Не ехать же за ними в Париж или в Москву, когда у Антона Игнатьевича их купить можно. У него парфюмерия не только Коти имелась, но и Леригана, не говоря уж об отечественных производителях.

Кроме разнообразных лекарств Щуко своим покупателям предлагал и различные химические препараты, москательные товары, натуральные минеральные воды, резиновые изделия российских и американских мануфактур, фотоаппараты и всё, что для изготовления фотографий увлеченным этим искусством было необходимо, эмалированную посуду иностранных фабрик, электрические машинки и звонки, зубной порошок и соответствующие щетки, предметы для стирки белья, дезинфекционные средства…

Полки у Щуко ломились, особенно много было лекарств из Германии, но всё это в довоенный период. Ныне же картина наблюдалась плачевная…

После пополнения запаса пороха и приобретения консервов Ванька Воробьев покупкой лекарств озаботился. До Бермана дошел – закрыто, ещё в одно место сунулся – та же картина. В аптеку Шуко на Николаевской улице напротив Покровской церкви по сугробам добрался – избушка на клюшке, только бумажка к двери прикреплена – ищите нас у Николаевского моста в аптечном складе с магазином. Туда Иван и двинул.

В витринах, где раньше соли для ванн и различные иностранные фруктовые эссенции рядами стояли, теперь серенькие пакетики с лекарственными травами располагались. Не будет Ванька эти травки покупать – у сестер их в достаточном количестве заготовлено. Корешки ещё разные целебные имеются, ягоды для лечения используемые насушены.

«Гематоген» доктора Гоммеля был в продаже. На том же месте, что и несколько лет назад пузырьки с этой микстурой на основе бычьей крови и яичного желтка стояли. Ванька в лекарствах не особо разбирался, но «Гематоген» ещё со своего прошлого времени помнил, там он правда в плиточках был, а тут жидкий. Поэтому пяток пузырьков попросил на прилавок для него выставить. Сейчас он по аптечному магазину пройдется и выберет, что ему необходимо.

Антон Игнатьевич не возражал, помощница его – в полном Ванькином распоряжении. Пусть он смотрит и говорит ей о ему нужном.

Попросил Иван отложить ему мраморного мыла в упаковке с жуком-скарабеем. Три куска по фунту взял. Каждый в три слоя оберточной бумаги упакован. Сначала в белую, потом в фольгу, а сверху – в голубую. При дворе мылом Жукова пользуются, а Ванька с сестрами – что хуже?

Зубных щеток на всю семью купил, кавказских мочалок из люффы для бани – хоть что-то приобрести, не пустому же домой возвращаться.

Чего много в аптеке было и в военную пору – это резиновых изделий. Наверное, с четырнадцатого года ещё завез их Антон Игнатьевич да так и не распродал. Ваньке соски, утки, резиновые погремушки и куколки тоже ни к чему были. Помада и пудра опять же вроде не требовались. Они не резиновые, просто рядом были в витрине выставлены.

Прохаживался Иван около витринок и смотрел – чего бы купить? Бинты – берем. Марля – отложите. Вата – давайте два фунта, нет – три. На этом его знания нужного закончились.

Вот пузырёчек стоит, а на нем бумажка – «Английская мята». На что она нужна? Спросил. Ага – дайте два. Это что? «Касторовое масло». Не надо. «Беленое масло». Нет, не буду брать. «Валериановые капли». Их возьму. Сестрам пригодятся. Три пузырька, пожалуйста.

– Книгу, вот эту, можно посмотреть? – Иван к помощнице Антона Игнатьевича обратился.

– «Первая помощь при несчастных случаях» Вас интересует? – говорит, а сама уж и книгу с полки достала и Ивану протягивает. Быстрая какая у Щуко помощница. Все бы такие были.

Иван книгу полистал. Вещь полезная и просто всё написано. Надо обязательно брать.

После этой покупки выбор нужного в аптеке стал гораздо легче. Ванька странички переворачивал и озвучивал, что при каких бедах и несчастьях из лекарственных средств необходимо.

Помощница Антона Игнатьевича была в курсе ассортимента своей аптеки и сразу же говорила – есть или отсутствует нужное. Чаще требующегося не было, но бинтов, марли и ваты Ванька ещё докупил. Вазелин ещё приобрел и йод.

Про йод Щуко сказал, что берите – это ещё чилийский, до войны через немцев куплен. Случайно затерялась на складе упаковка, сейчас вон нашли и на продажу выставили. Архангельский завод то, когда ещё в свободный доступ йод давать будет – всё армия забирает.

Шпанский пластырь Ванька также купил. Вдруг пригодится.

Упаковали аккуратно Ивану его покупки, а так ничего тючок опять получился. Вроде и приобрести особо нечего было, а денег много потратил и груз руку оттягивает. Да ладно – медикаменты вещь нужная…

Уже на улице Ваньку мысль посетила – аптекарь Щуко, а без маски ходит. Не боится заразы или он какой-то особый?

Посещение аптеки ещё и Ванькин кругозор расширило и словарный запас обогатило. Знал от теперь, что стеклянная или фарфоровая аптечная посудина с притертой пробкой штангласом называется. Если на штангласе белая сигнатурка, значит в нем лекарство для внутреннего употребления, а если желтая – для наружного. Да, сигнатура – это этикетка такая аптечная.

Ещё одна реклама мыла от Жукова.

Большой пожар, как это ни банально, с маленькой искорки начинается. Это не только огнеборец в блестящем шлеме знает, но даже и малыш. Родители ему это в раннем детстве объяснили и спички подальше убрали, куда его ручки шаловливые достать пока не могут. Спички детям – не игрушка…

Так и дело с пандемией обстоит. Она тоже не в один момент на просторах многих стран и континентов разгуливать начинает. «Немка», так в мире Ваньки Воробьева с чьей-то легкой руки теперь эту заразу называют, началась где-то в германских траншеях, потом через нейтральную полосу быстро перебралась, по армейским тылам распространилась, а затем и в двери городов и столиц воюющих держав постучалась.

Правительства и генеральные штабы противоборствующих держав информацию о болезни сначала в тайне держали, а потом уже и поздно стало.

Раненых и больных из районов боевых действий во фронтовые госпитали вывозили, а также и в глубокий тыл на лечение. Ну а с ними и инфекция всё шире и шире расползалась.

Так и в Вятку военно-санитарный поезд Марии «немку» доставил. Выгрузили раненых и обратно на фронт укатили. Вятчане их по госпиталям развезли, а они почитай на каждой улице города имеются. Некоторые воины не только пулями и осколками были поражены, но и ещё инфекцию вышеуказанную в окопах подхватили. Они ею по-братски и с местными жителями поделились. Доктора, сестры милосердия, санитары, сиделки и просто добровольцы, что тех раненых из вагонов выгружали и по улицам губернского центра до зданий лечебных заведений доставляли – все подарочки получили и в семьи чадам и домочадцам принесли. Те дома тоже не сидят – гимназии дисциплинированно посещают, в театре духовно растут, магазины и лавки тоже не забывают, в гости ходят, в церковь…

Велик ли город – пол сотни тысяч населения нет. Это до заразы. Сейчас, после первой волны – на треть уже меньше.

Не только раненые и больные «немку» разносили, фронт то не в вакууме находится, туда каждую минуту боеприпасы, продовольствие, амуницию эшелонами и обозами доставляют. Потом они обратно возвращаются уже с мириадами вирусов. Отпускники свой вклад ещё вносят, да много у инфекции лазеек, она дырочку всегда найдет.

Когда уж так полыхнуло, что не спрятать, а штабы опустели – там тоже обыкновенные люди службу несли, а не бессмертные – солдаты, кому жизнь дорога и черт братиком приходится, из окопов по домам побежали. Сначала одиночки, потом группами, а скоро и целыми подразделениями в сторону родимой сторонушки направились. Поезда стали захватывать, пароходы – у некоторых то место довоенного жительства за морями и океанами было. Друг друга то жизни лишали в мировой мясорубке и американцы, и австралийцы, и канадцы, и новозеландцы, и индийцы… Во французской армии одних только выходцев из Африки более восьмисот тысяч было. Они что, дурнее всех тут помирать? Ружьишко за плечо, трофеи в ранец и домой под пальмы…

Первая волна «немки» в Старом свете начавшись быстро до Черного континента докатилась и Северной Америки, потом и Южная Америка, Австралия с окрестностями под её попали, Индия, Китай, Япония… Чем дальше вирус двигался, тем злее становился, мутировал и всё более губительным для человека был. Летальность как в Вятке, в том же Пекине уже детским праздником казалась.

Так что Ваньке с сестрами повезло. Не самый злобный враг их покусал. Вовремя переболели, а потом и самоизолировались. За январь, февраль и март семнадцатого только сам Ванька в город и выходил. Всего-то три раза – за порохом, консервами и медикаментами. В остальное время Воробьевы даже за калитку не переступали и никого к себе не пускали. Сестры по очереди у окошечка сидели и на улицу посматривали. Ежели кто к публичному дому приближался, то тут уж Иван с ружьем у забора со стороны их жилища появлялся и от ворот поворот командовал. Пару раз пришлось, правда, шкурку гостям слегка попортить, а так всё народ понятливый попадался.

В конце февраля – начале марта Ванька сам у калиточки постаивать начал прохожих поджидая. Интересно ему стало – что там в столицах? Во времени попаданца в Петрограде должна была уж революция произойти, самодержавие в империи исчезнуть, а тут что-то всё тихо. Ладно в губерниях, там всё первые дни по-старому оставалось, не во все места сразу же информация об изменениях во власти дошла, но хоть какие-то вести должны были уже появиться.

Неделя, вторая, третья. Всё по-прежнему. Ванька даже одного паренька попросил ему газеты купить. Заинтересовал его хорошим вознаграждением. Тот приобрел всё что имелось в продаже, Ивану через забор печатное слово перебросил. Ванька три дня выждал, потом листы подобрал, пересмотрел всё до последней строчки внимательно – нет никаких революционных событий. Всё только про пандемию со всех концов света сообщения, фотографии людей в масках, статьи про поиск лекарства от заразы…

Сам Ванька, как только кто на горизонте появится, тоже маску на лицо натягивал. Пока больше не чем ему было спасаться.

Заметил ещё, что народец, не много его было, проходящий мимо их жилища всё какой-то квёлый. Как будто уставший сильно. Одного спросил, другого – все говорят, что ослабли после болезни, голова часто побаливает, видеть, как будто хуже стали, а что делать надумают – сразу потом обливаются и воздуха не хватает. Как словно постарели лет на двадцать, годи совсем никакой не стало. Лежать всё хочется, работать не получается…

Ванька и за собой такое замечал, сестрицы тоже жаловались, но у них всё это не до такой степени было выражено. Так, типа лёгкого похмелья. Хотя да, когда дрова колоть Иван придумал, часто перекуривать присаживался. Раньше колуном влеготу махал, а тут как будто потяжелел он разом…

Япония в масках.

Франция в масках.

Американцы в масках…

В конце марта как-то быстро теплеть стало. Небо из низкого и хмурого голубеньким сделалось и как бы выше поднялось. Солнышко весёленькое по небу бегало и быстро-быстро снег съедало.

Ванька такую погодку любил, стал дольше на лавочке перед домом с ружьем на коленях посиживать, на вольном воздухе покуривать.

Кстати, насчёт покуривать. Ума не хватило, когда в аптеку ходил табачком запастись на длительное время. Скоро придётся мох из стен публичного дома выдергивать и в старенькую газетку завертывать – бумаги то курительной тоже горькие слёзки остались, папиросных гильз совсем нет…

Вот и паренёк показался, тот что Ваньке за газетами бегает. Раз его сам Иван послал, а потом он уже и свою инициативу проявлял. Заработать то на Хлыновке каждый желает, с неба здесь хлебушек даже без маслица не падает.

– Доброго здоровья, дяденька Иван. – парнишечка к сидельцу на лавочке обратился.

– И тебе не болеть. Опять без маски бегаешь? Заболеть хочешь? – хмуро бросил Ванька. Терять ему такого почтальона не с руки. Заболеет парень – кто ему в город за газетами ходить будет?

– Вот она – в кармане. – заулыбался тот.

– Не в кармане маску носят, а на морде. Быстро нацепил. – приказал Иван.

– Так никого ж на улице то и нет. – огляделся по сторонам парнишка.

– Что, меня уже и за человека не считаешь? – сделал вид, что якобы обиделся Ванька.

– Сейчас, сейчас. – быстро приобрел предписанный вид малолетний житель Хлыновки.

– Принес? – Ванька на сумку паренька кивнул.

– Да, да. Вот – всё что было. – доставщик выложил газеты на чурку у калитки. Её Иван уже почти две недели назад из-за дома прикатил, справа от калитки установил. Понятно, что внутри забора, а не на улице. Сверху на газетные листы камень фунтов на пять парнишка положил, чтобы ветром их не удуло. Ванька их три дня от микроорганизмов на солнышке проветривал, а только потом в руки брал. Такая у него была методика разработана, и она его пока не подвела.

Парнишка получил своё вознаграждение и убежал, а Ванька за в прошлый раз принесённые газеты принялся. Карантин у них закончился, можно теперь и посмотреть, что в мире несколько дней назад происходило.

Так, на первых полосах – всё про эпидемию. Успехи, каких достигли в битве с этой заразой в Российской империи и как плохо дело в Германии и в Болгарии. Про Китай и Индию ещё. Даже фотографии имеются. Особенно много их почему-то было из Америки и Англии.

Особенно Ивана заинтересовала одна статья. Там про достижения передовой мировой науки говорилось. Если он правильно понял, нашли ученые возбудителя «немки». Вирус гриппа им оказался. Имелась там даже ссылка на то, что впервые вирус гриппа был выделен у кур в 1901 году. В Италии это было. Потом американцы нашли вирус гриппа у свиней, а вот сейчас и у человека.

Газета сообщала, что немецкие солдаты от этих самых свиней и заразились. Сейчас американцы, англичане, российские ученые и французские тоже объединились и у себя в соответствующих институтах вакцину против этой инфекции разрабатывают. Особенно далеко продвинулись россияне.

Здесь даже газета слова российского императора приводила, что есть де у нас в Вятке бактериологический институт губернского земства, там весьма умные головы собраны и скоро ничего нам всем будет не страшно. Сей институт и раньше, ещё до войны вакцины не только для гражданского населения, но и для армии создавал и производил, причем, очень хорошие. Велика его заслуга в том, что в рядах российской армии до «немки» эпидемий не было, ну и на это раз вятские ученые Родине помогут.

Ванька прочитал и загордился. Вот рядом с какими людьми он живет. Сколько раз он мимо этого института проходил, а не знал, какими полезными делами там занимаются.

Попаданец и в своем времени на науку большого внимания не обращал, не следил за её достижениями, с учеными не общался. Вращался он в совершенно других кругах. Поэтому ему эта газетная статья не подсказала, что не в прошлое своего мира он угодил. Похожим был мир Ваньки Воробьева, но не совсем тот. Наука по отдельным направлениям тут немного вперёд продвинулась.

Действительно, в мире попаданца в 1901 году тоже вирус гриппа у кур выделили, но у свиней Ричард Шоуп нашел его только в 1931 году, а у человека он был выделен лишь в 1933 в Англии в Национальном институте медицинских исследований. Ну а возбудитель «испанки», тоже являющийся вирусом гриппа, восстановлен и изучен был только после четырёх лет исследований в 2003 году. Понятно, что Ванька об этом даже ни сном, ни духом…

Иван сестрам эти вести сообщил. Те обрадовались – надоело им взаперти сидеть, Ванька то их на улицу совсем не выпускал. Сам уже три раза был, правда в двойной маске и сменной одежде, которую в костре по возвращению сжег перед домом терпимости. Они же горемычные, уже забыли, как Вятка и выглядит.

Заставили они ещё Ивана три раза слова императора о Вятке им прочитать. В буквах то они и сами не путались, но так им показалось лучше – пусть Ванечка читает, а они как барыни-боярыни только слушать будут. Они ж постарше, вот пусть младший братик их и уважит.

Ох, чего только сестрам в головы не втемяшится. Ванька спорить не стал – прочитал громко и с выражением…

Вятка. Бактериологический институт, а через домик беленькй – родовспомогательный приют Вятского губернского земства.

Как последнюю пачку с папиросами, что у него в запасе была, Ванька вскрыл, так табачная проблема приняла высший приоритет. Мука наличествовала, кое-что в леднике тоже имелось – не последний хрен без соли доедали. Патронов – хоть на слона африканского охоться, а курева завтра уже не будет.

Ванька сестриц в известность поставил – в город ему надо, в табачную лавочку необходимо заглянуть.

Язвы по полной программе по младшему братику проехались – мы за забор носа не кажи, а он опять на прогулку собрался. Уже четвертый раз за последние три месяца.

Ванька как мог отбивался. Про двойную маску, что девки сшили упомянул, про необходимость ему быстро и правильно мыслить – без табака это у мужиков плохо получается.

Александра, чтоб у нее уши опухли, посоветовала парнишку за табаком послать. Ну, который Ивану газетки носит как лорду английскому. Кофий ему без печатного слова не пьется…

Ванька понимал, что это они не со зла, просто засиделись. Ну и последствия вирусной инфекции. Мозги после её всегда как не свои.

Это ж каждый мужик понимает, что покупку табака нельзя посторонним доверять. Тем более, Иван предполагал сейчас на год примерно затовариться. Купит посторонний человек не то, а Ваньке то курить это двенадцать месяцев придется.

Мешок, с каким за порохом ходил, давно был постиран и высушен, наличка приготовлена, сестрам ружья производства Ижевского завода выданы… Не забыл ли чего? Нет, вроде всё.

Наказал ещё за калитку никого не пускать, сидеть как козлятушкам-ребятушкам.

Да, вчера ещё у парнишки-газетчика уточнил – работает ли нужное заведение. Ну как уточнил – отправил проверить на предмет функционирования и ассортимента. Ответ по нынешним временам радовал – лавка работает, хозяин помер – за него дочь за прилавком стоит, то-то имеется в наличии, ценовая политика не радует. Со слов пацаненка – владелица прилавка не красивая – худа, бледна, рыжая и с веснушками. Ему пообъемней нравятся. Показал даже, огрызок, формы и размеры. Да, попробуй угоди…

Ивану ту девицу-наследницу не замуж брать. Ему табак купить надо. Папенька покойный той рыжей веснушчатой девицы в своем деле хорошо понимал. Товар у него всегда был высшего сорта.

Опять же, пока улицы были пусты, Ванька до лавки добрался. Пришедших после него мужиков в стороночке попросил постоять. Он купит необходимое, выйдет – вот тогда и заходите. Кому не понятно – можно разъяснить. Будущие покупатели в детстве головой на пол из люльки не падали – к словам Ивана прислушались. Ещё бы. Кроме речи на правильном русском языке им ещё и обрез был продемонстрирован. В Вятке обрезом и добрым словом всегда можно добиться большего чем одним благостным словоизлиянием.

Куплено было всё что нужно. Ещё и сверху. Папа покойный рыжей девицы кому-то с ещё довоенных времен кубинские сигары заначил, а она, вот Ваньке повезло, выстави их как раз сегодня на прилавок. Цену ещё из старого каталога определила… Не – нельзя бабам табаком торговать. Продавать надо то, в чем понимаешь…

Как по Царевской Ванька Воробьев в сторону Больше-Хлыновской шел, всё по сторонам поглядывал. Груз у него ценный для людей, да и про собак забывать нельзя. Парнишка то, когда о вознаграждении за свои услуги по доставке почты торговался, всё с помощью бродячих собак цену набивал. Дескать – жрут пеших. Конными тоже не гнушаются.

От собак и лихих людей пока вроде Бог берег, а вот …

– Дяденька, спаси! Спаси ради Бога! – из подвального окна до Ваньки донеслось.

Дом, откуда Ивана окликнули, по правую руку от него находился. Его надстраивать начали, над каменным полуподвалом и деревянным первым этажом ещё один добавить хозяева пожелали, но видно, когда эпидемия началась работа и застопорилась. Крышу разобрали, стены из бревен сложили, а дальше не продвинулись. Ванька ещё подивился – кто же зимой такими делами занимается, совсем у людей головы нет.

На время строительства жильцы дом покинули, где-то в другом месте обретались – вон как всё снегом занесено, только куда то за стройку тропиночка протоптана, скорее всего к подвалу, откуда Ваньку на помощь позвали.

Иван свой мешок с куревом посреди улицы бросать не стал – быстро ему ноги приделают. Вроде и никого не видно, но что-то такие эксперименты на проверку людской честности ему устраивать не хотелось.

По тропочке за дом завернул. Точно – в дверь подвала она и упирается. Сама дверь колом подперта. Ранее там замок навешен был, но чьи-то злые руки его сбили и сейчас вот таким приспособлением приходилось пользоваться. Явно, что не хозяева это сделали.

Кол в сугроб просевший на мартовском солнышке полетел. Дверь со скрипом отворилась, но не до конца. Снег около неё не лопатой убран был, так – ногами обтоптан, но человеку протиснуться можно.

По коридорчику какому-то метров пять прошел. Темно то как. С улицы света совсем мало. Ноги не переломаешь, так голову обо что-то разобьешь. Какого черта тут ещё нагорожено…

Иван спичку зажег, огляделся. Ага, ему прямо. Там перегородка какая-то деревянная, на ней дверца, а в нее как бы кто-то толкается. Не сильно так, но и голос то детский был – откуда силе то взяться.

– Ты где? – на всякий случай Иван уточнил.

– Здесь я, дяденька! Спасай меня скорей, а то эти придут опять… – из-за перегородки донеслось. Голосок как бы малыш говорит, а мальчик или девочка – не понятно.

– Сейчас, погоди. Иду уже. – Ванька несколько шагов в сторону голоска сделал, а за спиной что-то как бы скрипнуло и свет из дверей с улицы чем-то заслонило. Так его не много было, а тут и совсем темно стало.

Справа первый дом – отсюда из подвала на помощь звали. Фото до перестройки дома, ещё летнее.

Ветром, наверное, дверь захлопнуло. Ветерок то с самого утра не слаб дул, а как Ванька домой пошёл – ещё и усилился. Нет бы в спину был, так какое – всё в лицо…

Закон подлости просто получается. В лавку за куревом шел – в морду дуло, обратно – опять та же история. Бьется погода, как тут говорят. Весной часто так бывает.

Огонёк спички добрался до Ванькиных пальцев. Хоть и кожа на них у него не как у институтки, но всё равно больно. Для того чтобы хоть немного осветиться надо новую зажигать.

Достал коробок. Чиркнул. Тут что-то сзади по мешку с курительным запасом ударило. Не так чтобы очень сильно, но чувствительно. Иван даже пошатнулся от неожиданности. С ноги на ногу переступил.

Прикрывая огонёк рукой повернулся. Опаньки – метрах в трёх бабища стоит. Иначе и не скажешь. Не так чтобы и высока, но практически квадратная. Далеконько за сто килограмм, пудов семь-восемь, не меньше.

Как подошла – Иван и не слышал, словно по воздуху прилетела. На голове платок, а из него рожа – бывают же такие. На свету то может ещё и ничего, а в полутьме, много ли от спички света, страшна лицом. На носу ещё и бородавка.

Сумеречное зрение сейчас у Ваньки хуже стало. Вот раньше ночью почти как днем видел, удивлял окружающих. Но, как говорится, ничего не вечно, всё проходит, всё меняется. Причем, не всегда в лучшую сторону.

Стоит бабища, на Ваньку смотрит, ни слова не проронит. Он тоже – что ему с ней разговаривать. Вдруг откуда ни возьмись в правой руке её нож появился. Тесачок такой не маленький. Из рукава что ли она его вытряхнула?

Не надо нам таких фокусов, ой не надо… Ванька даже шаг назад сделал, увеличил с бабой дистанцию. Противника недооценивать не надо. Иван и сам голову кому свернуть не промах, но любого вражины надо опасаться. Пусть перед тобой старушка или малыш, а может он какой ниндзя? Сколько народа так от своей неосмотрительности в гроб легло…

На бабе той ещё что-то типа тулупа овчинного – тоже не в плюс, а под ним может опять же три слоя кофт каких-то наверчено. Кирпич бы сейчас какой, да и звездануть ей по головушке, а то прирежет своим ножиком и как зовут не спросит.

Вниз Иван посмотрел. Кирпича нет, только что-то похожее на малую пехотную лопату под ногами валяется. Она, видно, ему по мешку и прилетела. Во баба дает! Лопатки мечет, ножом орудует…

Не сводя глаз с бабы присел, рукой лопатку цапнул. Она родная – окопная лопата Линнемана. Скольким солдатам во всем мире она жизнь спасла, а теперь и Ваньке поможет.

Датчанин Мадс Линнеман её ещё в прошлом веке запатентовал, а потом и производить начал. В российской армии она сейчас лучшая подружка солдата. Не только пехотинцы ею пользуются, в русской коннице её тоже не забывают. Работают этой лопатой как правило лежа, стоя на коленях или же сидя, но Иван и стоя на ногах её в дело пустит.

Думать и гадать, как лопата эта в подвал перестраиваемого дома попала Ваньке сейчас некогда. Баба опять же практически бесшумно и плавно дистанцию примерно на метр сократила. Да человек ли она – больно хорошо для своих габаритов перемещается, словно лебедушка какая плывет.

Баба нож вперед выставила, туда-сюда лезвием поводила. Ловко так у неё получается. Ванька ещё на шажок отступил, а дальше и некуда, мешком своим чуть в перегородку не уперся.

Иван чуть вперёд наклонился, ноги в коленях подсогнул, а потом резко вперёд длинный шаг сделал и снизу в верх подкручивая влево по бабьей кисти с ножом лопаткой ударил. Понятно – не плашмя. Толи повезло ему, то ли баба та такого не ожидала, но хорошо ей перепало. Нож из руки выпал, а пока он до земли летел Иван ещё и сверху вниз по шее её рубанул. Кровь из перебитой сонной артерии наружу брызнула, а баба – как стояла, так и наземь рухнула.

Ванька опять чуть дистанцию разорвал и подождал чуток. Потом ещё немного. Баба на полу подвала поколготилась немного и затихла.

– Дяденька… – опять детский голос из-за перегородки раздался.

Ванька поглядывая на бабу, а вдруг чудесным образом восстанет из мертвых, подошел к перегородке в подвале.

– Отойди в сторонку. Сейчас выпущу тебя на свободу. – отдал Иван распоряжение своему невидимому собеседнику.

– Хорошо, дяденька. – ответил ему голосок.

На двери, что в подвальной перегородке была, навешен был серьёзный амбарный замок, а ключа то, понятно, у Ивана не имелось. Замок этот не от честных людей, а вот проушины подкачали. Когда бабища из вертикального в горизонтальное положение перешла, свет с улицы через приоткрытые двери в подвал стал лучше поступать и Ваньке это стало видно.

Вызволить из узилища пленника опять же лопатка помогла. Ванька одну проушину отворотил, а вторую и не потребовалось. Лопатку, кстати, немного попортил. Жалко даже – хотел Ванька её прибрать в своё хозяйство.

– Выходи, где ты там. – в темноту за перегородкой Ванька проговорил.

– Сейчас, сейчас. Иду уже, дяденька. – раздалось оттуда.

Мир Ваньки Воробьева. Работа в масках.

В дверном проёме стояла девочка. На вид – лет десять, не больше. Одежда – новая, дорогая, но в настоящий момент – запачканная. Правильно – в подвале какая чистота.

Куколка такая с испуганными глазами.

– Дяденька, заберите меня отсюда скорее. – глядя на Ивана проговорила подвальная узница. Тут она заметила на полу бабищу и отпрянула обратно за перегородку.

– Всё-всё, хватит бояться. Пошли давай. – ещё раз взглянув на тело на полу позвал Ванька девочку.

– Дяденька, а где вторая тётя? Она съесть меня обещала. – выглядывая из-за перегородки встревоженно спросила девочка.

Так… Тут, оказывается, вторая тётя ещё имеется. Да, возможно с людоедскими наклонностями… Пожалуй, пора на свет Божий выходить и покидать это столь не гостеприимное место. Где две тёти, там ещё восемь могут вдруг появиться и всё Ванькиного мясца желающие.

Иван взял малышку за руку и в сторону выхода из подвала по коридорчику двинулся. Найденную на полу лопату с собой на всякий случай прихватил, а то выйдешь на улицу, а там вторая тётя. Допустим, уже не с тесаком, а скажем с вилами. Рядом дядя с топором. Ещё одна тётя – с косой… Что-то разыгралась у Ваньки Воробьева фантазия.

Мужика с топором и тётки с вилами на улице не оказалось, но по проезжей части Царевской в сторону перестраиваемого дома баба-близнец лежащей сейчас на полу в повале быстрым шагом двигалась. Увидела девочку и Ваньку, резко затормозила, назад повернулась и быстро-быстро стала удаляться. Ивану её ловить не с руки было – с малышкой надо было сначала разобраться.

– Эта вторая была? – кивнул Ванька девочке на уходящую бабу.

– Эта, дяденька. Съесть меня обещала. Сварить и съесть. – в который раз уже одно и тоже повторила малышка. Затрясло её при виде тётки. Стала она даже за Ивана прятаться.

– Не бойся. Со мной тебя никто не тронет. – успокоил он девочку.

Та только головой кивала.

– Зовут то тебя как? – наконец решил выяснить Иван. До этого он всё занят был, познакомиться с девочкой не удосужился.

– Наталья. – всё также прячась за Ивана ответила она.

– У баб то этих в подвале как оказалась? – продолжил расспрос спаситель.

– Папочка и мамочка на службу ушли, а мне скучно стало. Решила на улицу выйти. Мы сюда не давно приехали. Я шла-шла и заблудилась. Тут тети эти подошли и говорят, что мы тебя домой отведем… – озвучила историю своих приключений Наталья.

– Большая уже, а ума не нажила. – покачал Иван головой.

– Мы шли-шли, а потом они меня схватили и в подвал увели. Говорят, что детишек они едят. Жарят и едят. Пирожки с мясом ещё делают. – девочка опять задрожала и вот-вот заплачет.

Ванька затылок почесал. Во до чего народ дошел! Детей едят. Впрочем, в его старом времени такое тоже было. Слышал он как-то такую историю.

– Меня дядя Иван зовут. Сейчас отведу тебя к родителям. Наверное, они тебя уже потеряли. Бегают, ищут Наталью, а она с неизвестными тётками по городу разгуливает. Где папа то твой служит? – снова спросил девочку Ванька.

– Мы сюда из Петрограда приехали. Папа и мама служат в бактериологическом институте. Лекарство какое-то делают. – ответила Наталья.

Ну, институт этот здесь не далеко. Сейчас Иван гуляку доставит, с рук на руки передаст и домой ему уже давно пора.

– Дяденька Иван, у Вас из мешка всё что-то сыплется. – обратилась девочка к своему спасителю.

Снял Ванька сестрино изделие. Так с ним по подвалу и бегал, сражался с бабищей. Вот незадача – на мешке ткань сантиметров на двадцать – двадцать пять как прорублена. Руку туда сунул – папиросные пачки попорчены, табак сыплется из поврежденных упаковок. Сразу и не понять нанесенный ущерб, но он имеется. На малую пехотную лопату Ванька посмотрел, так он её в руке и держал. А ведь не было бы мешка за спиной, тогда сия лопатка прямо в спину бы ему ударила. Могло и повредить чего. Да, явно, и не в мешок бабища метила, а в сумраке подвала промахнулась – дрогнула у суки рука…

По кромке лопаты Иван пальцем провел. Ничего себе заточка! Явно не для копания земли эта лопата предназначалась. Пригляделся, ногтем ковырнул. Не кровь ли тут? Похоже…

Довел Ванька Воробьев девочку до бактериологического института. Наталья его руку всю дорогу не выпускала – боялась, наверное, что снова бабища появится и её куда-то утащит.

Вызвали к входу папу. Он не сном ни духом что их малышка по городу одна гулять отправилась и чуть жизни её не лишили. Тут и мама Натальи подошла. Тут уж и слез и всего прочего много было.

Иосиф Иосифович, так папу Натальи звали, Ивана долго благодарил, координаты его себе в блокнотик записал, в гости настойчиво приглашал…

Кстати, когда через несколько лет дом тот всё же достраивать продолжили, то в углу подвала в земле несколько маленьких черепов и детские косточки нашли. Не обманывала Наталью бабища – ели они малышек.

Парикмахеры в масках работают.

Телефонные барышни в масках сидят…

Лиц Иосифа Иосифовича и мамы Натальи Ванька не разглядел – в масках они были. Кстати, за то, что и сам Иван, это защитное средство носил папа девочки его похвалил. Сказал, что терять бдительность ни в коем случае не надо – пусть в Российской империи заболевание немного на спад пошло, но поболеют ещё люди и погибнет немало. Тем более ожидается вторая волна инфекции. Вирус в своем путешествии по планете изменился и к новому его варианту у людей иммунитета нет. Вон что в настоящее время в Китае творится – то телеграфу им передали об изменении картины заболевания. Просто молниеносной болезнь стала. Утром ещё человек ходит как ни в чем не бывало, а вечером уже своей кровью захлебывается.

Похоже, что до приезда в Вятку, там у себя в Петрограде папа малышки в университете преподавал. Согласно давно сложившемуся у него стереотипу целую лекцию он Ваньке про «немку» прочитал. Такая вот у него имелась профессиональная деформация.

Поведал он Ивану, что хоть болеют и все, но умирать больше стали люди в возрасте от пятнадцати до тридцати лет. Дети и население старших возрастных групп всё же чаще выкарабкиваются. Общая смертность опять же выше стала. Как правило, мрут от «немки» к концу вторых суток. Кто первые два дня с болезнью пережил, значит не пришел ещё его срок.

Далее, непонятно зачем, рассказал он Ваньке, что на вскрытиях у умерших определяется поражение всех органов. Они воспаляются и прекращают нормально работать. Сильнее всех бьет «немка» по лёгким. Они просто разлагаются и перестают выполнять свою функцию – снабжать организм кислородом. Привел Иосиф Иосифович даже очень образное сравнение, сказал, что лица, умерших от «немки» такие же как у повешенных.

Ваньку аж передергивало. Зачем ему папа малышки такие страхи рассказывает? На службу в бактериологический институт пригласить Ивана думает?

Тот же как тетерев на току. Получил содержатель публичных домов и притонов разврата сведения о том, что самой вероятной причиной такой огромной смертности является мощная аутоиммунная реакция, приводящая к стремительному разрушению воспаленных тканей лёгких и заполнению их жидкостью.

Вот как оказывается далеко тут наука шагнула – слова то всё какие умные папа девочки говорит.

Ваньке пользы вроде от этих знаний и никакой нет, но принял к сведению – никогда наперёд не знаешь, что может тебе пригодиться. Вот было бы не плохо узнать, а когда эта самая вторая волна до нас то дойдет? Когда снова в Вятке все подряд болеть начнут? Только-только люди немного оклемались, а тут опять…

– Иосиф Иосифович, подскажите, а когда же снова «немка» то к нам в Вятку придёт? – обратился Иван с вопросом к папе спасенной девочки.

– Решением чрезвычайного противоэпидемического совета при императоре граница с Китаем сейчас закрыта. Железнодорожное движение приостановлено, организованы специальные смотровые пункты и санитарные кордоны, но что-то имеются у меня определенные сомнения в стопроцентной действенности этих мероприятий. В приграничных в Китаю районах уже зафиксированы случаи повторных заболеваний «немкой». – опять начал соловьем заливаться Иосиф Иосифович.

Сказал и замолк. Помолчал чуток, а затем и продолжил.

– По моему мнению, конечно не дай Бог, до центральных районов Российской империи пандемия дойдет на этот раз во второй половине мая – начале июня. Точно сказать, сами понимаете, не могу. От много это зависит. – закончил папа девочки.

Вот те на… Так народ как сонные мухи ходит, а кто же в этом году пахать-сеять то будет? Заполыхает Сибирь, потом центр России… В прошлом году урожай хлебушка не очень хорош был, а тут с пандемией вообще можем без ржи-пшеницы-овса остаться. В Европе то вообще уже голод. Ладно союзники с поставками нашего хлеба через Архангельск немного держатся, а немцы, австрийцы с венграми, и прочие там болгары уже репку-матушку поют.

– Иосиф Иосифович, а лекарство против «немки», когда будет? – вновь Иван к ученому обратился.

– Вопрос этот очень сложный… Работа ведётся, но до результатов ещё далеко. Мы тоже над созданием вакцины трудимся, но вирус меняется, что весьма затрудняет нашу деятельность. Хочу сказать, что Вы, как спаситель нашей дочери, одним из первых о наших успехах узнаете. Привьем Вас незамедлительно. – обрадовал Ивана Иосиф Иосифович.

– У меня ещё сестры имеются… – не стал стесняться Ванька Воробьев. Воспользовался моментом, не заробел.

Иосиф Иосифович замешкался.

– Сестрам тоже поможем. – это уже мама Натальи Ваньке ответила. Она право голоса тут опять же, похоже, не малое имела – на её слова Иосиф Иосифович моментально головой согласно закивал.

Иван откланялся и в сторону Больше-Хлыновской двинулся. Сестрицы его, скорее всего, уже потеряли. Отпросился на пол часа в лавку за папиросами сходить, а самого почти пол дня уже нет.

Оправдание у него перед сестрами имеется. Опять охать и ахать примутся, когда он им про девочку и бабищ-людоедов расскажет. Да это ладно, не беда. Вот насчёт второй волны заразы – это очень серьезно. Ванька почему-то всё же надеялся, что «немка», это не «испанка» из его старого времени, а оказывается всё ещё более серьезно. От первой волны чуть не четверть народонаселения вымерла, а тут ещё Иосиф Иосифович страху про Китай добавил. Если бы только про Китай! Полыхнет Россия, потом за ней Европа, а там опять и Новый Свет… А если ещё появятся какие изменения вируса? Не хочется даже про это думать…

Мест в больницах уже не хватает – приспосабливают общественные здания.

Пока Ванька Воробьев малышку от людоедих спасал и с её родителями в бактериологическом институте общался в городе что-то произошло.

Утром, когда он в сторону табачной лавочки шёл улицы были пустынны. Вятчане в большинстве своем – народ, дисциплинированный. Вышло распоряжение господина губернатора о том, что по возможности надо по своим домам сидеть и нос в людные места не совать – сидят. Да и таких то мест почти сейчас уж нет – учебные заведения закрыты, базары тоже, большинство магазинов не функционирует…

Пробовали было гимназии открыть, но эксперимент этот не увенчался успехом. Немного учащиеся по классам посидели, погрызли горькие плоды учения и заболели. Кто первый раз, а кто и повторно. Само собой, и домашним они заразу принесли.

Владельцы промышленных предприятий губернской Вятки к весне почти все уже разорились или были близки к этому. Пытались они игнорировать распоряжения местных властей и продолжить работу своих производств, но вирус то не разбирает – ему от скученности рабочих одна радость, вот без работников и остались. Да и было то этих пролетариев – раз два и обчелся…

Вятская губерния – это крестьянское царство, работающие на заводах очень малую долю от её населения составляют. На периферии губернии, те же Ижевские заводы ещё худо-бедно работали, но там всё-таки оружейное производство – войну то никто не отменял, мирные договоры не подписывал. Хоть траншеи по обе стороны сейчас почти и пусты, но страны то не границы в сей момент разделяют, а линия фронта.

Да и ноги переживших первую волну пандемии не особо на улицу несут. Ослабли все почти поголовно, это Воробьевы худо-бедно оклемались, но и то не до конца. Ванька вон, мешок с табаком, сигарами и папиросами, а не с мукой за спиной еле тащит, а какая в нем уж тяжесть…

Люди стали Ивану на пути к дому от бактериологического института попадаться. Причем, у каждого в руке какая-то емкость. Кто ведро пустое несёт и от его веса покачивается, кто чайник тащит, а одну бабу встретил – вообще с ковшом идёт. Хорошо, что только с ковшом, а не с пустыми ведрами – примета то уж больно плохая.

Мода что ли в Вятке новая появилась – так по улицам разгуливать?

Люди всё бледненькие, вид у них не здоровый, а куда-то спешат, в сторону реки двигаются. Ваньке не до них. Он предупреждение от Иосифа Иосифовича получил, ему с сестрицами ко второй волне надо готовиться.

Не знал Ванька, а в городе и правда кое-что произошло.

В Вятке в это время стояли 106-й резервный пехотный полк и 697 пешая дружина. На фронт их не отправляли – там болели поголовно, да и движение поездов из-за пандемии было приостановлено. Солдаты вот уж сколько месяцев в своих казармах находились, переболели опять же многие, а офицерский состав почти полностью на Ахтырском кладбище лежал. Организмы у них против солдатских слабее оказались. Те хоть кровью кашляли, а в большинстве своем выжили. Российского солдата никакая зараза не берет.

В вышеназванных подразделениях народ всё больше возрастной был, дисциплинированностью они не отличались. Роспуска по домам не требовали, хоть император далеко, но власти они ещё побаивались. Как без офицеров и почти без унтеров остались, службу из рук вон плохо стали нести и попивать часто. Делать то нечего, а когда российскому взрослому мужику занятия сверху не придуманы, он часто склонен алкоголь употреблять.

Сначала отдельные несознательные личности стали пьяное хулиганство устраивать, а потом и другие подтянулись. Само-собой не все поголовно пили, но многие. Тоска же зеленая – месяцами в четырёх стенах сидеть, а ещё и когда рядом то один, то другой друг-знакомец помирать от «немки» стали… Тут запьешь.

Сначала причитающееся им довольствие и казенное имущество пропили, а потом уж и грабить, и обижать местное население начали. Пока господин губернатор прием вел, к нему даже делегации жалобщиков приходили. Не правильно мол ведут себя служивые.

У губернатора и приструнить военных было нечем – в подчинении полицмейстера почти никого не осталось. В Вятке самая высокая смертность в пандемию наблюдалась у медицинских специалистов, работающих на кладбищах и у чинов полиции. Медики и работники кладбищ к епархии полицмейстера не относились, о полицейских идет речь. Они практически полностью поумирали. Некому стало за порядком в городе следить.

В Вятке на казенном винном складе акцизного ведомства хранились огромные запасы спирта. Охранять его стало некого поставить – ломай двери, заходи и пей сколько душеньке угодно. Ещё и прямо через проезжую часть улицы от данного склада казармы 106-го резервного пехотного полка…

Ситуация, мягко скажем, провоцирующая.

Господин губернатор, когда ему о данной проблеме доложили, долго думал. Так и сяк пытался её решить. Хоть сам вооружайся и у дверей склада акцизного ведомства сиди.

С сорока пятью тысяч ведер винного спирта надо было что-то срочно делать. Из казармы резервного полка верные люди господину полицмейстеру доносили, что ещё день-два, и солдатики собьют замки, получат доступ к такой прорве алкоголя и дело может дойти до плохого. Сейчас их в каких-то рамках пока держать получается, пить пьют, но много-то не выходит, а как до запасов на складе доберутся и перепьются – весь город разнесут на клочки.

В губернском центре и так сейчас с преступностью не всё ладно. Вроде народ и болел почти поголовно, но кривая воровства и грабежей не снижалась. Воровали всё, что гвоздями крепко-накрепко не прибито – от дров до вывесок с казенных учреждений. Господин губернатор не раз задавался вопросом – что они с вывесками то делают? Какая от них ворам польза? Впрочем, вывески то прибиты были, но видно недостаточно надежно…

Решено было вылить спирт в реку. Возить бочками гужевым транспортом – не получится. Лошадок не имеется в достаточном количестве, да и возить некому. Даже и если решена будет чудесным образом эта проблема, то те же солдаты не дадут довезти такое сокровище и слить его в Вятку. Это же грех непрощенный. Население города их моментально поддержит.

Знающий человек из акцизного управления подсказал господину губернатору, что от склада в реку специальная канализационная труба имеется. Идёт она по дну Луковицкого оврага и выходит к реке Вятке в районе кожевенного завода торгового дома «Денис Зонов с сыновьями». Рядышком там ещё мыловаренный и клееваренный завод торгового дома братьев В. и А. Сунцовых.

Господин губернатор подсказку принял, слив алкоголя утвердил. Сказал только, что сделать это надо ночью пока губернский центр спит.

Солдаты 106 резервного пехотного полка на Александровской площади.

Всю ночь служащие акцизного управления при участии господина полицмейстера через канализацию казенный склад от спирта освобождали. Еле успели. Сами тоже надышались или просто устали – как сонные мухи в конце уже ходили.

Если в одном месте убыло – значит, в другом прибудет. Сорок пять тысяч ведер для реки – это практически не заметно. Но, просчитался господин губернатор – спирт в реку не попал.

Месяц март, это вам не май. В марте на реке Вятке ещё лёд вполне себе стоит и даже уходить не думает. Вот на это лёд перед кожевенным заводом Зонова и мыловаренным и клееваренным производством Сунцовых спирт и вылился. В воды Вятки не попал, а вполне себе такое аккуратное озерцо образовал.

Кто это рукотворное озеро обнаружил история умалчивает, но уже поздним утром некоторые счастливчики начали вливать в свои организмы его содержимое. Слух о таком чуде быстро стал разноситься по городу. Пришедшие с берегов спиртового озера, кто ещё мог пользоваться заплетающимся языком, утверждали, что благодать эта лежит на льду толстым пластом – только знай бери, кому сколько угодно. В подтверждение своих слов они демонстрировали, кто – ведро, кто – жестяной бидон с живительной влагой.

Жители губернского центра невероятно оживились, чуть ли не все поголовно на улицы высыпали. Какой уж тут карантин – рядом целое озеро бесплатного спирта. Кто сам ещё или уже не употреблял алкоголь, были тоже отправлены пьющими за дармовщиной. По улицам города к реке у завода Зонова двинулись не только солдаты запасного пехотного полка и пешей дружины, гражданские лица мужского пола зрелого возраста, но и женщины, старики со старухами, дети… С собой они несли у кого что было – ведра, разнообразные чайники, бураки для молока, четверти и полчетверти, а кто-то и опростанные пивные бутылки, кружки, бокалы, чашки, ковши, аптечные шкалики…

Спиртовое озеро находилось не далеко от берега. Диаметр его составлял примерно саженей двести. Сначала места на его берегах всем хватало, а потом уже стали и локотками толкаться. Да и не только локотками – в иных местах и драки возникали. Некоторых туповатых уму-разуму учили – ишь, пришли, место заняли, пьют себе и не отходят. Другим то тоже надо и выпить, и посудины свои впрок заполнить. Желудок то не резиновый, в него сразу много не входит.

Что дрались? Спирта то всем хватит – тут его было больше чем по ведру на каждую вятскую душу. Это даже если с младенцами считать и с господином губернатором.

Первому лицу губернии стало об этом безобразии быстро известно и решено было принять соответствующие меры. Для порчи без всякого ограничения потребляемого алкоголя в рукотворное озеро были вылиты пять бочек дегтя. Народ это не остановило. Недобрым словом вспоминали местное начальство, но пили.

Посланы были пожарные, чтобы залить спирт водой, но они присоединились к пьющим землякам и скоро тоже лыка не вязали.

В озеро сумели добавить керосина – всё равно пили и посуду свою наполняли. Завтра то тоже день будет, тут и пригодится чайник со спиртом…

Пытались разбавит спирт нечистотами, но не получилось. Возниц дурно пахнущих бочек чуть в них и не утопили.

После «немки» организмы большинства вятчан были ещё слабы, так что валяющихся без памяти в окрестностях завода Зонова всё прибывало. Да и без закуси пили – где её возьмешь. Это тоже падению с ног многих мужиков и баб способствовало.

Видя, что дело плохо, в городе начали прекращать работу немногочисленные лавочки, законопослушные граждане закрывались на все запоры и сидели тихо, как мышки под веником. Наиболее боевитые брали в руки оружие и готовились защищать своё имущество.

Вычерпывали озеро сутки, вторые, третьи… Уже на следующий день после его появления к горожанам жители окрестных деревень присоединились, решили они тоже поучаствовать в неожиданном празднике.

По всему городу шатались пьяные, тут и там пели, и плясали. На второй день начали постреливать, затрещали выламываемые в магазинах двери, зазвенели стекла…

Солдаты запасного полка и пешей дружины перепились и стали не управляемы. У магазина Кардакова чуть ли не целый бой произошел между ними и отрядом дружинников Северного общества охотников. С той и другой стороны были не только раненые…

Ванька Воробьев про озеро спирта уже дома на Больше-Хлыновской узнал. Сестрицы ему рассказали. Откуда они прознали? Мужики какие-то чуть ли не бегом мимо дома терпимости пронеслись гремя пустыми ведрами. Они и сестер звали с собой, но те благоразумно отказались. Мужики те обещали вернуться, больно им сестры приглянулись – вышли дурищи в огород перед домом, не послушали распоряжения Ивана в комнатах за закрытыми ставнями сидеть. Придут или нет, а подготовиться к незваным гостям надо. Вятские долго запрягают, но потом быстро и куда попало ездят, правил не соблюдают. Тут ещё им спирт под хвост попал…

Члены Северного общества охотников.

Иван Афанасьевич сейчас жил на рабочем месте, дома уже третий месяц не ночевал. Сначала болел, как потом оказалось пресловутой «немкой», занимал выделенную ему койку в губернской земской больнице. Большинство населения города по своему месту жительства хворали, а Ивана Афанасьевича коллеги в больнице разместили.

Когда поправился, то уже не только городовым врачом оказался, а ещё и сразу ординатором губернской земской больницы и её старшим врачом. Он то выкарабкался, а вот коллегам менее повезло. «Немка» много вакансий открыла и надо было их заполнять. Вот такая у Ивана Афанасьевича социальная мобильность получилась в профессиональном плане.

Сколько мог, сопротивлялся Иван Афанасьевич, но сверху надавили, о профессиональном и гражданском долге напомнили, о необходимости следовать заветам Гиппократа… Дал согласие Иван Афанасьевич – вот теперь на работе и жил. Прямо в приемном кабинете в амбулатории ему ширмой угол отгородили, кушетку там поставили, постельные принадлежности казенные он получил, полотенце, пижаму, халат больничный…

Почему не в кабинете старшего врача разместился, по занимаемой должности вроде и положено? Занят он был сейчас. Стол, кресло и прочую мебель из кабинета ещё в прошлом году вынесли и там кровати для больных разместили – не хватало коечной мощности губернской больницы для увеличившегося потока пациентов.

Койки с больными сейчас и в коридорах расставлены были, и в ординаторских, и в прочих помещениях. Психиатрическое отделение также пришлось перепрофилировать. Всех неизлечимых хроников из больницы выписали – кого родственникам вернули, кого добрые люди приютили за ежемесячное денежное вознаграждение. На освободившихся площадях опять же соматических больных в настоящее время размещали. То же самое сделали и с арестантским отделением – заключенные сейчас прямо в тюрьме как мухи выздоравливали.

До обеда Иван Афанасьевич как обычно прием приходящих больных провел, а к вечеру уже другие пациенты к нему валом повалили. Сами они все как один на ногах не стояли, алкоголем от них за пять метров разило. Доставляли их для получения медицинской помощи подобные же личности. Были они тоже пьяны-распьянёшеньки, но ещё как-то на ногах держались. Приносили они своих дружков, у порога на пол бросали и просили посмотреть доктора – жив или не жив упившийся бесплатным спиртом.

Иван Афанасьевич свой профессиональный долг выполнял, ещё дышащим посильную помощь оказывал, а кому-то он уже и не был нужен. Таких в морг не отправляли, отдавали сразу на руки их принёсшим. Вскрывать трупы всё равно было некому, да и диагноз тут был ясен.

Как темнеть стало другая категория пациентов пошла. Началась у Ивана Афанасьевича малая хирургия. Он ни в большой, ни в малой мастером не был, но деваться то некуда – кроме него всё равно в губернской земской больнице врачей не осталось. Один он только из врачей после «немки» и выжил.

Первым на операционном столе у него оказался ученик Вятской духовной семинарии Геннадий Осокин. Диагноз – огнестрельная рана голени. Повезло как самому ученику, так и начинающему хирургу. Кость, а также крупные сосуды и нервы винтовочная пуля не задела, повреждением мышц всё обошлось. Пациент был трезв, а подстрелили его какие-то лица в военной форме российской императорской армии.

Только Иван Афанасьевич начал на него первичную медицинскую документацию оформлять, как пришлось бумаги бросить и снова в операционную отправляться. Раньше бы в перевязочной он такую помощь оказал, но она теперь опять же под палату была переоборудована, а операционную по понятным причинам не тронули.

Следующий случай в его хирургической практике был проще – резаная рана в области темени у вятского мещанина Николая Логинова. Кровищи было много, а обработал и ушил рану Иван Афанасьевич быстро – всего то только и четыре шва наложил. Повязку на рану уже фельдшер делал – Ивана Афанасьевича снова в приемный покой вызвали. Ученика высшего начального училища с огнестрельными ранениями привезли. Тут уж ничем Иван Афанасьевич помочь не мог, с такими ранениями и в университетской клинике того времени бы не справились, несовместимы они были с жизнью. Вскоре подросток и умер.

Далее от магазина Кардакова труп губернского тюремного инспектора Неандера привезли. Состоял он в дружине Северного общества охотников. Как полиции в городе практически не стало, попросил господин губернатор членов данного общества за порядком в Вятке на добровольных началах следить. Они и осуществляли данную функцию. Сегодня вечером с солдатами у кардаковского магазина и схлестнулись. Одни хотели магазин пограбить, а другие им не давали. Дело до огнестрела дошло. Там Неандер и погиб. Иван Афанасьевич констатировал насильственную смерть и выразил соболезнования. Больше он ничего и не мог сделать.

За ночь ещё пятерых стрелянных в губернскую больницу доставили и всех их Иван Афанасьевич пользовал с разной успешностью. Перед утром только поспать прилёг. Приказал – без особой нужды не беспокоить хотя бы пару часов, устал и перенервничал очень. Хирургией заниматься – это вам не изюм кушать…

На второй день после появления спиртового озера на Вятке Иван Афанасьевич пьяными уже не занимался – некогда ему было. Поручена эта работа была фельдшеру, а единственный оставшийся в больнице врач больных с вывихами и переломами принимал, извлечением пуль из мягких тканей занимался. Где-то в районе обеда пациенты с ранениями картечью появились. Все они были мужского пола, в состоянии алкогольного опьянения. Место получения ран – Больше-Хлыновская улица. Там, говорят, не маленькое сражение сегодня происходит в районе расположения публичных домов.

Иван Афанасьевич тяжело вздохнул. Раньше врачебно-полицейскому комитету эти дома покоя не давали, а теперь вон – целая война вокруг них происходит. Всё-таки, проституция, хоть и организованная – зло…

Мир болеет.

После того как Ванька Воробьев из своего похода в табачную лавку вернулся, о происходящем в городе от сестер узнал, он сразу стал к возможным неприятностям готовиться. Обещали же неизвестные мужики после посещения спиртового озера на Больше-Хлыновскую вернуться. На большую и чистую любовь их потянуло.

Кроме того, что сестры Иваном были наруганы за несоблюдение режима самоизоляции, он с ними ещё и санпросветработу провёл.

– Разговаривал я сегодня с одним умным человеком. Так вот, сказал он, что вирус, который «немку» вызывает, постоянно меняется. Можно от старого вируса один раз переболеть, а потом, когда уже новый придёт – снова свалиться. – поделился Ванька с сестрами информацией от Иосифа Иосифовича.

Они безмолвно внимали, провинность за собой чувствовали. Даже Мария. Ей тоже это сидение в четырёх стенах хуже горькой редьки надоело и выйти в город очень в последнее время хотелось. Живой же она человек, хоть и в военно-санитарном поезде служила.

– Так что – продолжаем наше домашнее нахождение, при выходе к колодцу не забываем про маску. Их нам девки достаточно нашили. Кстати, как там они? Все ли здоровы? – продолжил Иван свой инструктаж.

Бывшие проститутки, а сейчас работницы за прокорм, оказались со слов сестер здоровы. Сейчас они старую баню на огороде разбирают, бревнышки перепиливают, а скоро и колоть чурки будут.

Ванька сестер похвалил. Работников надо постоянно делом занимать. От безделья у них в головах глупые мысли возникают.

– Когда дрова наколют, пусть из них поленницу в виде стенки вокруг дома делают. Метра на два от стен отступят и складывают. Не высоко, примерно с метр. Нашу старую баню в топливо как превратят, пусть за забор у соседей принимаются. Им на кладбище забор уже не нужен. Как с забором управятся, пусть и их баню разбирают и перепиливают. – распорядился насчёт работниц Ванька.

Далее сестрам было велено патронташи на своих талиях застегнуть, заряженные ружья под рукой держать и Ванькины команды внимательно слушать. Как только незваные гости у дома терпимости появятся, отведенные им позиции занимать и по распоряжению Ивана стрелять. Лучше в полиции оказаться чем на погосте. Да, куда стрелять – Иван уточнит. Скажет – по людям или в воздух.

Сам Иван на второй этаж дома поднялся и у окошечка устроился. Не просто абы у какого, а у того, откуда улицу далеко на обе стороны было видно.

Ближе к вечеру в городе начали постреливать, а как темно стало – это безобразие участилось и усилилось. Пьянка и гулянка ближе к реке и в центре города происходила, а на Хлыновке было пока тихо. Так, отдельные шатающиеся личности мимо дома терпимости время от времени к местам своего проживания проходили. Кто молча брел, а кое-кто и песни пел. К калитке Ивана и сестер никто не сворачивал.

Ночь на Больше-Хлыновской прошла тихо. Бессменным часовым Иван становиться смысла не видел – всем трём сестрам часы бодрствования тоже достались.

Утром брат с сестрами чая напились и снова ко всему были готовы. Понятно, что с ружьями в обнимку не сидели, но в любой момент могли ими воспользоваться. Девкам выходной день дали – пусть в доме сидят и лишний раз ни перед кем не маячат.

Ближе к обеду перед калиткой Ванькиного дома три мужика появились. Было им тепло – даже шапки они где-то потеряли, но в руках у каждого по ведру имелось. Иван их уже минут пять как заметил. Шли они не торопясь, время от времени останавливались, что-то обсуждали размахивая руками. Один всё на Ванькин дом показывал.

– Бабоньки, выходите! Гости долгожданные к вам пришли! – тот, что всё рукой на публичный дом показывал, тишину Больше-Хлыновской нарушил. Пошатывало его немного, но с ног не валился. Голос его, правда, с похмелья похрипывал.

– Мы с подарочками! Не пустые! – второй тоже орать принялся. Ведро приподнял и закрытым ставням на доме его демонстрировать начал. Центр тяжести его переместился, нога на подтаявшем снегу подкатилась и со всего маха он вместе с ведром на спину грохнулся. Содержимое емкости упавшего окатило. Само ведро по Больше-Хлыновской погромыхивая покатилось.

Мужик заматерился. Два его друга от него не отстали.

Во избежание дальнейших потерь оставшиеся ведра со спиртом мужиками были отставлены в сторонку, а один из них калитку трясти начал, пытался её силой открыть. Доски трещали, но запор продолжал выполнять свою функцию.

Надо было это безобразие прекращать.

– Мужики, не видите разве – вон ведь написано, что публичный дом из-за эпидемии закрыт, давно уж не работает. – выйдя из-за угла своего заведения попытался Ванька Воробьев дело миром уладить. Стволом ружья при этом на своё самодельное объявление указал.

– Ты нас давай не обманывай! Своими глазами мы тут вчера баб видели! – заорал облитый спиртом. Он время от времени руками по своей одежде проводил, а потом по очереди их к носу подносил и нюхал. После чего вертел головой и видно было, как ему обидно, что он чуть не целого ведра алкоголя лишился. Нес, нес его от самой реки, а тут и пролил по своей вине.

Третий из пришедших ни слова не говоря через уже осевший сугроб к забору пробрался и стал штакетины отворачивать. Одну оторвал, за другую принялся.

– Мужики, уходите. Добром прошу. – Иван не повышая голоса проронил. Курком щелкнул.

Покинула своё местопребывания ещё одна штакетина.

Который на дом Ваньки показывал продолжал калитку трясти. Вот-вот уже она поддастся…

– Ты, давай, не пугай нас своим ружьишкой! Мы счас тебе его в одно место засунем! – зло шипел облитый.

Запор на калитке не выдержал, и она распахнулась. Пришедшие мужики во двор кинулись.

Иван увещевать их бросил и под ноги им картечью выстрелил. Мужики на секунду затормозили, а потом опять вперёд двинулись.

– Ну, сами напросились. – шепнул себе под нос Иван и из второго ствола по ногам облитому саданул.

Тот дико заорал, на землю свалился. Иван же ружье в снег откинул и револьвер из кармана выхватил. Быстро так это все у него получилось.

– Пошли отсюда, суки! – громко гаркнул Ванька на мужиков.

Те, видя, что он не шутит, подхватили орущего друга и бочком со двора убрались. Выйдя на улицу, чуть у оставленных ведер остановились, ногами их опрокинули и вверх по улице раненого потащили.

– Погоди, скоро мы вернемся! – прокричал один.

Раненый попеременно выл и крыл матом.

Ванька подобрал ружье, прислонил его к стене дома.

Надо калитку поправить и ответку от мужиков ждать. Эти точно вернуться. Узнал он приходивших. Пересекался он как-то уже с этой компанией.

В Швейцарии тоже "немка".

Вятский губернатор второй день места себе не находил… По своему кабинету как тигр бенгальский метался…

Хотел сделать как лучше, а получилась целая беда. Кто ж думал, что вылитый в реку спирт на льду останется, целое озеро образует. Вот и лакомятся до отвала сейчас жители города и окрестных деревень. Сто лет пройдет, а эти события вспоминать будут…

Добило господина губернатора сообщение из уездного Сарапула. Там народ про события в Вятке прознал, такого же праздника себе возжелал и понеслось…

Солдаты из размещенного там 166 – го запасного пехотного полка напали на пивной склад Александрова, хранящимся там по самые брови налились, вошли в раж и начали в городе магазины громить. Местное население их поддержало. Кто-то кликнул клич тюрьму штурмовать. Почему и нет? Пьяным море по колено. Захватили тюрьму, выпустили на волю всех находящихся в ней заключенных. Они тоже во всенародном празднике по полной программе отметились.

К вечеру в Сарапуле уже полыхало здание окружного суда. Языки пламени до самых небес поднимались, а искры по всему городу летели. Такого, конечно не было, но именно так в сообщении господину вятскому губернатору значилось. Весьма витиевато оно было составлено. Старалось местное начальство.

Вместе с судом сожгли ещё винокуренный завод Бодалева. Имеющуюся в наличии его продукцию перед этим употребили по назначению и по домам растащили.

Почему бы и тюремные корпуса не сжечь? Всё равно они сейчас пустые стоят, сидельцы то в погромах участвуют и душеньку свою радуют. Сожгли и тюрьму. Не жалко, не своя – казенная.

Даже дом тюремного священника ироды не пожалели. От него тоже кроме головешек ничего не осталось.

Как сообщали губернатору сарапульские власти – погибшими числят они сейчас тридцать семь человек, двадцать серьезно раненых. Синяки с шишками никто не считал. Много пропавших без вести.

Пришлось к господину губернатору даже врача из губернской земской больницы приглашать. Иван Афанасьевич его от апоплексического удара и спасал. Как уж умел – всё равно больше врачей в Вятке не осталось. Всех «немка» выкосила.

Стремительному ухудшению здоровья господина губернатора способствовало и то, что в течение часа пришли ещё сообщения о пьяных беспорядках из Глазова, Слободского и Елабуги. Вятчане как с ума посходили. Наверное, после «немки» в их головах непорядок образовался и для всеобщего сумасшествия лишь небольшой толчок требовался.

В Глазове даже земскую больницу сожгли – из-за неё де люди и болели. Большего мракобесия и придумать было невозможно.

По распоряжению господина полицмейстера в Вятке в спиртовое озеро опять и керосин лили, и дёготь спускали, а народ всё равно из него черпал, черпал, черпал.

Некоторые прямо на льду лежали и разлитый спирт как собаки лакали. Всё им нипочем, хоть и холодновато было. Не месяц май.

Опять же по приказу господина полицмейстера, губернатор то болен, с завода В.А.Шмелевой прямо в речку Хлыновку сто шестьдесят две бочки пива выпустили. Памятуя печальный опыт проруби на льду прорубили, а то бы кроме спиртового озера ещё пивное в Вятке возникло.

В колониальных магазинах города полицейские по приказу губернской власти все бутылки с вином перебили. Владельцы торговых точек волосы на своих головах драли – ущербу то было на многие десятки тысяч рублей. Правда, не довоенных, но всё равно на порядочную сумму.

Ванька Воробьев о всем этом не знал. У него свои проблемы были. С ними бы разобраться.

Довольно быстро, часа так через полтора на Больше-Хлыновской мстители появились. Ну, за того подстеленного Иваном мужика. Сам мужик был и виноват в своем ранении, но у пришедших было совсем другое мнение.

Было их не так чтобы уж и много – человек пятнадцать, но Ваньке и сестрам этого за глаза хватит. Все были изрядно пьяны, сильно злы и жаждали справедливости. Половина имела в руках охотничьи ружья, а остальные были вооружены кто чем. Преобладали дубины, а кое-кто и просто ножиком перед собой помахивал. Демонстрировал, как он ненавистного Ваньку резать на мелкие кусочки будет.

Иван сестрам приказал, как толпа к забору подойдет, стрелять по тем, кто с ружьями. Издали не палить – всё равно не попадут. Распределил зоны ответственности, чтобы по одному и тому же мужику с ружьем все четверо враз не вдарили. Из окон сестрицам не велено было высовываться, а бить из глубины комнаты через распахнутые оконные створки – всё равно пришедшие будут у них как на ладошке.

Пьяная гомонящая компания приблизилась к дому терпимости, у запертой калитки сгрудилась. Орать начали – типа, выходи, подлый трус…

Ванька то калитку отремонтировал, штакетины обратно к прожилинам прибил. Перед забором ещё несколько капканов в снегу замаскировал. Разжился он ими в соседнем пустовавшем доме.

По сигналу Ивана враз четыре ствола картечью и вдарили. Через секунду это ещё раз повторилось. На первые моменты отражения штурма Ванька сестрам велел двустволки использовать, а кроме этого у каждой ещё по паре одностволок было да плюс обрезы. От бригады Федора из Бакулей много огнестрельного оружия осталось. Вот и пригодилось оно Воробьевым на второй день распития спиртового озера.

Пока сестрицы из приготовленных ружей ещё по паре раз шмальнули Ванька перезарядился. Ему уж больше стрелять не потребовалось. Хоть от сестер больше шума было чем урона, но штурмующим публичный дом и этого хватило. Несколько нападавших уже бежали подальше от такого гостеприимства по улице, а большая половина, кто лежал, кто сидел на утоптанной площадке перед калиткой.

Кто-то что-то из них, наверное, и говорил или кричал, но Ванька и сестры почти ничего не слышали – несколько их слух после стрельбы из глубины комнат снизился.

Отбежавшие от дома терпимости постояли немного в сторонке, а потом несмело один из них обратно к калиточке и двинулся. Руками над головой махал и орал что-то. Ванька разобрал наконец, что просил он больше не стрелять. Сейчас они своих раненых заберут и уйдут. Кричал махавший руками, что всё они поняли и больше сюда дорогу забудут.

Не сильно Иван ему верил, но пострадавших забрать разрешил. Только оружие пусть у калитки оставят, а то у Воробьевых на всех свинца хватит…

Сарапульские пожарные.

На перрон Петербургского вокзала Вятки попыхивая парами не спешно вкатывался поезд. По нынешним временам событие не частое – из-за «немки» регулярное пассажирское сообщение в империи было приостановлено. Так, иногда пройдет состав с военными грузами и опять рельсы снежком заметает…

Этот же поезд служащие железнодорожного ведомства с полным основанием могли классифицировать как «дикий». Встречались такие сейчас на просторах России.

На фронте порядка не было и время от времени даже доходило до такого, что солдаты какого-либо полка или пешей дружины захватывали в своё пользование железнодорожный состав, бросали позиции и дружным коллективом отправлялись по чугунке домой.

Куда им надо – туда и ехали. Без всякого расписания и с весьма извилистым маршрутом движения. Двигались от станции до станции, там и тут пополняли запас дров и воды и катили дальше. При желании могли где-то и задержаться – своя рука владыка.

Кто их остановит? Оружие своё они ведь на позициях не оставили, прихватывали с собой даже пушки. Установят их на открытых платформах и попробуй им что-то скажи – сразу в глупую рожу подарочек получишь…

Пулеметами тоже не разбрасывались. Дома в деревне пулемет может быть ой каким веским аргументом.

Некоторые «дикие» поезда особого беспокойства окружающим не доставляли – возьмут им нужное и дальше путь держат, а иные и не знали, как с рук сбыть. Жгли, грабили, прочие непотребства чинили… Всяко бывало.

Так вот, на третий день распития в Вятке спиртового озера в сей город вкатывался беспокойный «дикий» поезд. Весьма нехорошую память о себе он во многих местах оставил, но вятчане то об этом не знали.

– Сидор, это что ли твой город? – бывший унтер Петров, а ныне дезертир к своему фронтовому другу-товарищу голову повернул. На ней вместо папахи сейчас котелок размещался. Холодновато в нем, уши мерзнут, но понты, как говорится, дороже денег.

– Она, она – Вятка, всем городам матка… – отозвался Сидор. Вот и добрался он домой. Не с пустыми руками – в обеих по дорогому тяжеленькому чемодану, за спиной винтовочка, в кармане ручная граната. Грязноват, правда, с дороги, зарос как дедушка лесной, но ничего, дома в баньке отмоется-отпарится, сразу десяток годков с плеч сбросит.

– Че то тут у вас интересное… – покивал бывший унтер в сторону вокзала и раскинувшегося за ним города.

Это уж точно. Местами над губернским центром дымило как при хорошем таком пожаре. Солдатское опытное ухо сразу же улавливало характерные звуки выстрелов. Причем, пользовались не только гладкостволом. По перрону шатались несколько пьяных мужиков и баб.

– Пожалуй, надо здесь нам чуток тормознуться. – озвучил для окружающих своё решение бывший унтер в котелке.

Водичка сейчас в городе мутная – может что-то и наловится…

Это уж точно. Массовая пьянка в городе до хорошего не довела – старые обиды у некоторых вдруг вспомнились, делить неделимое начали, просто на пустом месте новые конфликты возникали… Громили магазины, что-то почему-то решали сжечь, сильно пострадала немецкая диаспора – враги де они, войну против нас ведут.

Губернская больница была переполнена ранеными и упившимися. Были и отравившиеся – питие спирта с керосином и дёгтем не у каждого организм вытерпел. Иван Афанасьевич с ног валился, но всем помочь не успевал. Особенно жалко ему было умирающих детей и подростков, которые почему-то подумали, что они спирт наравне со взрослыми хлестать стаканами могут.

У пассажиров «дикого» поезда система обеспечения необходимыми ресурсами была уже отработана. Одна команда принялась наполнять дровами четырёхосный тендер образца 1908 года производства Путиловского завода. Нет, предпочтительнее, конечно было загрузить его углем, но оного на вятском вокзале не было. Впрочем, как и на предыдущих, но паровоз и дрова хорошо переваривал. Ему лишь бы сухие были. Впрочем, от сырых он тоже не отказывался.

Вторая группа пассажиров озаботилась водой опять же для паровоза – он тот ещё водохлеб.

Третьи были отправлены за продовольствием. Возвращающиеся по домам бывшие солдатики, как и все – не святым духом питались. С этим делом у пассажиров «дикого» поезда проблема возникла. В районе вокзала за предыдущие два дня все лавочки местным населением уже были старательно опустошены. Кто-то спиртягу пил, а кто-то и под шумок свои кладовки и подвалы наполнял. Не одни же горькие пьяницы в губернском центре жили. Хватало и людей запасливых…

Четвертая, самая многочисленная партия путешествующих по чугунке под предводительством мужчины в модном котелке в сторону центра города отправилась. Вел их местный житель Сидор, так же на этом поезде прибывший.

Двигались они на улицу Московскую, где с 1882 года в Вятке местное отделение Государственного банка располагалось. В 1911 году для него даже новое здание по проекту архитектора Ивана Апполоновича Чарушина построили. Дом, где банк размещался, состоял из двух этажей. На первом находились торговые лавки, а на втором – зал банковских операций, кассовые кладовые и архивные помещения.

Сидору и его попутчикам как раз на второй этаж и было надо. Очень уж они хотели на интерьер банка полюбоваться. Было там на что посмотреть – всё натуральным камнем в том банке было отделано, на лестнице барельефы бога Гермеса глаз радовали, потолки были высоки, а окна светлы…

Кассовые кладовые ещё много нужного в себе вмещали. Кроме бумажных денег там золото и серебро в немалом количестве имелось. Так уж получилось. Почему? Долго сейчас объяснять.

Вернер Васильевич Фогель, управляющий отделением, крепкие двери на кассовые кладовые навесил, но отряд пассажиров поезда имел чем их вскрыть – с фронта чай ехали, а там для взрывных работ материала достаточно имелось. Места много он не занимал, вот с собой и прихватили несколько ящиков.

Сорок человек или восемь лошадей…

Отделение Государственного банка в любом городе во времена Ваньки Воробьева – учреждение несомненно нужное. Поднакопились у тебя свободные денежки, просто так под матрасом лежат и не работают – неси сюда и вклад открывай, ещё и проценты получишь за пользование банком твоими деньгами.

Дело своё имеешь – заведи текущий счёт, хоть срочный, а хоть и бессрочный. Переводы денежных средств здесь же осуществляют, обменивают кредитные билеты – ветхие на новые, крупные на мелкие…

Банковские билеты здесь можно купить и тут же получать проценты по их купонам. Утром настриг купонов, до отделения Государственного банка дошёл и опять полон карман денежек.

Выдают здесь ссуды под залог государственных процентных бумаг, а также акций и облигаций. Здесь же сам Иван Воробьев и его сестрицы золото и серебро покупали, когда в обороте монеты из данных металлов исчезли. Нигде золотишка нет, а тут – пожалуйста.

Вкладчиками данного отделения сейчас были и губернское правление, и окружной суд, сельские общины, управы, волостные правления, церкви почти всех уездов губернии, частные лица здесь тоже своё добро сберегали – те же купцы Долгушины, Вахрушевы, Зоновы, Макаров…

Знал Сидор, куда своих однополчан вести. Если у них сейчас дело выгорит, то и правнукам работать не надо будет. Правда, если денежки они без счёта веять не будут…

– Скоро ли уж дойдем? – к Сидору носящий котелок обратился.

– Совсем уж немного осталось. Сейчас за угол завернем и там всё прямо. – прозвучало в ответ.

На идущих в центр города от вокзала солдат не раз уж косо поглядывали. Все при оружии, четверо ещё ящики какие-то тащат. На головах каски – таких в запасном полку и у дружинников не было. Сразу видно – не местные. Не вызвали ли их в городе порядок наводить? Явились – не запылились. Таких тут ещё только не хватало…

Дошли. В самом отделении Государственного банка никому кричать, что это идёт ограбление не пришлось. Никого мордой в пол укладывать тоже не потребовалось. Посетителей в банке не было – двери на замке. Караульщика, правда, тоже не наблюдалось. Он с утра на льду Вятки пятеру отплясывал после приема внутрь пары стаканов смеси спирта с дёгтем и керосином. На третий день почти уже вычерпали озеро. Ковшами и кружками уж по льду скребли, последние капельки благодати добирали. Не всё коту масленица – кончился спирт…

Сидор и его сослуживец в котелке зеленый ящик открыли, на глаз крепость двери оценили, а вскоре и бахнуло. Путь на второй этаж был свободен.

Пришедшие по лестнице с Гермесами поднялись. Ещё одни двери взорвали. Потом и за банковские кассовые кладовые и хранилища принялись. Ловко всё так у них получалось – насобачились на фронте.

Ловко то ловко, но время шло, а на взрывы и дружинники Северного общества охотников прореагировали. Такого чуда им ещё не хватало. Ладно, два дня постреливали в городе, к этому даже немного и попривыкли, но тут то ни в какие ворота не лезет – взрывать что-то начали. Центр города, где они патрулировали не велик, вот на грохот взрывов они и направились. Приехавшие солдатики то взрывчатки не жалели – не обратно же в поезд её тащить, скоро их руки совсем другим будут заняты.

– Иван Арнольдович, а ведь банк, похоже грабят. – на бегу поделился своими мыслями Степан Спиридонович.

– Совершенно с Вами согласен, душа моя… – Иван Арнольдович отдуваясь отозвался. Пот со лба смахнул платком и обратно в карман его спрятал.

– Вот не было печали. – Павел Петрович к разговору присоединился.

Приехавшие на поезде что-то совсем расслабились и у самого здания отделения Государственного банка на улице человека не оставили. Все внутри сейчас были, кладовые опустошали.

Дружинники-охотники тоже от них в воинской науке не далеко ушли и сразу все по лестнице на второй этаж ломанулись. Вскоре там стрельба послышалась. Ружья и винтовки перегромыхать друг друга пытались. Нарезное оружие победило.

Набив свои заплечные солдатские мешки и найденные в банке баулы содержимым из кассовых кладовых несколько поредевшая команда налетчиков двинулась обратно. Сидора среди них не наблюдалось. Не повезло ему. Живой с фронта домой вернулся, а тут его Иван Арнольдович из изделия Ижевского завода до смерти свинцом угостил. Нечего банки грабить – целее будешь…

Без проводника солдаты в незнакомом городе заплутали – дорогу от вокзала до банка они особо то и не запоминали. Сидор у них на это дело имелся. Один раз свернули не туда, другой…

Долгонько шли. Направление то правильное было, но немного в сторону. Так в конце концов и на Больше-Хлыновской оказались.

– Ванечка, снова те мужики убивать нас идут! – Мария своим криком Ивана с кровати подняла. Только отведенные ему часы он у окна прокараулил, отдохнуть немного лёг, а тут опять…

На улице пурга сейчас какая-то не мартовская. Хлопья с неба валят почти по спичечному коробку. Привык Иван к такой здесь погоде. Сугробы под весенним солнышком немного уже осели, а тут вдруг как опять заметет, завьюжит и всё кругом белым бело. Красота, да и только…

Только сегодня из-за этой красоты улицу почти и не видно, стоять на посту эффективно весьма затруднительно.

Ванька выглянул в окно. Точно – идут. Всё им сукам мало. Ну, два раза отбились, на третий – тоже выстоим…

Бронеплатформа "Заамурец"

Утро, оно во многом от вечера зависит…

Ещё оно вечера мудренее…

Это уж точно. Зачем вчера напился? Отметил чудесное спасение себя и сестер? Нашел время и обстоятельства – сестры то всю ночь глаз не сомкнули, у окон как сычи сидели и всё ждали, когда обстрелянные ими солдаты вернутся. Немало седых волос у них после этого прибавилось. Их дорогой Ванечка же напился как зюзя и спать лёг…

Башка то дурная как болит… Не нашлось у сестриц ничего лучше самогонки, вот и страдай теперь…

Клин, как говорится, клином вышибают. На улице хоть и прохладно было, но выскочил зайчиком-побегайчиком Ванька в снег перед крыльцом до пояса обнаженный и принялся этим самым снежком обтираться.

В последние годы он не на печи лежал, так что не худосочного поросенка напоминал. Было что снегом порастирать. Мышцы под кожей так и бугрились. В прошлом времени попаданца вполне он мог на каком-то чемпионате по бодибилдингу призовое место занять.

Пузо отращивать Ивану здесь было некогда. Всё дела какие-то находились. Ну, и питался он само-собой правильно и разнообразно. Сестры во все глаза смотрели чтобы у него на тарелке самые лучшие кусочки были. Житьё ещё на свежем воздухе сказывалось. Больше-Хлыновская – это самая что ни наесть окраина Вятки, речка журчит, птички поют, воздух прозрачный – никакой тебе копоти… Дымком только вкусно попахивает, когда печи в домах топят…

Наверное, ещё и китайская гимнастика телостроительству Ивана способствовала. Ею он то не бросил заниматься.

После обтирания снежком сразу легче стало. Мысли даже в голове появились. Нет, с утра они тоже присутствовали, но всё больше дурные, а тут и полезные стали посверкивать.

В дом вернулся, льняным полотенцем насухо вытерся, в зеркало глянул. Морда ещё диковата, но уже прогресс наблюдается. Скоро за человека можно будет принимать… Растительность на лице ещё поправить не мешает. В нормальные времена она у него под правящего императора оформлена. Не то что Ванька Воробьев боготворил Николая Александровича и хоть как-то походить на него стремился, просто такая стрижка бородки и усов ему нравилась. Сестрицы иногда над ним посмеивались, царём за глаза называли.

Тёплая вода имелась, бритва тоже. Приведение в порядок растительности на лице много времени не заняло.

Завтракал уже с аппетитом. Сестры, Мария и Александра, что не на боевом посту были, на Ваньку что-то время от времени поглядывали, как будто спросить что-то хотели.

– Ну что ещё я вчера натворил? Чем прославился? – спросил он с оттенком виноватости. Провалы в памяти присутствовали, не всё вчерашнее Иван помнил. Как шлея ему под хвост попала – давно так уже не напивался.

– Нет, ничего не натворил. – Мария брату ответила. Вздохнула только тяжело. С женским пониманием. Тяжело братику сейчас – за всю семью отвечает, а времена сейчас – оторви и брось…

– Мешочек то, когда смотреть будем? – это уже Александра.

Ванька, вчера оброненный солдатами узелок принёс, на пол у двери положил и забыл про него. Не до находки было. Нашел и нашел, подумаешь – мешочек. Не тяжелый, ничего в нем не тикает, не булькает…

– Несите. – обронил Иван. Сам дальше чай продолжил пить.

Мария Александре кивнула, встала и в коридор вышла. Вскоре и с узелком вернулась.

Узелок как узелок. Ткань на тоненький брезент похожа. Оливковый.

– Развязывайте. У меня вон руки заняты. – скомандовал Иван сестрам. Жор какой-то на него нашел. Четвертый пирожок уж с тарелки взял и откусил сразу половину. Хорошо сестрицы печь умеют. Когда Ванька в Англии золото на фунты менял, часто он их стряпню вспоминал.

Узел крепко бывший хозяин затянул, Мария чуть ноготь не сломала. Зашипела, Ивану узелок сунула. Тот чуть пирожком не подавился. Вот бабам не терпится, любопытно им, что в найденном узелке находится.

Дожевал, проглотил. Узел пальцам Ивана поддался – сил в его руках больше чем у Марии.

Развернул. Тут Александра даже тихонечко ойкнула. Пачки государственных кредитных билетов в узелке находились. Банковская упаковка наличествовала, купюры на вид все новенькие. С каждой банкноты на Ивана и сестер Петр Алексеевич смотрел. «Пятьсот рублей» – на той и другой стороне их значилось. Большущие деньжищи, не только по размеру, но и по покупательной способности. Деньги в Росси за войну, правда, здорово подешевели, но на пятисотку ещё много чего купить можно было.

– Хорошо вы, сестрицы, вчера постреляли – результативно. Таких денег мы со своих заведений за всё время даже не заработали. – перебирая пачки в банковских упаковках только и сказал Ванька. Больше ему сейчас ничего в голову не пришло.

Александра и Мария молчали.

– Сейчас себе по ераплану купим и над Вяткой как ангелы летать будем. – пошутил Ванька.

Да, у забора сестры потом ещё и каску нашли, но она такой ценности как узелок не имела…

Ещё одна группа солдат в касках Адриана.

«Немка» мировую войну приостановила, но не прекратила. Правительства воюющих держав должны были поставить жирную точку в мирном договоре, но они что-то не торопились.

Траншеи пустовали, жизнь на военных заводах еле теплилась. Подданные противоборствующих стан болели – некому было воевать и ковать оружие победы.

Однако, война продолжалась разными методами и многими способами. Российские типографии печатали открытки с карикатурами на немецкую и австрийскую армию, а те тоже не отставали. Производители сувениров выпускали обидные фигурки солдат противника. Диверсанты что-то где-то время от времени взрывали и поджигали. Разведки и контрразведки супротивников пробовали на зуб друг друга…

Все прекрасно понимали, что во многом победа или поражение в войне будет зависеть от того, у кого первого в руках окажется вакцина от «немки». Германия и её союзники в этой гонке несколько отставали. Французы, а особенно российские ученые в разработке вакцины лидировали. Более всех близки к цели были специалисты Вятского земского бактериологического института. Они и до начала войны много препаратов для военного ведомства выпускали, а не только работали на пользу гражданского населения, но известно это было далеко не всем. Однако, заинтересованные лица были в курсе. Не только в Петрограде, но и в Берлине.

К началу двадцатого века на Вятке уже сформировалась довольно многочисленная немецкая диаспора. Причем, не золотарями и дворниками дойчи работали. Если верить материалам переписи 1897 года, то чуть ли не треть вятских немцев были заняты в обрабатывающей промышленности. В первую очередь в металлургии, но и в других сферах деятельности их тоже было не мало. Работали они там, где требовался высокий уровень квалификации.

Много немцев занимало в Вятке лидирующие позиции в медицине и фармации. Именно в этой области работали столпы немецкой диаспоры – Вольдемар Берман, Адальберт Иогансон и Гуго Бок. Последний являлся на вятской земле преуспевающим бизнесменом, общественным деятелем и владельцем одного из модерновых особняков.

Родился Гуго Карлович Бок в городе Юрьев Лифляндской губернии. В Вятке в 1896 году он открыл аптеку и начал формировать свою команду. Первоначально в ней состояли провизор и аптекарский помощник. Постепенно количество сотрудников аптечного заведения Бока увеличилось до пяти. Все они были мужчинами в возрасте до тридцати лет, холостыми, не являлись уроженцами Вятки, а приехали в губернский центр после работы в Москве и Санкт-Петербурге. Объединяло их ещё и то, что были они инородцами – немцами и поляками. Каждый из них имел блестящее образование и опыт работы в области фармации. Таким бы свои аптеки в столице иметь, а они у Гуго Бока на вторых ролях обретались.

Если внимательно приглядеться, то в деятельности этих помощников Бока имелись определенные странности. Довольно большую часть времени они не в аптеке были заняты выполнением своих прямых функциональных обязанностей, а по губернии путешествовали. Ижевск, Воткинск и другие населенные пункты посещали, такие, где имелись заводы, прямо или косвенно с обороноспособностью Российской империи связанные. Вокруг Вятского бактериологического института как мухи вились, знакомства с сотрудниками его заводили. Выведывали, кто чем занимается, каковы успехи и достижения…

Как только попадал кто-то из них в поле зрения соответствующего ведомства, словно чудо происходило. Буквально через пару дней он получал у Бока расчет и отбывал в неизвестном направлении. Нахим-Мейр Шмуйлович вообще только девять месяцев проработал, а после ряда странных командировок по необъятным просторам Вятской губернии сменил место проживания. Василий Греке и этого срока не задержался – через полгода уволился…

Учесть надо и то, что перед зачислением в аптеку даже аптекарского помощника, его кандидатура проходила согласование во врачебном отделении губернского правления. Там будущий работник аптечного заведения проверялся по линии полиции – выяснялось, нет ли у него судимости, насколько он благонадежен в политическом отношении, профессионален ли в аптечном деле. Кого попало работать в аптеку не брали.

Сам же Гуго Бок был святее всех святых – занимался благотворительностью и меценатской деятельностью. Постепенно выдвинулся на очень значимый пост – стал казначеем Медицинского общества врачей Вятки. Так же он являлся депутатом совета Вятского общества взаимного кредита и членом попечительского совета о тюрьмах. Это давало ему возможность неформально напрямую общаться со многими значимыми лицами губернии, в том числе с высокопоставленными чиновниками. Формальные процедуры это позволяло обходить стороной, легко решать проблемы своего бизнеса и прочие затруднения.

Проживавшие в Вятке немцы связи с отечеством не теряли, его интересы чтили. Сами на родину предков в гости ездили, прибывающих оттуда в своих домах принимали. Правда, это до войны всё больше было. Теперь о таком только вздыхали вспоминая.

В первых числах апреля Гуго Бока посетил неприметный человечек. Столкнёшься с таким на улице нос к носу и даже внимания не обратишь. Но сам Бок при виде его чуть ли не в струнку вытянулся…

Здесь тоже от "немки" лечатся.

Первая мировая война потому такой и зовется, что был это первый военный конфликт мирового масштаба. Из пятидесяти девяти независимых государств планеты тридцать восемь в ней участвовали. Кто больше, кто меньше, воевали.

Российская империя захватила в плен у своих противников один миллион восемьсот тринадцать тысяч четыреста пятьдесят восемь человек. Учитывая численность населения всех континентов того времени – очень даже не мало.

Где-то их надо было разместить… Где? Правильно – подальше от столиц и театра военных действий. Значит – Предуралье и Сибирь. Поэтому и отправляли военнопленных в Вятку, Пермь, Екатеринбург, Тюмень, Тобольск, Оренбург… Кого-то в губернский центр, а кого-то и в уезды.

Вятская губерния входила в состав Казанского военного округа. На его территории в годы Первой мировой войны было размещено почти триста тысяч военнопленных.

Это были немцы, австрийцы, венгры, чехи, итальянцы, русины, евреи… В большинстве своем солдаты, но были среди них и офицеры.

Вятчанам пленных не впервой принимать – те же воины Великой армии Наполеона на её территории не мало на пользу России в своё время потрудились… И на Холуницких заводах работали, и за пациентами в больнице в Слободском присматривали… Даже дивизионный генерал граф Доминик Жозеф Рене Вандам в Вятке в плену проживал. Что не жить – три рубля в сутки на его содержание выделялось. Ещё и бесплатно ему был выдан казенный тулуп, шапка, рукавицы и чулки шерстяные. Квартировал он в доме, где и вятский городничий, для лучшего за поведением его надзора.

В Вятской губернии пленные сейчас имелись как в самом губернском городе, так и в уездах. Сначала большая часть из них находилась под контролем военных в бараках, но уже с середины шестнадцатого года большинство было освобождено из-под охраны и расселено в частных домах. Контроль за ними был передан местной полиции. Находящиеся в плену офицеры проживали у обывателей на квартирах практически вольно. Время от времени только отмечались в полиции – вот и весь надзор…

Гуго Бок, занимавшийся не только аптекарской деятельностью, не мог не воспользоваться подобной ситуацией и скоро, как в самой Вятке, так и в уездах уже были созданы из пленных боевые группы. Понятно, что не попавшие в плен ездовые и повара в них входили, а бывшие фронтовые офицеры и опытные солдаты, а также унтера. Бок регулярно снабжал их деньгами – в случае необходимости ему были нужны не заморенные доходяги, а здоровые крепкие бойцы.

Имея финансовые ресурсы, эти пленные скупали в лавках и на рынке необходимые им продукты. Отъедались для будущих дел. За ценой не стояли, особо не торговались и базарный люд с радостью сбывал им свой товар. Местным жителям или ничего уже не доставалось, или приходилось покупать мясо, молоко и тому подобное по высоким ценам. Кто-то после этого жалобы господину губернатору строчил, а кто-то и лицам пленных урон наносил. Вследствие данных действий отношения вятчан с пленными лучше не становились.

Боевики Бока в настоящий момент оружие и боеприпасы к нему тоже уже имели. Причем, не как Ванька Воробьев и сестрицы – охотничий гладкоствол, а самое что ни на есть боевое. Были это автоматические пистолеты «Маузер», уже не калибра 7,63 мм., а те последние, что в немецкие войска стали поступать с 1916 года – под патрон 9 мм., как у штатного пистолета «Парабеллум».

Гранатами и холодным оружием члены боевых групп также не были обделены. Доставлено всё это добро, а также взрывчатые вещества, было в Вятку самым фантастическим образом – на двух цепеллинах.

Россия велика, ненаселенных мест хватает, вот и проложен для них был по безлюдным территориям маршрут. Но, по пути следования они всё же неоднократно были замечены. В том числе и над самой Вятской губернией. В местных газетах даже об этом писали, но делали это работники пера с издевочкой, давали понять, что это только фантазии отдельных личностей…

Возьмем ту же «Прикамскую жизнь». Заметка в ней сообщала, что 15 января, когда в электротеатре «Марс» шёл уже второй сеанс картины «Емельян Пугачев», по зрительному залу с быстротой молнии распространился тревожный слух о том, что над городом пронеслись два германских цепеллина. Далее газета писала, что слух этот имел основания – в тот вечер в полицию города с разных его концов явились несколько жителей, которые рассказали, что около восьми вечера над Сарапулом пролетели два цепеллина по направлению от Песчанки на Девятовскую мельницу. Обыватели говорили, что сначала пролетел один цепеллин, потом, спустя некоторое время, второй. Воздушные корабли, по словам их наблюдавших, имели форму сигар. Позади их вились клубы дыма. Оба корабля летели на большой высоте и от них не было слышно никакого шума. Писавший статью, в заключение отметил, что действительно ли это были воздушные неприятельские корабли и куда они направлялись – покажет будущее, но сейчас долг каждого из жителей губернии, будь то женщины, дети, старики, в городе, селе, починке, хуторе – почаще теперь посматривать на небо и во все глаза глядеть, куда полетели «сигары» и куда они сядут.

Место посадки вятчане не наблюдали, но люди Гуго Бока гостей с родины встретили, предназначенный им груз получили, результаты своего труда в соответствующее ведомство Германии отправили.

Карантин по «немке» в немалой степени аптекарю Боку обделать свои делишки помог. Боевики в самой Вятке и в уездах губернии оружие и всё прочее получили, распределили по боевым группам, опробовали «Маузеры» и ждать команды от руководства принялись. То, что она скоро будет – никто не сомневался. Недаром на подготовку операции такие силы были потрачены и ресурсы использованы.

Как уже сказано было, в первых числах апреля и появился в помпезном особняке Гуго Бока неприметный гость. После этого в Вятке и уездах губернии такие события начались, что спиртовое озеро детскими играми показалось.

Ещё одна парочка в масках.

– Ваня, вставай. Там к тебе пришли. – Александра за плечо Ивана тронула.

Тот одеяло скинул, в сторону окна взгляд бросил.

На дворе то темным-темно, чуть только светать начинает. Кого в рань такую черт принёс? Спать да спать бы ещё…

– Кто там такой? – уже одеваясь Ванька у сестры поинтересовался. Она сегодня с полночи до утра дежурила. Иван пока ночной караул не отменил – как-то неспокойно было в городе. Воробьевы хоть в своих хоромах безвылазно сидели, но вот что-то такое чувствовалось…

– Не знаю. Господин какой-то с ребенком и женщина. Тебя спрашивают. – уже выходя из комнаты Александра ответила. К окошечку поспешила. Там брат велел сидеть и на улицу поглядывать.

Шапку на голову, револьвер в руку. Мало ли кто там спрашивает. Пусть и ребенка Александра видела, ребенки то разные бывают…

По пути к дверям в окно Ванька выглянул. Да, у калитки мужик стоит. Одной рукой девочку держит, в другой что-то типа большого портфеля. Рядом с девочкой женщина. Темновато, лица плохо разобрать.

Вышел на крыльцо. Дверь чуть скрипнула.

Опять смазать петли забыл – то одно, то другое… Совсем дела домашние запустил…

Уже подходя к калитке мужчину опознал.

– Что-то случилось Иосиф Иосифович? – уже впуская ранних гостей во двор спросил Иван. Не благодарить же его в такую пору учёный из бактериологического института явился. Адрес места жительства то для этого он у Ваньки спрашивал, приду мол, за спасение дочери долги свои ликвидирую… Не такими словами, правда, говорил, но по смыслу – так.

– Сейчас, сейчас… – невпопад ответил пришедший.

Иосиф Иосифович чуть не бегом во дворе публичного дома оказался, Наталью втащил за руку. Жена Иосифа Иосифовича тоже от них не отставала, быстро вошла, на ходу всё оглядывалась. Как будто ждала, что вот-вот какие-то преследователи появятся.

– Немцы в городе. – огорошил Ваньку Иосиф Иосифович.

– Немцы, в Вятке? – даже остановился Ванька. На Иосифа Иосифовича посмотрел. Вроде трезвый. Супруга его тоже головой мотает – подтверждает мужем сказанное. Одна Наталья стоит молчит, зевает, по сторонам озирается. С кроватки её родители подняли, а разбудить забыли. Спит на ходу ребенок.

– Да, да. Совершенно верно. Захватили наш институт, а может ещё что, но это мне не известно. – ответил Иосиф Иосифович.

На самом лица нет, лоб потный, а вытереть не получается – одна рука ладошкой Натальи занята, а в другой пухлый портфель. Время от времени на него Иосиф Иосифович поглядывает, проверяет на месте ли он. Такое впечатление, что держит он сейчас ценность величайшую и от этого портфеля судьба всего мира зависит.

Если честно сказать, так оно и есть. Даже если на одну чашу весов сейчас этот портфель положить, а на другую золото высшей пробы сыпать, то ценность его гораздо больше этого металла получится. Это когда равновесие на весах будет.

В портфеле том лабораторные журналы, а в них шаг за шагом процесс разработки вакцины от «немки» зафиксирован. Не готова ещё вакцина, совсем немного осталось, но до клинических испытаний уже рукой подать.

По чисто российской привычке Иосиф Иосифович работу часто на дом брал. Весь день эксперименты занимали, а их ход и результаты ещё и зафиксировать надо, перенести на бумагу. Что не успевал в рабочее время – дома доделывал. Бумаги эти, конечно, из стен института выносить было строго запрещено, но он – сам себе голова, выше над ним начальства не было, вот он и своевольничал.

Это нарушение инструкций и спасло. Делал бы он всё по правилам, сейчас эта научная документация уже в руках неприметного господина, что к Гуго Боку приходил, уже и была. Далее бы она в Берлин отправилась. Обогнала бы в результате этого Германия союзников с вакциной, а там – даже думать о дальнейшем не хочется.

Ванька пригласил пришедших в дом. Там уже и стал дальше Иосифа Иосифовича расспрашивать – чаи распивать было некогда.

– Давайте ещё раз всё снова и по порядку. – к Иосифу Иосифовичу он обратился.

Наталью Мария в комнату досыпать увела, как что в гостиной теперь только Ванька с супругами-учеными находился.

– Работаю я с бумагами, уж далеко за полночь перевалило, как ассистент мой, Константин Леопольдович в квартиру к нам врывается. Он сегодня ночью один важный процесс в ходе нашего исследования контролировал, его прервать нельзя было, вот в лаборатории института и находился. Извините за подробность, в туалет ему потребовалось. Он отлучился, возвращается, а в коридоре неизвестные люди присутствуют, по-немецки изъясняются, Константин Леопольдович этим языком хорошо владеет, в кабинеты и лаборатории двери распахивают, что-то ищут. Как он понял, их результаты нашей деятельности по вакцине интересовали. Он ретировался, через заднюю дверь выбежал и ко мне. Мы – к вам. Здесь нас искать не будут. – объяснил свой столь ранний приход Иосиф Иосифович.

Ну, дела. Немцы в городе. Бактериологический институт захвачен. Куда только власти смотрят? Может сейчас уже и город германцы за ночь под свою руку взяли, а они у себя на Больше-Хлыновской и не знают.

– Здесь очень важные документы по вакцине. К немцам они ни коим образом попасть не должны. – вывел из размышлений Ваньку Иосиф Иосифович.

– Понял. – коротко ответил Иван.

Спокойно жить в последнее время у него не получается, а тут не то что – опять двадцать пять, а целая проблема имперского уровня… Лабораторные журналы по разработке вакцины против «немки» спасти – это что-то.

– Идите пока отдыхать, сестры вас устроят. Я покараулю. Утром думать будем. – обратился он к ученому и его супруге.

Те возражать не стали. С Александрой в свободную комнату ушли. После умерших и покинувших дом терпимости проституток их много было. Ванька же в гостиной керосиновую лампу погасил и за столом сидеть остался.

Жертвы второй волны "немки".

Прошедшей уже почти ночью Ваньке Воробьеву поспать получилось. Не очень, правда, долго – Иосиф Иосифович с семьей его рано на ноги подняли. На окраинной Больше-Хлыновской было на удивление спокойно, а в самом городе многим такая благодать не выпала…

Около трёх часов после полуночи в губернском центре исчезла телефонная связь. Не очень она была и востребована в это время суток, но ежели кому-то вдруг бы потребовалось телефоном воспользоваться – ничего бы у него не получилось. Молчала каждая трубка как жертва «немки». Кричи не кричи барышне, тебе она не ответит. Не выйдет вышеназванная дама на связь – оборудование телефонной станции находится в полной негодности. Починить его уже не получится – специалисты в этом деле соответствующую технику ломали и крушили.

В это же время, минута в минуту, прекратила в Вятке работу и электростанция. Сторож её, и немногочисленный дежурный персонал связанные по рукам и ногам головой только вертеть могут, ни словечка вымолвить у них не получается. Германские военные хорошо умеют кляпы в рот засовывать. То, что вырабатывало раньше электрический ток, как и на телефонной станции, сейчас легче заменить, чем отремонтировать. Взрывали машины опять же опытные люди, и такие по электричеству среди бывших военнопленных нашлись. Гуго Бок хорошо ориентировался – кого и куда посылать, с немецкой педантичностью у него всё заранее было расписано и по полочкам разложено.

Нет электроэнергии – насосная станция свою функцию перестала выполнять. Немногочисленные фонари в центре города светить прекратили. На окраинах такой радости с самого начала войны уже не было, а сейчас все улицы Вятки во мрак погрузились. Про дома обывателей уже и говорить нечего – осветиться можно только керосиновой лампой либо свечой.

Ровно в три ночи к дому господина губернатора и других социально значимых людей города группы боевиков из военнопленных подошли, двери жилищ по провинциальным обычаям были не заперты, как что внутрь помещений они проникали беспрепятственно. В течении нескольких минут губерния осталась без руководства. Нет, в уездах начальство никуда не исчезло, но в задачи Гуго Бока их лишать жизни и не входило.

Одновременно запылали аптечный склад губернского земства, казенные продовольственные склады и тюрьма.

На окна и двери казармы 106-го резервного пехотного полка со стороны винного склада акцизного ведомства были направлены стволы сразу двух пулеметов. И такой груз Гуго Боку на цепеллинах был доставлен. Но тишину они нарушили только в седьмом часу утра. Солдаты, как и Ванька Воробьев, о происходящем в городе позже многих узнали. Из казармы попробовали выйти, а тут их пулеметами и встретили. После чего желание на вольном воздухе показаться у многих резервистов сразу пропало, в ряды павших героев они становиться не хотели.

Всё это были второстепенные мероприятия. Главная цель Гуго Бока и его гостя из Берлина – бактериологический институт. Вторая волна «немки» уже в Европу перебралась и остатки армий противоборствующих сторон как снег под весенним солнышком таяли. На заводах и фабриках также число работников стремительно сокращалось. Вроде бы уж куда, но становилось ещё хуже, чем было до этого. На фоне всего этого первенство в получении вакцины приобретало всё больший приоритет.

По российской безалаберности охрана института была больше формальная – глубокий тыл, а у местного населения вирусов и бактерий своих хватало. Жители близлежащих домов к зданию бактериологического института и так лишний раз старались не подходить – слухи ходили разные о том, чем там занимаются. Что-то там делают с болезнями связанное, ещё и заразишься ненароком…

Боевики Бока сторожей без труда нейтрализовали, по коридорам и кабинетам разошлись. Что искать и брать им заранее было сказано.

Гость и сам Гуго Бок сразу на второй этаж в нужную им лабораторию поднялись и обыскали её с известной им целью максимально внимательно.

– Герр полковник… – аптекарь к своему гостю обратился, но тот ему не дал договорить.

– Вот это не надо, Гуго. Стены имеют уши. – не громко так сказал, но Боку хватило.

– Лабораторных журналов здесь нет. – продолжил Бок.

– Вы думаете, я этого не заметил? – раздраженно ответил гость.

– Если их нет в кабинете профессора, то нужно будет нанести ему визит. – предложил Бок.

Поиски в кабинете Иосифа Иосифовича результата не имели.

Ни самого профессора, ни его семьи по месту проживания не оказалось.

Операция, на которую возлагались огромные надежды высокопоставленных лиц в столице Германии, пока что результата не дала.

На швейцарском хронометре господина полковника из Берлина стрелки показывали неумолимый ход времени и приближение полного поражения в задуманной и разработанной им комбинации. Карьере конец, это самое малое, что его ждёт.

Результаты исследований русских захватить не получилось, оставалось только затормозить их работу. Поэтому по адресам сотрудников бактериологического института были отправлены группы боевиков. Приказ им был однозначен – уничтожить всех.

Оставшиеся в здании громили лаборатории, а потом одновременно в нескольких местах и подожгли его.

Вятский земский бактериологический институт был полностью уничтожен. Досталось и расположенным рядом строениям.

Да, ещё и несколько преждевременных родов в результате поджога здания института произошло – рядом с ним родовспомогательный приют Вятского губернского земства располагался. Кто в нём под медицинским наблюдением находился, объяснять никому не надо…

Родовспомогательный приют Вятского губернского земства.

Да за что же на Вятку то беды и несчастья всё сыплются и сыплются…

В своё время как её жители радовались, что крупным железнодорожным узлом она стала! К столицам чугунка её приблизила, экономику региона несказанно взбодрила, а сколько сами жители губернии на строительстве железной дороги заработали – многие таких денег раньше и в руках не держали…

Когда «немка» по планете гулять стала – это минусом оказалось. Вместе с санитарными поездами болезнь в губернский центр быстро попала, а потом и по уездам расползлась. Болели страшно, на Вятке смертность от «немки» одна из самой высокой в империи была.

Потом рукотворное спиртовое озеро вятчан на всю Россию прославило. Сейчас только где Вятка упоминалась, все начинали улыбаться, друг другу подмигивать и шутить про трёхдневную общегородскую пьянку-гулянку. Пословицы и поговорки новые про жителей города стали по стране придумывать. Если раньше про вятских водохлебов шутили, то теперь присловья всё вокруг спирта вертелись. Как собачки де, спиртик со льда лакали и добавки ещё просили. Прогремели по России-матушке, одним словом.

Как бактериологическим институтом то своим гордились! Лучший, передовые разработки, то, это производит… Накаркали. Германцы чуть ли не войсковую операцию из-за института провели. Город в арену сражений превратили. От самого научного учреждения только обгорелая кирпичная коробка и осталась…

На улицах сейчас бои идут. Солдаты запасного полка уже второй день с боевиками перестреливаются. На рожон не лезут. Дома их жены и детишки малые дожидаются. Живыми и здоровыми, а также с подарочками желают увидеть. Запасники то все возрастные, ума накопили, что почем понимают. Окружат очередной дом, куда немчура забралась, и лениво затворы передергивают. Им торопиться незачем. Немцам же деваться некуда. Поотстреливаются, пока патроны есть и сдаются.

Поручик Бубновский на белом коне по вятским улицам разъезжает, освобождением города командует. Суворов, да и только.

Губернатора нет, городская власть отсутствует, электроэнергия не вырабатывается, телефоны молчат, телеграфную связь только восстанавливают… За водой к колодцам жители города вынуждены ходить, в колонках – великая сушь. Склады с продовольствием сгорели, аптечного запаса тоже нет, многие лавки в дни злоупотребления спиртом ещё разорили…

Хоть вешайся от такой жизни…

Ваньке и сестрам – этим всё нипочем. Запасы свои попивают-поедают, мышками под веником сидят, но ружей из рук не выпускают. Миссия планетарной важности у них сейчас – Иосифа Иосифовича они охраняют с его портфелем. В спасителей мира Воробьевы нежданно-негаданно превратились. Не больше и не меньше. Во как.

В городе постреляли-постреляли, а на третий день тихо стало. Воробьевы бы и дальше хоронились в своем не работающем публичном доме, но Иосифу Иосифовичу не терпелось в большой мир вернуться.

– Иван, не сходите ли в город? Надо узнать, что там происходит. – где-то ближе к обеду к Ваньке он обратился.

Тому, понятно, такая просьба не особо понравилась.

Тише то стало – это так. Но сейчас одно, а в следующий момент ситуация может поменяться.

– Каждый день моего бездействия уносит многие тысячи жизней. – Иосиф Иосифович свои слова аргументировал.

Так то оно так. Против правды не попрешь. Но и голова то у Ивана одна.

Подумал, подумал Иван и согласился.

Больше-Хлыновская как вымерла. Вниз по улице – никого, вверх – тоже ни человечка.

Откуда то со стороны Петербургского вокзала паровозные гудки слабенько так доносятся. Движение по железной дороге восстановили? Это знак хороший. Значит – болеть меньше стал народ, санитарные службы движение возобновить разрешили…

Рано Ванька радовался. Ничего подобного. Болели и болеют. Это в Вятку из Перми подмога пришла. Они и тревожную весть принесли – император Николай Александрович и вся его семья тяжело больны. «Немка», она не разбирает – владетель ты всей России или золотарь. Берегли как могли государя, но защитить от болезни правящую фамилию не получилось.

Ванька, понятно, про эту новость ни сном, ни духом. Он по грязи в сторону центра города пробирается. Последние дни потеплело и на состоянии улиц это не положительно сказалось. Подзапустили городские власти многие направления обеспечения комфортной жизни губернского центра, не до того было… Ресурсов не хватало у властей, просто катастрофически.

Из проулка навстречу Ивану группа солдат появилась. По виду – наши. На немцев, от которых Иосиф Иосифович скрывался не похожи. Ванька несколько шаг свой замедлил, руки из карманов достал – не замышляет он ничего против защитников отечества. Не держит камня за пазухой.

Служивые Ивана тоже заметили. Один даже затвором клацнул. Зачем это он? Солдаты должны гражданское население защищать не жалея живота своего, а не пугать подобными звуками. Не для этого их на службе держат.

Без вакцины – болеют, болеют, болеют…

Сапоги, что Ванькины, что встреченных солдат зашлепали по грязи. Ни они, ни он уже не береглись – чуть ли не по колено в вятской земельке пешеходы были изгвазданы. Погода в этом году весной дурела – то снег валит, то вдруг растеплеет чуть не как летом. В старом времени попаданца про такое говорили – аномалии. Посмотрели бы они на происходящее – сразу бы ещё из научных словарей какое-то слово выкопали. Это уже не аномалии были, а какие-то чудеса погодные. Глубоко земля не успела оттаять, а на этой промерзшей земле теперь сверху грязь находилась. Вот такое явление природы…

– Маску, мил человек, сними. – солдат с одной узкой поперечной нашивкой на погоне Ваньке скомандовал. Сам ефрейтор нарушал установленные санитарной службой правила – его небритую морду маска не прикрывала.

Подчинишься тут – деваться некуда, когда тебе чуть не в брюхо штыком тычут.

Иван маску снял, аккуратно сложил и в карман спрятал. На последнее его действие ефрейтор напрягся, но не выстрелил. Ванька чуть позже свою ошибку понял – не надо пакли в карманы совать перед стволом на тебя направленным, здоровью это очень сильно вредит.

Военный с одной полоской на погоне внимательно Ваньку стал разглядывать. Словно открытку из Парижа для одиноких мужчин предназначенную.

Глядел, глядел и что-то выглядел. Лицом посуровел.

– Не тот ли, про кого утром говорили? – к фельдфебелю ефрейтор обратился. У того на погоне тоже одна поперечная нашивка, но уже широкая. Путь от одной узкой до широкой ой какой не маленький. Сначала надо две узкие поперечные нашивки заслужить – младшим унтер-офицером стать. Затем ещё одну к двум имеющимся – целыми тремя на погоне гордиться. Старшим унтер-офицером уже называться. Ну, а потом уже и до фельдфебеля дорасти. На фельдфебелях армия и держится.

Фельдфебель тоже на Ивана уставился. Солдатики с чистыми погонами его примеру последовали.

– Похож. – коротко, но веско выдал фельдфебель. Ему рассыпать копеечки не по чину, его слово – полновесный рубль. Мог и просто головой кивнуть. Молчание – золото…

Ефрейтор зверское лицо изобразил и штыком чуть ли не до Ваньки дотянулся.

– Руки вверх! Замри и не шевелись! Ванька – обыщи. – солдатику, стоящему рядом с ним скомандовал.

Ванька Воробьев замер, руки к небу протянул…

Другой Ванька его по бокам и карманам обхлопал. В правом кармане револьвер обнаружил. Долго и не умело извлекал его на свет божий. Был бы Воробьев каким матерым диверсантом или кем-то похожим, такой бы ситуацией воспользовался – Ванька с чистыми погонами его от патруля закрыл и теперь его как защиту от пуль можно было использовать. Хлипенькую от трёхлинейки, но всё же… Выхватил бы обыскиваемый ещё что-то стреляющее и устроил бой с патрульными, а там ещё и не известно, как бы дело повернулось.

Не стал попаданец глупо геройствовать – не для чего было. Разберутся – отпустят. Вины за собой он не чувствовал.

Револьвер Ивана к фельдфебелю перекочевал. Кто старший – того и добыча. Хорошая машинка была, ухоженная. Ванька за ним следил, а теперь вот и попрощался. Что в фельдфебельский карман попало – назад не воротится.

– Точно он. По описанию похож и револьвер имеется. – опять ефрейтор к своему командиру обратился. Просто распирало его – он вражину выявил и теперь на вознаграждение надеялся.

Фельдфебель лишь кивком головы своё согласие выразил и велел Ивану-солдатику пойманного куда следует доставить. Сами же они дальше патрулировать будут, может ещё кого словят.

Иван Воробьев под конвоем в сторону центра города по лужам зашагал, а патруль по своему маршруту двинулся.

Руки ему не связали, только на виду их держать было велено. Не баловаться ещё, да какое баловство если штык тебе почти в спину упирается.

– Куда хоть ведешь то, служивый? – Ванька попытался конвоира своего разговорить.

Тот помолчал немного, но потом всё же откликнулся. Не утерпел.

– Как куда? Куда положено. Обратно к тюремному начальству. – просветил солдат Ивана.

– Куда – куда? – чуть обернулся пленник. За что меж лопаток его кольнули. Напомнили его положение.

– Сбегать из тюрьмы не надо было. Всё равно ведь попался. Бегай, не бегай – конец один. – выдал народную мудрость солдат-Иван.

– Да не сбегал я из тюрьмы. Тут рядышком на Больше-Хлыновской проживаю. – начал Ванька отговариваться. Понял, что в нехорошую ситуацию попал. Вот уж повезло, так повезло.

– Не ври давай. Про тебя тоже нам утром говорили. Который дачу архиерея ограбил – на правящего императора больно похож. Ты вот и похож. Сбежал из тюрьмы, когда она горела, а мы тебя и поймали. – убедительно продолжил конвоир Ваньки.

Логика железная – на Николая Александровича похож, значит архиерея ограбил.

– Другие, кто на императора походят, что все дачи архиерейские грабят? Спутали вы меня с кем-то служивые. – попытался оправдаться Иван.

– Иди давай. Там разберутся. – не поддержал дальнейший разговор солдат. Снова штыком Ваньку кольнул.

Иван дальше тоже молча пошел. Покажется что солдатику с перепугу или ещё из-за чего, возьмет и стрельнет в спину. К начальству ведет – туда и Ваньке надо. Про профессора сообщить и про спасенные документы рассказать. Не гоже Иосифу Иосифовичу на Больше-Хлыновской сидеть, ему в Париж или в Петроград надо, в научный центр для продолжения работы над вакциной…

Вятка. Дача архиерея.

Погодка то как сегодня разыгралась… Солнышко пригревает, небо без единого облачка и высокое – не как зимой. Птички поют, а тебя куда-то в непонятном направлении конвоируют и штыком ещё в спину покалывают.

Вот именно, что в непонятном направлении. Тюремный замок то в Вятке на Острожной находится. С самого что ни на есть одна тысяча восемьсот тридцать шестого года. Как-то про него Ваньке Воробьеву один из посетителей его дома терпимости подробно рассказал. Дело, правда, ещё до войны было, но Иван на память не жалуется, то повествование бывалого сидельца хорошо он запомнил.

Без тюрьмы Вятке ну просто никак – через неё путь из Москвы и Санкт-Петербурга в Сибирь проходит. Вот и построили транзитно-пересыльное учреждение на высоком берегу реки. Подвезёт арестантов и каторжан баржа, поднимутся они на бережок и уже в доме родном. Переночуют или задержатся кому сколько положено и дальше двинутся.

Местный народ называет вятскую тюрьму «большим острогом». По сравнению с рядом расположенными домишками она, конечно, большой кажется. Населяет этот двухэтажный белый дом сразу больше чем четыреста подследственных, пересыльных и арестованных. Если с населением города сравнить – большая цифра.

При тюрьме есть церковь, школа и библиотека. Разносолами там не балуют, но с голода ещё никто не умер, а горожане время от времени жертвуют деньги на улучшение питания сидельцев.

Через оконные решетки здесь на Вятку любовались Короленко, Дзержинский, Сталин… Всех перечислять – долго, да и не к чему.

Что-то не туда солдатик Ваньку ведёт. В один проулочек скомандовал свернуть, в другой, всё дальше путь Ивана и его конвоира от Острожной удаляется, в сторону от тюремного замка отходит. Может заплутал военный, города не знает и с пути сбился?

– Не правильно мы с тобой опять повернули, не туда двигаемся. – Иван солдату попытался на его ошибку указать, по грязи то уже бродить ему надоело.

– Молчи давай, куда надо – туда и идём. – конвоир его отозвался. Опять Ваньку штыком кольнул, да сколько же уж можно…

Голос солдата строже стал, да и сам он как-то изменился. При фельдфебеле и ефрейторе был тютя-тютей, а тут как бы даже выше ростом кажется, плечи расправил, подбородочек вверх приподнялся. Не мямлит уже как прежде, а Ванькой командует – любо-дорого посмотреть…

Ивану такие изменения подозрительными показались и не приятными. Вот что власть безграничная с человеком делает. Ванька сейчас в полном распоряжении конвоира. Захочет – застрелит. Скажет напал на меня пойманный грабитель, а я его и того…

– Куда это ты меня, служивый ведешь то? В тюрьму нам в другую сторону надобно. – завел Ванька старую песню.

Надоели Ванькины вопросы солдату. Куда да куда…

– К куму своему веду. Там мы тебя в подвале на цепь посадим, молотком тебе будем пальчики плющить, колени разбивать, а ты нам рассказывать – где золото архиерея спрятал. Пока всё нам не выдашь, так и мучиться тебе придется. – выдал конвоирующий Ивана.

Тот от таких слов даже еле на ногах устоял, поскользнулся на жирной грязи.

– Перепутали вы меня с кем-то! Охренели уж совсем! Никакого я архиерея не грабил. – попытался ещё раз отговориться Ванька. Да куда там. Солдат снова штыком его в спину кольнул. Скоро на одежде дыра уже появится от таких укалываний, да и больно – живой же человек.

– Иди давай, а то сейчас в руку стрельну – бегом побежишь. – зло прошипел солдат.

– Не приведешь меня, спросит начальство – где де арестованный? Куда его подевал? – Ванька вопрос задал, а сам всё по сторонам поглядывает. Плохо, убежать никуда не получится… Пуля догонит.

– Скажу пристрелил при попытке к бегству. Мне поверят, а тебя и искать никто не будет. Вон в городе что творится. Ещё и государь, и семья его «немкой» заболели. Жуликом больше – жуликом меньше, искаться не из-за чего. – дал расклад в городе и стране конвоир.

Правда в его словах имеется. Пропадет Ванька – быстро не хватятся. Сестрицы только через некоторое время тревогу поднимут, но кому они нужны и интересны сейчас. Слушать их никто не будет. Ещё и император заболел. Вдруг не спасут? Что и может после этого случиться? Явно – ничего хорошего.

Ивану бы про себя сейчас думать, выход из сложившегося положения искать, а он о судьбах Николая Александровича и его семьи голову ломает. Совсем умом порушился.

– Ну, а обману если я вас про золото? Не все ухороночки выдам? – продолжил он солдату зубы заговаривать. Сам же всё не преставал надеяться – пойдёт кто навстречу, а он и закричит, что на смерть лютую его захватил и ведёт злодей в шинели. При народе то он его стрелять поди не станет.

– Смешно говоришь родименький. Мы ведь проверим. С цепи то тебя не спустим. У кума пила поперечная имеется тупая и ржавая. Как ноги и руки тебе пилить начнем – запираться то много не получится. Всё как есть расскажешь. – усмехнулся конвоир. Снова Ивана в спину кольнул.

Дело плохо. На улице пусто. Ни встречных, ни поперечных. Всё как вымерло. Иван с солдатом уж совсем на окраину вышли. Дальше только поле, а за ним и лес вдали виднеется.

– Не верти, давай головой. Скоро дойдём уже. – обрадовал Ваньку Воробьева солдат. Насвистывать ещё что-то принялся. Радуется, вражина, что всё у него получилось, как задумано.

– Влево сворачивай. Прибыли. – через минуту Ивану приказ поступил.

Дом последний на улице. Если ещё в подвал посадят, рот тряпкой при мучениях заткнут – никто и не услышит…

Совсем Ваньке тоскливо стало. Сходил с поручением Иосифа Иосифовича, называется. Сгниют в помойке теперь его раздробленные косточки, ни пены, ни пузырей от Ваньки Воробьева не останется.

Вятка. Тюремный замок. Мир Ваньки Воробьева.

Ничего так домик у кума солдатика – пятистенок с крытым двухъярусным двором. Не голытьба, основательный хозяин…

Ваньке было велено у ворот крытого двора встать, причем – руки в их упереть и не двигаться, иначе штыка он отведает. Как будто с ним он уже не познакомился. На спине уж места живого нет – всю её конвоир дорогой истыкал, изгалялся, собака, как хотел.

Солдат в дверь, что на улицу из пристроя вела кулаком постучал. Отошел затем чуть-чуть чтобы из окон его можно было лучше увидеть. Рукой ещё махать начал. Это, мол, свои. Открывайтеся-отпирайтеся.

Минуту, другую подождал – ответа нет. Никто дверь ему не отпирает. Снова стучать принялся. Сначала кулаком тарабанил, а потом и прикладом пару раз по двери саданул. На улице с пленником ему никакого резона нет находиться. Скорее надо укрыться от чужих глаз – лишние свидетели его неблаговидных дел совсем ему не требуются.

Не появляются хозяева.

– Стой и не шевелись. – зло солдатик Ивану бросил.

Опять под окна побежал. Снова руками помахал. Ваньке с его места не видно – появился ли кто в окне. Скорее всего, что нет. Почему так подумал? Просто очень – после махания руками, солдат выматерился в бога, в душу и мать, а затем снова к дверям во двор под крышей вернулся и стучать принялся.

– Что там, уснули они все? – к Ваньке повернувшись спросил.

Нашел, кого спрашивать. Ивану бы лучше, чтобы не спали жители дома, а даже умерли. Кум солдата умер, жена его, если такая имеется, ну и все прочие. Охоты ему в этот дом идти нет совсем никакой. Да и кто бы мечтал на мучения отправиться? Покажите того человека, что желал бы чтобы ему ноги и руки тупой пилой пилили, а также молотком пальцы дробили… Ещё и приняв за совершенно другого. Не грабил Иван дачу архиерея, нет за ним такого греха.

За дверями в пристрое вдруг какое-то движение послышалось. Как бы даже ойкнул кто-то. Ну, или охнул – Ванька не совсем хорошо расслышал. Ворота то и дверь во двор под крышей из основательных таких досок были сделаны, одна к одной они плотно подогнаны, а ещё и железными полосами скреплены. Полосы те хозяйской рачительной рукой краской покрашены. Не до краски Ваньке сейчас должно быть, а вот заметил и такую мелочь.

– Кто там? – из-за двери раздалось.

– Кум, ты спишь что ли там? Открывай скорей. – конвоир Ваньки ответил и даже заулыбался. Вид такой у него сделался, как будто камень с его плеч свалился и дышать ему легче стало. Шапку ещё чуть к затылку сдвинул и лоб мокрый тылом ладони вытер. Упарился, сукин сын, по двери колотить и под окна бегать…

– Не до гостей нам сейчас, уходи… – опять из-за двери прозвучало. Голос какой-то дрожащий слегка, словно говорящего кто-то за шкирку держит и перед носом сжатым кулаком покачивает.

– Болеете что ли? Так ты в сторонку отойди. Я тут человечка опять привел, с него поиметь хорошо можно. – зачастил солдат. Головой по сторонам завертел – не видит ли его кто, ну и Ваньку в придачу. Не хочется архиерейское золото ему упускать, даже болезнь кума его не пугает. Жадная сволочь, ох жадная…

Снова даже по двери стукнул. Показал куму, что не уйдет он, своего добьется.

За дверью опять какое-то движение обозначилось, вроде даже и сказал кто-то что-то тихо. Иван опять не расслышал, с ноги на ногу переступил – замаялся он уже так стоять руками на ворота опираясь.

Залязгало за дверью железо, словно кто цепь разматывать начал, а потом засов проскрежетал. От кого они тут так запираются? Как в замке каком осажденном…

Вот только собаки что-то не слыхать. Странно, в таком доме и без собачки. Обязательно одна, а то и две у такого хозяина их должно быть, добро сторожить неправедными делами нажитое.

– Заходите уж. Куда деваться то… – из-за открываемой двери донеслось. Никто из её не выглянул, видно и вправду хозяин в сторонку отошел.

Солдат Ивану на дверь штыком указал. Заходи мол, гостем дорогим будешь.

Ванька тяжело вздохнул и под стволом на него направленным во двор с улицы шагнул. Со света в полутьму несколько шагов сделал. За ним конвоир его юркнул, дверь притворил и замер.

В правый висок его ствол «Маузера» уперся, а чья-то ловкая рука тут же солдатика от его трёхлинейки освободила. Да хозяина и «Маузера» же. Сейчас у него обе руки стали заняты – в одной изделие германских оружейников, а в другой уже – российских.

Под крышей в полумраке теперь пять человек стало. Кум, солдатик, он опять чудесным образом всю свою стать потерял, как-то на глазах сморщился и сгорбился, плечики опустились, Ванька Воробьев и два немца. Кому же ещё как не им быть – шинели распахнутые – германские, мундиры под ними – тоже, даже лица, и те – какие-то заграничные. В руках оружие опять же то, что Германия для своей армии производит.

Один немец ствол к голове Ванькиного конвоира приставил, а другой свой автоматический пистолет в левой руке держит, а в правой – нож к горлу кума прижатый.

… кто мешочки с камфорой на груди носит.

Если бы сейчас какой доктор Ваньке Воробьеву манжетку на руку поместил и артериальное давление у него измерил, то срочно бы рецепт выписывать принялся. Или даже бы госпитализацию порекомендовал ввиду гипертонического криза.

Сердце у Ивана в данный момент тоже гораздо чаще чем в нормальном состоянии билось, воробушком наружу готово было выпорхнуть. Тут и до инсульта не далеко или до инфаркта какого-нибудь. Например, миокарда.

Такие перемены декораций кого угодно с ног свалят.

У конвоира Ванькиного состояние было не лучше. К куму пленника вел, об архиерейском золоте мечтал, в мыслях его уже поделил. Причем, куму совсем малая доля досталась, а почти всё – самому солдатику…

Тут же раз и «Маузер» к виску тебе приставили. Ещё и меж собой пленившие кума и солдата что-то говорят, а понять не получается. В церковно-приходской школе живые иностранные языки не изучали. Коли же непонятно – значит страшно. Может погубить в сей момент они кума и его сговариваются? Чиркнет своим ножом по горлу куму один, второй в голову солдату из своего оружия выпалит и всё – отлетят их души на небеса…

Насчёт небес, это он зря. Души кума и Ванькиного конвоира давно уже в аду дожидаются. Огонёк под котлом со смолой уже не первый год чертями разведен, и сковородка раскалена, на которой их жарить будут. Рай они давно профукали, когда ещё до войны подгулявшего купца из Казани в подвале кума жизни лишили, а денежки его себе прибрали.

Ванька в отличие от солдатика и кума звучавшую сейчас иностранную речь понимал. Не на все сто процентов, но смысл её был ему доступен. Державший у горла кума нож спросил хозяина «Маузера», мол что делать будем. Их двое, а русских – трое. За всеми не уследишь. Тот одним словом подписал приговор куму, зарезать его приказал и Ванькой заняться. По имени, правда, Ивана не обозначил, а только как «третьего» назвал.

На одном из многих диалектов немецкого языка их захватившие сейчас общались, вот Ивану и не всё понятно было. Их Марта Францевна в школе классическому немецкому языку обучала, а говорили её ученики даже с берлинским акцентом. Попаданец то в советской школе знания получал, да ещё и с учителем немецкого там ему повезло. Уже потом, в институте на кафедре иностранного языка преподаватели головами вертели и выговору Ивана завидовали.

Нож перерезал сосуды и горло кума. Брызнула алая кровь, немца даже чуть запачкала, а тело кума было отброшено к стене хлева. Там уже два трупа лежало. Собачьих. Вот рядом с ними труп кума и оказался. Собака к собакам, для компании…

Немец в левой руке тоже, как его камрад, «Маузер» держал. Вот он им и помахал Ваньку к себе подзывая. Правая у него тоже не плетью висела – кровь с ножа он стряхивал.

Тут попаданец мысленно Марте Францевне три раза в ноги поклонился. Не в пояс, а именно в ноги и затараторил на своем правильном немецком с берлинским акцентом. Кстати и одет он был для носителя этого языка соответственно. Куртка и головной убор были ещё в Лондоне приобретены, свитер и брюки тоже имели европейское происхождение, ну а сапоги – они продукт интернациональный. Тем более, грязь сейчас на дворе – во французских туфельках не походишь. В общем, вид был у Ивана крайне заграничный и отличный от местного населения.

Сообщил он оторопевшим немцам, они такого никак не ожидали, что он свой, ученый из Берлина, прибыл с представителями военного ведомства со специальным заданием. Целью их группы был бактериологический институт, а камрады, наверное, в другом месте два дня назад ночью были заняты? Что нужно, они выполнили, но он отстал немного при отходе и был захвачен русскими солдатами. Один его с непонятной целью сюда и привел. Повезло ему очень, что снова к своим попал. Надо им сейчас идти других сюда прибывших из Берлина искать. Полученные сведения необходимо к руководству доставить, за что найдут их награды и почёт…

Вот так, немного путано, но уверенно и радостно Иван дойчам по мозгам врезал. Вел Ванька себя крайне нагло, держался перед встреченными боевиками с достоинством и даже поглядывал несколько свысока. Как граф какой-то разговаривал с трубочистами.

Солдатик, что к куму Ваньку привёл, охренел по полной программе, только глазами моргал и слюну, накопившуюся сглатывал. Конвоировал бандита, а это секретный немец оказался… Похоже ещё и не простой… Вон как с этими то говорит… Хуже фельдфебеля…

Бывшие пленные про бактериологический институт краем уха слышали. Он де – главная цель. До них, само собой, всё не доводилось, но слухом земля полнится. Кое-какие разговоры меж своими были. Оба двое были с группой, что телефонную станцию из стоя выводила, а потом профессора из этого самого института искала. Затем бой с русскими солдатами, и они еле ноги сюда на окраину унесли, захватили дом и сидят сейчас ниже травы и тише воды…

Посторонний человек про бактериологический институт знать не мог, про людей из Берлина тоже, тут ещё на родном языке говорит и вид у него соответствующий. Да и берлинский акцент тоже в строку лёг.

Поверили ведь Ваньке. Как есть поверили. Солдатика-конвоира в хлев пустующий поместили, руки ноги ему перед этим связали, а Иван ему на понятном для русского языке молчать велел. Пикнешь – с кумом рядом ляжешь.

Ванька же сам себе дивился. Откуда что и взялось. В больших и малых театрах не служил, язык тоже давненько в школе и институте изучал, а приспичило – гениально немца-ученого сыграл. Правда, языковая практика у него и здесь богатая была, когда он «Париж» держал. В ресторан много вятских немцев ходило, и Иван с ними частенько на родном им языке перемолвливался. Нет, по-русски они все прекрасно говорили, но уважительное отношение хозяина ресторана им было приятно, говорили, что после общения с ним как дома они побывали… Ваньке не трудно, а клиенту приятно. Бизнесу это на пользу шло, а и тут пригодилось. Никакое знание и умение лишним не бывает, жизнь Ивану это уже не раз показывала.

"Немка" в Австралии.

Старуха Никанориха с самого утра у окна сидела…

Ноги плохо ходят, на руках все суставчики можжат, глаза – вблизи мутновато различают, зато далеко зора ещё хватает. Вот и посматривала из окна на улицу – нет ли какого беспорядка.

Сын у Никанорихи – городовой среднего оклада. Целый младший унтер-офицер. Вроде и хорошо, а плохо. Такой чин был у него ещё в армии, а в полиции что-то продвижения нет. Давно бы пора стать городовым старшего оклада, получить на витой наплечный шнур ещё одну гомбочку… Ещё лучше – до помощника околоточного надзирателя возвысится. Мечтает об этом родная кровиночка, не раз уж говорил, особенно когда выпьет.

Чтобы в такие чины выйти надо что-то совершить. У других – получается, а сынка всё удача обходит. Вот и сидит Никанориха у окна, удачу ловит. Произойдёт безобразие какое, Филя при этом отличится и в гору пойдет…

Нет никого на улице. Кто жив остался – по домам сидят. Боятся. В городе беда за бедой. Сына почитай три дня не было – немцы в Вятке объявились, пришлось их устранять. Так он сам сказал. Сейчас лежит, отсыпается, а потом опять на службу.

Так. Это ещё что такое? Господин какой-то, одет хорошо и не по-нашему, грязь посреди дороги месит, а за ним солдатик. Штыком ружья его в спину подтыкает. Головой ещё вертит, озирается как курицу украл. Господин не знакомый, а солдата она уже много раз видела. Через две избы у него кум живет. Дрянной человек. Напьется – по улице ходит, песни поет. Сын ему даже предупреждение уже делал.

Зачем господина к куму ведет? Что-то дело не ладно.

Никанориха, откуда что и взялось, с лавки вскочила, про ноги больные забыла. Да не такая она и старая – пятидесяти лет пока не стукнуло. В старом мире попаданца – совсем ещё молодуха, такие ещё во всю рожают малюток. В реальности же Ваньки Воробьева – старая карга. Средняя длительность жизни здесь у баб чуток за тридцать лет переходит. У мужиков – ещё меньше. Работают тяжело, стареют быстро. Нет, есть и столетние, но это большая редкость…

Переместилась Никанориха к другому окошку – из него дом кума солдата лучше видно. Смотрит, аж дышать реже и тише стала. Сынок то пусть поспит, она сейчас всё вызнает и ему сообщит. Если непорядок какой – устранит и продвижение по службе получит.

Солдат господина до дома кума довел, у ограды поставил, сам – то в двери стучит, то под окно бегает. По сторонам всё зыркает, сторожится. Точно – дело тёмное задумал с господином свершить. Уханькает его или ещё что плохое сделает.

Что-то кум ему не отворяет дверь в ограду. Нет, вот и открыли. Солдат господину штыком на дверь указывает, говорит что-то. Глаза то далеко видят, а под носом ничего не разглядеть. Эх, старость – не радость…

Вот и солдат в пристрой избы кума ушел, дверку прикрыл. Больше никого на улице не осталось.

Никанориха кацавейку накинула, ноги в сапоги и из избы чуть не выбежала. По улице она не пойдет. Огородом сейчас проберется и сзади у пристройки послушает, что там делается.

По дому еле Никанориха передвигается, а тут как гуси-лебеди её к крытому двору кума солдата перенесли. Про все свои болезни враз забыла.

Разговаривает кто-то в пристройке. Как бы и не по-нашему. Сынок про немцев сегодня говорил, что разбежалось их много по городу, всех найти и выловить не удалось. Может и здесь он спрятались? Пришли ночью и затаились? Надо скорее сына поднимать с кровати…

Как дома оказалась Никанориха и не заметила.

– Филя, вставай! Немцы на нашей улице объявились. – стала Никанориха сынка будить, за плечо трясти. Тот сразу и не просыпается – устал, намаялся. Крепко спит.

Разбудила. Филя спросонья потягается, глаза рукой трёт, зевает. Не зевать надо, а револьвер свой брать и идти немцев арестовывать. Надавал же Господь непутёвого…

– Что там, маманя? Какие немцы? – в себя никак Филя не придёт, лениво от мамаши отговаривается. Поспать бы ему ещё сейчас часик или два.

– Через две избы в пристрое спрятались. Иди скорей, арестовывай. – тормошит Филю Никанориха.

– Погоди, дай проснуться. – Филя опять зевает и потягается.

Чуть не за ногу мать его с кровати стащила, всё по порядку рассказала. Сон как рукой с городового сняло.

– Много их там? – уточнил Филя.

– Кто его знает. По голосам – два, может три человека. – подумав ответила ему маманя.

Ну, если два-три немца, один Филя не справится. Немец – вояка серьезный. Надо за помощью бежать.

– Маманя, я – в участок. Скоро обратно буду. – Филя стал быстро одежду на себя натягивать. Револьвер на предмет количества патронов в барабане проверил. Заряжен – всё нормально…

– Ты улицей не ходи – заметят немцы. Пробирайся огородами. – Никанориха Филю поучать как обычно начала. Мужику уж вон сколько, а она его как мальца наставляет.

– Ладно, маманя. Ты у окна сиди и поглядывай, не будет ли кто из и дома выходить. Если выйдет, посмотри – в какую сторону. – это уже Филя Никанорихе указание дал. Вот так у них взаимообразно получилось.

Убежал Филя.

Сидит и глядит Никанориха.

Мир в масках…

До участка добрался Филя быстро. Когда личная, а не только казенная заинтересованность имеется, дела споро двигаются.

Участок не как в былые времена – почти пуст. «Немка» сильно полицейские ряды в Вятке сократила, да и события последних дней тоже без последствий не прошли.

В одну дверь Филя толкнулся, в другую – никого. С кем же ему немцев то побеждать? Продвижение по службе зарабатывать…

Ан нет, откуда то из левого конца коридора приглушенно так разговор слышится. Табаком попахивает. Комнатка там небольшая имеется для разного хозяйственного инвентаря. Задержанным за различные мелкие провинности в хорошие прошлые времена этот инвентарь выдавался, и они под чутким руководством территорию вокруг участка в порядок приводили. Зимой снег убирали, осенью – листья, опавшие сгребали. Вятка – город зелёный, деревьями и кустарниками не обижен.

Дверцу Филя на себя потянул, а там – Тит Титыч и Василий от «немки» профилактику проводят. Ну, это если научным языком говорить. Ежели же по- простому – перцовку внутрь употребляют. Некоторые старухи ею спину натирают, но это только перевод полезного продукта один, не правильно они ею лечатся. Спина то всё равно болеть будет. Перцовка, она для пития. Пол стакана принял, салом закусил. Чесноком заел. Его, чеснока – чем больше, тем лучше. Затем без долгого промежутка это же повторить надо. Так три раза. Кто крепок или весом поболе восьми пудов, есть у них в участке и такие, дозу надо увеличить четвертым приемом. Никакая «немка» после этого не страшна. Так только от неё у них в участке и спасаются. Кто не верил в такое лечение – давно уже на кладбище.

Тит Титыч и Василий только ещё приступили. Это по Васькиной морде видно. Покраснела она ещё не очень сильно. Филя с ним неоднократно вместе лечился и хорошо это изменение колера знает.

– Тит Титыч, Василий, помощь ваша требуется. Немцев я выявил на нашем конце, надо их к ногтю прижать. – мужикам всю малину Филя испортил. Васька даже чуть не подавился лечебной дозой. Как раз он её принимал, когда Филя дверь в их пристанище распахнул.

Тит Титыч тоже не особо ласково на Филю глядит. Тут только всё хорошее начинается, расположились себе спокойненько, большого начальства не ожидается, а сам Тит Титыч, городовой старшего оклада, сейчас за главного. Черт принёс этого Фильку полоумного, межеумка, ушибленного… Про немцев каких-то что-то плетёт, побили они уже всех немцев…

– Какие тебе ещё немцы? Нету их уже в городе. – Тит Титыч чуть не рыкнул, Филя даже на шаг назад сдал, чуть за порог каморки не запнулся.

– Мамка видела своими глазами. Господина они ещё захватили и солдат с ружьем у них в помощниках. – начал сбивчиво Филя объяснять. Так большим умом и красноречием не отличался, а тут совсем что-то запутался.

Тит Титыч крякнул, усы свои холёные пятерней-сковородой погладил, место рядом с собой Филе указал. Табуреточки то четыре в каморке имелись. На одной сам городовой старшего оклада сейчас монументально возвышался, а она бедная только поскрипывала, на второй Васька ерзал, третья аккуратно газеткой была застелена, а на ней уже и хлебушек порезанный имелся, сальцо, зубчики чеснока, четверть перцовки и стаканы. Пока два, но после жеста Тит Титыча третий как будто из воздуха появился. Филя даже глазами заморгал от удивления. Так мастерски количество емкостей на газетке увеличилось.

– Торопиться не будем. Никуда немцы не денутся. – рассудительно произнес Тит Титыч и Ваське головой кивнул. Продолжаем мол лечение.

Против начальства не попрешь. Нос ещё у Фили не дорос.

Полечились как положено. Надо делать это правильно. Если доза будет принята недостаточная – лучше было и не начинать. Чесночок, сало и хлебушек весь приговорили, а в посудине ещё плескалось. Решили не оставлять на потом. Лекарство лучше принять с запасом, больше – не меньше, лишнее тут не повредит.

Филя про немцев и забыл даже, но Тит Титыч не зря на шнуре три гомбочки носил. Твёрдо знал, что делу – время, а потехе – час. Час лечения прошел, пора и идти германцев в бараний рог гнуть.

Василий, пока что городовой низшего оклада, следы пиршества моментально ликвидировал, стаканы сполоснул. На свет были извлечены и проверены револьверы. Это уже на уровне рефлекса – пьян не пьян, а оружие проверь. На лицо были напялены маски – положено, так начальство распорядилось.

Пока то да сё, уже и темнеть начало. Так оно даже лучше. Сподручнее вражин будет брать. Так Тит Титыч выразился, а он глупость не скажет. Опытней его в участке никого сегодня нет.

До улицы Фили по проезжей части шли, а там уже и огородами. Нечего перед вражескими глазами как березонька во поле стоять. Филя дом указал, к нему задворками и пробрались.

Постояли. Послушали. Тихо. В избе ни огонька.

Тит Титыч ножик из кармана извлек, ловко дверь на огород открыл. Снова чуть подождали. Послушали в шесть ушей. Опять тихо – ни половица не скрипнет, ни загремит в доме железка какая.

В пристрой вошли. Слева – хозяйственные постройки. За одной дверью как бы зашебуршал кто, а потом мычание послышалось. Корова то не доена у кума, вот и беспокоится.

Темновато в пристрое. Чуть бы посветлее было, сразу бы городовые трупы собак и самого кума заметили, а так не видно им этих следов преступления. Всё скрыто мраком.

Смертность от "немки" тоже не снижается…

Да, так уж получилось, что сейчас под крышей дома кума много людей находится. Впрочем, изба со всеми хозяйственными постройками уже не кума, пресеклась его тропиночка жизни, вместе с убитыми собаками теперь он у стены хлева в пристрое валяется. Так ещё наступит на него кто в темноте или запнется, упадет. При жизни от него большого толка не было и сейчас не предвидится. Вред один. Потенциальный.

В самом хлеву солдат бока отлеживает. Руки и ноги связаны, во рту – кляп. Время от времени с бока на бок только переваливается или со спины на живот. Вот и все его развлечения. Время у него ничем не занято, вот и лежит, жизнь свою вспоминает. Думается ему, что скоро и его как кума в разряд хладных трупов переведут, вот о прошедшем и думает. Что у него хорошего было, а что и не очень.

Всю жизнь почитай в деревне прожил, тяжело работал, иногда только на ярмарку в город выбирался… Там опять же что – что привез продал, в трактир сходил, а на закуску – в дом терпимости.

Тут его и торкнуло. Гуляла в голове мысль, что видел он где-то мужика на государя императора похожего, но потом, когда он по не нашему заговорил – исчезла. Тут же, как про публичный дом вспомнилось, как озарило – там он этого мужика и видел. Сами то заведения бабы содержали, но поговаривали, что за всеми ими мужик один стоит, из темного уголка командует. Тогда то ему и показали его. Смотри мол – вот кто тут всему хозяин…

Совсем солдатик запутался – кого же они задержали – грабителя, шпиона или владельца публичных домов в Вятке и уездах губернии?

За Филю, Тит Титыча и Василия сейчас перцовка думала. Бурлила и по жилушкам их перекатывалась. Всё им было теперь по колено – хоть море или океан. С самим германским императором они теперь готовы были сразиться и победу над ним одержать. Они то сейчас на родной земле, а она нашим чудо-богатырям силу неимоверную придает. Шажками мелким они по пристрою беззвучно передвигались в направлении сеней. Ухом вражьим их выявить теперь было затруднительно, но вот носы немецкие могли и почуять – чеснок и перцовка выхлоп знатный давали…

Голова Ваньки Воробьева в сей момент от мыслей тоже как у солдатика пухла. От одной беды ушел, а в другую вляпался. Представился немцам ученым из Берлина, наговорил с три короба и направление их будущей деятельности обозначил. К своим де надо пробираться. Свои то у всех разные. У Ивана свои одни, а у германцев с «Маузерами» совершенно другие. У Ваньки то «Маузера» сейчас не имеется, даже ножика перочинного, а немцы вооружение имеют знатное. Заподозрят чего и навертят в его теле огнестрельных дырочек…

Двое бывших пленных, вчера ещё боевиков Гуго Бока, а теперь лиц неопределенного статуса тоже головы ломали. Свалился на их плечи непонятный господин. Вроде и обозначился правильно, командовать начал, птицу высокого полета из себя изображать, а им это надо? Хотели из города по-тихому уйти, но ему к руководству надо, ценные сведения в столицу передать. Пустить его в расход – свидетелей то нет и на все четыре стороны подаваться…

Легко сказать – в расход… Чем? «Маузеры» то у них имеются, а вот патронов к ним нет совсем. Ни одного. Что у первого, что у второго. Все использовали при боестолкновениях в городе, до последней пули бились с солдатами запасного полка и полицией, а потом только и отступили.

Про отсутствие у немцев боеприпасов не знали ни Ванька, ни Филя, ни Тит Титыч, ни Василий. Была бы у них такая информация – совсем бы они другие решения сейчас принимали. Решение, оно не только от качества мозгов зависит, но и от данных, которыми вы располагаете. Находитесь вы в неведении в отношении действительности – такого можете наворотить, сами потом удивляться будете.

Прокрались городовые по сеням, к двери в избу приблизились. Тит Титыч перекрестился, дверь на себя рванул, а Филя и Васька в неё верткими ужами скользнули. Тот и другой револьверам своим скучать не дают – палят по всему, что хоть чуть-чуть по силуэту на врагов-германцев похоже.

За столом в комнате два немца-боевика и сидели. Подъедали запасы кума покойного и о своей горькой судьбинушке думали и гадали. Им и прилетело из револьверов городовых. Ответить они ничем не могли, но кто про то знал? Спросить, что ли Филя их был должен о наличии патронов? Вот тебе, здравствуйте, ещё чего не желаете? Во вражин сперва стрелять надобно, а потом уж и вопросы задавать, если кто жив останется. В последние годы, что Филя, что Тит Титыч, что Васька глубоко осознали, что мертвым медаль от государя интереса не представляет.

Двое за столом. Сейчас уже два покойника с огнестрельными ранами… Третий где? Ванька Воробьев то наш миленький?

Он на счастье своё в соседней комнате прикорнул отдохнуть, сил набраться. Как будто сверху кто его надоумил. Может и оттуда весточка пришла – не познан ещё до конца мир, много открытий чудных человечеству ещё предстоит.

Как стрелять в горнице начали, Ванька с постели на пол скатился, за печью спрятался. Её никакая пуля не прошибет.

– Мужики, не стреляйте! Свой я! В плену у германцев нахожусь! – принялся орать он на всю избу. Жить захочешь – ещё не так закричишь.

Филя и Васька свои револьверы опускать не спешили. Тит Титыч вообще в тылу в безопасности находился.

– Выходи! Руки на виду только держи! – из сеней Тит Титыч скомандовал. Мало ли кто там надрывается. Посмотреть ещё требуется – что там за пленный такой.

На работу – только в маске.

– Выхожу! Не стреляйте! – до Фили, Тит Титыча и Василия из соседней комнаты донеслось.

– Только не балуй! Получишь пулю сразу, пугать не будем! – Тит Титыч одновременно и незнакомца, что в дальней комнате находился предупредил и своим сослуживцам программу действий обозначил. Палите мол в выходящего, если какие коленца откалывать придумает.

В проеме двери, что горницу с дальней комнатой соединяла силуэт показался.

– Стой. – Тит Титыч снова скомандовал.

– Стою. – это уже Ванька отозвался.

– Серники есть? – неожиданно для Ивана прозвучало. Опять откуда-то почти из сеней. Курить что ли находившийся там собрался?

– Имеются. – ответил Иван. Куда ж без них? Огонек то для прикуривания всегда нужен.

– Медленно их достань и морду освети. – последовал следующий приказ.

Умно придумано. Руки заняты и глаза почти ничего не видят за пределами пространства, спичкой освещаемого. Тебя хорошо можно рассмотреть, а сам – как крот слепой…

– Сейчас, погоди. Правой рукой спички доставать из кармана буду… – озвучил Ванька свои будущие действия. Чтоб плохого не подумали, а то влепят пулю между глаз, с них станется…

– Медленно только и без глупостей. – опять из сеней донеслось.

Достал коробок. Чиркнул. Осветился.

Со стороны сеней кто-то что-то тихо пробормотал.

– Хватит ли? Пальцы скоро себе сожгу. – поинтересовался Иван. Пальчикам и правда, больно стало. Спичка, она хоть мала, а жжет сильно…

– Всё. Хватит. – это снова из сеней.

В комнате, после того, как спичка погасла, кажется ещё больше темнота в свои права вступила. Зимой то хоть от снега за окном как-то светлее. Сейчас же грязь на дворе, а она месяцу на небе не помогает.

– Филя, на столе свечи – зажги, что ли. – продолжал командовать голос из сеней.

Филя на ощупь почти требуемое нашел и скоро в горнице даже углы можно было разглядеть. Ну, не особо, но передвигаться не запинаясь о мебель уже находящимся в ней получалось.

– Вот уж кого тут не думал повстречать. – сказал входя в горницу Тит Титыч.

– Титыч, ты? Спаситель ты наш… – заулыбался Ванька. Старого знакомого встретил – Тит Титыч у него на Больше-Хлыновской до войны, тогда ещё городовым среднего оклада порядок наводил. Понятно, что не на общественных началах – Ванька ему хорошо приплачивал.

– Вот тут, оказывается, кто в узниках содержится. Филя то мне говорил, что какого-то господина тут германцы в плен захватили. – уже усаживаясь за стол проговорил Тит Титыч.

Трупы немцев Филя и Василий уже по мановению руки Тит Титыча от стола оттащили и ближе к дверям в сени на пол сложили. Нечего мертвецам за столом место занимать. Стол – он для живых. Тем более, что души городовых продолжения банкета требовали. Перцовка, пока по улицам Вятки на окраину добирались и здесь геройствовали, уже в значительной степени печенью была переработана и организм требовал добавки.

Глаза возможность такую видели. Германцы не просто так за столом сидели. На столешнице много хорошего сейчас красовалось – кум покойный толк в еде знал и свою утробу не обижал.

Наличествовали сейчас перед не до конца ещё протрезвевшими стражами порядка и грибочки, и с пониманием засоленные огурчики, и любимый продукт Ваньки Воробьева – сало, чуть начатый каравай хлеба и опять же четверть с благодатью. Мелкой тары вятчане не признавали – пить так пить, нечего душу шкаликом мучить…

После немцев только лафитники сполоснули – вдруг на них зараза какая германская осталась. Гигиену надо блюсти – «немка» то никуда не делась…

Поводов усесться за стол хватало – вражин победили, человека хорошего из плена освободили. Но это ещё не всё. Ванька как узнал очередную причину, тут рядом с Тит Титычем на лавку и присел. Самая главная она была. Николая Александровича, усопшего необходимо было помянуть. Эту новость Тит Титыч выдал. Правда, новостью она только для Ивана была – Филя и Василий давно уже в курсе. Ванька же Воробьев в последние дни спасением профессора и его семьи занимался и это событие мимо его прошло.

Во дела – «немка» императора скосила. Кто теперь корону российскую на мудрую головушку водрузит? Владетелем землицы нашей будет?

Тит Титыч об этом не знал. Приехавшие на помощь вятчанам из Перми много не говорили. Сказали только, что в столице неспокойно, комитет какой-то создается, а что да как – они тоже люди маленькие, всего не ведают.

– Ну, за упокой души государя-императора. – коротко озвучил повод выпить Тит Титыч.

Не звякнув друг о друга опустели лафитники. Закусили мужики и враз как-то на Тит Титыча посмотрели. Он за старшего за столом, ему и командовать.

– Разливай, Филя. Теперь за государыню императрицу до времени почившую… – не заставил себя ждать Тит Титыч.

– Что, и она? – ещё одну новость узнал Ванька.

– Она тоже. Все детишки их вместе с ними. – это уже Василий не по чину влез. Шибануло ему по мозгам на старые дрожжи, осмелел, поперед батьки попер.

Тит Титыч только головой Ивану кивнул в подтверждение.

Не успели ещё опять опустевшие лафитники на столе своё место занять, как в сенях что-то с грохотом свалилось. Мужики со своих мест вскочили, стволы на дверь направили, только Ваньке нечем им было помочь.

Дверь растворилась и на пороге явилась честному народу Никанориха. Тит Титыч о ней тут же весьма нелестно плохими словами отозвался, а Филя его поддержал.

Бесстрашная старуха же такого не заслужила. После того, как выстрелы она в доме кума солдатика услышала, запереживала, заволновалась, а через какое-то время и к Филечке-родной кровиночке на помощь направилась. Понятно, что помощник из её был ещё тот, но материнское сердце, оно такое…

– Свят, свят… – перекрестилась Никанориха тела немцев сбоку от двери обнаружив.

– Шли бы, вы, мамаша, домой. Всё у нас хорошо. – только и сказал Филя.

Никанориха на него строго посмотрела, потом на стол, головой кивнула и вышла. Нечего в мужские пьяные дела лезть, так она была с малолетства приучена…

Мест в палатках не хватает…

Сестры Ивана на Больше-Хлыновской чуть с ума не сошли. Ушел братик и пропал. Жив или не жив – не известно. Профессор с семьей тоже переживали. Попросил Иосиф Иосифович Ивана в город сходить, а он и не вернулся. Хотел профессор сам идти Ваньку искать, но сестры и супруга его не отпустили. Один уже потерялся, второму только и остается как в воду кануть.

Вечером сестры и Иосиф Иосифович спать долго не ложились. За столом сидели и чай пили. В ушах он уже булькал, а пили, время коротали…

Ближе к полночи всё же спать улеглись. Каждая сестра в своей комнате на кровати вертелась, сон не шёл, думы разные в голову лезли…

Иосиф Иосифович пока не ложился. Пытался читать, но скоро бросал и выходил на крыльцо покурить. Так несколько раз повторялось.

В этот раз уже почти всю курку сжёг, огонёк до самого мундштука папиросы добрался, как в конце Больше-Хлыновской песня послышалась. На два голоса её исполняли. Громко и фальшиво. Кому в такое время веселиться придумалось? Впрочем, все по-своему живут, у одних – горе, а у других радости полные штаны…

Песня приближалась, а вскоре и до калитки публичного дома добралась. Голоса на улице не замолкли, а только с песни на разговор перешли. Даже смотреть не надо – два весьма пьяных лица мужского пола беседовали. Один в гости приглашал, а второй для вида отнекивался.

Стоп. В гости тут может только Иван пригласить…

Иосиф Иосифович сбежал с крыльца и к калитке бросился. Пока дом обегал у него уже целая команда в попутчиках образовалась. В отличие от Иосифа Иосифовича сестры Ванькин голос, когда он поближе подошел, в парном пении разобрали. Они его всяким не раз слышали – и трезвым, и выпивши. Пока что-то на себя накинули, пока из комнат своих спускались – Иван с попутчиком до калитки и добрались.

Кстати, когда свет от керосиновой лампы пришедших осветил, сестрицы и напарника Ванькиного сразу опознали. Тит Титыч это был собственной персоной, ангел-хранитель домов терпимости в форменной одежде и со шнуром на плече.

Вся честная компания почти сразу же от калитки в дом направилась – нечего ночью на улице торчать, внимание к себе привлекать. Самовар, который раз за сутки опять поставили, сестры быстро на стол всё что нужно спроворили, никто глазом и моргнуть не успел.

Сестры Ваньку наперебой расспрашивать принялись о том, куда он запропастился? Тот о своих приключениях им начал отчитываться. Про солдатика со штыком рассказал, как тот его в спину колол. После этого Мария сразу к себе в комнату поднялась и саквояж с медикаментами и перевязочным материалом принесла. Ивана тут же до пояса раздели, ранки на его спине Мария осмотрела и обработала честь по чести. Только после этого Ваньку стали дальше спрашивать. Здесь уже рассказ о германцах начался и как Иван их в заблуждение ввел.

Сестрицы только ахали, Иосиф Иосифович хмурился, а Тит Титыч только широко улыбался. На стуле то он ещё сидел, но похоже уже ничего не соображал. Перцовка и самогон кума своё дело сделали. Как не крепок был Тит Титыч, но они его победили…

Про роль Тит Титыча в спасении Ивана тоже было всё в красках обрисовано. На этом моменте он даже как бы в себя пришел и ещё стаканчик смирновской заглотил. После чего опять в нирвану впал и только сидя на стуле покачивался.

Александра с Марией видя это его состояние, под руки Тит Титыча взяли и почивать увели.

Когда вернулись, Иван про новости из столицы доложился. Сестрицы опять заохали, жалеть умерших членов императорской семьи принялись.

Иосиф Иосифович же лицом побледнел, вскочил и объявил всем, что срочно ему в Петроград надобно. Чуть ли не в сей момент хотел на вокзал бежать.

Еле Ванька и сестры его в чувство привели. Какой вокзал? Какой поезд? Нет сообщения по чугунке не только со столицей, но и с соседними городами. Завтра с утра пойдут они к представителям власти, что из Перми прибыли, обрисуют ситуацию, представится Иосиф Иосифович по всей форме и тогда уже пусть решают, как его в Петроград доставят.

Причем, один он никуда не пойдет. Иван с Тит Титычем утром уже на трезвую голову поговорит, прибудет охрана для семьи Иосифа Иосифовича и для него самого, тогда уж и отправятся они куда следует. Не раньше. Повторение приключений Ивана никому не нужно.

Светать уж скоро будет, а они ещё не ложились. Мария всех по комнатам разогнала, и сама спать отправилась. Сказала, что в нужное время всех разбудит.

Остаток ночи прошёл без неожиданностей. Утром позевывая все снова у самовара собрались, положенное количество чашек выпили. Тит Титыч только дополнительно к чаю дозу известного лекарства принял. После чего взбодрился, а то что-то вяленький вид имел после пробуждения. Усы опять у него по-боевому торчать стали, взгляд стал строгий и пронзительный…

Совсем хорошо Тит Титычу стало после того, как Иван ему пачечку билетов государственного банка презентовал. Залегендировал Ванька это, как помощь полиции от трудящихся масс. Вчера то сколько патронов стражи порядка пожгли, вот им, и компенсация со всем почетом и уважением. Чтоб всегда у них барабаны были полные и желание закон охранять присутствовало.

Транспортировка больного "немкой".

На разных уровнях управления свои задачи решаются. Большие начальники стратегией занимаются, руководители среднего звена её к реальной жизни адаптируют, ну а на нижнем уроне маленькие командиры конкретные дела проворачивают. Знать надо – к кому за чем обращаться. Если у вас из крана вода не течет, то для решения этой проблемы к губернатору ходить не надо – он такими мелочами не занимается.

Попаданец это ещё с прошлой своей жизни знал. Понимал, за чем в какие двери стучаться. Поэтому уже в этот же день и охрана семьи профессора имелась, и сам Иосиф Иосифович по городу не только в сопровождении Ивана передвигался.

Прибывшие из Перми как узнали, что жив разработчик вакцины и даже лабораторные журналы, где шаг за шагом отражен процесс её создания сохранились, сразу в столицу телеграфировать бросились. Там от радости чуть ли не до потолка подпрыгнули, велели профессора охранять так, чтобы с его головы волосок даже не упал и скорее его в Петроград отправлять. Если у местных властей в распоряжении бронепоезд имеется, то в нем вышеназванную персону в столицу и доставить.

Бронепоезда в Вятке не водилось. Откуда он тут возьмется? Спешно сформировали состав из паровоза и трёх вагонов. В одном профессор с портфелем своим ценным поедет, а в двух – его охрана. Лучше ничего не получалось.

На следующий день только Ванька с Иосифом Иосифовичем простился, а также с супругой его и с девочкой Натальей, которую он от людоедих спас, как из столицы новый приказ пришел. Отправку профессора задержать. Причина – в столице беспорядки.

Население империи от войны давно уже устало – война дело дорогое, большая часть ресурсов на пушки шла, а на масло их уже и не оставалось. Пояски многим пришлось затянуть, а это кому понравится? Правительство гайки всё закручивало и закручивало, с каждым месяцем всё труднее жизнь становилась. Цены росли, а зарплаты их давно уже не догоняли, деревня за казенные расценки хлеб и прочее отдавать не желала. Дефицит во всем наблюдался – чтоб мыло или сахар купить, даже денежки имея их ещё и поискать надо было…

На фронте особых успехов не наблюдалось, а в тыл только поток калек лился и всё чаще сообщали – тот то голову сложил за веру, царя и отечество…

Предприниматели многие только зубами поскрипывали, то на одно, то на другое надо было мошну раскрывать. Нет, кто-то и наживался на военных заказах, но далеко не все.

Государственная Дума находилась в оппозиции к Дому Гольштейн-Готторп-Романовых и где могла одеяло на себя тащила. Требовала даже создания в России правительства, назначаемого ею и только перед Думой ответственного. Это же, по сути дела, трансформация государственного строя из самодержавного в конституционную монархию получается.

С прошлого, шестнадцатого года под Николая Александровича начали, и великие князья копать. Да ладно князья, его собственная мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна к ним присоединилась. Великий князь Павел Александрович от имени семейного совета Романовых даже потребовал от императора введения конституции.

На всё это ещё и «немка» наложилась. Народ она как косой косила, на кладбища в столице километровые очереди выстраивались. Это сначала. На пике же первой волны, умерших уже где попало хоронили, если было кому. Ванька Воробьев сестру на огороде в сыру землицу опустил и считалось это в порядке вещей.

Сейчас же уже вторая волна «немки» на империю накатывала. Среди гражданского населения, особенно в крупных городах, не говоря уже о столице, просто какое-то массовое безумие и повальная истерия начались. Люди всем были недовольны, от малейшей искры вспыхивали и такое вытворяли, что раньше им в кошмарном сне бы не увиделось.

От российской армии пандемия тоже одни рожки да ножки оставила. Дивизии пополнялись, а некоторые и вновь формировались уже 4-ой очереди из ратников 2-го разряда. Эти солдаты почти сплошь набирались из старших возрастов, многие из них были крайне недовольны своей мобилизацией и воевать категорически не желали. Боеготовность их была нулевая. Спали они и видели, как домой разбегутся.

Тут из-за пандемии ещё и железнодорожные перевозки ограничили. Вследствие этого в города подвоз продовольствия сократился. Столицу ещё худо-бедно снабжали, а вот в других местах уже карточки на хлеб введены были.

Слухи один другого страшнее стали среди населения ходить. Про что только не шушукались – всего не пересказать.

Тут ещё император и его семья «немку» подхватили, а потом и умерли…

Как люди это узнали – совсем с катушек слетели. Магазины и хлебные лавки стали громить, работать прекратили, полицейских избивать начали. Понятно – нашли крайних, полицейские одни во всем и виноваты.

В столице, как по чьему то приказу, одновременно остановили свою деятельность практически все заводы и фабрики, десятки тысяч рабочих вышли на улицы с требованиями хлеба и прекращения войны. Понятно, что не само собой это случилось, имелся, скорее всего, у протестующих руководящий центр.

Про эти беспорядки и было сообщено в Вятку.

Иосиф Иосифович на Больше-Хлыновскую уже не вернулся. Разместили его в более подходящем месте под надежной охраной.

Ванька же Воробьев к сестрам вернулся и новостью из столицы их огорошил. Мало ещё на их голову бед, только беспорядков в Петрограде не хватало…

Петроград. Хлебная очередь.

В Вятке после кратковременного активного бурления жизни опять наступили тишина и покой. Почти как на кладбище.

В центре города вяло ликвидировали последствия беспорядков, устроенных немецкими военнопленными. Кстати, их же товарищи по несчастью и работали. Многие, как и местные обыватели были после болезни, так что еле-еле шевелились как сонные мухи. Конвой их был не лучше.

На окраинах, такое впечатление, как будто все уснули. Редко пробредет баба к колодцу или мужик какой-то по своим неведомым делам.

Больше-Хлыновская исключения не составляла. Разве что у бывшего публичного дома, где Ванька, сестры и их работницы проживали, немножко что-то теплилось. Оставшиеся на кормлении у Ивана сейчас не занятые по специальности проститутки уже второй пустующий дом разбирали, перепиливали брёвна на чурки, кололи их на дрова. Поленницы перед окнами дома терпимости одна за другой выстраивались в лабиринты, но так, чтобы с верхних этажей проходы между ними хорошо простреливались.

Две пользы Ванька Воробьев этим преследовал – доступ к дому незваным гостям затруднял и дрова на длинную вятскую зиму готовил. Не возили из деревень теперь дрова на рынок – лошадок почти всех на фронт мобилизовали и людей, которые дровами промышляли тоже мало осталось. Кто и занимался заготовкой дров, то всё на казенные военные заводы обязан был продавать. Причем по сверху назначенной цене, а она не радовала…

Сестрицы шили, вязали, приготовлением пищи занимались, а Иван который день бездельничал. Только баню каждый день топил и парился до умопомрачения. Потом сидел отдыхал от безделья, покуривал, квасок попивал…

Столица же империи в эти дни продолжала жить беспокойно. Поэтому на ежесуточные запросы об отправке Иосифа Иосифовича в Петроград, ответ не менялся – ждите отдельного распоряжения. Профессор места себе не находил – всё продолжить работу над вакциной ему не терпелось.

Если в первый день беспорядков столичные жители громили булочные и мелочные лавки, которые ещё не смотря на пандемию продолжали работать, а после обеда рабочие на улицы вышли с требованием хлеба и прекращения войны, то на следующий день с самого утра митинги стали стихийно перерастать в массовые стачки и многотысячные демонстрации. Остановилось производство на Торшиловской фабрике, перестал выпускать снаряды «Старый Парвиайнен». «Новый Парвиайнен» тоже бастовал. Не работали «Старый Лесснер», «Новый Лесснер», «Айваз», «Эриксон», «Русский Рено», «Феникс», «Промет» … Вечером на Невский вышли рабочие Выборгской и Петроградской сторон, Путиловского завода. Опять же требовали остановить войну и хлеба.

Начались стычки с казаками и полицией. Сегодня полицейские уже не позволяли безропотно себя бить, видимо приказ ими был получен жизни свои защищать и смутьянов карать в соответствии с законами военного времени.

Некоторые заводы бастовать не хотели, рабочие их предпочли дальше производственным процессом заниматься. Не дали. Забастовщики широко применяли тактику «снятия» – силой заставляя ещё работающих присоединяться к бастующим.

Вечером в столице под председательством командующего Петроградским военным округом генерала С.С.Хабалова состоялось совещание военных и полицейских властей. Выслушали доклад градоначальника генерала А.П.Балка, а затем и других информированных лиц Хабалов попросил высказаться. Судили и рядили долго, но в конце концов решили ответственность за порядок в городе передать военным. Кому же ещё? Во всем Петрограде полицейских сейчас и двух тысяч не насчитывалось. А на улицу вышли десятки тысяч всем, и вся недовольных…

Этим же вечером на Больше-Хлыновской тоже событие произошло, но само-собой не такого масштаба и значимости. Хотя, для кого и как…

Федор из Бакулей нашелся. Долгонько его никто не видел. Сестрицы и Иван его уже три раза похоронить успели, а он – живее всех живых.

Получив долю от найденных сокровищ Пугачева решил он на старость их не копить, а жизнь начать прожигать. Один раз живем – второго не будет. Реализовал, не говорит кому, своё золото и … в Париж укатил. Что ему война, линия фронта, противоборство великих держав – у мужика деньги в кармане появились, потратить скорей их надобно.

Так он Ваньке и сестрицам рассказывал. Как на пороге бывшего публичного дома он появился, тут же был за стол усажен, накормлен, напоен и велено ему было о жизни своей непутевой всё как есть доложить.

Перво-наперво купил Федор на всякий случай бумагу, что не годен он к дальнейшей военной службе. Пусть будет, места много она не занимает, есть и пить не просит. Так же как Иван, но в другое время добрался до Архангельска. Там познакомился с какими-то весьма мутными норвегами – так он их сам называл, не Ванька это придумал. Те что-то с контрабандой мутили. Они за денежку Федора на французский берег и подбросили. Федор ни бельмеса по-французски, но как-то не потерялся, имелось в его распоряжение эсперанто в виде денежных знаков. Добрался до Парижа и там очень рачительно начал развлекаться. Направо-налево деньгами не сорил, но всего самого вкусного и хорошего напробовался, любовью француженок насытился по самое не могу. Ивану и сестрам во всеуслышание объявил, что наши то ничуть не хуже будут, а на лицо так многие ещё и лучше француженок. Как деньги к концу подходить стали – житье в Париже не дешевое, если не в ночлежке жить – потихоньку домой начал собираться. Договоренность у него с норвегами была, где и когда их искать можно. Обратный путь в Россию проделал опять же без затруднений, вот только на родимой сторонушке помаяться пришлось. На чужбине никакая «немка» не брала, а тут опять же заболел…

Пока лечился, пока до Вятки добирался – время и прошло.

Ванька появлению Федора очень обрадовался. Такая голова и руки рядом в трудное время никогда не помешают.

Петроград. Мир Ваньки Воробьева.

Следующие два дня у Ваньки с Федором прошли в бане. Туда они от сестриц переместились. Баня у Воробьевых была всем на загляденье – по белому, просторная, с тёплым предбанником, жить в ней круглый год было можно, а то что много дров требовала – это не беда, мог Иван кое-что для собственного удовольствия и укрепления здоровья позволить, на себе родном и любимом не экономить. В баню эту кроме Ивана только сестры допускались. Для девок отдельная банька имелась, гораздо попроще, без излишеств…

Парились, пиво пили, а большей частью говорили. Разговоры эти для чужих ушей, даже сестер, не предназначались. Делились они меж собой некоторыми моментами своих зарубежных вояжей, что денег и устройства их будущего касались. Ну, а кроме того обсуждали судьбу серебра из клада Пугачева, что до поры до времени было в земле укрыто.

Телефона в бане не имелось, поэтому Федор время от времени к сестрам в дом наведывался за добавкой. Того и другого. В смысле – за выпивкой и закуской. В бане совмещать застолье и парную очень трудно, но умеючи можно. Ванька и Федор этим искусством владели. В хорошее время они как-то неделю так душой отдыхали и ничего – здоровье не пошатнулось…

Сама Вятка этот краткий период своего существования смело могла записать в череду серых будней, а вот в столице кипело. Местами уже даже и подгорало…

В первый день Ваньки и Федора банного сидения в Петрограде началась уже всеобщая забастовка. Где сами бастовали, кого силой «сняли». Прекратили работу более двухсот предприятий города, а если бастующих по головам считать – не работало более ста пятидесяти тысяч человек. Это ещё после того, ка «немка» безжалостно по рабочим кварталам прошлась. До пандемии на сегодня закрытых заводах и фабриках работников почти на треть больше было.

Демонстранты полицию с Литейного моста просто смели и вышли на левый берег Невы. С той и другой стороны были жертвы, как же без этого. Народу это только ещё большей злости прибавило, а полицейские, честно говоря, растерялись. Раньше они себя графьями супротив фабричных считали, но сейчас другое время для них началось. Побежали оставшиеся в живых, не все правда, прятаться по укромным местам…

Через Троицкий мост уже колонны демонстрантов прорвались, через Тучков мост на Васильевский остров вышли рабочие с Выборгской и Петроградской стороны. Студенты и курсистки в их рядах появились.

Балк телефон у генерала Хабалова оборвал – полиция мол не справляется, а солдаты где? Вчера то вечером вроде решили, что военные в столице порядок наводить будут. Утро уже прошло, день на дворе, а штыки что-то на улицах города не посверкивают.

Командующий Петроградским военным округом рыкнул на нерасторопных и двинулись люди в шинелях из Гренадерского, Кексгольмского, Московского, Финляндского полков к центру города. Хотели штыков – получите.

Основные городские магистрами солдаты в момент перекрыли, охрана правительственных зданий была усилена. Почтамт, телеграф, мосты и прочие важные объекты тоже не были забыты. План действий на подобные ситуации давно уже в сейфе лежал, сегодня его и реализовали.

Простой народ же митинговать продолжал, по домам только единицы разошлись. Тут ещё и казаки отказались разогнать демонстрантов на Знаменской площади. Хабалов от кого-кого, но от них такого не ожидал.

Это ему ещё не доложили, что некоторые казаки и солдаты начали к недовольным своей жизнью рабочим и прочим жителям столицы примыкать, боеспособность их усиливать.

Федор и Ванька вторые сутки из бани Воробьевых не выходят, всё никак не напарятся, а столица тревожную ночь пережив никак не успокаивается. Местами постреливают уже, а десятки вдов чинов полиции своих кормильцев оплакивают.

Военно-полицейские заставы выставлены у Большого Охтинского, Литейного, Троицкого, Николаевского мостов. Это уже не вчерашние жиденькие полицейские цепочки, тут уже на броневике сразу не проедешь.

Патрули строго следят за Смольнинской, Воскресенской, Дворцовой и Адмиралтейской набережными. Сурово гвардейцы по сторонам посматривают – с такими не забалуешь…

Через мосты не пускают – по льду через Неву народ в центр города пробирается, хотя ледок то уж местами хлипковат, весна на дворе.

Не даром трамвай по льду Невы только до 21 марта ходит, а там уже и закрывают его движение. Сейчас же начало апреля уже, правда, в этом году лёд на реке что-то ещё крепко стоит. Как будто помочь бастующим он подрядился. Это всё шутка, конечно, – в какие-то годы Нева бывает льдом пару месяцев покрыта, а в иные – все шесть.

Митингующие и протестующие на Невский пробиться пытаются. Неизвестно откуда у них транспаранты появляются, будто заранее заготовлены. Да много сколько! Про хлеб на них написано, про мир и свободу. Что-то ещё про республику, конституцию, смену правительства… Хоть про усопшего императора и его семью не намалевали. Не все его любили, но про умерших стараются плохо в России не говорить.

Народ сегодня настроен агрессивно. В полицию и солдат летят бутылки, камни, а иногда и гранаты. Постреливают тоже частенько, в основном из револьверов и пистолетов.

Солдатам приказ отдан – стрелять только над головами протестующих. Такие залпы у митингующих только смех вызывают и выкрики весьма обидные в сторону пытающихся поддерживать порядок.

Кое-где уже и баррикады стали возводить. Не военные, а рабочие, студенты и другие, к ним примкнувшие…

Петроград. У Таврического дворца.

Намылись и напарились Ванька Воробьев с Федором в бане до скрипа. Ни одного вредного микроба у них на коже не осталось, в теле чувствовалась необычайная лёгкость и невероятное просветление в мозгах.

Федор в свои Бакули засобирался – надо ему было и родным показаться после долгой разлуки. Устроить своё явление землякам и знакомцам. Иван и сестры ему в дорогу даже не узелок, а целый мешок собрали – нельзя с пустыми руками в деревне показаться. Не поймут.

Сам Ванька после отбытия Федора наконец то домашними делами занялся. Поднакопилось их у него не мало. Мужику в любом хозяйстве всегда занятие найдется, даже специально его искать не надо…

В столице между тем несмотря на разведенные мосты через Неву центр города с самого утра опять заполнили демонстранты. Среди рабочих в толпах митингующих всё чаще мелькали солдатские шинели.

Как же им не появиться, когда в Петрограде сейчас находится почти полторы сотни тысяч солдат. В большинстве своем это мобилизованные в запасные батальоны возрастные новобранцы и бывшие отставники. Перед отправкой на фронт они в течение нескольких недель проходят в Петрограде военную подготовку. Воевать им не хочется – своя голова дороже.

В казармы, рассчитанные на двадцать тысяч воинов их всех втиснули, для спанья места приходится в четыре яруса устраивать. Кормят не ахти как, гоняют много, унтера в морду за провинности тычут… Дома гораздо лучше и сытнее было, а тут ещё в перспективе пуля германская светит или «немку» подхватить. Хотя, некоторые уже заболели и в лазаретах лечение получают. Есть и умершие.

Солдатская масса эта сейчас плохо управляема – в некоторых резервных ротах до тысячи человек личного состава, а в иных батальонах около пятнадцати тысяч военнослужащих. Количество офицеров так не увеличилось – как было, так и осталось, ещё и вакансии после заражения «немкой» в офицерском корпусе запасных батальонов имеются.

Солдаты с оружием к протестующим примыкают, а оно стреляет.

Если вчера и в предыдущие дни на сторону гражданских отдельные солдаты переходили, то сегодня уже целые подразделения к ним перебегают. Послали на разгон рабочей демонстрации четвертую роту запасного батальона лейб-гвардии Павловского полка, а она и присоединись к бастующим. Офицеров своих солдаты перебили и открыли огонь по полиции. Подавили мятеж силами Преображенского полка, оставшихся в живых перебежчиков арестовали. Военный министр Беляев предлагал мятежников отдать под трибунал и казнить, но Хабалов на такие действия не решился.

Восстала учебная команда запасного батальона Волынского полка. Солдаты убили командира, выпустили всех арестованных с гауптвахты, начали «снимать» соседние части…

Часть Московского полка тоже присоединились к восставшим. Так теперь уже их можно было смело называть. Государственные учреждения они громят – громят. Окружной суд сожгли – сожгли. Из «Крестов», заключенных освободили – освободили. Баррикады строят – строят. Пушки в мастерских Орудийного завода захватили – захватили. Полицейские участки почти все уже по кирпичикам разобрали…

Генерал Хабалов в это время тоже не чаи гонял. Пока народные массы в столице недовольство своё проявляли к городу были стянуты 34-й Севский и 36-й Орловский пехотные полки, 2-й гусарский Павлоградский и 2-й Донской казачьи полки, 67-й Тарутинский и 68-й Бородинский пехотные полки, 15-й уланский Татарский и 3-й Уральский казачий полки и ещё ряд воинских частей.

В самом Петрограде тоже много ещё верных генералу сил оставалось – Самокатный батальон, гарнизон Петропавловской крепости, 180-й пехотный полк, Финляндский полк, полиция, юнкера…

Ночью выделенные для карательной экспедиции войска вошли и город, и он превратился в арену боевых действий.

Бои в центре и на окраинах продолжались в течение трёх дней. Многие воинские части Петрограда, первоначально перешедшие на сторону восставших, быстро поменяли своё решение. Вот такими они оказались ветреными. Сегодня – за одних, завтра – за других. Не произойди такого, неизвестно чем бы дело и закончилось.

Постепенно верные присяге войска восстановили в Петрограде относительный порядок. Много жители столицы навидались – под их окнами и пушки постреляли, и пулеметы вволю поработали…

Восстановил генерал Хабалов контроль над городом. Вся власть в Петрограде в его руках оказалась и решил он её никому не отдавать. Вместе с нескольким генералами и полковниками оповестил он окружающих о создании Временного военного правительства. Вот так. Не больше и не меньше. Никто и не ожидал, что так дело повернется, а оно возьми и случись.

В Вятку телеграмма о данном событии уже на следующий день пришла. Там, кстати, тоже сейчас люди в погонах руководили. Те что на помощь сюда из Перми прибыли после убийства губернатора и его окружения боевиками Гуго Бока.

Ванька Воробьев у себя на Больше-Хлыновской по понятным причинам о новостях из столицы был не проинформирован. Не относился он в империи к социально значимым личностям. Теперь – тоже ничего не изменилось. С сегодняшнего дня он уж не в империи живет, но пока об этом не знает.

Петроград. Демонстрации протестующих.

Что-то в последнее время Ванька и Федор в баню зачастили. В чистюли решили записаться? Или они прирожденные грязнули? Перемажутся с ног до головы и мыться им опять требуется…

Сегодня они в бане гостя принимают. Тит Титыча. Он, понятное дело, на предложение Ивана согласился. Кто же по нынешним временам откажется в гостях за накрытым столом посидеть? Тит Титыч птица не высокого полета – по карточкам ему каждый день пол поросенка жареного не выдают…

Сидят сейчас мужики, в простынки льняные завернулись, пивко тянут и беседуют. Моду на простынки Ванька ввел уж сколько лет назад, а Федору и понравилось. Тит Титычу это сперва сегодня в новинку было, первый раз он у Ивана в бане – раньше не удостаивался, но коли его собеседники так свои телеса завернули, то и он от них отставать не стал.

– А, не расскажешь ли, Тит Титыч, про свою службу? Про случаи разные, давно ведь уже покой вятских людей охраняешь, всякое, наверное, с тобой случалось… – не в лоб, а так с бочка зашел Ванька.

Федору велено помалкивать, он и не против. Сидит, пиво всем подливает, себя не забывает.

Титыч кружку допил, усы свои в который раз огладил, на Ивана посмотрел…

– Всяко бывало. Не только тут у вас на Больше-Хлыновской пьянь и рванину гонял. В разных делах участвовал. Вот в позапрошлом году целую банду разоблачили. Приехали, значит, ещё до войны в Вятку на жительство муж и жена Пироговы. Из Глазова. Домик купили, тихо и мирно жили. Муж шорничал, жена на рынке торговала. Только стали замечать, что на продажу она начала вещи необычные носить. То чемодан дорогой, то дамские платья, то детские вещи… Шепнул кто надо кому следует и стали за Пироговыми поглядывать. Мужик то со двора почти никогда носа не кажет, а вот жена вечерами частенько на вокзал всё бегает. К прибытию поездов попасть старается. Будто встречает гостей каких издалека. Но для вида всё это, никто к ней из вагона не выходит. Сама она к приехавшим одиноким девицам и дамам только подходит и с ними заговаривает. – Тит Титыч недоуменно посмотрел на свою пустую кружку. Проворонил Федор, не ленул в неё пивка вовремя. Быстро исправился, Титыч одним глотком чуть не треть из неё отпил и продолжил.

– Оказалось, предлагает она ночлег не за дорого. Кто отказывается, а кто и соглашается – у всех свои обстоятельства. Увозит баба дамочку к себе в дом, а обратно она уже и не появляется. Убивали своих временных постоялиц Пироговы, на огороде по частям ночами закапывали, а вещи их потом на базаре она и продавала. Вот когда их арестовывали, мужик меня шорным ножом немного пырнул… – в подтверждение своих слов Тит Титыч Ваньке и Федору шрам продемонстрировал, пиво допил, рыбником закусил.

Шрам на руке Тит Титыча на минус был похож. Вот она – наглядная демонстрация отрицательных сторон его службы…

– Не велика и банда – мужик да баба. – Федор в разговор вступил. Молчал, молчал и высказался.

– Это да. Но баб то они почти десяток успели уханькать. На огороде потом черепа их и нашли. Бывают и больше. – начал Тит Титыч следующую историю.

Ванька и Федор внимательно слушали. Надо было им всё взвесить, а потом уж и на что-то решаться. Идти или нет по стопам Титыча. Или иным путем в граждане попадать.

– Бывают и больше у нас банды. Вот этой зимой стали в Слободском уезде сани с мороженой рыбой пропадать. Наловят старики и мальцы рыбы, наморозят, а бабы её в Слободской и везут. Для армии. Не доехал один возок, другой. Искаться стали, а всё без толку. Как в воздухе растворяются. Из деревни выедут, а в городе не появляются. Ни пены, ни пузырей. Ходил в это время один старик уже по годам, но крепенький на охоту. Вот в лесу и на людей нарвался. Он то их видел, а они его не заметили. Пять человек, все в солдатском, лошадка с санями у них и бабу ещё тычками гонят. Понял – дезертиры. Поговаривали про них, но так, по-тихому. Из окрестных деревень мужики, кому сват, кому брат, от власти сбежав с позиций скрываются. Оголодали они, вот и стали так промышлять. Ну, и баба мужикам тем в лесу не лишняя будет. Не друг друга же им пользовать. У старика того сноха неделю как пропала. Смекнул он что к чему и к нам. Через денек скрутили мы голубчиков. Вот, памятки у меня осталась. – при этих словах Тит Титыч ногу правую чуть ли не выше головы задрал. На голени две отметинки продемонстрировал. Повезло ему, тут вошло, здесь вышло, косточки даже не задело… В рубашке, не иначе, родился.

Ванька и Федор переглянулись. Задумка Ивана им ещё менее привлекательной стала казаться.

– У Василия то и Фили, спасителей моих, как дела? – Иван у Тит Титыча поинтересовался.

– Филька то, жив и здоров, а Васю день как похоронили. – вздохнул Тит Титыч. Со стола взял четырёхгранную бутылку с коротким горлышком и плеснул себе в кружку почти до половины.

– Что случилось то, Титыч? – Ванька повторил его действия. Федор тоже.

– Сторож прибежал. Говорит, что в лавке у хозяина шебуршит кто-то, а снаружи на двери замок не тронут. Ставни на окнах – в порядке. Послали нас с Васькой посмотреть. Сторож нам замочек тихонько отомкнул, входим, а Василию прямо в сердце пулю. Сразу на месте и помер… – Тит Титыч не чокаясь выпил содержимое своей кружки.

Федор и Иван опять за ним последовали.

– Стенку разобрали и забрались, ироды… Взял я их, но Ваську то не воротишь. – проговорил и надолго замолчал Тит Титыч. Мужики его не беспокоили. Тихо за столом сидели.

Не гражданин из мира Ваньки Воробьева.

После ещё пары рассказов Тит Титыча о своих героических буднях, Ванька и Федор категорически передумали в полицию на службу поступать. Как показала дальнейшая жизнь – правильно и сделали.

Связи у Ивана были обширные – в посетителях его заведений ещё до войны кого только не было. Обратились без лишней суеты к одному, другому, всё взвесили и сейчас являлись Ванька и Федор вооруженными охранниками военного продовольственного склада. Раньше был он просто продовольственный склад, а как РВР объявили – стал военным.

В граждан Федора и Ивана записали, карточки на продукты питания выдали, сидели они в теплом месте и сверху на них не капало. Три раза ещё перекрестились, что в полицию не пошли. Очень уж не привлекательной в ней сейчас служба стала.

Это ведь только генерал Хабалов думал, что отдаст он приказ и всё по мановению его руки сделается. На раз-два. Далек он от народа оказался. Не поняли людишки его высоких устремлений. Не повалили крестьяне рядами и колоннами в государственные сельскохозяйственные предприятия. Не пожелали патриотами РВР в миг становиться.

Ванька и Федор во время своих дежурств около ящиков с консервами и мешков с мукой газетки от безделья внимательно просматривали от корки до корки, а там новости такие каждый день появлялись, что читать их не всегда приятно было. Как в старом мире попаданца говорили – имелся зачастую в газетных статьях шокирующий контент.

Срок для вступления в сельскохозяйственные предприятия пролетел быстро. Май уж к концу подходил, а в большинстве мест, и конь не валялся. Как жили селяне единолично, так и продолжали. Сводки только тревожные из уездов поступали. Какие? Опять же о сокращении посевных площадей. Каждый год крестьяне их уменьшали. Причины? Козе понятно – мужики и лошадки на фронт мобилизованы, а старики, бабы и ребятня много землицы и не поднимут… Плюс, что и вырастят по казенным ценам продавать не желают, а армию то и рабочих на военных заводах кормить чем-то надо.

Этой весной многие вообще только для личного прокорма земельки вспахали и вскопали. Нечем республике будет выплату обязательную давать, все в концентрационные лагеря в виде рабочих единиц пойдут…

Военные комиссары губерний за голову хватались, слали своих подчиненных под охраной полиции в уезды для вправления мозгов народишку, а он никак в разум не входил. Ещё и, если посланцы без охраны из города уезжали, то часто не возвращались. Как корова их языком слизывала на ровном месте…

Были случаи, что и вместе с полицией исчезали. Реже, но и такое случалось. Вот Ванька и Федор радовались сейчас, что в полицию не пошли.

В начале июня до Вятки вторая волна «немки» докатилась, а потом и в уездах заполыхало. Так не больно хорошо жили, а тут хоть караул кричи. Про Москву и Петроград вообще пугающие слухи ходили, хотя пресса только об успехах на фронте и писала, а про «немку» ни единого словечка не было.

Карточки что есть, что их нет. Выдавать по ним стали такой мизер, что ежели не было бы у Ивана Воробьева и сестриц своего огорода, то хоть сразу помирай.

Губернским военным комиссарам приказ пришел от Хабалова в деревнях хлебушек у землепашцев реквизировать. Те под козырек, а вскоре из-за этого и по всей РВР бунты крестьянские начались. Вятская губерния не стала исключением.

Ванька с Федором, когда со своего дежурства пришли, Мария уже дома была. Отработала в госпитале и сейчас поесть им готовила. Ей бы поспать, отдохнуть. Но мужиков то горяченьким покормить надо…

– Тит Титыч вам поклон передает. – Ивану и Федору позевывая сообщила. Всю ночь не прилегла, работы выше головы было.

– Ну, где ж ты его встретила? – моя руки отозвался Ванька. Гигиена сейчас – прежде всего, а то притащишь в дом «немку».

– Ночью сегодня в госпиталь привезли. Вилами его в уезде ткнули. За хлебушком ездили, а там их не ласково встретили. – продолжила свой рассказ Мария.

– Во дела. – говоря Иван на Федора посмотрел. Тот сейчас своей очереди у рукомойника ждал, рядышком стоял.

– Хорошо мы туда на службу не определились. Бог спас… – перекрестился Федор.

– Что есть, то есть. – поддержал его Ванька.

– Есть садитесь. – коротко распорядилась Мария. Совсем с ног она валилась, на ходу засыпала.

– Что ещё Титыч рассказывает? – уже беря ложку спросил сестрицу Иван.

– Плохо там у них всё. Душа у него не лежит хлеб отбирать, а приказано – никуда не денешься. Приехали в деревню, а там не дают ничего. У самих, говорят, в амбаре ни зернышка. Начали искать, нашли, забирать стали, а баба его вилами в бок и ткнула. Это ладно. На других мужики с топорами налетели, а дезертир один стрелять начал. Еле ноги унесли, какой уж тут хлебушек… – продолжала Мария своё повествование.

Мужики только головами вертели. Рты у них заняты были.

– Доктора из дому в госпиталь привезли, так он с ними всю ночь и возился. Как теперь день и работать будет – замены то ему нет. – вздохнула Мария.

– Не веселые вести. Как бы нас со склада для поездок в уезды не вытребовали. – Федор отодвигая пустую тарелку в сторону проговорил. Заварки в чашку плеснул и кипятку из самовара добавил. Сахара нет, с таком пить чай принялся.

– Ладно вилами ткнули. Доктор рассказывал, не знаю, откуда ему и известно, что где-то под Тамбовом в уезде полицейских и младшего продовольственного комиссара живыми на части распилили из-за хлебушка. Озверел народ от такой жизни. Вы только про это не говорите никому. Устал доктор ночь работая, пол стакана спирта выпил, вот потом и проговорился. – опять зевая сказала Мария.

– Спать давай иди. Приберем мы тут сами. – отправил отдыхать сестру Ванька.

Посидели. Чай попили. На крыльцо покурить вышли.

– Дела… – Федор протянул.

– Не говори… – глядя куда-то в сторону бани ответил Ванька.

– Лучше то и не будет. – продолжил Федор.

– Не будет. – согласился с ним Иван.

– Что придумывать то будем? – почесал затылок Федор.

– Спать сейчас пойдем. Как встанем – покумекаем. – завершил разговор Иван.

Не гражданин из мира Ваньки Воробьева.

Вятская губерния – это крестьянское царство.

Если в самом губернском центре, после того как «немка» по нему прошлась, сегодня уже и двадцати тысяч населения нет, то в самой губернии перед эпидемией почти три миллиона восемьсот тысяч человек проживало…

Сколько в сей момент на вятской земле народа – никто точно сказать не может. Местами в волостях некому даже отчеты слать – смертность при первой волне эпидемии была высокая, а сейчас уже вторая волна «немки» лютует.

Да, имеются в губернии ещё и одиннадцать уездов, а в них уездные городки. Но они по числу жителей тоже не велики. В Глазове и трёх тысяч душ сегодня не насчитаешь, в Елабуге – нет и девяти, то же самое в Слободском. В Уржуме и Яранске – по три с половиной тысячи жителей. Один Сарапул близок по жителям Вятке – до эпидемии почти двадцать одна тысяча обывателей там проживала.

Остальное – село и деревня…

Народ вятский раскачать трудно, долго они запрягают, но потом быстро ездят. Если уж понесутся куда сломя голову – не остановишь.

Хорошего в жизни крестьянина сейчас мало – работа от зари до зари, а на неё силы требуются. Кто переболел – ослаб, то одно, то другое болит, никак в себя прийти не могут.

Вырастишь что, тут же требуют – отдай, а самому что в рот положить? Если вдруг какие излишки чудом образуются и продать их решишь – бумажки РВР получишь. «Хабаловки». Так их в народе называют. Маленькие такие – бумагу, наверное, экономят. Напечатано на них – двадцать рублей или сорок рублей. Раньше такие суммы большими деньгами были, а сейчас – горькие слёзки. Причем, как получил их на руки – тут же трать. Завтра за них гораздо меньше дадут. Тает их ценность каждый день как снег под солнышком. Чтобы что-то серьезное купить – надо целую стопку «хабаловок» отдать.

Думали раньше сельские жители губернии, что плохо им сейчас, а потом ещё хуже стало. Оказывается, терпимо всё было. Стали из города команды с продовольственным комиссаром приезжать и просто так хлебушек забирать. Ну, не совсем просто – расписку дают. Взято мол у того-то столько-то. Куда её? Как пришедшие с фронта и дезертиры говорят – только в ватерклозет…

На заготовку дров ещё гоняют, на ремонт дорог, мосты по весне восстанавливали… Везде со своим инструментом и хлебушком. Лошадей почти подчистую на фронт мобилизовали – на коровах пахать приходится. У кого же лошадка в хозяйстве каким-то чудом осталась – прибавляй сюда гужевую повинность.

Терпели, терпели, а потом терпеж и кончился.

Началось всё в Малмыжском и Елабужском уездах. Одновременно, как будто по команде откуда-то…

Утром Ванька и Федор так ничего и не придумали. За обедом тоже, а вечером уже опять на свой военный склад дежурить отправились. Ночь прошла тихо, день протянулся без происшествий, а вечером, когда их сменщики пришли, новости они и узнали.

Под Малмыжем и рядом с Елабугой продовольственные отряды побили. Никто не уцелел. Откуда тогда узнали? Почтовые служащие сообщили. Они из уездных городов по графику в большие села ездят, вот и наткнулись на убитых. Лошадок казенных и телеги увели в неизвестном направлении, а трупы в исподнем у дороги рядком выложили – смотрите, проезжающие, что будет с теми, кто на наш хлебушек позарится. Раны у всех побитых огнестрельные, оружие и форменная одежда отсутствует – прибрали хозяйственные руки добро, в жизни теперешней любая веревочка пригодится.

Искаться начали – кто такое учинил? Оказалось – жители таких-то сел. Больно они и не таились. В селах тех сходы прошли и решено было хлебушек не отдавать. Хватит, лебеды, коры и крапивы наелись. Если же за зерном с оружием придут, то тоже гостей подобным образом встретить. Стволов в деревне теперь много – мужики их в траншеях не оставили, с собой домой принесли.

Руководит всем какой-то бывший студент. Сам из Вятки, но родственники у него в Малмыже имеются. С ним команда из таких же, бывших на обучении в университетских городах. Народ они мутят, кому требуется – оружием делятся. Денег у них много, даже старые серебряные рубли за фураж и лошадей предлагают. Не «хабаловками» расплачиваются, а настоящими полновесными монетами.

Откуда такие подробности сменщики знают? Есть источник – склады то продовольственные теперь ой не простые парни с улицы охраняют, все здесь пристроены на такое теплое место по большому знакомству.

Как Иван и Федор про студента и старинные серебряные монеты услышали, сразу в их головах одинаковый вопрос появился. Не их ли знакомец чужое добро пускает на распыл, Ваньки и Федора денежки тратит. Пугачева деньгами восстание в Малмыжском и Елабужском уездах финансирует. Судьба может такая у этих денег против законной власти противится? На роду так у них предначертано?

Так дело не пойдет. Срочно надо на место, где остатки клада спрятаны отправляться и проверить их наличие. Насчёт же студента, припоминал что-то Ванька Воробьев такое – были у него родственники в Малмыже, точно были.

Сдали мужики дежурство, но не домой на Больше-Хлыновскую отдыхать отправились, а в сторону военной комендатуры пошли. Кое-что они про события на юге губернии уже знали, а может ещё чего разведать получится?

Если будет у них как в других губерниях, то должны сейчас власти уже формировать карательный отряд в непослушные уезды. Ваньке и Федору надо в него попасть. Нет, не избы крестьянские им пожечь захотелось и не расстрелы крестьян их манили – про серебро своё они озаботились, студента-подлеца найти им надобно и поспрашивать его должным образом. Федор это хорошо умеет – на фронте научился.

Не хотят в деревне хлеб отдавать…

Иван и Федор до военной комендатуры не дошли. Вятка – город маленький, многие друг друга знают, о месте службы и роде деятельности человека информацию имеют.

Вот и встретили они по дороге нужного знакомца. Он теперь при новой власти в губернском продовольственном комитете на маленькой должности сидит, но это не мешает ему про все новости и общее течение дел быть хорошо информированным. Может он про хлебозаготовки и всё с ними связанное рассказать, если правильно ему вопросы задать в нужном месте. Около такого места он Ваньке с Федором и встретился.

– Во, смотри Федя – Лев Михайлович. Сейчас и около комендатуры не надо вертеться, тут всё разузнаем. – Иван говоря это Федора за рукав его тронул – тормози мол, дальше не пойдем. Сам зверь к ловцам вышел.

Лев Михайлович головой с утра страдал. На работе сославшись на болезнь домой отпросился. Его начальник только улыбнулся – знаем твою болезнь, но человек он был мягкий и Льва Михайловича отпустил. Отработает, за ним не заржавеет. Когда надо, и в воскресный день или в праздник на службу выйдет и прорыв ликвидирует. Работник Лев Михайлович хороший, но вот один грешок за ним водится…

– Доброго здоровья, Лев Михайлович! – почтительно Ванька к смурному служащему губернского продовольственного комитета обратился.

Того поколачивало не по-детски. Он что-то себе под нос буркнул – якобы с Иваном поздоровался, на Федора даже внимания не обратил, и к дверям пивной устремился.

Новая власть некоторые питейные заведения разрешила открыть. На крепкий алкоголь запрет ещё не отменила, но пивком могли теперь граждане РВР себя побаловать. Были у них сейчас такие привилегии. Не гражданам вход в пивную был закрыт.

Федор и Иван вслед за Львом Михайловичем в зал пивной вошли. Да, раньше тут не в пример лучше было…

Предлагаемый ассортимент тоже не радовал, а цены с ног просто сшибали.

Лев Михайлович кружку у мужика, что пиво разливал, чуть из рук не вырвал и припал к ней как сто лет от жажды мучился. Миг – опустела она, а взгляд Льва Михайловича просветлел, жизнь к нему немного возвратилась. Сейчас ещё одну и уже почти нормально будет…

Чья то добрая рука у него пустую емкость изъяла, а взамен полную поднесла. Уже не так торопясь процесс продолжился.

– Пошли-ка к столику, Лев Михайлович. – хороший человек, спаситель, можно и так сказать, под локоток служащего продовольственного комитета от стойки в сторонку отвел. Нечего другим тут мешаться, да и поговорить за столом удобнее.

– О, Иван. Вот кого здесь не думал встретить. – разулыбался Лев Михайлович. Тяжесть в его голове куда-то отступила, мир уже не казался таким хмурым.

– Вот с Федором после трудов праведных зашли по кружке принять. – объяснил причину своего здесь нахождения Ванька.

– Поддерживаю – верное решение. – сказал и снова пару глотков сделал Лев Михайлович.

Ванька по столешнице ему третью кружку передвинул. Они с Федором ещё по первой мучили. Дрянь пиво. Не домашнее.

– Расскажи-ка, Лев Михайлович, как служба идёт? Как хлебушек для нужд республики заготавливается? – исподволь начал Ванька нужное ему выспрашивать.

– У меня то всё хорошо, а в целом не очень. – начал Лев Михайлович.

– Во как. А, чего – не очень? – задал вопрос Иван. Снова из своей кружки отхлебнул. Не ахти пивко, водянисто…

– Не сознательные вятские крестьяне. Армию кормить надо? Надо. Рабочих и прочее городское население? Надо. Они же хлебушек не желают закупщикам по установленным ценам продавать. Выше же дать цену Петроград не разрешает. Смеются только над закупщиками, а сейчас начали даже нападать и избивать их. В некоторых уездах уже и убили многих. За прошлый месяц у нас сто сорок человек убито и ранено из закупочных комиссий и продовольственного комитета. – путано начал рассказывать Лев Михайлович. Сердит стал. Кружку, немного не допитую в сторону отставил. Руками машет. Чуть Федора по носу не задел. Тот от греха в сторону отодвинулся.

– Ну дела… – Ванька протянул. Вид сделал, что удивился.

– Это что. Совсем плохи дела стали, когда приказ пришёл так, без денег, зерно у крестьян забирать. Взамен только бумагу выписывать, что такая то семья столько-то пудов в закрома РВР сдала. С вилами и топорами начали кидаться, а где и стреляют сразу. Мешочники ещё сейчас в большом количестве появились. Едут из городов, даже из столицы и у крестьян хлеб скупают. Дают гораздо больше, чем раньше нам разрешено было платить. Деревенские им хлебушек и с удовольствием продают. Их вольная то цена нашей бывшей в два – три раза выше. С начала июня в губернии ни одного фунта хлеба не заготовлено. Нет, кое-где собрали, но крестьяне по дороге всё назад отбили. В Малмыжском уезде собранное зерно даже в вагон уже погрузили для отправки в Вятку, но мешочники налетели, охрану побили, а когда на станцию проходящий поезд пришел, то этот вагон к нему прицепили и увезли в нужном им направлении. Одного охранника, вон такого как вы, даже при этом и убили. – Лев Михайлович отставленную кружку обратно к себе притянул, вздохнул тяжело и допил одним махом.

– Чудеса… – только и сказал Федор.

– На местах весь закупочный аппарат разбежался – боятся. В заготовке хлеба наступила полная анархия. Крестьяне и мешочники нас победили. В Вятских Полянах дружину даже хотели организовать для борьбы с мешочниками, но умные головы из губернского комитета эту инициативу запретили. Под Малмыжем и в Елабужском уезде совсем не давно опять наши отряды побили. Во многом они сами виноваты. Не сколько хлеб они собирали, сколько безобразничали. Рядом с убитыми бумаги от сходов даже нашли. Прописано там как они грабили, баб насильничали и даже несколько человек убили. Вот и восстали те уезды. Теперь усмирять их будут. – Лев Михайлович прервался и как бы невзначай Ванькину кружку взял и пить из нее принялся. Иван давно к ней уже не прикасался – пусть лягухи такую гадость пьют.

Ванька как бы этого не заметил, а пустую емкость от Льва Михайловича перед собой разместил. Вот и добрались они до интересного места. Узнает он с Федором сейчас про карательную экспедицию против отрядов неблагодарного студента…

Поиски съедобного.

Поправил Лев Михайлович здоровье и разговорился. Попробуй теперь его останови…

Речь его стала более связной, правда, с места на место он ещё перескакивал, иногда повторялся.

– Как, Ваня, говорил я уже – крестьяне в губернии не сознательные. Не хотят город и армию кормить. Заготовщики хлеба из наших, вятских – тоже оторви и брось. Про Малмыж и Елабугу я уже рассказывал, но не только там чудес они натворили. В других то местах было не лучше. Ещё в мае направили мы из продовольственного комитета в Котельнический уезд почти пять десятков заготовителей. Ну, несколько младших продовольственных комиссаров и их охрану. Уже тогда без солдат было не сладить в заготовках. Прибыли они туда и стали выкаблучиваться. Мы де представители новой власти, дать нам подать суточные в размере десяти рублей в день. Помнишь, тогда ещё деньги что-то стоили. Тогда десятка и сейчас – большая разница. – Лев Михайлович замолк и на пустую пивную кружку уставился. Ему, как и всякому россиянину, если хорошо стало, то хочется, чтобы было непременно ещё лучше.

Ванька Федору движениями головы распорядился ещё пива взять. Тот упрашивать себя не заставил и очень быстро перед Львом Михайловичем полная кружка вновь очутилась.

Служащий губернского продовольственного комитета отпил чуток и продолжил.

– Ладно суточные. Потребовали они у местного уездного комиссара ещё и выдать каждому документ, который разрешает им проводить как у жителей самого Котельнича, так и в уезде обыски. Будем де зерно искать. Что – то там выписал им уездный комиссар, а они и начни реквизиции проводить. Благо бы в закрома республики, нет – в свой карман. Что найдут хорошего, так тут же продают и пропивают. Делать то им нечего, тогда зерно ещё пытались покупать, а им его никто не продает. Всё до последней порошинки мешочникам уходит. Еле сплавили этот отряд местные власти обратно в Вятку. Бумагу ещё вдогонку прислали. Эти де, от вас приехавшие, дискредитируют своими поступками новую власть, разлагающе действуют на местное население и аппарат управления уезда. В первых числах июня, вот совсем на днях, туда новую группу командировали. Они ещё хуже покуролесили. Обвинили тамошнее руководство в сговоре с крестьянами, что хлеб прячут, и хотели их всех арестовать. Получили отпор – их самих разоружили и в местную тюрьму посадили… – Лев Михайлович опять прервался и кружка стала наполовину полной.

– Во как… – прореагировал на его рассказ Ванька. Совсем народец с ума посходил. «Немка» что ли так повлияла?

– Наш комиссар после этого даже распоряжение специальное издал. Надо мол принять самые энергичные меры по укреплению в направляемых в уезды отрядах дисциплины. Младшие продовольственные комиссары же и их охрана, если будет допускать грабежи, убийства и насилие над населением, подлежат строгому наказанию. До расстрела включительно. – последние слова Лев Михайлович выделил голосом и даже по столу кулачком стукнул. Подул потом на него и снова пива отпил.

– Правильно. – согласился Федор с решением губернского продовольственного комиссара.

– Главный губернский комиссар, когда ему о всем стало известно, черту под всем этим подвел. Буквально два дня назад постановил, что создание продовольственных отрядов из местного вятского населения является ненадежным элементом и в корне подрывает всё дело заготовки продовольствия. – цитируя по памяти главного губернского комиссара Лев Михайлович даже пальцем в потолок пивной ткнул. Для подтверждения важности им озвученного.

– Что же делать теперь будут? – Ванька поспешил вопрос задать. Надоело ему уже хуже горькой редьки опохмелившегося Льва Михайловича слушать.

– Не одна наша губерния такая. В других местах крестьяне тоже не горят желанием с хлебушком расставаться. Вот и придумали в столице в губерниях продовольственные армии организовать. Скоро и к нам из Петрограда прибудет образцовый продовольственный отряд. К нему ещё добровольцев из надежных пленных прибавят и немного вооруженных охранников. Вот как вы. Могу поспособствовать – будете за этими пленными следить и ими руководить. Паек там хороший будет и продвижение по службе ускоренное. Сразу в старшие охранники выйдите. – пьяно захихикал Лев Михайлович. Упало пиво на старые дрожжи – вот и развозит быстро Льва Михайловича.

– Отряд то не армия. – это Федор голос подал. На фронте он не год был, хорошо знает, чем отряд от армии отличается.

– Так это ещё не всё. Из Москвы к нам в губернию после него Первый московский продовольственный полк прибудет. Там уже и пулеметов много и даже пушки имеются. Они Малмыж и Елабугу усмирять будут. К москвичам ещё и наши вятские отряды присоединят. – блеснул своей информированностью Лев Михайлович. Выдал по пьяной лавочке секретную информацию.

– Так пленные то сейчас в лагерях. – опять в разговор Федор влез.

– Вот и кликнут в них охотников. Желающие будут на вольном воздухе погулять. Деваться им некуда – тут они чужие, за страх и за совесть будут зерно у крестьян изымать. Не надумали ещё у пленных в начальниках быть? Протекция моя не дорого стоить будет. – разошелся уже пьяненький Лев Михайлович. Большим человеком со связями себя перед Ванькой и Федором выставлять стал. Море ему по колено и черт не брат.

– Не. Вы, Лев Михайлович нас лучше к москвичам пристройте. В образцовом отряде всё народ столичный, нам бы что попроще. Москвичи, они не питерцы. Обижены не будете. Только как быть с нашей теперешней службой? – Ванька от руководства пленными отказался. Ему с Федором в другое место надо. Туда, куда московские пойдут. С отрядом из Петрограда им не по пути.

– Это тоже устроим. Завтра ко мне приходите. Здесь сговариваться не будем – лишних ушей много. – проговорил и шатнулся Лев Михайлович.

Федор ещё за пивом сбегал, а потом Иван с товарищем с Львом Михайловичем и распрощались на сегодня.

Пустовато на столах в государственном сельхозпредприятии…

Как и договаривались Иван и Федор на следующий день на службу к Льву Михайловичу пришли. Народу, в отличие от других учреждений, тут было много. Все хотели рядом с хлебушком поработать.

Дисциплина здесь соблюдалась – все служащие по кабинетам в масках сидели, в них же по коридорам передвигались. Снимали данные украшения только тогда, когда курили. Надо сказать, что делали это довольно часто – кто-то пустил слух, что для профилактики «немки» это хорошо помогает.

Ванька и Федор маски тоже нацепили – не стоит в чужом монастыре по своим законам жить.

Лев Михайлович недаром на хорошем счету у руководства был – знал все ходы и выходы. Необходимые бумаги у него уже были отпечатаны, мужики в них только свои закорючки поставили. После этого протащил без всякой очереди их Лев Михайлович по нужным кабинетам. Подобные ему решалы там, где надо свои визы поставили, печатями хлопнули и превратились Ванька с Федором из вооруженных охранников в добровольцев в Первый московский продовольственный полк.

День завершился опять же в знакомой уже пивной. Платил Ванька.

Во второй половине июня москвичи в Вятку и прибыли. Пассажирские поезда ходили редко, санитарная служба РВР только чуть-чуть разрешила работу чугунки, но для них отдельный особый поезд организовали. Вне всякой очереди и графика. Полк насчитывал почти пятьсот штыков, располагал шестью пулеметами, а для устрашения крестьян имел ещё и пушку.

Долго в губернском центре он не задержался. К нему были присоединены вятские добровольцы, Ванька и Федор в том числе.

Публика в данном формировании состояла крайне разношерстная. Ванька и Федор сразу же пожалели, что к подобной компании присоединились. Надо было им без шума и пыли вдвоем в нужное место пробраться, а тут попали в настоящую орду. Кого только здесь не собрали – матросы, немного солдат, непонятные мутные личности, обвешанные оружием, взявшиеся откуда-то китайцы… Уже дорогой они отличились грабежами и избиванием людей, и слава о них впереди паровоза летела.

Ванька как-то даже усомнился в дееспособности нынешней власти – кого они отправили в деревню хлеб реквизировать? Такие такого насобирают – хуже местных.

Прибывших, а также вятских добровольцев поделили на три примерно равные части и согласно утвержденного в верхах плана двинулись они в Малмыж, Уржум и Елабугу.

Получившиеся отряды на более мелкие части не дробили. Опыт уже был – мелкоту человек в тридцать крестьяне легко разгоняли и проку от них не было.

Штаб полка разместился в Уржуме. Ванька и Федор туда же попали. Им немного не сюда было надобно, но кто их спрашивал.

Уже дорогой москвичи стали задирать местное население. Реакция вятчан была адекватная и в полку появились первые убитые и раненые.

Ванькиным отрядом командовал бывший штабс-капитан императорской армии, а теперь штабс-капитан армии РВР. Всех изменений у него было – только на фуражке кокарду сменил.

– Ваня, командир то у нас говорят – боевой. Фронт прошел, не в тылу подъедался. – сообщил Ваньке Федор.

– Ну хоть что-то хорошее. Спасибо, обрадовал. – сказав чуть даже улыбнулся Иван. Не в настроении он был, который раз уже сам себя ругал, что к московскому полку присоединились они с Федором.

Не лежала у него душа ни к работе, которую они сейчас делали, ни к людям, которые их окружали.

Вроде от выездов в деревни он и сам отбоярился, и Федора отмазал. Больно уж там нехорошие дела москвичи творили. Последнее из амбаров выгребали, а где уже выносить было нечего, то там заставляли своих китайцев мужиков в землю живыми закапывать. Заподозрят, что деревенские зерно припрятали, им то тоже зимой с голоду помирать не охота, выдернут из толпы согнанных селян первого попавшегося, китайцы яму выкопают, бедолагу туда бросят и забросают землей. Не дрогнет сердце у крестьян – следующего хватают. Баба его орет, по земле катается или глаза пытается иродам выцарапать, а они только посмеиваются и хлеб предлагают из ухороночки достать…

Второго, третьего живыми похоронят и сдаются лапотники. Последнее отдают. Зубами только скрипят и месть гадам задумывают.

Так вот не ездят Федор и Ванька по деревням, а мешочников трясут. Когда прибыл их отряд Уржум, то все пристани там были завалены хлебом мешочников. Скупить то они его успели, а вывезти ещё не получилось. Вот и отдал штабс-капитан приказ его реквизировать в пользу республики. Уж больше недели Ванька и Федор со товарищи этим и занимаются. Слышал Иван краем уха, что более десяти тысяч пудов к свои рукам они прибрали. В Петроград местные руководители даже хотели об этом телеграмму отправить, но штабс-капитан запретил. Не время мол ещё, успеется.

Ввел своей властью штабс-капитан военно-продовольственное положение и всё ему теперь дозволено. Мешочники слезами обливается, а он только посмеивается. Погодите, говорит, ещё не то будет…

Однополчане у Ваньки и Федора уважения не вызывали. Пьянствовали, население грабили, баб насиловали… Большая часть была больна сифилисом. Зерно, что реквизировали в одной деревне – в соседней меняли на кумышку. На все сто процентов согласился Иван с Федором, когда как-то сказал он, что у них в отряде одно пьянство да блядство – одним словом сплошной бардак…

Собрали хлебушек…

Ваньке и Федору в их заветное место надо, а они в Уржуме сидят. Ничуть к своей цели не продвинулись.

Сегодня им день отдыха дали – нельзя без передышки работать, от этого даже кони дохнут. Подольше поспали, поплотнее позавтракали и по городу решили пройтись – всё равно время убивать требуется.

У церкви знакомого добровольца из Вятки встретили. Он тоже от ума великого к москвичам присоединился – думал тут медом будет намазано…

– Доброго здоровья, Павел. Что, ходил свои грехи замаливать? – Федор земляку улыбнулся. В чужом краю земляк – почти как родственник.

– Здравствовать тебе, Федя. Здорово, Иван. Как живы-здоровы? – Павел шапку на голову натянул и с мужиками поприветствовался. Из Вятки они вместе выезжали, а потом их пути-дорожки разошлись. Ванька и Федор в Уржуме кукуют, а Павел в Елабужский уезд попал. На усмирение крестьян и отнятие у них хлебушка.

– У нас – ни шатко, ни валко. Ты то что здесь делаешь? В других краях вроде должен быть? – Иван у Павла поинтересовался.

– Командир наш в штаб за помощью примчался. Не можем мы своими силами с уездом справиться, противятся крестьяне. Ну, а я здесь при начальстве сопровождающим. – объяснил своё появление в Уржуме Павел.

– Так у вас даже пушка имеется. Не забоялись её деревенские? – подшутить Федор над Павлом попытался.

– Толку то от неё… По кустам только палить. Народ здесь милосердный и терпеливый, но до белого каления мы его уже почти довели. До озверения даже. Пока изымали урожай старых лет – они ещё терпели. Теперь же последние зернышки выгребаем… – сказал и тяжело вздохнул Ваньки и Федора знакомый.

– Да уж… – выразил своё согласие сказанному Федор. Сам он из деревни, понимает, о чем речь идет.

– Добрались мы на прошлой неделе до одной деревни. Сведения были, что там один хлебный туз живет. И правда – рядом с избой у него даже несколько копен необмолоченного хлеба стояло. Давно уж видно, как литые глыбы они стали. Зашли в амбар, а там – шаром покати. Припрятал он от греха хлебушек. Морячки наши его бить, он же всё равно не сознается. Бросили это дело и сами искать стали. Возились долго, но нашли. До самого вечера почти тайники его выгребали. Набралось много – всем отрядом грузили. Все тридцать подвод, что с нами были набухали. На каждую, считай, двадцать пять пудов входит. Самогонка ещё у него была. Вот и решили заночевать тут. Спать легли как всё до капли выпили. Морячки ещё с бабой его побаловались. Утром в уезд направились, но дорогой нас перехватили. Из кустов стрелять начали. Четверых сразу убили, а троих раненых там же в лесу живыми в землю зарыли. Когда землицей забрасывали, всё приговаривали – как вы к нам, так и мы… – замолк Павел на средине своего рассказа, даже потрясывать его вроде начало. Кисет достал, цигарку стал вертеть, а руки трясутся, табак на землю сыплется.

Федор с Ванькой тоже закурили.

– Меня в плен взяли. Раздели догола, в село привели и там по улице водили. Мужик тот, у которого вчера ночевали, всё грозился тоже меня живым в землю закопать, а сверху ещё осиновый кол забить. Спас меня студент. Так мужики его называли. Сказал меня не убивать, а так голышом назад отправить. Пусть де расскажет, что в уезд нам путь закрыт. Кто придёт, с ними так же будет. – сказал и замолк Павел. Вспоминает похоже своё неожиданное спасение.

Несколько минут мужики молча курили.

– Как обратно бежал – почти и не помню. Другой наш отряд по дороге встретил. Повезло. – закончил свою не веселую историю Павел.

– Главное – жив остался. – подвел черту Ванька. Не понравилась ему обстановка в уезде, где Павел был. Сунешься сейчас туда – забьют осиновый кол в твою могилку.

– Вот в церкву сейчас и сходил. За спасение своё свечку поставил. – возобновил разговор Павел.

– Это ты правильно. – поддержал его Федор.

– Теперь и приехал наш начальник сюда войска себе в помощь требовать. Говорит, что есть у мужиков в уезде одна слабость, можно их к ногтю прижать если сил побольше будет. Они, как он сказывал, дальше своей волости редко сопротивляются, он деревень своих не отрываются. Рядом с домом только воюют, а куда идти – их с места не сдвинешь. Вот так по одной деревне их и примучивать надо. Если же они додумаются вместе все собраться, то пятки салом смазывать надо – их то вон сколько, а нас – капелька. – разговорился Павел, не остановишь. Выговориться ему видно надо после таких приключений.

Нет худа без добра. Может и хорошо, что Федор и Иван в Уржуме задержались. Пересидят здесь какое-то время, успокоится всё, тут они свой клад и проверят. Как там – всё растряс студент, или что-то ещё осталось. Сам то он, похоже, жив. Павел вон про студента рассказывал. Он скорее всего и крестьянами верховодит.

Постояли ещё мужики у церкви, ни о чем поговорили. Павел к штабу продовольственного полка потом направился, а Иван с Федором к месту своего постоя двинулись. Была у них сегодня договоренность с хозяйкой на баню. Поди уж истопила она её, мыться и париться пора.

Погода в этот день в Уржуме стояла отличная. Тепло. На небе ни облачка. Птички поют. Благодать. Ещё бы в душе такое было, но вот как-то тягостно всё…

Уржум.

Уржум.

Уржум.

Уржум.

Вернулись Ванька и Федор в дом, где они на постой были определены, а там у хозяйки всё уже готово – баня натоплена, полотенца и стопочки их чистого белья приготовлены. Хорошо к нашим мужикам здесь относятся – они у местных зерно не отбирают, а мешочников только прижимают. Мешочники, они уржумским – чужие, приехали сюда чтобы хлебушек подешевле купить, а потом перепродать его с большой выгодой. Лишают их Ванька с Федором прибытка, да и ладно. Главное – сейчас у семьи, где они квартируют, тихо и спокойно, никто чужой с худыми делами близко не подойдет. Хотели морячки как-то похулиганить, на подворье к хозяйке уже завалились, а Иван и Федор дали им от ворот поворот, окоротили иродов. Мы мол тут уже, идите по добру по здорову…

Это к Ваньке и Федору здесь такое отношение, а тем, что по деревням за зерном ездят, и в квас плюнут, и за спиной слово худое скажут. Открыто не перечат, но и приготовят ужин – лучше свиньям варят, кашу пересолят и рюмочку не поднесут… В баню свою уж точно не пригласят – ходите так, вшей копите.

Ваньке и Федору сегодня вечерок спокойный выдался, а у губернского продовольственного комиссара в Вятке одни сплошные расстройства. Вроде и помощь из Петрограда и Москвы получил, а не идёт заготовка зерна в нужном количестве. Надо ещё подмоги просить, войска выпрашивать с пушками и пулеметами, иначе с бунтующими крестьянами не справиться.

Полон стол бумаг и все плохие. Тут помощи просят, там не справляются…

Вон из Глазовского уезда пишут, что не вовремя сейчас хлеб по дворам собирать. В деревне в настоящий момент по горло хозяйственной работы, в поле надо быть, страда не за горами, а крестьян хлеб заставляют везти. У них же отобранный. Как только продотряд у границ уезда появляется, во всех волостях начинается подготовка к сопротивлению сбора зерна.

В Елабужском уезде очередной продотряд разбит наголову. Ночью напали деревенские и всех перебили. Ни одного члена продовольственного комитета в живых не осталось.

В Ципьинской волости Малмыжского уезда произошло столкновение с крестьянами. Есть убитые и раненые, как с той, так и, с другой стороны.

Опять же в Малмыжском уезде местные полностью разоружили продотряд из рабочих Омутнинского завода, а младшего продовольственного комиссара убили. Попробуй теперь туда сунься – много винтовок в чужие руки перешло.

Татары из Слободского уезда снова много неприятностей доставили. В Верхнем Карино, в Среднем Карино и в Нижнем Карино зерно без боя собрать не получилось. Говорено же было продотрядовцам – на малые группы не делиться, скопом действовать. Они же по несколько человек разошлись хлебные запасы у татар учитывать и на ссыпной пункт их отправлять. Оружие на возу сложили и двух человек охранять его оставили. Татары смекнули, что без хлеба останутся, напали на отряд, оружие сначала захватили, а потом сборщиков хлеба побили. Из их же винтовок и ранили несколько ещё человек.

Пришлось в Карино другой отряд направлять, даже с артиллерией. Выдвинули ультиматум – оружие вернуть, пятьсот пудов хлеба рядышком сложить. К восьми часам утра не управитесь – начнем обстрел. Дрогнули татары – все тридцать винтовок назад вернули и зерно в придачу.

В Яранском уезде сначала всё шло гладко, но опять крестьян чем-то обидели, и они взбеленились. В Шахайках осталось то взять и обмолотить пятьдесят копен хлеба. Прибыл туда отряд в сто человек, стали на ночлег по три-четыре продотрядовца в избе, утром и хотели начать свою работу. За ночь местные оповестили о прибывших жителей двадцати одного селения, а чуть свет в Шахайки вошла огромная толпа народа с кольями, железными тростями и огнестрельным оружием. Напали на дома, где разместились продотрядовцы и стали их бить сонных. Кого в избе мутузили, а кто успел на улицу выбежать, ловили, некоторых уже даже в поле, били до потери сознания и все отбирали – деньги, одежду, оружие. В результате шесть человек из отряда убили сразу, несколько отрядников потом уже умерли, а более шестидесяти были тяжело ранены. Похитили ещё казенные деньги, что у младшего продовольственного комиссара были. Не мало по местным меркам – не один десяток тысяч рублей. Несколько человек без вести пропало. Это в порядке вещей – тут если кого убьют из продотряда, то часто сразу в землю закапывают, скрывают следы преступления. Опять пришлось карательный отряд с пулеметами высылать и объявлять в уезде военное положение. Но хоть шесть трупов убитых ранее найти удалось – указали разбойники, где побитых зарыли.

Но неймется никак яранским. Снова пришло свежее донесение. На Шаптунгской дороге учетчиков зерна побили и пленили. Отговариваются – думали это разбойники. Зачем они крестьян, что на мельницу на Большой Кокшаге едут останавливали и мешки с зерном считали? Да как хитро всё сделали прохиндеи – нагрузили на телегу мешки с зерном и пустили её с возницей по дороге. Несколько человек же одновременно лесом рядышком двинулись. Подошли проверяющие, а тут мужики из леса выскочили и бить их принялись. Избили до полусмерти и бросили в пожарную караулку. Охрану приставили. Наутро поостыв, якобы разобрались, что продотрядовцы это и отпустили бедных. Опять надо туда карателей отправлять. Пусть шомполами ума вложат. Коров у всех ещё конфисковать. По одной в каждом хозяйстве оставить, а остальных забрать как контрибуцию.

Котельнич ещё… Опять избили продотряд и побросали в реку. Оружие отняли. Каратели никого не нашли – по лесам народ разбежался…

Уржум.

Уржум.

Хлеб – всему голова.

Не будет хлеба – не будет и песни.

Тысячу лет назад правдой это было, но и сейчас тоже…

Откликнулся Петроград на стенания вятского губернского продовольственного комиссара. Прислали подмогу московскому полку. С пушками и пулеметами, но опять же народ был собран с бору по сосенке. Не из кого особо было выбирать, да и кто хороших то себя отдаст. Вот и сбагривали в сводный продовольственный отряд кого ни попадя. Возьми Боже, что нам не гоже.

Опять же паровозы и вагоны моментально из резерва выделили и отправили плохо организованный сброд в Вятку.

Надо сказать, что сейчас в РВР худо-бедно только военные заводы функционировали и железная дорога. Ну, и всё что с армией связано было. Остальное – в сплошном загоне. Ветшало и разваливалось многое за военные годы, а тут ещё и «немка». На всё сил просто не хватало, да и у новой власти из военных чинов знаний и умений в ряде областей гражданской жизни просто-напросто не было. За пределом казармы на раз-два мало что делается…

Прибывших в губернию быстро в Уржум переправили. Штабс-капитан после этого плечи расправил и начал планомерно село за селом, деревню за деревней насухо выжимать, метелкой до последнего зернышка всё выметать.

По прутику веник ломал. Не объединялись крестьяне в единую силу, каждый сам за себя был, а что в соседней волости – уже безразлично. Пытавшийся их в кулак сжать и им ударить студент успеха не добился. В одном из боев ранен он был, в плен попал и в уржумскую тюрьму помещен вместе с несколькими крестьянскими вожаками.

В Уржум хлеб возить тысячами пудов стали. В Петроград же и Москву на казенные склады только малую толику отправляли, штабс-капитан большую часть у себя оставлял. Понятно, что самому ему столько не съесть – порвет. Значит – пристраивать куда-то надо.

Желающие купить зерно быстро нашлись и пошла торговля. Золото и серебро к штабс-капитану валом повалило, успевай считать. Бумагу он не брал, «хабаловками» пусть дураки стены обклеивают, штабс-капитану настоящие деньги нужны были.

Ванька и Федор в этой торговле тоже поучаствовали. Не в роли продавцов, а так – на подхвате.

Сидор, десятник их, ни свет, ни заря к дому, где Иван и Федор квартировали, приперся и в окно стал тарабанить.

– Иван, вставайте! – орёт как режут его. Всех переполошил.

Ванька как был в кальсонах, но с винтовкой к окну подбежал, у простенка встал, голову то он не дурной всему белу свету показывать.

– Что стряслось? Чего орешь то, Сидор? – стволом створку растворив на улицу голос подал. Сам высовываться не стал. Федор тоже за стенкой стоит, хоронится.

– Одевайтесь скорее, обоз сопровождать поедете. – опять громко, как глухим, надрывается их маленькое начальство.

Вечно у него так. С вечера забыл сказать о планах на сегодня, вот сейчас как заполошный и бегает. На ускоре всё делает…

– Счас поедим и придём. – Федор Сидору зло бросил. Дал же черт командира бестолкового.

Наскоро перекусили Ванька с Федором и к хлебным амбарам подошли. Там уже мужики подводы грузят, а Сидор опять кругами бегает, только мешается. Мешки таскают все в синяках крестьяне, те что за разные провинности продотрядовцами в плен определены. Во жизнь какая пошла – свои и в плену.

Весь Ванькин десяток тут же на бревнах сидит, семечки лузгает. В сторонке ещё пяток матросиков опохмеляются. Москвичи – им можно…

Набухали мужики телеги сколько им было велено, флотские их обратно в концлагерь увели. Организовал штабс-капитан такой на краю Уржума, всё у него как у больших.

Тронулись. Что-то куда-то не в сторону Вятки двинули.

– Опять наш отец-командир налево зерно сплавляет. – Иван Федору тихонько шепнул. Свое мнение сейчас громко озвучивать себе дороже выходит. На прошлой неделе троих таких сильно умных штабс-капитан к стенке поставил. Военно-продовольственное положение он ввел, в такой ситуации что хочет, то и творит. Сам себе голова и выше власти его нет.

– Похоже. – так же тихо Федор откликнулся.

Обоз получился не маленький – телег двадцать, а охраны с гулькин нос. Нападут где крестьяне в лесу, как не раз уж было и прощай жизнь молодая. Десятком Сидора много не навоюешь.

– Ежели чего – винтарь под мышку и ноги сразу делаем. – Ванька Федора проинструктировал. Не желал он за темные дела штабс-капитана кровушку свою на землю лить.

– Понял. – опять же весьма коротко Федор ответил.

До самого обеда обоз по малоезженым проселкам тянулся, все населенные пункты стороной объезжал. Перекусили в полдень сухомяткой и дальше двинулись. Человек, что штабс-капитаном был старшим над десятком и Сидором поставлен, всё на часы поглядывал и поторапливать возниц стал. Видно, опаздывать они куда-то начали.

Ехали-ехали, а глядь – посреди лесной дороги человек стоит. Продотрядовцы за винтари схватились, но старший обоза руками замахал – свои мол это. Ну, кому свои, а кому звери лютые. Сторожиться не помешает. Сегодня друг сердечный, а завтра шмальнет в спину.

Остановились. Сидор закурил. Совсем страх потерял, а Ванька и Федор винтовочки наготове держат – готовы ко всему.

Старший со встречным переговорили, тот свистнул, а на сигнал тот из леса стали люди выходить. Потом и телеги появились. Саврасые лошадки их тянут. Нет, вот и одна мышастая показалась. Лошадки не мелкие, довольно массивного, растянутого телосложения, но гармоничность частей тела присутствует. Крепенькие все такие, головы среднего размера с широким лбом, шея короткая, с невысоким выходом. Ноги у лошадей относительно короткие, грива и челка пышные. Как поближе подъехали телеги, у всех лошадок вдоль спины темную полоску стало видно – «ремень». Федор заулыбался – любил он вяток, наших аборигенной породы лошадей северного лесного типа – так какой-нибудь профессор бы выразился. Деревенский он, а ему такая лошадка и нужна – выносливая, подвижная, с добрым нравом и неприхотливая. Ест что угодно и почти не болеет, особенно устойчива к простудным заболеваниям. «Ремень» на спине, он Федору не мешает, подумаешь – наследство небольшое от диких предков. Иногда ещё и поперечные полосы на ногах бывают, как у родичей тысячелетней давности, но они на ход не влияют. Пока орловского рысака не вывели, то вяток в почтовые тройки и запрягали.

Перегрузили вышедшие из леса к себе зерно и обратно убрались.

Обоз же с Ванькой и Федором обратно в Уржум покатил.

Тройка вяток.

Прибывший в Уржум штабс-капитан как-то сразу вступил в разногласия с местными властями. Они ему не понравились, он у руководителей уезда тоже вызывал неприязнь. Вроде все в одной лодке, а поди ж ты…

Жили в Уржуме люди себе спокойно, что надо воротили, себя не забывали, а тут такой вам хрен на всю голову. Из центра прислан с грандиозными задачами и полномочиями. Мы то здесь на что? Нам бы и поручили дело важное, а мы то уж без подобных помогальщиков справились. Нет доверия у Петрограда людям на местах? Всё и каждую мелочь под себя подмять хотят?

Прилетел гусь лапчатый. Свои порядки наводит. Все жирные ломти себе забирает. Его самого и приехавших с ним ещё и кормить-поить надобно, лучшие места под постой выделять.

Сначала думали, что структура пирога на столе поменяется – было всё нам, а сейчас станет – часть нам и часть ему. Получилось же – нам шиш с маслом, а приезжий штабс-капитан всё себе загреб.

Все ниточки-веревочки с мешочниками обрезал, все договоренности со скупщиками под хвост кобыле полетели. Те защиты требуют – деньги де плочены, а против продовольственного полка не попрешь…

Мешочников как липку ободрал, труд их себе присвоил. Бедолаги по селам и деревням сколько ездили, хлебушек на деньги и мануфактуру, а также на прочее нужное в крестьянском хозяйстве меняли, подводы нанимали и хлеб не за просто так в Уржум свозили, а он явился и на всё лапу наложил. Не ваше мол сейчас это, а достояние республики. Кто противился и несогласие выражал – того черви на погосте уже хвалят.

Ввел военно-продовольственное положение – хуже осадного. В городе патрули, за городом – концентрационный лагерь. Недоволен – уже не гражданин, а новая рабочая единица. Хорошо хоть так, а то и – сразу к стенке.

В деревню голубок сизокрылый сунулся не зная броду. Быстро по сопатке получил, много людей потерял, чуть пушку даже не отняли, а вот пулеметов убавилось. Голяшками заскал, в Вятку стал жалиться, а они – помогли сиротинушке, людьми и оружием пополнили, очередную орду на уржумские плечи повесили. Хлеб, мол сейчас самое главное, а вы – терпите.

Деревня за деревней, село за селом штабс-капитаном обираются, а в Уржум десятки тысяч пудов хлеба ссыпаются. Хотели о сей радости весть в Петроград подать, а штабс-капитан запретил – не вашего ума дело. Сам, когда надо будет сообщу.

Ладно бы так. Дело совсем по-другому поворачивается. В Вятку мешок отправляется, себе – пять на разживу. Тем же мешочникам зерно продается. То, что у крестьян силой собрали и то, что у самих мешочников ранее реквизировали.

«Хабаловки» не берет, имперскими деньгами брезгует – золото, фунты, доллары за зерно требует. Марки германские один умник предложил – ему же в рожу ими и прилетело.

Стали ему препятствовать, совестить, про дела его обещали в Вятку сообщить – обругал матерно и арестовать велел. В тюрьме оказались, кто в уездной военной комендатуре был, а кои в этот день дома оставались – повезло, сумели скрыться кого предупредили.

Местная караульная команда сама мигом разбежалась, москвичам даже стрелять не пришлось. Командир её Попов сам на сторону штабс-капитана переметнулся. Население Уржума на арест власти РВР никак не прореагировало, защищать их не бросилось. Успели они местным жителям уже хуже горькой редьки надоесть своими выкрутасами.

Объявил штабс-капитан в Уржуме свою власть и полное отделение от РВР. Независимое теперь тут типа княжество, штабс-капитан за главного, а всем остальным надо пасть ниц.

Смена руководства в Уржуме в ураганном режиме произошла, никто даже не успел оглянуться. С утра одни командовали, а в обед уже другие. Зачем штабс-капитан такое учинил? Какие у него были резоны? Испугался, что про его художества в центре узнают? Что зерно он на строну продает, а не республике отправляет? Может решил собранное по деревням реализовать и с золотишком, полученным скрыться? Тайга то, вон она – рядом. Кто там его найдёт. Через Урал перемахнет, там – Сибирь, а из неё уж куда угодно с казной то наполненной и верными товарищами.

Народ в полку и тот не весь в курсе был, что произошло. К вечеру только узнали. По приказу штабс-капитана двери казенного винного склада акцизного ведомства перед московскими продотрядовцами настежь распахнули – празднуйте мол победу соратники. Каждому бойцу полка денег выдали – «хабаловок» не жалко. Завтра ещё по мешку зерна можно под расписку получить. Куда то зерно девать – сами решайте.

Загудел Уржум, обыватели стали прятаться…

Вскоре по улицам весёлые морячки заходили, гармошки заиграли, местами салют стали устраивать из трёхлинеек. Противоэпидемический режим никто не соблюдал, как и «немки» не было. Хотели даже отдельные личности из пушки бабахнуть, но инициативу их новое руководство не поддержало. Снарядов было мало, а новых взять негде.

Десяток Сидора, где Ванька и Федор числились, когда в Уржум возвратились – рты пораскрывали. Что за чудеса здесь творятся? Утром ещё ничего не предвещало беды, а теперь вон какая ситуевина. Сходили, как говорится, за хлебушком. На долго ли такая вольница? До Вятки вести о происходящем дойдут, как против недовольных крестьян уже против штабс-капитана силы карательные соберут и одним махом его вольницу прихлопнут. Ваньку и Федора в том числе. Смахнут как крошки со стола – никто и не заметит.

Соратники Ивана в сторону винного склада чуть не бегом убежали. Сидор козликом впереди всех наскакивал. Ванька Федора за рукав придержал – не время водку пьянствовать.

– Во попали так попали. – закуривая Федору проговорил Иван.

– Думаешь, мне нравится? – оглядываясь по сторонам ответил Федор. Приблудные китайцы на своих горбах по мешку чего-то тащили. Между собой переговаривались с довольным видом.

– Не, не надо нам такого счастья. – снова проговорил Ванька.

Федор ничего не ответил. Молча согласился. Двинулись они в сторону своего временного пристанища – не на улице же им теперь всю ночь стоять было…

Вятская губерния. Уржум.

Не всё руководство Уржума штабс-капитан арестовал. Кто-то успел зайчиком-побегайчиком в кустиках спрятаться, а кто-то и достойно из города в данной ситуации отступил. Тот же Сормах.

Один в поле не воин. Прекрасно понимал это Николай Гурьянович. Опыт какой-никакой у него в этом деле имелся. Образцовая школа унтер-офицеров и прапорщиков 13-й пехотной бригады казанского военного округа за плечами. Потом германский фронт. В шестнадцатом году за боевые заслуги награжден Георгиевским крестом 4-й степени. Участвовал в Сборовском сражении, был произведен в подпрапорщики, удостоился Георгиевского креста 3-й степени. Ранен был неоднократно.

Видя, что в городе творится, Сормах на рожон не попер. Лошадь, которая в его распоряжении имелась, в телегу запряг, к складу с оружием тихохонько подкатил, двенадцать ящиков ручных гранат погрузил и только его и видели.

В Теребиловку Сормах гранаты вывез, нечего их людям штабс-капитана оставлять – самим пригодятся. Есть кому их раздать в надежные руки.

Гранаты сгрузил, верных ему людей кликнул. У тех ещё четыре подводы нашлось.

Пока московские продотрядовцы победу праздновали, матерными частушками округу оглашали Сормах с товарищами опять к складу пробрались. Наложили без всякого счета три воза винтовок и два патронов. Патронов много не бывает – это Сормах на фронте хорошо усвоил.

Нагрузились и опять в Теребиловку вернулись. Больше не поехали – нечего третий раз своё счастье испытывать, да и достаточно уж им было.

Куда ему столько оружия? Надо. Дружину Сормах решил организовать для сопротивления мятежникам. Заблокировать по возможности им пути в уезд. Ну и въезд в Уржум тоже. Чтобы хлебушек оттуда никто не вывез. В республике сейчас голодно – зерно ой как пригодится.

Ночь спать не пришлось. Из Теребиловки люди были посланы в Бутахино, Поповку, Кабановщину, Котелки, Лом, Таловку и Дубровку. Просил Николай Гурьянович дать людей ему в дружину. Обещал оружие и патроны выдать без отдачи, освободить на год от сдачи зерна республике, ну и ещё всякой благодати три короба. Указывал вместе с тем, что народ он собирает против московских продотрядовцев из Уржума, которые здесь всем поперек горла давно уже стояли и у многих зуб на них имелся. Сам Уржум с больной головы никто штурмовать не собирается. Засядут они в удобных местах и будут в морячков и другую шушеру разную постреливать. Коли тем большая подмога подходить будет, головы свои терять им приказа не последует – сразу перебираться в другое расположение. Такими партизанскими действиями время они потянут, а там и из Вятки войска примаршируют и прихлопнут мятежников штабс-капитана.

Почти три дня судили и рядили, но собрал Сормах дружину. К его счастью в эти дни из Уржума никто в уезд за хлебом штабс-капитаном направлен не был. Сначала там победу праздновали, потом опохмелялись всем полком, что-то делили. Не до крестьянского хлебушка москвичам было. Да его и так в Уржуме выше головы уже было собрано. Куда ещё. Это бы штабс-капитану продать.

Из Вятки тоже ни слуха, ни духа. Знал Сормах, что люди туда с вестями о мятеже отправились, но вот доехали ли? На дорогах сейчас пошаливали, народец совсем страх потерял, одним днём жил…

Заставы у Сормаха расставлены, время на него работает. Подозрительный народец, что в Уржум направлялся, они перехватывали. Тех, кто из города выезжал и выходил тоже без внимания не оставляли.

На второй день к нему двух перебежчиков из города привели. Не московские, свои из Вятки. Прикомандированы они были к продотряду, но мятеж против РВР не поддержали, котомочки свои собрали, винтовки за плечо и из полка штабс-капитана сбежали. Со слов пришедших, крови на них нет, в мародерстве не замазаны.

– Звать то вас как, воины? – Сормах к перебежчикам обратился. Вид у него до нельзя серьезный, куртка кожаная, на поясе патронташ.

– Иван. – первый ответил.

– Федор. – отозвался второй.

Видел где-то этих соколов Сормах. Вспомнил. У мешочников зерно они конфисковали. Разбираться с ними сейчас некогда – в концлагерь под охрану отправятся, да и дело с концом. Николай Гурьянович в Теребиловке сейчас свой концентрационный лагерь устроил и всех подозрительных лиц туда отправляют. Прибудут люди из Вятки и со всеми разберутся, отвесят каждому по его заслугам.

– О планах и задумках московских рассказать что-то можете? – строго Сормах Федора и Ивана спросил.

– Да куда там. Мы люди маленькие. Дела начальства нам не известны. – за себя и за Федора ответил Ванька Воробьев. Чистую правду выложил. Их даже десятник в последний момент в курс дела вводил, а со штабс-капитаном они и ни разу не общались.

Говорит Иван с Сормахом, а сам всё на шашку его посматривает. Не долгое время они с Федором в Уржуме, но про неё уже не раз слышали. Вот и увидеть довелось. Так то по Уржуму с ней Сормах при них не расхаживал, а тут она у него на боку висит.

Где уж он её взял – история умалчивает. Загляденье, а не шашка. Сверкает золотом, каменьями изукрашена. Знающие люди говорят, что это алмазы. По мнению Ивана – что-то больно уж они велики, а если это и правда они, то цена шашке побольше всего Уржума будет. Ну, примерно.

Сормах с ординарцем.

От сумы и от тюрьмы зарекаться не надо.

Поехали мужики про судьбу своего запрятанного серебра вызнать, а в концлагерь попали. Во дела какие.

Сидят теперь с разными подозрительными личностями в плену у Сормаха, а потом ещё неизвестно что и будет.

Кормят узников нормально – не голодают Ванька с Федором. Скука только страшная, заняться нечем. От безделья побасенки разные слушают. Попался вместе с ними в заключение один уржумский мужик. Язык у него без костей – всё мелет про то, как у них в уезде что делают, какие случаи бывают, про запуки рассказывает. Словечко такое новое Ванька узнал – запук. Так местные обряды называют. Надо же, придумали…

– А вот как клопов и блох у нас истребляют. Взять надо зубья от бороны, а как из избы твоей поп выходить будет, то бросить ему их вслед и сказать – куда поп, туда и клоп. Сразу за ним они все и уйдут. – на полном серьезе мужик Ваньке рассказывает. Больше его никто и не слушает. Надоел он со своими рассказами уже всем. Сами то уржумские всё это прекрасно знают, а Иван из Вятки – ему интересно.

Федор рядом сидит, позевывает. Ему до этих запуков как до луны.

– Вот, Ваня, часто ещё какие случаи у нас в уезде бывают. Покойники оживают по принесении в церковь. Тогда причт должен их убить и схоронить. Ежели же оживший из церкви или даже деревни успеет скрыться – помрет подряд двенадцать священников. Убивают оживших покойников специальным ломом. Хранится он в самой церкви за печкой. Конец того лома всегда в крови – частенько такие случаи бывают. Убивают покойников так – застав покойника ожившим, поп предлагает ему помолиться Богу, а когда такой покойник, перекрестившись, поклонится, то надо ударить его этим самым ломом в загорбок. Зная про такие дела, ожившие покойники стараются скорее из церкви убежать и спрятаться. Ну, пока не обнаружили, что они вылезли из своего гроба. Чтобы такое не получалось, церковные сторожа, как в церковь войдут, сразу первым делом гроб открывают и капают покойнику на лицо воском от зажженной свечки. Убедиться хотят – не ожил ли он. Ежели прокараулят, оживет покойник и убежит, то причт отпевает пустой гроб и провожает его на кладбище, как бы был в нем сам покойник. – рассказал и на Ваньку с Федором смотрит. Как они отреагируют. Поверят ему, будут дальше слушать? Ишь, головами вертят, сомневаются.

– Не верите? – у мужиков уржумский поинтересовался.

– Верим, верим. Давай дальше. – Федор ему ответил, а сам носом клюет. В сон его клонит от таких рассказов.

– Покойная матушка ещё мне рассказывала. Умер её знакомый черемисин, снесли его в церковь. Там он и ожил ночью. Про лом то он знал, не хотелось ему его отведать. Вылез он из гроба, закрыл его крышкой, а сам у двери спрятался. Войдет кто первый, откроет двери, а он тем временем на улицу и выскочит. Получилось все у него, прибежал он скоренько домой и спрятался за печкой. Или на полатях – не помню точно. В это время его домашние готовили для поминок блины. Напекли их, подали на стол. Тут покойник, оживший из-за печи и говорит – дайте и мне блина! Что там у них было – перепугались все. После этого тот черемисин ещё двадцать лет прожил и даже особо ничем не болел. Вот такие, Ваня, дела. – завершил свой рассказ про ожившего покойника уржумский.

Перекурили. Делать всё равно нечего.

– Рассказал бы ещё что, всё время быстрее пройдет. – тормошит его Ванька. Тому только повод дай – он и рад-радешенек.

– Слушайте. Как-то у нас одна поповна пообещала своим подругам принести из церкви нужную им для гадания книгу. Отца этой поповны в то время дома не было. Взяла она тихонько ключи от церкви, отперла её и беспрепятственно туда вошла. Когда уже из церкви выходила то встретился ей человек в саване. Поповна предположила, что это кто-то из подруг подшутить над ней решил, попугать её задумал. Сорвала она с встретившегося ей саван, вместе с книгой его подругам принесла. Бросила его им и давай на них ругаться. Они отпираются, уверяют её, что и не думали её пугать. Не поверила она им и спать к себе ушла. Ровно в полночь явился к той поповне человек и начал назад свой саван требовать. Одну ночь приходит, вторую, третью… Узнал об этих посещениях её отец. Понял, что привидение к ней по ночам ходит. Поп, чтобы дочь свою от такого гостя избавить, взял крест, икону и повел свою дочь в церковь. Как только в церковь они вошли, поповна сразу в угол указала и говорит своему батюшке – вот он стоит. Произнесла это и исчезла. – замолчал мужик, задумался. О судьбе поповны размышляет, наверное.

У Федора от такого его рассказа даже сон пропал. Интересно ему про привидение и поповну слушать.

– Давай ещё что-то такое, расскажи. – теребит он уржумского.

– Про косточку-невидимку могу рассказать. Будешь слушать? – к Федору мужик обратился. Нашел себе ещё одни свежие уши.

– Вали. – Федор даже на месте заерзал. Бабушка в Бакулях ему такого не рассказывала.

– Значит, про косточку. Поймать надо черную кошку – чтобы ни одного другого пятнышка даже не было. В полночь на святках сварить её следует в котле живую так, чтобы всё мясо с костей сошло. Потом всё в ту же полночь сесть положено перед зеркалом. Вынимать затем из котла по одной эти разварившиеся кости и в зубы класть. Причем, в зеркало при этом смотреться. Та кость, из-за которой тебя самого в том зеркале не будет видно и есть косточка-невидимка. Во время отыскания этой косточки от нечистого надо беречься. Задушить он тебя за такие поиски может. Чтобы это не случилось – на голову горшок одеть требуется и всё время поиска его не снимать. С отысканной косточкой-невидимкой ходить куда угодно можно, и никто тебя при этом не увидит. Хоть на реку за девками подглядывать. – хохотнул уржумский.

Федор его поддержал.

– У самого то такая имеется? – огорошил вдруг его вопросом Ванька.

– А то. Дома только осталась. Была бы с собой – тут с вами лясы не точил. – отговорился мужик.

В это время и ужинать сигнал подали. Не морили голодом у Сормаха пленных. Не по- людски это. Каждая живая душа питаться должна.

Как только до Вятки информация о произошедшем в Уржуме дошла, местные власти в неописуемую ярость впали.

Мало, что крестьяне постановлениям и приказам центрального правительства и губернских руководителей противятся, тут ещё какой-то штабс-капитан стал своевольничать. Власть свою объявил и никого не желает слушать. Собранный хлеб для республики в чужие руки продает, а деньги прикарманивает.

Все дела были в сторону отодвинуты, и губернские комиссары уржумскими проблемами занялись.

Какие только могли войска собрали. Часть солдат были на пароходы посажены, как сельдей в бочки в их набили. Кого смогли в сторону Уржума по чугунке отправили. Некоторым пришлось и по тракту с помощью лошадиных сил выдвигаться в том же направлении. Артиллерию и пулеметы карателям придали – сколько имелось в наличии.

Велено было мятежников в самое кратное время уничтожить без разговоров и жалости.

Ванька и Федор в концентрационном лагере у Сормаха находились, про все эти дела потом только из разговоров узнали. Повезло им, если можно, так сказать.

Прибывшие войска Уржум со всех сторон обложили, дружина Сормаха в их состав также была влита. В бою лишний ствол никогда не помешает. Больше бойцов – не меньше, пусть и не сильно опытных.

В переговоры с мятежниками никто вступать и не думал. Сразу по городу из привезенных пушек грохнули. Ну и что, имеется там гражданское население, да и ладно. Сами виноваты – чужой РВР власти подчинились, вот и получите наказание.

Обстрел продолжался не долго – снарядов было считаное количество. Тут ведь не германский фронт, а самый что ни наесть тыл. При поддержке пулеметов цепи карателей вскоре и в атаку пошли.

Сопротивлялись москвичи вяленько. Большинство из них были либо пьяные, либо сонные. Некоторые часовые даже пушек не слышали, так накануне нахрюкались. У одного такого охранщика каратели, подойдя вплотную, даже винтовку отобрали. Начало боя он проспал, а потом сидел, только глазами непонимаючи лупал.

В самом городе прибывшим из Вятки уже большее сопротивление оказано было. Понимали мятежники, что пощады им не видать. Так и случилось. Кто сразу не погиб – того без разговоров к стенке поставили. Некоторые по домам и баням уржумских обывателей пытались спрятаться, но местное население их быстро власти выдало, и они тоже были жизни лишены.

После полной и безоговорочной победы над приспешниками штабс-капитана в первую очередь собранный в Уржуме хлеб под охрану был взят. Потом уж и оставшимися чудом выжившими москвичами занялись, всего то несколько человек их было и стали с пленными из концлагеря Сормаха разбираться.

Ваньку и Федора пешим ходом, как и всех остальных горемык с окраины Теребиловки в уржумскую тюрьму перевели. Чуть не стоя в камеры разместили. Там и так сидельцев со времен штабс-капитана хватало, а тут ещё новые добавились.

Судьба так распорядилась, что Иван с Федором в ту же камеру попали, где студент им хорошо знакомый находился. Вот сейчас они его и поспрашивают, что он с оставленным в ухороночке серебром из клада Пугачева сотворил.

– Видишь, Федор, голубчика нашего? – сразу же, как попали в помещение с решетками на окнах, Ванька своего напарника спросил. Расталкивая уже находящихся здесь в сторону студента двинулся.

– Само-собой. Бегал, бегал, а от нас не уйдешь… – Федор ему ответил и Ивана за рукав тронул. Стой мол, не торопись. Осмотреться тут сначала надо и все расклады просчитать.

– Ты чего? – не понимая Федора Иван к нему повернулся, но идти в сторону студента прекратил, в угол камеры свернул.

– Похоже, не один он тут. С компанией. Нас то только двое, а вокруг него вон сколько народа вьется. Тут он сам нас может за вымя потрогать. – прикрыв спиной Ваньку Федор не громко проговорил.

Похоже прав Федор. За столом, что в камере имелся, студентик царем-барином развалившись на единственном стуле сидел. Венском. Как уж такая невидаль в камере объявилась – додуматься сразу было трудно. Все на лавках у стола, а он на стуле. Впрочем, попаданец раньше в уржумской тюрьме ни разу не бывал, может тут такой порядок с испокон веков ведется? Вроде и не должно такого быть, а есть. Неисповедимы пути господни…

Рядом со студентом за столом на лавках мужики плотно сидят. По виду тёртые и жизнь повидавшие. Студент им что-то рассказывает, они же внимательно слушают и время от времени согласно кивают. Кто-то и из них что-то его спрашивает, а студент отвечает. Дружески так беседуют, но студент за главного.

Это Иван уже из своего угла разглядел. Куда они с Федором пристроились.

Студент, хоть в камере и темновато было, Ивана с Федором среди новеньких углядел. Улыбнулся чему-то и беседуя с дружками, пару раз в сторонку Ванькиного расположения рукой показал. Те как по команде головы свои в их направлении заповорачивали, парочка даже привстала, чтобы Ивана и Федора лучше разглядеть.

– Похоже, Иван, попали мы с тобой в очередной переплет. – задумчиво так Федор Ваньке шепнул.

– Есть такое дело. Погоди помирать, поглядим как тут что повернется. – также не громко Иван ему ответил.

– Никто и не собирается копыта откидывать. Побарахтаемся ещё чуток. – не глядя в сторону студента и его компании отозвался Федор.

Тут от сидящих за столом мужичок плюгавенький отделился и в сторону Федора и Ивана вальяжно так двинулся.

– Подойдите, родненькие, к батьке. Зовет он вас. – проговорил и обратно за стол вернулся.

Кое-что о вятских тюремных замках из времени Ваньки Воробьева.

Только Ванька с Федором пару шагов в сторону стола с честной компанией сделали как в дверь камеры застучали.

– Кто на богослужение, выходи! – чей-то грубый голос в зарешеченное помещение проник.

Заключенного ведь никто от церкви здесь не отлучал. В миру пусть натворил он дел, но в храм божий ему дорога не закрыта. Воскресение сегодня, вот и пора настала сидельцам свою душу немного почистить. До бела она, конечно, не отмоется, но может быть где-то что-то в ней и просветлеет…

Уржумский тюремный замок не стар – только в 1873 году его построили, а в нем тщанием купца Павла Мартыновича Снохова и усердием исправника Никанора Ивановича Саладокова на денежки благотворителей была устроена домовая церковь в честь благоверного князя Александра Невского. Колокольня в той церкви первоначально была деревянная, а сейчас уже каменная. Внутри тоже всё честь по чести.

В старом мире попаданца в годы былинные в эту церковь какое-то время еженедельно одного будущего известного советского деятеля водили. Он тогда в уржумском приюте часть детства своего проводил.

Церковь, куда сегодня Ваньку и Федора позвали, была не велика. Приютских здесь обычно ставили впереди, у самого алтаря. За ними располагались простые богомольцы из города и уезда. Далее, заднюю часть церкви отделял барьер. Вот за ним и толпились уголовные преступники и разные крамольники. Вокруг них – вооруженная стража.

Сегодня приютских и гражданских в храме не было. По домам местные жители и призреваемые в своем приюте сидели, после боев в городе в себя приходили. Тюрьма сейчас переполнена, так что одним заключенным еле-еле места здесь хватило. Да и то не всем, мусульмане и язычники-черемисы в своих камерах остались.

Служил один священник. Певчих не было. Платить то им сейчас нечем, да и «немка» многих в гроб свела. Какое-то время детки из приюта пели, но в сей день их не пригласили по понятной причине.

Ванька Федору головой кивнул.

– Пойдем в уголок самый станем. Спина прикрыта будет и подход к нам не так широк. – шепнул ещё ему Иван.

Федор на него непонимающе посмотрел. Кого в храме то опасаться?

– Идем давай. Дураков и в церкви бьют. – старая поговорка у Ивана в ход пошла. Не понравилось ему окружение студента. «Батьки», как некоторые его теперь здесь величают. Лучше поберечься. Тылы свои прикрыть.

– Ну, как скажешь… – Федор с ним согласился.

Отошли. Приткнулись в закуточке.

Душновато здесь как-то. Народу, вон сколько набилось. Воздух тяжёлый, ещё и немытым телом пахнет.

Студент со своими гавриками чуть не на алтарь влез. Первый ряд их, конвойных и тех сдвинули.

О, вот и загремело где-то за окнами. Ванька так и думал – гроза будет. Когда в тюрьму ещё шли хмурость какая-то стояла, парило, на небе тучки собирались. В самой-то камере и пол часа не провели – на службу позвали. Вот за это время и подъехал Илья Пророк.

Батюшка службу начал, а когда возвращался с середины церкви в алтарь и в царских вратах обратился к левому полотну для целования иконы на храм опустилась шаровая молния. Ударила в колокольню, хорошо та сейчас каменная. Вышибла молния сразу же не один десяток кирпичей, да ещё и оторвала часть стены куском – та не больно толста была. После этого проникла молния в храм и здесь над головами стоящих взорвалась со страшной силой. Во все стороны по церкви искры посыпались, опалили иконостас и царские врата. Церковь то хоть и не велика, а устроена по всем правилам была…

Стоящим на службе тоже досталось. Особенно тем, кто впереди находился. Ваньке и Федору в их углу почти и не прилетело.

Гром ещё был от взрыва страшный. Один из морячков из московских, что из отряда штабс-капитана чудом уцелел, говорил потом, что шугануло громче, чем из главного калибра. Ну, или как из крепостного орудия… Нет – пожалуй сильнее… Определиться он перед друзьями долго не мог. Одним словом – все почти на время оглохли.

Арестанты и охрана с ног попадали. Церковный староста, что на левом клиросе стоял – на пол свалился, головой сильно ударился. Надо было ему как другим обывателям дома сидеть, нет – приперся.

Ванька Бога поблагодарил за спасение от напрасной смерти, Федора в бок толкнул. Указал ему ещё на место, где дверь была на улицу. Её тоже повредило. Одна створка на месте, а вторая отсутствует. Почему так? Вот молнию и спросите.

Суда скорого и кончины у стеночки мужики не хотели. Именно это им и было обещано. Хоть и сбежали они из войска штабс-капитана, но в нем состояли какое-то время. Губернское же начальство велело никого из уржумских продотрядовцев не щадить, долго с ними не валандаться.

Федор и Ванька к двери рванулись. Не страшно, что слуха почти нет и в глазах немного рябит, что на улице гроза и ветер сильный. Мокрый, но живой лучше сухонького покойничка.

Через кого-то перескочили, кому-то на голову наступили… Тут невинных не должно быть – поделом ворам и мука. По пути с двух сторон под руки студентика подхватили. С полу подобрали. Не сговаривались заранее – само как-то вышло. Из-за его, ирода сюда и попали…

Как на площади перед тюремным замком оказались, Иван сквозь струи дождя телегу с лошадкой углядел. Плохой хозяин животину тут бедовать оставил. Людей нигде в округе нет, а лошади стой мокни…

На телегу Иван Федору головой мотнул – в ушах то тишина сплошная. У того со слухом скорее всего тоже не лучше. Федя не дурнее паровоза – без слов всё понял.

Воспитанники и персонал уржумского приюта.

Промокли Ванька и Федор моментально. Ополоснул их дождь от запахов лагерных и тюремных. Впрочем, последними то они и не успели пропитаться. Очень уж их пребывание в уржумском тюремном замке мимолетным было.

Но – было всё же. Теперь в любой анкете, вдруг там вопрос о нахождении в подобном заведении имеется, можно положительно отвечать. Да, имел честь в тюрьме побывать. Ещё и ранее – в концлагере…

Тащил Ванька Воробьев студента по грязи и лужам, а мысль умная в голове его крутилась – за каким лешим они с Федором в московский отряд приписались и в Уржум приехали? Сразу бы им надо было на место нахождения клада пробраться и посмотреть, что там от него осталось. Чем они думали? Каким местом?

Однако, были резоны. Как раз там, где клад находился и бузотерили больше всего крестьяне против продотрядовцев. Не одна пропащая душа, что с той, что с другой стороны чуть ли не ежедневно куда-то там покинув тело устремлялась. Кто в рай, а большинство, скорее всего, такой чести и не удостаивались.

Да и как бы они вдвоем к студенту подобрались? Он же чуть ли не руководил там и тогда крестьянским протестным движением. Рассказывали же очевидцы, что вокруг его всегда охрана была и ближники из сподвижников. Не с хворостинками, а вполне себе вооруженные.

У Федора в это время совсем другие мысли были. Думал он, как студент то за эти годы изменился. Доходяга-доходягой был, воробей с ног уронит, а сейчас заматерел, отъелся на деревенских харчах. Пудов пять, не меньше в нем веса будет. Тащи его теперь, скоро уж руки отвалятся. Хоть бы сам немного ногами переступал, а то висит как куль с мукой…

Один студент ничего не мыслил. Молнией его со всей мочи шибануло.

Вот и телега. Бросили Федор и Ванька тело студента на неё, сами запрыгнули и понеслась вперёд мокрая лошадиная сила.

В дождь, да ещё и с молниями умные люди под крышей сидят, даже к окнам лишний раз не подходят. Хранятся. Перед этим на всякий случай и железные предметы подальше уберут, а то притянется к ним кара небесная и мало не покажется. Сколько вон людей ежегодно так погибает, а жить то любому хочется.

Разбрызгивая в стороны мутную воду и грязь промчалась телега с Ванькой и Федором по пустынным улицам Уржума, никто им не встретился и даже вслед не зазычил.

Как за город выехали, дождь вроде стихать начал, где-то вдалеке погромыхивало, но гроза в сторону уходила, небо по чуть-чуть светлело. Свежее стало, дышится приятно, не так как утром. Да и на свободе теперь Иван с Федором, а воздух воли сам по себе вкуснее.

По старому заросшему тракту не снижая скорости какое-то время двигались – лошадка то чужая, а головы то свои, единственные. Потом и в лесок свернули по какой-то прогалинке – так оно надежнее будет, от чужих глаз сейчас надо укрыться.

На поляне остановились. Бока у лошадки ходуном ходили, чуть ли не парок от них шел… Да, чуть не умякали худобу, ладно – ноги целы, поди и отдышится.

– Посмотри, как он там. – Ванька Федору скомандовал. Сам к кустикам вприпрыжку направился. Прижало так, что хоть в штаны прудь. Нервное это, наверное. Помочился. Хорошо то как стало, словно с родственниками, давно не виденными, повстречался…

– Вань, что-то не дышит студент то наш. – встревоженно Федор проговорил. К Ивану повернулся, а тот как на гулянии идёт, ширинку застегивает. Тут его и припёрло, нашёл время…

Иван аж в лице переменился. Шагу прибавил, рядом с Федором в миг очутился и на студента смотрит. Колодой тот лежит, грудь у него не движется.

– Бля… – только и выдохнул Ванька.

Коту всё под хвост. Получили подарочек.

– Счас, погоди. – Федор в соломе на телеге зашарил. Что-то ему в жопу упиралось, когда ехали. Медлить сейчас нельзя. В Бакулях, если кого молния ударит, в землю закапывали. Отходили после этого некоторые, не все, правда.

Будущего шурина на покосе, мальцом Федор в то время ещё был, так и спасли. Игнат с Фролкой тогда неглубокую ямку сразу в земле стали копать. Куда ноги поместятся – поглубже, а голова и туловище чтобы повыше были. В две руки копали – быстрее это делать надо. Шириной – чтобы только человека уместить, длиной – во весь рост. Ноги, как потом Евдокия говорила, сгибать нельзя, вольно они должны лежать. Глубоко рыть не надо – на стоячую ладонь только землей закидать. Не дышал шурин, белей савана был. Примостили его в выкопанное место, землей закидали, только лицо наружу над землей видно. Да, голышом закапывали, одёжу всю сняли. Стоят мужики, ждут. Фролка даже уже курить начал – злой курильщик он был. Тут шурин всхрапнул и задышал, протяжно так. Сначала неровно, а потом уж нормально. Через небольшое время глаза открыл, но как будто не понимал, что с ним. Руками начал шараборить, мычать, а потом и отутобел. Мужики его на телегу и в деревню. Там в бане ещё долго водой теплой его отливали, а бабушка Егоровна ему травки всё какие-то заваривала. К осени мужик и оправился, но маленько всё же дурковатый стал. Главное – живой, Глафира на него не нарадовалась. Смирный стал и не пьет. Ребяток ещё троих потом они родили. Чипа у него как каменная была. Это уж со слов Глафиры…

Во, что в заднее место то упиралось. Топор в сене на дне телеги имелся. Федор его схватил и дёрн стал на поляне рубить. Без лопаты то намаешься. Мужики тогда на покосе литовками его с земли снимали.

Наметил прямоугольник, как на могилку почти, а потом и полосы начал вырубать. Иван же их в сторону отворачивает, отбрасывает. Больше они не пригодятся.

Корней старых на поляне много. Деревьев уж нет, а они остались. Федор их топором найденным сёк, а Иван уж руками землю аккуратно у ямины складывал – разбросаешь, а чем потом молнией ударенного то засыпать?

Умостили голого студента в результат своей работы Ванька и Федор, землицей забросали. Сели рядом. Всё как надо спроворили. Больше уж от них ничего не зависит.

Какое-то время прошло. Сколько – а кто знает? Часы то ещё у Сормаха в концлагере отобрали. Не оживает студент. Ещё посидели. Был бы табак – покурили. Его тоже нет – отобран, как и часы перед отправкой в тюремный замок…

– Отошел. – сожалея Федор выдохнул.

– Ладно, дальше сами будем разбираться. – Иван ему ответил. Не больно он в их реанимационные мероприятия и верил, но попытаться стоило. Ничего же больше не оставалось.

Поляна в лесу.

– Городили огород, а всё зря… – вздохнул Федор. На Ваньку покосился. Он ведь придумал с продовольственным полком на юг губернии ехать. Доберемся мол под защитой москвичей и свои дела провернем. Провернули. Теперь непонятно как домой воротиться. Ищут их уже? А может в нынешнем бардаке и забудут про Ивана с Федором? Не велики они птицы. Клад как теперь проведать? Одни сплошные вопросы, а отвечать на них некому.

– Иван, как мы у Сормаха оказались, записывали нас в какую-то бумажку? Ну, кто мы и откуда? – Ваньку Федор своими словами немного из задумчивости вывел. Но не до конца. Сидел тот рядом с мертвым студентом и о будущем, как и Федор размышлял.

– Да нет. Помнишь, он только сказал, что позже с нами разберутся. – ответил машинально Иван, а сам всё свою думу думал – как лучше к месту клада Пугачева теперь пробраться. Вроде затихло немного в нужной им волости. Лошадь с телегой у них имеется – всё не пешком идти. Оружия только нет. С одним топором много не навоюешь…

– Федор, повороши в телеге, может что хорошего там найдется. – распорядился вставая Иван. Что тут рассиживать – дело делать надо.

В телеге нашлись несколько пустых мешков, веревка и портяная сумка. Повезло мужикам – в сумке имелся начатый каравай хлеба, немного соли в тряпице и кружка. Мятая кружечка была, но и эта сойдет. Другой то всё равно не было.

По куску хлеба Ванька и Федор от каравая отломили, посолили и есть принялись. Одновременно у них это и обед, и ужин был – в тюрьме то они поесть не успели. Из ручейка холодненькой водички ещё зачерпнули. Немного заморили червячка. Вот такое у них небогатое получилось лесное питание.

Лошадка тем временем травки на поляне пощипала. Удобный она перевозчик – бензина для неё искать не надо.

Федор и Иван сориентировались на местности, определили нужное направление и двинулись. Перед этим ещё могилку студента дерном обложили и из двух палок крест ему соорудили. Немного у них веревки убавилось, да ладно. Зачтется им это на небесах.

Пробирались они больше лесными дорогами и по безлюдной местности. Деревни объезжали, от каждой живой души хоронились. Благо сейчас народу «немка» поубавила, да и на полях большой работы нет. Время для езды ранним утром выбирали и перед ночью.

Хлеб быстро съели, ягодами в лесу питались. Животы подвело здорово, похудели, с лица осунулись…

Не Федор бы, так с голоду померли. Не совсем честным путем, но дорогой он время от времени рыбы добывал – морды, что местные ставили обчищал. Деревенские ещё наловят – рыбы в реке много, а Федору с Иваном есть что-то надо…

Любая дорога когда-то и к концу подходит. Добрались и Ванька с Федором до заветного места. Лошадку с телегой чуть не доезжая спрятали, а сами немного пешком прошлись. Посидели в кустах, за местом, где клад спрятан понаблюдали. Вроде тихо.

Вышли. Наведывался сюда студент. Остались следочки его посещения. Но это если знать, куда и на что смотреть. Так то он все аккуратно раскопы свои замаскировал, с мозгами у ныне покойного всё всегда нормально было.

– Едва ли много здесь убавилось. Может на бочоночек только, не больше. – предположил Иван. Хотя и сквозь землю он не видел, но много было студентом дерна не тронуто. Чуть только копнуто и всё.

– Сами будем что брать? Или не стоит ворошить? – Федор Ивана спросил. Его слово главное. Как скажет – так и будет.

– Какой смысл сейчас копаться? Да и не довезем – дорогой отберут. Гадать даже не надо. Самим ещё головы открутят. Подождем до спокойного времени. – принял решение Ванька. На дорогах сейчас каждую телегу три раза на версте проверяют – и продотрядовцы, и другого народишка лихого хватает.

– Домой? – задал Федор вопрос. Про себя же подумал – зачем и ездили…

– Домой. – откликнулся Иван.

До Вятки добирались долго. Сначала ехали. Потом лошадку на еду сменяли. Не своей волей. Можно сказать – отобрали у них средство передвижения в одной деревне. Как она называется, Ванька и Федор даже узнать не успели. Так всё быстро и неожиданно произошло. Реквизировали их гужевой транспорт на нужды встретившегося им продотряда. Потеряли Иван и Федор осторожность, объехать населенный пункт поленились и попали в передрягу. Ещё и грузить их зерно заставили, а потом уж смилостивились, отпустили и ещё за лошадь с телегой хлебушка дали. Каравай за четыре колеса, а другой – за четыре ноги. Так посмеиваясь младший комиссар из продотряда выразился…

Была какая-то странность в комиссаре. Почему-то без погон он был. Поводил Иван головой по сторонам – солдатики то из отряда тоже без этого атрибута. Спросить – почему так, побоялся. Кто он такой, спрашивать. Лишнее внимание только к себе своим незнанием привлечет. Так на них косо поглядывали. Хорошо, что в лесу они свои погоны сняли, перевоплотились немного – не военные они, а так одетые крестьяне. В гимнастерках то и армейских шароварах сейчас половина мужиков ходила. Что в деревне, что в городе. Вынужденная такая мода была, по бедности казенное донашивали.

Как из деревни ноги унесли, отошли чуть по пыльной дороге, тогда уж Иван своими сомнениями с Федором и поделился.

– Что-то мы с тобой опять в лесу просидели. Похоже, в стране какие-то важные события без нас произошли. – отламывая кусок от каравая, что Федор ему протянул проговорил Ванька. Сказал и хлебушка жадно откусил – очень уж есть хотелось.

Федор уже жевал, так что только рукой махнул – да и ладно. Мы люди маленькие, хуже уже не будет.

Зря он так. Хуже, чем есть сейчас, всегда стать может. Так уж жизнь устроена…

Дошли почти. Город вдали стало видать. Стоит себе на месте, никуда не делся…

Уже солнышко почти закатилось, луна его место приноравливается занять.

Если на неё, ночную красавицу, внимательно посмотреть, то по ней как будто баба с ведрами на коромысле идёт. Так бабушка ещё Федору маленькому говаривала. Поднял он голову, прищурился немного, после молнии глаза что-то хуже начали видеть – есть баба с ведрами, ничего не поменялось…

Попрохладнее стало, идти полегче. Скоро ножкам отдых будет, только бы до Больше-Хлыновской добраться.

Ветерок вдруг поднялся, листочки на деревьях зашелестели, запереговаривались между собой…

Если бы не пыль этот ветерок с дороги поднимал – вообще хорошо бы было.

При входе в город справа и слева от тракта столбики свежие вкопаны. Не высокие – метра по полтора. Уезжали – их не было. К столбикам флаги проволокой прикручены. Красные. Что за новость? Может знак въезжающим какой?

– Вань, что это? – на флаги Федор Ивану рукой указал. На всякий случай чуть медленнее пошел, остановиться даже думал. Не вторая ли волна «немки» в Вятке буйно разыгралась? Вот врачи эти флаги и вывесили.

– Не знаю. Пошли. Вон там что-то написано, сейчас прочитаем. – устало Иван от друга и соратника отмахнулся. Ноги уж не идут, голова не соображает, а тут ещё Федор со своими вопросами.

Над дорогой между двумя деревьями транспарант натянут. Опять же красный. Никогда здесь такого не висело. Точно, пока они по лесу шарились, что-то тут произошло.

На красной материи белыми буквами выведены слова. Темнает хоть, но хорошо их видно – крупно написано. Слова простые – мир, равенство, свобода.

Мир – это хорошо. Измучила народ война. Одни беды от нее. В редкой семье убитого или израненного нет. В последний год, если даже кто на одной ноге прискачет до дому – уже радость большая.

Равенство… Хорошо конечно, но как-то не верит в него Федор. Всё равно кто-то повыше будет. Господь тебе ума побольше выделит, вот и значительнее ты межеумка какого-то будешь. Или повезет в богатой семье родиться. Удача какая подвернется, вот – как клад Ивану. Правда, от клада этого одна головная боль и беспокойство. Хотя, в Париже с денежками, что за золото получены были, приятственно погулять получилось.

Некоторое время Федор про Париж вспоминал. Вот бы ещё на денек-другой там очутиться…

Свобода. Она умным и честным, хорошим людям на пользу. Получил свободу делам своим плохой человек – идут сейчас Федор с Иваном пешком, а не на лошадке едут. Ох, грехи наши тяжкие…

Так Федор слова с кумача красного в голове перекатывал. Когда думаешь ты о чем-то – путь быстрее движется, верстовые столбы так и мелькают.

Ванька же насторожился. Головой по сторонам завертел. Флаги на въезде, слова про равенство и свободу, а к чему всё это? Что, революция о которой говорили большевики – свершилась? Во дела – в лес зашли при одной власти, а вышли при другой?

На перекрестке снова новости. Опять два столба свежим белеют, между ними доски набиты, а на них бумаги наклеены. Свеженькие. Дождем ни разу не моченные. Сверху крупно напечатано, что указ это, правительства народного единства. Так, а Хабалов где? Что, у нас уже не Российская Военная Республика? То-то продотряд без погон…

Ускорил шаг Ванька. Налево повернули, прошли немного. Вот и дом. Калитка на запоре – это правильно. Ночь скоро, стеречься надо…

Федор в окно один за одним три камешка бросил, знак подал. Свои мол пришли. За домом дверь хлопнула со всего маха, каблучки по доскам простукали. Мария к калитке подбежала.

– Заходите скорее. – выдохнула, с калиткой завозилась.

Через пол минуты как никого тут и не было. Ванька и Федор уже за закрытыми на запор дверьми в доме очутились.

– Ванечка, Федор, ищут вас… – только и сказала Мария, а сама на стул опустилась и заревела.

– Ну, это, ты, давай не надо… – Иван подошел к ней, как маленькую по голове погладил. Мария то старше Ваньки, а тут вон как…

– Живы, слава Богу… – через всхлипы у Марии сказать получилось.

– Кто ищет то? – Федор обеспокоился. На Ивана взгляд кинул – добегались мол, касатики.

– Начальство ищет. – опять вперемешку со слезами из-под рук к лицу прижатых от Марии до мужиков донеслось.

– Искалка у них ещё не выросла. – грубовато высказался Федор.

– Посыльный на велосипеде приезжал, про вас спрашивал. Не появлялись ли. – уже немного успокаиваясь произнесла Мария.

– Когда? – уточнил Иван.

– Ещё при старой власти. – ответила Мария.

– Так. Вот с этого места, Маша, давай поподробней. – присаживаясь к столу проговорил Ванька. Руку к вазочке с домашним печеньем протянул, но тут же по ней от Марии схлопотал.

– Руки сначала вымой, а потом уж за печеньем тянись. – словно дитенка отчитала его Мария. Глаза платочком промокнула, встала со стула и на умывальник указала.

Всё на свои места враз стало. Мужики с дороги – их кормить надо, рюмку поднести, но гигиену никто не отменял. Мыло хоть и дорого, но у Воробьевых оно в достатке имеется. Не хватало ещё животом маяться – от «немки» пока не избавились.

Ванька и Федор умывальником загремели, Мария на стол собирать принялась.

Поддержавшие новую власть.

Накормила Мария братика и Федора. Давно они так не ели. Всё-таки домашнее от всего другого отличается. Пусть в гостях или ещё где вкусное на стол подавали, но дома то всё равно слаще…

– Ну, теперь рассказывай ещё раз всё по порядку. – Ивана, как пустую чашку в сторону отставил, в сон потянуло, но не время сейчас в постель ложится – надо ситуацию прояснить. Кто там их и зачем искал? Что за власть сейчас в городе и стране?

– Про розыск ваш я много и не знаю. Как уже говорила, приезжал посыльный на велосипеде. Спросил, не появились ли вы дома. Потеряли тебя и Федора в Уржуме. – отчиталась Мария.

Про велосипед уже второй раз упомянула. Дался он ей. Хотя, это в старом мире попаданца велосипед не диковинка, а тут их пока не так и много, особенно в их не большом губернском центре. Как война началась, совсем они почти из свободной продажи пропали – всю готовую продукцию велосипедных фабрик фронт забирал. Федор, и тот на войне на велосипеде покатался – рассказывал он как-то об этом Ивану.

– Откуда посыльный то был? Из полиции? Военный? – уточнил Иван.

Мария не долго вспоминала. Не так много времени с приезда посыльного и прошло.

– Не из полиции. Как солдат был одет. Погоны на плечах, гимнастерка, шаровары… – начала она подробно брату про посыльного рассказывать.

– Вспоминай, что он про нас говорил. – снова Ванька сестру стал вопросом мучать.

– Пропали и всё. Были при полку, а потом исчезли. – сказала Мария и на брата с Федором посмотрела. Нашлись же, ничего с ними не случилось. Что спрашивают?

– Говоришь, что это ещё при старой власти было. Что за новая власть? Хабалов то куда делся? – продолжил Иван Марию расспрашивать. Сам же, хоть только глаза не сыты, хлебушка то кусочек возьмет и отщипнет. Наголодался по пути домой. Да и в лесу зайчики их тоже хлебом не угощали.

– Хабалов то от «немки» скончался. Опять, Ванечка, много людей болеть стало. Вроде уж стихало всё, но доктора у нас в госпитале говорят, что вторая волна пришла. Кто даже уже болел, снова хворать начали. Из Китая «немка» теперь заявилась. – рассказывает Мария, а сама со стола убирает. Там и убрать то – одни пустые тарелки и чашки. Федор с Иваном так посуду вычистили, что почти и мыть не надо. До блеска корочками хлеба всё подобрали. Жаль, добавки она им предложить не может – не ждали их, а лишнее сейчас готовить то не из чего.

– Ну, умер Хабалов. Власть то от этого не должна была поменяться. Поставили другого генерала над РВР и всех делов. – Федор в разговор включился, не утерпел.

– Другого и поставили. Доктора у нас говорили, что особого то выбора и не было. Ещё говорили, что не заболей Хабалов, его всё равно бы сместили. В армии у него всё хорошо получалось, а страной править не очень. В городах голодали, деревня бунтовала, на фронте непонятно что – то ли война, то ли перемирие с немцами. Другой генерал, фамилию запамятовала, но его тоже сейчас во власти нет, в Петрограде у них всё каждый день менялось, военную власть объявил незаконной, какое-то правительство народного единства за вечер создали. Старший врач наш высказался даже, что всё заранее у них там было уже подготовлено. Иван Афанасьевич, помните вы его, он нас ещё всё время инспектировал, говорит, что это новое правительство германцам симпатизирует – с ними замирились, хотя до победы нам чуть-чуть осталось. – вывалила Мария на мужиков три короба информации.

– Во как… – Ванька затылок почесал.

Федор материться начал. Получается, на фронте он зря кровь проливал. Надо же, замирились с немцами…

– Это ещё не всё. Царство Польское, где сейчас войска немецкие находятся им же и отдали. Великому княжеству Финляндскому разрешили от России отделиться. Сейчас мы – Российская Республика. Все опять стали гражданами, концентрационные лагеря запретили, всех пленных и воров на волю выпустили. Кто в лагерях и тюрьмах находился, теперь они – невинно пострадавшие от прошлого режима, им компенсация положена и дружины из них формируют. Дожили, Ванечка, сейчас по Вятке германцы и австрияки с винтовками патрулируют. Видели их или Бог вас упас? – продолжала удивлять Ваньку и Федора Мария.

Иван подумал, что подозрительно как-то всё это. Больно уж быстро, как по нотам, и никто против не был. Сказки просто невероятные получаются. Кто бы раньше сказал – ни за что не поверил…

– Сейчас мы с Федором в баню спать пойдем, в доме ночевать не будем. Завтра с Тит Титычем надо связаться. Он в чинах не больших, но всё про всё знает. Найдёшь его? – Ванька опять хлебушка отщипнул и сестре распоряжение отдал. Как бы и вопрос задал, но с заранее готовым ответом. Найти Тит Титыча сестрице надо и точка.

– Всё, Ваня, сделаю как надо. В деревне бы вам спрятаться пока всё не утихнет. – предложила Ваньке сестра порядок его дальнейших действий. Дело, как обычно сказала. Мария всегда отличалась рассудительностью.

– С Титом переговорим, а там и видно будет. – ответил зевая Иван. Глаза уж сами закрываются, сейчас на ходу он свалится…

Вятчане. Время Ваньки Воробьева.

Утром Ваньку и Федора уже все сестры скопом завтраком угощали. Мария до солнышка встала, новость им поведала. Охов и ахов было выше головы. Даже несколько слезок на кофточки праздничные упало – девицы-красавицы принарядились по такому случаю.

Блинами Федор и Иван наелись чуть ли не до заворота кишок. Никак не могли остановиться. К блинам сестрицы где-то даже сметанки промыслили – редкость в городе по нынешним временам несусветная. Варенье ещё на новую скатерочку выставили. И морошковое, и малиновое, и черничное… Кушайте, мужички, поправляйтесь. Сидели рядком бабоньки и смотрели, как горка блинов на тарелке убывает. Приятно очень женскому глазу, если мужик твою стряпню за обе щеки наворачивает…

Так бы и до обеда просидели, но Мария по часикам на руке пальчиком постучала, сестры вздохнули и поднялись разом.

– Ваня, мы в госпиталь. По дороге ещё я к Титу забегу, а вы тут сами командуйте. – сказала и ушли сестрички труд свой благородный исполнять. Люди, они всегда болели и хворать будут – император ли во главе державы, или генералы, или же какое-то там правительство народного единства.

Ванька с Федором перекурили и Тит Титыча ждать принялись. Вскоре и он пожаловал. В годах Титыч, но на ногу скор.

Мужик умный – с улицы в дом Ивана не поперся, со стороны речки Хлыновки огородом зашел. Там в заборе специальная калиточка имелась – не всё с парадного входа ходить, когда и другим путем лучше.

Федор и Ванька его не сразу и признали. Титыч всегда в форме, при оружии, а тут совершенно гражданская личность к ним приближается, разве что усы не изменились да сапоги по-прежнему поскрипывают. Маску бы ещё от «немки» на лицо нацепил, как законопослушный и добропорядочный гражданин…

– Тит, тебя и не узнать. – Федор руками всплеснул. Якобы удивился новому обличью старого знакомца.

– И этот туда же… Поиздевайся ещё, дезертир. – Титыч сердито на Федора взглянул.

– Доброго дня, Тит Титыч! – Иван пришедшего поприветствовал.

– Здравствуй, Иван. Как только ты рядом этого придурковатого терпишь? – здороваясь с Ванькой Тит Титыч улыбнулся и на Федора кивнул.

– Куда его девать то? Прилепился как банный лист. – протягивая раскрытый портсигар Тит Титычу ответил Ванька.

Тит Титыч папироску бережно размял, к носу своему мясистому поднёс – нюхнул. Довоенный запас ещё у Ивана. Обстоятельный мужик, серьезный. Не то что Федька…

– Присаживайся, Тит Титыч. Что хоть тут у вас творится? Мы говорят здесь в розыске? – уже серьезно продолжил Иван.

– Пустое. Мария, наверное, вас с ума свела? – пыхнул Тит Титыч табачком.

– Есть такое дело. – опять же без всяких хихонек произнес Ванька.

– Когда мятеж штабс-капитана подавили, канцелярию его захватили. Там – список дезертиров из продовольственного полка. Самыми последними вы с Федькой числитесь, уже в день мятежа сделана запись. Откуда знаю – знакомый мой из сыскных сказал. Он тоже сюда похаживал, вот вас и знает. Сказал ещё, что вот повезло мужикам – вовремя от бунтующих отделились. Понятно, никто по нынешним временам вас искать и не собирался – не до того. Как только нашлись бы, показания сняли и всё. – развеял тьму неведения Тит Титыч.

– Оказывается, я у вас популярная личность. – как камень с души у Ваньки спал. Вот бабы – себя накрутят и всех рядом. Да и посыльный хорош – ничего не объяснил Марии, а она невесть что подумала.

– Сейчас про пребывание в Уржуме вообще забудьте. Новая власть старыми грехами не занимается. Полицию вон нашу городскую вообще разоружили и разогнали, а порядок теперь здесь блюдут германцы из пленных. Как будто Вятку кайзер захватил… – махнул рукой обреченно Тит Титыч.

– Мария что-то такое вчера говорила, да я особо в голову не взял – думал, путает она чего. Про то, что пленных всех выпустили и жуликов из тюрьмы и лагеря на волю, тоже сообщила. Оказывается, правда всё это. – такого в старом мире попаданца точно не было. И правительства народного единства, и немцев в роли полиции на улицах. Совсем история здесь другим ходом идёт. Про «немку» уж и вспоминать нечего.

– Измена, Ваня, в столице. Продали Россию-матушку за немецкое золото. В опломбированных вагонах его иудам в Петроград привезли и правительство новое с ним. Ну и здесь тоже некоторые сволочи нашлись. В семье не без урода… – зло продолжил Тит Титыч.

Что-то такое про опломбированные вагоны в своем старом мире попаданец уже слышал. Про германские золотые марки и прочее. Коварен кайзер. В честном бою россиянина победить не смогли, так вот какую подлость устроили.

– Дела… – со стороны Федора послышалось. Сидел он, кулаки свои то сжимал, то разжимал. Лицом построжел, не до шуточек ему стало.

– Наши простодыры под козырек встали, приказа из Петрограда послушались. Но, не все. – Тит Титыч на Ивана внимательно посмотрел.

Ох не прост Титыч. Не прост.

– Что, делать-то, Тит, надо? – Ванька как-то сразу решил, что в стороне он не останется и позицию свою озвучил. Родина здесь его, хоть он из другого мира. Не самая ласковая, но его.

– Правильный ты мужик, Ваня. Этот тоже такой, хоть и головой его на камешек в младенчестве уронили. – это уже про Федора так Тит Титыч высказался.

Мужики внимательно Тита слушать приготовились. Федор даже курить перестал, почти целую папиросу затушил. По нынешним временам – весьма расточительно.

– Я, Ваня, сошка малая. Но вот тысячи таких как я, поле и пашут. – продолжил Тит Титыч.

Ванька даже немного удивился. Таких философствований от кого, а от Титыча не ожидал. Костолом и пьяница, от денежек не отказывается доброй рукой даваемых… Тут же вот такие рассуждения. Нет, ещё раз можно сказать – не прост Тит Титыч, себе на уме. На провинность какую мелкую может глаза и закрыть, а тут, как дело Родины коснулось – накося выкуси, не трожь грязными руками.

– Военным правительством, конечно, многие недовольны были. Сурово они с народишком поступали. Чуть что не так – к стенке. По одиннадцать с половиной часов рабочие у станков стояли, у крестьянина закрома за грош ломаный выгребали, многих чиновников, что ещё при империи служили – в сторонку отодвинули. Снизу то плохо видно, может и вынуждены они были так делать, но хоть Россию то супостату не отдавали. Тут же народ как мухоморами опоили – возрадовались все какому-то непонятному единству. Кричат, что они рассекли цепи рабства! Где это такое? Как продотряды в уезды ездили – так и ездят. Маманя вон из деревни сообщила, что ещё больше лютуют. Чем сеять в следующем году будут? Если только детскими косточками. Перемрет народ без хлеба за зиму, как есть к святым угодникам на встречу отправится. – слова из Титыча как сами выпрыгивали.

– Видели мы этих новых продотрядовцев. Погон нет, как и совести. – Ванька Воробьев сказанное Титом поддержал.

– Во-во. Орут, что создадим народное счастье, а полицию распустили, немцев с сучковатыми батогами на улицу послали за порядком следить, уголовников из тюрьмы освободили… – опять о своем больном начал говорить Тит Титыч. Что полицию распустили, за последние десять минут уж пятый раз, наверное, сказал. Несчастье и беда у каждого свои.

У Ваньки даже слова не получалось вставить, так Тит разошелся.

– Вас то в Вятке не было, а тут у кафедрального собора сильно умные праздник свободы устроили. Как они его сами назвали. Лица у всех радостные, на груди бантики красные – эмблемы свободы, братства и единения. Покажут ещё германцы им свободу и единение. Зерно то теперь не в Москву и Петроград из Вятки отправляют, а прямиком в Германию кайзеру в брюхо… – распалялся всё больше Тит Титыч. От главного в сторону уходил – что делать то нужно не рассказывал.

– Титыч, ближе к телу, как у нас в заведении раньше говорили. – попробовал его вернуть на правильные рельсы Ванька.

– Согласились с новой властью не все. С предателями этими и дружками кайзера. Некоторые наши земские деятели, врачи, учителя и батюшки против. Они и Хабалову не сильно радовались, а с этими новыми порядками вообще не примиряются. К гибели Россию-матушку сегодняшние правители ведут, в пропасть её толкают. Как только сигнал из Нижнего Новгорода поступит, бургомистра бомбой взорвем, как он из костела возвращаться будет, потом и власть в губернии перехватим. – сказал Тит Титыч и на Ивана смотрит – как тот отреагирует.

Думал попаданец, что за столько то лет он понял местных жителей и всё тут происходящее. Ничего подобного. Может быть на бытовом уровне он что-то ещё и соображает, но вон тут как всё, оказывается. Слуги порядка в бомбистов и противников официальной власти враз превращаются, служители церкви и педагоги революцию в губернии организовать задумывают. То жизнь тихо и традиционно движется, медленно и не спешно изменения происходят, то забурлит всё в один момент, на году по нескольку раз государственные переустройства происходят. Такого колосса как Российская империя агенты влияния из иных держав на колени ставят. Вон, не так давно был губернский комиссар главным в Вятке, а тут уже оказывается – бургомистр.

– Не станет бургомистра, а что дальше? – Ванька вопрос сразу же задал. Как-то у них всё не серьезно, как в игрушки играют.

– Вооруженный отряд подпольно сейчас создается. Запасной то полк, что в городе стоял, новая власть по домам распустила. Солдатам велено было винтовки сдать и расходиться. Они и рады. Такое желание у них и раньше было, но при Хабалове то побаивались. Теперь же всеобщий мир с германцем, и армия не нужна стала. Будет у нас вооруженная сила и власть в губернии наша. Пока то в отряд всё больше интеллигенты записываются, а они, Ваня, оружия то в руках раньше и не держали. Наших же из полиции – мало. Сам знаешь, как «немка» всех проредила. Ты с Федором – бойцы хоть куда, я это по прежним временам помню. – приоткрыл завесу тайны местных революционеров Тит Титыч.

Так то оно так. Перевороты и революции зачастую кучкой единомышленников делаются. По сравнению со всей державой их всего то горсточка, а власть берут.

– Из Нижнего нас ещё поддержат. – видя некоторое сомнение Ивана снова заговорил Тит Титыч.

Вот ведь змей-искуситель. Да, и с ним попаданец проморгал глазками. Каков Тит то оказывается на самом деле.

Получался у Ваньки Воробьева сегодня день сплошных открытий и просветлений в отношении местной жизни.

Что тут думать то. В обновившейся реальности ему хорошего места просто не оставалось, нет для него стула на празднике жизни. Ваньки и Федоры новым настоящим хозяевам страны особо то и не нужны, не хлебушек они и полезные ископаемые, даже и не чернозем. Со временем повыведут их очищая жизненное пространство.

– Записывай нас, Тит Титыч, в свою дружину. Так я понимаю, что ты в ней не последним человеком будешь? – дал согласие Титу Иван, бросился с головой в омут бунтарства.

– Да, здесь у меня кой-какие продвижения имеются. – подтвердил его догадку Тит Титыч. Социальный лифт его внезапно подкинул так, что раньше о подобном он и помыслить не смог. В подобных ситуациях солдаты в маршалов превращаются. Тит жезл пока не получил, но местные заговорщики его ценили. Не одни говоруны сейчас требовались – именно винтовка в умелых руках рождает власть. Да и говорить он в последние дни совсем иначе стал – сам раньше за собой такого помыслить не мог. Что откуда и взялось. Жизнь иногда так всё враз меняет – ни в какой сказке такого не происходит.

– Федор, ты как – не против? – Ванька к Федору всё же обратился. Всё по согласию делать надо. Может и он с каким двойным дном? Вот Тит то…

Иван опять мысленно головой от удивления завертел. Что в мире то делается? Куда кривая то сейчас вывезет? Смутно как-то всё и не очень понятно. На тоненькой ниточке озвученные Титом планы держатся. Но сейчас и за соломинку схватишься, при таких то делах и раскладах…

Вятка. Военные.

Вот как она жизнь то повернулась. Кто бы такое подумал?

Начинал попаданец в новом для себя мире с публичных домов и притонов разврата. Выстраивал свой бизнес в Вятке и уездах губернии в пределах действующего законодательства, приспосабливался к местным реалиям…

Воздавал всем по делам их. Кому-то не мешал, а иным и помощь оказывал в быстрейшей встрече с праотцами.

Кладоискательством занимался. Тоже ничего зазорного. Клад то всё равно, не один так другой выроет, белому свету предъявит рано или поздно. Почему и не Ванька Воробьев? Чем он других хуже? Не кривой, не косой, на двух ногах ходит, в один рот ест…

Тут же в революционеры попал… А может в террористы? Это с какой стороны посмотреть. Здесь ведь как – кто победит, тот и ярлыки развешивать будет, определять – кто хороший, а кто плохой, кому памятник на центральной площади, а кому позор и забвение…

Недалеко от костела сегодняшним утром трое хорошо одетых мужчин прогуливались. Не рядком за ручку шли, а на некотором отдалении друг от друга. Один в свою сторону двигался, второй – навстречу ему, а третий имел перпендикулярное им направление движения. Близко расположенное от костела пересечение улиц это позволяло осуществить и ни у кого подозрения не вызывало. Ходить утренней порой по улицам пока никто не запрещал, предосудительным это не считалось, правоохранительными органами не преследовалось. Может какие дела у них образовались в уже не столь ранний час? Дворники то вон уж, когда начали свою работу, а булочники то ещё раньше встали…

На груди по новой моде у них алые банты имелись. Одним словом – добропорядочные граждане.

Служба в костеле закончилась. Кто пешком, кто как по домам направились. Бургомистру экипаж подали. Один он сегодня был. Супруга то ли прихворнула, то ли ещё что. Ванька этому порадовался – не надо лишнюю жизнь на ноль множить, ещё новый грех на себя брать.

Только чуть-чуть две лошадки копытами поцокали, не более трёх десятков метров экипаж с бургомистром от костела удалился, как оказался рядом с ним один из этих гуляющих мужчин. Свёрток какой-то ловко на колени бургомистру закинул, тот от неожиданности ногами дрыгнул, и посылочка на дно экипажа свалилась. Наклонился бургомистр поднять подарочек нежданный, а тут и грохнуло. Бургомистра сразу наповал, экипаж не подлежит восстановлению, а лошадки почти не пострадали. Понеслись только вдаль по улице с испугу – уходи в сторону, а то зашибут…

Федор специально так всё с зарядом бомбы рассчитал, чтобы невинных животин не повредить. Нет за ними плохого, хоть и бургомистра они по городу перемещают. Самому ему немного прилетело. Не уберегся. Небольшая вроде деревяшка, но по голове Федора ударила. На ногах устоял, но качает его, на ограду оперся…

Ванька и Тит Титыч тут с двух сторон его подхватили и быстрым шагом в нужном направлении быстро удалились. За углом их пролетка дожидалась с верным человеком. Не очень ловко бомбисты в своё средство передвижения поместились и безнаказанно покинули место расправы с бургомистром.

Как и было спланировано, отряды дружинников в это время захватили здания органов управления губернией, а главное – ударили по бывшей казарме запасного полка, где сейчас немцы-полицейские были расквартированы. В окна здания напротив казенного винного склада акцизного ведомства сначала полетели гранаты – в них у дружинников Тита Титыча недостатка не наблюдалось. Затем из окна пустующего винного склада ударил пулемет и пара залпов были сделаны. Бывшие пленные, а сейчас надзирающие за порядком в городе, на удивление почти не сопротивлялись. Вышли из казармы с поднятыми руками на своё горе. Устраивавшие переворот в Вятке на этот раз жалеть их не собирались. Находясь в плену бунтовать они вздумали, жителей пощадившего их государства палками по спинам охаживать и прочее непотребное творить! В расход – таково было решение большинства в руководстве восставших против новой власти.

Тут же германцев, австрийцев и прочих венгров к винному складу прислонили и кончили. Приводившие приговор в исполнение вчерашние чиновники, учителя и гимназисты бледный вид имели, двое блевали, но приказ революционный выполняли.

Исключенным из рядов полиции, что при этом присутствовали, часть достреливать пришлось. Тит Титыч прав был в мнении о своем войске – многие винтовки в руках весьма неуверенно держали.

Город взяли в своё подчинение, новую власть в Петрограде признавать отказались, объявили себя самостоятельной Вятской республикой. Руководство заговорщиков Верховным Советом этого вновь созданного образования себя окружающим представило. В уезды депеши отправили о смене власти.

Первое решение Верховного Совета тут же вслед в волости и уездные города полетело – хлеб из Вятской республики вывозить запрещено, продотряды ликвидируются. Зерно будем для города покупать по договорной цене. Вот так и не иначе.

Железнодорожные мосты на въезде в губернию бревнами набили и между собой крепко их связали. Пулеметами и пушками ощетинились и принялись новую жизнь строить.

На защиту Вятской республики.

Вятские – люди хватские…

Получилось у них новоявленную власть в масштабах губернии свергнуть и свою установить, а вот у соседей – нет. Ни Нижний, ни Пермь, ни Казань победить германских ставленников не смогли.

Как продотряды в губернии отменили и хлеб по справедливой цене покупать у крестьян начали, он откуда ни возьмись в нужных количествах появился. Припрятано было у землепашцев его порядочно, они же не дурачки бесплатно результаты своего труда дяде отдавать, на неизвестно кого горбатиться.

Пшенички не так уж много на рынок привозить стали, а вот ржи – есть не переесть. Овес опять же в свободной продаже имеется. Хоть сам кушай, хоть лошадку корми – кому как нравится. Овсяный то кисель на Вятке ой как любят… Про толокно уж и говорить нечего.

Трубы заводов день и ночь задымили. Если с рабочим по-честному, то и он так же. В губернии и оружие производят, и те же паровозы, да много чего. Про серпы и ведра, косы и прочий ширпотреб и говорить нечего. Железоделательные заводы достаточно для этого металла готовят…

Свои деньги республика ввела – губернская типография их напечатала. Могут же, когда захотят. Не хуже «хабаловок» они получились. Золотом хоть они и не обеспечены, но с удовольствием принимают их за свои товары в любом магазине и на базаре. Более надежное по нынешним временам у них обеспечение имеется – зерно. Золото грызть не будешь, а калачик всегда место на столе найдет…

Кроме зерна, вятский рубль ещё и на серебре из клада Пугачева держится. Явил в удачный момент его Ванька Воробьев народу. Рука ни у кого не поднялась у Героя Вятской Республики металл отнять. Приняли по весу и на счёт в банке республики соответствующую сумму зачислили.

Таких Героев сейчас три – Иван, Федор и Тит Титыч. Чем они славны – каждый в республике знает. Бургомистра они взорвали. Это чем-то вроде выстрела «Авроры» в старом мире попаданца было. Хоть и в масштабах губернии, но все ж…

Вятская республика сейчас как осажденная крепость. Со всех сторон у неё неприятель. Вместе с тем, все недовольные нынешним режимом в России в Вятку стекаются. Идут лесами и болотами, вдоль рек скрытно пробираются. И офицеры, ещё императорской армии, в Вятку стремятся, и студенты с гимназистами, юнкера, врачи, чиновники, купцы и предприниматели… Всем место находится, ещё бы военных побольше…

Армия – вот сейчас первый приоритет в Вятской республике.

Больших военных чинов хватает, да не много их и требуется, а вот командиры отделений, взводов и рот в большом дефиците. Республика даже свои Вятские командные курсы учредила, и Иван с Федором на них в сей момент обучаются.

Весь день на занятиях, а вечером на Больше-Хлыновскую спешат. На курсах не ахти как кормят, только сестриными ужинами и спасаются, а то бы штаны давно на подколенки спали.

– Ванечка, про учёбу то свою расскажи. – ежевечерне сестрицы Ваньку спрашивают. Сколько уж раз про это говорил, а им всё неймется. Забывают, что ли за день, а потом и те же самые вопросы задают? Причем велят с самого начала рассказывать. Так и сегодня. Федор только улыбается и ложкой наяривает – в два раза больше Ивана съесть умудряется. Его то рот болтовней не занят…

– В сорок восьмой уж, наверное раз говорю, что организованы наши курсы руководством республики. Учат нас офицеры, что из Москвы и Петрограда в губернию пробрались. Есть даже из бывшего Генерального штаба. Проглот вот этот, что скоро ложку сломает от усердия – на командира роты подготовку проходит, а я – на командира взвода. У него хоть и три класса земской школы, но опыт войны имеется и вся грудь в крестах. Награды империи республика не отменила – за них кровь честно пролита. Преподают нам тактику пехотного боя и управление взводом и ротой. Школьный курс ещё по ряду предметов читают, это тоже полезно – Федор то вон буквы за фронт почти забыл, да и знал ли? – Иван свою тарелку поближе к себе пододвинул, а то Федька ему налитую уж скоро смолотит и за его примется. За ним не заржавеет.

– Дальше давай, рассказывай. – Александра Федору добавки не пожалела, нет бы брату подлить…

– Учимся мы в здании Вятского духовного училища – сто раз вы мимо его проходили. Библиотека в нем имеется, правда немного не по профилю и прекрасно оборудованные классы. Три отделения на курсах – подготовительное, для командиров взводов и командиров рот. Хоть днем я этого идола не вижу. Учиться нам с Федором четыре месяца, а некоторые, кто с подготовительного начинают и все три отделения будут проходить – на это им целый год потребуется. Каждое отделение делится на учебные роты, а те на полуроты и взводы. Возглавляет курсы полковник Илидор Николаевич Ясницкий. Вояка матерый и преподаватель прекрасный. Начинало нас учиться сто пятьдесят человек, а сейчас уже в два раза больше. Скоро в армии Вятской республики будет много грамотных командиров. – рассказывал Иван, а при этом ещё и есть успевал. А, вот и ему от Александры добавка досталась, не всё Федору.

– Слушаем. Слушаем мы. – это уже Мария. Ей то что неймется? Хотя, женщины про военных любят рассказы.

– Каждый день три часа строевая подготовка. Федору то что, а у меня скоро ноги уже отвалятся. Ещё час на гимнастику и столько же на фехтование. Заняты с раннего утра до самого позднего вечера. Называемся мы хоть и курсами, а учат не хуже, чем в военной академии. Всё, больше сил моих нет – поесть спокойно дайте! – сделал вид, что разозлился Ванька. Сам же и завтра сестрицам готов это рассказать, если они попросят. Скучно им – развлечений никаких нет, театр и прочие заведения из-за «немки» закрыты, а в госпитале у них каждый день одно и тоже. Вот Ванька и веселит их своими рассказами.

– Спасибо, Ванечка, уважил. – Мария на Ивана ласково глянула.

– Завтра вам пусть Федор рассказывает, у меня язык не казенный. – проговорил Иван и чай пить принялся. По названию чай, а на самом деле травки духовитые у сестер заварены. В блокаде губерния, чай в неё уже давно не поступает.

– Расскажу. Твоего интереснее. – Федор за словом в карман не полез.

– Вот и ладно. Пошли, Федор, перекурим. – закончил чаевничать Ванька.

Вятские командные курсы. Занятие в классе.

Вятские командные курсы. Гимнастические упражнения.

Вятские командные курсы. Спальня курсантов.

Полностью, ни Федору, ни Ваньке Воробьеву на Вятских пехотных командных курсах отучиться не удалось. Чтобы вот так – с толком, с чувством и с расстановкой. Жизнь свои коррективы внесла.

Если в течение месяца после образования Вятской республики на её границах довольно вялые боестолкновения происходили, у новой власти в Петрограде руки до вятчан всё не доходили, другие неотложные и важные дела решались, то уже на пятой неделе вышел приказ этот камешек из сандалика вытряхнуть. Со скрипом, «немка» свирепствовала, собрали войска и со всех направлений на Вятку двинули.

Со стороны Перми, Нижнего Новгорода и Казани для наказания своевольных жителей губернии полки двинулись. Где-то их чуть притормозить получилось, а где-то не очень.

Руководство Вятской республики во все колокола забило, всё что можно навстречу карателям двинуло.

На Ванькиных и Федора курсах в один день расписание занятий изменили, общеобразовательные предметы, гимнастику и хождение по плацу было отменено. За трое суток дочитали тактику пехотного боя, провели экзамены и получили новоявленные командиры направления в войска республики. Ваньку и Федора под Глазов распределили. Федор ротным будет, а Иван в его роте – взводом командовать.

Сестрицы повели себя ожидаемо – плач до небес, собирание короба с продуктами питания и тёплыми вещами. Шерстяные носки и прочие нужные предметы одежды были решительно возвращены в домашние сундуки, а пуд съестного выставлен на стол – самим остающимся в Вятке пригодится. Служивых республика кормить-поить будет, зря что ли они за неё кровь проливать идут.

– Ванечка, ты там береги себя, напрасно под пули не кидайся! – Мария Ивана перед отправкой в Глазов наставляла.

– Ты ему сложные то задания не давай – какой из Ваньки нашего командир. – Александра на Федора наседала, чуть не кулаком ему грозила. Что-то оторвать даже грозилась, если с любимым братиком что-то по вине Федьки случится. Он ведь, скорее всего, Ивана то с пути истинного и сбил, на курсы эти командирские уговорил записаться, а теперь вот и воевать придётся. Сам бы и ехал биться, если дома не сидится…

– Понял всё, понял. На божницу его посажу и сам охранять буду от бед и несчастий. – Федор от сестер как умел отбивался, обещал назначить Ивана в тылу кашеварами командовать и продовольственным складом. Сытая и не опасная это работенка.

Понимали все прекрасно, что такого не будет. Знали сестры характер своего братика. Помнили, как он в молодые годы, до публичных домов ещё отправлялся по России-матушке бродяжничать и непонятно чем заниматься.

Войско Федору досталось – оторви и брось. Пол сотни человек было в его спешно сформированной роте. Гимназисты, приказчики, несколько вчерашних служащих по разным ведомствам, работники губернской типографии… Кроме Ивана, командиры взводов с тех же курсов, где они ещё вчера сами обучались.

Винтовок хватало. После роспуска по домам прежней властью запасного полка их много имелось в наличии, патронов также щедро отсыпали. Шанцевого инструмента Федор вытребовал сверх всякой нормы – не закопай таких воинов в землицу, вмиг от них ничего не останется.

Провожали роту Федора с Петербургского вокзала. Народу пришло чуть не в три раза больше чем уезжающих. Сестры Ивана присутствовали в полном составе, маски нацепили как санитарной службой было предписано. Родственников и знакомых подчиненных Федора тоже нашло пруд пруди. Оркестра не было, да и какие по нынешним временам оркестры.

Отправились строго в назначенное время, ни на минутку не задержались. Хотя, как показалось командиру роты, некоторые были не прочь и на денек-другой задержаться. Желания сложить голову на лицах не было написано у большей половины.

Глазовский вокзал архитектурным великолепием не поражал. До вятских вокзалов, что одного, что другого ему было далеко. Деревянный домик под крашеной железной крышей, лавочки на перроне и единственный фонарь там же. По дневному времени последний был погашен.

Ванька, ещё до войны как-то слышал, что по всем планам Транссибирская магистраль должна была пройти мимо Глазова, но пройдошистые глазовские купцы не жмотясь собрали денежки, дали кому надо и Глазов оказался на самой длинной в империи железнодорожной колее. Так ли это, а может и очередная сказка – сейчас не известно. Федору то и Ивану в сей момент это только на руку. Не по тракту грязь месить им пришлось – сели на чугунку и на отведенных им позициях оказались.

Позицию ту Федор не сам выбирал. Ему на карте карандашиком линию от сих до сих прочертили. Одно хорошо – времени на её оборудование выделено было достаточно, а не так – высадили из вагонов и в бой.

Федор пользу от окапывания хорошо понимал, германцы на фронте его на совесть учили.

Двое суток рота в землю зарывалась, мозоли кровавые на руках зарабатывала. Волдыри на ладонях – не пуля в голове. Это лечится.

Глазов. Вокзал.

– Вань, смотри, чехи это. – Федор голосом каким-то удивительно веселым к Ивану обратился и бинокль ему в руки сунул.

Ванька резкость на данном аппарате под себя настроил. Посмотрел. Точно – чехословацкий корпус. На фуражках красно-белые легионерские ленточки. Занятия на пехотных командных курсах даром не прошли – сразу они с Федором противника своего определили.

– Я то всё п*ереживал, что в наших стрелять сейчас придётся, российские души на небеса отправлять. – можно сказать, что объяснил улучшение своего настроения Федор Ивану.

Уже на вокзале в Вятке смурной он какой-то стал, не веселый. Всю дорогу почти молчал, да и потом при организации линии обороны не улучшилось его настроение. Ванька понять ничего не мог, а тут вон дело и прояснилось. Не хотелось Федору родную кровушку лить. Пусть это сейчас и противники, но на одной земле их родили, язык у них общий и вообще – наши это, пусть сейчас и под чужим флагом. Задурили им головы, против своего народа воевать отправили.

Чехословацких же легионеров Федору не жалко. Бывшие это военнослужащие австро-венгерской армии, в основном пленные чехи и словаки. Выразили они желание воевать против Германии и Австро-Венгрии, вступили в национальное добровольческое воинское соединение в составе Русской армии. Сейчас же новое правительство России с этими супостатами замирилось, ещё и землицы своей им не пожалело. Вместо германского фронта и используют сейчас легионеров как карателей против Вятской губернии. Федор австро-венгров ещё на войне много к праотцам отправил, ну и здесь робеть не станет…

Руководил Федор организацией обороны и всё переживал – с налету без артиллерии её так сразу то и не взять. Много российских солдатиков на поле лежать останется. Сейчас же всё поменялось – иностранные воины от пуль роты Федора полягут.

Окопы успели отрыть в полный профиль – Федор из Глазова ещё подмогу на земляные работы получил, сумел с местным руководством договориться. Объяснил им, что ежели не смогут они задержать неприятеля – городу ох как не поздоровится.

Пулеметные гнезда у него были по всем правилам военной науки оборудованы. И те, где сейчас оба их пулемета находились, и запасные. Гранаты рота получила с запасом – тоже весьма хорошо.

Перед линией обороны воинства Федора ещё не большая речушка имелась с топкими берегами – это вражинам тоже не велико, но препятствие.

Линия окопов немного на горочке находится – противнику снизу-вверх опять же бежать…

Всё что мог, Федор в своих интересах использовал. Не сильно опытные у него воины, но уж какие есть. Других у него не имеется. Будем играть на тех инструментах, что в руки попали.

Легионеров видно, как из вагонов высадили, так и в бой погнали. Командир их решил Федора с нахрапу взять. Имелась, скорее всего, у него информация о численности и составе обороняющихся.

– Ваня, ещё раз напомни своим, что стрелять начинаем, когда у вражин глаза видны будут. Раньше пусть не палят – стрелки они ещё те. Пулеметчики моего приказа тоже ждать будут. Подпустим поближе и угостим голубчиков. – распорядился Федор. Доведено это уже не единожды до личного состава, но ещё раз приказ по цепочке в траншее пошел.

Самому Ивану приказано рядом с Федором находиться. Вот он и исполняет, никуда не мечется.

Три раза чехи в атаку поднимались и все три раза рота Федора их приземляла. К пулеметам у ротного опытные люди были поставлены, было то их в роте раз-два и обчелся, но на пулеметы хватило. Третий раз легионеры даже малую речку перешли и сейчас на её бережках много трупов лежало.

На участках соседей тоже видно отбились – во фланг роте Федора пока никто не ударил.

Ночь на удивление прошла спокойно. Перед окопами около речки постанывали, но к утру все затихли.

– Что, Федя, отобьемся? – рассматривая местность перед линией обороны Иван у своего ротного поинтересовался. Немного уменьшилось вчера за день их воинство, но не критично. Не подпустили чехов к окопам пулеметы.

– Я думаю, что за ночь они артиллерию подтянули и сегодня плоховато нам придется. Чехов за дураков держать не надо. Правда, вчера они порядочно начудили – с голым задом на наши пулеметы поперли… – вздохнул Федор. Предчувствие у него было нехорошее…

Ванька обошел позиции своего взвода, проверил всё ли ладно.

Обратно уже к своему ротному доложиться двигался, как свет в глазах его как выключили…

Конец третьей книги.

Если уж дочитали, то пару слов в комментариях черкните и сердечко лайкните – годная, мол писанина. Мне, как автору АТ это важно.

Автор вынужден сделать определенный перерыв в жизнеописаниях Ваньки Воробьева – необходимо выполнить коммерческий заказ на написание большой книги к юбилею одной весьма уважаемой организации. В архивах придется много сидеть, да и писать тоже не мало придется…

Сами понимаете – не воздухом профессора питаются…