Дверь с табличкой «Хирург» открылась, голос выкрикнул:

– Костецкий!

Спустя пять минут:

– Данилов!

– Ляхов! Бегом!

Жора помирал. Голова гудела, как трансформатор. Он проиграл вчера Вирусу свои последние деньги, а потом залез в долг на две или три сотни долларов, которых у него нет и никогда не будет.

– …Латушко!

Он разбил в «Пирамиде» два бокала, кувшин, чью-то смутно знакомую рожу за соседним столиком, смял в лепешку мельхиоровый шейкер, которым Митрич, бармен, всю дорогу гордился, как последний дурак.

– Субботин!

– Клячко!..

Еще он познакомился с москвичкой – Ритой или Ларисой, блондинкой, непонятно было, что она забыла здесь, в Романове. Спросить не успел. Они только раз поцеловались взасос в дамском туалете, а потом оказалось, что за ней приехал супруг. Супруга Жора уже не помнил.

– Щученко!

– Никифоров!

– Держите строй, калеки, не разбредаться!

«Пивка, – молча молил Жора. – Пивка. Отче наш, иже еси на небеси, дай мне глоток пивка». С пузырьками. Свежего. Пивка из мокрой холодной бутылки, где этикетка сползает сама, как платье с этой… Ларисы. Или Риты.

Жора открыл глаза и увидел перед собой жирную волосатую спину. Он ткнул в нее согнутым большим пальцем.

– Леха, алло!

Леха Дутов всколыхнулся и пошел волнами, он толстый и безобидный.

– Ты чего? – спросил Леха.

– Дай пять тысяч, десантник хренов.

– Где я тебе их возьму?

Леха щелкнул резинкой своих трусов, показывая, что бумажника при нем нет. Вот дурында. Жора сглотнул и отвернулся. Какое-то нехорошее предчувствие мучило его. Все схвачено, за все заплачено, все-все-все… И все-таки. Смыться бы отсюда. Вообще. Амстердам. Марсель. Мыс Нордаун. Да хоть Куала-Лумпур.

Кто-то в очереди сообщил:

– Хирург баба. Новенькая.

И все двенадцать полуголых мужиков, покрытых густой растительностью от ключиц до пяток, многие из них женаты, кто-то даже успел детей нарожать, чтобы продлить отсрочку – все подумали об одном и том же: «Хирург баба, это ж надо.»

– Еремеев!

– Симончик!

– Газаев!

Потом вызвали Дутова. На него комиссия потратила не больше минуты, и голос наконец выкрикнул:

– Пятаков!

Жора сложил руки крест-накрест на причинном месте, сделал умное лицо и прошел в кабинет.

Вокзал в Сочи гудит, словно улей. Курортная жара. До моря рукой подать, там мегатонны зеленой прохлады, там веселые девушки в мокрых купальниках – ну а здесь пахнет только асфальтом. Вокзал, одним словом.

Зеленые точки на электронном табло перестроились в цифру 40. Без двадцати двенадцать. До отправления поезда Сочи – Мурманск осталось три минуты, на перроне не протолкнуться.

Дородная женщина в синем форменном костюме, словно ледокол, режет толпу, в кильватере у нее семенят трое голенастых студентов-иностранцев, увешанных спортивными сумками. Вот они кого-то толкнули, задели чей-то чемодан, нельзя ли поосторожнее, эй!.. вслед им летят ругательства, женщина лениво отбрехивается. Наконец они подрулили к шестому вагону, там кавказец-проводник точит лясы с симпатичной пассажиркой в желтых коротеньких шортах.

– Ахмет, есть дело.

Кавказец широко улыбается пассажирке:

– Один момент. Потом дорасскажу, – и отходит вместе с женщиной-ледоколом в сторонку.

– Что случилось, Нинок?

– Тут парни попросились, безбилетники, – вполголоса говорит Нинок, кося глазами на студентов. – Двести пятьдесят долларов, до Москвы.

– Ну и. – улыбается Ахмет.

– У меня в вагоне как сельдей в бочке, а у тебя девятое купе свободно, мне Ледкова сказала.

Ахмет посмотрел на студентов, которые как по команде оскалили лошадиные зубы, потом достал из нагрудного кармана сигарету и повесил на нижнюю губу.

– Нинок. Ниночка. Дорогая. У меня бронь в Романове, ты знаешь, что такое бронь?

– Да плевать все хотели на твою бронь. Романово – это не Ростов и не Саратов, перебьются как-нибудь. В плацкартных вагонах есть места.

– Вот и отведи туда своих студентов, что за проблемы?

Нинок вздохнула всем своим огромным телом.

– Они заплатят триста, Ахмет.

– За триста твои ребята долетят и на самолете, там всегда есть места.

– Это хорошие деньги, Ахмет. Очнись.

– Извини, меня это… ждут.

Ахмет улыбнулся на прощанье и рванул обратно к пассажирке в желтых шортах. Нинок вздохнула еще раз, потом еще.

– Вот чурка гадский, – пробормотала она. – Совсем мозгов нет.

А студенты стоят, скалятся, переминаются с ноги на ногу, еще одни нерусские на ее голову, ни хрена не понимают.

– Ну что скалитесь? – рявкнула на них Нинок. – Засуньте свои доллары, сами знаете куда, и топайте на самолет, нихт ферштейн. Ничего вам здесь не светит.

– Итак, Пятаков Георгий Владимирович, – невропатолог отложил в сторону медкарту. – Рассказывай, что там у тебя.

Жора вздрогнул и опустил глаза.

Невропатолог Симонян, мохнатый, как шимпанзе, читал его медкарту и шевелил пальцами в босоножках. Рядом сидел какой-то незнакомый военврач, а может, председатель комиссии, а может, просто шестерка, чтобы в магазин сгонять, если что. Хирург стояла у окна – баба. Новенькая. Светлые волосы до плеч, мягко очерченный рот, узкая девчоночья талия, ноги, грудь. И серые глаза по пять копеек. Вот такие глаза. Вчера в «Пирамиде» она показалась Жоре моложе, лет двадцать семь. Рита. Или Лариса. Сейчас она тянула на тридцать пять – но это отходняк, Жора понимал. Правая ее рука ни разу за весь вечер не выпустила стакан, за исключением тех нескольких минут, когда они с Жорой оба оказались в туалете и целовались, как озверевшие. «Вот это влип», – подумал Жора.

– В 1982 году упал с силосной башни, – завел он давно разученную песню. – В 1991-м сбило трактором. Головные боли по ночам, непроизвольное мочеиспускание.

– Очень хорошо, Пятаков, – сказал невропатолог, оборачиваясь к врачихе. – Прекрасно. Вот вам отличный экземпляр, Мария Геннадьевна, типичнейший случай.

Точно – Марина. Не Лариса, не Маргарита. Москвичка Марина.

– Мария Геннадьевна работает в столичном военгоспитале, собирает материал для кандидатской диссертации, – пояснил сияющий Симонян. – Снимай трусы, Пятаков.

– А какая тема диссертации? – спросил Жора.

– Не паясничай, Пятаков. Снимай.

Жора сделал умное лицо и потянул резинку вниз. Ну и плевать, пусть смотрит. Врачиха кое-как отлипла от стены, подвинула стул, села перед Жорой. Красная, как редиска. Пластмассовый шпатель в руке.

– Год рождения? – спросила она чуть не шепотом.

– Семьдесят седьмой.

– Когда начались проблемы. с мочеиспусканием?

– Сколько себя помнию, – сказал Жора. Он всегда так говорил.

Врачиха опустила глаза, задышала. Смотрит. Жора уставился в потолок, стал считать мух на плафоне. Синие мухи, зеленые, серые, фиолетовые какие-то – штук двадцать, наверное, жирные, как боровы, сплошное сало, настоящие южнороссийские мухи, в Москве таких фиг где найдешь. Врачиха тем временем что-то спросила у Симоняна, тот ответил, засмеялся.

– Присядьте на корточки, Пятаков.

Жора присел.

– Теперь встаньте, ноги вместе.

Есть приказ.

– Повернитесь на триста шестьдесят градусов.

Никаких проблем, хоть на семьсот двадцать.

– Хорошо. Можете надеть трусы, Пятаков.

Невропатолог увлеченно покрывал медкарту своими каракулями, врачиха тоже что-то записывала в клеенчатую тетрадь. Вчера на ней было короткое «кока-кольное» платье, если бы муж не приперся так рано, она выпрыгнула бы из него в два счета, как виноградина из кожуры, оставалось только скомандовать: внимание, марш! А тут – кандидатская диссертация, встаньте, повернитесь, ноги вместе. Что ты, что ты.

Симонян закончил писать, захлопнул медкарту и сказал:

– Вот так, Пятаков. Подойдешь сейчас к своему военкому, к Рощину, он должен быть у себя.

Жора оторопел. Он не понял. Стоп, стоп, вот этой фразы в сценарии быть не должно, он точно знал.

– То есть как? Зачем к Рощину? И что мне ему сказать?

Симонян повернулся к врачихе:

– Как вы считаете, Мария Геннадьевна, что призывник Пятаков должен сказать своему военкому?

Она опять покраснела, как редиска. Стрельнула глазами в стену, в дверь, в потолок. Потерла коленкой о коленку. Потом наклонила голову и впервые за все время улыбнулась:

– Вы абсолютно здоровы, Пятаков. Поздравляю вас.

Подполковник Рощин пожал плечами.

– Что я тебе могу сказать, Георгий? Ну, значит, здоров. Быть здоровым не вредно, это научный факт.

Он достал из ящика стола кипу повесток и стал неторопливо тасовать их.

– Так, Пятаков… Пятаков… Вот он, Пятаков Георгий Владимирович. Распишись-ка здесь. Семнадцатого июня встанешь пораньше, оденешься во все старенькое и в восемь ноль-ноль, как штык, явишься на призывной участок, Майская площадь, 3. Сам не придешь – приведут. Убежишь – найдут. Доказано наукой.

Жора облизал пересохшие губы.

– Но ведь отец это, заплатил вам. деньги.

– Помню. Двадцать второго мая 1995-го, ровно три года тому назад. Шестьсот долларов ноль-ноль центов, как в аптеке. И я свое обещание сдержал: все эти три года ты болтался по городу, как дерьмо в проруби, а я тебя не трогал.

Жора ничего не понимал.

– Нет, он должен был принести деньги вчера вечером, девятьсот долларов, мы же договаривались!

– Вчера вечером? – Рощин залез в стол, достал оттуда пожелтевший номер «Красной звезды», уткнулся носом в первую страницу. – Ничего не знаю. Со мной никто не договаривался, никто не приходил, не звонил.

– Этого не может быть, это.

– Доказанный наукой факт, Георгий.

– Вы не понимаете, – Жора зачем-то встал и постучал себя кулаком в грудь. Кажется, он кричал. – Мне двадцать один год! Двадцать один!

– Но ведь не шестьдесят? Не девяносто? – отозвался Рощин из-за газеты. – Слушай, Георгий, тут ко мне должна прийти одна мамаша. я хотел бы поговорить без свидетелей. В общем, равняйсь, смирно. Кругом марш. До скорого, Пятаков, не болей.

Ахмет что-то учуял.

Насторожился.

Быстро вскочил на ноги и заправил выехавшую рубашку. Пассажирка вопросительно посмотрела на него, на всякий случай натянула свои желтые шорты. Ахмет повернул защелку в двери служебного купе, выглянул наружу, сухо сказал:

– Не скучай, я скоро, – и вышел в коридор.

Черт знает что. Поезд только полтора часа в пути, а лысый пассажир с тридцать второго места успел надраться до белых слонов. Он стоял в дальнем конце коридора, голый по пояс, полотенце торчит из кармана, подтяжки болтаются – и дергал ручку двери последнего, девятого купе.

– Послушайте, дорогой! – окликнул Ахмет, энергичным шагом приближаясь к нему. – Что вы там забыли, эй? Идите в свое купе!

Лысый оскалился и с удвоенной энергией принялся трясти дверь.

– Я непонятно выражаюсь?.. – Ахмет положил руку на потное плечо.

Шиманский Петр Вадимович, 1956 года рождения, украинец, прописан в г. Суоярви Петрозаводской области, ул. Северная, дом 56, квартира. Кажется, 16. У Ахмета профессиональная память, а паспорт лысого гражданина он держал в руках не далее как сорок минут назад – сам гражданин был тогда лишь в легком подпитии. Паспорт настоящий, штамп прописки не вызывает сомнений, фото подлинное, в этом Ахмет тоже разбирался неплохо.

– Хочу домой! – ревел Петр Вадимович, вращая налитыми кровью глазами и выдергивая ручку из двери. – Домой! Почему мня не это. не пссс? – он тяжело икнул. – Не псскают?!

– Ваше купе дальше по коридору, товарищ, – сказал Ахмет, оглядываясь. В коридоре на мгновение показалась бабулькина голова в пигментных пятнах и тут же нырнула обратно. – Ваше восьмое, там буква «V» и три палочки, а это девятое – видите?

Ноль по фазе, лысый вцепился в дверь и не отпускал. Ахмет оглянулся еще раз: коридор пуст, пассажиры отдыхают. Он с разворота нанес короткий удар по шее Петра Вадимовича, и когда тот, булькнув, стал заваливаться набок, подставил ему плечо. Через пять секунд товарищ Шиманский тоже отдыхал – на железном полу в тамбуре, среди сигаретного пепла, а Ахмет вернулся к себе в служебное купе и нажал кнопку вызова дежурного милиционера:

– Балчи, это я, Гасанов, шестой вагон. У меня здесь пьяный, пришли кого-нибудь. Да, он в тамбуре, найдете без меня, если что. Спасибо.

Потом Ахмет защелкнул дверь и выдохнул:

– Жарко. Задрали все.

Он достал пиво из ящика, снял крышку и бросил в кассу четыре тысячи семьсот. Отпил из горлышка, поставил бутылку перед пассажиркой в желтых шортах. Пассажирка сидела у окна и наблюдала за бесконечной кинолентой майских садов и рощ. Под столиком еле помещались ее сдвинутые крест-накрест длинные голые ноги.

– Это мне? – спросила она, увидев бутылку.

– Фирма угощает, – бросил Ахмет, падая рядом и привычно запуская ладонь за пояс коротких желтых шорт. Там было прохладно.

Жора шел домой, поминутно сплевывая на раскаленную солнцем брусчатку. Слюна была горькой и ядовитой от злости. Трансформатор гудел. Пива никто не налил. Леха Дутов смылся, десантник хренов. Да Роме что, ему продлили отсрочку, и всем остальным продлили: гуляйте, мужики, чего там, пейте! любите на здоровье! А Жора Пятаков вместо вас семнадцатого июня встанет пораньше, оденется во что-нибудь старенькое, пыхнет напоследок и в восемь ноль-ноль – как штык.

Вот так.

Жора шел и сплевывал. Перед ним на пять километров растянулась улица Горького, улица без конца и края, до чего меткое название: Горького. В конце этой улицы, на самой окраине, стоит Жорин дом, там Жорин папенька, главный инженер ПО «Резопласт», сидит за столом на веранде, наворачивает борщ со свиными ребрышками. Он уже полгода как приходит обедать домой, хотя по своим деньжищам мог бы запросто обедать в китайском ресторане и закусывать желтыми китайскими танцовщицами – всего-то дорогу перейти от конторы! Но у папеньки принцип на заднице вскочил, вот какая история. Поэтому он обедает дома, а его сынок скоро будет как штык стоять на Майской площади.

Почему он не отнес деньги Рощину, как обещал?!

Из кафешки навстречу выплыл в широченных бермудских шортах Гоша Липкин – хороший парень, верный друг, товарищ и все такое. когда имеешь при себе наличные. Сейчас Гоша ошивается с Вирусом и его компанией.

– Здоров, лапоть, с тебя должок, ты помнишь?

Жора молча прошел мимо и трижды сплюнул. Он сам не знал, чего в нем сейчас больше – злости или страха.

Итак, тридцатого апреля ему исполнился двадцать один год. Взрослый дядя, считай. Все его друзья отслужили, или откупились до 2003 года, или учатся в вузах, где есть военная кафедра. Жора единственный оказался лопух лопухом, пнем пень, даже папенькины связи не помогли.

Ничего, через месяц он резко помолодеет. Он будет налысо обрит, обскублен, вместо джинсов perry’s и прохладной футболки на дырочках будет хэбэ, вместо кроссовок – кирзовые сапоги, вместо стакана бренди в руке будет лопата, вместо ленкиных, нинкиных, наташкиных и прочих прелестей он будет держать собственное мясо под одеялом. Морда станет похожа на стреляную мишень – потому что «старичье» и сержанты не упустят случая поиздеваться над тупорылым новобранцем, который в двадцать один (это ж уметь надо!) умудрился загреметь в войско. А Жора, он не из таких, кто сжимает зубы и терпит… Терпеть он не будет. И каждый день, конечно, превратится в чеченскую кампанию. Даже почище.

Это труба.

Это землетрясение в Кинанабалу.

Это пробоина ниже ватерлинии.

Это.

– Жора! Жора! Подожди!

Жора остановился, оглянулся.

«Это полная задница», – додумал он. От автобусной остановки, раскидывая в стороны ноги, к нему бежала Леночка Лозовская, эта дура, мамина дочь, которую позавчерашним вечером он едва не лишил девственности на скамейке Октябрьского парка.

Он сделал зверское лицо и рявкнул:

– Чего тебе надо?

– Ничего, – Леночка, запыхавшаяся, остановилась перед ним. – Ты говорил, мы поедем сегодня смотреть Южный Крест. На Ясенское озеро.

Жора чуть не упал на месте. Южный Крест, стихи, звезды, луна, я встретил вас и все былое. Да она спятила, бедняжка.

– Когда я тебе это говорил?

– Тогда. Ну… тогда. Помнишь?

Леночка смотрела на него, и синие глаза ее сияли, а прядь волос, выбившаяся из-под бейсболки, летала вверх-вниз от ее дыхания. «Дитя ты горькое», – подумал Жора.

– Никакого озера не будет, – сказал он и пошел дальше. – Никаких звезд. Все. Хватит. И отцепись от меня.

– Но ведь ты сам сказал! Жора!

Она полушла-полубежала за ним, дурища, ноги в стороны. Никогда не прощу себе, думал Жора, то на какого-нибудь хирурга нарвешься, специалиста по половым органам, то на такую вот. Он вдруг остановился, сдернул с Леночкиной головы бейсболку и швырнул куда-то в кусты.

– В гробу я тебя видал с твоими звездами! – заорал Жора. – Отцепись!

Она так и осталась стоять на месте, словно в клей наступила – полудетская фигура, груди, как зеленые яблоки-дички, длинные антилопьи ноги коленками внутрь. Плачет не плачет – не поймешь. На плечи водопадом упали густые темные волосы.

Жора поднимается по улице Горького выше и выше, а может, спускается ниже и ниже – хотя, скорее всего, он просто идет домой. Здесь его хорошо знают. На этой улице вся его жизнь. Эта улица – как годовые кольца на дереве.

Шесть кварталов до дома – вон она, виднеется, школа № 126, английский уклон, лучшая школа в Романове, все городские шишки стараются впихнуть сюда своих чад. Жора тоже учился здесь (спасибо, папа). В мужском туалете на втором этаже всегда можно было приобрести недорогую анашу. Здесь же вундеркинд-фотолюбитель Гарик Балгубян продавал свой порнографический журнал «Раздевалка» – сегодня там девочки из 8-го «Б», завтра из 10-го «А», а послезавтра завуч Нина Борисовна в окне собственной спальни.

Четыре квартала до дома – кинотеатр «Кенгуру», там обычно сидят подростки, десятый-одиннадцатый класс, пьют пиво и кока-колу. Жора там тоже в свое время сидел. Посидел и откинулся, слава богу.

Три квартала – поворот на Октябрьский парк, по-народному «Зверинец». Два гектара зеленых насаждений, уже к середине мая покрывающихся серой пылью и убожеством, единственное место в городе, где молодежь может вволю поразбивать себе головы, гоняя «под дымком» на роликах и дерясь с кем попало. По меньшей мере треть всех детей, которые сейчас дрыхнут в своих розовых колясочках на аллеях «Зверинца», – зачаты здесь же, в период с мая по сентябрь, с часу ночи до шести утра. Жора в свое время прошел и эти университеты, учился, учился и еще раз учился, и получил диплом с отличием, и. Какого черта он, спрашивается, потащил сюда эту дурочку Лозовскую?

Ладно, проехали.

В двух кварталах от дома – бар «Пирамида». Место, где собираются настоящие мужчины и опытные женщины, малолеткам здесь делать нечего. Последние годы «Пирамида» была вторым домом для Жоры Пятакова, здесь он оставил в общей сложности семь с лишним тысяч долларов, получил перелом носовой кости и ключицы, познакомился с полсотней дам, для которых нет ничего невозможного, и научился бить так, чтобы противник приземлялся на пол уже инвалидом 2-й группы.

«Зайти, нажраться?» – подумал Жора, оглядываясь на яркую вывеску, где патриот своего заведения Митрич собственными руками намалевал знаменитую пирамиду Хеопса, похожую на одну из тех собачьих кучек, которыми усеян Октябрьский парк.

Денег у Жоры не было, и никаких причин сворачивать с пути тоже не было, это верно. Научный факт, как говорит подполковник Рощин.

Однако Жорины ноги совершенно самостоятельно выполнили команду «нале-во», и – шагом марш! – повели его знакомой дорожкой, где каждый выступ и каждый камешек он знал, как родинки на собственном теле.

Саша Зубрович по кличке Зебра оглянулся, поставил на стойку бокал с пивными кружевами по стенкам и толкнул соседа под локоть:

– Слышь. Этот явился – Пятаков…

Вирус поднял голову, посмотрел на Зебру – марсианин марсианином – и снова уперся лбом в стойку. Сплюнул под ноги.

– Где? – спросил он глухо.

– С Тонькой Ремез водку жрет, за третьим столиком. Да ты разуй глаза.

Разуваться Вирусу было лень. Он покачивался на высоком табурете, подбородок весь в слюне, глаза съезжаются к носу, это значит – скоро опять заскок найдет. Весь день его преследовала мысль, что он что-то забыл. Что-то важное.

– А кто он такой, этот… Пятаков? – спросил наконец Вирус.

Зебра постучал по пустому бокалу вилкой, тут же перед ним возник Митрич, задрал рыжие брови: сколько? Зебра показал два пальца. Через минуту стойку украсили еще два бокала светлого.

– Пятаков гнус, – ответил Зебра. – Гнус и жила. Он тебе вчера триста монет проиграл, а сейчас жрет «смирновку» и плюет на все.

– Вчера? – удивился Вирус. Он ничего не помнил. – Вчера?..

– Нет, завтра, – пошутил Зебра.

Вирус вздрогнул, медленно разогнулся и вперил в дружка дикий марсианский взгляд. Зебра невольно поежился.

– Эй. ты в порядке, слышь?

Все знали, что Вирус сел на какую-то дрянь, и сел прочно – то ли героин жрет, то ли грибы, то ли торчит на первитине. С некоторых пор понятия «вчера» и «завтра» стали терять для него свой первоначальный смысл. Вирус никогда не проигрывал в карты, всегда знал, у кого сидит червовая пара, у кого десятка не прикрыта, а кто только и ждет, чтобы разбить его бубну. Но при этом он все меньше понимал разницу между утром и ночью, между часами и минутами. Вирус мог лечь спать в шесть утра двадцатого мая и проснуться девятнадцатого – в начале второго ночи. Запросто. А когда он после этого выползал на улицу, лицо его было, как кусок сырого фарша. По большому секрету: Вирус ширялся по четвертому измерению, по «Четвертой авеню», которую он сам открыл, сам, вот этими самыми руками, – и никому, естественно, не рассказывал. Поэтому сейчас он с таким изумлением смотрел на Зебру. Завтра? Кто-то завтра проиграл ему, Вирусу, триста монет? И Зебра, значит, тоже знает?

Вирус что-то соображал, потом сплюнул еще раз. Взгромоздил руку Зебре на плечо, поднес указательный палец к губам и загадочно произнес:

– Только тш-шш. Никому. Теперь мы братья по разуму. Понял?

Зебра с опаской посмотрел в его марсианские глаза, закивал. Да, да, все понял, шеф.

– А теперь давай сюда этого гнуса, – сказал Вирус уже обычным голосом. – Пятакова. или как его там.

Зебра прикончил свой бокал и поднялся из-за стойки.

– Ой, Зебра, что я тебе покажу!.. – Тоня Ремез приподняла край юбки, там на бедре красовался свежий синяк. – Это перуанцы, – сказала она, едва не плача. – Такие маленькие, такие вонючие, злые!

От Тони сегодня пахло не только перуанцами, но и бедуинами, и друзьями степей калмыками – зато у нее были деньги, и она, вечная заочница Ростовского иняза, была одной из тех женщин, для которых нет ничего невозможного. Сорок тысяч до завтра? Никаких проблем.

Жора успел прикончить литр пива и сто пятьдесят водки и несколько раз запустить зубы в бифштекс, и когда Зебра подрулил к их столику, он был уже практически реанимирован.

Зебра вежливо оскалился в ответ на Тонины жалобы: перуанцы! ну что с них взять! – затем наклонился к Жоре и сказал:

– Вирус зовет на пару слов.

– Так срочно? – Жора показал на недоеденный бифштекс.

– Не переживай. Даже остыть не успеет.

Жора отрезал еще кусок, отправил в рот.

– Если насчет денег, Зебра, то сам понимаешь. Пусто. В долгах, как в шелках.

– Вот сам и скажешь ему.

Как только Жора, извинившись перед Тоней Ремез, пересел за стойку к Вирусу, дверной колокольчик за его спиной брякнул, и в «Пирамиду» ввалились Гоша Липкин, Назаров и Пилот. Все они ходят с Вирусом под ручку, одна команда.

– И ты здесь, лапоть? – обрадовался Липкин, увидев Жору. – Гулять будем, а?

Жора даже не посмотрел в его сторону. Он увидел Назарова: смутно знакомая рожа полтора на полтора, маленькие усики, фонарь под левым глазом, – и сразу вспомнил, как вчера засветил ему шейкером. Ну точно, это был он, за соседним столиком. Назаров тоже посмотрел на Жору, пару раз глупо моргнул – может, узнал, а может, и нет. Вновь прибывшие уселись за стойкой, заказали пиво, шашлыки, дружно задымили «лаки страйками». Митрич громко сказал, размазывая кетчуп по тарелкам:

– Если сегодня повторится то же самое, Жора, слышь?.. я сразу вызываю милицию – чтобы потом никаких обид! Ты меня хорошо понял?

– Когда я тебя подводил, Митрич? – улыбнулся Жора.

Перед ним тоже появился полный запотевший бокал, затем рюмка. Затем еще одна. Вирус опять уронил голову на стойку. Жора слушал вполуха, как треплются Зебра с Липкиным и Пилотом, потягивал пиво и собирался смыться отсюда, едва забрезжит дно бокала. И вдруг услышал:

– Сыграть хочешь?

Жора повернулся. Вирус открыл марсианские глаза и в упор рассматривал его.

– Я еще не рассчитался за прошлую игру, – осторожно сказал Жора.

– А плевать. Сыграем на долг. На «трижды три».

– То есть?

Вирус что-то промычал Митричу, Митрич тут же прикурил сигарету и воткнул ему в рот.

– Если выигрываешь ты, значит, ты мне ничего не должен. Это я тебе буду должен три раза по триста. Сколько это получается?

– Девятьсот, – сказал Жора.

– Ну вот. А если выигрываю я, то ты мне отдаешь долг и плюс еще девятьсот. И сколько это будет всего?

– Тысяча двести.

– Во!.. И все за один кон. Повезет не повезет. Бабки завтра до полудня. Играем?

Девятьсот. Волшебное число. Это как девять раз поздороваться за руку с Бенджамином Франклином, девять раз нажраться шампанским «Клико» и осьминогами, это девять часов с какой-нибудь роскошной девчонкой из ростовского «Кабаре-Хабанера», по сравнению с которой Тоня Ремез покажется куском мороженой говядины. Но Жоре было плевать на Франклина, на осьминогов и баб, он мог купить на эти деньги кое-что получше. Ведь еще не поздно, верно? Ведь Рощин, если постарается, вполне может назначить новую комиссию. Обязательно может. Или просто выбросить эту чертову Жорину медкарту. Или. Или. На девятьсот долларов можно накупить целую кучу разных «или».

Жора вдруг почувствовал, как эти деньги уже щекочут ему ладонь – такая приятная ребристая пачка, сложенная «капелькой» вдвое и перетянутая черной резинкой. И Жора поверил, что выиграет.

Обязательно, без вариантов.

Он никогда еще так не верил.

– Во что играем, Вирус? – Жора взял со стойки чью-то рюмку водки и опрокинул в себя.

Вирус заторможенно улыбнулся.

– А во что хочешь. В тысячу, в секку, в преферанс, хоть в очко.

– В очко, – сказал Жора. – Так быстрее.

Они вышли из «Пирамиды» и сели в машину Вируса. Машина – черный WV В5, заводские номера как пить дать фальшивые – стояла во дворе, Митрич всегда просил Вируса парковаться подальше от крыльца, чтобы не отпугивать посетителей. Вслед за Вирусом и Жорой из бара вывалились Зебра, Липкин, Назаров и Пилот, тоже напихались в машину и как по команде задымили «лаки страйками». Гоша Липкин уселся на водительское место – он пил меньше всех.

– Что-то нас много набралось сегодня, – сказал Жора, оборачиваясь на красную, как помидор, рожу Назарова.

– Ничего, – откликнулся Вирус. – Мы с ребятами собирались потом прокатиться на озеро. Может, с нами махнешь?

– Будет видно.

Они зачем-то поехали на типографские склады, там, мол, никто не будет мешать – хотя, как казалось Жоре, все дела можно было решить тут же, на месте.

– Да ладно тебе, перессать боишься, что ли? – бросил Вирус, глядя в окно. Вдали проплывало здание вокзала, огромный серый куб с башенкой вверху (завтра? вчера?), Вирус попытался вспомнить что-то – и не смог.

Огороженные высоченным забором склады находились на восточной окраине, езды туда минут десять. За складами – огромный пустырь, посреди которого торчат три непонятно кем и зачем вбитые высокие бетонные сваи. За пустырем – тополиная роща, а за рощей уже вовсю бороздят колхозную пашню «кировцы» и «беларусы». Вирус был прав: глуше места в Романове не найти.

Липкин описал вокруг свай «восьмерку» и затормозил. Оказалось, что Зебра и Пилот прихватили из бара бутылку водки и несколько бутербродов, они тут же расположились прямо на чахлой траве. Пилот нарезал складным ножом бутерброды, поджег рядышком газету и несколько щепок вместо костра. Зебра сказал:

– Ну давай это. Короче.

Вирус открыл бардачок, там лежали три колоды карт, все распечатанные.

– Выбирай любую, – предложил он Жоре.

Жора внимательно изучил «рубашки», пощупал, глянул на свет, ничего не увидел. Взял наугад первую попавшуюся.

Они с Вирусом сделали по глотку из горлышка и сели играть. Остальные молча уставились на них.

Сдавать выпало Вирусу. Он перетасовал карты «книжкой», потом «внахлест», «баяном», наконец протянул Жоре:

– Режь.

Жора срезал. Вирус швырнул ему десятку, потом еще одну. Всего двадцать. Жора даже не удивился, он с самого начала чувствовал, что так и будет.

– Себе, Вирус.

Он решил, что завтра утром. нет, прямо сегодня вечером – позвонит Рощину домой и назначит встречу на два часа дня. Отдаст деньги – и все. Он свободен. Новая жизнь.

– Ахтунг, ахтунг, – проблеял Гоша Липкин.

Вирус взял верхнюю карту, перевернул. Валет.

Вторая карта. Король.

Назаров громко рыгнул над самым Жориным ухом. Жора даже не пошевелился.

Третья – дама. Затем король. Еще король. И еще. Три короля подряд.

– Двадцать одно, – сказал Вирус, улыбаясь марсианской улыбкой и раскладывая свои карты рядком. – А у тебя?

Жора бросил две десятки на траву.

– Покажи остальную колоду, – прохрипел он.

Зебра отвернулся и тоненько засвистел.

– Впадлу, – сказал он. – Так и обидеться недолго.

– Я тебя еще обижу, – успокоил его Жора. – Показывай колоду, Вирус.

– Ахтунг, ахтунг, – сказал Гоша Липкин, бросая в сторону Назарова выразительный взгляд. Жоре было не до них. Он смотрел на Вируса.

Вирус собрал колоду, аккуратно перетасовал, разровнял края, затем положил рядом с собой и спокойно сказал:

– В общем, сделаем так, Жорик. Сыграем с тобой еще в одну игру. Если с картинками что-то окажется не в порядке, если ты обнаружишь там пол-колоды королей или что-то в этом роде – ты садишься в эту машину и едешь домой, машина твоя. А мы пойдем на озеро пешочком. Ну а если вдруг окажется наоборот.

Вирус поднял глаза. Глаза были красные, почти без белков.

– …то я тебя убью, Жорик. И закопаю вот под этой сваей.

Зебра продолжал насвистывать в небо. Пилот лопал бутерброды один за другим. Жора молча взял колоду и стал раскладывать на кучки. Руки одеревенели. Десятки отдельно, шестерки отдельно, так. Спокойно. Дамы, дамы, тузы. Вдруг Липкин заорал как резаный:

– Играть научись сначала, лапоть!..

Он резким движением вырвал колоду из Жориных рук и швырнул в костер.

Секунды две или три Жора тупо смотрел, как пузырится декольтированное платье на пиковой даме, как обугливаются розовые пухлые щеки и вянет букет в тонких руках. Потом увидел Гошу – тот все еще продолжал что-то пьяно выкрикивать, – схватил его за ворот рубашки, встряхнул несколько раз. Врезал.

Липкин свалился, как подрубленное дерево, опрокинулся в костер, подняв тучу искр и пепла. Жора наклонился, поставил его на ноги, снова встряхнул – и снова врезал. Прежде чем Гоша успел во второй раз приложиться лопатками к тлеющим углям, какая-то хреновина на короткое мгновение мелькнула перед Жориными глазами. Вспышка. Жора вдруг оказался на капоте машины в позе «милый, я твоя», перед ним стоял Назаров с бешеной помидорной рожей, в руке он держал бутылку с этикеткой «Попов». На этикетке была кровь.

Зебра на заднем плане вытягивал из джинсов кожаный ремень с массивной пряжкой «501» и не спеша наматывал его на кулак.

Пилот сидел, сложив по-турецки ноги, доедал последний бутер. Он вытирал о штаны широкий складной нож.

– Значит, такая игра? – выдавил Жора. Передний зуб шатался. Из разбитого носа затекало что-то теплое и кислое. – Ну давай, скоты. Давай. Поиграем.

Радиатор «фольксвагена» находился в нескольких метрах от Жориных ног. На месте знаменитой аббревиатуры WV зиял черный провал, как пушечное дуло. Зебра в конце концов вышел из машины, отошел подальше, стал прикуривать. У него долго не получалось – вместо губ повисли два красных вареника, разбитые руки тряслись. Потом вышли Назаров и Пилот. Гоше Липкину пришлось остаться в машине – Вирус не пустил.

– Если положа руку на сердце, – кричал Вирус, перекрывая ревущий на холостых оборотах мотор, – то водитель из меня так себе! Хреновый я водитель, слышишь? Особенно под газами!.. Алло? Ты живой, Жор?

Жора стоял, прижавшись спиной к свае, как каскадеры прижимаются к стене здания, переступая по узкому карнизу. Руки и локти его были скручены сзади проволокой, что-то вроде буквы «г». Г – это значит «Гоша». Потому что проволку нашел Гоша Липкин, он же и прикручивал – чуть не до кости тянул, старался. Шея тоже прикручена. Чтобы не убежал.

Перед этим Жору били. Он стоял, руки буквой «г» за спиной – а его били. Назаров бил, у которого рожа из помидорной превратилась в баклажанную, и правый глаз совсем спрятался под мясом, будто его там и нет. Липкин бил, у которого волосы остались только надо лбом, а нос смотрел строго вправо. Зебра бил. И Пилот бил. А Вирус – не бил, он кое-что придумал.

– Так ты живой, алло? – орал Вирус. – Не слышу!

Машина подала назад, по Жориным джинсам стрельнули камешки из-под колес. Вирус отъехал на десять, на двадцать метров, лица за стеклом превратились в бледные пятна, и теперь уже никакие крики точно не долетали до Жориных ушей.

«Он же дурной», – думал Жора, пытаясь миллиметр за миллиметром переползти на другую сторону сваи. «Он же – марсианин».

Проволока впилась в шею и не пускала.

«Фольксваген» остановился, качнулся на месте и почти сразу покатился вперед, набирая скорость и голос. Правая дверца открылась, чья-то рука высунулась и захлопнула ее.

Обратный отсчет. Двадцать метров, пятнадцать. Десять. Жора почувствовал свои колени, коленные чашечки, тысячи раз оцарапанные и разбитые в кровь – но не более того. Радиатор должен влепить именно по коленям. И все остальное покажется ерундой по сравнению с этой болью.

Пять метров.

Три.

Машина неожиданно крутнулась на месте, смачно хрустнул песок под колесами, Жора открыл глаза и увидел, как высокая задница «фольксвагена» разворачивается, описывая полукруг, собираясь соскоблить его со сваи или размазать по ней.

Жора заорал, едва не вывернулся наизнанку. Вжался в бетон.

По ногам царапнула горячая выхлопная труба, вырвав клок джинсов и кожи, край багажника прошел в нескольких сантиметрах от паха, Жора смотрел и не мог оторвать взгляд, волосы его стояли дыбом, как у Билли Айдола, а рот так и не закрывался.

Потом машина остановилась. Застыла.

Рев двигателя понизился на октаву, теперь это было ровное урчание. Теперь Жора услышал собственный крик – и замолчал.

Хлопнула дверца, из машины вышел Вирус, в руках у него пачка «лаки страйк», он встряхнул ее несколько раз, пока наружу не показались два желто-коричневых фильтра. Одну сигарету Вирус сунул себе в рот, другую предложил Жоре.

– Еще не бросил, надеюсь?

Жора не бросил. Вытянув шею, насколько позволяла проволока, он прикурил от Вирусовой зажигалки, глубоко затянулся. Содранные ноги дали о себе знать первым залпом боли.

– Сухие, смотри ты, – с уважением сказал Вирус, глянув на Жорины джинсы. В заднем окошке показалась морда Гоши Липкина, Гоша посмотрел, сплюнул и исчез.

Вирус расстегнул брюки, помочился на сваю рядом с Жорой.

– Мне нравится, когда мужчина уважает себя, – сказал он, и глаза его снова стали съезжаться к переносице. – Даже если он проигрался в пух и прах, как ты, Жорик. В общем. – Вирус застегнул штаны, сплюнул. – Живи, Жора.

До завтрашнего полудня. Если денег не будет, я тебя хоть где найду. Понял?

Вирус направился было к машине, потом вернулся, взял короткий разгон, словно собираясь пробить пенальти – и пыром врезал Жоре между ног.

– Я ведь марсианин, ты меня знаешь, – сказал Вирус почти весело. По его подбородку стекала слюна.

Вечером в семь снова заглянул Балчи из дежурной бригады, он вел с собой лысого Петра Вадимовича. Петр Вадимович уже протрезвел и раскаялся, и даже более того.

– Решили поверить товарищу, не ссаживать его, – Балчи улыбнулся. – Ничего, если мы посидим у тебя две минутки, Ахмет? Потолковать надо.

– Хоть десять минут.

Петр Вадимович рысью сгонял в свое восьмое купе, набросил пиджак и вернулся. Его щеки взволнованно тряслись и меняли цвет каждую минуту.

– Проходите, товарищ Шиманский, – вежливо шаркнул Балчи.

Ахмет вышел в коридор, закрыл за ними купе. Изнутри щелкнул замок. Проводник уставился в окно, привычно скользнул взглядом по расписанию. «РОМАНОВО – прибытие 01.15 – стоянка 10 – отправление 01.25». Эта строчка отчеркнута чьим-то ногтем.

Дверь уехала в сторону, Шиманскиий вышел.

Зелено-фиолетовые щеки Петра Вадимовича дребезжали, как студень, он буркнул Ахмету: «Извините…» – и на негнущихся ногах удалился к себе.

Ахмет и Балчи посидели немного в дежурном купе, здесь работал кондиционер и было не так душно, как в остальной части вагона. Балчи положил на стол два банкнота по пятьдесят тысяч:

– Это тебе от товарища Шиманского. Он больше не будет.

На щеках милиционера проступили симпатичные ямочки.

– Все чисто, ты документы смотрел? – Ахмет спрятал деньги в карман. – Какой-то этот Шиманский показался мне… не знаю.

– Обычный мешок навоза, – Балчи пошарил под сиденьем, выудил из ящика бутылку пива. – Так ты угощаешь или нет?

Ахмет откупорил пиво, вскрыл пакет с крабовыми палочками, достал из шкафчика солонку. Балчи одним глотком прикончил полбутылки, покосился на подушку, где лежал, свернувшись знаком «&» чей-то длинный волос, спросил:

– А девчонка что? Как обычно?

– Дрянь, – сказал Ахмет и соединил пальцы обеих рук, словно показывая зияющую бездну. Потом махнул рукой. – Бродягам сойдет, они после степей и не такое жрали.

– Знаю, – кивнул Балчи. – Где она?

Отец построил этот дом двадцать лет назад.

Предание гласит, что в жаркий день 23 августа 1976 года, когда Жорина мать вернулась от гинеколога и сообщила, что беременна, Владимир Алексеевич набил свою знаменитую трубку, позвонил одному из своих бесчисленных полезных знакомых и сказал: «Я беру этот участок, Гриша. Да… и распорядись, чтобы завтра же начинали котлован». У них с матерью была, конечно, двухкомнатная квартира в блочном доме почти в самом центре Романова, нормальная квартира, высокие потолки, прекрасные соседи, но по южным стандартам для уважающего себя человека (тем более для главного инженера, в перспективе – генерального директора) этого явно недостаточно. Дом, сын, дерево – все должно быть свое.

Дом рос как на дрожжах всю осень и большую часть необычайно теплой в том году зимы. Отец собирался построить его по фахтверковой технологии, чтобы он был похож на домики из сказок Гофмана или из «Семнадцати мгновений весны», – но что-то там не заладилось, а может, все оказалось чересчур сложно и какой-нибудь Гриша сказал, что надо совесть иметь в конце концов, и так ведь на него, считай, целое стройуправление горбатит.

Последний гвоздь был вбит восемнадцатого марта 1977 года. Два этажа, гараж, мансарда, огромная терраса (или трибуна?), чтобы пить чай вечером и все видели, как тебе хорошо живется.

Двадцать девятого марта Владимир Алексеевич пригнал откуда-то солдатиков, они перетащили и расставили всю мебель, а заодно положили бетонную плитку на дорожках. На следующий день – шумное новоселье, и расторопный полезный Гриша получил, наверное, посеребренный кинжал в подарок, или барашка, и Жорина мама прослезилась, что он такой полезный и расторопный.

А через месяц родился Жора. И этот дом с самого начала был ему родным. Когда Жорику исполнился год, он свалился с лестницы и полмарша пролетел кубарем; было много крика, много слез, Владимиру Алексеевичу опять пришлось закуривать свою трубку и набирать чей-то полезный телефон. Но все обошлось. До какого-то момента Жора Пятаков и этот дом – пусть и не построенный по фахтверковой технологии, – жили душа в душу. Когда к Жоре приходили на день рождения школьные друзья, дом послушно превращался в джунгли или каньон, или трущобы Бронкса. Когда Жора ссорился с родителями, здесь можно было найти укромный уголок, какую-нибудь щелку, о существовании которой никто не знает, или все давно позабыли – чтобы забиться туда, свернувшись калачиком, и сидеть, и постепенно успокаиваться, пока мать ходит по двору и каким-то не своим голосом выкрикивает: «Жора! Жора! Обед стынет! Ты где?» Позже Жора прятал в тех же уголках сигареты, свежие номера «Раздевалки», иногда «траву» – дом молчал, дом послушно хранил его тайны.

В общем, здесь был полный порядок.

Здесь был полный порядок. А сегодня кончился.

Жора кое-как доковылял домой в начале двенадцатого и обнаружил, что ключей при нем нет, а входная дверь заперта. Обычно дверь не закрывают, пока кто-то из домочадцев не вернулся под родной кров, чаще всего Жора сам ее и запирал – где-то за полночь, не раньше… И вот тебе раз. Дом навис над ним неприветливой черной скалой.

Жора подергал ручку. Глухо. Придется звонить. И выйдет, конечно, отец – в пижаме и с трубкой.

Он врезал по двери ногой, потом нажал кнопку звонка. Прошла минута, другая. Третья. В окне прихожей загорелся свет, замок щелкнул, дверь распахнулась. Отец стоял, засунув руки в карманы пижамы. Трубка, как всегда, при нем.

– Явился, значит, – сказал он негромко. – Заходи… выродок.

У отца есть в запасе несколько таких емких точных словечек: «выродок», «подонок», «нахлебник», которые действуют на сгибательные и разгибательные мышцы рук, как разряд электрического тока. В этот раз Жора сдержался, даже промолчал. Он лишь отодвинул отца в сторонку, чтобы пробраться к обувной полке.

Справа от входа на стене висит большое овальное зеркало. Жора, пока разувался, глянул туда, и ему стало тошно. Лицо было цвета песка на пустыре – говнисто-коричневым, почти черным, под носом чешуя из засохшей крови, на шее осталась красная полоса от проволоки, возможно, завтра там будет кровоподтек. Рваная футболка повисла на плечах, как знамя из захваченной врагом крепости, на руках ссадины и те же красные полосы, что и на шее. Джинсы превратились в рвань, в кроссовках мокро от крови.

«Могло быть в сто раз хуже, – подумал Жора, – не раскрути я эту гадскую проволоку.»

– Ну и что на этот раз? – поинтересовался отец. Он успел по новой раскочегарить свою трубку и пыхтел, щуря глаза от дыма.

Жора внимательно осмотрел свои кроссовки, отнес на кухню и швырнул в мусорное ведро. У окна сидела мать, нервно ровняла ногти пилкой. Вж-ж, вж-ж. Вж-ж, вж-ж. Она подняла глаза на Жору, вопросительно выгнула тонкие красивые брови.

– Ты же смотришь фильмы, ма, – развел руками Жора. – Ты политически подкованный человек, знаешь, чем живет и дышит нынешняя молодежь. Танцы до упаду, девочки, шприцы, кровавые разборки. Что тебе непонятно?

– Заткнись, – раздался голос из прихожей.

Мать отложила пилку в сторону.

– Что решила медкомиссия? – спросила она. – Ты говорил с Рощиным?

– Об этом ты у папана нашего спроси, он все знал с самого начала.

– Ты идешь в армию?

– Без вопросов! Меня забросят десантом в Гвинею-Бисау, ма, буду прикрывать отступление наших. Вертолет приземлится семнадцатого в восемь ноль-ноль на Майской площади. Просили не опаздывать.

– Паяц. Подонок. Дармоед. Такой же выродок, как и… как Павлушенька.

Вот отец и мурманского племянника своего Павла вспомнил – это значит, он развязал свой волшебный мешочек и сейчас оттуда польется целая ниагара. Вдобавок мама спросит, откуда у сына эта полоса на шее, его что – вешали? пытали? Почему у него все голени содраны? Что с его лицом? С руками?..

Жора на какое-то время выключил звук, заперся в ванной, сел там на складной стульчик и закурил. Потом разделся, включил горячий душ. Спустя десять минут он был почти спокоен, можно даже сказать – умиротворен. Когда вытирался, ощутил резкую боль в паху. Вирус скотина, конечно. Что стоило ему засветить в то же самое место неделей раньше, когда Жора, пьяный, как павиан, тащил в Октябрьский парк Леночку Лозовскую?

В родительской спальне горел свет – мать уже легла, на кухонном столе дымился ужин, отец сидел на табуретке, расставив худые волосатые ноги, прочищал трубку какими-то хитрыми бронзовыми шомполочками, которые ему привезли из Марракеша и которыми он гордился, как дитя.

– Позавчера я приготовил деньги для Рощина, – сказал он, продолжая увлеченно швабрить трубку. – Ровно девятьсот долларов.

– Не может быть, – сказал Жора.

– Но я сказал себе: если опять раздастся звонок из этого… помойного бара, и мне скажут, что Жорик-де опять заехал кому-то в морду – мы с матерью на эти деньги лучше съездим в Болгарию, так будет лучше для всех нас.

– Ага. Ну и правильно. Так их, дармоедов, в хвост и гриву. Билеты уже купил?

Отец с силой дунул в мундштук, лицо его покраснело.

– Без вопросов.

От этого «без вопросов» в сгибательных-разгибательных мышцах у Жоры опять полыхнула какая-то искра, но он опять сдержался. В конце концов ему не нужен отец-инвалид 2-й группы.

– Вот и поговорили, – сказал Жора. – Я пошел спать. Гуднайт, фазер.

Время 23.39. Спать Жора не собирался.

Он поднялся к себе в комнату, по пути прихватил из бельевого шкафчика в ванной пару чистых трусов и носков. Натянул свежие джинсы, рубашку, залез в одежный шкаф, пошарил по карманам, вытряхнул оттуда все деньги и сигареты, какие были. Денег набралось восемь тысяч с мелочью, сигарет – полторы пачки. Так. Да, и еще паспорт, пожалуй. И фонарь. И нож. И самодельный ключ, который подходит ко всем железнодорожным уборным – хуже нет, чем ждать, скрутив ноги, пока кончится санитарная зона.

Жора сложил все вещи в сумку «стримлайн» из прочного нейлона, добавил пару джинсов, две футболки и тонкий свитер. В одной из картонных коробок под кроватью нашел старые теннисные туфли, темные от пыли и грязи. Натянул на ноги, зашнуровал – сойдет.

Затем набрал номер железнодорожной справочной:

– Ближайший поезд через Романово, будьте добры.

Девичий голос на том конце провода весело переспросил:

– В какую сторону, молодой человек?

Жора подумал.

– Москва… В сторону Москвы.

В трубке что-то шуршало, пиликало, слышалось далекое эхо разговоров на параллельных линиях. Девушка снова возникла в эфире:

– Поезд сто восемьдесят три, «Сочи – Мурманск», прибывает в час пятнадцать минут ночи. Стоянка десять минут.

– Мне нужно место в спальном вагоне, девушка, – сказал Жора. – Посмотрите, есть что- нибудь?

– В таких поездах СВ не бывает. Если вам до Москвы, то можете подождать туапсинский состав, он…

– Нет. Тогда верхнее купейное, – Жора подумав секунду, добавил: – Или лучше четыре места в одном купе.

– В шестом вагоне заявлена бронь до Романова, если это купе не выкупят до прибытия поезда – считайте, оно полностью в вашем распоряжении. Счастливого пути.

– Спасибо.

На часах 23.50. Жора закурил и стал ждать, когда отец дочистит свою вонючую трубку и отправится баиньки.

Сочи – Мурманск, думал Жора. Все складывается один к одному. Выродок, дармоед. Двоюродный брат Павлушенька. Мурманск, Мурманск. Подумать только. Отец сам подсказал ему решение.

Без нескольких минут двенадцать погас электрический свет, падающий на траву из окна кухни.

В 00.10 затихли последние звуки в спальне.

Жора взял фонарь, спустился вниз. На кухне еще витал запах трубочного табака, остывший ужин нетронутым стоял на столе. Жора нашарил подвесной шкафчик на правой стене, здесь стоят банки с крупами, макаронами и специями. Он взял со стола нож и просунул между шкафчиком и стеной, затем подцепил шкафчик пальцами и потянул на себя, словно крышку врезанного в стену люка.

В стене за шкафчиком находится один из отцовских загашников – он был здесь, по-видимому, с самого начала и задумывался как неотъемлемая часть архитектурного проекта.

Жора принялся шарить рукой.

Третья сверху, вторая справа плитка – она легко поворачивается на шарнире. Внутри… ого. Что-то плещется. «Де Монталь», арманьяк, тридцать девятый год. Кучу денег, наверное, отвалил папан. Жора осторожно поставил бутылку на стол. Так, что дальше? Бумаги, какие-то документы, любительские фото с неровно обрезанными краями, бабы и мужики в чем мать родила, вальпургиева ночь – сослуживцы, что ли, из ПО «Резопласт»? Рассматривать некогда, рука затекла.

Деньги. Есть. Сто девяносто пять долларов в конверте, затертые какие-то, жалкие банкноты. Жора залез рукой дальше, обшарил все углы – пусто. Ну и ладно, и то хлеб.

Он сунул деньги в карман. Все остальное, кроме арманьяка, положил на место, затем медленно, старясь не скрипнуть, вернул шкафчик в исходное положение. Папан, конечно, будет просто счастлив, когда сунется сюда в следующий раз.

Наверху Жора доупаковался бутылкой арманьяка. Двадцать минут первого, поезд прибудет через час. «Может, вы передумали ехать, молодой человек?»

Жора забросил ремень сумки на плечо.

А что ему здесь ловить?

В лучшем случае он через месяц превратится в оловянного солдатика и загремит сапогами в стройбат, где будет лепить коттеджи жлобам вроде собственного папаши. В худшем – встретит следующую ночь в реанимации или городском морге. Может, Вирус шутит?.. Очень возможно, только юмор у него – марсианский, Жора имел счастье в этом убедиться.

Он открыл окно, тугая рама против обыкновения не скрипнула, распахнулась легко, широко. «Кажется, этот домина тоже не против, чтобы мы избавились друг от друга», – подумал Жора.

Встав на подоконник, он дотянулся до толстой грушевой ветки. Зацепился, повис. Перебирая руками, добрался до ствола, нащупал ногами подходящую опору.

Прежде чем начать спуск, Жора посмотрел в сторону города, где купались в рассеянном оранжевом свете параллелепипедные каменные ульи с темными провалами окон. Совсем рядом, в каких-то пяти минутах ходьбы отсюда высилась «профессорская» девятиэтажка из розового туфа с полукруглыми балконами.

В этом доме жил Вирус, его родители в 95-м съехали в Волгоград, когда бывший Всесоюзный НИИ экспериментального почвоведения свернул несколько своих филиалов в провинции – Романовский филиал в том числе.

Окна на третьем этаже девятиэтажки были темны.

Жору посетила неожиданная идея.

«Фольксваген» стоял у подъезда, наехав левыми колесами на бровку. Жора подошел к машине и потянул ручку дверцы. Дверца была не заперта – это так похоже на Вируса. Внутри салона кромешная тьма. Все правильно. Зачем тебе «клиффорд», зачем тебе «топ-гард», если ты самый крутой марсианин в городе?

Жора опустился на водительское сиденье.

Тихо звякнули ключи на связке, торчащей сбоку на рулевой колодке. Жора улыбнулся. Вирус – и этим все сказано!.. Он завел двигатель, опустил стекло; прежде чем выжать газ, еще раз глянул на темные окна третьего этажа. Ни проблеска, ни движения. Вирус дрыхнет в четвертом измерении. Проснется послезавтра – или позавчера.

Машина плавно тронулась с места.

Большую часть пути Жора проделал, стараясь держаться подальше от больших перекрестков, и уже перед самым вокзалом вырулил на брусчатку улицы Горького.

Октябрьский парк, магазин «Нептун», школа.

Он насчитал десятка полтора парочек, возвращающихся с ночного купания на Ясенском водохранилище, для которых жизнь только начиналась и ночь была предисловием, а не эпилогом. Кое-кто из парней вскидывал вверх руку с вытянутым большим пальцем, Жора в ответ сигналил фарами: «некогда».

Сначала он не обратил никакого внимания на эту скамейку – последнюю скамейку в парке, ближе других расположенную к дороге, – и на то, что там могло сидеть, или лежать, или даже левитировать в позе лотоса.

Но в какой-то момент это «что-то» вдруг вскочило и быстрой тенью метнулось под колеса «фольксвагена». Жора воткнул ногу в педаль тормоза, выгнулся на сиденье, и резким движением вывернул руль. Под капотом раздался полоумный скрежет, машина качнулась вбок, приготовившись сделать сальто-мортале.

«Ну вот, с приездом», – подумал Жора.

Леночка Лозовская лежала на асфальте, спутанные темные волосы закрывали лицо, ее бейсболка валялась рядом и на обращенной к небу изнанке можно было без труда прочитать: «Starter».

– Ленка. Лен.

Жора тронул ее за плечо.

Оглянулся. В парке раздавались голоса, сейчас кто-нибудь обязательно выбежит узнать в чем дело.

– Лен, ты что? Ну-ка вставай, быстренько… Я ведь не задел тебя, слышишь?

Задел он ее или нет, в самом-то деле? ГАИ разберется. Ленкины ноги белели в темноте, словно молоко, над правой коленкой свежая ссадина, Жора вспомнил, как всего несколько часов назад его самого чуть не размазало по бетонной свае этой самой машиной.

А ведь еще не поздно смыться.

Он убрал волосы с ее лица, приподнял голову. Хлопнул по щекам.

– Лен?

Она вдруг широко открыла испуганные синие глаза. Повела рукой, словно прогоняя видение.

– Тихо, не ори, – сказал Жора. – Руки-ноги в порядке? Не болит? Если будет больно, говори сразу. Ну-ка, раз, два. Тш-шш.

Жора осторожно поднял ее на руки и понес к развернувшейся поперек дороги машине. Леночка задвигалась, попыталась приподняться, Жора остановился:

– Больно?

Она сказала:

– Нет.

До прибытия поезда оставалось двадцать пять минут. А ведь еще надо поменять доллары и купить билет. Ёлки. Жора усадил Леночку Лозовскую на заднее сиденье, ни слова больше не говоря, захлопнул за ней дверь, сам сел вперед, завелся и поехал. Ему показалось, что на аллее появились какие-то тени. Плевать.

В зеркале заднего обзора маячил Ленкин обалделый взгляд.

– Может, у меня бананы в ушах выросли? – спросил Жора.

– Нет.

– Тогда перестань глазеть.

Жора помолчал. Над бровями собрались гроздья холодного пота. Он только сейчас, в эту минуту, испугался по-настоящему. Запоздалая реакция.

– Будь у меня побольше времени, я бы взял бензиновый шланг и превратил твою задницу в картину «Герника». Видела когда-нибудь?

Вместо ответа она спросила:

– А что это за машина, Жора? Ты ее угнал?

– Не твое дело.

Леночка дотронулась мизинцем до крошечной царапины над губой. Поднесла палец к глазам. И Жора увидел, как на ее лице проступила печать того же первобытного ужаса, который минуту назад заставил его яички поджаться и усохнуть раза в два.

– Ты не представляешь, Жора, какое.

– Помолчи, ладно?

В конце концов ему плевать, какого рожна ей приспичило в час ночи прыгать под колеса машин. Пусть расскажет это своим подружкам-идиоткам. У него своих проблем навалом.

Жора въехал на привокзальную площадь, но парковаться на стоянке не стал – там частенько шныряют гаишники. Зарулил в какой-то двор, выключил двигатель. Часы на огромном табло через улицу показывали 00.58.

Он обернулся. С заднего сиденья на него в упор смотрели испуганные синие глазищи.

– Ну и что мне с тобой делать? До остановки сама дотопаешь?

Леночка слабо улыбнулась.

– Какая остановка? Ведь время…

А-а, черт. Время. Все верно. Автобусы уже час как не ходят. Жора полез в карман, вытащил замусоленную бумажку в пять долларов.

– Держи, возьмешь такси, – он протянул Леночке деньги. – Только к частникам не садись, мало ли что. В общем, извини и все такое. Пока. С удовольствием подвез бы тебя до дома, но у меня ни минуты лишней нет. – Жора вдруг нахмурился. – Эй, ты в порядке?

Леночка продолжала улыбаться, что-то пробормотала неразборчиво – и вдруг уткнулась лбом в спинку сиденья, тело ее словно обескостело и стало медленно сползать на пол.

Вирус проснулся, когда телефон успел прозвонить сорок раз над самым его ухом.

Всего два часа с небольшим назад он вырубился на диване, облепленном шерстью сибирского кота Амока, сдохшего еще зимой. Перед этим Вирус окунул нос в горку кокаина, смешанного 1:2 с дрянью под названием «лампанг», и мог проспать еще сутки, а то и двое, поднимаясь только затем, чтобы отлить. Он бы ни за что не проснулся, если бы не смутное, какое-то поганое чувство, преследовавшее его с самых первых минут путешествия, – ЧТО-ТО ЗАБЫЛ.

Вот оно. На Четвертой авеню есть немало чудных местечек, там ты можешь позвонить в любую квартиру, – в одной тебе откроют симпатичные подружки-блондинки, у которых по четыре груди и восемь дырок, в другой ты увидишь закат над Юпитером и свисающие с неба щупальца гигантских кальмаров, в третьей ты встретишь самого себя, выкапывающего из аравийского песка собственный мумифицированный труп, – и воскликнешь: «А это что еще за рожа!»

На Четвертой авеню забываешь обо всем и в первую очередь о том, что ты что-то забыл. Там нет «вчера», нет «сегодня». Там есть «всегда». Это нормально, так и должно быть.

Но в этот раз, видно, какая-то гадская микросхема полетела, и в голову Вируса постоянно тюкало и тюкало это невыносимое: ЗАБЫЛ, ЗАБЫЛ, ЗАБЫЛ.

Видно, он в самом деле забыл что-то важное.

И когда телефон прозвонил сороковой раз, Вирус напоследок присосался к младшей подружке-блондинке, хлопнул ее по роскошной заднице, сказал: «Я скоро, детка», – и проснулся.

Телефон прозвонил сорок первый раз.

Вирус нащупал трубку, свалил ее на пол и сам упал рядом.

– Алло, – сказал он, понемногу открывая глаза и разглядывая узор на ковре.

– Вирус? – осторожно спросила трубка.

– Да.

– Это Кафан. Почему не подходишь к телефону, ишак?.. Уже без пятнадцати. Мы с Шубой, как договаривались, – под часами. Билеты, надеюсь, на руках?

И Вирус в одну секунду вспомнил. Называется: «Вспомнить все». Вспомнить и повеситься. Билеты, поезд, Кафан, Шуба, груз… Вирус глянул на часы, ему вдруг зверски захотелось в уборную.

– Да, – пробормотал он. – Да, да. Все нормально, Кафан. И Шубе передай: с билетами все в порядке. На руках. Не волнуйтесь.

– Греби скорее, – сказал Кафан. – Мы полтора суток ничего не ели, желудки скулят и воют.

– Бегу. Да, да. Сейчас.

Вирус положил трубку, поднялся на ноги. «Все, – подумал он. – Жопа. Они убьют меня».

Вирус должен был купить эти билеты еще вчера (позавчера? послезавтра?). Нет, он должен был купить их именно СЕГОДНЯ, идиот, двадцать третьего мая, потому что поезд проходящий! Два билета на поезд № 183, шестой вагон, девятое купе, рядом с туалетом, места с тридцать шестого по сороковое – на них заявлена бронь. Бронь, понимаешь, ишак, или нет?! Там все договорено, оставалось только купить билет! Купить и ровно в пять минут второго отдать эти билеты Кафану и Шубе, которые вернулись с полей с полными сумками груза, голодные, немытые и злые, как собаки!..

– Нет, они же убьют меня, – твердил Вирус, пробираясь по стенке в туалет. Он добрел до туалета, помочился, даже не заметив, что крышка унитаза закрыта. Руки его тряслись, как в лихорадке.

Вирус вернулся в гостиную. Постоял, пытаясь что-то сообразить. Да… ключи от машины.

– Убьют, суки – ведь так?

Ключи. Он похлопал себя по карманам. Ключей нет, наверное, оставил в салоне. Включил свет в прихожей, принялся обуваться, ноги тоже тряслись, никак не хотели попадать в туфли. В конце концов Вирус с остервенением смял задники, открыл дверь и вывалился наружу.

Часы показывали 00.56.

Машины не было. Какое-то время Вирус не мог в это поверить. Он встал на то место, где обычно парковал свой «бэ-пять», вот он, этот прямоугольник – здесь даже асфальт темнее, чем на тротуаре, здесь валяется окурок «лаки страйк» – вот он, – который Вирус своими руками выбросил, выходя из машины.

Место есть. А машину угнали.

– Я все на свете просрал, а? – растерянно произнес Вирус. – Они убьют меня, ведь так?

Он постоял, потом сел на асфальт, поджав колени. Снова поднялся. Потом вдруг что-то заметил на противоположном конце двора и побежал туда. Там стоял чей-то синий «жигуль-копейка».

Пропиликали позывные, затем равнодушный радиоголос объявил по вокзалу:

– Внимание. Поезд сто восемьдесят три Сочи – Мурманск прибудет на второй путь ко второй платформе. Внимание.

Обычные ругательства здесь не годились.

Шуба трижды вслух повторил киргизское «анансыгин», но легче от этого не стало. Он присел на корточки и прислонился спиной к теплой шершавой стене. Высоко над его головой, там, где обычно висело беспощадное степное солнце, сейчас ровным светом горели электронные часы. Пять минут первого. Вокруг Шубы заклубилось облачко специфического запаха, который появляется после недели пешего пути через Чилихинскую степь. Сам Шуба давно перестал обращать внимание на всякие запахи, и Кафан, который стоял рядом, даже не поморщился. Они привыкли.

– Я бы сейчас собственную ногу съел, – сказал Шуба.

– Ну и дурак, – ответил Кафан.

– Пошли, хоть по беляшу возьмем в буфете. Курево уже не лезет. Так и сдохнем здесь сидючи.

– Не сдохнешь. Через пять минут будем сидеть в чистом купе, Шуба. на чистой постели.

Будем пить водку «Смирнов», и красивая девушка будет подавать нам горячего цыпленка-гриль. Цыпленка будешь жрать, ишак. Понял?

– Пока что я ни хрена не вижу. Ни цыпленка, ни девушки, ни чистого купе, – огрызнулся Шуба. – Где этот придурок шляется?

Кафан обернулся, еще раз ощупал глазами жидкий людской поток на привокзальной площади. Усмехнулся.

– Появится, не переживай. Иначе.

Кафан не договорил, что будет иначе. Зачем слова? Он присел на корточки рядом с Шубой и стал ждать.

У обоих «степных курьеров» были темные, кореженные ветром и солнцем лица, руки – как угольные лопаты. Одеты Шуба и Кафан в шерстяные тренировочные костюмы неизвестной просвещенному миру фирмы «абибас», пропитанные пылью, потом и ночной росой. Шуба на полголовы выше, но жидковат. Кафан – кривоногий крепыш, его огромные плечи без всякого перехода вырастают в голову с чрезмерно развитыми скулами.

Они четвертый сезон горбатят на хозяина, Шуба и Кафан. Работа простая: берешь товар на ферме Зиги Эсанбаева, затерянной где-то южнее станицы Новопокровская и севернее Кропоткина, взваливаешь рюкзачок на плечи и тайными тропками через Чилихинскую степь – пошел, пошел. Идешь. Кругом сухая мертвынь, ночью волки, днем солнце, злое, как гиперболоид инженера Гарина – не убежишь от него и не спрячешься. Вот так идешь целую неделю и молишься про себя этому инженеру в шляпе, чтобы пощадил, дал товар доставить до места; идешь все время, почти без сна и отдыха, потому что воду и жратву приходится брать в обрез, чтобы лишних полкило товара вместилось в рюкзак. А еще – разъезды. Каждую весну и лето краевое управление МВД объявляет операцию «Мак», менты гоняют по степи на «уазах», постреливают по курьерам из автоматов, зарабатывают себе премии и погоны.

А потом выходишь еле живой в город, сидишь на вокзале, дрожишь, ждешь, пока какая-нибудь «шестерка» не принесет билет на поезд. В поезде уже легче, там у хозяина свои проводники, правда, каждый раз новые. Ничего, запхнешь товар в тайничок в уборной, отдыхаешь до самого Мурманска, поглядываешь одним глазком, чтобы чего не случилось. А с каждым днем погода все прохладнее, мысли приятные откуда-то берутся. В Мурманске ждут деньги. Огромные ванны в дорогих гостиничных номерах. Белые ночи. Ну там. и все остальное, что полагается. Только до этого еще дожить надо.

– Ладно, – сказал Кафан, медленно разгибая гудящие ноги. – Я на перрон выйду, посмотрю, что там и как. Когда этот ишачий хвост появится, дуйте сразу ко мне. На полусогнутых. Понял?

– Придумал тоже! – огрызнулся Шуба, чувствуя, что обычно непробиваемый Кафан нервничает и заводится от этого еще больше. – Сейчас бегать начнем друг за другом, кому это надо?

– Делай что говорят, – сказал ему Кафан и быстрым шагом направился к тоннелю.

Когда он поднялся на платформу, рельсы второго пути с южной стороны осветились мощными фарами приближающегося локомотива. Пиликнули позывные, радиоголос объявил о прибытии сто восемьдесят третьего поезда. Сочи – Мурманск, вот он… Мимо Кафана в постепенно замедляющемся темпе проплыли освещенные окна вагонов, темные силуэты пассажиров, сонные лица проводников – мужские и женские. С кем-то из них Кафан и Шуба работают на одного хозяина – только с кем? Кафан выругался про себя: надо было спросить у Вируса по телефону номер вагона, сейчас уже можно было бы погрузить товар, а с билетами уж разобрались бы как-нибудь.

Поезд остановился.

01.16.

Кафан прошелся взад-вперед вдоль перрона, надеясь, что Вирус каким-то немыслимым образом окажется здесь. Вируса не было. Нет, ну что он себе думает, этот хвост ишачий?

Кто-то постучал по стеклу. Раз, потом еще.

Кассирша, дежурившая этой ночью в четвертом окошке, оторвала глаза от раскрытого на коленях томика Чейза и увидела перед собой в П-образном проеме бледное, как мелованная бумага, искаженное лицо.

– Что смотришь? – заорал молодой человек, швыряя перед ней растрепанную пачку денег. – У меня бронь на мурманский поезд, шестой вагон, девятое купе! Быстро! Шевелись!

Девушка покраснела, хотела что-то ответить, но передумала. Она отложила книгу в сторону и включила экран монитора.

– Назовите еще раз номер поезда.

– Что? – лицо за окошком болезненно дернулось.

Кассирша заметила, что подбородок молодого человека блестит от слюны.

– Какой поезд? – спросила она.

– Мурманский, я сказал! Мурманский, елки-палки! Сто восемьдесят три! Шестой вагон! Места с тридцать шестого по сороковое! Шевелись скорее, корова!

Девушка покраснела еще больше, молча отстучала запрос, запнулась, сделала ошибку и снова перебрала все сначала. Пока компьютер переваривал информацию, она смотрела на черный экран и ловила там свой испуганный напряженный взгляд. Этот парень больной, наверное, или сумасшедший. Может, дежурного вызвать – на всякий случай?

Слова «запрос принят» последний раз мигнули и исчезли, на экране появилась таблица. Девушка удивленно покосилась на жирный ноль в графе «места/купе».

– Подождите, – она вдруг наморщила лоб, потом посмотрела на часы. – Но ведь. Ведь я только что продала билеты на четыре места в шестом вагоне.

Кассир в третий раз послала запрос, и компьютер снова выдал ноль.

– Вы опоздали, молодой человек. Поезд прибыл на станцию в пятнадцать минут второго. Вам следовало прийти в это время.

– Что ты сказала?

Бледное лицо за окошком вытянулось и застыло. Вирус смотрел на девушку, словно получил пулю в живот.

– Проверь еще раз, – сказал он тихо.

– Я уже проверяла. Ваши места проданы, молодой человек, повторяю вам, буквально только что подходили парень с девушкой, они взяли все четыре места, они.

Вирус молча размахнулся и врезал кулаком по стеклу.

В правом кармане джинсов – приятная упругость сложенного вдвое билета. В сумке тихо булькает арманьяк тридцать девятого года, и край тяжелой бутылки при каждом шаге врезается в Жорино бедро. Жора не сбавлял шаг, надеясь, что эта дура Лозовская в конце концов отстанет от него. Она плетется в нескольких метрах позади, длинные темные волосы распущены, правое колено расцарапано, глаза, как у Настасьи Кински в «Людях-кошках». Таксисты с квадратными рожами, кучкующиеся на перроне, недвусмысленно пялятся на Леночку, провожают взглядами, кто-то сказал негромко:

– Может, отвезти тебя домой, красотка?

Ну дура. О, Боже! Дурища. Жора дошел до третьего вагона, резко затормозил и развернулся кругом. Леночка едва не влепилась головой в его грудную клетку.

– Ты знаешь, сколько сейчас времени? – он старался говорить спокойно, честно старался, только все равно получалось очень громко.

Леночка сложила руки за спиной, как школьница, смотрит куда-то вбок.

– Ну и что. Я все равно поеду с тобой, – завела она старую песню.

– Двадцать минут второго, дура ты! Мыльница!.. Уже ночь! Тебе сколько лет? Твой папан сейчас обшаривает кусты в Октябрьском парке, маман пьет валидол и лезет на стенку. Я тебе дал деньги – так? Значит, садись в такси и езжай. Все. Езжай отсюда ровненько, чтобы я больше в жизни тебя не видел!..

Леночка заторможенно хлопала синими глазищами. Хлоп-хлоп. Дура дурой. Зомби натуральная в собственном соку. Наверное, еще не отошла после того обморока. Если бы не арманьяк, она бы, наверное, так до сих пор и лежала на заднем сиденье «фольксвагена», а Жора до сих пор махал бы над ней платочком, толком не зная, вызывать ему «скорую» или плюнуть на все и бежать на вокзал. Потом он уже не рискнул оставить ее одну – потащил с собой в кассу. Идиот. Это ж надо быть таким тупорылым.

– А я родителям уже позвонила, – сказала Леночка самым невинным голосом. – Еще когда в парке сидела. Я сказала, что домой не приду, чтобы не ждали. Тогда я другое имела в виду. Но какая разница?

– Никакой разницы! – зарычал Жора. – Прекрасно! Я совсем забыл, ты же хотела броситься под что-нибудь! Вот тебе поезд, вот тебе рельсы – давай! Давай, действуй! Только отцепись от меня, поняла?

Таксисты косятся в их сторону, тихонько посмеиваются, сплевывая на асфальт. Бесплатный цирк, маленькие радости. Какой-то толстопузый в яркой рубашке с крокодилами, кивнув на Леночку, сделал неприличный жест. Его товарищи заухмылялись еще шире.

Жора развернулся и пошел.

– А я заявлю на тебя, что ты угнал машину, – Леночка снова поплелась следом. – И тебя снимут с поезда. Этой же ночью.

– В спину ветер, – бросил Жора.

– Ну Жор, – продолжала ныть она. – Там же целое купе – тебе что, жалко?

Жора ничего не сказал. Впереди, у шестого вагона, маячила белая рубашка проводника.

– Я все равно поеду с тобой, – твердила Леночка. – Ты мне сам позавчера говорил, что…

Она вдруг увидела перед собой Жорин кулак, совсем близко. Кулак был большой, распухший и весь в царапинах.

– Запомни раз и навсегда, – сказал Жора негромко. – Ты идиотка сопливая. Мыльница. Тебе челюсть ломали когда-нибудь? Будешь потом всю жизнь пить кофе из трубочки. Проваливай отсюда.

Жора пошел дальше, нащупывая в кармане билет. Теперь за его спиной никто больше не канючил. Оглянулся – Леночка стоит на прежнем месте, глазами хлоп, хлоп. Вот так и стой, очень хорошо. Жора улыбнулся. Он подошел к шестому вагону, отыскивая среди толпящихся у входа пассажиров белую рубашку проводника. Проводник как назло куда-то пропал. Из вагона выкатился невысокий лысенький человечек с пунцовыми щеками, дыхнул на Жору перегаром:

– Водочка есть?

Жора не успел ответить. До него долетел чей-то гадкий утробный хохоток. Он обернулся.

К Леночке вразвалку подошел толстопузый таксист, о чем-то спросил ее, Леночка промолчала. Таксист снова хохотнул, положил свою бревноподобную руку ей на плечо, развернул к себе и повел куда-то в глубь перрона. Он был на полторы головы выше Леночки, настоящая гора из мяса и сала, вот бы кому каменные блоки на стройке таскать, приносить пользу народному хозяйству. Таксист что-то втолковывал девушке вполголоса, вращая брелок на толстом пальце, и по мере того, как его левая пятерня сползала все ниже и ниже по Леночкиной спине, его дружки кисли от смеха все больше и больше.

В конце концов пятерня оказалась там, куда она стремилась, Жора видел, как растопыренные пальцы описали полукруг, приподняв короткую юбку – а потом раздался громкий хлопок, как в тире, когда попадаешь в бомбочку с пистоном. Это Леночка врезала толстопузому по роже. Слева навесила – коротко и ясно. Его дружки уже не кисли вполголоса, они ржали, как дикие жеребцы. Все остальное произошло в одно короткое мгновение.

Таксист громко выругался. Схватился за щеку.

Потом взмахнул рукой, словно отгоняя муху, и Жора услышал высокий, почти детский испуганный вскрик, увидел, как колыхнулись тяжелые темные волосы, взлетела юбка, открывая длинные ноги и белый треугольник над ними. Леночка Лозовская отлетела в сторону и, сделав полуоборот, упала на асфальт.

Жора сам не помнил, как очутился рядом.

Просто очутился и все. Вдруг обнаружил перед собой на расстоянии удара это обросшее жиром и редкими темными волосинами лицо, словно сошедшее с рекламы свиной тушенки.

Он, не раздумывая, врезал раз и другой. Лицо отскочило от кулака, как тяжелый гандбольный мяч. Таксист заплетающимся шагом отступил назад, встряхнул головой. Остановился. Зрачки разъехались, прыгнули под брови, потом снова вернулись на место, толстяк с трудом удержал равновесие. Он промычал:

– Ах ты, говноооо…

И бросился вперед. Жора позволил ему размахнуться, пригнулся, подождал, когда кулак просвистит вверху, резко выпрямился. Толстого к этому моменту развернуло боком, он снова потерял устойчивость и, оскалив рот, балансировал на одной ноге. Жора поймал в фокус жирный подбородок, врезал снизу, на взлете.

Бултыхнулись мозги под таксистской кепкой, словно кисель в кастрюле.

Таксист дернулся и вдруг застыл. Щеки и жировые складки еще продолжали мерно сотрясаться после удара, крокодилы на рубашке извивались и скалили зубастые пасти. Но это огромное тело уже не работало, оно отдыхало. Зрачки уехали под брови и на этот раз застряли там надолго. Толстый выставил вперед руку, накренился под опасным углом, еще раз неуверенно переступил ногами. Затем рухнул лицом вниз.

Леночка Лозовская плакала, спрятав лицо в колени.

– Вставай скорее, чучело! – Жора взял ее за локоть, резким рывком поднял на ноги. – Откуда ты свалилась только на мою голову…

Он оглянулся. Улыбочки еще не успели сойти с квадратных лиц друзей-таксистов, там длилась стадия осознания – все произошло слишком быстро. Но толстопузый лежал бревно бревном, раскинув ноги, и Жора хорошо представлял, что может случиться в следующие несколько минут.

– Хватит реветь, – сказал он Леночке Лозовской. – Пошли.

У входа в шестой вагон появился смуглый проводник в белой рубашке, поезд вот-вот тронется. Кто-то из таксистов пытался поднять своего толстопузого товарища, кто-то отчетливо произнес Жоре вслед:

– А ну-ка погодь, боец.

Жора еще раз посмотрел в зареванное Леночкино лицо, обернулся на квадратные силуэты в полумраке и быстро протянул проводнику билет.

– У меня четыре места в девятом купе, – сказал он. – А эта девушка со мной. она выйдет на одной из ближайших станций.

Проводник глянул на Жору беспокойными черными глазами, ощупал каждый квадратный сантиметр лица, красную полосу на шее.

– Девятое купе? – переспросил он наконец. – Вы?

У проводника был такой вид, словно он хочет задать еще тысячу и один вопрос, но Жоре было некогда, он просто отодвинул его в сторону и, схватив за руку притихшую Леночку, вместе с ней поднялся в вагон.

…Кафан еще в тоннеле услышал рев разъяренного Шубы. Он перешел на бег, в три прыжка взлетел по лестнице и увидел, как его товарищ мнет в своих ручищах чье-то обмякшее тело.

– Падаль! – орал Шуба на весь вокзал. – Анансыгин!! Где наши билеты, гнида?! Убью!!

В темноте лихорадочно блестели вытаращенные марсианские глаза Вируса. Вирус поднял руки, прикрывая голову, по изрезанным ладоням на волосы стекала кровь. Шуба отступил на полшага и ударил его ногой в живот. Вирус сложился вдвое, влепился в стену и сполз вниз.

– Откуда я знал, Шуба! – долетел его слабый вопль. – Я ж не вру! Я же.

Шуба в ярости футболил распростертое перед ним тело. Кафану вдруг стало ясно, как день: Вирус службу завалил, этот ишачий хвост. Никаких цыплят-гриль, никаких девушек на чистых простынях, ни-че-го.

Два патрульных сержанта, болтавшие с продавщицей пиццы, лениво обернулись на крики. Старушенция, бродившая по площади с холщовой сумкой в поисках любителей водки, пива и сигарет, распахнула перерезанный вертикальными морщинами ротик, собираясь включить свою сирену.

Кафан подлетел к Шубе, оттолкнул его в сторону, схватил оба рюкзака и быстро проговорил:

– Тихо, балда. Менты. Руки в ноги и – бегом. К поезду.

Когда они выбежали на перрон, на втором пути горел красный свет, но пассажиры уже бросали свои окурки и заходили в вагоны. Кафан мгновенно вычислил в толпе проводницу с самой необъятной кормой и самым наштукатуренным лицом. Он подошел к ней и галантно откашлялся.

– Простите, девушка, мы с коллегой не успели вовремя выкупить нашу бронь. Но у нас есть деньги.

«Девушка» повернула голову, обозначив четыре мощные складки на шее, смерила «коллег» долгим неприязненным взглядом.

– А вам куда?

– Мурманск, – широко улыбнулся Кафан.

Через минуту поезд тронулся.

Кафан и Шуба стояли в тамбуре и смотрели в окно, и курили, хотя курево давно уже не лезло в их пересохшие глотки.

Сегодня они не будут ужинать запеченными в костре тушканчиками и бояться милицейских разъездов. Они едут в Мурманск, там роскошная гостиница «Пальмира» и номера с мраморными ваннами. Надо повторять про себя: Мурманск, Мурманск, и так почти уговоришь себя, что все просто прекрасно. Все просто жаксы.

А пока они будут спать на жестких багажных полках – раз.

И жратвы ни грамма, даже дохлого тушканчика здесь не найдешь за бесплатно – два.

И непонятно, что на уме у этой толстой наштукатуренной проводницы – три. Это уже никакой не жаксы, это анансыгин.

Но где-то здесь, в одном с ними поезде, едет человек, который служит тому же хозяину, которому служат Кафан и Шуба, этот человек ждет их за накрытым столом, он прикроет их в случае надобности и доставит в Мурманск живыми и невредимыми.

Только где он, этот человек? В каком вагоне? Шуба, вонючий ишак, конечно, забыл спросить об этом у Вируса.

Это был запах купейного вагона, который не спутаешь ни с одним другим. Запах какой-то дезинфицирующей дряни, которой обрабатывают пол и стены, чтобы не завелись насекомые; запах пыльных дорожек; запах тысячи кругов колбасы и миллиона яиц вкрутую, съеденных когда-то здесь; запах детского восторга, когда просыпаешься утром под стук колес, и впереди целое лето, а из-за плоских холмов перед Таганрогом вдруг выплывает спокойное Азовское море.

Леночка остановилась, обернулась к Жоре:

– У нас какие места?

– Топай, топай. Дальше, – Жора несильно подтолкнул ее в спину. – Последнее купе.

Он шел по узкому коридору, мимо полукруглых откидных сидений, которые если потянуть на себя, а потом отпустить, то получится – бац-ц! – очень похоже на выстрел из пистолета. По крайней мере так ему казалось, когда он был мальчишкой.

Леночка дошла до конца коридора, потянула в сторону дверь последнего купе, у нее ничего не получилось.

– Жора…

– Только не упади в обморок, пожалуйста, – буркнул он, подходя к ней и дергая ручку.

Но дверь и в самом деле оказалась заперта. Жора дернул еще раз, пробормотал: «Да чтоб тебя.» и оглянулся, чтобы позвать проводника. А тот стоял в проеме дежурного купе, сложив руки на груди, смуглый такой, как копченая ставрида, костлявый, и с интересом наблюдал за Жорой.

– Алло, командир! – крикнул Жора. – Что за дела? У нас закрыто!

Проводник поднял брови, неторопливо прошел к нему. Тоже подергал.

– Какое-то недоразумение, – сказал он совершенно спокойно. – Меня, кстати, зовут Ахмет.

– Очень приятно.

Вместо того, чтобы тут же заняться дверью, смуглый Ахмет уставился на Жорину сумку, кивнул:

– А товар совсем небогатый, правда?

Жора подумал, что проводник «под дымом», или неопытный педераст, или просто прихворал немного в дороге, но, по большому счету, ему было плевать, он хотел упасть на свое законное место, вытянуть гудящие ноги и наконец прочувствовать, что с каждым перестуком колес подполковник Рощин, Вирус и прочие неприятности отступают все дальше и дальше от него. Жора посмотрел в черные глазки Ахмета и сказал:

– Я устал, Ахмет. Или ты открываешь дверь, или мы идем спать в твое купе, а ты заночуешь в коридоре.

Ахмет натянуто улыбнулся.

– Все нормально, джигит. Все нормально, – он поднял руки ладонями наружу, словно собираясь показать фокус. Ладони были белыми, с четкими глубокими линиями. – Это не проблема, две секунды.

Он повернулся к двери, стукнул костяшкой указательного пальца: «та-та-татата». И, снова покосившись на Жорину сумку, пошел обратно. Жора глянул на Леночку: может, она что-то понимает? Леночка хлопала своими детскими синими глазами, она ни черта не понимала.

– В чем дело, эй!.. – крикнул Жора вдогонку проводнику.

Ахмет даже не оглянулся, он подошел к «титану», стал копаться там. И вдруг внутри купе щелкнул замок, и молодой женский голос произнес:

– Входите, уже все готово.

Чистая правда. Все было готово, причем в самом лучшем виде. Столик у окна покрывала явно не казенной белизны скатерть, три сверкающих дорожных прибора выстроились равнобедренным треугольником, в середке высилась литровая башня из стекла и водки под названием «Дынная специальная», рядом примостились две бутылки «Рижского», на которых можно было расписываться пальцем, как на январском окне; на блюде дымился усыпанный укропом и красным перцем поджаристый цыпленок.

И в довершение ко всему – какая-то девушка, чьи длинные ноги едва помещались под столиком, сидела и улыбалась Жоре и Леночке так, что можно было сосчитать все ее зубы, включая зуб мудрости. Из одежды на девушке были только босоножки и короткий белый передник размером с пионерский галстук.

– Привет, – сказала она, – я думала, вы уже не придете. Меня зовут Инга. Хау ду ю ду. Как здоровье? Кто работал, кто устал, час обеденный настал. Будьте, как дома, в общем.

Жора и Леночка опустились на сиденье. Девушка, не гася улыбки, встала, прошла к двери и закрыла ее на защелку. Жора обнаружил на ягодицах косые полоски от резинок трусов, скинутых, видимо, лишь несколько минут назад.

– Вы, наверное, перепутали номер купе, – подала охрипший голос Леночка Лозовская. Она была в красных пятнах, как лошадь в яблоках.

Жора чуть не помер.

– У меня отличная память на цифры, деточка, – весело ответила Инга. – Прошу за стол. Без разговоров.

Она профессионально наполнила рюмки, не пролив ни капли. Когда поезд тряхнуло на стрелке, Инга слегка расставила ноги для устойчивости и, оглянувшись, одарила Жору улыбкой с обложки порнографического издания.

– Вот цыпленок, вот нож, – сказала она. – Я могла бы разделать его сама, но у мужчин, как я слышала, это получается лучше.

Еще одна улыбка, как кадр из «Филиппинских дрыгалок».

Жора встал.

– Я пойду вымою руки… – Леночка тоже поднялась.

– Здесь туалет не работает, – сказала Инга, показывая на стену. – Если только в другом вагоне.

– Ничего, хорошо.

Когда Леночка вышла, Инга снова закрыла дверь и вихляющей походкой вернулась к Жоре. Край стола как раз оказался на уровне еле прикрытого передником лобка.

– Все это очень хорошо, Инга, – сказал Жора, погружая в цыпленка вилку и нож и одним быстрым движением рассекая тушку надвое. – Водка и тому подобное. Внимание, главное. Ну а теперь расскажи, что все это значит.

– Пода-рок от фир-мы, – по слогами произнесла Инга, словно читая надпись на этикетке. – Раз Ахмет постучал в дверь, значит, вы сотрудники фирмы, а сотрудникам положены разные. В общем, это подарок, – повторила она. – Фирма заботится о своих сотрудниках. Желает здоровья, процветания, кучу денег и побольше детей.

– Фирма, значит, – сказал Жора. – Ясно.

Четвертованный цыпленок лежал перед ним, розово-белый на изломе, душистый, и эта Инга, считай, в чем мать родила, стояла рядом – не так, чтобы очень, но под «Дынную» вполне. Фирма какая-то, сотрудники, Ахмет этот странный. Да ну их. Главное, что Жора навсегда уехал из своего Романова, все его долги перед Родиной и Вирусом аннулированы, жизнь прекрасна, но коротка, – а Леночка вполне сможет переночевать на хлопающем стульчике в коридоре, ее сюда вообще никто не звал. Чего тут думать?..

– Садись, – Жора показал Инге на сиденье напротив себя. – Угощайся.

– А твоя подружка? Надеюсь, там все в порядке? Если она принципиально не против орального секса, то я могла бы.

– Давай выпьем. И расскажи мне лучше об этой фирме.

Инга лихо опрокинула в себя водку, закусила цыплячьей ляжкой, потом завела руки за спину, спросила: «Ты не против, если я того?.» и сняла передник. Спереди ее волосы были неумело выбриты в виде трехпалого листа, кожа вокруг воспалена – видно, тут все готовилось в самую последнюю минуту.

– Ну, фирма, – пожала она плечами. – Фирма как фирма. Я почем знаю? Ты же в ней работаешь, не я. В этом месяце у меня уже четвертый вызов, я даже названия не спрашиваю, мне какое дело? – лишь бы деньги платили. Все поздравляют своих сотрудников, замечательная традиция, любому дураку приятно, когда начальство о нем за. Слушай, – Инга вдруг бросила цыпленка, вытерла руки о скатерть и перепорхнула к Жоре на колени. – А давай шпокнемся? Скоренько, на корточках? Пока подружка не вернулась, а? Меня на Кореновской машина ждет, это через станцию, если я не успею, придется на своих двоих добираться. Вы такие оба милые, такие молодые. Ты, в общем, ладно. – теперь Инга опустилась на корточки и ее ослепительная улыбка заполыхала где-то внизу. – В общем, закусывай пока, котик, ладно?.. а я тут кое-что начну потихоньку, хоть буду знать, что дело делается, работа идет. И все такое.

– Подожди, Инга, – Жора закинул ногу на ногу. – А Ахмет? Он тоже в этой фирме работает?

– Ну. наверное. Такой петух. Бандит. Хочешь его позвать? Да шел бы он в баню, котик, это несерьезно, Ахмет у меня дважды расписался на всех стенках, куда только смог достать. И этот Балчи.

– Кто такой Балчи?

– Ну, мент. Дежурный мент. Тоже бандюга. Так что, его ты тоже не знаешь? – Инга хихикнула там, внизу. – А может, это ты перепутал купе?

– Ничего я не перепутал, – сказал Жора.

Ситуация почему-то перестала казаться ему забавной. Дежурный мент. Фирма. Проститутка. Это ж надо такому случиться. И Леночка где-то шляется, уже минут десять как пропала. Жора налил еще водки.

– Подъем, Инга. Подъем, подъем. Выпей-ка еще.

Она пожала плечами, встала. Послушно выпила. Дернула ножкой.

– Не переживай, котик. Все будет хорошо, я свое дело знаю. Через минуту ты у меня затарахтишь, как пламенный мотор.

– Серьезно?

Инга сделала томное лицо типа «а ты думал», лизнула палец с наманикюренным ногтем и помассировала сосок.

– Ясно, – сказал Жора, вставая и вытирая руки. – Класс. Ты роскошная женщина, Инга, настоящий подарок. А пока вот что: перекуси тут немножко одна, а я скоро вернусь. Ненадолго.

– Тоже в туалет? – Инга плеснула себе еще в рюмку, отщипнула кусок от грудки. Жора заметил на пальце приставший спиралевидный волос. – Увидишь там свою подружку, передай ей, что она у меня будет жужжать, как. Как муха на булавке. Мне такие школьницы нравятся, синеглазые. И они от меня тоже без ума. Честно.

Жора вышел в коридор. Леночка стояла в противоположном конце вагона, у дежурного купе, и внимательно изучала расписание.

– Пойдем, – сказал ей Жора.

Леночка оглянулась на него. Глаза сонные.

– Отстань.

– Ты что, хорошая моя, собираешься всю ночь здесь куковать?

– Я хотела сказать проводнику, чтобы он убрал ту женщину из нашего купе. А проводника нет. То ли спит, то ли гуляет, то ли просто не хочет открывать. Странный какой-то тип, – Леночкины губы задрожали. – Что происходит, Жора?

– Да перестань. Он «под дымом» наверняка, этот твой проводник. Сейчас отсыпается. Его из пушки не разбудишь.

– А эта женщина?

– Обычная проститутка «на день рождения», ей заплатили, чтобы кого-то там поздравить – вот она и старается. Наверное, перепутала вагон или поезд, или еще что. Ей, кстати, выходить на Кореновской.

– Кореновская. – Леночка отыскала строчку в расписании. – Три часа шесть минут. Стоянка две минуты. Еще целый час. Даже с хвостиком.

– Идем, – Жора положил руку ей на талию и притянул к себе. Он почувствовал, как Леночка сразу напряглась. – Тебе надо поесть и отдохнуть.

– Не хочу. Через двадцать минут Новорудный, я там выйду.

– Конечно, – сказал Жора. – В два часа ночи. Какой-то сраный Новорудный.

– Не ругайся.

– Подумай о папочке с мамочкой. Через неделю им придется переться в эту дыру, чтобы опознать твой труп, собранный по кусочкам из разных мусорок.

Леночка отвернулась.

– Дура ты, Лозовская. И не лечишься.

– Сам ты. Болван.

Из первого купе высунулось заспанное мужское лицо.

– Але, молодежь, – сказало лицо. – Поговорите в тамбуре, лады?

Жора схватил Леночку за плечи и развернул к себе. Она попыталась вырваться, дернулась пару раз, пискнула: «пустиии!» – но Жора держал крепко. Ее лицо раскраснелось, губы опухли, влажные глаза блестели, словно ей закапали атропин.

– Все. Идем. Не дергайся. Сейчас поешь и ляжешь спать. Утром выйдешь на первой станции, к полудню будешь дома.

Леночка сделала еще одну героическую попытку освободиться.

– …а этой Инге скажем, чтобы надела трусы. Пошли.

Балчи и Ахмет стояли в тамбуре пятого вагона, жевали кодеиновые «моргалики» и курили, как не в себя. Сорок минут – полпачки «Винстона» как не бывало. Спать им придется не скоро, за мутным окном ночь с грохотом катится в тартарары, горло саднит. Зато когда придет утро, все будет кончено, и сон на долгом переезде Ростов – Новочеркасск станет заслуженной наградой.

– Чудная какая-то парочка, Ахмет, – Балчи размазал окурок в жестяной банке из-под рыбных консервов. – Я вот думаю: нет ли здесь какого западла?

– Этот говнюк спрятал товар и не хочет показывать, – проворчал проводник, морщась от едкого дыма. – Вот и все западло.

– Думаешь, догадывается о чем-то?

– Не должен. Хотя. кто его знает. Я в 96-м на московской линии работал, когда снял двоих. Хозяину-то все равно, кто несет товар, он фамилию не спрашивает, к тому же у меня он возьмет на пять процентов дешевле, чем у курьера, ему ж выгода только. – Ахмет поежился, обнял себя за плечи. – И мне выгода. Тогда, в 96-м, Нияз, брат, как раз съезжал из Баку – деньги во как нужны были, хоть в петлю лезь. И вот я смотрю: лохи из Чилихинской пятнадцать кило «черни» вынесли, сидят в купе, после поллитры лыка не вяжут, баба и так и сяк перед ними, мясом крутит – хоть бы хны. Ну, что мне было делать?..

– Да, теперь курьеры осторожные стали, – сказал Балчи. – Похитрели.

– И не таких хитрожопых видели. И ломали. И…

– А если он никакой не курьер?

Проводник посмотрел на Балчи, как на последнего идиота.

– Да я этих ханырей третий год туда-сюда вожу, ты что думаешь? В Москве Лойд, в Мурманске – Сивый. Никогда, запомни, Балчи, никогда в наше купе не сядет чужой человек.

– Да уж прямо.

Ахмет закашлялся, сплюнул.

– Ты сейчас болтаешь, как баба, слушать противно. Тебе сказали: никогда. Никогда – это значит никогда! Такой закон природы. Да ты на рожу хотя бы посмотри. Рожа! Он неделю этой рожей колючки пахал, от разъездов прятался. Ты хоть раз видел человека, у которого земля под ногами горит? Ну и захлопнись. Все.

Некоторое время они стояли молча. Ахмет бросил в рот «моргалик», стал жевать. Вены на висках взбухли, дыхание участилось.

– Вот сука, – он покрутил головой. – Еще девчонку сопливую где-то прихватил, пыль в глаза пускает. Ничего, мол, не знаю, мы на экскурсию едем.

– Может, он ей свой товар и запихнул куда-нибудь? – Балчи улыбнулся.

Ахмет прикурил новую сигарету и тут же с отвращением отбросил.

– Скоро узнаем, – сказал он.

Кафан лежал на багажной полке плацкартного вагона № 16 и считал ментов.

По степи крадется три тысячи сто сорок один мент; а вот три тысячи сто сорок второй мент побежал; три тысячи сто сорок третий, три тысячи сто сорок четвертый. И так далее. Кафан считал, чтобы не уснуть. Он знал, что пока менты крадутся по степи, его глаза будут открыты. Рефлекс. Или инстинкт?.. Какая разница.

А Шуба дрых с двух часов ночи, скотина. Скрутился калачиком, слюни под щеку пустил – лежит, дрыхнет, воняет. Шуба привык быть на подхвате, ему на все плевать. Простая философия: когда начальству надо будет, тогда его разбудят.

Кафан повернулся на спину, поднес часы к глазам. Двадцать минут четвертого. Еще рановато. Надо ждать.

Три тысячи сто сорок шестой мент. Три тысячи сто сорок седьмой – ого! жирный такой, затылок в три этажа, воротник форменной синей сорочки потемнел от пота. Крадется. Ползет. Хочет отобрать у Кафана товар, падаль, и сам нажраться героином, запустить свою рожу в порошок по самые свинячьи уши. Хрю, хрю. Ну, это еще как сказать. Кафан с Шубой тоже не первый год в степи, у них на этот случай есть пара простых, как грабли, приемов. Например: Шуба берет наизготовку бесшумный пневматический пистолет, они из него куропаток подстреливают, когда жрать сильно хочется. Берет Шуба эту дурилку, прицеливается и сандалит жирному по жопе. Так, чтобы самым краешком задело, чтобы с оттяжкой, чтобы жирный подскочил вверх на полметра. Есть. И вот тут уже Кафан достает своего «бригадира» и берет мента на мушку. Бах! Попал. Одиннадцатый калибр, старина, это когда кишки через спину вылазят, чувствуешь? И вот жирный лежит в верблюжьей колючке, отдыхает, воздух над ним дрожит от мух, в брюхе у него сороки хозяйничают, трещат, хвосты растопырили, щиплют по кусочку, красота. Остальные три тысячи сто сорок шесть ментов ни хрена понять не могут, вертят головами: что? откуда? где? А вы ползите, ничего. Ползите, ползите, служивые, у вас работа такая. Три тысячи сто сорок восемь, сто сорок девять.

Кафан снова повернулся на бок. Мышцы запели нестройным жалобным хором. Проводница, эта стерва крашеная, даже матрас не дала, пожалела. Нет, степь уж на что сухая и колючая, а куда мягче, чем багажная полка. И шире – не свалишься. И ночь там не такая душная.

Без двадцати пяти четыре. Кафан приподнялся, свесил ноги.

– Шуба, – шепотом позвал он. – Вставай. Пора.

Шуба простонал что-то во сне. Потом вдруг резко дернулся, ударился головой о потолочную панель.

– Ёооо-о-о.

– Тихо. Слезай, пошли. Время не ждет.

– Ага, – пробормотал Шуба, зевая. И тут же загремел вниз, как груженный камнями чемодан. Звякнула посуда на столике. Кто-то вскрикнул на первой полке. Послышался скрипучий голос:

– Воняют тут. Как козлы. И шумят еще вдобавок.

Кафан проронил негромко:

– Смотри, как бы у самого дерьмо из ушей не полезло.

Он помог Шубе подняться, легонько врезал ему по роже, чтобы просыпался скорее, потом взял с полки оба рюкзака, кивнул в сторону тамбура.

– Пошли.

В тамбуре они закурили. Шуба стоял, скорчившись, смотрел в дымящееся далеким утренним светом окно, от холода щупал себя под мышками.

– То духота, – ворчал он, – то холод. Хрен поймешь. Чего ты меня потянул сюда?

– А ты собираешься до самого Мурмана на третьей полке дрыхнуть, ишак? – Кафан открыл дверь в грохочущую клетушку между вагонами, помочился туда и сплюнул. – А товар где спрячешь? Под головой?

– Не знаю, не думал, – честно признался Шуба. – Я когда засыпал, представлял себе: вот если бы Вирус вдруг здесь объявился, то я бы…

– Сунь лучше язык в задницу и молчи, – отмахнулся Кафан. – «Я бы», «я бы…» Сейчас пойдем искать наши места, те самые, что Вирус просрал. Попробуем столковаться с проводником, он что-нибудь придумает для нас. – Кафан глянул на свои часы. – Четыре утра почти, народ дрыхнет без задних ног, никто на нас глазеть не станет. Заодно стрельнем денег по дороге, подстрахуемся на всякий поганый случай… Что ты уставился на меня, как фиг на бритву? Что непонятно?

Шуба зябко поежился, сунул ладони глубже под мышки. Зевнул.

– А как мы их найдем? Ну, эти места? Ты что, экстра… этот? гипнотизер?

– Мозгами надо шевелить, ишак, – поморщился Кафан. – Купейный вагон – это раз. Последнее купе. Для курьеров всегда последнее бронируют, чтобы у туалета. Это два. И три: туалет будет закрыт, типа залило или ремонт… Кто тебя такого тупого родил, Шуба, а? Вот блин. Четвертый год уже ездишь, пора соображать что-то, думать.

– Чего мне думать… – Шуба опять зевнул, широко, по-собачьи. – Я на подхвате, мое дело товар на горбу таскать да в морду бить, если что.

Кафан покрутил в пальцах окурок, хотел выбросить, потом передумал, затушил о стену и – степная привычка – сунул его в карман.

– Ладно, – сказал Кафан. – Светает. Пора двигать. Нам еще пятнадцать вагонов пройти и не споткнуться ни разу.

Вагоны с шестнадцатого по десятый – плацкартные, здесь грязно, пахнет несвежим бельем и острой едой, люди спят вповалку где в два, а где и в три этажа. Душно. Сумки, картонные ящики, пыльная обувь в проходах. Кафан присматривался к пассажирам, вычислял среди них будущего «спонсора»… – нет, не то, опять не то. Иногда он запускал свою длинную обезьянью лапу на багажную полку, шарил там в поисках бумажников и часов. Пусто.

– Нет, ты только глянь, Кафан, – зашипел Шуба, дергая товарища за рукав. – Телки. Телки. Сколько телок, Кафан, хоть бери в обе руки, и… Нет, ты видишь?..

Шуба, как загипнотизированный, уставился на какую-то юную пассажирку, разметавшую по нижней полке смуглые голые ноги.

– Да сдохнуть мне на этом самом месте, – прошептал Шуба, – если я…

Кафан с разворота навесил ему в ухо. Схватил за отвалившуюся нижнюю челюсть, придвинул к себе.

– В следующий раз яйца отобью, ишак. Нам деньги нужны, деньги – понял? Пошел вперед. Быстро.

В одиннадцатом вагоне Кафан нашел то, что искал. На боковой полке спал пожилой кавказец в красных «рибокских» трусах, на вешалке висели вельветовые штаны и приличный костюм-двойка. Кафан неслышно залез на багажную полку, в самом дальнем углу обнаружил туфли из мягкой дорогой кожи. Заглянул внутрь, на стельке нарисован бабский силуэт с какими-то клунками в обеих руках, рядом написано крупно: «GUCCI». Полторы сотни долларов как минимум. Кафан усмехнулся. Возможно, этого богатого лоха тоже подставили, как и его с Шубой, иначе как бы еще он попал в плацкартный вагон на боковую полку?

Курьеры вернулись в тамбур, заперли в угольном шкафу свои рюкзаки, быстро обсудили план действий.

– …В общем, если вдруг откроет глаза – бей сразу по кочану, чтобы даже маму родную наутро не вспомнил. Усек?

Шуба закивал, он усек. По кочану – это без проблем, тут думать не надо.

Первым делом Кафан обшарил пиджак кавказца, затем штаны. Всего несколько вшивых купюр по пять-десять тысяч и шелуха от арахиса. Он снял сумку с багажной полки, залез туда. Сверху лишь газеты и белье, дальше лезть – шум один, толку мало.

Шуба стоял над пассажиром, держа кулак наизготовку.

«А почему бы, – думал он, – почему бы нам с Кафаном не обшарить какую-нибудь. во-о-он там, скажем, во втором отсеке – блондинка, нестрашная вроде, горячая, лежит себе, уж я бы точно знал, где у нее чего искать, в каких местах и…»

– Сюда смотри, дурень. Смотри в оба глаза, – услышал он над самым ухом рассерженное шипение.

Кафан осторожно запустил руку под подушку. Кавказец тихо всхрапнул, перевернулся на спину. Кафан застыл.

Через минуту он там что-то нащупал, Шуба это понял по глазам. Вагон качнуло, за окном непрерывным Х-Х-Х-Х-Х-Х замелькал железнодорожный мост. Перестук колес зазвучал громче, раскатистей. Кафан сжал губы, кивнул на кавказца – мол, сейчас тяну обратно, будь начеку.

И в этот момент глаза беспечной жертвы широко открылись. Серые глаза с дрожащими спросонья зрачками. Кавказец уставился в потолок, будто там что-то было написано, потом нахмурился, приподнял голову – и увидел Шубу.

Кафан рванул на себя руку из-под подушки.

Рот кавказца открылся, как лоток в мусоропроводе, но Шуба врезал прежде, чем оттуда вылетел хотя бы звук. Голова упала на подушку, из носа вылетела какая-то дрянь, веки опять наехали на глаза, на лбу над переносицей расплылся розовый след в виде какого-то иероглифа. Это как знак качества: Шуба работал с гарантией.

– Нормально, – шепнул Кафан, показывая тугой бумажник. – Сгоняй за рюкзаками, встретимся в девятом вагоне, в нерабочем тамбуре.

На бумажнике тоже была нарисована баба с клунками и стояли буквы GUCCI. Внутри, кроме дюжины медицинских рецептов на имя Картадзе И. А., направления на флюорографию и нескольких детских фотокарточек Кафан и Шуба обнаружили восемьсот тысяч российскими и двести пятьдесят долларов мелкими купюрами.

– То, что доктор прописал, – заулыбался Шуба.

Они пошли дальше. В девятом купейном вагоне оба туалета были открыты и работали. Кафан осторожно приоткрыл дверь последнего купе, увидел спящего мальчишку лет пяти и рядом его мамашу в бигудях. Это явно не то.

Зато в восьмом вагоне.

В восьмом вагоне был ресторан, и он, как ни странно, работал – там пахло свежей аджикой и крепким бульоном, а за дальним столиком похмелялись два раздетых по пояс волосатых армянина. Из кухни показался бармен в накрахмаленной рубашке, крикнул:

– Закрываемся, все! У нас спецобслуживание!

– А у нас с другом как раз спецталоны завелись! – крикнул в ответ Шуба, доставая из кармана десятидолларовую бумажку и махая ею над головой.

Кафан матюкнулся под нос. Ишак нюхал этого Шубу, дурня, ну, честное слово. Кто же тратит доллары, которые еще даже не остыли от руки прежнего владельца?

Но менять что-то было поздно: десятка в одно мгновение перекочевала в карман бармена, Шуба уже прилип к стойке и нетерпеливо перебирал ногами, тыкал пальцем в меню и громко нес какую-то чушь из серии «Армянское радио».

– По сто пятьдесят сделаем? – обернул он сияющее лицо к Кафану.

Тот махнул рукой: делай, как знаешь.

Через минуту места разговорам уже не осталось, степные курьеры молча сосредоточенно потели над рублеными котлетами по-кубански и над пузатым графином, на дне которого плавали две перекрученные лимонные корки. Гулять так гулять, шло бы все в задницу.

Первый раз Жора проснулся, когда Инга натягивала на себя короткие желтые шорты, и из кармана у нее просыпалась мелочь. Она включила малый свет, села на корточки и собирала деньги, напевая что-то под нос, а ее голая грудь висела буквой".

Инга поймала Жорин взгляд, улыбнулась, сказала:

– Через десять минут Кореновская, котик. Отшумела роща золотая…

Жора тоже улыбнулся и закрыл глаза.

Когда он проснулся второй раз, Инги уже не было, свет горел по-прежнему, а со столика исчезла бутылка «Дынной». На часах 03.10. Жора приподнялся, чтобы дотянуться до выключателя – в этот момент Леночка вскрикнула во сне. Он подошел к ней, поправил съехавшую простыню, снова лег. Уже в постели подумал, что у нее, возможно, начинается жар. А может, это просто духота. А может, это.

В третий раз Жора проснулся, когда кто-то тихо произнес над самым ухом:

– …дерьмо собачье. Открой пасть, говорю.

Он увидел прямо перед собой широкое лицо Ахмета и черное вороненое дуло «глушилки», от которого пахло чем-то прокисшим.

– Или я тебе его в жопу запихну и выстрелю, не веришь?

Жора осторожно пошевелился под одеялом – и тут же заработал рукояткой пистолета в челюсть; еще не успели погаснуть звезды перед глазами, а ствол уже торчал у него во рту и на зубах скрипело железо.

– Вот так, правильно, держи, – прохрипел Ахмет. – А теперь вставай, быстренько, по-пионерски. И – ни звука.

Проводник ждать не умел, он сразу протолкнул пистолет чуть ли не до глотки и поднял Жору за волосы.

– На коридор, – скомандовал он вполголоса.

Теперь дуло перекочевало на затылок. Перед тем, как открыть дверь, Жора увидел под сиденьем свою распотрошенную сумку; на полу с тихим глюканьем перекатывалась бутылка арманьяка.

Он вышел в коридор. Сзади щелкнул замок, Ахмет закрыл купе на ключ. Коридор заливали густые утренние сумерки, на полу тлело пятно оброненной кем-то апельсиновой шелухи. Поезд спит, и в то же время колеса твердят бесконечное «туда-туда. туда-туда», а за окном проносится серо-черная кардиограмма леса.

– Налево, в тамбур.

Жора повернул налево, толкнул дверь, потом еще дверь. Дуло в такт шагам подпрыгивало и копошилось в углублении на затылке. Босым ногам стало зябко.

– Лицом к двери. На колени.

– К какой двери? – уточнил Жора.

Удар. Ахмет врезал пистолетом плашмя по уху и виску, потом ногой в позвоночник. Жора чуть не влетел носом в консервную банку с окурками, подвешенную на наружном дверном окне. Еще удар. Когда Жора открыл глаза, он увидел перед собой переплетенные ромбы, это рисунок на железном полу. Из уха текла кровь.

– Лицом к двери, джигит, – шипел где-то рядом Ахмет. – На колени.

Жора не стал переспрашивать, плевать ему, какая там дверь, он приподнялся на руках, встал на колени и уставился в перечеркнутое блестящими горизонтальными поручнями окно.

– Руки за спину.

Небо из мышино-серого успело превратиться в светло-серое, сейчас где-то часа четыре, наверное.

– Чего тебе надо? – спросил Жора, складывая руки за спиной.

– Товар, – просто сказал Ахмет. – Ты везешь с собой товар, я хочу знать, где он.

– Какой товар?

Удар по затылку, Жора лбом воткнулся в дверь.

– У нас очень мало времени.

Кошмарный сон, подумал Жора.

– Да откуда я знаю, что за товар тебе нужен, придурок?! – заорал он. – Ты хоть можешь называть вещи своими име…

Удивительно, как эта дверь еще не вылетела наружу. Колеса стучали под самым ухом. Жора опять увидел перед собой ребристый пол, там красные ромбы – это кровь, она похожа на какую-то карточную масть. Бубна, кажется. Рядом дышал Ахмет.

– Я считаю до трех.

– Хорошо, – сказал Жора, приподнимаясь. – Я везу товар, договорились. У меня много товара. Я не знаю еще, что это за товар, но он у меня есть. Что дальше?

– Не звезди, джигит. Говори, где порошок.

Жора сглотнул. Порошок, порошок… Наркотики, что ли? Мысль понеслась, запрыгала, завертелась на месте.

– Я… Я хочу знать, что со мной потом будет.

– Выйдешь в Ростове, – сказал Ахмет. – Дальше можешь делать что угодно, хоть дуй обратно в степь к Зиге, за новой партией.

– А деньги?

Дуло проехалось вверх-вниз, топорща волоски на затылке. Ахмет, наверное, там давится со смеха.

– Будут деньги, – сказал он наконец. – Все будет, джигит. Или – ничего… Итак, я внимательно слушаю.

Жора лихорадочно соображал. Заманить этого идиота обратно в купе? Нельзя, там Леночка (вот елки, опять она не пришей рукав). На коридор? Нет. Здесь, в тамбуре? В туалете?

– Ладно, – пробормотал Жора. – Хорошо. Только чтобы без дураков.

– Говори…

– Товар под вагоном. Снаружи.

Пистолет в руке Ахмета как-то странно дернулся.

– Врешь. Там его негде прятать.

– Все так думают, – сказал Жора. – Вот поэтому я его туда и пихнул. Там какая-то труба, и швеллер. Там, короче. Я покажу, когда будет станция.

Балчи стоял в коридоре, ему опять хотелось курить. Он видел, как Ахмет вывел полуголого засранца в тамбур.

Балчи примерно знал, что они там сейчас делают, он даже догадывался, что этот полуголый засранец обратно в свое купе уже не вернется. Закон природы, как говорит Ахмет. Сейчас без пяти минут четыре, ни одна душа не услышит приглушенный хлопок выстрела – это железно, тоже закон. Ровно в четыре десять девчонка с переломанной шеей будет упираться лицом в собственную задницу – опять закон природы; в четыре пятнадцать поезд будет переезжать мост через один из безымянных притоков Дона, и через сутки-полтора тела отнесет течением к Зернограду или даже к самому Веселовскому водохранилищу – вот тебе и четвертый закон. Все будет так.

Конечно.

Только курить хочется.

Балчи уперся руками в поручень и стал смотреть в окно. Ему почудился какой-то шум. Ахмет вообще шумный человек. Широкая натура. Брата любит, Нияза. Жену любит, эту, как ее… Солмаз. Купил для своей Солмаз машину – пятидверный «пассат», чего там, семь тысяч долларов для любимой жены не жалко. Через два года «пассат» стал тарахтеть, как вертолет, и царапать брюхом асфальт – двигатель и ходовая полетели. Теперь Ахмету нужны деньги на новую машину, во как нужны, хоть в петлю лезь – потому что любимая жена и все такое. И вот сейчас Ахмет в тамбуре кровью и потом зарабатывает еще один «пассат», или «поло», или «акуру». Настоящий мужчина. Шумный немножко, но это…

Балчи вздрогнул.

Шум.

Опять шум.

Но он почему-то раздается со стороны рабочего тамбура, хотя Ахмет с этим засранцем находятся в противоположном конце вагона… и это не совсем тот шум, который Балчи ожидал услышать.

Там, кажется, кого-то зовут.

– На какой еще станции? – оскалился Ахмет. – О чем ты говоришь, джигит? Порошок должен быть у меня через две минуты.

Проводник отошел на несколько шагов и что-то швырнул к Жориным ногам. В полумраке тихо звякнул металл.

– Подними. И открой наружную дверь, скоренько. На раз-два-три.

Вот этого Жора никак не ожидал. Он наклонился, пошарил руками. Ключ. Да, это ключ, длинный и допотопный, с толстой бородкой, такой же был когда-то у отца – он запирал им сарай, где хранилась моторная лодка.

– Что уставился? Действуй, джигит. По-пионерски, скоренько.

Жора поднялся с колен, сунул ключ в прорезь, подергал. Услышал, как тихо и легко отошли в сторону ригеля. Он взялся за ручку и потянул дверь на себя.

В тамбур с грохотом ворвался студеный утренний воздух, хлестнул по голым ногам, по животу, закрутился, потянул за собой. Жора схватился за поручень. Внизу под насыпью мельтешила, сливаясь в сплошную буро-зеленую ленту, трава, словно кто-то ее приглаживал невидимой рукой; дальше она снова выпрямлялась, топорщилась, разбивалась на отдельные травинки и кустики, припорошенные угольной пылью. Столбы, столбы, провода, столбы. Гремящие под ногами колеса.

Ствол глушителя опять нащупал ямку на затылке.

– Теперь ползи за порошком, – спокойно сказал Ахмет. – Труба, швеллер. Ищи.

– Я же свалюсь, – Жора облизнул губы, почувствовал кровь.

– Ну, тогда тебя метров на тридцать размажет, джигит, и кишки в столбах запутаются. Ничего не поделаешь, Родина сказала – будешь держаться.

– Там не достать, если отсюда. Нет, я никуда не полезу. Нет.

Ахмет ударил его ногой. Пыром под ребра. Жору вынесло наружу, он вдруг увидел траву и острые камни прямо под собой, и понял, что сейчас врежется в них голым брюхом, и брюхо в ту же секунду лопнет, как воздушный шарик, а он будет катиться дальше, оставляя за собой жирный след, как от гигантской красной кисточки.

– Нееееет!!!

Жора повис, ухватившись за поручень, кожу на лице стянуло от страха, ноздри стали сухими и горячими. Перед ним вытянулся весь состав, длинный, темный, громыхающий, снаружи кажущийся таким чужим и неуютным. Жора отчаянно перебирал ногами, ища опору. На поручне высыпала роса, поручень мокрый, руки сползают вниз, а тело относит в сторону. Жора несколько раз приложился ягодицами об угол вагона.

Ахмет с интересом за ним наблюдал, застыв в дверном проеме. У него словно три глаза: два собственных, на морде, и еще один такой же карий равнодушный глаз – это дуло пистолета.

– Не придуривайся, джигит, – сказал Ахмет, бросив взгляд на часы. – И не делай такое лицо, ладно?.. Показывай, где порошок, времени совсем ничего осталось.

Жора зацепился за что-то внизу большим пальцем ноги. Перехватил руки. Ветер выжимал слезы из глаз, рисуя мокрые горизонтальные полоски на висках, толкал в плечи, трепал трусы.

– Да, – сказал Жора, переводя дух. – Сейчас. Сейчас. Это вон там… Я сейчас, Ахмет.

Он кивнул куда-то вперед, продолжая балансировать свободной ногой в поисках дополнительной опоры. Нашел. Это, кажется, ступенька, она спрятана глубоко под раздвижной площадкой. Жора подтянулся. Ахмет неожиданно опять ударил его ногой по лицу.

– Да живее ты шевелись! – заорал он. – Мост впереди!

Жора зажмурился и вцепился в поручень что было сил. Потом полез дальше – сам не зная куда.

Поезд стал разворачиваться вправо, локомотив и первые вагоны постепенно исчезли из поля зрения. Центробежная сила нарастала, она рвала Жорины руки, разжимала пальцы. Ахмет прав, тысячу раз прав: надо поторапливаться.

По нижней ступеньке, выступающей дальше остальных, Жора кое-как добрался до второго поручня.

– Вот, я уже вижу, – пробормотал он на выдохе. – Это здесь.

– Где? – бросил сверху Ахмет.

– Мешок. А вот второй. Видишь? – Жора проглотил что-то жесткое, словно ком кошачьей шерсти. – О черт, там порвано, что ли? Нет, какого хрена.

Он громко выругался.

– Да ладно тебе фуфло задвигать, джигит, – сказал Ахмет.

Но его голос прозвучал уже совсем рядом. Жора осторожно скосил глаза: Ахмет присел на корточки и, вытянув шею, заглядывал Жоре через плечо.

– Где ты там что увидел, джи…

Жора схватил его правой рукой за лодыжку и резко подсек ногу. Ахмет опрокинулся на задницу, выпустил поручень, центробежная сила тут же подтянула его к краю и швырнула прочь.

– Ах ты падла… гнида!

Невнятно прозвучал выстрел, затем пистолет, звякнув на прощание, улетел вниз, в мельтешащую траву. Ахмет, оскалив зубы, вцепился обеими руками в край металлической площадки. Ноги болтались где-то внизу.

– Я ж тебя. ммм-мм-м-м… джигит, я ж тебя… гнидааа-а-а…

Жора ударил его ногой в живот. Ахмет широко открыл рот и выпучил глаза. Кончики его пальцев побелели и расплющились, как у лягушки.

– А я говорил, идиот, нет у меня никакого товара, – сказал Жора. – А ты не верил.

Ахмет проскрипел зубами, его пальцы сползали все дальше и дальше к краю площадки. Колеса грохотали, бетонные столбы с гулом проносились мимо. Жора ударил еще раз. Ахмет заорал, как резаный, пальцы его сорвались, но проводник каким-то образом исхитрился ухватиться за поручень, тот самый, который всего только минуту назад спас Жорину жизнь.

Жора подтянулся и вскарабкался на площадку.

– Руку!! – ревел, чуть не плача, Ахмет. – Дай руку, гнида!

Его лицо превратилось в оскаленную маску, ноги с противным звуком чиркали по земле. Жора сидел на коленях на холодном металлическом полу, пытаясь унять нервную дрожь; он не знал, чего ему больше хочется – или захлопнуть дверь, чтобы никогда больше не видеть этого гада, или все-таки помочь ему. Жора пробормотал что-то тихо под нос, потом вдруг наклонился, схватил Ахмета за волосы и потянул на себя.

– Карабкайся! Давай! Живо, на раз-два-три, по-пионерски! – орал он. – Ножками перебирай!!

Волосы отрывались целыми прядями, скручивались вокруг пальцев, Ахмет шипел от боли и страха, но Жора держал его крепко. Через несколько секунд они сидели в тамбуре друг напротив друга и тяжело дышали, привалившись спинами к стене.

– С меня бутылка, джигит, – выдохнул Ахмет, пытаясь улыбнуться. Туфли его были разодраны в клочья, через ошметки кожи проступала кровь.

– Бутылкой не отделаешься, – сказал Жора, отряхивая с ладоней жесткие черные волосы. – И не мечтай.

Ахмет потер руками лицо, оставляя грязные следы, затем повернул голову, глянул на мелькающие за площадкой деревья и столбы.

– Надо дверь закрыть, – сказал он. – А то как бы чего.

Он медленно поднялся, посмотрел на свои ноги, замер.

– Народ скоро просыпаться начнет, джигит. Чувствуешь? И мост скоро. Уже вот-вот. А твоя девушка, она сегодня встанет очень поздно, джигит. Если вообще встанет.

Жора ничего не успел сказать. Он вскочил на ноги и тут же получил удар ногой в пах. Лицо Ахмета надвинулось на него, теперь в руке проводника плясало лезвие ножа.

Балчи вышел в седьмой вагон и вернулся. Все тихо. Просто удивительно тихо.

Четыре ноль пять.

Он переложил пистолет из кобуры в карман брюк и направился в последнее купе. В его жизни было около десятка девчонок – большинство русские, две молдаванки, одна азербайджанка. Балчи знал о бабах все, что можно узнать, когда разговариваешь с ними в ночном кафе за второй или третьей бутылкой вина, или когда молчишь с ними утром в одной постели, или когда приходишь к ним домой, чтобы настроить барахлящий телевизор, выслушать новости типа «а Галкин муж знаешь что утворил?» – а потом заняться любовью в ванной, среди сохнущего на веревках белья.

Единственное, чего не знал Балчи о бабах, – это как они умирают. Балчи убивал мужчин, но не убил в своей жизни ни одной бабы, молодой или старой. Но они, конечно, тоже пускают пену изо рта и тоже кряхтят, их желудки и мочевые также стремятся избавиться от пищи. Закон природы. Как иначе?

Вот только курить хочется.

Балчи остановился перед девятым купе, достал из кармана дубликат ключа, который оставил ему Ахмет, осторожно отпер дверь. Из тамбура еле доносится приглушенный крик. что-то больно долго там Ахмет возится.

А ведь среди той «горячей десятки» не было ни одной по-настоящему красивой девушки, подумал Балчи. Были смазливые – да. Люда, например, лоточница из Таганрога, у нее хороший цвет лица, живые синие глаза, она умела становиться на мостик. Нет, красивой не было. Точно.

А эта девчонка красивая. И очень молодая. Лет восемнадцать-девятнадцать. Хрупкие кости. Таких у Балчи тоже не было.

Он потянул дверь купе в сторону – дверь бесшумно отъехала. Ахмет внимательно следит, чтобы замок, ролики и направляющая в «девятке» всегда были о’кей.

Она лежала, свернувшись калачиком, натянув простыню до самого подбородка. Спала. Белая кожа и темные тяжелые волосы, длинные ресницы. Хрипеть и кряхтеть она не будет – нет, Балчи просто затолкает ей в рот край подушки. И вообще все будет очень быстро. Правой рукой за подбородок, левой за плечо, кости считай что молочные – много ли им надо? Всего одно усилие.

Балчи вытер руки и сделал шаг вперед.

И тут в коридоре что-то ахнуло. Стук. Крик.

– Меня абакрали, слющяй! А-ба-крали! Где этот сраный мильтон?! Где он, дай его сюда, слющяй!!

Девчонка зашевелилась, из-под простыни показалась розовая пятка. «Сейчас проснется», – мелькнуло у Балчи. Он едва не вытащил свой ПМ и не перестрелял всех: и девчонку, и этого крикуна, и всех остальных, кто еще высунется в коридор. Балчи развернулся и тенью выскользнул из купе.

– Да вот он, гребена мать, слющяй! Он там яйца в кармане чешет, слющяй, а меня абакрали! Нет, ты слющяй сюда, дарагой, ты панима-еш-ш, тебе чилавечицким голасам гаварят? А-ба-кра-ли!

В коридоре распинался полный седой кавказец в красных спортивных трусах. На узком морщинистом лбу сияла свежая ссадина.

– Где ты был, милицыянер, слющяй? Я праснулся, галава балит, денег нэт, абакрали!.. Честная мать! Миня. Заслужинава чилавека!..

– Заткнись, – сказал Балчи, темнея лицом.

Дверь из рабочего тамбура хлопнула еще раз, в коридоре появилась Женя Ледкова, проводница из одиннадцатого вагона.

– Балчи, – пропищала Ледкова, – ну что такое, мы вас по всему поезду ищем! На этого гражданина только что напали, он…

Вот черт. Балчи быстро развернул обоих на сто восемьдесят градусов и подтолкнул обратно к тамбуру. Кавказец в красных трусах замахал руками.

– Ты слющяй, убери руки, я тебе не малчык!! Где маи деньги? Где бумажник? Ты там трахаешься в жопу, слющяй, а меня абакрали!

– Заткнитесь, еще раз говорю, – рявкнул Балчи. – Будете орать, выпишу штраф. Время только начало пятого. Давайте в тамбур, живо! Там разберемся.

Милиционер, не слушая больше никого, потянул Ледкову и кавказца в рабочий тамбур.

На середине коридора он быстро оглянулся, еще надеясь, что вот сейчас там появится Ахмет и подаст ему незаметный знак: все в порядке, не ссы, дело наполовину сделано.

Но Ахмет не появился.

Косой удар, слева направо. Жора подался назад, приподнявшись на цыпочки, лезвие лишь слегка царапнуло по животу.

Ахмет сделал резкий выпад, Жора ушел в сторону, угадал, – и даже успел засветить проводнику в носовой хрящ. Ахмет отпрянул, задышал. Приложил запястье к носу, там осталась кровь. Оскалился.

– Теперь ты по собственным кишкам поползешь до самого Ростова, джигит. и девчонка твоя тоже. Это я вам гарантирую.

Жора не видел его лица – только силуэт напротив дверного проема, темный силуэт на фоне занимающегося погожего майского дня.

Еще выпад. Жора попытался перехватить руку – неудачно, на ладони осталась рваная красная полоса. Ахмет тут же нанес повторный удар, метясь в живот. На этот раз Жора опередил его, ударил по запястью – нож отлетел назад, к двери, и закрутился волчком на самом краю площадки.

Ахмет отступил. Рядом с его левым плечом покачивалась дверь.

– Ну, давай, давай, топни сюда, джигит, ко мне, ату, ату!.. – говорил он, и по голосу Жора понял, что проводник улыбается, словно чеширский кот. Нож описал последний круг и застыл возле разодранной туфли Ахмета. Совсем близко.

И едва тот пригнулся, чтобы поднять его, Жора с криком бросился вперед. Поздно. А может – рано. Не успел он сделать и шага, как нож снова оказался в руке проводника – и молнией метнулся навстречу. Острый, как хирургический скальпель, стальной нож с лезвием в треть ладони шириной… Правда, Жора, вместо того, чтобы попытаться навалиться на противника или нокаутировать его богатырским ударом, неожиданно взял правее, вцепился в дверь и со всей силы толкнул ее на Ахмета.

Снаружи послышался лязг.

Вкрадчивый хруст костей – словно романовские бабки на скамеечке одновременно разгрызли по подсолнечному семечку.

И протяжный дикий рев, перекрывающий грохот колес.

Жора тяжело дышал и то и дело сглатывал подступающую к горлу слюну. Он видел шевелящиеся пальцы Ахмета, они остались здесь, внутри, раздробленные и передавленные, а сам Ахмет болтается снаружи, удерживаемый всего несколькими сухожилиями. и орет благим матом.

Нож лежал на полу.

Жора отвалился от двери и, мысленно сосчитав: раз-два-три, – потянул ее на себя.

Он видел, как скользнули из щели окровавленные черные пальцы, как тело оторвалось от вагона, перевернулось в воздухе и с брызгами врезалось в металлическую распорку моста. Руки и ноги на какое-то мгновение растопырились в стороны, всплеснулись – и все пропало. Колеса выстукивали свое «туда-туда. туда-туда.», мост с гулом вибрировал под тяжестью состава, на горизонте мелькала отчетливая кардиограмма леса.

Уже почти рассвело.

Он хорошо помнил, что Ахмет закрыл купе на защелку – точно, закрыл. Но теперь оно было отворено. Еще Жора помнил, как Ахмет говорил в тамбуре: «…если твоя девушка вообще когда-нибудь проснется». Точно, говорил.

Купе было открыто. Жора сжал в руке ключ, тот самый – с длинным стержнем и бородкой. Толкнул дверь в сторону.

Леночка лежала на животе, зарывшись лицом в подушку. Первой Жориной мыслью было: задушена. Он даже не сомневался в этом – последние полчаса, проведенные в обществе Ахмета, научили его верить в худшее. Жора приблизился к девушке, тронул ее за плечо. И тут же отпрянул.

Он знал, что кожа должна быть мертвой и холодной, как резиновая игрушка, пролежавшая в остывшей ванне. Или – едва теплой, как чай, забытый за долгим разговором. Или – теплой, просто теплой. Но Леночкино плечо показалось Жоре обжигающе горячим. Он сел рядом на корточки, дотронулся еще раз.

Нет, по крайней мере, она жива, в этом сомнений не было. На ее лбу выступил горячий пот, она дышит часто и глубоко. Наверное, это духота, подумал Жора. Или дурные сны.

Он принялся собирать свои вещи, разбросанные на полу. Свалил все на полку, взял с собой белье, мыло, полотенце, ключ от уборной и кое-что из аптечки. На цыпочках вышел.

Коридор наискосок перечеркнул первый оранжево-красный луч солнца, пассажиры еще спали. Муха, жужжа, где-то билась о стекло, в воздухе лениво крутилась пыль. «Туда-туда… туда-туда…»

Жора открыл дверь уборной своим ключом, он его стянул еще в конце 80-х, во время школьной экскурсии в Волгоград.

Уборная, несмотря на угрожающую надпись «Не работает по технич. причинам», оказалась в полном порядке. Ни запахов, ни воды на полу, ни черных штрихов на стенках унитаза. Чистота идеальная, здесь можно босиком ходить, не испачкаешься. Картину портила лишь квадратная дыра в потолке – там не хватало одной панели.

Жора умылся, почистил зубы, обработал царапины на животе и ладони йодом, наклеил сверху пластырь. Сменил белье, грязное спустил в унитаз. Внимательно изучил в зеркале свою физиономию, решил, что сойдет, потом вспомнил про сигареты, и на него накатила такая никотиновая тоска, хоть в окошко бросайся. Кстати… Жора потянул вниз ручку окна, рама послушно скользнула вниз. Это хорошо, это очень даже кстати.

Жора вернулся в купе, переоделся, отыскал пару носовых платков. Через минуту он уже отдраивал в тамбуре свою и Ахметову кровь с пола и дверей. Кровь успела присохнуть, забилась в «бубновые» ромбики на полу, а солнце поднималось все выше, вот-вот потянутся сюда первые курильщики.

Без четверти пять пузатый графин опустел, и Кафан, накрыв горлышко ладонью, сказал:

– Все. Стоп-кран, Шуба. У нас еще дела.

Он не стал дожидаться, пока его осоловевший товарищ отреагирует, тут же подозвал официанта и рассчитался.

– На дорожку чего-нибудь схватим, э-э? – промычал Шуба.

Кафан рывком поднял его со стула, легонько врезал по скуле. Изо рта у Шубы вывалился наполовину пережеванный кусок рубленой котлеты.

– Смотреть на тебя тошно, ишак, – негром ко произнес Кафан. – Шевелись давай… Нам еще семь вагонов пройти.

Они двинулись к выходу.

Кафан в отличие от Шубы заметил, как минут сорок назад через вагон-ресторан пронесся упитанный кавказец в красных трусах, а вслед за ним – проводница. Кафан хорошо догадывался, что за проблемы возникли у этого пассажира и почему он так спешит. Кафан велел Шубе заткнуться и смотреть в окно.

– А че? – не понял тот.

– Сиди и смотри, дубина.

К счастью, в ресторан к тому времени успели стянуться еще не менее пяти опохмеляющихся, на Кафана с Шубой никто не обратил внимания. Спустя какое-то время красный кавказец проследовал обратно, уже в сопровождении милиционера. Он на минуту задержался у стойки и потребовал пятьдесят граммов пшеничной.

– Слющяй, меня абакрали, так? Я должен выпить, слющяй, и пусть ваша фирма аплатит эта дела.

Милиционер скривился и что-то сказал официанту, тот молча налил рюмку водки, подвинул потерпевшему. Пока кавказец пил, милиционер обвел зал пустыми глазами. Задержался на Шубе; у Шубы, наверное, какие-то особенные внешние данные, все почему-то его замечают, именно его – хоть рядом будет кипеть черт знает какая толпа. И милиционер, значит, тоже залюбовался на Шубину пьяную рожу. Смотрел, не моргая. Кафан уже подобрался весь, он даже сомневаться перестал, что сейчас этот синепогонник подойдет к ним с Шубой и скажет: «Ваши документы, пожалуйста…», а потом: «Что у вас в рюкзаках?»

Но милиционер, по правде сказать, сам выглядел так, будто только недавно загнал в вену хорошую порцию героина. Пошарил, пошарил глазами – и ушел вместе с кавказцем.

А теперь пора уходить и им. Кафан вывел Шубу в тамбур, еще пару раз навесил с обоих флангов, пока тот не пришел в себя окончательно. Потом они покурили, посмотрели в окошко и двинули в седьмой вагон.

В седьмом ехала какая-то детская танцевальная группа из Сочи – об этом сообщал пестрый самопальный плакат на окне в коридоре. В предбаннике на мусорном ящике дремала тощая, как скелет, тетка в спортивном костюме с зубной щеткой в руках – наверное, руководительница.

В шестом Кафан и Шуба не обнаружили ничего интересного. В тамбуре стоял какой-то парень, с преувеличенным интересом таращился в окно. «Мастурбировал, точно», – подумал Шуба. Оба туалета были открыты, в «девятке» спала какая-то длинноволосая цыпа, проводника не видно.

В пятом глухо.

И в четвертом, и в третьем. Во втором вагоне туалет оказался заперт, Кафан приободрился немного, оставил Шубу дежурить в предбаннике, сам пошел разговаривать с проводником. Проводница как раз выползала из своего купе – через семь минут станция.

– Мы от Зиги Эсанбаева, – сказал Кафан, глядя ей прямо в опухшие со сна очи.

– Очень хорошо. И что дальше?

– Хозяин распорядился забронировать для нас последнее купе в вашем вагоне, но тут, видно, вышло недоразумение. Проводница ткнула Кафану в грудь свой палец с длинным черствым ногтем и сказала:

– Еще раз увижу здесь твою урочью рожу, парень, и можешь считать, что место в каталажке на ближайшей станции тебе забронировано. Понял?

Кафан молча улыбнулся, словно Кларк Гейбл, выполнил «направо, шагом марш» и последовал к Шубе в «предбанник». Все время, пока он шел по коридору, спину ему щекотал колючий взгляд проводницы.

– Надо смываться из этого поезда, – мрачно сказал Кафан, закуривая в тамбуре. – Хрен поймешь что.

Шуба вышел помочиться в клетушку между вагонами.

– Да ладно, пробьемся, – донесся оттуда его нетрезвый жизнерадостный голос.

На завтрак и уборку времени уже не оставалось, через десять минут Ростов. Вместо завтрака Жора глотнул арманьяк из горлышка, затем свалил свои вещи в сумку, проверил деньги – осталось восемьдесят шесть долларов.

– Лена! – позвал он. – Пора вставать. Леночка Лозовская не спала. Она лежала, уткнувшись взглядом в стену, время от времени зябко подтягивая колени к животу и кутаясь в простыню.

– Скоро Ростов, – сказал Жора. – Я тоже выйду с тобой.

– А что случилось? – пробормотала Леночка.

– Долго рассказывать. Вставай скорее.

– Отвернись тогда.

– Я буду в коридоре или в тамбуре, – сказал Жора. – Только поторапливайся…

Он вышел из купе и сразу столкнулся нос к носу с высоким скуластым милиционером. Тот, похоже, только что вышел из уборной – и Жора готов был поспорить на что угодно, что у милиционера сильнейший понос. Бледное лицо, плотно сжатые губы, лихорадочный блеск в глазах. Заметив Жору, милиционер как-то странно дернулся – видно, хотел о чем-то спросить, но в конце концов передумал и пошагал дальше.

Жору самого едва не пропоносило, он обругал себя последними словами за неосторожность. Если по вагону шастают милиционеры, значит, проводника уже хватились, ищут. Чего доброго, придется в самом деле выходить в Ростове через окно туалета… Инга, эта вагонная проститутка – она, кажется, что-то говорила о каком-то дежурном милиционере, как его имя, то бишь? Жора не помнил. Вся прошедшая ночь казалась ему беспорядочным нагромождением кошмаров.

Он вернулся в купе и с удивлением обнаружил, что Леночка лежит в том же положении – лицом к стене, коленями к животу – и даже не думает вставать. Жора сел напротив, положил сумку на колени и сказал:

– В общем так, красавица… За последние двенадцать часов ты меня достала хуже горькой редьки, страшнее напалма. Но я держался, скажешь нет? Я взял тебя в машину, я посадил тебя в поезд, езжай на здоровье!.. я всего только раз назвал тебя мыльницей, заметь – хотя есть слова и похуже, и они подходят тебе куда больше. То ты собираешься чуть ли не в окно бросаться на каком-то сраном Новорудном, то, видишь ли…

– Я не могу встать, – сказала Леночка.

– До Ростова осталось четыре минуты, девочка. И я твердо намерен покинуть этот вагон как можно скорее.

– Мне очень плохо.

– Чихать я хотел на твое «плохо». Тебе, видно, никогда не бывает хорошо, оттого ты и бросаешься под колеса машин… Что у тебя болит?

– Голова. Ноги. Голова кружится.

Жора сморщился, просто тошно становится, когда эти вчерашние школьницы-отличницы начинают себя жалеть.

– Ну заплачь еще, заплачь! – взвился он. – Позови проводника, милиционера! Маму с папой позови, пусть привезут тебе панадолу или какой другой срани!..

– Не ругайся, – ответила Леночка.

«Все, – подумал Жора. – Хватит». Если эта сопливая дура останется здесь и начнет давать интервью направо и налево – он не сможет уйти далеко, его поймают еще до полудня.

– Одевайся! – прорычал Жора, срывая Леночкину одежду с вешалки и швыряя ей на про стыню. – Или я сам тебя одену, вот этими самы ми руками, и выволоку отсюда за волосы!

И вдруг запнулся на полуслове. Он увидел Леночкино лицо, уткнувшееся в серую пластиковую перегородку… Лицо было таким же серым, как и пластик. Или даже серее. Леночка дышала, как ездовая собака после долгого дневного перехода – часто, хрипло, неровно. От этого дыхания у Жоры по позвоночнику елочкой забегали колючие мурашки. Подушка под Ле-ночкиной щекой была темной от пота. Глаза мутные, больные.

– Эй, – сказал Жора.

Он сел рядом, положил руку ей на лоб. Лоб горячий. Такое впечатление, будто Леночка только-только вылезла из горячей ванны. Нет, это все-таки не духота. И не дурные сны.

– У тебя жар, – сказал Жора. – Глотать больно?

Леночка помолчала, потом выдавила:

– И разговаривать тоже.

Елки-палки. Ну как нарочно. Дрянь. Срань. Западло. Одно к одному, будто кто-то все это подстроил!.. И что теперь делать? Жора сел на пол, уткнул голову в колени.

Бросить Леночку здесь и бежать? Можно договориться, чтобы она молчала про него: случайный попутчик, ничего не знаю. Так они ей и поверили. Случайные попутчики покупают купе на двоих. Да полно вам заливать, девушка, ха-ха. Ну, в самом лучшем случае он успеет добраться до Украины, это километров сто отсюда по прямой. А толку-то? Украина – это тебе не мыс Нордаун, это даже не Молдова; если что, его выцарапают оттуда в двадцать четыре часа.

Да и черт возьми! – а вдруг сюда опять заявится какой-нибудь шиздюк типа Ахмета: гони товар на бочку? А вдруг их тут целая конюшня, этих шиздюков?.. Что тогда? Вряд ли Леночка Лозовская удивит непрошеных гостей приемами каратэ. Ей просто перережут горло, и все на этом…

Нет, надо пытаться уйти вместе.

– Лена, у нас есть еще несколько минут, ты пока просто помолчи и послушай меня, – сказал Жора негромко. – Мы влипли в какую-то поганую историю. Я не могу подробно все объяснить, что к чему, потому что сам ни бельмеса здесь не понимаю… Путаница какая-то. Инга эта, фирма какая-то… Помнишь проводника? Ахмет, чурка. Это Ахмет почему-то решил, что я везу с собой груз наркотиков, что я эти наркотики где-то прячу. Он приходил ночью, он хотел…

Леночка повернулась к Жоре, ее синие глазищи выросли на пол-лица.

– Нет, пока помолчи, – замотал головой Жора. – Не перебивай… Короче, с проводником мы так и не договорились, он остался где-то там, на мосту, далеко. Мертвый. Его будут искать. Возможно, в тамбуре остались какие-то следы, я не знаю… Нам нужно уходить отсюда, понимаешь, Лена? Хоть на карачках, хоть ползком.

Леночка моргнула раз, другой. Жора подумал: сейчас забьется в истерике, точно. Но девушка спокойно произнесла:

– Да, Жора. Я понимаю. Я попробую встать. Ты не мог бы снова выйти на минутку из купе?

Жора покачал головой.

– По вагону шастают милиционеры. Пока поезд не остановится, нам лучше никуда отсюда не выходить.

Леночка сказала:

– Хорошо. Только не смотри в мою сторону. Жора уселся на свое сиденье и стал смотреть в стену. Он слышал шорох простыней, слышал, как Леночка встала, схватившись рукой за столик (звякнула посуда). Снова шорох. Вжикнула молния на платье.

– Можешь обернуться.

Она сосредоточенно причесывалась перед зеркалом, зажав в губах шпильки. Жора заметил, что подмышки у нее белые и гладкие, как у младенца. Под легкой шелковой тканью угадывались узкие стройные бедра и крошечная грудь, – Леночка чем-то напоминала манекенщиц середины девяностых, когда в моде были гранж, «Нирвана», «Спин Доктор» и рваные на коленях джинсы.

Но глаза ее блестели тусклым гриппозным блеском и губы потрескались от жара.

Поезд уже начал тормозить, а за окнами вовсю мелькали городские многоэтажки и переполненные «Икарусы», когда дверь тамбура громко хлопнула, и в Шубину куртку вцепилась чья-то крепкая рука.

– Вот они где, сукины сыны!

Над курьерами нависла темная, огромная, как ледокол «Ленин», фигура. Это была проводница Нинок из шестнадцатого вагона.

– Стоят, мать твою, руки в карманы, курют! Я их по всему составу рыскаю, шукаю, думаю: вот интересно, два взрослых мужчины, вроде соображение должно быть, они что – хочут без денег до самого Мурманска доехать, что ли?! Или они хочут, чтобы я на них бригаду вызвала?

Проводница встряхнула Шубу так, что у того вывалился окурок изо рта.

– Полегче, мамаша, – вежливо заметил Кафан.

– Заткнись, говнюк, какая я тебе мамаша? Сейчас как врежу, из штанов своих вылетишь-то!.. Деньги где?! Живо!

В противоположном конце тамбура кис со смеху какой-то очкастый интеллигент. Если бы не он – Кафан уже отпилил бы этой корове голову и насадил на ручку стоп-крана, вот честное слово.

– Мы скоро вернемся на наши места, – как можно спокойнее ответил Кафан, – и тогда рассчитаемся. Сколько с нас?

– Вот уж хрен тебе с маслом, промокашка, – зверски хохотнула Нинок. – Один раз ты со своим дружком от меня смылся – больше никаких! Восемьсот тыщ на бочку, а потом можете идти куда хочите!

Кафан галантно оскалился, зыркнул на Шубу: молчи, ишак. Затем извлек из кармана толстую пачку сложенных вдвое российских банкнот, отсчитал восемь сотенных, протянул проводнице.

– Мы никуда не собирались от вас бегать, – сказал он. – У меня привычка рано вставать, особенно когда на новом месте, сами понимаете…

Проводница не слушала его. Она проверила деньги на свет, пересчитала и спрятала в карман пиджака. Глянула на часы, потом в окно.

– В Ростове никого выпускать не будут, – сказала Нинок совершенно нормальным голосом. – Там проводника из шестого вагона на мосту сбросили, ищут, кто сделал.

– Мама родная, – обронил Кафан, быстро переглянувшись с Шубой. – Как сбросили?

– Так и сбросили. Головой об железо… В Батайске кто-то из местных в милицию звонил, нашли его у речки, переломанный весь, мертвый. Чего взять, раз мозгов у чурки не было…

Длинной очередью громыхнули сцепления, поезд прошуровал на малом ходу вдоль перрона и остановился. За окном мелькнула синяя милицейская фуражка. А за ней и вторая, и третья.

– Ростов-батюхна, – вздохнула Нинок и вы шла из тамбура.

Жора изнутри запер уборную на защелку, обернулся к Леночке. Она стояла, привалившись плечом к стене и смотрела в пол.

– Ну, ты как? – спросил Жора. – Жива?

– Жива и здорова, – ответила Леночка бесцветным голосом.

– Я полезу первый, потом буду ловить тебя внизу. Ничего не бойся, все делай быстро и четко. Поняла?

– Да.

Неожиданно для себя Жора наклонился к ней и поцеловал в шею. Кожа была упругой, горячей и чуть солоноватой на вкус.

– Ладно, время пошло… – он перешагнул через унитаз и схватился за оконную ручку, умышленно не оборачиваясь на оторопелый Леночкин взгляд.

Рама поехала вниз. На перроне, как раз напротив окна туалета, стоял милиционер. Тот самый, скуластый, высокий, которого Жора недавно встретил в коридоре. Он стоял, заложив руки за спину и широко расставив ноги, и смотрел на Жору так, словно по меньшей мере сто лет ждал его здесь.

– Душновато сегодня, – протянул он, сплевывая под ноги. – Куда прешь?

– Я хотел только посмотреть, что там… – сказал Жора.

Милиционер его перебил:

– Посмотреть будешь в кино, ясно? Никто из пассажиров на перрон не выходит, все остаются на своих местах – это приказ начальника железнодорожного отдела Ростовского УВД. В по езде совершено убийство. Еще раз высунешься, парень, и я отстрелю твою любопытную башку. Вопросы есть?

Жора молча спустился на пол, закрыл окно и задним числом уже подумал, что следовало, наверное, спросить: «А кого убили?» Поздно.

– Что? – спросила его Леночка. – Что-то не так?

– Коту под хвост, – пробормотал Жора. – Черт. Скоты. Кило кошачьей срани… Ладно, пошли обратно в купе. Надеюсь, ты в обморок не грохнешься по дороге?

Сто восемьдесят третий скорый поезд Сочи – Мурманск отогнали на самый дальний путь, и вот он уже который час маринуется в Ростове.

Под окнами скучают омоновцы с автоматами, курят сигарету за сигаретой, перемигиваются через окна с симпатичными пассажирками.

По вагонам ходят бравые ребята из железнодорожной милиции и еще какие-то в штатском – из прокуратуры, наверное. Проверяют документы. Спрашивают. Записывают что-то. В восьмом купе были, и в седьмом, и в шестом. Жора заглянул в четвертое купе, чтобы спросить пакетик чаю – там сказали, что у них тоже были милиционеры. И прокуроры были… Вот только в «девятку» почему-то никто из них не зашел.

Жора вернулся с полным стаканом кипятку и пакетиком чаю. Руки у него колотились, едва не обварился по дороге.

– Лежи смирно, – сказал он Леночке. – Сейчас будем лечиться.

Он запер дверь и полез на багажную полку за одеялами. Одеяла лежали пестрой аккуратной стопкой, от них пахло казармой и старой свалявшейся шерстью. Жора скинул их одно за другим вниз, и вдруг заметил что-то – там, дальше, в темноте. Протянул руку, пошарил.

Это был обычный пластиковый мешок, в такие пакуют продукты в супермаркете. Внутри польский журнал с голыми бабами и мужскими членами, и еще конверт без подписи – в конверте две аккуратно сложенные бумажки по пятьдесят долларов. Жора запустил руку дальше и выудил кожаный кисет с мелкой бурой травкой. Понюхал. Анаша?.. Похоже.

– Что там такое? – подала снизу голос Леночка.

– Склад, – Жора невольно усмехнулся. – Чудеса продолжаются.

Он спустился и сел рядом с Леночкой. Протянул ей пакет.

– Это там было. Еще один подарок от фирмы. Хэппи бездей ту ю.

Леночка села на постели. Она сразу отложила журнал в сторону, заглянула в конверт:

– Деньги?

– Сотня баксов.

Она открыла кисет, тоже понюхала.

– А это что такое?

– Наркотики. Трава.

Леночка завязала кисет и осторожно опустила в мешок, словно боялась, что оттуда вылетит случайно потревоженный джинн.

– Может, это и есть тот самый «товар», о котором тебя спрашивал Ахмет? – сказала она.

– Какой же это товар, здесь грамм тридцать, не больше, – Жора покачал головой. – Пять-шесть раз курнуть – аккурат, чтобы до Мурманска не соскучиться… Нет. Проводник знал об этом пакете, он, может, сам его и забросил сюда. Подарок. Еще один подарок, срань такая!..

Из соседнего купе донесся шум, там сидит какой-то лысый выпивоха – Жора видел, как он надирается с самого утра, не обращая ни малейшего внимания на своих несчастных соседей.

– Сюда могут зайти в любой момент. Нам нужно срочно избавиться от этой… травы, – сказала Леночка, облизывая пересохшие губы. Она опустилась на подушку, прикрыла глаза рукой.

– А как же, – проворчал Жора, любуясь в окно на раскормленного сержанта в камуфляже. – Единственный способ – это выкурить ее поскорей, другого я пока не вижу.

– Ты можешь выбросить ее в туалете, Жора.

– Умная Софья Ковалевская. Ты думаешь, наверное, все унитазы здесь соединяются с городской канализацией такими охрененными резиновыми шлангами, и они растягиваются всю дорогу, растягиваются, правда?.. Да как только под вагоном что-то плюхнется, ты увидишь, как эти говноеды наперегонки ринутся смотреть, нет ли там чего такого, вещественного…

– Не ругайся, пожалуйста. Ты можешь просто оставить кисет на полу в туалете, или на умывальнике, и – все. Ведь туалет общий, а на этой траве не написано, что она твоя, никто ни чего не докажет.

Наверное, Леночка была права, но Жоре почему-то не улыбалось разгуливать по вагону с анашой в кармане. Да и вообще… тошно слушать, когда эти мамины дочки, вчерашние школьницы-отличницы, начинают из себя умных строить.

– Ладно, – сказал он, заталкивая пакет между стеной и железным багажным ящиком под своим сиденьем. – Твой кипяток уже остыл, пойду принесу еще. А ты не вставай и не открывай никому без меня… Вон, можешь журнальчик пока полистать. Тебе восемнадцать есть, надеюсь?

– В апреле исполнилось, – ответила Леночка, закрывая глаза. – Приходи скорее.

Жора обернулся всего за минуту. Он заварил крепкий чай и влил в стакан граммов сто арманьяка.

– А теперь я тебя укрою всеми четырьмя одеялами, девочка, и ты выпьешь эту гадость мелкими глотками и ни разу у меня не пикнешь, поняла? А потом будешь лежать и тихо потеть, пока болезнь по капле из тебя не выйдет. Все. Поехали.

Дело близилось к полудню, в купе и так было душно сверх всякой меры. Тем не менее, Леночка смирно лежала под четырьмя одеялами и пила грог, смешно вытягивая губы. Жора рассматривал картинки в журнале. Журнал назывался «Риги», на развороте два огромных негра обрабатывали не то японку, не то китаянку, а может, это вообще была польская восьмиклассница – маленькая такая, ее и не видно почти, только кусок белой задницы и распяленный в экстазе рот.

– Ты почему улыбаешься? – спросила Леночка. – Покажи, что там.

– Потом. Когда пропотеешь, – сказал Жора и отложил журнал в сторону.

– Может, откроешь купе? Очень душно.

– Пей и терпи. Свалилась ты на мою голову, понимаешь, дитя горькое…

Жора лег на свою полку, закинул ноги на сумку.

– Лучше расскажи мне, – сказал он, – все-таки, какого лешего ты бросилась тогда под машину?.. Ведь еще чуть-чуть, и тебя до сих пор выковыривали бы по кусочку из радиатора. Чего ты полезла туда?

– Я думала, это Верещагин, Вирус, – сказала Леночка. – Мне сказали, ты с ним куда-то уехал… и что ты ему должен деньги. Я звонила вечером тебе домой, тебя не было – я и решила, что вы где-то вместе. Хотела просто поговорить…

– Поговорили, считай. А почему ты шлялась ночью по Октябрьскому, одна?

– Домой не хотела идти.

– Взяла и не пошла, как большая девочка, да?

– Да.

Леночка поставила стакан на столик. Жора скосил глаза: стакан был пустой, без обмана.

– Я хотела институт бросить, перевестись куда-нибудь, – сказала она. – А родители взвились: да как это так, мы тебя всю жизнь к этому готовили, жарили, парили, кормили!.. – Леночка замолчала. – А весь этот МГИМО по уши в… Сам знаешь.

– МГИМО? Тот самый, который в Москве? – Жора даже привстал. – Ты что, в МГИМО учишься?!

– Уже не учусь.

– Ну и дура, – Жора снова лег и вытянул ноги.

– Много ты понимаешь.

– Тебе, наверное, витаминов в детстве не хватило. Ты самая распоследняя идиотка, Лозовская. Это же МГИМО! Это вечный «синий» паспорт! Это живой шанс уехать из Романова и никогда больше в жизни его не увидеть!

– Думаешь, Москва чем-то лучше?

– Да чихать на твою Москву! – Жора взял со столика арманьяк, отпил из горлышка. – Это Большие и Малые Гебриды, дура ты! Амстердам! Берген! Куала-Лумпур!

Леночка заткнулась, лежала молча. Где-то снаружи на улице ржали омоновцы.

– У нашего декана знаешь какая кличка была? – сказала она тихо.

– Пиночет, – отозвался Жора. – Или Саддам.

– Нет. Перчик.

– Перчик. Ну и что тут такого? Леночка вздохнула.

– Ничего. Это ты дурак, Пятаков.

В соседнем купе громыхнула дверь. В коридоре раздались шаги, послышался чей-то шершавый официальный голос. Жора напрягся, поджался. «Чешем тут языками, проблемы выдумываем, – с тоской подумал он. – МГИМО, мать его за ногу! А настоящая проблема-то…»

Жора поднялся, выглянул в окно. Омоновец болтал о чем-то со скуластым милиционером, помахивая рукой с зажатым между пальцами окурком. Скуластый покачивался на носках, кивал с умным видом, а потом заржал, будто ему кипятку в штаны налили. Жора приоткрыл дверь, высунулся в коридор. Спиной к нему стоял высокий джентльмен в штатском, он курил, стряхивая пепел в приоткрытое окно. Рядом покачивался, бубня что-то под нос, лысый пассажир из «восьмерки».

– Никто без разрешения не покидает своих купе, – бросил джентльмен через плечо. – Вам же русским языком сказано, молодой человек.

– Мне в туалет надо, – сказал Жора.

– Терпите, молодой человек.

Жора захлопнул дверь, сел. Тихо выругался. Прилепил на место отогнувшийся пластырь на ладони.

– А ты почему решил уехать? – спросила его Леночка. – И почему ты сидел в машине Вируса?

– Не твое дело, – буркнул Жора. – Лежи молча.

– Ты убегал от кого-то? – не сдавалась она.

Жора посмотрел на бутылку, подумал, отвинтил крышку и приложился еще раз.

– Мне в Мурманск надо, – сказал он. – Там брат двоюродный, он в пароходстве работает. Большие деньги загребает. Отец его ненавидит, волосы на себе рвет…

– Почему?

– Потому что папаша мой, он хоть и оброс какими-то полулегальными фирмами и сбывает тоннами налево государственный пластикат и смолу, а все, что у него есть, это двухэтажный дом и подержанный «опель-омега», который по полгода в ремонте стоит… Отец жмот. А Пашка – нет. У него есть все. Четырехэтажный особняк, бассейн с подогревом, «ровер-дискавери» навороченный. Он деньги не считает.

– Тебе, значит, деньги нужны?

– А кому они не нужны? – Жора усмехнулся. – Только тут не в деньгах дело. Паша переправляет нелегалов в Норвегию, пакует их в контейнеры по пять человек, бутерброд каждому в руки, по бутылке минеральной, и – в трюм. Восемь часов в пути, мыс Нордаун, город Асберг, двадцать тысяч жителей.

– Он что, этот Паша – работорговец? – удивилась Леночка.

– Тупая ты, Лозовская, как ботинок. Там новая жизнь, понимаешь? Работа двадцать долларов в час как минимум, у каждого собственный дом с сорокалетней рассрочкой и две машины, дешевая жратва, «чинзано» три доллара за бутылку, виски чуть ли не даром… Там Гольфстрим – ты знаешь, что такое Гольфстрим? Это когда не жарко и не холодно, когда кедры растут и миндаль тут же. У нас в Романове ты видела хоть одно миндальное дерево, Лозовская? Фиг ты чего видела, хотя мы на двадцать пять градусов южнее… А в Норвегии он уже с середины мая цветет. И пыли там нет, и духоты, и всей этой нашей южной срани.

В окошке опять нарисовалась раскормленная рожа омоновца, он скосил глаза на Леночку, укутанную в четыре одеяла, сказал что-то неразборчиво. Отошел.

– Сейчас тронемся, наверное, – сказала Леночка. – Почему к нам никто не заходит?

– Боятся заразиться, – сказал Жора.

Поезд с лязгом дернулся, застыл. Опять дернулся. На улице кто-то кричал. И вдруг неподвижная фигура в синем камуфляже за окном тихо-тихо поплыла влево и постепенно скрылась за деревянной рамой, навстречу ей выплыла еще одна фигура, и еще – они исчезали быстрее и быстрее, справа налево, справа налево. Затрепыхалась занавеска на окне. Колеса осторожно нащупывали ритм: ту-у-да… ту-у-да, а через минуту опять выстукивали быстро и споро.

Поезд тронулся, но Шуба этого не увидел и не почувствовал. Он, выпучив глаза, смотрел на голую веснушчатую спину, которая заслонила перед ним полгоризонта.

Огромная жирная спина с вертикальной ложбинкой посередине, она колыхалась и блестела, хоть расписывайся. Шуба тоже колыхался, стараясь попадать в такт, но это было нелегко после двух месяцев воздержания. С его лба градом катился пот. В дежурном двухместном купе было не продохнуть, муторно пахло разгоряченными телами. В окно билась одуревшая от жары муха.

– Что-то я тебя совсем не чувствую, мужчина, – пробормотала внизу Нинок. – Где ты там шавыряешься?

Шуба молчал и колыхался. «Шавырялся». Он вспоминал Чилихинскую степь, голую, очень голую степь, ничего более голого Шуба в жизни своей не видел. Шуба представил, как он лежит ночью под открытым небом, в классической позе: сверху он, внизу голая степь. Лежит – и не «шавыряется». А рядом Кафан, такой же обессиленный, поломанный долгим дневным переходом…

– Мужчина, очнись, – потребовала Нинок. Шуба открыл глаза. Спина застыла.

– Я уже это, как его… сдулся, – признался Шуба. – Не выспался.

– Так и говори сразу. Подъем.

Нинок раздраженно повела плечами, смахнув голого Шубу на пол. Села, свесив с полки толстые ноги.

И вдруг разревелась в три ручья.

Шуба стал одеваться. В дверь постучали, снаружи раздался веселый голос Кафана:

– Ты там уснул, что ли, ишак? Посмотри в окно! Едем уже, едем!

Шуба обернулся: точно. Едем. Снаружи мелькали деревья и столбы. Ростов-батюхна с его железнодорожными ментами и синими омоновцами, с проверками документов и наводящими вопросами – остался далеко позади. Пронесло… «Наверное, не зря я потратил здесь полтора часа своей молодой жизни», – подумал Шуба.

– Не горюй, – он похлопал Нинок по жирной спине. – Ночью будет тебе такой фонтан – закончаешься.

– Старший лейтенант Хадуров, – хмуро представился скуластый. – Ваши документы и билеты.

Он вошел в «девятку» и закрыл за собой дверь. В груди у Жоры екнуло. Он полез в сумку, достал паспорт.

– Билет там, внутри, – сказал он.

– А вы, девушка? – милиционер посмотрел на Леночку.

– Она едет со мной.

– Как багаж? – губы раздвинулись в сухой усмешке.

Леночка молчала.

– Ясно.

Скуластый сел, небрежно пролистал Жорин паспорт, выудил билет, повертел его в руках так и сяк, потом скомкал и швырнул на пол.

– Дерьмо, – сказал он, глядя Жоре прямо в глаза. – Ты сидишь по самые уши в дерьме, парень. И ты, и твоя сучка – в одной выгребной яме, тебе это известно?

«Балчи», – вдруг вспомнил Жора имя, названное прошлой ночью. «Балчи, дежурный милиционер… такой же бандит, как и этот Ахмет».

– Вы не имеете права так разговаривать с нами, – пролепетала Леночка.

– Да я с вами и не разговариваю, – спокойно отреагировал Балчи. – Вы кто? Вы никто. Вас здесь нет и никогда не было. Вы уже не существуете…

Он достал из правого кармана ПМ, из левого – глушитель, навернул его на ствол одним ловким движением и приставил к Жориной голове.

– А ты захлопни рот, сучка, – бросил Балчи застывшей в ужасе Леночке. – Малейший твой писк для меня будет, как команда «пли», поняла?.. Поняла или нет, спрашиваю?!

– Да, – еле слышно сказала Леночка.

– Тогда закрой занавески на окне, опусти экран до половины и включи радио. Погромче.

– Ей нельзя вставать, – сказал Жора. – Она плохо себя чувствует.

– Я ее вылечу. Шевелись давай, шкура!

– Но…

– Живо!

Леночка посмотрела на Жору, потом решительно откинула одеяло и, покачнувшись, встала. На ней были одни узкие трусики. Жора отвернулся.

Послышался резкий скрип опускающегося экрана, в купе стало почти темно. Потом где-то вверху завыло радио – «Несчастный случай», что-то про снег.

– Пошла на место, – скомандовал Балчи. – А ты, парень, давай-ка на пол, – он толкнул Жору дулом в шею. – Лечь! Руки в стороны!

Вот так. Я тебя буду спрашивать, а ты будешь отвечать. Четко и ясно…

– Не трогал я вашего Ахмета, – пробормотал Жора в грязный линолеум.

– Заткнись. Мне нужен порошок. Где он? «Опять порошок, – подумал Жора. – Опять двадцать пять».

– Нет у меня никакого порошка, – сказал он. – У Ахмета спроси.

– Может, ты хочешь посмотреть на свою подружку в разрезе?.. А, парень? Хочешь узнать, как она устроена?

– Я же сказал…

Балчи с размаху ударил его рукояткой по шее.

– Спрашиваю в последний раз.

Послышался приглушенный писк – наверное, Леночка не выдержала и заколотилась в истерике. В соседнем купе вопил нетрезвый лысый пассажир, напрочь заглушая радио.

– Нас с кем-то спутали… честно говорю, – произнес Жора, сплевывая с губ налипшие песчинки. – Сначала Ахмет, потом вы. Я не хотел его убивать, он сам пришел точно так же: давай товар, где мой товар!.. Мы просто едем в Мурманск, каждый по своим делам, понимаете? Мне эти ваши наркотики знаешь где…

– А откуда тебе тогда известно, что это именно наркотики, сукин ты сын? Что это не бижутерия и не спирт – а?!

– Да ниоткуда! – взревел Жора.

И вдруг вверху что-то громыхнуло, блеснуло, звякнуло – и на Жорину голову посыпались осколки.

Один из задержанных, что пониже и покоренастей – все время оглядывался через плечо и двигался нехотя, с ленцой. Мерзкий тип. В конце концов сержант Воронько не выдержал и влепил ему по роже:

– Шевелись!

Кожа у коренастого – шершавая, дубленая, кулак содрать можно. И глаза волчьи, недобрые. За таким надо присматривать в оба.

Воронько пришлось провести эту парочку почти через весь состав, и в каждом вагоне он спрашивал у проводников:

– Хадурова не видели? Где Хадуров?

Хадурова никто не видел. Хадуров здесь не проходил. Хадуров как сквозь землю провалился. Его никогда нет, когда он нужен. А может, Хадуров в десятом вагоне? А в девятом смотрели? А в восьмом, в ресторане? Там свежее рагу, между прочим…

В седьмом вагоне все окна в коридоре облепили дети, толкаются, тычут в стекло пальцами: слева по борту проплывают огромные красные терриконы. Детишкам не больше двенадцати, сопливые совсем, это хореографический ансамбль «Зорька» – они едут в Москву, на какое-то там всемирное открытие или закрытие, будут польку отплясывать перед президентом.

Сержант Воронько увидел, как коренастый вдруг вытянул короткую шею и попытался что-то шепнуть своему дружку, что шел впереди.

– Руки за спину! – скомандовал сержант, почуяв недоброе.

Коренастый с улыбочкой обернулся, пожал плечами: мол, а что? я ведь ничего такого… Но руки спрятал. Попробовал бы не спрятать, сволочь. Дети в вагоне сразу притихли, уставились на Воронько и на этих двоих, задержанных. Лица вытянулись.

– А дядя воздух испортил, – громко заявил какой-то пострел в коротких штанишках.

Коренастый громко рассмеялся. Из тамбура вышла проводница, сержант спросил ее о Хадурове.

– Балчи, наверное, в шестом, в дежурке сидит у Ахмета… Ой, до сих пор все это в голове не укладывается, ну как это могло такое случиться? – девушка вытаращила глаза. – Мы ведь с Ахметом только вчера утром абрикосы покупали в Туапсе, он мне даже ведро помог донести, ты представляешь?

Воронько повел парочку через тамбур, пришлось еще разок врезать коренастому, чтобы шевелил немного своими кривулями. Тот скалился, шипел, но едва только взгляд его натыкался на табельный «байкал» в руке у сержанта, сразу ускорял шаг… Попробовал бы не ускорить.

Дежурка в шестом вагоне была заперта. Елки-палки. Сержант весь взмок, хоть выжимай. Фреона у них нет, видишь ли. Кондиционеры есть, а фреона нет. Баллистические ракеты, ускорительные установки, приборы для спектрального анализа – все есть! А фреона – нет. Едить их мать. И начальник поезда вышел в Ростове, задница поросячья, – утрясает дела с прокуратурой, видишь ли, догонять будет аж в Усмани или Липецке. А что делать с этими безбилетниками (или беглыми уголовниками, или серийными убийцами… да кто их знает, кто они такие) скажите на милость? В чьи заботливые руки их сбагрить? Ну и рейс выдался, ну просто праздник какой-то. Сначала ограбление, потом убийство… И – никого из начальства.

– Да заплатили мы ей деньги, курве этой, – опять заныл тот, что повыше. – Восемьсот тысяч, как и было сказано. Ну чего ты не веришь нам, начальник?..

– Молчи лучше, – бросил Воронько, вытирая лоб рукавом.

Коренастый молчал и только зыркал по сторонам.

– Да у нас и свидетели были, паренек там стоял, в очках такой, сигареты цивильные курил. Ну, давай мы его тебе найдем, хоть из-под земли достанем, хочешь, ну?

– Ты сначала документы свои отыщи, умник. Сержант услышал какой-то шум, выглянул в коридор. В дальнем конце, у туалета, покачивался какой-то лысый боровичок, явно нетрезвой наружности. Заметив Воронько, он выписал рукой замысловатый жест, который можно было с одинаковой вероятностью расценить как «пошел ты на…», или как зов о помощи.

– Что там случилось? – крикнул сержант.

– Сссс-с-сюда, – с трудом выговорил лысый. – Здесь кого-то… Уб… Уб… Убв-в… Убивают, то есть. Чесн слово.

Этого еще не хватало. Сержант Воронько подтолкнул обоих задержанных:

– Вон туда, в конец коридора, пошли – живо. И без разговоров.

Из последнего купе доносились громкие звуки музыки, но никаких воплей, ничего подозрительного Воронько не услышал.

– Здесь? – уточнил он у лысого.

– Т-точно, – кивнул тот, едва не воткнувшись в пол. – Ру… Ру-Ру-чаюсь. Своей. Гл-гл… Головой.

– А вы до какой станции едете, товарищ? Лысый задумался.

– До Харь… – он сглотнул. – Харькова то есть. А что?

– Ну так вот, – сказал Воронько, – если что не так, ты у меня до самого Харькова будешь трястись в уборной. Верхом на унитазе. Понятно?

Лысый сложил пухлые ручки на груди.

– Нет впр… Вопросов. Чесн слово. Сержант велел задержанным встать лицом к окну и не шевелиться. Постучал в дверь.

– Откройте, милиция.

Постучал еще раз. Дернул ручку. Дверь была заперта. Сержант не выдержал (ну и рейс!), закричал:

– Откройте, последний раз говорю, мать вашу так! Это милиция!

Музыка смолкла. Изнутри донеслось бормотание: «…Я тебе сейчас покажу, кто тут милиция…» Щелкнул замок, дверь открылась – и сержант Воронько с удивлением воззрился на своего непосредственного начальника лейтенанта Балчи Хадурова.

– Что тут у тебя происходит, Воронько? – рявкнул Балчи, выходя на коридор и прикрывая за собой дверь.

– Здесь один гражданин… – сержант обернулся было к лысому, но тот исчез, гад, будто испарился. – В общем, тут такое дело, товарищ лейтенант. У меня двое задержанных… Нина Шустицкая из шестнадцатого вагона пожаловалась: у нее безбилетники, хулиганят, угрожают ей. В общем, вот они, товарищ лейтенант. Один и второй. Документов нет. Билетов нет. Утверждают, что заплатили Шустицкой в руки. Я не знаю… Тут убийство, ограбление, черт знает что, а еще эти типы… По-моему, нужно что-то делать, товарищ лейтенант.

– Я и без тебя знаю, Воронько, когда мне надо что-то делать, – бросил Балчи.

Он развернул к себе коренастого, затем высокого, окинул обоих брезгливым взглядом.

– Да от них воняет, как от душных коз лов, – сказал он. – Что там в рюкзаках – говно свинячье?

Высокий нервно гыгыкнул.

– Да это какое-то недоразумение, начальник, – подал голос коренастый. – Нам была вы писана бронь на целое купе, а какой-то гад возьми и выкупи ее, нашу бронь то есть. Пришлось садиться на ходу в первый попавшийся вагон. Откуда ж мы знали, что…

Воронько слегка врезал ему по уху. Раздражал его этот тип, ну просто раздражал и все.

– На какой станции они садились? – Балчи обернулся к сержанту.

– Романово, товарищ лейтенант. Уже почти сутки как шляются здесь.

– Значит, Романово, – задумчиво протянул Балчи, словно в этом заключалась какая-то великая сермяжная правда. Он сунул руки в карманы и принялся раскачиваться на носках. – И купе, говоришь, заказывали? Одно на двоих?

– Мамой клянусь, – заверил его коренастый. Балчи сказал сержанту:

– Ты вот что, Воронько. Подежурь в «девятке», там у меня два мазурика сидят – парень с девчонкой, я их с травой застукал… Просто сиди и приглядывай, чтобы никуда не сбежали. Головой отвечаешь. А я пока с этими двумя побеседую. Все понял, сержант?

– Так точно, – ответил Воронько.

«Дура, ну точно – дура. И трусиха вдобавок…»

Леночка лежала, отвернувшись к стене. В купе густо пахло спиртным, по полу были рассыпаны бутылочные осколки, их никто и не думал собирать. На ковровой дорожке темнело пятно.

Леночка простить себе не могла, что промахнулась.

Наверное, все дело в том, что она боится. Всего боится, это правда. Боится, что может промахнуться, боится, что может попасть. Боится, что может поступить, и боится, что может провалиться… Боится собственных родителей и боится декана по прозвищу Перчик, который после первого «сктч» сладко улыбается, после второго срезает на экзамене по английскому, а после третьего засылает в общежитие крепких ребят, которым ничего не стоит распнуть семнадцатилетнюю девушку на кровати и сделать с ней все, что они насмотрелись когда-то в порнографических фильмах.

Страх. Это все страх.

Если бы Леночка не боялась…

Если бы руки ее не дрожали, если бы она действовала быстро и четко – этот странный скуластый милиционер не успел бы среагировать, и бутылка разлетелась бы не об угол столика, а врезала ему точно в лоб. И поделом.

– …Нас долго здесь продержат? – донесся до нее голос Жоры.

Скрипнула полка. В ногах у Леночки сидит сержант, молодой совсем, уши лопухами – сидит и не шевелится, как сторожевой пес, наблюдает за Жорой. Его скуластый милиционер оставил вместо себя. Заместителем.

– Лучше заткнись, парень, – равнодушно отозвался сержант. – Иначе у тебя из второго уха тоже потечет… Я знаю, как это делается.

– Еще бы, – пробормотал Жора.

Скуластый несколько раз ударил Жору рукояткой пистолета в затылок. И ногой по лицу бил. Потом сказал, что заставит есть осколки… По правде говоря, этот молодой сержант с оттопыренными ушами, наверное, обоим им спас жизнь. Ну точно. Если бы он не постучал, скуластый успел бы к этому времени прикончить их обоих: Жору и ее, Леночку Лозовскую, мамину дочку. Трусиху и… И дуру.

«Так мне и надо», – подумала она.

– Показывай, что у тебя там, – сказал Балчи, пнув ногой рюкзак Кафана.

Кафан не моргая смотрел милиционеру в волосатую переносицу. Даже не пошевелился. У милиционера в руке пистолет, он достал его сразу, как только пересек порог дежурного купе. «Интересно будет посмотреть, – подумал Кафан, – как этот мусорина откроет пальбу в вагоне, где перегородки из фанеры, а людей там, внутри, – как семечек в арбузе?..» Но если положа руку на сердце, то Кафану было совсем неинтересно, и даже как-то муторно.

– Особое приглашение нужно?

Балчи щеточкой врезал Кафану под колено.

– Да личные вещи там, начальник, – выдавил, согнувшись, Кафан. – Носки, платки, картишки…

– Еще скажи: дезодорант и ароматические стельки, – хмуро проговорил милиционер. – Открывай рюкзак.

Кафан медленно опустился на корточки, отстегнул ремни рюкзака. Прежде чем откинуть крышку, посмотрел снизу на Шубу. Милиционер сразу что-то учуял и ударил Кафана по лицу, словно хотел затолкать его выразительный взгляд обратно. Кафан с грохотом опрокинулся на пол. Балчи тут же наотмашь врезал Шубе в живот, и когда тот согнулся – несколько раз воткнул мордой в стол, да так, что откуда-то с верхней полки посыпались пакетики с чаем.

– Открывай!! – прорычал он Шубе, наста вив пистолет на забившегося в угол Кафана. – Медленно! Одной левой рукой! Правую – за спину! Смотреть только перед собой! Ну!..

Шуба, слизывая с губы кровавые сопли, беспрекословно подчинился. Он встал на колени, сунул правую руку назад и левой бережно откинул крышку рюкзака.

– Развязывай!

Сверху лежал перочинный нож и истлевшие Кафановы носки, которые тот снял, как только Чилихинская степь осталась позади. Дальше лежал черный пакет с маковой соломкой, они каждый раз берут у Зиги немного «соломы», чтобы в случае финансовых затруднений сдать прямо на вокзале.

– Разворачивай пакет!

Шуба потянулся было взглядом к старшему и более опытному Кафану – и тут же получил в челюсть, лишившись коренного зуба, который песком захрустел у него во рту. Шуба сглотнул и молча развернул пакет.

– «Солома», – без всякого выражения произнес милиционер. – Прекрасно. Дальше.

Дальше лежали четыре пакета «черни» – это героин полукустарной обработки, основная продукция фермы Зиги Эсанбаева. Шуба разложил их рядышком на полу. Балчи велел вскрыть ногтем один пакет и подать ему – Шубе даже в голову не пришло ослушаться. Тронув языком порошок, милиционер неожиданно улыбнулся, так что ямочки на щеках проступили, и пнул Шубу в бок:

– Дальше давай, не спи.

Еще пакет и еще. Почти на самом дне лежал Кафанов «бригадир» с полной обоймой, его дуло смотрело как раз в сторону милицейского ботинка. Если быстро снять с предохранителя, тогда, может быть… Шуба задумался, и это не ускользнуло от внимания Балчи.

– Достань руку… Руку! Быстро! – крикнул он. Зашуганный курьер выдернул левую руку из рюкзака, поднял вверх. Кафан у себя в углу тихо выругался и отвернулся.

– Теперь возьми рюкзак под дно и давай сюда. Шуба встал перед милиционером на коленях в позе мавра, подающего господину чашу для омовения рук. Балчи спокойно достал пистолет, проверил обойму, сунул в карман. Выбросил на пол еще три пакета с героином, кусок засохшего хлеба и скомканную газету.

– Что ж, – протянул Балчи. – Здесь все понятно. Теперь потроши второй рюкзак, тем же манером. И без глупостей.

Содержимое Шубиного рюкзака отличалось лишь тем, что носков там не было (он собирался поменять белье уже по прибытии в Мурманск), а вместо «бригадира» лежал пневматический пистолет тульского производства. Девять пакетов «черни» примерно по два кило каждый, кило маковой соломки и граммов двести всякого степного мусора, включая раздавленного в лепешку тарантула.

– Очень хорошо, мальчики, – сказал Балчи, швыряя на пол пустой рюкзак.

После чего он еще разок влепил Шубу мордой в стол и наступил Кафану на яйца.

– А теперь давайте вместе подумаем, что нам делать дальше.

Балчи обвел внимательным взглядом скорчившихся на полу курьеров.

– Значит, свинячье говно, говорите. Около со рока килограммов, плюс «солома»… этого говна хватит, чтобы вы до конца своей жизни сбивали ящики для стеклотары за колючей проволокой.

– А ты нас не пугай, начальник, – прохрипел еще не полностью обретший голос Кафан. – Может, пока мы там с молотками будем пидораситься, ты потихоньку будешь догнивать где-ни будь под насыпью, а?

Балчи будто не услышал. Он соображал. Теперь было ясно как день: Ахмет накололся. Ахмет пал жертвой своей роковой самоуверенности. Курьеры, настоящие курьеры – вот они перед ним, два мудака в вылинявших спортивных костюмах. А тот парень с девчонкой, которые сидят сейчас в девятом купе под надзором Воронько, – у них товара нет и никогда не было. Обычные пассажиры: парень и девчонка, он и она… за тем, пожалуй, исключением, что ей наверняка нет восемнадцати, а он трахает ее вовсю… Наверняка. И еще: на багажной полке у них должен лежать пакетик «травы» – презент от фирмы, о котором они, возможно, еще не успели узнать. И еще: Ахмет. Мертвый Ахмет. Ведь этот парень его прикончил? Так точно. Убил. Статья сто вторая, пункт «в», от восьми до пятнадцати лет.

Нет, подумал Балчи, не то. Совсем не то.

Пугать их дальше бессмысленно, с перепугу они наобещают ему все, что угодно – уйти в монастырь, сесть в тюрьму, повеситься… Но как только окажутся в безопасности, успокоятся, задышат ровнее – тут же и сдадут куда следует.

– Что скалишься, криволапый? – Балчи опустился на стул и посмотрел Кафану в гла за. – Таких, как ты, козлов, надо ложить штабелями и давить гусеничным трактором… Телевизор включаешь хоть иногда? «Сумерки» смотришь? Так посмотри ради интереса, полюбуйся, что твой героин с людьми делает.

– А у меня и так все время сумерки, начальник, – отозвался Кафан. – Бить еще будешь? Или сразу под трактор?

Балчи неожиданно рассмеялся.

– Под трактор еще рановато. А ты лучше вспомни, криволапый, в каком купе у вас были забронированы места?

Кафан помолчал, пошевелил мозгами.

– Не знаю, – пробормотал он. – Нам один гад из Романова заказывал, он должен был и выкупить их перед прибытием…

– Глаза задымил, сука, и проспал, – встрял Шуба.

Балчи совсем развеселился.

– Так вы, значит, вместо отдельного купе с водкой, жареным цыпленком и красивой бабой – тряслись на багажной полке у Ниночки Шустицкой? Ну вы, ребята… да вас можно в цирке показывать! Курьеры! Да вы просто Чип и Дейл!

До Кафана вдруг дошло. Он издал горлом какой-то нечленораздельный звук, приподнялся.

– Так это здесь? – прохрипел он. – Здесь?! И это – ты?!

Шуба обалдело вертел головой, повторяя: «В смысле? Я не понял…»

– В общем, – сказал Балчи, на всякий случай еще раз опуская его мордой об стол. – Ты догадлив, криволапый. Это именно здесь. И это именно я. Скажу даже больше: я могу все вернуть на свои места. Купе. Жратва. Баба. Безопасность… – милиционер сделал паузу. – И свобода, конечно.

Шуба облизал разбитые губы и тупо заулыбался.

– …Но с одним условием. Кафан хрипло проронил:

– Говори, начальник.

Сочи, Апшеронск, Майкоп, Романово – все они остались далеко позади; но это был еще юг, и майская ночь наступила неожиданно, словно поезд Сочи – Мурманск на всей скорости въехал в огромный черный тоннель. Температура на улице упала до восемнадцати градусов, в полях по обеим сторонам от насыпи гулял прохладный ветер, но раскаленная за день металлическая обшивка еще долго не остынет, и лишь к утру спадет одуряющая духота внутри вагонов. Поезд мчится среди стрекота ночных цикад, размазывая по траве и камням параллелограммы электрического света, падающего из окон – словно кусочки масла по ржаному хлебу. И будет размазывать до тех пор, пока окна не погаснут одно за другим.

…А в шестом вагоне, в последнем купе у туалета, гремит музыка и водка льется рекой.

Шуба, уже изрядно выпивший, приволок откуда-то вместе с едой и выпивкой этот добитый «Интернешнл» и кассету с «Блестящими». Жора не сомневался, что когда его в конце концов прикончат здесь, в этом купе, из магнитофона будет раздаваться пискливое «я увижу обла-КА! обла-КА!»

– Ты не жилец, парень, – сразу сообщил ему коренастый Кафан. – Я тебе это честно говорю, как мужик мужику. На тебя уже карточка в морге выписана: труп мужского пола. Количество: один. Предполагаемое время наступления смерти: 25 мая, между двумя и тремя часами ночи… Тебя как, кстати, звать?

Жора ничего не ответил. Обе его руки были прикованы наручниками к кронштейну под верхней полкой.

– Слушай сюда, Кафан. Его зовут… – длин ный, как жердь, Шуба стал листать Жорин паспорт и напряженно щуриться, отыскивая знакомые бук вы. – Не, Кафан, ты не поверишь!.. Его зовут – Жопа! Жопа Владимирович Пятаков. С ушами.

Кафан и Шуба рассмеялись. Жора посмотрел на Леночку – она сидела между бандитами бледная, прямая, какая-то неожиданно сосредоточенная. Красивая. Жора как в первый раз ее увидел: глаза, волосы, шея, высокий лоб. Нет, не может быть… Она словно повзрослела за эти несколько жутких ночных часов, словно нырнула куда-то в подпространство и вынырнула за этим столом уже другая, преображенная, увидевшая и понявшая что-то такое, чего Жора понять до сих пор не мог.

– Нет, ты мне скажи, парень: а вот девушку свою ты любишь? – продолжал допытываться Кафан.

Жора отвернулся и стал смотреть в окно. Шуба наотмашь ударил его по лицу.

– Надо отвечать, когда с тобой старшие раз говаривают… жопа Владимирович.

Жора поймал быстрый Леночкин взгляд. Это был какой-то молчаливый знак, просьба. Не молчи, разговаривай. Пожалуйста.

– Не, так все-таки расскажи нам, – Кафан влил в себя еще одну рюмку лимонной. – Расскажи, парень: любишь?.. Или не любишь? Я ведь не успокоюсь, пока не узнаю, я упорный.

– Какая тебе разница? – бросил Жора, чтобы только не молчать.

– Ну как это – какая? – удивился Кафан. – Вот вы едете в одном купе. Едете, едете. В нашем купе… хотя это на данный момент не важно. Едете. Вдвоем. Тебе за двадцать, вон, борода растет, отсюда вижу, а ей еще и восемнадцати нет. И ты, значит, трахаешь здесь эту малолетку почем зря и еще спрашиваешь: какая разница? Любовь!.. Ты хоть слышал, что это такое, педрило ты?

– Не-а. Он – жопа Владимирович! – икнул Шуба.

Кафан нахмурил свою узколобую бандитскую рожу, закусил котлеткой, продолжая пялиться на Жору.

– Так я почему-то не слышу ответа, – произнес он с набитым ртом.

– Иди ты… – сказал ему Жора.

Шуба встал, вытер рот краем скатерки и с силой пнул его каблуком между ног. Когда Жора наконец смог вздохнуть и открыть глаза, перед ним маячил огромный Шубин кулачище.

– Только пикни у меня, – услышал он над самым ухом. – Во. Хоть один звук. И сразу увидишь, как от твоей бабы клочья полетят.

Кафан тем временем успел взгромоздить свою руку Леночке на плечо. Она сидела все так же прямо, глядя перед собой.

– Так говори, парень, я жду.

Его пятерня прошлась сверху вниз по плечу девушки, по спине, потом резко поднялась к шее и обхватила ее большим и средним пальцами. Леночка вздрогнула, длинные ресницы взлетели вверх.

– Ну-ну… тш-ш, девочка, – сказал Кафан. – Это он тебя не любит, педрило твой. А мы с Шубой будем тебя любить крепко, горячо, до седьмого пота…

– Вот как эти двое, – Шуба швырнул на столик журнал «Риги», открытый на развороте. Кафан заглянул туда, хрипло хохотнул.

– Ага. И твой педрило будет смотреть на нас и учиться… Скажешь, нет?

Духота просто невыносимая.

Леночка сидела прямо, ровно, как на министерской контрольной, и смотрела на Жору; в глазах ее стыл тихий ужас.

Кафан обнял ее за талию.

Леночка сказала ему что-то. Очень тихо, Жора не услышал – что.

Кафан приподнял рукой блузку. Рука черная, блузка белая.

Леночка повторила громче: «Я сейчас не могу. У меня…» Кафан смеялся. Он сказал: «А это легко проверить, ласковая моя».

Рука полезла дальше.

Леночка.

Кафан.

Леночка…

– Убери лапы, гад! – заорал Жора. Наручники загремели о кронштейн. Он подтянулся и выбросил вперед ноги, метясь через столик в хохочущую пасть Кафана.

Посуда и магнитофон полетели на пол, «Блестящие» продолжали как ни в чем не бывало попискивать внизу, лимонная настойка расползалась по дорожке темной кляксой… Жора не достал совсем чуть-чуть. Кафан отклонился к стене, его рожа вытянулась и побледнела.

– Ах ты е-о-оо!..

Зато Шуба не промахнулся. Он схватил Жору за ноги, крутанул так, что цепь наручников передавила запястья – потом исступленно ударил по лицу, по животу, в пах, снова по лицу. Жора чувствовал, как вибрирует его мозг, как он больше не помещается в голове и вытекает через уши, рот и нос, через поры на разбитом лице… Правда, рот ему почти сразу залепили широким скотчем – вдоль и крест-накрест, как синий знак на реанимационных машинах.

Наверное, до этого Жора здорово орал, потому что не прошло и минуты, как соседи стали стучать сначала в стену, потом в дверь. Стучали и тоже что-то орали. Кафан хлестнул Леночку по щеке, прошипел:

– Молчи, сучка.

Потом кивнул Шубе, чтобы сел рядом с ней, а сам выключил свет и пошел открывать. Из коридора донеслось:

– Кы!.. Кык. Кык вам не стыдно, гр… греб вашу мать!

Кафан вышел и сразу затворил за собой дверь. Он вернулся всего через минуту. Посмеивался.

– Там лысый один, качается, как осина, говорит: сейчас милицию вызову!..

Шуба тоже загыгыкал. Понял юмор, как ни странно.

Жора покупал эту сумку прошлой весной в Армавире, когда на улице стояли самые первые, салатово-зеленые теплые дни. Ночью дождь, утром солнце. Блестящий мокрый асфальт, красивые лица девушек. Почему он выбрал в магазине именно этот мрачный черный «стримлайн»? Черт его знает. Специально обработанный нейлон «хай-тех», прочный, как обшивка ракеты-носителя. «Сумка практически без износу», – сказала продавщица.

Сейчас Шуба снял с этой сумки ремень, сделал удавку и набросил ее Жоре на шею. Он как-то по-особому перекрутил сзади концы, так что ремень скользил легко и неотвратимо – похоже, Шуба в таких делах давно не мальчик.

– Все равно жизнь дерьмо, – успокоил он Жору. Потом деловито бросил Кафану: —…Обоссытся, я тебе точно говорю.

– Его проблемы, – проворчал Кафан. Он повалил Лену на полку и пытался влить ей в рот остатки лимонной настойки. Лена отворачивалась, выгибалась, настойка бежала по щекам к шее, смешивалась со слезами; Кафан методично наносил удары по лицу, словно гвозди забивал. «Блестящие» знай себе напевали про облака.

– Нет, она не верит, – смеялся Кафан. – Ты ведь все равно это выпьешь, ласковая моя, до последней капли. Я упорный, у кого хочешь спроси. Так что давай по-хорошему… – он снова ударил Лену. Взял ее лицо, повернул в сторону. – Вон, познакомься – Шуба. Знаешь, что он делает? Ты хорошенько вглядись. Он собирается сделать твоему педриле «два конца, посередине гвоздик» – слышала о таком? Не слышала, нет?.. Объясняю: сейчас Шуба потянет ремешок в две стороны, и жопе Владимировичу нечем ста нет дышать. Он будет корчить тебе рожи, пускать сопли носом, выписывать ногами разное… а потом у него встанет. Ну точно, ты сама увидишь. Полминуты каких-то – и парень кончит. И затихнет. Совсем. Шуба уверен даже, что он обоссыт себе при этом штаны – ну, здесь я Шубе верю, в таких делах он молоток.

Шуба, польщенный, хмыкнул что-то, разрезал помидор, посолил и принялся жевать. Не спеша вытер руки о скатерть, взялся за ремень и вдруг резко потянул его в стороны. У Жоры сразу потемнело в глазах, тело дернулось, откуда-то издалека, за тысячи километров, прилетел металлический звон – звон наручников. Потом голос.

– …а если будешь орать, ласковая моя, то так оно в точности и случится. Ну-ка, от крой ротик… Хорошая девочка. Нет-нет, не выплевывать… Пей. Ты ведь будешь вести себя хорошо, я знаю. А как только мы услышим от тебя: ой, хватит, не могу, больно, или что-то в этом роде… что нам с Шубой не понравится – твоему педриле тут же наступит хана. Шуба работает с гарантией, ласковая моя. Так что, видишь, тебе придется работать за себя и за того парня.

– Я вас прошу… – сказала Лена высоким ломким голосом. Она медленно стянула через голову блузку, приподнялась, расстегнула молнию на юбке. Юбка скользнула, упала под стол, рядом с пятном лимонной настойки. – Не надо. Не трогайте его. Все будет хорошо.

Кафан смотрел на нее внимательно, оценивающе. У него широкая волосатая грудь, блестит от пота, влажные волосы скрутились колечками, на плече наколка: синий ромб, вписанный в какой-то сложный орнамент.

Через минуту Лена вскрикнула.

Совсем негромко.

Оглушительно шелестели простыни. Гремели колеса. Дурными голосами завывали «Блестящие». Кафан смеялся. Шуба пялился и шумно дышал; его руки дрожали, затягивая узел на удавке все туже. Потом держал Кафан. Потом опять Шуба… Все туже и туже.

Лена беззвучно плакала, но больше не отворачивалась, она лишь кусала губы и говорила высоким и ломким, таким чужим голосом:

– Нет, еще. Еще. Мне не больно.

Поезд несся через черный тоннель ночи, наполненный одуряющей духотой и шорохами.

Перед Жориными глазами прыгали и кривлялись тени, рассыпались разноцветные звезды, он орал что было сил: «Дура! Дрянь такая! Встань! Оденься сейчас же!!» – но рот был накрепко залеплен скотчем, и крик бился о стенки черепа внутри, бился, не находя выхода.

Балчи вошел в купе и сразу все понял.

– Скоты… – процедил он.

Девчонка сидела в углу, подобрав колени, – белая, как смерть, дрожащая, густые темные волосы растрепаны, губы разбиты. На бедре – жирная запятая засохшей крови. Парень болтался на наручниках с удавкой на шее. На столике надрывался магнитофон. Пьяненький Шуба как ни в чем не бывало откупоривал зубами новую бутылку «лимонной», Кафан высунул голову в приоткрытое окно, что-то напевал.

Балчи двинул Шубе по зубам, вырвал бутылку и швырнул ее на полку. Оттащил Кафана от окна.

– Я тебя зачем сюда послал, криволапый?! – Балчи схватил его за волосы, встряхнул так, что застучали зубы. – Зачем? Чтобы ты здесь египетские ночи устраивал?

Кафан смотрел, не моргая. Попытался улыбнуться.

– Да ты зря беспокоишься, начальник… Все путем. Что доктор прописал… Вон, Шуба парнишку-то придушил, видишь – висит парнишка, без звука, тихо-мирно. А сучка эта его… Ну, приспичило ей, бывает. Ты ведь пойми и нас, начальник: мы с Шубой три месяца без баб, а тут деваха, считай, сама бросается, это самое… Да ей голову скрутить, как два пальца об асфальт, это не вопрос, мы с Шубой просто подумали, может, ты, начальник… ну, тоже захочешь доставить ей удовольствие?

Балчи обернулся к Лене. Она с ледяным спокойствием выслушала все, что говорил Кафан, собрав разбитые губы в тонкую упрямую линию. Черт возьми, подумал Балчи, доживи эта девчонка лет хотя бы до двадцати – и Синди Кроуфорд покажется рядом с ней паршивой овечкой…

– Они врут вам, лейтенант, – произнесла вдруг Лена.

Криволапый Кафан дернулся, зыркнул на нее волчьим глазом.

– В смысле? – поинтересовался Балчи.

– Жора жив, – сказала девушка. – Этот ваш Шуба только что слушал его… Он без сознания.

– Вот как, – протянул Балчи, оборачиваясь к Шубе.

– Да он бревно уже, начальник! Сдох жопа Владимирович! – Шуба приподнялся и ударил Жору в живот. Жора не пошевелился.

– Врешь, – тихо повторила Лена. – Минуту назад ты ругался, что опять придется… мараться.

Кафан открыл было рот, Балчи взглядом велел ему заткнуться.

– Ну, помарается, значит, ему не впервой, – он пожал плечами. – А в чем тут именно твоя проблема, девушка?

Лена, глядя сквозь него, отчетливо произнесла:

– За нас дадут выкуп.

Это было сильно сказано. Балчи улыбнулся.

– Разве мы похожи на похитителей?

– У Жориного отца два совместных предприятия в Ростове и фирма в Тихорецке, – продолжала Лена ровным голосом. – Все они записаны на других людей, потому что у отца крупный пост на государственном предприятии. Он может собрать для вас большие деньги. Двести тысяч, триста тысяч долларов. Если только вы оставите нас в живых.

Кафан и Шуба молчали, разинув рты. Двести-триста тысяч долларов, мама родная! Неужели за этого педрилу кто-то может отвалить такие деньги?.. Балчи с интересом смотрел на Лену. Поднял с пола блузку, бросил ей.

– Оденься, становится прохладно.

Лена надела блузку, нашла трусики и юбку, оделась. Жора пошевелился, приоткрыл глаза. Шуба взял его за подбородок, встряхнул, хлопнул по щеке.

– Какая фиговина, – сказал он. – Точно – дышит еще жопа Владимирович.

Шуба взялся за ремень, вопросительно посмотрел на Балчи: кончать? Тот повернулся к Лене.

– Ты блефуешь, – сказал он ей. – Умирать не хочется, я понимаю. В семнадцать лет, даже после того, как тебя изнасиловали два немытых ублюдка… Это трудно. Неприятно. Грязно. Но есть такое слово – «надо», знаешь?

– Я не блефую, – спокойно ответила Лена. – Жорин отец сбывает за границу заводское сырье, пластикат и смолу. Владимир Пятаков, главный инженер ПО «Резопласт»… Он деньги гребет лопатой. Вы можете легко это проверить, вы же милиционер!

Жора приподнял голову и что-то простонал.

– Не, слушай, начальник – а если она и вправду не врет? – Кафан нахмурил узкий лоб. – Триста тысяч долларов, это ж не хвост ишачий!

Еще одно погожее майское утро.

Пока Жора умывался в туалете, Шуба стоял за его спиной и любовался в зеркало на свою рожу. Туалет казался сегодня еще чище – наверное, из-за того, что дыра в потолке исчезла, на ее месте стояла панель. Кто ее туда поставил, когда, зачем ее вообще оттуда убирали – все это Жоре было неинтересно.

– …Знаешь, у нас в восьмом классе училка была на нее похожая, – доносился из-за спины Шубин голос. – Длинные волосы, ноги, все та кое. Только постарше, конечно, поплотнее. Ты понимаешь. Баба была роскошная. Химичка. У нее муж в инторге каком-то шоферил, уезжал на месяц, на два, а она ни с кем в поселке не путалась. Такая идейная была… Хотя, может, у нее в городе кто был, не знаю.

Жора поднял голову, встретился в зеркале с мутным Шубиным взглядом.

– Ну что уставился, жопа Владимирович? – усмехнулся тот. – Я тебе как мужик мужику, без обиды… У училки грудь была – ну, там все грамотно, ничего не скажешь. А у твоей сучки не поймешь что: то ли грудь, то ли спина, то ли пацан это, то ли баба… Хотя все остальное в норме, тут я молчу.

Жора сложил ладони ковшиком, набрал холодной воды и опустил туда лицо. Услышал, как скрипнули зубы.

– Не переживай ты так. Была бы кость, а мясо, как говорится, нарастет… Давай, мой уши хорошенько, у тебя сегодня трудный день. Через двадцать минут Воронеж, не вернемся вовремя в купе – сам знаешь, что будет…

Жора знал. Он вытер лицо, смочил волосы и причесался. Шуба постучал в стену, отпер дверь и пропустил вперед Жору. Там его уже встречал Кафан.

– Ну, теперь хоть на человека стал похож, – хмуро проговорил он. – Залетай быстро, не топчись.

Купе было чисто прибрано и до краев наполнено свежим утренним солнцем. Лена убрала со стола весь мусор, сложила постельное белье. Ее движения были точны и размеренны, лицо хранило замкнутое, сосредоточенное выражение, волосы были собраны сзади в аккуратный пучок. Она почти все время молчала.

Кафан посмотрел на часы.

– Половина восьмого, осталось двенадцать минут, – сказал он. – Сгоняй-ка, Шуба, за ча ем. И даме тоже принеси. И пожевать чего-ни будь, типа печенья.

Шуба принес из дежурного купе три дымящихся стакана и свежий батон. Лена отпила половину, протянула свой стакан Жоре.

– Пей…

Жора покачал головой:

– Не хочу.

– А ты ему по роже, – посоветовал Кафан. – Я слышал, действует иногда.

Лена покраснела и поставила стакан на столик. Через пять минут пришел Балчи, вместо милицейской формы на нем были обычные брюки и рубашка с коротким рукавом. Он окинул Жору критическим взглядом, отрывисто бросил:

– Переодеться. Смотреть тошно.

Жора достал из сумки чистые джинсы и футболку, переоделся.

– Теперь внимание. Повторяю последний раз, – Балчи сунул руки в карманы. – Жора и Лена… Вы оба пообещали мне, что будете вести себя разумно. Я вам, как видите, поверил. Теперь все в ваших руках – я имею в виду, конечно, вашу жизнь и здоровье. Стоянка в Воронеже двадцать девять минут, из-за опоздания ее скорее всего сократят до двадцати. От перрона до переговорного пункта около двухсот метров, нам с Жорой понадобится не больше семи минут, чтобы преодолеть это расстояние быстрым шагом в оба конца, и еще остается достаточно времени, чтобы позвонить и передать наши требования. Совсем несложная арифметика. Но… – Балчи обернулся к Жоре, уткнулся в него тяжелым взглядом. – Там толпа. Много людей. Сбежать проще простого. И на этот случай я предупреждаю: в догонялки с вами никто играть не станет. Шаг влево, шаг вправо – и… ты хорошо знаешь, что будет с Леной. Ведь так?

Жора облизал губы и ответил:

– Да. Знаю.

– То же самое относится и к тебе, – Балчи ткнул пальцем в сторону Лены. – Малейший шум, неосторожное движение или слово, все, что угодно…

– Я все поняла, – сказала Лена.

Балчи еще некоторое время стоял, застыв в прежней позе, словно не расслышал. Потом сказал:

– И главное… Не пытайтесь меня провести. Иногда я бываю очень жесток, – он взял Жору за подбородок и медленно развернул к себе. – Повторяю: очень жесток. Так что сам себе иногда удивляюсь.

…Все купе, кроме последнего, были открыты нараспашку. Проходя по коридору, Жора видел, как люди завтракают. В восьмом две крашеные тетки обставились баночками и кулечками, там пахло маринованной черемшой и картошкой; они испуганно оглянулись на Жору и быстро отвернулись. Лысый спал на верхней полке. В седьмом купе семейство уписывало йогурт, годовалый малыш сидел на горшке, вертя в руках резинового попугая. В шестом ехали четыре мужика, на вид – командировочные. Они пили пиво с сырками. В пятом старуха, вся в коричневых пигментных пятнах, опускала хлеб в чашку с чаем и жевала его беззубым ртом. В четвертом…

В это было трудно поверить. Ведь все они ехали в одном вагоне, под одной крышей. Пока Кафан и Шуба насиловали Лену, эти люди спали, или дремали, или выпивали, или резались в карты. Кто-то пожаловался Балчи на шум в «девятке», но на этом все и кончилось.

Они спали – теперь они завтракают. Это какое-то странное случайное сообщество, преследующее одну цель: как можно скорее избавиться друг от друга. Пройдет некоторое время, люди выйдут в Нижнем Новгороде, Тамбове или Мурманске, и еще будут помнить, наверное, эту и духоту, и рваное постельное белье, и несмолкаемый пьяный шум в вагоне… А потом забудут. Потому что в поездах всегда кто-то напивается и шумит, и летом хронически нет фреона, а зимой – угля. Так уж издавна повелось. Это – дорога, черт бы ее побрал. Хочешь не хочешь, а надо перетерпеть все неудобства, приспособиться, ведь трое с половиной суток трястись, тут у кого угодно крыша поедет… и – главное! – не забыть свои вещи при выходе. А что случилось с проводником, которого нашли на мосту под Батайском, переломанного, как цыпленок-табака – не нашего ума дело. И куда девалась та симпатичная молодая парочка, что ехала в последнем купе у туалета, ехала-ехала, а потом вдруг испарилась – подумаешь, мало ли где. Испарилась, и ладно. Меньше шума.

Когда они вошли в здание вокзала, Балчи завернул к киоску, купил какую-то синенькую брошюру, сунул себе в карман и негромко скомандовал:

– А теперь по лестнице наверх.

Они взбежали на второй этаж: Жора впереди, Балчи в нескольких метрах за ним. Вокзал гудел, люди были взвинчены, спешили, толкали друг друга – словно все они тоже у кого-то в заложниках, словно их жизнь и здоровье зависят от нескольких сэкономленных секунд.

– Нет, не туда, – сказал Балчи, когда Жора остановился у стеклянного павильона с нарисованными на двери телефонным диском и трубкой. – Дальше и направо. Пошевеливайся.

Правее находилась длинная ниша с серо-розовыми междугородными автоматами. Здесь всего три человека – длинноволосый байкер у дальнего автомата, чуть ближе стояли небритый старик в шерстяном костюме и подвыпившая женщина.

– Первый автомат, – произнес сзади Балчи. Жора остановился.

– У нас нет жетонов, – сказал он.

Балчи молча выгреб из кармана брюк горсть желтых кругляшей и синюю брошюру. На обложке Жора разглядел силуэт пассажирского авиалайнера и слова: «…Европейской части России». Балчи открыл брошюру на странице «Северная зона» и опустил кругляш в прорезь. Набрал восьмерку.

– Называй номер.

Жора назвал рабочий телефон отца, – уже без четверти восемь, к этому времени отец обычно всегда бывает на месте. Послышались гудки.

– Как его отчество? – быстро спросил Балчи.

– Алексеевич. Секунда. Другая. Третья. Жора отчетливо услышал, как в трубке щелкнуло. У Балчи под кожей на широких скулах заходили желваки.

– Алло, – сказал он. – Алло!.. Владимира Алексеевича, будьте добры. Это знакомый спрашивает. Да, пожалуйста…

Жора поднял глаза и встретился взглядом с милиционером. Тот смотрел жестко и зло, словно держал на прицеле.

– Здравствуйте, Владимир Алексеевич. У меня очень мало времени, поэтому буду краток. Нет, Владимир Алексеевич… я не могу назвать своего имени. Рядом со мной стоит ваш сын Жора. Живой и относительно здоровый. Если вы тоже захотите увидеть его таким, вам следует… Балчи зажал трубку плечом и открыл брошюру.

– Вам следует завтра сесть на рейс «Аэрофлота» номер 4784 Ростов – Петрозаводск, который вылетает в 14.40. В Петрозаводске вы приземлитесь в 18.10, возьмете машину напрокат или такси и отправитесь в Столин-Майский, это в семидесяти километрах южнее. Там вы должны оказаться ровно в девять часов вечера. Вы найдете железнодорожный вокзал, встанете у газетного киоска напротив камеры хранения – и будете ждать. Да, и конечно… У вас при себе должно быть полмиллиона долларов, Владимир Алексеевич. Пятьсот тысяч. Нет, вы не ослышались. Если я не найду вас в указанном месте, или если у вас не окажется при себе нужной мне суммы денег, или… если вы просто попытаетесь меня обмануть – ваш сын умрет не позднее половины десятого вечера 26 мая. Я могу даже распорядиться, чтобы вам доставили посмертное фото.

Балчи некоторое время слушал, играя желваками, затем посмотрел на часы, сказал:

– Хорошо. Два слова.

Он бросил в прорезь еще несколько жетонов и ткнул трубку Жоре:

– Скажи, что с тобой все в порядке и чтобы без глупостей. Больше ни слова. Все.

Жора поднял трубку к уху.

– Алло, папа.

Какое-то время ничего не было слышно, кроме отраженного в эфире треска и гула; Жора подумал даже, что их разъединили. Потом раздался голос отца – неожиданно близкий и отчетливый:

– Ну привет… выродок, – сказал он обычным своим тоном. – Что ты там еще удумал?

– Ничего особенного, – ответил Жора. – Это очень серьезно, папа.

– А ты думаешь, я ничего не понял?

Балчи придвинул к самому его лицу руку с часами: шевелись. Минутная стрелка приближалась к цифре «10», но Жора смотрел не на часы, он смотрел на темную длинноволосую фигуру, которая вдруг нарисовалась за спиной Балчи.

– Эй, трепотун… Слышь? – байкер хлопнул его по плечу. – У меня патроны кончились. Не отсыпешь пару?

Он, очевидно, имел в виду телефонные жетоны. Балчи вздрогнул и резко обернулся, что-то ответил, но Жора уже не слушал.

– …и чем ты обкурился на этот раз, выродок говенный? – кричал в трубке отец. – Пятьсот тысяч! У вас там групповые галлюцинации?

Байкер что-то упорно доказывал, вцепившись в рукав Балчи.

– Подожди, отец, – почти шепотом сказал Жора. – Помолчи и послушай, что я тебе…

– Передай своим дружкам, пусть они поцелуют меня в одно место! Думаешь, я не слышу, как они там хихикают? Выродки!.. Говенные выродки!

Рядом возник какой-то шум. Жора скосил глаза и увидел, как байкер, мелькнув в воздухе кожаными штанами, улетел примерно в том же направлении, откуда пришел. В следующее мгновение Балчи вырвал из Жориных рук трубку и швырнул на рычаг.

– Я же сказал тебе: два слова, – произнес он, тяжело дыша. – Ты не понял?

– Да я вообще почти ничего не успел сказать, – пожал плечами Жора.

Нижняя челюсть милиционера заходила взад-вперед, словно он пытался прожевать собственный язык.

– Деньги будут?

В дальнем конце ниши байкер медленно поднялся на корточки, попытался выпрямиться – его повело назад, он взмахнул руками и влепился плечом в стену.

– Да, – сказал Жора. – Деньги будут. Как договорились.

…Оказалось, что Балчи необходимо еще куда-то позвонить, он велел Жоре подождать его у дверей переговорного павильона. И без дураков.

Жора пошел, куда ему сказали, встал. Заметил мужчину, который прикуривал сигарету, зажав между ног толстый кожаный саквояж.

– Простите… Можно сигарету?

Мужчина полез в карман, не глядя вытряхнул из пачки «Яву».

– И огоньку, если можно.

Жора прикуривал, лихорадочно соображая: что сказать? как? чем может помочь им с Леной этот случайный человек?.. «Позвоните в милицию, скажите, что…» Нет, длинно. «Меня с подружкой пытаются убить…» Окурок в руке мужчины едва заметно дрожал. А ведь он наверняка подумает, что это какой-то подвох, очередной фокус с целью завладеть его бумажником – разве нет?

Жора так ничего не придумал, пробормотал: «спасибо», – и отошел к стеклянным дверям. Мужчина, не оглядываясь, направился к лестнице. Балчи стоял у автомата, разговаривал. Семь часов пятьдесят две минуты.

Табачный дым неожиданно ударил в голову – Жора не курил больше полусуток. Перед глазами поплыло, мысли смешались. Он отбросил сигарету в сторону.

«Просто взять и сбежать», – подумал он. До первого милицейского поста. Там выложить все. Ему скажут, чтобы он не волновался и рассказал все по порядку. Спросят документы. Документов нет? Очень странно, молодой человек. Попросят назвать фамилию, имя, год рождения, адрес, телефон. А за это время поезд успеет десять, двадцать раз уйти, и когда он прибудет на следующую станцию – там уже не будет ни Лены, ни Кафана, ни Шубы. И никто ничего не знает.

«Ну черт с ней, с этой Леной, сама виновата! – с неожиданным раздражением подумал Жора. – Свалилась на мою голову… Кто ее просил садиться в этот поезд?»

Нет, нет. Это совсем не те мысли. Это только страх. Балчи развернулся лицом к автомату – наверное, бросил очередной жетон. Время поджимает, разговор вот-вот закончится.

«Думай, идиот! – приказал себе Жора. – Должно же что-то быть!»

Городской телефон-автомат. Правильно. Набрать «02». Просто назвать номер поезда, вагона и купе. Но… Жора оглянулся. Здесь только междугородные автоматы. Ни одного городского… «Думай, думай. Ведь междугородный автомат тоже может на что-то сгодиться?»

Жора представил себе серо-розовый ящик с хромированной табличкой внизу (что там – инструкция? телефон скорой, пожарной, милиции?) и металлическими кнопками в четыре ряда. Трижды четыре – двенадцать. Двенадцать кнопок. Десять цифр. И еще две кнопки. Слева внизу – кнопка сброса, справа… Справа кнопка дозвона. Автоматический набор последней комбинации цифр, чтобы не тыкаться лишний раз, когда на том конце провода занято. «Вот оно», – вдруг подумал Жора.

Он бросил последний взгляд на Балчи, потом на часы. В его распоряжении минута с небольшим. Если повезет, конечно… Из павильона вышла какая-то пестрая компания, навстречу им со стороны лестницы поднималась очередная людская волна – наверное, прибыла пригородная электричка.

Жора повернулся и быстрым шагом направился к лестнице. На первой ступеньке он обернулся, громко позвал:

– Балчи!

И бегом скатился по лестнице, толкая людей и выбивая сумки из рук. Оказавшись на первом этаже, Жора не побежал на улицу (как наверняка подумает его конвойный), а повернул налево. В здании вокзала два крыла и две лестницы, Жора стрелой промчался через зал ожидания, кассы дальнего следования, добежал до противоположного крыла и снова поднялся на второй этаж. Еще несколько мгновений – и он опять оказался на старом месте, у дверей павильона. Как и ожидалось, Балчи у автомата не было, он сейчас где-то бегает, ищет его. Но… черт возьми! – у первого автомата стояла девушка в пестром летнем сарафане, на локте у нее болтается плетеная сумка; девушка сняла трубку с рычага и протянула вверх ладонь с зажатым в ней жетончиком.

– Нет! – хрипло выкрикнул Жора, бросаясь вперед.

Он оттолкнул ее в сторону и выхватил трубку.

– Извините… Я тут… очень срочно…

Жора не слушал, что кричит ему возмущенная девушка с плетеной сумкой. Руки дрожали. Он утопил кнопку дозвона, плотно зажал пальцем правое ухо и стал ждать, слушая, как попискивает внутри серо-розового ящика наборное устройство, повторяя номер, по которому только что говорил Балчи.

…В челюсть. Под дых.

В пах.

И снова по почкам.

– А я ведь предупреждал тебя, – Балчи не прерывно гонял во рту какую-то маленькую таб летку. Его дыхание участилось, зрачки сузились, на лбу выступил пот. – Целую тронную речь произнес, распинался тут, понимаешь… Или ты не понял? Может, ты у нас больной?

Жора вытер кровь рукавом футболки.

– Понял, – сказал он, еле ворочая языком. – Просто там люди вышли с лестницы, много людей, я потерял вас из виду и испугался, что вы можете подумать, будто я… И я ведь кричал.

Шуба ударил сзади.

Ноги подкосились, и Жора беззвучно опустился на пол. Кафан бросил на пол подушку, воткнул Жору в нее лицом и держал за волосы, пока Балчи и Шуба продолжали футболить ногами по животу, ребрам, под дых, в пах… И снова по почкам.

Лена сидела в углу, обхватив руками голову. На столе ревел магнитофон, дверь купе была заперта на защелку. Поезд № 183 Сочи – Мурманск двигался на север, наверстывая упущенное в дороге время.

– Ты говорил с кем-нибудь, говнюк?

Удар по шее. Кафан приподнял Жорину голову.

– Нет, – прохрипел Жора. – Чего бы я тогда здесь делал?

Ребром ладони по горлу.

– Звонил куда-нибудь?

– Н-нет…

Лицом в подушку – пока руки и ноги не начали конвульсивно дергаться. Кафан снова приподнял его голову и ударил коленом по лицу. Из носа что-то вылетело, расплылось красным пятном на подушке.

– …Да он бы по большому счету и не успел, – прозвучал гулкий, как из банки, голос Балчи. – Две минуты или около того. Городской телефон внизу, на улице, а я его наверху поймал.

– Хитрожопый он больно, – с сомнением произнес Кафан. – Мне это не нравится.

Балчи потянул в себя воздух, бросил раздраженно:

– Не нравится! Какой умный. Развели тут… говна целое корыто, уроды! А надо было вчера просто сделать, что сказано, и все, а не устраивать аттракцион! Отдыхали бы сейчас! А теперь ему – не нравится!..

Кафан заткнулся и больше не возникал. Балчи пошумел еще немного, наконец успокоился и сказал:

– Ладно. Без паники. Все нормально. У нас есть лекарство.

Жору подняли, швырнули на полку, снова залепили рот скотчем и приковали наручниками к кронштейну. Кафан и Шуба взялись за Лену. Ей тоже заклеили рот, а потом били. Били долго и умело.

Лицо, правда, не трогали – видно, берегли для следующей ночи.

Кафан сказал, что станция называется Грязь, это узловая, здесь многие делают пересадку – так что стоять будем полчаса, не меньше. Еще сказал, что здесь работает человек, который берет у него «солому» по хорошей цене – то ли ремонтник, то ли грузчик. Когда поезд остановился, Кафан и Балчи отправились к этому человеку, а Шуба остался в купе за сторожа.

Жора попробовал задремать и не смог.

Дышать становилось все труднее. Вагон опять успел раскалиться, экран на окне опущен, дверь заперта. Рот у Жоры был залеплен скотчем, а нос забит засохшей кровью. Он оказался в положении умирающего от жажды, который пытается напиться, ловя редкие капли из неплотно завернутого горячего крана. Перед глазами опять стали выплясывать какие-то сумеречные тени.

Лена сидела напротив, прислонившись головой к стене. Скотч ей разрешили снять, когда «прием лекарства» был закончен. Глаза ее были открыты. Лена молчала.

Шуба, развалившись, сидел ближе к двери. Он снял туфли и закинул ноги на противоположную полку, прикончив таким образом остатки свежего воздуха в купе. Шуба тоже молчал, уставившись в стену, иногда вдруг принимался насвистывать под нос:

Жора пробовал разглядеть что-то в узкую щель сбоку от экрана – увидел несколько молодух, торгующих на перроне горячей картошкой и водкой. Увидел краешек здания вокзала, обнесенного кружевным бетонным заборчиком. Больше ничего.

Из соседнего купе доносились топот и незнакомые мужские голоса. Жора решил, что две крашеные тетки из «восьмерки» вышли, а на их место сели новые пассажиры. «Изменится ли что-нибудь от этого? – вяло подумал он. – Вряд ли».

Он снова прикрыл глаза. Потом открыл – и сразу понял: что-то изменилось.

Лена вдруг пошевелилась, выпрямилась. Она молчаливым кивком показала в сторону двери. Жора повернул голову.

Шуба спал, уткнув подбородок в вырез рубашки.

Спал!

Минуту или две они с Леной сидели, не отрывая напряженного взгляда от развалившегося у двери бандита. Потом Лена медленно поднялась, скользнула мимо столика и села рядом с Жорой.

– Подожди, – прошептала она, цепляя ног тем край скотча. – Тихо. Я сейчас…

Она еще не успела до конца отклеить ленту, как Жора пробубнел из-под ее руки:

– Окно не заперто, ты сможешь его открыть. Беги отсюда, Лен. А этого гада я задержу.

– Тшш-ш-ш, – она прислонила палец к его губам. – Шепотом, пожалуйста.

– Беги, дура!.. – зашипел на нее Жора. – Сваливай! Меня они не убьют, я им нужен, чтобы получить деньги! А тебя они прикончат, только перед этим…

Лена нахмурилась и отвернулась.

– Никуда я не побегу. И – хватит, у нас нет времени на споры. Говори, что там с твоим отцом, только быстрее. Они поверили, да?

Жора опять заметил на ее лице это непривычное сосредоточенное выражение… Вот дурища.

– Наверное, – сказал он. – Отца, конечно, прорвало. Он плевался и все такое. Но это только когда Балчи передал трубку мне… Это будет завтра вечером, в девять, в каком-то Столине-Майском – я так понял, там у нас остановка.

– А что там у вас случилось на вокзале? Куда ты пропадал?

Шуба неожиданно издал носом протяжный звук. Его правая рука соскользнула с живота.

– Погоди, Лен, – Жора смотрел на бандита. – У этого гада наверняка должно быть при себе оружие. Попробуй-ка обыскать его.

Лена покачала головой.

– Я следила за ними все время, Жора. Оружие только у лейтенанта, он почему-то не доверяет этим двоим… Говори, пожалуйста, пока он не проснулся.

Кто-то снаружи подошел к двери, легонько постучал. После паузы стук повторился. Шаги удалились. Шуба лежал в прежнем положении.

– После того, как я поговорил с отцом, Балчи куда-то звонил, – прошептал Жора. – А я стоял неподалеку. Там на автоматах стоит дозвон, я решил узнать, с кем он разговаривал… Это Мурманск, Лена. Фирма то ли «Оливер», то ли «Боливар», не расслышал. Женский голос. Я еще назвал ей какой-то номер из головы, говорю: правильно ли я попал, девушка? Думал, она назовет правильный номер, свой номер – понимаешь? А она просто положила трубку…

– И из-за этого ты рисковал? – Лена удивленно смотрела на него.

– Нет, ты в самом деле ничего не поняла, – прошипел Жора. – Ты думаешь, что они с нами сделают, когда обнаружат, что мой папан не приехал в этот их вшивый Столин-Майский с чемоданом денег?

– Наверное, убьют, – еле слышно произнесла Лена.

– Наверное. А может и нет. Мы будем врать им что-то дальше, выкручиваться, ведь мы не для того все это затеяли, чтобы в конце концов подохнуть здесь… – Жора оглянулся на спящего Шубу. – Послезавтра Мурманск, конечная станция. Нас запрячут где-нибудь в городе. Вот именно об этом Балчи, как я думаю, и говорил по телефону с… как его? – то ли «Оливером», то ли «Боливаром».

– А что мы можем сделать?

– Надо дать о себе знать. Записку сунуть, расписаться где-нибудь на стене, позвонить. И сказать, где нас надо искать.

– Прямо вот так: Мурманск, то ли «Оливер», то ли «Боливар», до востребования?

Жора отвернулся, сжал губы.

– Да ни хрена у меня не получилось, как видишь, – пробормотал он в сторону. – Козлы. Сволочи. Животные… Лен, клянусь. Если только доберусь до них, на куски рвать буду. Я их… Я им каждому кол вгоню в сердце, а сам встану, закурю и буду смотреть, как они подыхают…

Плечи его затряслись.

– Успокойся, – произнесла Лена сухо. – Когда доберешься, тогда сделаешь все, как захочешь. А пока надо думать, что делать дальше.

Жора уставился на узкую светлую полоску между экраном и рамой.

– Беги, еще раз тебе говорю. Беги. Это твой единственный верный шанс. Обо мне не беспокойся.

– Они убьют тебя, прежде чем сообразят, что им это невыгодно. Балчи весь дрожит, на нервах.

– Убьют, не убьют – тебя это не должно волновать, – сказал Жора.

Лена раздвинула в улыбке распухшие от слез и побоев губы.

– А кто же тогда вгонит им кол в сердце? На вокзале что-то объявили по репродуктору.

Лена отогнула экран, выглянула наружу.

– Скоро отправляемся, сейчас они придут, – сказала она. – Слушай меня теперь внимательно. Извини, но все эти идеи с записками и звонками… мы не можем просто ждать и надеяться. Погоди, не перебивай. Я все время думала и кое-что поняла: это уравнение для седьмого класса, Жора, мы такие решали по алгебре – надо только разбить числа по группам, и все сразу получится… – Лена подняла к лицу узкую ладонь: там лежал бутылочный осколок в виде треугольника с острой вы тянутой вершиной. Помолчав, она сунула его в карман Жориных джинсов. – Мы можем с ними справиться, если разделим их. Поодиночке. Оружие только у милиционера, понимаешь?

Жора усмехнулся и выразительно посмотрел на свои наручники.

– Да, наручники, – быстро проговорила Лена. – Это главная наша проблема. Но ты можешь от них избавиться. Хотя бы на короткое время.

– Как? – воскликнул Жора свистящим шепотом. – Перегрызу, что ли?

– Спокойно. Ты… – девушка на миг стушевалась. – Прости, ты давно посещал уборную?

С полученных за «солому» денег Кафан купил в продмаге бутылку «Особой», упаковку чешского пива и консервов на закуску. Обе руки у него были заняты, пришлось стучать в дверь ногой. Причем не один раз. Наконец дверь отъехала в сторону, на пороге стоял Шуба с помятой заспанной рожей.

Кафан вошел, выгрузил вещи на полку, затем коротко и ясно врезал Шубе в ухо.

– Ишак тебя нюхал, дурень! – сказал он вполголоса. – Тебя зачем здесь оставили? Чтоб ты дрых здесь, ноги раскинув?

– Да ладно, – Шуба широко зевнул и потянулся, – все ж нормально… Педрило с сучкой своей на месте, живы-здоровы, чего и нам желают.

Кафан подошел к Лене, зыркнул. Обернулся к Жоре. Заметил скомканный скотч на полу.

– А это что? – Кафан поднял скотч, пнул ногой Жору в живот. Схватил Шубу за воротник, встряхнул. – Кто пасть отклеил, я спрашиваю?

– Это я сделала, – спокойно произнесла Лена. – Ему было трудно дышать.

Кафан отшвырнул Шубу к двери, обернулся.

– А тебе кто разрешал, ласковая моя? – спросил он, удивленно подняв брови.

– Я видела, что ему плохо. Здесь очень душно. Кафан подошел к Лене, взял ее лицо в свою огромную коричневую лапу, сжал.

– Больше так не делай, поняла? Делай только то, что тебе говорят старшие… Поняла или нет, я не слышу?

– Поняла, – ответила Лена глухим голосом. Кафан отпустил ее.

Шуба пробормотал из противоположного угла:

– Ты, Кафан, это самое, только лейтехе ни чего про меня не говори. Ладно?.. Где он, кстати? Уже трогаемся вроде.

– Никуда не денется, – сказал Кафан. Он переложил продукты на стол, открыл банку пива, отхлебнул, уставился в стену. – Балчи темнит что-то. Чую я, что он порошок наш перепрятал. Когда мы «солому» сдавать пошли, я попросил его открыть этот туалет, за стеной – отлить, мол, хочу. Он махнул рукой, говорит: там где-нибудь найдешь место… Не нравится мне это, – Кафан сделал долгий глоток. – Совсем не нравится.

– Да брось ты суетиться, – отмахнулся Шуба. – Зачем ему под нас копать? Если хозяин за этим застукает, себе же дороже выйдет.

– А хозяину нашему плевать. У него таких, как мы, Шуба, – хоть задницей ешь… – Кафан обернулся к напарнику, громко рыгнул. – Ему главное, чтобы товар к Лойду не уплыл или еще куда на сторону. А лейтеха припрет ему наши сорок кило, да еще сдаст не торгуясь – хозяину только выгода одна. Соображаешь?

– Неа, – честно признался Шуба. – В таком случае почему он нас в Ростове не чикнул?

– Ишак ты… И не лечишься. – Кафан смерил его презрительным взглядом. – Ему надо было от пацана с бабой избавиться. Нашими с тобой, Шуба, трудовыми руками… Я вот шел сейчас обратно к поезду и вдруг подумал: а если бы мы их тогда прикончили, как он нам велел, – где бы мы сейчас сами были-то?

Шуба пожал плечами, хмыкнул. Промолчал. А что тут думать-гадать? Лично он, наверное, вернулся бы под вечер в шестнадцатый вагон, отыскал эту жирную проводницу, курвищу эту, как ее… Нинок. Потом отправился бы в вагон-ресторан, пожрал бы и выпил. Шуба смотрел на жизнь просто: вчера степь, сегодня теплая водка в вагоне, завтра мраморная ванна в мурманском отеле. А послезавтра снова степь. И так далее…

И никак иначе.

Он хотел было рассказать об этом Кафану, чтобы тот успокоился и не брал лишнего в голову, но тут дверь откатилась в сторону, вошел хмурый, как туча, Балчи. И поезд сразу дернулся, будто только его и ждал, лязгнул железом, и, набирая скорость, покатился дальше на север. В сторону Ярославля, Рыбинска, Череповца, в сторону тихого городка Столин-Майский.

Похоже, лысому пассажиру из «восьмерки» наконец улыбнулось счастье – в Грязи к нему подсели веселые попутчики. Жора слышал, как из-за противоположной стены раздаются громкие голоса, смех, какой-то грохот, словно там роняют что-то тяжелое. Потом включили радио на всю катушку. Это было даже забавно. Позже кто-то из новеньких обходил все купе, громко спрашивал консервный нож. Стучались и в «девятку», но Балчи, глянув на Шубу и Кафана, молча покачал головой: не открывать.

Лейтенант вообще был не в настроении. Когда он увидел бутылку «Особой» на столе, желваки у него под кожей заходили ходуном. Балчи взял бутылку и убрал под сиденье.

– Водки не будет, – сказал он. – Пока все дела не сделаем, чтоб никакого пьянства. Увижу – убью.

– Да ты чего, лейтенант? – вскинулся Шу ба. – Это ж только завтра вечером, еще целые сутки!.. Мы ж тут сдохнем так просто сидючи! Не, Кафан, скажи!..

Кафан молчал, глядя себе под ноги. Наконец разлепил губы, произнес в пол:

– Лейтенанту, надо думать, виднее. Он у нас старший по званию. Командир полка.

– Не… Так а что нам делать тогда? – растерялся Шуба. – Пить нельзя, спать нельзя… Книжки читать, что ли?

– Деньги считай, – бросил Балчи.

– Какие деньги?

– Которые получишь, если только не упьешься и не проспишь все на свете.

Шуба угрюмо посмотрел на Балчи, потом на Жору. Он что-то соображал.

– Так это, сколько, ты говорил, выйдет на брата-то?

– По сто тысяч, – спокойно соврал Балчи. Жора усмехнулся про себя: лейтенант опять собирается обскакать «коллег» на повороте.

– Сто тысяч, – повторил Шуба. – Это сколько нолей? Шесть?

– Раскатал губу… Пять, – сказал Кафан.

– Я куплю себе броневик «шевроле», в которых деньги развозят, – решил Шуба. – И буду гонять на нем в степь за товаром.

– Очень умная мысль, – проронил Кафан.

Они помолчали, настороженно прислушиваясь к звукам, доносящимся из восьмого купе. Потом Кафан спросил:

– А как ты себе все это представляешь, Балчи?

– Что именно?

– Ну, завтра вечером. Как мы возьмем эти деньги, чтобы нас никто не замел? Педриле поводок на яйца – так, что ли?

Балчи наклонился вперед, уперев локти в колени.

– Нас никто не тронет. Мы выйдем отсюда втроем: я, ты и этот, – милиционер кивнул на Жору. – Шуба здесь задраится с девчонкой и будет держать оборону до нашего возвращения. А вернемся мы тоже – втроем, с пацаном. И с деньгами.

– Хорошо бы так, – хмыкнул Кафан.

– Он останется с нами в любом случае, если даже все пройдет гладко и мы не заметим на вокзале ничего подозрительного. Рисковать нельзя.

– А папаша не обидится? Ты же ему обещал…

– Папаше придется прокатиться на машине до Петрозаводска. Если молодежь будет вести себя хорошо, он в Петрозаводске зайдет в это купе и найдет их живыми и здоровыми… Вам все понятно, молодежь? – Балчи оглянулся на Жору и Лену. – А мы, так и быть, свалим на ходу где-нибудь после Столина.

– Ахмет тоже… свалил, – сказал Шуба, зевая во весь рот.

– Не воняй, – огрызнулся на него Кафан. Он посмотрел на Балчи:

– А наш товар, лейтенант? Что будет с товаром?

Балчи спокойно выдержал его взгляд.

– Скажи честно, Кафан: зачем тебе товар, когда у нас есть триста тысяч долларов?

– Это тоже деньги. Огромные деньги. Мы с Шубой…

– Нет. Товар – это еще не деньги, – жестко сказал Балчи. – Пока что это сорок кило «чернухи», которые вам придется тянуть на себе до самого Мурманска. Без прикрытия, тихим сапом, как черт на душу положит. Попробуешь сбросить где-нибудь по дороге, случайным людям? Рискни. Если даже они тебя не подставят, хозяин сам потом кишки твои вынет.

– Да это не твоя забота, лейтенант, – произнес Кафан.

– Не моя? – удивился Балчи. – А что ты запоешь в УФСБ, дорогой мой, когда тебя посадят в тазик с купоросным маслом? На кого ты будешь показывать пальцем: вот, это он обеспечивал мне прикрытие в дороге?..

Кафан побледнел.

– Вот и обеспечивай прикрытие, рожа ментовская. А товар – мой, что хочу с ним, то и де лаю. Где товар?!

Балчи ткнул его ладонью в лицо так, что Кафан кубарем слетел на пол. Затем достал пистолет, положил его себе на колени.

– …Да, Кафан, я мент, – сказал он, непрерывно двигая нижней челюстью. – Мусор, если хочешь. И как честный мусор, знающий свое дело, я могу сделать так, чтобы ты, паскуда, жук навозный, наркоман, сдох здесь на месте. И за несу в рапорт: так и так, сопротивление властям, убит при задержании. И, возможно, мне за тебя даже премию дадут в размере трех месячных окладов… И за тебя, Шуба, тоже, так что можешь не дырявить меня своими зыркалами, – Балчи с раздражением пнул ногой ползающего по полу Кафана. – А вместо этого я с вами нянькаюсь. Думаю, как сделать, чтобы было лучше. Уговариваю…

Кафан поднялся, вытер тыльной стороной ладони под носом, сел рядом с Шубой, набычился.

– Да мне твой порошок двести лет никуда не упал, – сказал Балчи. – Лежит, где и должен лежать, никто его не трогал.

– Предъяви, – пробубнел Кафан.

Балчи не успел ничего ответить. Шум из восьмого купе выплеснулся на коридор – там кто-то вышел. Тут же в дверь «девятки» постучали.

– Эй, сыс… соседи! – послышался нетрезвый голос, явно принадлежащий лысому пассажиру. – Где вы там зашились, эй? Расш-шивай-тесь, скоренько! У нас званый обед в честь волжских сыс-с… строителей! Але! Шагомм-арш, где вы там? Але, люди! Я вас не слышу!

Кафан пошевелился, глянул на Балчи.

– Пойти в рожу дать?

– Сиди тихо, – отрывисто бросил лейтенант. Он нервничал.

Лысый побарабанил еще немного, повозмущался, после чего вернулся, видно, в купе.

– Отмороженые какие-то, – сказал Кафан. – С заработков, что ли, едут?

Кронштейн торчит из стены под углом, так что запястья вместе с наручниками все время сползают назад, за голову; как ни крутись – все равно неудобно. И дышать нечем, в глазах темнеет.

И острый бутылочный осколок врезается в бедро, напоминая о необходимости действовать.

«Уравнение для седьмого класса, вот оно как», – думал Жора. Элементарно. Надо просто разбить цифры по группам. Кафан отдельно, Шуба отдельно. Балчи отдельно. И тогда обе стороны сравняются – что и требовалось доказать.

Лена Лозовская явно была из тех вечно отутюженных и заплетенных в косички маминых отличниц, которые первыми сдавали свои контрольные листы и уходили, пока весь класс еще корпел над задачей.

Она и сейчас сидит ровно, как на уроке, внешне спокойная и сосредоточенная, хотя почти не спала прошлую ночь… да если бы только не спала!

И она считает, что уже нашла решение.

Это раздражало Жору.

Дано: Жора и Шуба в туалете, Кафан дежурит в коридоре – как сегодня утром. Действие первое: Жора берет бутылочный осколок, зажимает Шубе пасть и тихо перерезает ему сонную артерию. Действие второе: в дверь стучит Кафан, Жора впускает его и повторяет с ним то же самое. Балчи сидит с Леной в купе, ждет, в конце концов не выдерживает и идет проверить, в чем дело. Стучит: «Эй, что там у вас?» Действие третье… Ну, тут до конца еще ничего не ясно.

Жора считал, что здесь вообще ничего не ясно. Да кто сказал, что огромного Шубу можно прикончить каким-то бутылочным осколком и чтобы при этом Кафан за дверью ни о чем не заподозрил? И кто сказал, что Кафан будет ломиться в туалет, а не побежит за Балчи? И кто сказал, что Балчи, прежде чем отправиться проверить, в чем дело, не пустит Лене пулю в ее умную голову, на всякий пожарный случай?

Гнилое решение, одним словом. На троечку.

Но у задачи есть еще одно «дано». Дано, что никакого выкупа завтра Балчи не получит. Ни цента. И вероятность того, что Жора и Лена живыми доедут до Мурманска – хоть она теоретически и существует, такая вероятность, – на самом деле ничтожно мала.

Потому выбирать не приходится.

…Жора еще раз посмотрел на Лену, затем набрал в грудь воздуха сколько мог, замычал и загремел наручниками – давал понять, что ему что-то нужно. Балчи приподнял голову, повернул к нему мокрое от пота злое лицо.

– Кафан, узнай, в чем дело.

Тот содрал скотч едва не вместе с губами.

– Мне в туалет, – сказал Жора. – Срочно. Шуба растянул рот в улыбке. Кафан вопроси тельно глянул на Балчи.

Балчи отвернулся и резко бросил:

– Никто из купе не выйдет.

– Но я не могу, – сказал Жора. – Будут проблемы.

– У кого будут проблемы?! – заорал вдруг милиционер. – У меня будут проблемы или у тебя?!

– Так нельзя, – сказала тихо Лена. – Нам еще долго ехать, мы же не сможем… И это просто не по-человечески.

Балчи встал, прошелся по купе. За стеной разрывалось радио. Он дошел до стола, вдруг наклонился, достал пустую бутылку из-под лимонной настойки и хватил горлышком о край. Стекло брызнуло в стороны.

– Вот это тебя устроит? – Балчи сунул Жоре под нос то, что осталось от бутылки – оскаленный острыми неровными краями цилиндр. Жора отшатнулся. – Не нравится? Почему же?.. Я думаю, дама из чувства человеколюбия подержит это, пока ты будешь мочиться, и внимательно про следит, чтобы ты не порезался! Что отворачиваешься? Ты что-то говоришь? Я не слышу?..

На взбешенного Балчи было страшно смотреть. Жора сказал в сторону:

– Нет.

Разбитая бутылка полетела на пол.

– Все, – сказал лейтенант, разводя руками в стороны. – Проблема была, проблемы больше нет. Мы можем ехать дальше. И с этого момента все проблемы будут решаться только так.

В его руке оказался пистолет, Балчи с разворота ударил Жору по голове рукояткой, оглушив его. Жора качнулся вперед и повис на наручниках. Лена вскрикнула.

– Сидеть, сука! На место! – рявкнул на нее лейтенант. – Шуба, тебе убрать стекло и выбросить в окно. Кафан, отстегни этого придурка и брось в багажник, чтобы я его не видел до самого Столина…

Сержант Воронько сидел в дежурке у Жени Ледковой, проглядывал протокол показаний Картадзе И. А., составленный небрежно и бестолково, и пил чай с айвовым вареньем. Айву Женя Ледкова покупает в Ставрополье, абрикосы и виноград – на побережье, подсолнечное масло и недорогой коньяк – в Краснодарском крае. А еще мандарины, еще вобла, а также стеклянная посуда и мягкие игрушки, и многое-многое другое… Вилка здешних цен и мурманских всегда оказывается в пользу Жени Ледковой. И в этой вилке состоит ее маленькая сверхзадача, как рядового проводника с окладом в семьсот пятьдесят новых рублей, а каждая станция для нее – это оптовый магазин, работающий по строгому расписанию… Правда, в нынешний рейс все цифры, часы и минуты полетели к черту.

– И что это такое делается? – вздыхала Женя Ледкова. – Сначала опаздывали на два часа, потом нагнали немного: двадцать минут, сорок… и вот тебе раз, уже четыре с половиной часа в минусе.

– Теперь нас в самую последнюю очередь пропускать будут, – сказал сержант Воронь-ко. – Как безнадежно отстающих.

– Дурацкий какой-то рейс. Никогда еще такого не было… Ахмет. Просто ужас какой-то. Этот грузин. У меня от него уже голова раскалывается: «паслющяй» да «паслющяй». Вы хоть нашли кого?

Сержант молча отхлебнул из чашки и сложил бумаги обратно в папку. На груди у него запиликала рация.

– На связи, – сказал Воронько. Это был Балчи Хадуров.

– Ты где сейчас есть, Саша? – голос у него уставший и раздраженный.

– В одиннадцатом, товарищ лейтенант.

– Сгоняй в шестой. Одна нога здесь, другая там. Восьмое купе. Отморозки какие-то собрались, шумят, люди жалуются. Доложишь мне потом.

– Хорошо. А что с этой парочкой из «девятки», товарищ лейтенант? Вы их…

– Давай быстрее, Саша, – перебил его лейтенант. – Потом поговорим. Отбой.

Сержант Воронько не любил отморозков. Он допил чай одним глотком и улыбнулся Жене Ледковой, а через пять минут уже был на месте и стучался в дверь восьмого купе, которая едва не выгибалась под ревущим напором звуков. В дальнем конце коридора стоял мужчина с плачущим малышом на руках.

– Все будет в порядке, не беспокойтесь, – сказал ему сержант Воронько.

Он постучал еще раз, и дверь отъехала в сторону.

Сержант ожидал увидеть сизый дымный чад, плавающих в нем нетрезвых командировочных в майках и спортивных штанах, заваленный колбасной шелухой и грязной посудой стол. Но вместо этого взору Воронько предстали пятеро прилично одетых мужчин: темный низ, светлый верх, у одного, лысого (сержант даже не сразу узнал его) на шее был повязан галстук. Все пятеро были трезвы и причесаны на пробор (кроме лысого, разумеется), кто-то тихо-мирно читал прессу, кто-то смотрел в окно, кто-то без особого интереса смотрел на сержанта Воронько. На столе стояла бутылка коньяка «Ани» и две чистые рюмки. Вверху хрипло надрывалось радио.

– Сержант Воронько, – небрежно козырнул сержант, входя в купе. – Что здесь происходит?

– Что? – переспросил лысый, весь подавшись вперед.

Воронько прошел к окну, наклонился над столом, едва не смахнув коньяк, и повернул влево ручку громкости. Радио продолжало реветь как ни в чем не бывало. Сержант повернул вправо – с тем же результатом. Тогда он развернулся и отчеканил:

– Я. Спрашиваю. Что. Здесь. Происходит. Лицо его покраснело.

– Ничего не слышу, – лысый показал на верх. – Очень громко. Там, наверное, испорти лось… Валентин, – он обратился к мужчине, который ближе других сидел к выходу, – ну сделай же что-нибудь!

Валентин, не отрывая взгляда от «Известий», толкнул ногой дверную ручку, и дверь поехала на место. Сержант обернулся к лысому и с удивлением обнаружил у него в руках черный браунинг с встроенным глушителем. Дуло смотрело сержанту в переносицу.

– Итак, будем знакомы, сержант Воронько, – сказал лысый, плавно нажимая на спуск.

В тот же момент дверь, щелкнув, встала на место.

Лена Лозовская чувствовала: там что-то происходит. Шуба тоже сидел на левой стороне купе, спиной к «восьмерке», но он листал журнал «Риги» и ему на все было наплевать.

Шум? Да. Грохот. Но какой-то не такой. Искусственный. Если прислониться затылком к стене, чтобы вибрация волнами передавалась дальше, к телу, – звук становится просто оглушительным, грязным, гулким. Но зато при этом можно услышать не только радио.

Лена слышала, например, как щелкнула дверь, когда вошел сержант. Как он говорил, как кто-то ему ответил. Потом дверь закрылась и – больше ни одного слова. Радио ревело по-прежнему. И это было странно. Такое впечатление, что в восьмом купе собрались глуховатые старички, чтобы в полном молчании насладиться пением Ирины Салтыковой и Димы Маликова… Или они просто чего-то ждут?

Лена взглянула на мокрые напряженные лица Балчи и Кафана, сидящих напротив. Они тоже молчали, каждый сам себе. Шуба продолжал с интересом изучать «Риги».

– Мне нужно выйти, – негромко и решительно сказала девушка.

Балчи медленно перевел на нее взгляд и ничего не ответил.

– Тогда убивайте меня или прячьте во второй багажник… Так нельзя.

– Это мысль, – согласился Балчи.

– Это свинство, – сказала Лена.

За нее неожиданно вступился Кафан.

– Да ладно, лейтенант, она же баба. Так и в самом деле негоже. Всякие там бабские дела… Кошка вон, и та не может куда попало ходить.

– А ты у нас в кошках хорошо разбираешься? – Балчи приподнял бровь. – Ты знаешь, наверное, как они умеют выпрыгивать в окно?

Кафан промолчал.

– Вы можете заклинить чем-нибудь раму, – сказала Лена.

– А может, ты хочешь, чтобы кто-нибудь постоял рядом, подержал тебя за ручку? Вот Шуба, например?

– Запросто, – отозвался Шуба, воткнувшись в журнал.

– Нет, – твердо сказала Лена. Балчи подался вперед, сказал:

– Очень хорошо. Вот и заткнись.

За окном с ревом пронесся встречный поезд. Вагоны, занавески на окнах, лица пассажиров – все обратилось в пучок стремительных желтых и синих линий.

– Ее можно в клетушке запереть, между вагонами, – подал мысль Кафан, вспомнив, видно, кое-что из своего богатого дорожного опыта. – Шуба в одном тамбуре постоит, я в другом.

Балчи пошарил в кармане, выудил таблетку и стал сосредоточенно жевать.

Паспорт был, конечно, поддельный, и фамилия его не Шиманский, а – Сарыгин. Лысина была настоящая: последний волос слетел с головы Сарыгина еще в 88-м году. Сарыгин обладал ярко выраженным калькулирующим умом и мог пить не пьянея, хотя от водки у него была изжога, а от красного вина начинало тарахтеть сердце. Вообще он недолюбливал это дело, равно как и громкую музыку. Но при этом Сарыгин держался за свою работу и ради нее готов был на многое.

…Он как раз успел расправиться с «Известиями» и попросил Валентина передать ему «Неделю», когда наконец замигала лампочка на ППУ и в эфире объявился Хлус, который дежурил в тамбуре седьмого вагона.

– Вышел номер второй, – сказал он. – Осматривается. Сейчас потянутся остальные.

– Хорошо, – сказал Сарыгин, делая знак остальным в купе. – Мы ждем.

Чебур и Клим отложили в сторону прессу, сняли пистолеты с предохранителей. Валентин выудил из-под сиденья полицейский дробовик «моссберг», осторожно, стараясь не шуметь, передернул цевье.

Хлус опять подал голос:

– Вышли номер второй и третий, с ними мартышка. Направляются в уборную… Нет, идут в тамбур. Какого, спрашивается…

Связь прервалась. Сарыгин быстро встал и скомандовал:

– На ход. Клим, ты первый.

Сидя в купе, почти не чувствуешь этой скорости. Там воздух стоит неподвижно, а далекая перспектива за окном создает иллюзию чего-то медленного и тягучего – кажется, поезд еле ползет по равнине.

Зато в этом тесном, наполненном стуком колес межвагонном пространстве – все по-другому. Поезд несется, как угорелый, смазывая шпалы и щебень в однородную массу, рельсы дрожат, сияют и изгибаются, словно сверкающие молнии… Лена с Шубой вошли сюда, и Кафан сразу захлопнул за ними дверь. Он остался в тамбуре шестого вагона.

Шуба вдруг облапал Лену, притянул к себе. Она увидела совсем близко растянутые в улыбке губы, жесткие волоски на подбородке. Почувствовала на себе его влажную ищущую руку.

– Уберись, – сказала Лена.

Шуба, тяжело дыша, продолжал искать. Он насмотрелся картинок в журнале и ничего не слышал. В окошке, выходящем в соседний тамбур, мелькнула чья-то рыжая голова, синие внимательные глаза.

– Там смотрят. Пошел вон.

Лена оттолкнула Шубу к двери. Он обернулся в окно, облизнул губы, сказал: «Ну ты, в общем, по-быстрому…» – и вышел, закрыв за собой тяжелую дверь.

В окошко было видно, как он разговаривает с кем-то в тамбуре. Улыбается. Во рту у него появилась сигарета, Шуба наклонился – прикурить, наверное. Голова его пропала из виду. Лена смотрела во все глаза, затаив дыхание. Она все еще боялась поверить. Боялась разочароваться.

Раз, два, три, четыре, пять.

Шуба так и не разогнулся. Зато снова мелькнули рыжие волосы.

Потом в дверь глухо стукнуло, и где-то за спиной раздались выстрелы и крики.

Клим толкнул дверь из «предбанника» и влетел в тамбур. Согнутые в локтях руки, сжимающие браунинг у левого плеча, выпрямились, как две стальные пружины, пистолет ткнулся вправо, влево. Номер второй стоял у левой двери и обалдело хлопал глазами. К нижней губе прилип дымящийся окурок.

– Руки на дверь! Ноги в стороны! – быстро и внятно проговорил Клим.

Окурок упал на пол. Кафан выдавил:

– Так это. Аа-а…

И нерешительно развернулся спиной, уперевшись в дверь большими коричневыми руками.

– Шире ноги!

Едва Кафан раздвинул свои кривули, как сзади последовал коварный удар, превративший его яйца в пылающий омлет.

…Выстрел из «моссберга» оставил в двери девятого купе дыру размером с голову, испарив куда-то дверной замок и ригель. Эхом донеслись вопли и топот в соседних купе. Сарыгин бегал по коридору, заталкивал обратно любопытные головы, запирал двери на ключ и выкрикивал:

– Федеральная служба безопасности! Отдел по борьбе с наркотиками! Никто не выходит из своих купе! Всем отойти от дверей, лечь на пол или на полки! Без паники! Организованно!.. Федеральная служба безопасности!..

Валентин просунул ствол ружья в отверстие и выстрелил еще раз. Оттолкнул дверь в сторону. Девятое купе было пусто. На месте окна болталась пустая, изрешеченная дробью рама. Сзади Чебур сказал негромко:

– Где ж твои мозги были, парень? Пусти-ка… Чебур прыгнул в купе и изящно повернулся кругом, проведя дулом пистолета быструю невидимую черту от одной стены до другой.

– По нолям, – Чебур выругался. – В окно ушел.

Он опустил пистолет и как-то странно при этом дернул головой. На лбу, у самой границы волос, вдруг нарисовалась темно-красная клякса, а на столик за его спиной с брызгами плюхнулись мозги. Чебур судорожно поднял руку, словно задумавшись, качнулся и рухнул лицом вперед; из дыры в задней стенке черепа что-то вытекло на черную вощеную туфлю Валентина.

– Что там у вас? – орал Сарыгин. Валентин отступил.

– На багажной полке, сука…

Он разрядил дробовик в потолок над собой. Панели разлетались в пыль и клочья, обнажая металлический каркас, ржавую изнанку крыши. Появился Сарыгин, скользнул взглядом по растянувшемуся на полу Чебуру. Посмотрел наверх. Сказал:

– Там никого нет.

Перезарядив ружье, Валентин стрелой влетел в купе. Багажная полка превратилась в дуршлаг. Пустой дуршлаг. Левая стенка была выломана, из темного провала доносились шум и треск.

– Он в туалете! – крикнул Валентин. Сарыгин сказал: «Да еоо!» и бросился в «предбанник».

Дверь туалета вынесло со второго выстрела, но здесь уже никого не было. В потолке зиял пролом, на полу валялись дырчатые, как пресное печенье, обломки панелей. На крышке унитаза отпечатался след ботинка. В открытое на две трети окно залетал теплый майский ветер. Валентин высунулся наружу, влепил со злости по кустам, выбив облачка зеленой пыли.

– Мы думали тогда, он ушел… а он забрался на багажную полку, сука. Как раз над нашими головами, – Валентин тяжело дышал. – Чебура снял. А потом проломил левую стенку на полке и под крышей по каркасу перебрался сюда…

– И теперь уж точно ушел в окно, – проворчал Сарыгин, оглядывая окно. – Как же так, Валентин? Обосрались по самые уши, а?.. – он высморкался в окно. – Порошок не видел?

– Где?

– Везде! – взорвался вдруг Сарыгин. – На полке!

– Нет, – покачал головой Валентин. Сарыгин подошел к окну. Заметил торчащий из рамы обломок ножа.

– А это…

Из тамбура вдруг раздался выстрел.

Лена попыталась открыть дверь, ведущую в седьмой вагон, но дверь не открывалась – может, с обратной стороны привалился Шуба, а может, дверь запер тот самый рыжий парень. Он снова появился в окошке и показал перекрещенные руки: сюда нельзя, иди обратно. Лицо у него строгое.

– Вы кто? – крикнула Лена.

За ее спиной со скрипом распахнулась дверь.

– Выметайся отсюда, мартышка. Руки за голову… Служба безопасности.

Лена увидела еще одного незнакомца. У него было белое лицо, белая, расстегнутая на две верхних пуговицы, сорочка – и быстрые глаза. В руке Лена заметила пистолет.

– Что смотришь? – сказал он ей. – Руки!

– Я только…

Бледный парень выволок ее в тамбур, развернул и воткнул лицом в стену.

– Стоять, не двигаться.

Он провел руками от подмышек до бедер, ударил «щеточкой» по ступням ног, раздвигая их шире. Лена увидела корчащегося на полу у наружной двери Кафана, его глаза выехали из орбит и шарили по потолку. В вагоне слышались стрельба и крики.

– Я знала, что вы придете, – сказала Лена. Парень ударил ее по почкам.

– Закрой рот, мартышка. Резкая глубокая боль.

– Но я ведь здесь ни при чем!.. – тихо вы дохнула она.

Новый удар.

– Стоять!

И тут произошло нечто совсем из ряда вон. Кафан, который только что корчился в позе умирающего галла, вдруг вскочил на ноги и с ревом устремился на эфэсбиста. Парень побледнел еще больше, отступил на шаг и выстрелил. Кафан словно и не заметил; он навалился на него и опрокинул навзничь, так что эфэсбист с жутким глухим звуком врезался затылком в противоположную дверь. Когда Кафан поднялся, в руке у него был пистолет, а на боку расплывалось жирное кровавое пятно. Он оперся рукой о стену и прохрипел:

– Хорошо стоишь… сучка.

Лена расширенными от ужаса глазами смотрела, как внутри у него пульсирует что-то живое, мокрое, скользкое, грозящее вот-вот вывалиться наружу. Она закричала. Кафан сплюнул, оттолкнулся от стены, встал посреди тамбура, широко расставив ноги. В этот момент ручка двери, ведущей в вагон, повернулась вниз. Кафан, не долго думая, выстрелил в дверь, схватил Лену за волосы и потащил в сторону. Лена ударила его по лицу – Кафан даже не поморщился. За дверью раздались крики и выстрелы. Из стены рядом со стоп-краном вырвало огромный кусок, брызгами рассыпались стекло и пластик.

– Никому не двигаться! Служба безопасности! Еще выстрел – угольный шкаф со скрежетом разлетелся на куски, оттуда поднялось облако черной пыли.

– Хана нам, Лена, – бормотал Кафан, оттаскивая девушку к наружной двери, как трактор уверенно тащит за собой цепляющуюся за землю борону. – Всем хана… И тебе тоже, это… как два пальца.

Он уперся спиной в дверь, за которой мелькали кусты и плавные линии электропроводов. Подергал ручку. Выстрелил несколько раз в замок. Что-то с тонким писком отлетело в сторону… Потянул дверь на себя. В тамбур ворвался жесткий, как полотенце, ветер, запах свежих листьев и гудрона.

– Всем хана.

Лена поняла, что он задумал. Она ударила его коленом в пах – у Кафана щелкнула челюсть, он снова выпучил глаза… затем дернул ее за волосы так, что чуть не оторвал голову. Девушка схватилась за какой-то выступ на стене, сжала пальцы в кулак и с криком ударила бандита прямо в зияющую рану на боку. Кулак словно провалился в горячий кипящий кисель.

– Тебе не больно? – тихо спросила Лена, так тихо, что, может, даже не спросила, а только подумала, но Кафан все понял. Из его горла вырвался хрип и что-то еще… Мокрое.

– Может, хватит? Или еще?

Кафан покачнулся, вцепился в поручень. Лена резко выдернула руку – внутри раздался мерзкий звук, кулак был в крови. Пистолет упал на край площадки, отскочил и в одно мгновение был смыт проносящимся внизу потоком щебня и травы.

…В тамбуре появились двое: лысый из восьмого купе и какой-то парень – его туфли и низ темных, в полоску, брюк заляпаны кровью. В руках у парня короткое тяжелое ружье, Лена видела такие в полицейских сериалах. Ружье было направлено в ее сторону.

Она зачем-то крикнула:

– Это Кафан!.. – словно главное сейчас было представить стороны друг другу.

Лена не слышала выстрела, но что-то вдруг с неодолимой силой потянуло ее назад.

Рядом раздался голос Кафана. Она увидела его расширенные зрачки. И почувствовала грохочущую бездну за спиной, очень близко, ближе, чем ее собственная кожа.

Жору выкинули из багажника, словно это был мешок с протухшей редькой. Плеснули в лицо чем-то теплым и соленым. «Море? – подумал Жора. – Минералка?» Страшно болела голова. Он не знал, сколько провалялся без сознания. Внизу по-прежнему стучали колеса: туда-туда…

Жора открыл глаза.

Ни Кафана, ни Шубы, ни Балчи. Над ним нависло пустое незнакомое лицо. Веснушки. Бесцветные брови и ресницы. На пористом носу и над верхней губой гроздьями блестел пот.

– Время! Время! – выкрикивали где-то далеко. – Время не ждет!

Топот снаружи. Крики. Такое впечатление, что там выступает народный ансамбль бедуинов-тимпанщиков или десяток людей одновременно молотят ногами в двери.

– Что случилось? – пробормотал Жора. – Что здесь происходит?

Рыжий отхлебнул из стакана и снова плеснул Жоре в лицо.

– Валентин! Сарыгин! – крикнул он в сторону. – Здесь этот… Курьер! Я его в багажнике нашел!

Из коридора донеслись ругательства. Кто-то сказал запыхавшимся голосом: «Здесь ни фига…» Потом прилетело:

– Кончай его, Хлус! Время!

Рыжий, который, наверное, и был тем самым Хлусом, достал откуда-то черную тупорылую машинку, которая называется «агент» или «астра», или «беретта», или еще черт знает как, и больно ткнул ее Жоре в глаз.

– Эй! Подожди! – крикнул Жора. – Вы кто такие?! Я никакой не курьер!

На горизонте показался шумный лысый пассажир из восьмого купе – сейчас он был абсолютно трезв, за поясом его брюк небрежно торчала рукоятка пистолета.

– Что ты там телишься, Хлус? Погоны проморгали! Порошок не нашли! Клим обтошнил весь тамбур, у него сотрясение!.. Кончай курьера и берись за работу! Времени нет!

Хлус оглянулся на лысого, скользнул рассеянным взглядом по Жориному лицу. Указательный палец лег на спусковой крючок. «Порошок не нашли… Опять порошок!» – молнией мелькнуло в Жориной голове.

– Стой! Я знаю, где порошок! – заорал он. Хлус, похоже, совсем не удивился.

– Да ты что? – сказал он спокойно. – А говорил, что не курьер.

Рыжий и лысый молча переглянулись, словно поймали Жору на слове.

– Говори. Быстрее.

Пистолет продолжал давить на глазное яблоко. Жора скороговоркой выпалил:

– Кафан говорил, товар в туалете. Это место, где они обычно его прячут. И еще он говорил… Говорил, что Балчи, наверное, перепрятал товар в другое место. Молчание.

– Да ни черта он не знает, – сказал наконец Хлус. – Плетет лишь бы что.

Лысый ничего не ответил и куда-то исчез. Хлус убрал пистолет.

– Подъем.

Ноги и руки почти одеревенели и не слушались, наручники врезались в кожу. Жора неуклюже перевернулся со спины на живот, встал на четвереньки, на корточки. Он увидел какого-то мужчину, который растянулся в нелепой позе на пороге купе. В затылке у него зияла дыра, голова плавала в луже крови… У Жоры вдруг екнуло сердце.

– А где Лена? – сказал он, уставившись в пустое лицо Хлуса. – Лена!.. Где Лена?!

Хлус взял его под мышки и приподнял. Жора вырвался, метнулся к выходу из купе, едва не споткнувшись о труп. Выбежал на коридор. «Предбанник» был открыт, там стоял лысый. Он обернулся к Жоре, что-то сказал. Жора рванул вправо по коридору. Пол засыпан осколками панелей, в воздухе пахнет порохом и мышами; все купе, кроме восьмого и дежурки, были заперты, внутри кричали и молотили в двери. Жора заглянул в дежурку: там незнакомый парень, повесив на шею дробовик, перетряхивал полки и шкафчики.

В «восьмерке» у окошка сидел, приперевшись к стене, лопоухий сержант Воронько. Жора подбежал к нему, тряхнул за плечо.

– Что здесь происходит?

Сержант качнулся, голова его безвольно откинулась назад. Между широко открытых глаз темнел окрашенный кровью и порохом провал. Жора выбежал прочь.

– Лена!

В коридоре его встретил прямым правым рыжий Хлус. Жора удержался на ногах, поднырнул под следующий удар и влепил головой Хлусу в живот. Когда тот согнулся, Жора снизу ударил его в лицо скованными наручниками кулаками – словно принял волейбольную подачу. Хлус расстелился на ковровой дорожке, Жора переступил через него и вбежал в «предбанник». Туалет был разгромлен, из продырявленного бака стекала на пол вода. В тамбуре гулял ветер, наружная дверь была распахнута настежь; на железном ребристом полу сидел Шуба с разбитым в кровь лицом, над ним стоял, раскачиваясь, лысый. Шуба бубнел:

– …Не знаю. Обычно всегда за потолочными панелями, самое лучшее место, там никто не шныряет. Это уж когда махачкалинский рейс или из Алма-Аты, тогда на границе вагоны трясут до последнего винтика. А здесь границы нет, и Кафан всегда прячет товар за панелями, говорит, что бояться нечего…

– Где Лена? – крикнул Жора.

Шуба поморщился и отвернулся. Жора бросился к нему, схватил за горло, встряхнул:

– Где Лена, гад, я тебя спрашиваю?! Лысый коротким точным ударом опрокинул Жору на пол. Крикнул раздраженно:

– Хлус! Валентин! Вашу мать, работники!..

Жора приподнялся и с ревом опять бросился на Шубу. Кто-то схватил его сзади за волосы, оттащил в «предбанник», несколько раз приложил лицом о мусорный ящик. Издалека – из дежурки, наверное, – прилетел ликующий голос:

– Мужики, нашел! Есть!

– Ну, слава богу, – пробормотал лысый и перекрестился. – Отчаливаем.

Жора пробирался через орешник, не чувствуя под собой ног. В этом парне – его, кажется, звали Чебур – при жизни было никак не меньше девяноста кило, а сейчас и все сто двадцать. Он тяжелел с каждой секундой, с каждым шагом, и мухи, что вились у его развороченного затылка, иногда тыкались Жоре в лицо.

Слева пыхтел Шуба, ему достался невысокий сухощавый сержант Воронько. Шуба и Жора теперь – «трупная команда», трупоносы; возможно, только благодаря этому они и живы сами до сих пор. Впереди трусцой семенит Сарыгин, его жирные лопатки под рубашкой ходят, словно поршни, вдоль позвоночника вытягивается темный треугольник пота. Сарыгин поторапливает, выкрикивает на ходу хриплым голосом: «раз-два, раз-два… не отстава-ать!» Похоже на марш-бросок. Сзади – рыжий Хлус и Валентин, обвешанные рюкзаками и оружием, в самом хвосте плетется бледный как бумага Клим.

Еще дальше позади, за кустарником и узкой полосой травы, уже невидимый отсюда – застыл поезд. Из вагонов, наверное, успели высыпать люди. Когда Валентин несколько минут назад сорвал стоп-кран, многие из них слетели с верхних полок или опрокинули на себя горячий чай, или протаранили лбом соседа напротив. Для них это настоящее ЧП, повод для беспокойства. Что бы они сказали, когда бы им пришлось целых полтора суток провести в роли боксерской груши?..

– Быстрее, быстрее! Не спать!

Это Хлус наступает Жоре на пятки. У Хлуса бесцветные брови и ресницы, а на носу маленькие точки от давних юношеских угрей. Хлус сказал, что Балчи спрыгнул с поезда через окно в туалете. А Лену («твою мартышку», так он выразился) столкнул с поезда кривоногий – Кафан, значит. Кафану, видно, здорово не хотелось умирать в одиночку, и теперь они с Леной лежат где-то под откосом, смятые, как два разноцветных куска пластилина… А Жора тянет на себе труп полтора центнера весом, не думая ни о чем, молча считая шаги. Если он вдруг остановится, упадет или просто скажет: «А пошли вы все» – никто не станет грубить ему или пинать ногами. Эти ребята не какие-нибудь там изуверы, полпотовцы, беспредельщики ссученные. Они интеллигентно вставят дуло пистолета Жоре в глаз и сделают так, чтобы из затылка вылетело – и вся недолга. Они очень спешат, у них график.

Впереди опушка, открытое место. Сарыгин кричит: «Время! Время!» Надо пошевеливаться. Жора наклонился ниже, чтобы мертвый Чебур сполз чуть вперед и центр тяжести переместился на плечи.

Вперед.

Главное, не думать ни о чем. Умереть – это очень просто, это всегда успеешь, даже просить никого не придется.

Едва орешник кончился, устроили короткий привал. Жора сбросил Чебура на траву, сам упал рядом. Руки у Чебура вытянуты и подняты вверх, как у куклы – он начинает окоченевать. Пока все отдыхали, Сарыгин включил свой ППУ, переговорил с кем-то, дал ориентиры:

– …В общем, поле. К северу видна силосная башня, до нее километра два. На северо-восток – свиноферма или конюшня, три плоские кирпичные коробочки. Рядом грунтовка, на линии восток – запад. К западу начинаются дома, это поселок, насколько я понимаю. Ты следишь?.. Мы двигаемся к грунтовке, но если заметишь нас раньше, дуй прямо через поле. От Захара ничего не слышно? Ну ладно, и хрен с ним, пробьемся как-нибудь.

Привал окончен, все поднялись. Хлус помог Жоре взвалить Чебура на плечи, у того в волосах полным-полно муравьев, и когда они только успели сбежаться, сволочи. Сарыгин скомандовал: «На ход!.. Тридцать метров быстрым шагом, потом бегом. Раз-два, раз-два, не отстава-ать!»

Жора почему-то подумал об армии.

Когда они отмахали чуть не половину поля, на горизонте появился грязный синий мини-фургон. Он чесал прямо к ним, выбрасывая из-под колес комья влажной земли, радиатор у него высокий, в два яруса – похоже, это «шевроле», о котором так мечтал Шуба. Сарыгин махнул рукой, фургон остановился. Из кабины появился парень в теплой байке, он обошел машину кругом, откинул заднюю вертикальную дверцу, затем потрусил навстречу. Жора думал, он хочет помочь ему или Шубе, но парень лишь на миг остановился, чтобы взглянуть Чебуру в мертвое лицо и сказать:

– Черт побери.

Затем он взял у Хлуса и Валентина рюкзаки и побежал обратно к машине.

На погрузку ушло не больше минуты – трупы свалили в задней части машины, прикрыли брезентом. У Клима опять закружилась голова и начало тошнить, едва он уселся на сиденье. Водитель сунул ему полиэтиленовый пакет, Клим блеванул туда, затем перекрутил пакет узлом и вышвырнул в окно.

Фургон тронулся.

Жоре и Шубе пришлось трястись на полу рядом с Чебуром, Воронько и пустыми канистрами, хотя в салоне оставались свободные места. «Трупной команде», видно, не положено… Валентин сидел на заднем сиденье вполоборота к ним, поглаживая указательным пальцем спусковой крючок «моссберга».

Они выехали на грунтовку и повернули на восток, в противоположную от поселка сторону. Воздух загустел, посинел. Уже вечер. Машину подбрасывало на ухабах, канистры гремели и перекатывались. Шуба сидел, уткнув голову между колен, отдирал грязными пальцами засохшую кровь на лице. За окном мелькали верхушки деревьев, потом маленькие садовые домики, облепившие невысокий холм. Потом снова – только небо. Дорога стала ровнее. Сарыгин достал из бардачка карту, развернул на коленях. Присвистнул.

– Вон куда нас занесло… Поздравляю, бойцы. Мы должны были сойти в двадцати кэмэ от Конино, там нас Захар ждет, извелся весь, видно. Если бы не телились так долго, давно были бы на месте, поужинали бы и легли спать. А теперь до этого Конино полночи трястись… Придется ночевать в машине.

Клим проворчал что-то.

– Потерпишь, ничего, – ответил Сарыгин. – Скажи спасибо криволапому, что башку тебе не снес.

– А где сворачивать? – спросил водитель.

– Сначала на Соленый Купол, где шахта. Разгрузимся, а там уже будем смотреть. Далеко не поедем, все устали.

Сарыгин принялся потрошить рюкзаки, пересчитывать пакеты с «чернью».

– Эй, на Камчатке! – крикнул он, обернувшись. – Пятнадцать штук! Как там, с описью сходится?

Шуба отковырял от щеки очередной сгусток крови и покачал головой.

– Не-а, – сказал он. – Трех не хватает. Лейтеха, видно, с собой забрал.

– Врешь, – усомнился Сарыгин.

– Больно надо.

– А ты чего молчишь? – Валентин ткнул Жору в плечо дулом дробовика. – Сколько было у вас порошка?

– Я не знаю, – сказал Жора. – Это не мой порошок, я не курьер…

– А кто ты тогда, если не курьер?

Жора замолчал. Кто он, в самом деле? Нужные слова никак не шли на ум.

– За меня хотели выкуп взять… вот эти, – он кивнул на Шубу. – За меня и за Лену.

Сарыгин повернул к нему голову, прислушиваясь.

– И много хотели взять?

– Полмиллиона долларов, – сказал Жора. Валентин улыбнулся.

– Били, наверное? – допытывался Сарыгин. – Издевались?

Жора ничего не сказал. Кому какое дело в конце концов…

– Ну а раз они тебя били, – говорил Сарыгин, – раз они такие нехорошие – почему бы тебе сейчас не прикончить одного из этих грязных вымогателей? Вот он, сидит перед тобой. Взять и придушить, например? Или канистрой огреть по голове, а потом перегрызть зубами глотку. Мы не будем мешать, честно. Он ведь и девушке твоей больно делал?

Шуба исподлобья смотрел на Жору, продолжая медленно скоблить пальцем щеку. Глаза сузились, как у камышового кота. Ждал – вот, сейчас на него с гиканьем бросятся.

– Дайте мне пистолет, – сказал Жора, – и через полминуты грязный вымогатель будет лежать под брезентом.

Теперь все заулыбались, словно другого ответа и не ожидали. Даже Клим изобразил что-то вроде улыбки. Сарыгин отвернулся.

– Тебе предложили: прикончи его, как это делали в старые добрые мезозойские времена, – сказал он. – Не хочешь – твое дело. Или ты врешь, что не курьер, или… Видно, мало тебя били, парень.

Наверное, это и называется: белая ночь. Когда темнота только внутри чего-то. Внутри квартир, внутри машин, где люди включают лампы и ночники. А снаружи – мерцающий серый свет льется с неба.

Жора сразу увидел вышку, едва вышел из фургона. И двухэтажное замызганное здание, откуда эта вышка торчала. И абстрактный рисунок полуразобранных рельсовых путей, и стойки подвесной дороги между вышкой и отвалом, и кудрявые нити троса между ними, и несколько перевернутых тележек. Из бетонной коробки подъемного устройства выглядывало огромное неподвижное колесо, желтое от ржавчины.

– А это называется Соленый Купол, – сказал Сарыгин. Он поднял камешек с земли и швырнул его в разбитое окно главного здания. Оттуда прилетел высокий дребезжащий звук.

– Жертва рыночной конъюнктуры. Раньше была шахта, победитель каких-то там соцсоревнований, Доска почета, книга трудовой славы и все такое. Считай, целый поселок на нее работал, две тысячи жителей. А с девяносто второго года это уже не шахта, а свалка. Чего там только нет в главном стволе… а, Валентин?

Валентин курил, опустившись на корточки. Он поднял глаза на Сарыгина.

– Чего-то не хватает, наверное, – сказал он.

– Точно. Не хватает. А почему тогда сидим?

Валентин подумал еще немного, затем решительно стрельнул окурком в сторону, поднялся и подошел к Жоре.

– Давай за работу. Выгребайте мусор из машины, тащите вон туда, – он махнул рукой в сторону вышки.

Шуба откинул брезент в сторону, вытянул за ноги Воронько, взвалил на плечи. Жора взялся за Чебура. Тело зацепилось за какой-то острый выступ на полу, словно не хотело, чтобы его куда-то тащили. Подошел Хлус, резко дернул за ногу. Раздался звук рвущейся ткани и еще чего-то рвущегося – кожи, наверное. Чебур вывалился из фургона на землю.

Хлус смотрел на Жорины наручники.

– Дай-ка сюда, – он достал из кармана плоскую металлическую фиговину, вроде отмычки. – Дай руки, говорю, не бойся.

Жора вытянул перед собой руки. Хлус просунул отмычку в прорезь замка, повертел из стороны в сторону, прислушался. Еще повертел. Внутри щелкнули пружины – одна и вторая.

– Совьет Юнион, армейские, – с уважением сказал Хлус, снимая наручники и пряча их в карман. – Жалко выбрасывать.

Кровь острыми болезненными толчками заполняла передавленные на запястьях вены.

«Почему выбрасывать?» – хотел спросить Жора, но тут Сарыгин закричал:

– Да вы будете там шевелиться, в конце концов?

Жора кое-как взвалил на плечо Чебура, все более напоминающего тяжелую деревянную статую. Пошли. Дорогу показывал Валентин, за ним шел Шуба, потом – Жора. Хлус и Сарыгин шли позади. Клим остался в машине. Под ногами хрустела каменная крошка, в лицо дул серый прохладный ветер, пахло солью и болотом. С натужным скрипом повернулось колесо на верхушке подъемника. Повернулось и встало. «Почему выбрасывать?» – снова подумал Жора.

– Вот елки… А все-таки он, гад, не спрыгнул, – послышался сзади негромкий голос Са-рыгина. – На крышу ушел.

– Кто? – спросил Хлус.

– Мент. Хадуров или как его там. Хитрый, как росомаха. В раме обломанное лезвие торчало, помнишь? Я не понял сперва – зачем. И вот дошло наконец, здрасьте… Он приоткрыл окно и застопорил, чтобы ногой опереться, когда на крышу залезать будет. Так что пока мы там икру в вагоне метали, он сидел, сукин сын, прямо над нашими головами.

– Может, свалился, пока лез, – предположил Хлус.

– Такой свалится, если только ему пулю в живот всадить, – ответил Сарыгин. – Проморгали мы мусорину, короче.

– Зато товар у нас.

– Лойд все равно спросит: что да как? Да почему?

– Нужен Лойду этот милиционерик, как кошке эпилятор.

– Он не любит, когда грязь оставляют. И я тоже не люблю, Хлус.

– Той грязи-то…

Сарыгин сказал еще что-то, Жора не услышал, потому что Валентин отвалил в сторону дверь, ведущую в главное здание. Где-то внутри загремело стекло и железо, послышался удаляющийся собачий лай.

– Прошлый раз собак не было, – сказал Валентин, подпирая дверь кирпичом.

– А ты хотел… Тут скоро крокодилы заведутся, – ответил ему Сарыгин. – Сигарету выбрось, а то ахнет ненароком.

Валентин растер окурок о кирпичную стену.

– Может, мне и каску на голову обуть? Внутри было темно. Кто-то включил фонарь.

Яркий желтый конус света зашарил по полу и стенам, вырывая из темноты язвы на отсыревшей штукатурке, лужи на каменном полу, сваленные в кучи бумагу и тряпье. Где-то далеко б ликовали круглые крысиные или собачьи глаза. Здорово воняло прокисшим.

– Идти тихо, ровно, никому не дергаться. Слышите? Если что – задницу отстрелю и оставлю здесь подыхать.

Жора понял, что обращаются к нему и Шубе.

Они шли по длинному коридору, звук каждого шага по два-три раза рикошетил от стен, возвращаясь с каким-то неузнаваемым диким присвистом. Жора различал перед собой перегнутое надвое тело сержанта Воронько, раскачивающееся на плече у Шубы. Голова сержанта болталась внизу, волосы на затылке были мокрыми и блестели. Из воротника выглядывала перекрученная цепочка.

– Я слышал, лет через сорок соль должна выйти здесь наружу, – негромко проговорил Хлус. – Такая глыбина. Красно-белая гора.

На какую-то секунду свет исчез: Валентин с фонарем свернул направо. Все потянулись за ним.

– …И вся дрянь, что валяется сейчас в шахте, окажется внутри горы, как эти мухи, которых находят в каменной смоле.

– Если хочешь, Хлус, мы тебя там похороним, – донесся спереди голос Валентина. – Ты будешь хорошо смотреться, обещаю.

– Как муха в окаменевшем дерьме, – добавил сзади Сарыгин.

Коридор, в который они свернули, оказался пошире. Зато воняло здесь куда хуже. Свет фонаря наткнулся на сетку в конце коридора и рассыпался, как вареный желток, перетертый через шинковку. Десяток-другой шагов – и они у лифтового колодца.

– Стоять. Там главный ствол, – Валентин распахнул сетчатую дверь и сплюнул куда-то в темноту. – Полтора километра сплошного оргазма.

Никакого лифта за сеткой не было. Пустая шахта – вверху и внизу. Капли воды, падающие откуда-то с высоты; ребристые арматурные прутья, торчащие из бетона, как волосы в носу.

– Ты, длинный, – Сарыгин показал на Шубу. Свет фонаря хлестнул по разбитой морде, остановился. Шуба зажмурился. – Шагай вперед, длинный. У тебя получится.

– Чего? – тихо вякнул Шуба, отступая.

– Чего, чего… Ты, вижу, собрался вечно таскать на себе этот мусор? Бросай в шахту.

Шуба нахмурил брови. Соображал. Рядом Хлус загремел чем-то железным. Жора увидел у него в руках длинный кусок швеллера с косо срезанным торцом.

– Может, торжественное прощание устроим? – произнес Хлус. И вдруг заорал во все горло: – Хочешь, длинный, а-а?!!

– Делай, что тебе говорят, парень, не запинайся, – сказал Сарыгин. – Бросай труп в яму. На раз – подходишь, на два – бросаешь. Проще пареной репы. Иначе этот рыжий придурок Хлус тебе ноги переломает, вот честное слово.

Шуба понял. Он поправил сползающего вниз Воронько и осторожно шагнул к шахте.

– Здесь скользко, – сказал Шуба.

– Это ты просто обоссался немного, – бросил Хлус.

Жора заметил, что Сарыгин успел взвести свой пистолет, а Валентин закрепил фонарь на «моссберге» – получилось что-то вроде оптического прицела или прибора ночного видения. Шуба сделал еще несколько маленьких шажков и застыл у края бетонной пропасти.

– А теперь бросай.

Шуба наклонился вперед, отпустил руки. Мертвый сержант Воронько медленно, словно нехотя, скользнул вниз с его плеча, ударился спиной о край шахты и, кувыркнувшись ногами вперед, провалился в темноту. Было слышно, как тело несколько раз чиркнуло о стальные прутья, торчащие из опалубки… и больше ничего. Ни звука. Только арматура вибрировала на какой-то еле различимой ухом частоте. Возможно, Воронько еще летел, перекручиваясь в воздухе; возможно, его просто разорвало на куски, и падать стало практически нечему.

– Стой, где стоишь, длинный. Не шеве лись, – скомандовал Сарыгин. Потом обернулся к Жоре. – Теперь ты. И не тяни кота за хвост, все и так устали.

– Я хотел только спросить, – сказал Жора. Хлус выругался. Валентин направил дуло «моссберга» в лицо Жоре. Яркий свет фонаря ударил по глазам.

– Все вопросы потом, – сказал Сарыгин.

– Очень маленький вопрос.

– Бросай, тебе сказали!.. – заорал Хлус. Жора услышал рядом с собой тихий шорох и улыбнулся. Ему в самом деле стало немножко смешно. Совсем чуть-чуть. Он сбросил с плеча труп Чебура – тот врезался головой в бетон и бревном свалился в шахту. Жора разогнул занемевшую спину.

– И все-таки, – сказал он, продолжая улыбаться. – Где же Шуба?

– Где… Кто? – не понял Хлус.

Но фонарь уже скользнул вправо, где только что стоял дрожащий, как осиновый лист, долговязый курьер. Конечно же, никого там уже не было.

– Ах он, сука!!

Оглушительно прогремел выстрел «моссберга». Жора упал на пол, угодив руками во что-то скользкое, затем встал на корточки и таким обезьяньим макаром пошуровал вперед. Он знал, что на счетчике у него не более пяти секунд. Где-то вверху скользнул конус света.

– Второй тоже смылся!

Еще выстрел. Жора налетел в темноте на чьи-то ноги, ударил наугад. Короткий вскрик, звук рухнувшего на пол тела, и Жора, выпрямившись во весь рост, побежал, полетел, как метеор. Впереди темнота, позади бешено мечущийся свет, крики и выстрелы. И чье-то тяжелое хриплое дыхание за спиной.

…Он пробежал, наверное, метров десять, не больше. Врезался в стену, удержался на ногах и побежал вправо. Именно там его и ждали. Вдруг загремело железо, в глазах вспыхнул белый огонь боли – Жора успел подумать о Хлусе, сжимающем в руках кусок швеллера с оплавленным сваркой острым торцом.

На какое-то мгновение все выключилось.

Потом спине стало холодно – Жора открыл глаза и увидел, что его тащат за ноги обратно, к шахте. Он все видел (теперь светили два фонаря) и ничего не мог поделать, руки были словно ватные, чужие. Как у Чебура. Впереди у края шахты корчился Шуба с перебитой выстрелом голенью. Шуба жадно хватал ртом воздух и пускал слюни, у него было лицо безумца.

Потом они оба сидели там, у самого края, и спины холодил уже не цементный пол, а дыхание пропасти, полтора километра сплошного «оргазма».

И Сарыгин сказал:

– У меня тоже есть маленький вопрос. Вы как – сами прыгнете? Или вам помочь?

Жора опустил гудящую голову, сжал ее руками. «Главное – ни о чем не думать», – вспомнил он. Думать вредно. Небезопасно. Надо молча лететь, пока прутья арматуры рвут еще живое тело, лететь и ни о чем не думать, пока мелкими клочками не упадешь на дно шахты, как снег в безветренную погоду.

– Спасибо за заботу, – сказал Жора глухим голосом. – Мы сами как-нибудь. Только… дайте закурить, что ли.

– Какие нежности, – Валентин переглянулся с Сарыгиным, достал из кармана пачку «Винстон», потряс.

Жора вытянул пальцами крайнюю справа сигарету, размял, сунул в рот. Поднял глаза.

– А огня?

Он увидел только стремительно приближающийся к лицу приклад «моссберга».

– …По дороге покуришь, – долетело уже вдогонку, когда шахта проглотила Жору и переворачивала в темноте, пробуя на стальной ржавый зуб.

Леонид Федорович, питерский интеллигент в пятом поколении, возвращался из Конино под покровом белой ночи. В каждой руке он нес по авоське с ворованной картошкой. Картошка мелкая, вся на темных дырах – он брал ее в погребе у Зиновьевых, которые пьют, не просыхая, уже третий или четвертый день. Леонид Федорович, в недалеком прошлом почитатель «шаблиз» и белого бургундского, не погнушался даже литровой банкой самогона, что была спрятана в корзине с луком. В конце концов самогон у Зиновьевых тоже белый, хотя наверняка такой же никудышный, как и картошка. Но это лучше, чем ничего.

Он вышел из деревни, обогнул пруд (кажется, местные называют его – «утиный садок»), пересек по диагонали колхозный яблоневый сад, где задумчиво бродила забытая кем-то корова. Под ноги белой змейкой скользнула тропа. По этой тропе конинцы добираются до станции электрички.

Леонид Федорович взял левее.

Здесь было гороховое поле, бескрайнее и коварное, как озеро Мичиган. Девятнадцатого мая, кажется, Леонид Федорович наткнулся здесь на разгоряченную любовью и спиртным парочку. Самец пришел в такое возбуждение, что ничего более не оставалось, как только бросить на месте весь улов и спасаться бегством.

В поле есть небольшие островки из ольхи и орешника, излюбленное место отдыха местной маргинальной молодежи. Леонид Федорович обходил островки стороной, предпочитая отдыхать на открытой местности. Он успел сделать четыре привала (дыхалка стала ни к черту), оставался последний двухсотметровый рывок, за которым – густой безопасный подлесок и железнодорожное полотно.

Было тихо и красиво. Волшебная серо-сине-зеленая ночь, ласковые негромкие тона. Это напомнило Леониду Федоровичу его скромный офис на Невской набережной, когда рабочий день закончен, окна открыты настежь, все разошлись по домам – и только два «пентиума» на его рабочем столе тихо гудят, словно цикады, освещая комнату синим полночным светом. И чашка свежего кофе – последняя за сегодняшний день, почти такая же вкусная, как и первая. И потусторонний голос Джимми Соммервилла на РМ.

И тлеющая сигарета в пальцах – «данхилл» или «Мальборо». А в ящике стола лежит считай что целая пачка, он ее открыл всего час назад; а если порыться в столах у сотрудников, то можно наскрести уйму рассыпанных там «кэмел», «Филипп моррис», «бостон». А пепельницы? Сколько великолепных, огромных, сочных окурков покоится в пепельницах в его офисе!..

Леонид Федорович не выдержал, достал из кармана кусок газеты и спичечный коробок с чаем «Зита и Гита», скрутил «козью ножку» и закурил. Вообще-то в поле курить нельзя, техника безопасности. Могут увидеть, а в следующий раз подстерегут на этом же месте… Но уж слишком здесь красиво.

Минут пять он сидел неподвижно, потом вспомнил про самогон. Открыл банку, отхлебнул. Почувствовал, что сейчас заплачет.

Как хорошо, едрена вошь. Как хреново, едреный корень.

И все-таки – хорошо. Только…

– Обычная природа, ничего особенного, – раздался рядом чей-то голос.

Леонид Федорович вскочил, как ошпаренный. В двух шагах от него стоял мужчина в темном костюме и мочился на траву. Задрав стриженую голову, он рассматривал что-то в небе над собой.

– …Хотя, с другой стороны: где-то сейчас дуют муссоны, сезон дождей. Где-то сходят оползни, на Гавайях извергаются вулканы, во Флориде гуляют смерчи, в Санто-Доминго по улицам шастают наркоманы с «пушками». А здесь тихо и покойно.

Мужчина застегнул брюки, посмотрел на Леонида Федоровича.

– Да ты не суетись, бедолага, я не местный, – сказал он. – Это у тебя что, самогонка?

– Д-да, – ответил питерский интеллигент в пятом поколении.

Мужчина наклонился, отпил из банки. Под задравшейся полой пиджака Леонид Федорович увидел рукоятку пистолета.

– А закусить ничего нету? – мужчина скривился и открыл рот.

– Картошка. Сырая. Я только…

Ни слова больше не говоря, незнакомец аккуратно взял Леонида Федоровича за волосы, притянул к себе и занюхал его головой.

– Ароматы родной земли, – сказал он спустя некоторое время. – Ты когда последний раз намыливал свою башку, бедолага?

– Тогда я еще не был бедолагой, – сдержанно ответил Леонид Федорович.

– Это в прошлой жизни, наверное?

– Да, в прошлой, – сказал Леонид Федорович. Он никак не мог решить: прихватить авоськи с собой или – ну их к лешему, бежать налегке.

И вдруг откуда ни возьмись в руках у мужчины появилась аппетитная красно-белая пачка сигарет. Крышка была приоткрыта, внутри в две ровные шеренги выстроились сигаретные фильтры.

– Ты не смотри, бедолага, – сказал мужчина, встряхивая пачку. – Кури, пока дают.

– У меня нет денег, – осторожно намекнул питерский интеллигент.

Мужчина улыбнулся.

– Я ведь не одалживать у тебя пришел, верно? Кури, кури.

Одну сигарету Леонид Федорович сунул в рот, другую с молчаливого согласия незнакомца сунул за ухо.

– И почки у меня ни к черту, – сказал он, с наслаждением вдыхая горьковатый пьяный дым. – Печень увеличена. Сердце шалит. В прошлой жизни я не выходил из дому без валидола… Отпустите меня, пожалуйста.

– Я не буду тебя резать, – сказал мужчина равнодушно. – Плевать я на тебя хотел. – Он снова задрал голову и посмотрел в небо. – Ты видел когда-нибудь, как торнадо шерудит нудистский пляж в Майами? И как вяжет яйца на узел?

– Н-нет, – сказал Леонид Федорович. Мужчина помолчал.

– А на дороге кого-нибудь видел?

– То есть?

Длинная сильная рука аккуратно взяла Леонида Федоровича за волосы и встряхнула.

– Ты шел из деревни, бедолага. Ты кого-нибудь встречал по дороге?

– Нет… кажется. А кого я должен был встретить? – осмелился спросить питерский интеллигент.

– Синий мини-фургон. Или четверых лоботрясов с прострелянными задницами.

Леонид Федорович затряс щеками.

– Нет. Конечно, нет. Никого. Никогда.

Его отпустили. Мужчина снова присел на корточки, открыл банку и сделал длинный глоток. Скривился, плюнул. Занюхивать не стал.

– Я видел торнадо в девяносто третьем.

И мужика, которому хирург в муниципальной больнице развязывал яйца – огромные фиолетовые яйца, распухшие, все в прожилках… А вот этих четверых лоботрясов – нет, не видел. И синий мини-фургон не видел… Такая вот лажа. Где они могут быть, леший бы их задрал?

Вопрос был адресован в ночное небо над стриженой головой незнакомца. То есть – в никуда. Леонид Федорович докурил, воткнул обгоревший фильтр в землю и осторожно отступил к своим авоськам. Мужчина обернулся.

– И ты хочешь убежать, – заметил он проницательно. – Ладно, беги. Беги, бедолага, не стесняйся.

– Мне можно взять свои вещи? – спросил Леонид Федорович.

– Да, конечно. Беги.

– Вы будете стрелять в меня?

– Беги, – был один ответ.

И Леонид Федорович побежал, потому что ничего другого ему не оставалось. Он бежал длинными зигзагами, похожими на молнии, какие рисуют на электрощитах. Он падал в траву три или четыре раза, когда ему казалось, что прозвучал выстрел. Он просыпал едва ли не треть картошки, с таким трудом наворованной у пьяниц Зиновьевых. Когда до спасительного орешника оставалось всего ничего и питерский интеллигент уже поверил в свою счастливую звезду – раздался даже не выстрел, а настоящий взрыв. Грохот. Словно мужчина в темном костюме все это время неслышно и невидимо преследовал Леонида Федоровича по пятам, держа на мушке его затылок.

Леонид Федорович упал замертво. Он понимал, что убит или ранен, и с ужасом ожидал, когда боль проделает свой путь по нервным волокнам и прибудет на конечную станцию, чтобы разорвать его несчастный мозг на кусочки… А боль все не торопилась, чертовка такая.

А потом сверху закапал дождь, а Леонид Федорович лежал и ждал. А потом еще раз громыхнуло, уже дальше, и дождь капал сильнее и сильнее. И Леонид Федорович понял. Он встал на корточки, собрал рассыпанную картошку, проверил банку с самогоном – целая, – отпил из нее, закрыл и поставил на место. А потом пошел к железнодорожной насыпи.

В небе над Конино бушевала первая в этом году майская гроза.

Последнее приобретение Леонида Федоровича в его прошлой жизни – заброшенная лесная сторожка в пяти километрах от станции «Конино». Он купил ее по телефону, отписав последние триста пятьдесят безналичных долларов. Пока он вел переговоры, его офис уже осаждали десятка полтора разъяренных клиентов, а сотрудница Евгения, – последний человек из штата, кто еще не успел сделать ноги, – снимала с карнизов шторы, чтобы связать их вместе и спуститься через окно.

Когда перейдешь через железнодорожное полотно, главное – сориентироваться, чтобы не промахнуться и вместо сторожки не попасть в военную часть или не проплутать по лесу до завтрашнего утра. Леонид Федорович присел на мокрые рельсы, отдохнул минутку под барабанящим в темя дождем. Потом внимательно осмотрелся и понял, что забрал слишком далеко к югу. Он пошел направо вдоль насыпи, пока не увидел вдалеке серую кирпичную коробку станции. Здесь он свернул в лес.

И первое, что увидел Леонид Федорович, – это два человеческих тела. Нет, ни о какой любви тут, естественно, не могло быть и речи. Это были трупы – мужской и женский, между ними метров десять усыпанного хвоей и листьями пространства. Леонид Федорович подошел ближе. Неестественная, вывихнутая поза мужчины напоминала китайский иероглиф. Шея явно сломана. Две огнестрельные раны в боку и груди. Кровища. В уголке широко открытого правого глаза копошился муравей, тщетно пытаясь выбраться наружу. Леонид Федорович поставил авоськи на землю, взял две длинные щепки, подцепил ими насекомого и отпустил гулять.

«Выбросили из дальнего поезда», – подумал он. Именно из дальнего, поскольку электрички и некоторые поезда, курсирующие по местным маршрутам, останавливаются в Конино и на этом участке еще не успевают набрать скорость. А мужчина, судя по тому, как далеко он закатился, летел под откос на полной крейсерской скорости не менее 100 каэмче.

Леонид Федорович обшарил его карманы, нашел безнадежно траченную кровью пачку сигарет и бумажку в пятьдесят долларов. Руки у Леонида Федоровича задрожали, от счастья он едва не расцеловал обезображенный труп. Так бешено, так невероятно ему не везло уже два с половиной года – с того самого ноябрьского утра, когда рухнула эта треклятая схема «Диамант»!..

Сигареты он выбросил, а деньги спрятал в самый дальний карман, предварительно осмотрев его на предмет дырок. Затем поспешил представиться второму трупу.

Это оказалась не женщина, а – девушка. Очень молодая и, наверное, красивая. Мертвая. Она лежала на боку, вытянув в последней агонии изящное длинное тело. Леонид Федорович совсем некстати вспомнил о своей бывшей супруге, Виктории, которая съехала к родителям при первых признаках приближающейся катастрофы и прихватила с собой все наличные, что хранились у них в квартире.

Он перевернул девушку на спину, откинул с лица спутанные темные волосы, чтобы рассмотреть получше. Тело показалось Леониду Федоровичу неожиданно податливым, мягким и даже… Боже праведный! Даже – теплым.

Ее губы были плотно сжаты, а на щеках остались розовые бороздки от сучков и хвои. Никаких кровоподтеков, никаких пятен. И это тоже было странным, поскольку по всем законам физики и медицины (а Леонид Федорович в своей прошлой жизни закончил три курса Ленинградского медицинского) кровь у трупа должна стекать в низкорасположенные места и скапливаться там в виде… чего-то там. Научное название никак не шло Леониду Федоровичу в голову. Не это главное.

Девушка была еще жива. Когда капли дождя упали ей на лицо, веки едва заметно дрогнули. Питерский интеллигент не на шутку разволновался. Он совсем забыл, что собирался обыскать ее и разбогатеть еще на пару десятков долларов. Он побежал обратно к своим авоськам. О, счастье! – в банке оставалось пол-литра самогона! Леонид Федорович разжал девушке рот и щедрою рукою влил туда жуткое зелье, приготовленное на курином помете и сосновых опилках.

Секунда, две. Ничего не происходило.

Три секунды.

Потом раздался протяжный хрип – так хрипят утопающие, когда им удается приподняться над волной. Девушка вздрогнула всем телом, закашлялась. Леонид Федорович быстро перевернул ее на бок, чтобы дать возможность желудку освободиться.

Ее не рвало, она только кашляла.

– Алло, вы как себя чувствуете?

Глупый вопрос. Даже не вопрос, а что-то вроде циничной присказки, которую врачи повторяют пациентам, угодившим в реанимацию.

Девушка ничего не отвечала – возможно, даже не слышала; ее тело сотрясал тяжелый кашель, и белые стройные ноги елозили по земле, очерчивая полукруг. Потом кашель незаметно перешел в плач. Леонид Федорович приподнял ее, ударил по щекам.

– Перестаньте, девушка. Все хорошо. Вы живы. Вы слышите меня?

Она увидела его и услышала только тогда, когда Леонид Федорович попытался осмотреть ее руки-ноги, желая убедиться, что там нет вывихов и переломов. Глаза у нее были синие и огромные, у них было какое-то дикое выражение. Девушка среагировала очень бурно: ударила Леонида Федоровича ногой в живот, вскочила и даже пробежала несколько метров. Наверное, это был шок. Потом упала, будто споткнулась. Когда Леонид Федорович подошел к ней и наклонился, она что-то произнесла еле слышным голосом.

– Что? – переспросил питерский интеллигент.

Девушка повторила:

– Дождь.

Одна арматурина разорвала ему кожу на предплечье. Вторая врезалась в живот, и в яркой вспышке боли Жора увидел, как он мерно раскачивается на собственных кишках.

Нет, проехали. Дальше.

Жора летел дальше, не видя ничего, слыша только собственный крик. Рев реактивного самолета. Челюсти выворачивались наружу от этого рева.

Потом был еще удар. Страшный. Но Жора был еще жив.

И он ждал следующего удара. Долго ждал. Это было слишком даже для такой гребаной соляной шахты. Бесконечная она, что ли? За это время можно было бы пешком сгонять в «Пирамиду», пропустить по сто пятьдесят и вернуться домой. Тоже пешком.

А последнего удара все не было.

Жора открыл глаза. Ничего. Темнота была плотной и даже материальной. И нельзя было понять – то ли он летит сквозь эту темноту, то ли лежит, распластавшись поверх нее, как на диване. Хотя нет. для дивана она была слишком жесткой. Корявой. Холодной. И от нее смердело.

Он попробовал приподнять голову и ударился обо что-то. Приподнял руку, потрогал. Узкая стальная полоса, торчащая из опалубки.

Жора понял, что он уже никуда не летит. Он прилетел – и при этом почему-то не разбился вдребезги, не превратился в мелко нарубленный фарш. Рядом кто-то застонал.

– Шуба, это ты? – спросил Жора шепотом.

Шепот вернулся к нему жутковатым эхом: аты, аты. После паузы из темноты донеслось сдавленное:

– Анансыгин.

Вот это новость! Жора ощупал руками то скользкое, мокрое, что находилось под ним. Долго гадать не пришлось – это был или Чебур, или Воронько. Или какой-нибудь другой труп, сброшенный сюда неделей ранее.

– Ни хрена не видно. Паскудство, – отчетливо прохрипел Шуба. – Я, кажется, пол-ноги оставил где-то по дороге. Ты не встречал случайно?

– Сорок четвертый размер. В грязном носке, – сказал Жора. – Нет, не видел.

Он приподнялся на локтях, потом сел. Внизу раздался гулкий скрежет, земля под ним (или то, что казалось землей) завибрировала, закачалась.

– Мы где? – спросил Шуба.

Жора ответил в рифму. По крайней мере, они еще не на том свете.

– У тебя зажигалка есть?

Шуба заворочался, заскрежетал зубами: он искал зажигалку. Корявая поверхность под ними опять заходила ходуном, заплясала – и вдруг с грохотом провалилась вниз. Жора вскрикнул, перевернулся в воздухе… Но он не успел даже испугаться, как снова врезался во что-то твердое и холодное. Саднило плечо. Шуба рядом ругался полузадушенным голосом.

– …Нет, зажигать ничего не будем, – сказал Жора, вспомнив разговор Сарыгина с Валентином при входе в здание шахты. – Здесь может быть газ. Мало не покажется.

– Я хочу знать, где мы! – прокаркал Шуба. – Гребена мать, анансыгин! Я не могу так больше!

– Успокойся, тихо. Кажется, я знаю.

Рядом с трупом Чебура или Воронько Жора нащупал перекрученный трос – он впился в ладонь десятком стальных иголок. Трос. Шахта. Лифт. Значит, это…

– Это лифтовая кабина, – сказал Жора. – Мы с тобой сидим на крыше лифтовой кабины.

– Ну да, правильно, – сказал Шуба. – Там просто кнопку заело, поэтому она застряла между небом и землей.

Вот ведь как бывает: у Шубы неожиданно обнаружилось чувство юмора. Если бы его уронили в шахту лет двадцать назад, возможно, жизнь его сложилась бы куда удачнее.

– Кабина застряла, потому что опалубка износилась, здесь кругом выпирает арматура, – сказал Жора. – Мы зацепились и висим. И, думаю, в нашем положении лучше всего будет не дышать. Не говоря уже о том, чтобы.

И тут вспыхнул яркий, ослепительный свет. Шуба держал в вытянутой руке включенную зажигалку, другой рукой прикрывая глаза. Жидкий, с просинью, огонек показался Жоре стоваттной лампочкой.

– Убери, – сказал Жора.

– Захлопнись, – ответил Шуба. – Дай оглядеться.

Похоже, они в самом деле оказались на крыше лифтовой кабины. Она была накренена под небольшим углом; в середине площадки из кучи каких-то полусгнивших тряпок торчал металлический блок, где крепился трос. Чебур был практически обезглавлен, на шее болтался лишь фрагмент нижней челюсти; куда удивительнее Жоре показалось то, что сержант Воронько приземлился без брюк и трусов. Мясо на его правой ноге было вспахано от промежности до колена.

Жора поднес руки к глазам. Ощупал голову. Посмотрел вниз, на ноги. Он вполне представил, во что мог превратиться по дороге сюда и во что может превратиться в любую секунду.

– Убери зажигалку, идиот, – повторил он.

Шуба не слушал. Шуба, широко открыв рот, что-то разглядывал у себя. Это, верно, когда-то была его правая голень, перебитая выстрелом. а чуть ниже находилось то, что осталось от лодыжки и ступни после трудного ночного перелета. Осталось совсем немного. И ботинок, который каким-то чудом держался на этом костном рагу, был здесь явно лишним. Шуба взвыл, подняв вверх мокрое перекошенное лицо. Кажется, только сейчас, разглядев эту жуткую картину, он почувствовал боль в полной мере.

Пока Шуба выл и стенал, Жора осторожно подвинулся к нему, забрал зажигалку и выключил ее. Зажигалка была горячей, как сам огонь. Они снова окунулись в темноту.

– Нога, моя нога, нога!!!.. эх, что за ео-о!.. нога! нога!

– Помолчи, – сказал Жора. – Не расходуй силы. Надо перевязать ее, пока кровь не ушла.

Он стянул с себя футболку, разорвал ее. Услышав треск ткани, Шуба на время заткнулся.

– Что ты собираешься делать? – спросил он. Таким голосом мог бы разговаривать покойник Воронько.

– Наложу жгут и перевяжу тебе ногу, – ответил Жора. – А потом полезем наверх.

Шуба, кажется, смеялся. Жора понял это по ритмичному вздрагиванию лифтовой кабины. Потом раздались удары: бам, бам, бам.

– Успокойся, Шуба. Не молоти. Там наверху кто-то мог остаться, они услышат. Лезть не так уж высоко. Мы пролетели не больше десятка метров – иначе от нас остались бы коровьи лепешки.

– А как ты собираешься лезть? – орал Шуба. Похоже, его нисколько не заботили бандиты, оставшиеся наверху. – По стене? По воздуху?

– По арматуре, – спокойно ответил Жора. – Лежи тихо. Сейчас я перевяжу…

Из Шубиного угла послышался сдавленный плач. И снова – удары. Он молотил кулаком по кабине, а потом, видно, подключил к этому делу и здоровую ногу.

– Расцелуй меня в одно место, жопа Владимирович. Конечно, он вылезет: по арматуре, по арматуре, такой ловкий, проворный. А я здесь останусь лечить свою ногу. Догнивать. Да расцелуй ты меня лучше в. Нет, ни хрена у тебя не выйдет. Будем куковать вместе. Ку-ку. Где ты там, але? Ку-ку, жопа Владимирович.

– Успокойся, Шуба, давай без глупостей. Как-нибудь вылезем вместе. В крайнем случае я найду людей, приведу сюда.

В ответ раздался уже не стук, а оглушительный лязг. Похоже, Шуба нашел где-то обломок арматуры и теперь молотил им изо всех оставшихся сил. Этот звук заменял ему и крик, и вой, и ругательства – все на свете. Лифтовая кабина гудела, как колокол.

– Ползи ближе! – хрипло каркал Шуба. – Давай!

…бац-бац!

– И тебе уже ничего больше не захочется, жопа ты Владимирович! Никуда не надо будет лезть!

Бац-бац-бацбац!

– Где ты там?

Он швырнул арматурину, и она дзынькнула по бетону рядом с Жориной головой. К тому времени, когда Жора нашарил ее под мышкой то ли у Чебура, то ли у Воронько – Шуба снова был во всеоружии и снова молотил чем-то тяжелым, железным.

– Не вижу, але! Ты где?

…бацбацбац!

– А хочешь, скажу, сколько раз я успел трахнуть твою сучку? А?.. Вот не помню, хоть убей. Надо было записывать, наверное. Раз пятнадцать, а может, шестнадцать. Или восемнадцать. Ты меня слышишь, жопа Владимирович?

Жора слышал. У Шубы обнаружилось просто необыкновенное чувство юмора. Настоящий клад.

Бац-бац!

– …И ты знаешь, я так волновался, что сперва не туда попал. Но ей понравилось, честное слово! Она так задышала подо мной!.. Ты еще не пришел, але?

Когда, судя по звуку голоса, до цели оставалось не больше полуметра, Шуба что-то заподозрил. Перестал стучать. Жора застыл на корточках в неловкой позе.

– Ага, – сказал курьер. – Как приятно. Ближе, еще немного поближе…

Больше он ничего не успел сказать. Жора ударил наугад, и арматурина ткнулась в мягкое. Раздался короткий вскрик, затем левую Жорину руку будто опалило огнем. Хрустнула кость.

Но Жора бил снова и снова. Он хорошо понимал теперь Шубу, от невыносимой боли молотящего по лифтовой кабине. Правильно: бить, бить, только бить. Спустя какое-то время под арматуриной захлюпало. Жора отпрянул в сторону, подождал. Ни движения, ни звука. Лишь рука звенит от боли и размеренно капает вода – видно, наверху идет дождь.

Жора вытянул вперед правую руку, потрогал. Мокро. Мертво. Он ощупывал дальше темноту, желая убедиться в этом наверняка. Ворот рубашки, выше – шея, она легко продавливается под пальцами, будто мешочек с теплым рисом. Подбородок, открытый рот. Сталь звякнула о зубы. Шуба слабо шевельнулся. Захрапел. Жора сел рядом и подобрал колени.

Его трясло.

Кабина могла сорваться в любую секунду, это так. Но он должен вспомнить все, прежде чем идти дальше. «Ведь я так хотел дожить до этой минуты, я даже кому-то пообещал, верно?» – спросил себя Жора. Да. Вот это: запах лимонной настойки, стянутый у горла ремень. Немые крики. Удушающая бессильная злость. Жопа Владимирович. Бешенство.

– Шуба, надеюсь, ты слышишь меня, – сказал Жора. – Когда ты дрых в купе сегодня днем, мы с Леной смогли немного поговорить. Я поклялся ей, что убью каждого из вас. Кафана. Тебя. Этого милиционера, Балчи… Вгоню каждому кол в сердце.

Шуба лежал тихо. Может, уже кончился.

– Я забыл об этом, когда тебе и мне, нам обоим, понимаешь? – угрожала одинаковая опасность. Наверное, забыл. Но ты мне напомнил, спасибо.

Жора медленно поднялся, нашаривая в темноте стальные прутья. Он поставил ногу на один из прутьев, схватился за другой, повыше, здоровой рукой. Избитое тело попыталось взбунтоваться, но боль уже потеряла какое-либо значение.

– Мне кажется, Шуба, с тебя хватит, – сказал он. – На этом все. Счастливого полета.

Повиснув на арматуре, Жора стал раскачивать свободной ногой кабину лифта. Кабина терлась о сталь и бетон, издавая душераздирающий скрежет, и двигалась сперва с явной неохотой. С нее что-то осыпалось и летело вниз, в бездонную пустоту.

Но амплитуда постепенно увеличивалась. И скрежет перешел в ритмичный, высокий металлический визг. Пару раз Жоре послышался голос Шубы – он ругался? или плакал? Жора решил не останавливаться. Может, это только показалось. Он толкал еще и еще. Сильнее…

Пока под ногой не оказалась пустота.

Жора едва не сорвался вслед за лифтовой кабиной. Она с грохотом прокладывала себе путь через стальные прутья, выбивая искры, сотрясая ствол шахты от верха до основания. Счастливого полета, Шуба.

Потом на какое-то мгновение все стихло.

«Опять застряла». Жора не успел даже додумать эту короткую мысль, как грохот внизу возобновился. Уже гораздо дальше.

…И снова тишина.

Жора понял, что долго ему так не провисеть. Надо двигаться. Он ухватился зубами за ближайшую арматурину и стал шарить здоровой рукой, отыскивая опору повыше.

Нашел.

Подтянулся.

Переставил одну ногу, потом вторую. Несколько секунд на отдых. И снова: арматуру в зубы, и – вперед и выше, на поиски следующей скользкой и шаткой опоры.

Кажется, он успел проделать эту операцию дважды, когда далеко-далеко внизу, где-то у самого центра Земли, родился гулкий тяжелый вздох. Опалубка едва заметно дрогнула под Жориной рукой. Он улыбнулся: похоже, Шуба только сейчас прибыл к месту назначения. Неужели там всего полтора километра?.. И сколько раз он успел кончить по дороге?

Павел Зиновьев ходил по дому в одних трусах, включал и выключал свет. Его жена спала, раскинувшись поперек широкой супружеской кровати, воткнув в стену седую нечесаную голову. Спала. А Зиновьев не спал. Ему исполнилось шестьдесят три года, он упился до северного сияния в глазах, но сна не было.

Зиновьев твердо нацелился его найти. Он ходил и смотрел: в сенях, в спальне, в зале, в чулане. Вспомнил про кухню. Потом про погреб во дворе. Зиновьев сунул голые ноги в сапоги, чтобы выйти на улицу, но это оказались не сапоги, а ведро с вечерним молоком. Он упал и некоторое время лежал на полу, ожидая, что уснет. Не сработало. Зиновьев стал подниматься, когда во дворе вдруг забрехал Пират, а потом в дверь постучали.

«Может, он?» – подумал Зиновьев.

– Сейчас, – сказал он. – Только встану.

На крыльце стоял незнакомый мужчина в мокром темном костюме и с телефонной трубкой в руках, какие показывают в рекламе по телевизору.

– Доброй ночи, – сказал мужчина.

– Я тебя знаю, – ответил Зиновьев. – Ты из телевизора. Чего надо?

– Денатурата.

Мужчина больно ткнул трубкой в живот Зиновьеву, отчего тот согнулся пополам, а сам прошел в дом, прикрыв за собой дверь. Он посмотрел на разлитое по полу молоко, покачал головой, спросил:

– Где телефон?

Зиновьев открыл рот, но ничего не сказал, потому что живот не разжимался. Мужчина нашел на столе стакан с самогоном, перелил его в чистую чашку, выпил, сказал: «Дрянь». Затем обошел Зиновьева сзади и ударил его по почкам. Живот сразу отпустило, Зиновьеву стало легче дышать.

– А зачем тебе телефон, когда у тебя своя трубка есть? – спросил старик.

Мужчина взял его за остатки волос на голове, придвинул к себе. Втянул воздух. Ответил:

– Сигнал слабый, не пробивает.

Телефон был в спальне. Зиновьев проводил туда гостя, сам встал у дверей.

– Жена? – спросил мужчина, кивнув на распростертое поперек кровати тело.

– Жена. Евдокия.

– Пили вместе?

– Вместе. Она после четвертого стакана ложится и засыпает, а я – никак.

– Значит, плохо стараешься. Поди-ка сюда.

Зиновьев подошел. Мужчина поставил его спиной к кровати, снова взял за волосы и несколько раз приложил старика лицом о свое колено. Когда он отпустил Зиновьева, тот без звука опрокинулся на кровать рядом с супругой и застыл.

Мужчина набрал «тройку» – выход в город, затем «восьмерку». Пока автомат на АТС соображал, он успел прикурить сигарету. Услышав длинный гудок, принялся дальше накручивать телефонный диск.

– …Алло. Это Захар. Привет, Лойд. У меня пока ничего, Сарыгин не появлялся.

Он умолк на несколько секунд, слушал.

– Нет, ждать бессмысленно. Если они спрыгнули далеко, сюда уже не сунутся. Я Сарыгина хорошо знаю… Да. Надо искать. Может, на шахту сунулись? Если он сам объявится, попробуй перезвонить мне на мобильный. Хотя тут такая тьмутаракань, что… Добро, Лойд. Извини, что разбудил.

Мужчина, который только что назвал себя Захаром, положил трубку на рычаг, выплюнул окурок себе под ноги и аккуратно растоптал. Прежде чем покинуть гостеприимный дом, он налил себе еще полчашки самогона, выпил и передернулся. И покачал головой, словно не переставая удивляться тому, как можно пить такую дрянь.

На улице Захара ждала машина.

Леонид Федорович усадил девушку на свою кровать, набросил зимнюю куртку на плечи, а сам принялся соображать чай. Он вскипятил воду в кружке, сыпанул туда из заветного коробка целую ложку «Зиты и Гиты».

– Вы не спите? – спросил Леонид Федорович.

Он сложил вчетверо прошлогодний номер «Спорт-Экспресс», обернул газетой кружку, взял ее и подошел к кровати.

– Нет, – сказала Лена. – Не сплю.

Под огромной зимней курткой она казалась совсем ребенком, птенцом. Ее трясло. «Постшоковый колотун», – определил Леонид Федорович. Научные названия сегодня никак не шли ему в голову.

– У вас вывих плечевого сустава, – сказал он, передавая девушке чай. – И растяжение связок на ноге. Возможно, сломано ребро, но тут я ни за что ручаться не могу, пока не осмотрю вас хорошенько…

Лена опустила кружку, которую поднесла было к губам.

– Все это, конечно, прискорбно, – продолжал Леонид Федорович. – Но я, простите… никак не возьму в толк: каким образом вам удалось отделаться столь малыми потерями, когда вас на полной скорости столкнули с поезда? Ведь вы именно так говорили мне?

– Попробуйте провести следственный эксперимент, – посоветовала Лена.

Леонид Федорович махнул рукой.

– Да что вы в самом деле… Я верю вам. Просто мне интересно, как это могло произойти. Я по природе своей любопытен, вы понимаете? Благодаря чему и попадаю в разные ситуации.

Чай был слишком горячим, и, сделав два-три глотка, Лена поставила кружку на пол.

– Не знаю. Мне почему-то совсем не интересно, – она окинула взглядом убогое убранство сторожки. Попробовала шевельнуть ногой, сморщилась. – Вам надо будет пойти и сообщить обо всем в милицию.

В железной «буржуйке» что-то стрельнуло. Леонид Федорович вдруг вспомнил о сигарете, которой его угостили на гороховом поле. Он пошарил за ухом, обнаружил там какую-то разлезшуюся коричневую массу.

– Тьфу ты, – сказал питерский интеллигент, нервно отряхивая пальцы. – Милиция!.. Если я туда приду, девушка, то выйду лет через пятнадцать, не раньше.

Чем шахта лучше небоскреба? Тем, что здесь можно сколько угодно смотреть вниз – все равно ничего не видно, голова не закружится. Чернильная темнота.

А вверху? И вверху то же самое. Никакого проблеска. Ни дна тебе, ни покрышки. Поэтому Жора старался вообще никуда не смотреть, он закрыл глаза и полз, полз, цепляясь за стальные лианы.

Местами опалубка сохранилась цела-целехонька, и схватиться там было не за что. Жоре приходилось подолгу висеть на одном месте, вцепившись зубами в арматуру, шаря здоровой рукой по бетону, ища обходные пути. В лучшем случае он огибал «пустоши» правее или левее, потратив лишние пять-десять минут; в худшем – спускался ниже и снова искал обход. Один раз он проплутал и провисел так целый час. хотя кто может сказать наверняка, сколько там времени, в этой чернильнице? Здесь можно смотреть вниз. И вверх. Но стоит лишь на секунду представить: вот ты висишь под двухметровой бетонной проплешиной, которую не обойти и не перепрыгнуть, висишь и будешь висеть, пока не сомлеешь и не сорвешься – вот тогда начинается настоящее головокружение. И пальцы разжимаются сами собой.

– Главное – не думать, – повторял Жора.

Он и не думал.

Он полз. И только когда силы были на последнем пределе, разрешил себе понадеяться на лучшее.

Жора поднял голову – и ничего не увидел. Тьма. Потом в темноте постепенно проступили очертания круга размером с чайное блюдце. Круг был тусклый, невыразительный, почти такого же чернильного цвета, как и все в этой юдоли. Но тем не менее он – был. Там конец пути. Осталось совсем немного.

…Потом Жора курил, привалившись голой спиной к оградительной сетке. Он выбрался. Под ногами был твердый цементный пол. В пальцах – сигарета. «Винстон». У-и-н-с-т-о-н. Жора нашел сигарету на полу – наверное, та самая, которую он не успел прикурить перед отправлением в полет.

Он теперь отчетливо видел перед собой широкий коридор и какие-то металлические ящики, окрашенные красной краской, высокие потолки с болтающимися там остатками вытяжных труб. Раньше ему казалось, что здесь темно. Но стоило закрыть глаза, и Жора снова падал в пропасть, сдирая о камни кожу и мясо… Просыпался. Снова впадал в забытье. Мышцы постепенно расслаблялись, левую руку дергало. Когда он проснулся третий или четвертый раз – увидел между ботинками обгоревший фильтр.

А где-то далеко, за стенами шахты, гудела автомобильная сирена.

Жора поднялся и поковылял к выходу.

Перед входом в главное здание шахты Захар сделал крутой вираж, выпустив из-под колес фонтан гравия. Прежде чем заглушить мотор, посигналил еще пару раз. Ему совсем не улыбалось идти внутрь.

Но на зов никто не отозвался. Фургона не видно… Правда, фургон они могли отогнать в кусты или внутрь здания. Это называется: теоретическая возможность. Такая дрянь.

Выключив мотор, Захар спрятал ключи в карман и вышел из машины.

– Лоботрясы! – крикнул он.

Тишина. Следы, если они и были – смыты дождем. Захар на всякий пожарный снял с предохранителя свой «магнум».

Соленый Купол был четвертым в списке объектов, куда мог забрести Сарыгин со своей честной компанией. Четвертым и последним. А потом надо будет опять звонить в Москву и что-то объяснять. Предугадать реакцию шефа Захар не брался. У Лойда с Сивым какие-то старые счеты, это война не за деньги и не за сферы влияния… За что-то другое. Большее. Если окажется, что честная компания, грубо говоря, обосралась и груз спокойно путешествует дальше в лапы к Сивому – грозы не миновать. И буря тоже будет, и смерч. Неистовый торнадо. Захар уже видел завязанные на узел яйца и знал, с чем это едят… Нет-нет, спасибо, он сыт.

– Сарыгин! Хлус! Рыжая скотина, паскудник! Где вы там?

Захар пошел к воротам. Навстречу ему с переполоханным лаем выбежала дворняга. Захар выстрелил не целясь – собаку разнесло на куски.

Он отодвинул в сторону тяжелую дверь. Заглянул внутрь: хоть глаз выколи. Тьмина. Заметил под ногой окурок. Поднял, размял его между пальцами. Окурок хотя и влажный, но – свежий, сегодняшний.

– Лоботрясы, – проворчал Захар.

Значит, фургон они загнали сюда, под крышу.

Теоретически. Захар достал сигарету, прикурил и вошел. Ну и тьмина. Ну и вонища.

– Сарыги-и-иин!

Справа хрустнуло стекло. Захар обернулся, выставив вперед руку с пистолетом. Быстрее, чем он успел бы сказать: «раз!» – по его руке что-то ударило, захлестнуло кисть и рвануло ее в сторону. Пистолет полетел на пол, а вместе с ним, как показалось Захару, и здоровый лоскут его кожи размером с перчатку. Затем последовал прямой удар в челюсть… Захар на какое-то время забыл, зачем явился на Соленый Купол.

Он пришел в себя на улице. Вокруг его шеи был затянут трос с карабином, внизу к тросу привязан какой-то тяжеленный металлический круг. Захар сидел на камнях и придерживал круг обеими руками, чтобы ему не передавило горло. Кисть правой руки была ободрана до мяса и кровоточила.

– Не шевелись, – услышал Захар незнакомый голос. – Я буду тебя немножко раздевать, а ты сиди спокойно и делай, что я говорю.

Перед ним сидел на корточках парень, голый по пояс, в грязных драных джинсах. Он пытался одной рукой стянуть пиджак с Захара; вторая его рука висела на какой-то тряпке, перекинутой через шею.

– Ты кто такой, мать твою греб? – спросил его Захар.

– Жора, – ответил парень. – Ты лучше ляг на живот, так мне будет удобнее…

Захар лег. Парень проворно избавил его от пиджака, а затем от рубашки. Проверил карманы.

– Ключи от машины в брюках?

– Так точно, – сказал Захар. – Ты откуда взялся на мою голову, Жора? Почему я тебя не знаю?

Парень надел его рубашку, застегнулся, подкатал рукава. Захар почувствовал, как рука зашарила по карманам его брюк. Звякнули ключи.

– Не положено, потому и не знаешь, – сказал парень по имени Жора. – Вставай.

Вставать Захару было очень неудобно, потому что круг, эту чертову железяку, приходилось держать обеими руками. Прежде чем подняться на ноги, он раза два клюнул носом гравий.

– Стой ровно.

Жора поднял с земли какую-то доску, просунул ее в ширинку брюк и рванул вверх. Раздался треск отдираемых пуговиц, брюки бесшумно сползли вниз. Захара разобрал нервный смех. Подумать только: он стоит здесь голый, без штанов, держит в руках какую-то заготовку, а на горле у него – удавка!

– Нет, да ты кто такой?!.. Что ты здесь имеешь, позволь узнать?

– Я же сказал: Жора я, – ответил парень, сунув голову в салон машины и роясь в бардачке. – И двоих я уже поимел. Осталось не так много.

– Ты на Сивого работаешь?

Парень ничего не ответил. Он раскрыл аптечку, высыпал содержимое на сиденье. Спросил:

– Солпадеин – это обезболивающее?

– Да, – сказал Захар. – Если ты не снимешь этот блядский трос с моей шеи, тебе понадобится очень много солпадеина, Жора. Целый аптечный склад.

– Не прыгай. Железку уронишь.

Разорвав зубами упаковку, Жора достал инструкцию, бегло просмотрел и выкинул. Сжевал две таблетки.

– Нет, скажи: ты от Сивого? Ты – курьер? – не унимался Захар.

– Я уже сам не знаю, кто я такой, – сказал парень. – От кого, от чего, куда и зачем. Я тут двое суток втолковывал людям, что никакой я не курьер, обычный пассажир, а они не верили. Может, я и в самом деле курьер, хрен меня знает. Бандит. Серийный убийца. Хочешь, глаз на жопу натяну? Или пощекочу под мышками?

Захар, который в девяносто первом присутствовал при публичной казни через повешение в Порто-Пренс, прижал железку к груди и сказал:

– Не надо. Спасибо.

Синий фургон примостился на обочине грунтовки, съехав правыми колесами на траву – в анфас он напоминал Пизанскую башню. Жора остановил свой «таурус», не доезжая десятка метров. Посигналил фарами, вытянул из-под сиденья разводной ключ, положил его на колени и стал ждать.

Вскоре от фургона отпочковалась темная фигура, она направлялась к Жоре.

– Захар? – послышался негромкий голос.

Это был Клим. Похоже, он дежурил один.

Значит. четверо сидят в машине. Хотелось на это надеяться.

– Это ты, Захар?

Жора еще раз приветливо мигнул фарами. Клим чертыхнулся. Он подошел к машине, наклонился. В квадрате окошка нарисовалось его бледное, как луна, лицо.

– Ты что, приклеился там, труханый му…

Жора приподнял разводной ключ и с силой тюкнул Климу в лоб, точно в центр. Послышался короткий плотный звук. Клим отшатнулся и рухнул на грунтовку.

– Что я здесь вообще имею? – произнес Жора.

Он газанул до плешки. «Таурус» зарычал, едва не взбрыкнув задними колесами, и рванулся вперед. До того, как поравняться с фургоном, Жора вывернул руль влево и съехал с дороги, развернувшись к ней задом под углом девяносто градусов.

В фургоне мигнул свет. Мигнул и погас.

– Просыпайтесь, просыпайтесь, мальчики. Пора принимать процедуры, – бормотал Жора. Он включил заднюю передачу.

«Таурус» вздрогнул и попятился к дороге, набирая скорость. Машину подбросило на какой-то кочке, она вылетела на грунтовку, сверкая высокой плоской задницей, а затем с ходу влепилась в фургон.

Жору бросило грудью на рулевое колесо. По крыше «тауруса» забарабанили осколки стекла, в зеркале заднего обзора суматошно мигал свет. «Мальчики» просыпались.

Подав чуть вперед, Жора снова протаранил фургон. Потом еще раз. Синяя громадина дрогнула, покачнулась, внутри послышались крики. Выстрелы. В разбитом окне показалась чья-то фигура с дробовиком наперевес – никак Валентин. Он явно нацелился спрыгнуть на крышу «тауруса». Жора немного помог ему, в очередной раз влепившись в бок фургона. Валентин вылетел из окна, как пробка, чиркнул животом по капоту и растянулся на дороге.

В этот момент фургон, накренившись, потерял равновесие. Он медленно встал на правые колеса, задрав левые вверх, словно огромная синяя собака, собирающаяся окропить траву. В салоне загремели канистры. Кто-то упал. Потом раздался звук, похожий на тяжелый вздох, загремело железо и стекло, и – бабах! – фургон завалился на бок.

– Что я здесь имею? – повторял Жора. – И кто я вообще такой?..

Когда он снова посмотрел в лобовое стекло, там маячила удивленная окровавленная морда Валентина. Лоб и щеки бандита пересекали глубокие вертикальные ссадины, кровь перемешалась с землей; Валентин стоял, покачивась, придерживая «моссберг» у бедра. В глазах его было крупными буквами написано непонимание. Скорее – ужас.

Жора спокойно выжал газ.

– Ты угадал, парень. Твои два очка. Я прямиком с того света, без пересадок.

Машину тряхнуло. Радиатор «тауруса» переломил тело, выгнул каким-то неестественным образом, швырнул на траву. Жора выключил двигатель. Достал из кармана пачку сигарет, которая досталась ему вместе с этой машиной и пистолетом. Закурил. И рука нисколько не дрожала.

Потом он вышел, подобрал ружье и направился к фургону. Из разбитого окна, словно из люка танка, как раз выклюнулась лысая, изрезанная стеклом голова Сарыгина.

– …Привет, Сарыгин. А руки твои где? Покажи-ка ручки, будь умницей.

Жора приподнял «моссберг» на уровень груди, подошел ближе. Сарыгин неторопливо выдернул наружу одну руку, потом вторую.

– Здравствуй, молодой человек, – проскрипел он. – Все-таки надо было тогда лимонку вслед тебе бросить… На всякий случай, верно?

– Надо было просто оставить нас в покое.

«Моссберг» сухо кашлянул дробью. Голова Сарыгина дернулась, откинулась назад, а потом исчезла в салоне, оставив на раме красный след.

Внутри еще оставались Хлус и водитель. Жора выстрелил по крыше, подождал. Выстрелил еще. Ничего не услышал, ни звука. Он отбросил ружье в сторону, достал «магнум». Лобовое стекло фургона было разбито, изнутри выглядывал чей-то желтый ботинок. Жора решил, что полезет здесь.

…Это был ботинок водителя. Сам он лежал, скрючившись, рядом с передним сиденьем. Кончался. Дробь, пробив крышу, угодила ему в живот и вывернула наружу кишки. Жора переступил через водителя и прошел дальше в салон.

Стекло. Брезент. Канистры. Ошметки поролона и кожи из простреленных сидений.

Хлуса здесь не было.

Испарился? Ушел? Или он ночевал в другом месте? Гадать можно до бесконечности, а можно вообще не гадать. Взгляд Жоры наткнулся на что-то знакомое. Рюкзаки. Он открыл один из них, увидел плотно уложенные полиэтиленовые пакеты с двойным швом посередине – в таких продают фасованный сахар-песок. Это наркотики. Героин. Тот самый гадский порошок, из-за которого третьи сутки продолжается весь этот сыр-бор.

Жора выбросил рюкзаки наружу через лобовое стекло. Прежде чем выйти отсюда, заглянул на всякий пожарный в бардачок, нашел там два бутерброда: с сыром, луком и колбасой…

И сразу почувствовал жуткий, волчий голод, которому было глубоко наплевать на рассыпанные рядом внутренности.

В двух километрах отсюда протекала речка – полоса тихой воды между пологих песчаных берегов. Жора окунулся пару раз, затем повалялся на песочке. Доел бутерброды. Наложил чистую повязку на руку. Сжевал две таблетки обезболивающего.

«Какая долгая ночь», – подумал он. А может, уже утро? Или даже день? Но вокруг стояла белая прозрачная тишина, словно в каком-то фантастическом подпространстве – то ли у Артура Кларка, то ли у Саймака, – где нет ни ветра, ни времени, ни голосов, где не летают самолеты и не ходят поезда.

Поезда.

Жора заставил себя подняться и снова отправился к воде. Одной рукой он кое-как выстирал джинсы и бросил сушиться на куст. Нашел в багажнике ветошь, намочил ее и вытер пятна крови на радиаторе и капоте «тауруса».

Больше сил у него не оставалось – даже чтобы прикурить сигарету. Жора лег на песок, вытянулся и застыл.

Если верить расписанию, которое висело на стене, отпечатанное мелким типографским шрифтом, поезд № 183 останавливался на станции Подпорожье в 3.50 утра. То есть без малого три часа назад.

– Мне надо было встретить сочинский поезд, девушка. Похоже, я опоздал, – Жора Пятаков наклонился к окошку дежурной по станции. – Когда он ушел, не подскажете?

У дежурной было два подбородка и больные глаза с опухшими красными веками.

– Там есть расписание, мужчина, – любезно пояснила она.

– Я видел. Просто подумал, а вдруг он опоздал? Или до сих пор еще опаздывает?

Дежурная посмотрела куда-то вбок, покачала головой: совсем достали эти пассажиры.

– Какой номер, говорите?

– Сто восемьдесят третий, девушка, – сказал Жора.

Она ткнулась в свою тетрадку с расписанием, потом в экран компьютера.

– Сочи – Мурманск, прибытие 3.52, отбытие 4.00, опоздание. Опоздание два часа пятнадцать минут. Так это, наверное, тот самый? – она неприязненно взглянула на Жору.

– Тот самый – что?

– Тот поезд, где перестрелка была?

– Да откуда я знаю, что там было, – сказал Жора и отошел от окошка. – Перестрелка. Перекличка. Перестройка…

Два часа пятнадцать минут. Если бы он не дрых на пляже, наверняка успел бы. Жора подфутболил ногой оброненный кем-то спичечный коробок – тот пролетел через весь зал и ударился в стену.

Он вышел на улицу, сел на корточки, приперевшись спиной к стойке рекламного щита. Внутри все кипело. Сорок минут туда, сорок минут сюда. ну почему он не поехал сразу на эту чертову станцию?!

Но что-то здесь явно не сходилось.

«Подожди, – сказал себе Жора. – Ведь я проболтался на шахте считай что целую ночь, восемь-девять часов, а поезд, если бы даже двигался по расписанию, должен был обогнать меня на три часа. Что за ерунда?.. Думай, Жора. Соображай. Что-то здесь не так. Ведь не меняются же под Петрозаводском часовые пояса?»

Жора вернулся в здание вокзала, снова уткнулся взглядом в расписание. Время московское, все правильно.

Он поднял глаза выше – там висела карта, озаглавленная «Северо-Западный участок РЖД». Маршрут № 183 был помечен тусклой коричневой линией. Разглядеть ее на территории Ярославской и Вологодской областей было сравнительно нетрудно. Но под Петрозаводском сто восемьдесят третий начинал выписывать зигзаги.

Жора запомнил название станции или деревни – «Конино», где Сарыгин предполагал сделать высадку. К северу от Конино находился обширный участок, помеченный короткими горизонтальными линиями – болота. Здесь железнодорожное полотно уходило вправо, на восток, огромной петлей огибая хлипкую болотистую местность и заворачивая потом обратно на запад. Станция Подпорожье, где сейчас находился Жора, была расположена в середине этой петли, в самой восточной ее части. Автомобильная дорога между Конино и Подпорожьем шла по прямой, и поэтому он смог догнать несколько часов. А если бы он поехал сразу на север?

Тогда бы он без труда обогнал поезд. Вне всякого сомнения. И попал бы. Жора проследил глазами за коричневой линией. Куда бы он попал? Он попал бы в Столин-Майский. Тихий славный городок. Там гигантская петля выравнивается и маршрут № 183 следует далее строго на север.

Жора подбежал к окошку дежурной, постучал по стеклу.

– Алло, девушка! А когда сочинский поезд прибывает в Столин-Майский?

…Отделение милиции находилось в ста метрах от здания вокзала, и Жора пробежал это расстояние за рекордное время. Правда, капитан, которого он там нашел, оказался не очень разговорчивым.

– А вы кто, журналист? – подозрительно спросил капитан.

– Да нет же, – говорил Жора. – Просто я должен был встретить одного человека.

– Ясно, что не двух. А почему вы тогда все спрашиваете, раз не журналист?

Вот тебе раз. То курьер, то журналист.

– Я должен был встретить человека, – терпеливо объяснял Жора. – Он ехал в шестом вагоне. Мне дежурная сказала, что там произошло нападение, была перестрелка. Трупы… И я не знаю, что случилось с моим человеком. Понимаете?

– Трупы? – удивился капитан. – А говорите, что не журналист. Мне, например, про трупы ничего не известно. Обычное ЧП. Пьянка, драка, все такое.

– Его фамилия Хадуров.

– Чья?

– Человека. Он милиционер, дежурный по составу. Лейтенант Хадуров. Что с ним?

Капитан впервые с начала разговора серьезно посмотрел на Жору. Долго смотрел – Жора успел вспотеть.

– Дежурный, говоришь. – произнес он неторопливо. – Жив и здоров твой Хадуров. Обтрепался маленько в дороге, но такая у него работа, ничего не поделаешь.

– Не ранен?

Капитан покачал головой.

– И его не ссадили? Он сейчас в поезде? Он едет вместе со всеми?

– А где ж ему еще быть? – пожал плечами милиционер. – Работает человек. Работа у него такая.

«Таурус» сдох где-то на полпути между Подпорожьем и Столином. Живописная лесная дорога, птицы поют. Выйдешь из машины, пройдешь шага два – там ландыши, кругом ландыши, стройные зелено-белые колоколенки.

Но бензин из этой красоты не надоишь. Хоть ты возьми и помочись в бак.

Жора вышел и хлопнул дверцей. Плюнул. Грохнул кулаком по капоту. Пнул ногой смятую железную задницу. Ландыши, ландыши. Он бы променял сейчас все ландыши на свете на одну канистру Аи-95.

Впереди начинался лесистый холм, прямая вертикальная линия дороги поднималась чуть не к самому небу. Глухомань, мама родная. Здесь, наверное, только лесорубы разъезжают да контрабандисты. Жора снова влепил кулаком по капоту. Он ведь хотел, черт побери, хотел ехать по бетонке! Бетонка! Там машин, как собак нерезаных, там заправки через каждый километр, целые реки бензина!.. Нет, решил сэкономить полтора часа пути, идиот. Кило собачьей срани. Теперь можно спокойно засунуть эти полтора часа себе в задний проход.

Жора пожевал таблетки, попинал ногами ландыши, выключил тормоз в машине и, ругаясь на чем свет стоит, откатил ее на обочину. Едва не доломал свою левую руку.

Затем огляделся еще раз – не увидел ничего обнадеживающего. И отправился дальше пешком.

На холме стояла деревенька Липухи, а справа к ней прилепился дачный поселок: десяток-другой аккуратных тесаных избушек. Жора услышал звуки музыки и не раздумывая повернул направо. У крыльца третьей по счету избушки стоял «жигуль» лимонно-желтого цвета, передняя дверь была открыта, оттуда торчала волосатая нога в шлепке и притоптывала в такт музыке. Конечно, это были «Блестящие». А если не «Блестящие», то, наверное, Зосимова или Черникова, хрен редьки не слаще.

Жора подошел к распахнутой дверце, достал «магнум» и просунул его внутрь салона.

– Выползай с другой стороны, – сказал он. – Без шума.

Дважды повторять не пришлось. Правая дверца распахнулась, оттуда показалась заросшая длинной кучерявой шевелюрой голова в очках. Затем все остальное. Дачник оказался метра под два ростом, пузатый и тонконогий. У него было маленькое испуганное лицо и маленькие женские ладони.

– Тебя как зовут? – спросил Жора.

– Г-гэ… Григорий, – дачник немного заикался. – Я.

– Почти тезки. В доме кто-нибудь есть?

– Нет.

– Мне нужен бензин, Григорий. И как можно больше. Давай все, что есть.

Тот помотал лохматой головой.

– У мэ-меня совсем нем-м… Немного.

– Все, что есть, – повторил Жора.

Григорий покраснел, приподнял руки над головой и осторожно обошел машину. Вопросительно глянул на багажник.

– Открывай, – сказал Жора.

В багажнике были пустая канистра и шланг. Пока Григорий переливал бензин из бака, Жора осмотрелся и увидел за кустами смородины летний душ, забранный цветной пленкой. Там шумела вода.

– Кто? – Жора ткнул «магнумом» в сторону душа.

Григорий повернул к нему потное лицо.

– Ж-жэ… Жена. Она моется.

Жора выругался.

– Я тебя русским языком спрашивал: есть кто-нибудь?

– Она же не в-вэ. Не в доме, – Григорий сглотнул. – Она моется.

Тем временем пленка отъехала в сторону, и из душа вышла, завязывая на голове тюрбан из полотенца, невысокая изящная женщина. У нее был плоский живот спортсменки и загорелая кожа.

Увидев Жору, женщина остановилась.

– Гриша, что происходит?

Полотенце перекочевало с головы на бедра.

– Все нормально, А-ангелина, – сказал Григорий, махнув ей рукой. – Все под контролем, д-ды… дорогая.

Ангелина повела себя на редкость хладнокровно. Она молча сняла с бельевой веревки халат, набросила его на себя и спустилась вниз по дорожке, остановившись в нескольких шагах от машины.

– Мы обычно не берем с собой деньги, когда отправляемся на дачу, – сказала она, глядя на Жору спокойными серыми глазами.

– Правильно делаете, – ответил Жора. – Соорудите мне лучше что-нибудь поесть: хлеб, мясо, овощи. И воды, если можно. Где у вас кухня?

Ангелина показала на маленькое окошко справа от крыльца.

– Я должен видеть вас там, в окне. Ваше лицо и руки. И побыстрее, пожалуйста. Если что-нибудь не так, будете искать себе другого мужа.

Григорий нервно оскалился. Ангелина повернулась и быстрым шагом направилась к крыльцу. Пока она готовила еду, канистра успела наполниться. Григорий отряхнул шланг, бережно скрутил его и положил обратно в багажник.

– Больше бензина нет? – спросил Жора.

– Д-ды… Да откуда? – развел руками дачник.

– А в сарайчике?

Мотая кучерявой головой и продолжая приговаривать: «ды-ды… да откуда, в самом деле?», Григорий пошел отпирать сарайчик. Там у самого входа стояли целых три здоровые канистры и красная бутылка с маслом «Шелл». Дачник зарделся, как эта бутылка, и принялся вытаскивать канистры на улицу.

– Я подумал, у вас ру-ру. Рука, – бормотал он. – Нести будет неудобно.

– Нести будешь ты, – успокоил его Жора. – Две канистры: одну из этих, и ту, что стоит у машины. И масло, пожалуй. Остальное можешь оставить.

Маленькая изящная Ангелина ждала их на крыльце с пластиковым пакетом в руках.

– Там котлеты, огурцы и салат, – сказала она. – В банке холодный чай. Я надеюсь, что.

– Очень хорошо. Спасибо.

Жора спрятал пистолет в карман и повесил пакет на здоровую руку.

– Ваш муж проводит меня, это займет не более получаса. Будет лучше, если вы не станете поднимать шум и куда-то звонить. До свидания.

Женщина откинула назад мокрые волосы, достала из кармана халата сигарету и закурила. Ничего не сказала.

…Пока дошли до леса, Григорий выдохся и взмок. Ноги его заплетались, он то и дело спотыкался о тяжелые канистры. Под первыми елями Жора объявил привал, и дачник тут же рухнул на траву.

– Ваш поселок телефонизирован? – спросил Жора.

Григорий помотал головой.

– В-вы… Все равно она не станет звонить, пока не пройдет хотя бы минут с-сы… сорок, – сказал он, тяжело запинаясь. – Ну, а потом, если я не в-в… вернусь, значит, поднимет на ноги весь милицейский гарнизон. Вертолеты, автоматчики, г-гы… г-гнездовое прочесывание местности. Все ка-ак полагается. Опыт, сын ошибок трудных, понимаете.

– Опыт? – удивился Жора.

– Ангелину прошлой осенью пы-п… подстерегли где-то здесь два подонка. А-а… Она приехала на машине забрать теплые вещи. Ее целые сутки и-и… искали. Я ды-ды… д-думал: все.

– Но ведь нашли, как я понимаю?

– Да. Исы-с… Искусственную почку поставили. И п-по женской части там… Кое-что. А вы, простите. – Григорий посмотрел на Жору через грязные, в потеках, очки. – Вы тоже б-бандит?

Жора поднялся, отряхнул джинсы. Взял пакет в руку.

– Ладно, пошли, Григорий. Чем быстрее придешь, тем быстрее уйдешь. Народная мудрость.

Все-таки он успел.

На крыше жутковатого желто-красно-синего здания громоздились фанерные буквы «СТОЛИН-МАЙСКИЙ ПАСС». У въезда на вокзальную площадь стояла высоченная рекламная тумба, на самой верхушке вращался куб с неоновой надписью «Добро пожаловать! Служба такси «Золотой Ключ». Наш телефон…» – и так далее. Ниже светились электронные часы.

Они показывали 23.12.

Припарковать здесь разбитый «таурус» Жора не рискнул. Он повернул на узкую улочку, застроенную частными домами, немного поплутал и вынырнул с другой стороны вокзала. Здесь находилась автобусная остановка, чуть дальше – коробчатое здание почтовой службы и вереница гремучих металлических тележек, куда выгружают с поездов тюки с почтой. Обогнув почтовую службу, можно было выехать прямо на платформу.

Шикарное место.

Жора оставил машину за почтовой «коробкой», а сам расположился у стойки ночного мини-кафе. Прямо над его головой светились зеленые точки табло. Поезд Сочи – Мурманск должен прибыть в Столин в 00.15, с опозданием на три с четвертью часа. Жора прикончил котлеты и салат, взял чашку кофе, выкурил сигарету.

– …Ваши документы, пожалуйста, – послышался чей-то требовательный суховатый голос.

Обращались не к нему. В дальнем конце стойки сопел над порцией пельменей смуглокожий парень, чья фамилия явно кончалась на «ян» или «дзе». Рядом с ним нарисовались два милиционера (через плечо висят АКУ), и пока один проверял документы, другой внимательно изучал содержимое сумки, стоявшей у ног кавказца.

– А где штамп о гражданстве? – поинтересовался первый милиционер, небрежно листая красную книжицу.

Парень отставил в сторону пельмени и принялся что-то объяснять негромким голосом. Милиционер выразительно скучал. Жора не стал дожидаться, чем это кончится, он потушил сигарету в стаканчике с недопитым кофе и ретировался.

Спустившись в тоннель, Жора встретил еще один вооруженный автоматами синепогонный наряд. Милиционеры прогуливались у выхода на платформу, один что-то бубнел в рацию. Дальше, у книжного лотка, застыл капитан в камуфляже. Тоже с АКУ. Он проводил сонным взглядом Жору, пожевывая окурок. Жора сделал умное лицо. «Наверное, ждут поезд из «зоны», – подумал он. – Или… что-нибудь еще». Не может быть, чтобы они устроили парад из-за перестрелки под Конино.

Он поднялся на первую платформу, потоптался рядом с киосками, осмотрелся. В тени под пандусом, ведущим к залу ожидания, разговаривали два милиционера. Жора тут же перешел на вторую платформу. Затем на третью. Везде одно и то же: синие погоны и автоматы. Автоматы и синие погоны.

Похоже, вокзал оцеплен.

Жора вновь спустился в тоннель и вышел наружу у здания почты. Он рассчитывал вернуться в машину и тихо-спокойно пересидеть до 00.15. Но стоило только ему повернуть за «коробочку», как увидел высокого худого сержанта, застывшего в величественной позе рядом с его «таурусом». Сержант что-то записывал в блокнот – наверное, номера, держа колпачок от ручки между зубами.

Он заметил Жору, поднял глаза. Отступать было поздно. Жора пошел вперед, держа курс на будку таксофона на другой стороне улицы.

– Это не ваша машина, гражданин? – окликнул его милиционер.

– Нет.

Жора, не замедляя шага, равнодушно глянул на изуродованный радиатор «тауруса». Он сошел с тротуара и притормозил, пропуская освещенный желтыми огнями автобус. У окна сидела девчонка-подросток: живое круглое лицо, прямая челка под Мирей Матье. Она посмотрела на Жору, улыбнулась и постучала пальцем по стеклу, показывая куда-то. Жора обернулся… Позади стоял сержант и как раз откашливался, чтобы спросить:

– А документы ваши далеко, молодой человек?

По длинной его шее бегал вверх-вниз синеватый кадык. Жора смотрел на этот кадык, как завороженный.

А потом влупил сержанту коленом в пах.

Поезд Сочи – Мурманск усталой зеленой гусеницей вполз на шестой путь. Жора вылетел из тоннеля, когда мимо проплывал вагон с цифрой «5» в окне. Сразу за пятым вагоном шел седьмой. Шестого купейного не было – должно быть, отцепили где-нибудь на станции.

Прямо перед Жорой выскочили, семеня, две тетушки, тащившие в две руки огромный баул. Жора взял препятствие, едва не зарывшись носом в асфальт.

– Под ноги смотри, калека! – донеслось вслед.

В последние несколько минут на платформе стало довольно людно, и это было очень кстати. Сержант не дохромал даже до входа в тоннель, но вполне мог вызвать по рации подмогу. «У него была рация?» – попытался вспомнить Жора. Не вспомнил.

Он бежал.

Мимо проплыли одиннадцатый и двенадцатый вагоны. Жора жадно всматривался в окна. Он, кажется, сбил кого-то с ног. Кажется, кто-то врезал ему по больной руке – Жора не почувствовал.

Поезд тормозил. Шестнадцатый вагон, предпоследний. Жора увидел на подножке суровую толстую проводницу в форменном костюме. Проводница жевала резинку и щурилась в серое полярное небо. «Нет, – подумал Жора, – сюда лучше не соваться».

Когда состав остановился и загремели, вставая по стойке «смирно», подножки в вагонах, он первым влетел в семнадцатый вагон, крикнул на ходу:

– Я встречающий!

Внутри было сонное царство, и запах был почти тот же, что и двое суток назад – густой железнодорожный запах, который они с Леной Лозовской вдыхали, проходя в свое купе. Двое суток, как это было давно.

Он прошел через ряды торчащих из-под одеял пяток и голов. Нет, Хадурова здесь не было.

И быть не могло. Жора вышел в шестнадцатый вагон. Толстая проводница курила на платформе.

– Ты куда там навострился, эй? – рявкнула она, заметив в тамбуре Жору. – Где билет?

– Я человека встречаю.

Жора быстро прошел в коридорчик, заглянув на ходу в дежурку, задев плечом пылающий жаром титан. Люди спали. Хадурова среди них не было.

В десятом вагоне на одном из столиков Жора заметил знакомую глянцевую обложку журнала «Еи: Еи». Рядом на нижней полке кто-то спал, натянув простыню до самых бровей и уткнувшись лицом в стену. Темные волосы. Мужчина? Жора положил руку на плечо, потряс.

– Ш-шшо?.. шо такое?

Нет, это был не Балчи.

– Извините.

Жора пошел дальше. Побежал.

Ровно без четверти час лейтенант Хадуров вышел на перрон из вагона-ресторана, где провел практически весь этот день, сгорбившись над рюмкой водки. Паршивый выдался денек, хуже некуда. Но рюмка так и осталась стоять на столе, полная до краев, – лейтенант не отпил ни капли.

Хадуров потянулся, выдернул из кармана форменных брюк пачку сигарет и огляделся: небо было жемчужно-серым, воздух – влажным и нездоровым, болотным. Якши, все как и полагается. На соседний путь прибыл московский состав, люди толклись на перроне, как мошкара над водой.

Подошла опухшая со сна Ледкова, как бы между прочим поинтересовалась, не слыхать ли чего новенького. Это она о вчерашней перестрелке и бригаде следователей, которые сели в Подпорожье. Балчи как бы между прочим ответил, что новенького ничего не слыхать. «Так что, никого до сих пор не поймали?» Балчи пожал плечами, он понятия не имел. Ледкова нерешительно потопталась на месте и убралась восвояси.

Хадуров смотрел ей вслед, вертя в пальцах сигарету. Когда ему надоело смотреть, он повернулся и быстро, по-кошачьи, нырнул под вагон.

Вынырнул уже с другой стороны, на седьмом пути. Глянул по сторонам. Здесь безлюдно, ни души. Балчи одернул синюю милицейскую рубашку и направился к подземному тоннелю. Сигарету он распотрошил на ладони – среди табачных крошек были спрятаны два крохотных «моргалика». Лейтенант сжевал их на ходу. Вот, уже лучше. Уже гораздо лучше.

«Ну жив, а дальше что?»

Такая непростая, оказывается, мысль. Подумать только: еще сутки назад он лежал, вжимаясь в пыльную крышу вагона, он дышал этой пылью и не мог надышаться, руки тряслись, в ушах гремело эхо выстрелов, а жизнь казалась заслуженной наградой. Невероятно. Снова он – обладатель счастливой фишки, он жив и остается в большой игре. Назло врагам, на радость людям.

Ура. Внизу лежали мертвые Воронько и тот охломон, который первым сунулся в купе, оба мертвые, а Балчи – живой. Живой!

Волшебное чувство.

Но постепенно оно прошло. Даже очень скоро. Хадурову тогда с крыши было хорошо видно, как лысый вместе со своей бандой покинули поезд и исчезли в зарослях орешника, а вместе с ними исчез товар, тридцать кило порошка, практически все, что везли с собой Кафан и Шуба. Три пакета Балчи лишь по чистой случайности перекинул в другое место незадолго до нападения.

Как все это понравится хозяину?

Хозяин будет в диком восторге, мало не покажется. Если бы накрылись только курьеры – это еще полбеды, Балчи ведь отвечает за сохранность груза, в первую очередь – груз, груз, груз. И лишь потом уже за все остальное… Порошок тем не менее увели. Через несколько дней он всплывет у кого-то из конкурентов в Питере или Москве. Об этом Сивого персонально проинформируют, у них заведенка такая. Будет гром и будет молния. В подобных случаях Сивый не церемонится – скорее всего он разжалует Балчи в рядовые курьеры, как делал уже не раз. Бывшие охранники вешают рюкзаки на плечи и трамбуют степную пыль до тех самых пор, пока не возместят убытки хозяину, все до последнего цента. Или пока их не подстрелят в Чилихинской степи ребята из отдела по борьбе с наркоманией – что вероятнее всего. Так себе удовольствие. Но ведь не для этого он, Балчи Хадуров, остался в большой игре?

Конечно, нет. Он обязательно должен что-то придумать.

…Придумать?

Он уже придумал. Правда, здесь не все зависит от него самого – понадобится везение, много везения.

Балчи прошел через тоннель, встретив по пути хмурого майора – тот даже не повернул голову, когда Хадуров взял под козырек. Затем Балчи поднялся по ступенькам наружу. Перед ним расстилалась вокзальная площадь, пустая и грязная, как тарелка после ужина. Высоко в небе светился рекламный щит городской службы такси. В окошке ларька под вывеской «Сосисочная» белело скучное лицо продавца.

А напротив камеры хранения находился газетный киоск. Рядом с ним, вполоборота к Балчи, стоял высокий худой человек с трубкой в зубах. Седые волосы, темный костюм. Ручка «дипломата» крепко зажата в узкой сухой ладони. Человек старался держаться прямо, но поза выдавала долгое и бесплодное ожидание. Еще бы – три с лишним часа!..

И все-таки он здесь, не ушел.

Балчи остановился, перевел дух. Достал еще сигарету, на этот раз без «моргаликов». Он обнаружил, что волнуется, как перед первым свиданием. О человеке, который стоит у киоска, он думал все последнее время, он представлял себе его лицо, глядя в колышущуюся поверхность жидкости в рюмке. Человек с «дипломатом». Кажется – Владимир Алексеевич? Да, Владимир Алексеевич. А в «дипломате» – решение всех насущных проблем.

Балчи бросил под ноги едва прикуренную сигарету и решительно направился к киоску.

Заспанная проводница в одиннадцатом вагоне сказала, что разговаривала с Хадуровым минут пять назад. Он стоял на перроне у вагона-ресторана.

Жора выскочил наружу и пробежал вдоль состава до восьмого вагона. В тамбуре копался бармен, запирая дверь ресторана на ключ.

– Где Балчи? – спросил Жора.

– Знать не знаю.

Бармен даже не глянул в его сторону, продолжая заниматься своим делом. Он подергал дверь, проверяя, надежно ли она заперта, опустил ключи в карман и вышел на перрон.

Жора наконец понял, что попусту теряет время. Балчи в поезде нет.

Где он тогда может быть?

Жора вышел на свежий воздух, опустился на корточки. Бармен курил рядом, захватывая губами чуть не половину фильтра. От него пахло жареным луком, вид у него был заезженный и помятый.

– Хадуров не говорил, что собирается выходить в Столине? – спросил Жора.

Бармен удостоил его коротким взглядом.

– А ты что, тоже из следовательской бригады?

– Положим, – сказал Жора.

– Нет, не говорил, – равнодушно ответил бармен.

Через толпу на платформе проследовали два вооруженных милиционера, направляясь ко входу в тоннель. Один из них связывался с кем-то по рации, он остановился в нескольких метрах от Жоры.

Жора даже не пытался подслушать, о чем идет разговор, и все-таки до его ушей долетело:

– …А какой смысл? Четыре часа прошло, никого нет. И не будет. Шестой сказал: в ноль-ноль пятьдесят пять всем постам сворачиваться. Автобус ждать не станет.

Это было, как вспышка молнии.

Все вдруг сложилось в простой и понятный узор: Столин-Майский, патрули на вокзале, газетный киоск напротив камеры хранения. И Жорин отец с пятьюстами тысячами долларов.

Выкуп!.. Жора в сердцах стукнул себя кулаком по лбу, чем немало удивил стоящего рядом бармена. Ну, как же он мог забыть! Выкуп! Хадуров до сих пор надеется получить эти полмиллиона! Хадуров думает, что Жорин отец сломя голову помчится через всю страну, набив деньгами чемодан, и будет ждать целых четыре часа у какого-то паршивого газетного киоска, переступая с ноги на ногу.

«Погоди. Но ведь вокзал и в самом деле был оцеплен, – осенило Жору. – Вооруженные до зубов патрули на каждом шагу, эти проверки… Значит, кто-то все-таки приехал?»

Кто-то приехал. Черт возьми.

Жора вскочил на ноги и побежал к тоннелю.

Несколько минут назад Владимир Алексеевич переговорил с майором Дудко, однако так ничего и не добился.

– Не вижу никакого смысла оставлять здесь людей на всю ночь, – отрезал майор, заложив руки за спину и глядя куда-то поверх головы собеседника. – Мы ждем с девяти часов, а результата нет и не предвидится.

– Будет результат, – сказал Жорин отец без особой, правда, уверенности. – Еще хотя бы часик.

Дудко покачал головой.

– Это незапланированное мероприятие, Владимир Алексеевич. Завтра у нас обычный рабочий день и людям надо хотя бы немного поспать. Я уже пошел вам навстречу, когда согласился продолжить патрулирование до одиннадцати, затем до часу. Этого более чем достаточно. Или ваши вымогатели слегли с высокой температурой, или просто ошиблись городом.

Владимир Алексеевич усмехнулся: за каждый «встречный» шаг майора Дудко ему пришлось выложить по пятьдесят долларов. Плюс три с половиной сотни начальнику райотдела. Похоже, после полуночи такса увеличивается.

– Если хотите, я пригоню сюда целый вагончик с кофе и горячими сосисками, – сказал он. – По рюмке коньяка на каждого из патрулирующих… В конце концов ведь все мы человеки, верно? – Владимир Алексеевич вздохнул и, поставив чемоданчик между ног, полез в карман за бумажником. – Неужели не найдем способ договориться?

Майор жестом остановил его.

– Прекратите. Дело не в деньгах.

– В чем же тогда? – Пятаков-старший посмотрел на майора.

Тот пожевал губами, рассматривая крыши привокзальных строений.

– Боюсь, вам лучше будет сесть на самолет и вернуться домой, – буркнул наконец милиционер. – Только за чемоданчиком своим присматривайте. Ведь там, как я понимаю, не туалетная бумага?

Не дожидаясь ответа, он резко повернулся и зашагал прочь.

Владимир Алексеевич положил бумажник на место. «Ах ты, шельма…» – проговорил он тихо вслед удаляющейся бочкообразной фигуре. У опытных взяточников существует выверенный до мелочей церемониал поведения, Владимиру Алексеевичу в свое время приходилось серьезно заниматься его изучением. Обращенная к собеседнику спина в этом церемониале может означать лишь одно: никакие деньги и в самом деле не помогут.

Вот и все.

Жорин отец остался один у киоска. Он достал из кармана трубку и, не зажигая, сунул ее в рот. У трубки был горький вкус ожидания.

Историю, приключившуюся с ним в эти два дня, он сам еще недавно воспринял бы как анекдот. Хрестоматийный случай: сын-лентяй имитирует собственное похищение, чтобы раскрутить папашу на круглую сумму, а отсталый в умственном отношении папаша залезает в долги и летит на выручку. и так далее. В результате родитель получает шиш с маслом, а сынок и его мнимые похитители пьют бурбон за успех мероприятия.

Анекдот, да и только.

Неужели Владимир Алексеевич, считающий проницательность одним из своих профессиональных качеств, неужели он поверил всему, что услышал по телефону в то злосчастное утро 25 мая?

Нет. Не поверил. Еще чего!.. И все-таки некоторое время спустя он с удивлением обнаружил, что обзванивает друзей и партнеров, убеждая срочно ссудить ему деньги без юридических проволочек, под честное слово. «Наверное, старею», – подумал тогда Пятаков. Еще некоторое время спустя в офис пришел улыбчивый посыльный из агентства «Авиа-Экспресс» и вручил ему билет на завтрашний рейс номер 4784 Ростов – Петрозаводск.

– Это мне? – удивился Владимир Алексеевич.

Посыльный назвал номер заказа и номер телефона, с которого звонили в агентство. Это был домашний телефон Пятакова. Он понял, что билет заказала жена – она уже была в курсе последних семейных проблем. Расплатившись за билет, Владимир Алексеевич вдруг окончательно понял… нет, скорее почувствовал, что тот резкий утренний звонок окончательно и бесповоротно расчленил жизнь его семьи на две половины: до и после.

Вечером, когда он вернулся домой, на руках у него было сто шестьдесят тысяч долларов наличными плюс пятнадцать тысяч, которые сумела одолжить жена. Всего сто семьдесят пять тысяч. И хотя супруги весь остаток вечера и все утро вплоть до вылета самолета в 14.40 продолжали поиски денег – больше не нашли и цента. В Ростове Владимир Алексеевич разменял крупные купюры бумажками по пять долларов и рассовал мелочь внутрь пачек, как это делают валютные мошенники, чтобы обмануть клиента. Уже сидя в самолете и слушая гул разогреваемых турбин, Пятаков попробовал представить себе ситуацию со стороны, он опять засомневался: неужели все это правда?

Да леший с ней, с правдой. На часах пятьдесят пять минут первого. Владимир Алексеевич устало прислонился к стене киоска. Когда проведешь четыре часа на ногах, практически не сходя с места, многое на этом свете начинает казаться чьей-то неумной шуткой.

Площадь почти опустела.

Мимо слонялись таксисты, ожидающие пассажиров с какого-то дальнего состава, да старушки с пивом-водкой. Продавец из сосисочной закрывал на ночь свое заведение, гремя металлическими ставнями.

Владимир Алексеевич ощутил сосущую пустоту в желудке. Он достал изо рта трубку и спрятал обратно в карман: вкус никотина уже не перебивал голод, а лишь дополнял его другими неприятными ощущениями. «Все, хватит. Ровно в час сворачиваюсь, – подумал Пятаков, очередной раз глянув на часы. – Позвоню домой, возможно, там уже есть какие новости. Потом пообедаю в ночном кафе. Потом. А что, собственно, потом?»

Со стороны вокзала к Владимиру Алексеевичу приближался мужчина в милицейской форме. Сначала это было лишь серовато-синее пятно на самом краешке периферийного зрения, которое постепенно оформилось в высокую фигуру, двигающуюся неторопливым, расслабленным шагом. Часы показывали 00.59. Милиционер направлялся в сторону мигающего желтым светом перекрестка.

– Простите, уважаемый! – окликнул его Пятаков. – Вы не подскажете, где тут можно позвонить по межгороду?

Мужчина вздрогнул и повернул голову. Владимир Алексеевич увидел бледное широкоскулое лицо, шевелящиеся тонкие губы. Милиционер произнес негромким голосом, словно боялся, что его подслушают:

– У второго светофора направо, через две минуты. И без импровизаций. Я внимательно слежу за вами.

– Что? – удивленно переспросил Владимир Алексеевич.

Но милиционер уже проследовал дальше. «При чем тут светофор?.. Какие еще импровизации?» До Пятакова не сразу дошел смысл услышанного. Нет, все-таки меньше всего он ожидал увидеть в роли вымогателя сотрудника правоохранительных органов. Неосознанным движением Жорин отец опять сунул трубку в рот. Серовато-синяя фигура тем временем пересекла улицу и оказалась на другой стороне.

И ведь, как назло, Дудко отправил патрульных домой отсыпаться!

Пятаков перевел дыхание. Ничего не поделаешь, подумал он. Направо. Второй светофор. Две минуты.

Он взял «дипломат» и двинулся в указанном направлении. Прошел вдоль длинного забора, огораживающего какую-то стройплощадку, миновал первый перекресток, затем второй. Здесь никого не было. Пятаков оглянулся.

Милиционер стоял в арке старого шестиэтажного дома, метрах в тридцати от перекрестка. Обнаружив, что Пятаков заметил его, он кивнул головой и скрылся в тени арки.

Владимир Алексеевич оказался сначала в пустынном дворе, посреди которого темной загогулиной торчала поломанная детская карусель, затем вышел вслед за милиционером через другую арку и попал на пустырь. Где-то неподалеку слышался лязг сцепливаемых вагонов и усиленный динамиками голос железнодорожного диспетчера. Милиционер стоял впереди, спокойно глядя на Пятакова. Руки его были заложены за спиной, в уголке рта алел огонек сигареты.

– Я почему-то был уверен, что вы дождетесь, – сказал он, когда Пятаков приблизился. – И не ошибся. Родительская любовь, немеренное чувство. Деньги при вас?

Владимир Алексеевич остановился. Сердце гулко стучалось в грудную клетку: бух-бух-бух. Он разлепил губы и спросил:

– Жорка где?

Где-то неподалеку раздался громкий хлопок, будто лопнула камера у «МАЗа». Хадуров вздрогнул и оглянулся.

– Увидите его через пять минут, – он выплюнул сигарету в лужу под ногами. Оглянулся еще раз. – Если, конечно, без дураков. Поллимона здесь?

Он кивнул на чемоданчик.

– Я хочу видеть сына, – сказал Пятаков.

Хадуров молча протянул вперед широкую ладонь. Левая рука оставалась за спиной. Владимир Алексеевич отступил на шаг.

– Так не договаривались.

– Насрать, – равнодушно ответил Хадуров. – Чемодан, быстро.

«Ловушка, – подумал Пятаков. – Ах я, идиот». Нет, Жорка точно не опустился бы до такого, он ведь не какой-нибудь там ополоумевший героинщик. Нет, какой к черту розыгрыш, все гораздо хуже. К тому же. Едрить вас налево, товарищ майор Дудко!

– Я пойду вместе с вами, – сказал Владимир Алексеевич, крепко сжимая ручку чемоданчика и пытаясь наскоро соорудить в голове какой-то план действий. – Деньги передам, лишь когда увижу сына собственными глазами. Живого и невредимого.

Хадуров угрюмо посмотрел ему в лицо. Во взгляде милиционера заглавными буквами было написано: «Да кто ты такой, чтобы диктовать здесь условия?»

– Живого, – упрямо повторил Владимир Алексеевич. – И невредимого.

– Хорошо, – согласился Хадуров.

За этим последовал короткий мощный удар в живот, что-то жесткое врезалось Пятакову в горло, вызвав беспомощный приступ рвоты. Чемоданчик, будто ожив, рванулся прочь из руки. Пятаков захрипел, сжал ладонь изо всей силы – даже услышал, как хрустнули пальцы. Они хрустнули еще раз, когда Хадуров ударил по ним каблуком ботинка, и от боли сердце оборвалось вниз, глубоко, в бездонную холодную пропасть.

Когда Пятаков открыл глаза, милиционер сидел на корточках вполоборота к нему. Он держал открытый чемоданчик на коленях, пальцы его быстро бегали, перебирая пачки денег, губы шевелились. Владимир Алексеевич медленно поднес правую руку к лицу, увидел толстое синее мясо на переломанных указательном и среднем пальцах.

– А как же… Жорка. – проговорил он, силясь приподняться.

Хадуров резко повернул голову. В руке у него оказался неправильной формы кусок металла со следами затертой оксидировки. «Пистолет», – с удивлением понял Пятаков.

В какую-то минуту Жоре показалось, что он видит отца, пересекающего трамвайную линию на противоположной стороне площади. Темный костюм, ссутуленные плечи, лица не разобрать – слишком далеко. Нет, подумал Жора, это решительно невозможно. Отец никогда не сутулился, да и. Он ведь не поверил ни одному слову. И правильно сделал. Нет. Это не он. Жора видел, как человек в темном костюме зашел на тротуар и быстрым шагом направился к застроенному «сталинками» кварталу.

Совсем не похож.

Жора перевел взгляд на газетный киоск. Хадурова тоже не видно. Некоторое время Жора стоял под навесом тоннеля, не рискуя выйти наружу. Наблюдал за площадью. После того, как схлынула толпа из московского поезда, людей почти не осталось. Подошел таксист, поинтересовался: «Вам куда?» Жора отрицательно мотнул головой.

Хадурова здесь не было. Куда идти теперь?

Жора подошел к киоску, зачем-то обошел его кругом. Надо возвращаться на перрон, подумал он, еще есть шанс застать Балчи у поезда. Ну а вдруг отец все же приехал? Дикое такое предположение. Если они с Хадуровым все-таки встретились здесь? Ну а вдруг? Жора бросил взгляд на противоположную сторону площади, где неизвестно для кого мигал желтым светофор. Словно крик вопиющего в пустыне. Темный костюм, ссутуленные плечи… Да, еще: в руке у человека был чемоданчик-«дипломат».

Ну а вдруг?

Жора бегом направился к светофору. Из-за поворота слева вынырнула машина, свет фар выхватил ссутуленную человеческую фигуру в дальнем конце улицы.

Это был рубиновый «москвич-алеко», хозяин которого лишь час с небольшим назад заявил об угоне. Спидометр «москвича» показывал 90 км/ч, за рулем сидел Хлус, справа от него – Захар. Захар был одет в чьи-то тесные брюки и свитер, рукава которого едва прикрывали ему локти; шею опоясывал след от металлического тросика. На лице Хлуса темнели едва поджившие царапины, будто кто-то играл там в «крестики-нолики» с ножичком.

– …Погоди, – заволновался Захар, пялясь в лобовое стекло, – а вдруг это не он?

– Глубоко плевать, – процедил сквозь зубы Хлус. – Там разберемся.

– Нет, Хлус, ты в самом деле уверен?

В самом деле у Хлуса не было даже тени сомнения: впереди, в полусотне метров перед радиатором «москвича» переходил дорогу теоретический труп по имени Жора. Тот самый мартышкин член, паскуда, которому давно пора было успокоиться на дне соляной шахты. Нет, он шел, он шагал по пешеходной «зебре», даже не оглядываясь на дорогу. И при нем не было никакой сумки – значит, «дурево» где-то спрятано. А жаль, подумал Хлус, он с большим удовольствием прямо сейчас размазал бы этого Жору по асфальту. чтоб кишки под колесами запищали, вот так. Мерзавец, сукин сын.

– Ладно, – негромко сказал Хлус, прицеливаясь взглядом в стремительно приближающийся силуэт на дороге. – Если успеет, тогда во дворах ловить будем. А не успеет – хрен с ним, с порошком. На Сарыгина спишется, ему уже все равно.

– Чего? – пробормотал Захар.

Стрелка спидометра осторожно клюнула отметку 95. Машина неслась вперед, Хлус склонился над рулевым колесом. Пятнадцать метров, десять. Жора почти дошел до бровки, но он смотрел в другую сторону, будто выискивал взглядом кого-то. «Чтоб кишки запищали, вот так». Семь метров.

Пять.

Три.

Жора вдруг оглянулся. Зажмурился. Его лицо напомнило Хлусу смятый на сковороде белый блин. Вот так, подумал Хлус. Захар рядом прорычал что-то сдавленным голосом.

А потом Жорино лицо вдруг исчезло. Раз – и нету. И впереди простирался только пустой асфальт, иглой вонзающийся в серые заполярные сумерки.

Хлус ударил по тормозам, машина громыхнула всеми своими железками, дернулась и встала. Сбил, нет? Он выскочил наружу. Сначала подумал, что сбил. Черт, ведь не мог же не сбить, черт подери, он ведь перед самой машиной застыл, как девушка в ожидании первого поцелуя…

Нет, ни фига.

Жора, дико оглядываясь, убегал во дворы, целый и в общем невредимый – если не считать левой руки, обмотанной грязным бинтом. Споткнулся, вскочил, бедолага, мелькнул в низкой арке между двумя монументальными пятиэтажками. Хлус сунул руку в карман куртки, нащупал согретую телом металлическую рукоятку. Захар кричал из машины:

– Чего встал? Садись, елки, поехали!

Хлус кивнул, рысью вернулся к «москвичу». На миг представил, как Жора быстро-быстро лепечет что-то высоким голосом, придавленный к стене передним бампером машины, при каждом вздохе хрустят его переломанные ребра и кишки упоительно пищат. Нет, не уйдешь, мартышкин член.

Жора не успел разглядеть их лица, он не знал, что им нужно. На какое-то время он даже забыл, кого собирался искать в этих темных дворах с древними двухэтажными сараями, построенными, видно, еще задолго до XX съезда. Он бежал, слыша за спиной рев автомобильного двигателя, по стенам домов металась его разорванная надвое тень от ярких фар, и не было времени, чтобы оглянуться или даже подумать о чем-то другом, кроме: только бы не упасть.

Машина подшибла его у низкой арки, соединяющей два соседних двора. Жора почувствовал удар и инстинктивно подобрал ноги, его бросило на капот, перекатило, ударило в лобовое стекло и швырнуло вниз и вбок. Поврежденную левую руку будто обдало крутым кипятком.

Рядом тут же послышался грохот, металлический треск и визг. Жора вскочил и, почти ничего не видя от боли, побежал дальше, вперед.

…«Москвич» влепился в толстую бетонную балку, преграждающую въезд во двор; фары осыпались, радиатор провалился внутрь, капот смялся гармошкой, будто машина вот-вот чихнет. Уже находясь в соседнем дворе, Жора услышал, как сзади хлопнули дверцы, кто-то выругался. И – быстрые шаги, эхом отдающиеся в стенах двора. Очень быстрые. Его догоняли.

– Стой, козел!

Жора перемахнул через какие-то кусты, впереди скамейка, рядом песочница, он пошуровал через детскую площадку, врезался коленом в железную карусель – та отозвалась резким натужным скрипом. Раненный в руку Чапаев: врешь, гад, не возьмешь.

– Башню развалю, сука!..

«А у меня ведь есть пистолет, – подумал Жора на ходу. – Пистолет. Я могу выстрелить. Если только…» Он хлопнул здоровой рукой по поле куртки, где за прокладкой лежал «магнум». Пистолет был на месте.

А двор уже остался позади, и перед Жорой раскинулся пустырь, огромный и заброшенный, перечеркнутый следами автомобильных колес. И Жора сразу вспомнил, что он собирался искать здесь, во дворах. Кого он собирался искать. В нескольких метрах впереди, раскачиваясь, стоял на коленях человек в темном деловом костюме. Костюм был в грязи, спина ссутулена, волосы выпачканы в чем-то липком и торчат в стороны; и то, и другое, и третье очень не походило на Владимира Алексеевича Пятакова, главного инженера ПО «Ризопласт», Жориного отца. Но все-таки это был он. «Пьяный? – с безграничным удивлением подумал Жора. – Мой отец? Здесь?..»

– Папа! – позвал он.

Владимир Алексеевич не обернулся на голос. Подойдя ближе, Жора увидел, что черный твид пиджака сбоку влажно блестит, оттуда на землю сочится жидкость. Кровь. Темно-бурая, как свекольный сок, густая, родная кровь, Пятаковская, – вон как ее много здесь разлито, целая лужа. И волосы тоже в крови.

– Папа, что случилось? – сдавленно просипел Жора.

Он тронул отца за плечо, плечо оказалось на удивление податливым, ненастоящим, будто торшер на тонкой ножке. Отец качнулся и медленно повалился на спину, подвернув под себя ногу. Взгляд бессмысленно скользнул по Жоре, потом в небо, и глаза закрылись. Лицо Владимира Алексеевича было в крови. И сзади слышались шаги, топот, совсем рядом. Жора вдруг почувствовал себя мальчишкой-трехлеткой, одиноким, растерянным, брошенным родителями в детсадовской раздевалке.

– Папа! – заорал он, падая на колени рядом.

В этот момент грянул выстрел. Что-то пронеслось рядом с Жориной щекой, черное, обжигающее. Далеко впереди, у забора на самом краю пустыря, он увидел Хадурова. Лейтенант стоял, повернувшись «корабликом», словно сдавал зачет по стрельбе; в одной руке чемоданчик, в другой, вытянутой навстречу Жоре, – пистолет.

Сзади послышался вскрик. Жора обернулся, там были Хлус и Захар. Хлус лежал на земле и бешено сучил ногами, раскидывая грязь, из разорванной на животе куртки нещадно лило. Захар смотрел на товарища, пуская слюни через отвисшую губу, потом устремил взгляд куда-то вдаль, на тот конец пустыря. В руке у него тоже оказался пистолет, Жора услышал выстрелы.

– Отсоси, – донесся издалека голос Хадурова. Лейтенант подтянулся и оседлал забор. Затем скинул чемоданчик вниз, по другую сторону, и сам спрыгнул следом.

Захар переступил через корчащегося Хлуса, схватил Жору за волосы, дернул назад.

– Что у него в чемодане? – выдохнул он.

– Доллары, наверное, – сказал Жора.

Захара как ветром сдуло. Он пересек пустырь за считанные секунды, мощным тигриным прыжком перемахнул через забор – и исчез.

Жора остался один. С отцом и Хлусом. Голова отца лежала у него на коленях, кожа на лбу пожелтела и собралась тонкими пергаментными складками, правая щека в крови.

– Папа, не надо, – бормотал Жора. – Ну, не надо, пожалуйста, это ерунда какая-то, откуда я мог знать, что ты в самом деле приедешь. Ты ведь не поверил, правда? Это мать подначила, я знаю. Ну прости. Пожалуйста. Сейчас кто-нибудь обязательно примчится, мы тут весь двор на уши поставили. Тебя отвезут в «скорую», все будет хорошо. Потом вместе сядем в поезд, вернемся домой, и я пойду в эту армию, черт с ней. Это еще не самое страшное, бывает хуже. Я понял. Когда не везет, так все равно где ты – хоть в спальном вагоне с девушкой едешь, хоть «очко» драишь, хоть. Папа?

Лицо Владимира Алексеевича дернулось, нахмурилось, он с трудом открыл глаза. Посмотрел на Жору.

– Явился, значит. – вылетело из приоткрытых губ.

Жора наклонился к нему и улыбнулся.

– Ну вот видишь. Все будет в порядке, все хорошо.

– Фиг там. Сдохнете оба, суки.

Это прохрипел огненно-рыжий Хлус, он еще корчился, плакал, взбрыкивал, судорожно подтягивая колени к развороченному животу и оскаливая зубы. Между пальцев, которыми он пытался зажать рану, выглядывали сизо-алые кишки.

– Сдохнете, а как же. Все вы, суки чумные, паскуды, все там будете. Где порошок, а? Говори, сука, где?.. Где?! Ой, бляа-а!

Когда Жора снова повернулся к отцу, глаза его снова были закрыты и ввалились; тонкие, будто иголкой прочерченные складки прорезали веки. Отец уже не дышал.

На третье утро опухоль на ноге заметно спала, и Лена обнаружила, что может кое-как передвигаться по сторожке. От одной стены до другой здесь было шагов десять, не больше – девушке потребовалось несколько минут, чтобы преодолеть это расстояние. Но она шла сама, без посторонней помощи. И ни разу не упала.

– Ну вот, – сказала она, устало присаживаясь на кровать. – Завтра я пойду.

– Куда? – поинтересовался Леонид Федорович. Он разжигал огонь в «буржуйке», чтобы вскипятить воду.

– Не знаю. Выйду на трассу, сяду на попутку, до ближайшего города. Или в райцентр. Надо сообщить в милицию. Я ведь до сих пор не знаю, что с Жорой.

– С тем самым?

К этому времени Лена успела немного рассказать Леониду Федоровичу о своих приключениях в мурманском поезде, опуская некоторые сцены и подробности.

– Да, с тем самым.

Огонь в печурке разгорелся. Леонид Федорович поставил на железную крышку две миски с водой – в мисках закипает быстрее.

– А если снова какие-нибудь подонки попадутся? – спросил он.

Лена отрицательно покачала головой.

– Ведь не бывает так, чтобы два раза подряд.

– Ты думаешь?

– Уверена.

Леонид Федорович присел перед раскрытой створкой «буржуйки». Огонь отсвечивал на его худом, заросшем щетиной лице.

– В моей компании была одна очень экзотическая штатная единица: псих-менеджер, – он улыбнулся. – Оклад сто тридцать долларов. Я взял на это место одного шустрого парня, он закончил ускоренные курсы психологов при Доме железнодорожников, сертификат мне показывал – такой красивый, розовый с черным. В начале девяностых все это было очень модно: биолокация, психи, барабашки всякие. Мой псих-менеджер большую часть рабочего дня сидел в баре, пил пиво и, по его собственным словам, создавал благоприятную ауру для бизнеса. Единственная умная фраза прозвучала из его уст, когда у компании только-только начались проблемы с налоговой инспекцией. Он сказал: «Беда никогда не приходит одна». И сразу уволился, – Леонид Федорович отвернулся от огня и посмотрел на Лену. – Парень поступил очень мудро.

– Беда приходит и уходит, – сказала Лена. – Не надо вгонять меня в панику.

Леонид Федорович снял с огня миски, перелил кипящую воду в поллитровую кружку, бросил туда траву и накрыл тарелкой.

– Паниковать по-настоящему ты начнешь, когда окажешься одна, беспомощная, в незнакомом месте. Кстати, после ушиба головы нередки внезапные обмороки – слышала об этом? Сложишься на трассе, посреди дороги, мало не покажется.

– Мне нечего здесь делать, – твердо сказала Лена. – Я хочу уйти.

– Почему?

Лене по большому счету ни разу за эти дни не пришлось пожалеть, что она оказалась именно здесь, в этой сторожке. Рядом с этим чудаковатым Леонидом Федоровичем. Питерский интеллигент довольно профессионально вправил ей вывих, готовил лечебные ванночки для поврежденной ноги. Каждое утро и каждый вечер после семи он отправлялся на «работу» – и с пустыми руками, как правило, не возвращался. Картошка и хлеб имелись в достатке. Позавчера Леонид Федорович нанес визит на тароремонтное предприятие, принес оттуда целый ворох чистой ветоши для повязок. Тряпки он прокипятил и развесил на крыльце.

– Нет, я в самом деле благодарна вам за все, – сказала Лена. – Но мне неспокойно. Я чувствую, что должна что-то делать.

Леонид Федорович кивнул. Хмыкнул.

– «Что-то делать». Это опасная мания, Леночка. Коварный недуг. Нечто подобное я испытал осенью девяносто второго года, когда компанию оштрафовали за неуплату налогов, а наша дорогая «крыша» вдобавок ко всему потребовала накинуть 50 процентов сверх причитающейся ей платы.

– У вас была большая фирма?

– Это неважно. Важно, что я почувствовал тогда: вот не могу больше сидеть и смотреть, как все рушится. Не могу, и все тут. Надо что-то делать. И я пошел к мерзавцу Палькову, который специализировался на разных финансовых фокусах, и попросился войти к нему в долю.

– И что? – спросила Лена.

– Что-что… Все. Я стал брать деньги в рост, под большие проценты, а потом тасовал эти деньги с мерзавцем Пальковым, и деньги уплывали куда-то дальше, а спустя какое-то время возвращались, обросшие новыми деньгами – опять через Палькова. Через два месяца дела мои пошли на поправку. Через полгода я сказочно разбогател. Мои сотрудники получали по семьсот долларов в месяц – а тогда можно было купить приличную квартиру всего за тысячу. В офис валом валили мои друзья, они приводили своих друзей, родственников, даже любовниц. Люди мешками тащили свои доллары, фунты и марки, потому что это было очень выгодно, потому что они верили мне. Многие из них могли жить на одни проценты, этого хватало вот так. Мой однокурсник из Петрозаводска Саша Огузков, мы с ним неплохо дружили когда-то, вложил в предприятие двадцать пять тысяч «зеленых», все, что было у его близкой и дальней родни, включая драгоценности и машины. И вот однажды я позвонил Палькову, чтобы он привез назавтра к двенадцати часам некую сумму, которую следовало выплатить кредиторам. Мерзавец Пальков сказал, что приедет. И – исчез. Вместе со всеми деньгами исчез. Пирамида рухнула. А на мне таким образом повисли тысячи и тысячи чужих денег…

– Но вы же не были виноваты, – сказала Лена.

– Был. Как это не был? – Леонид Федорович достал из кармана коробок с «Зитой и Гитой», скрутил папироску, закурил. – Деньги-то тащили ко мне, и брал их не кто-нибудь… Я брал. И мы с Пальковым были в доле. На мое счастье, в то время в российской юридической практике еще не существовало прецедентов такого рода. Зато сейчас – существуют.

– И что вы сделали?

– Что я мог сделать? Продать офис, квартиру, мебель, библиотеку. Вот что я мог сделать. Сдать бутылки и макулатуру. Все. Но этого мало. Я не рассчитался даже с десятой долей долгов. А люди звонили и звонили. В конце концов даже друзья стали засылать ко мне разных «вышибателей».

Леонид Федорович встал, заглянул в кружку, где заваривался травяной чай. В сторожке сладко и свежо запахло малинником.

– Я ведь к чему это все говорю? – он обернул кружку газетой и поставил на табурет перед Леной. – Когда человек суетится, он сам себя… что делает? Правильно: калечит. Поэтому ты не суетись, Леночка. Обрадуешь милицию на неделю позже, подождет милиция. И Жора твой подождет. Скорее всего, он сам тебя искать будет. Ведь ему примерно известно, где тебя столкнули с поезда?

Лена неуверенно пожала плечами.

– Ну вот. Придет Жора твой сюда – а тебя нет. Представь себе такую картину.

– Вам просто не хочется оставаться здесь одному, – сказала Лена, осторожно пристраивая на кровать больную ногу. После ходьбы стопа разнылась с новой силой.

– Умная какая, – поразился Леонид Федорович. – Попей-ка вот лучше чайку.

У Леонида Федоровича имелся крохотный и, видно, не дешевый приемник «Сони-Уолд Бэнд» – по его словам, одна из немногих вещей, к которым он настолько привязался в своей «прошлой жизни», что не решился продать, когда рассчитывался с кредиторами.

Приемник он слушал только за завтраком, перед тем как уйти на промысел – экономил батарейки. В восемь тридцать «Вершина» передавала викторину для любителей классической музыки. Леонид Федорович угадывал как минимум девять лотов из десяти.

Сегодня утром первым номером давали что-то нервно-порхающее, из композиторов XX века.

– Прокофьев, Второй концерт для скрипки с оркестром, – хмыкнул Леонид Федорович в кружку с травяным чаем. – Аллегро модерато. Пять очков.

Лена молча завтракала на своей половине стола. Отдохнувшая за ночь нога перестала болеть, Лена была уверена, что сможет сегодня покинуть сторожку.

– «Арлезианская сюита» Бизе, менуэт, – определил Леонид Федорович второй лот. – Они за идиотов нас принимают… Десять очков.

Третьим был Гайдн. Гайдна Леонид Федорович не очень любил.

– Когда там будут давать нормальные призы, а не аудиокассеты и маечки с изображением Стравинского – честное слово, доберусь до телефона, и тогда эта «Вершина» у меня попляшет, – говорил он, прожевывая вареную картофелину. – Или пусть дают не кассетами, а деньгами. Ты только представь, Леночка: викторина выходит ежедневно, кроме воскресенья. Шесть дней в неделю. Кассета стоит доллар-полтора. В призовом комплекте их пять штук. Пять долларов в день, следовательно – тридцать долларов в неделю. Получается сто двадцать долларов в месяц. Неплохой заработок для бомжа, как ты считаешь?

– Почти как у вашего псих-менеджера, – ответила Лена. – Почему бы вам в самом деле не попробовать?

Давали четвертый лот. Леонид Федорович прислушался.

– Рахманинов, рапсодия на темы Паганини. Пятнадцать очков из пятнадцати возможных. А насчет попробовать, Леночка, – вряд ли. Вряд ли из этого что-то получится. – Он мотнул головой. – Даже могу сказать наверняка: не получится.

– Но почему? – удивилась Лена.

Леонид Федорович встал из-за стола, прикурил папироску из сухих дубовых листьев. С отвращением вытолкнул из себя желтоватый дым.

– Ездить за деньгами далеко, Леночка. Радиостанция-то в Питере.

Через полчаса, заработав сорок пять очков из пятидесяти возможных, Леонид Федорович отправился в дачный поселок собирать пустые бутылки и всякое полезное для хозяйства барахло.

А Лена принесла воду из дождевой бочки, заперла сторожку, приняла что-то вроде душа над ржавым тазиком. Затем почистила одежду, причесалась. Она решила, что лучше будет уйти вот так, по-английски, без прощания. Пришлось перерыть всю сторожку, прежде чем она нашла огрызок карандаша. Записка на клочке газетной бумаги получилась короткой: «Спасибо за все. Мне пора уходить. Лена».

В самую последнюю минуту она обнаружила, что в ведре осталось немного воды, а на столе осталась грязная посуда. И решила, что будет неудобно уйти, оставив все как есть. Вздохнув, Лена опустила грязные кружки и миски в ведро, взяла в руку кусок ветоши и зачерпнула мелкий песок из картонной коробки.

Дежурный слушал ее, не перебивая. Он лишь мрачнел с каждой минутой, перекладывал ноги с одного колена на другое и то и дело порывался ковырнуть в носу. Когда Лена закончила рассказ, милиционер помолчал еще какое-то время, то ли осмысливая услышанное, то ли ожидая новых подробностей. Потом кашлянул и сказал:

– Значит, так… Хорошо. Отлично. Коротко опишите все это на бумаге, а я сейчас вернусь.

Он встал, протянул ей несколько листков бумаги и ручку. Лена спросила:

– Может, вам что-то известно об Пятакове? В сводках, может, что-нибудь?

– Пятаков? Кто такой Пятаков? – удивился дежурный.

– Парень, который ехал со мной в одном купе. Я только что рассказывала…

– Ничего не знаю, – дежурный поспешно отступил к двери. – В общем, вы… В свободной форме. Без грамматических ошибок. Коротко. Внизу число и подпись. А я сейчас вернусь.

Оставшись одна, Лена сразу принялась за работу. Удивительное дело: по мере того, как страшные события последних дней выстраивались перед ней в виде стилистически нейтральных предложений, строк, абзацев – все это начинало казаться вполне заурядной чернухой, которой напичканы дешевые издания вроде кропоткинского «Частного детектива». Не хватает только фотоиллюстрации с обнаженной девичьей фигурой и двух-трех врезок, набранных крупным шрифтом: «Озверевшие бандиты приказали им молчать… Пока один затягивал удавку на шее Г., другой куражился, вливая водку в горло Е., а затем изнасиловал ее».

Чушь собачья. Лена вспомнила слышанные от подруг рассказы об ужасах судмедэкспертизы: каких-то пуговчатых зондах, мазках, экспертах-дегенератах… Сколько раз ей придется давать показания, повторять, уточнять, демонстрировать повреждения половых органов? Возможно, следователю еще захочется подшить к делу парочку-другую фотоснимков?

Лена густо покраснела. Нет, спасибо, обойдемся без сцен в духе «Истории О». Она быстро закончила писать, уже жалея о том, что обратилась сюда, в Конинское отделение милиции.

Спустя несколько минут дверь открылась, и в комнату вошел грузный майор. Лена сидела, покусывая кончик ручки, и смотрела в окно, на ее щеках высыхали следы слез.

– Майор Чичин, Александр Вадимович, – майор тяжело опустился на стул. – Что там у вас стряслось?

У него была низкая прямая челка по моде конца I века до н. э., щеки складками опускались на воротник. Лена отвернулась от окна.

– Я не помню, какое сегодня число, – сказала она, показывая на исписанный листок бумаги.

– Тридцатое, – буркнул майор.

– Спасибо.

Лена написала под заявлением «30 мая 1998 года» и расписалась. Значит, тридцатое. Просто замечательно. Месячные у нее должны были пойти двадцать восьмого или даже двадцать седьмого, она не помнила. Господи, неужели это.

Майор взял листок, скользнул по нему глазами, отложил в сторону.

– Итак. Ваша фамилия Лозовская?

– Да.

– Елена Станиславовна?

– Да.

Чичин замолчал, сосредоточенно глядя ей в переносицу. В глазах у него стояла глухая тоска.

– Значит, вы, Елена Станиславовна, утверждаете, что на вас напал. милиционер? Я правильно вас понял?

Созвонившись с кем-то из областного начальства, майор сообщил Лене, что завтра ее доставят в Петрозаводский ОВД, а до утра она разместится в доме Анисьи Крючковой, местной вдовы. Крючкова оказалась маленькой, как мышка, по-деревенски расторопной и приветливой старушенцией. Она натопила жаркую баню, по-быстрому перешила кое-что из белья на смену, а после бани выставила на стол огромную сковороду, где плавала в топленом сале семиглазая яичница в полметра диаметром. И еще был чай с сушками, а потом – постель, пахнущая сухой ромашкой. Лена пережила незабываемые минуты.

Она проснулась, когда окна были неопределенно серы, а снаружи стояла гробовая тишина. Сколько времени, неизвестно – может, часа три-четыре утра, а может, только полночь. Лене было все равно. Она встала, оделась, взяла в руку туфли и на цыпочках вышла на улицу.

Конино утонуло в густом тумане, дом на противоположной стороне улицы казался пришельцем из страшных гоголевских сказок. Лена обула туфли и пошла из деревни прочь. Вчера во время ужина она осторожно спросила хозяйку, как далеко находится трасса, оказалось, что через лес идти не больше двух километров. И еще по дрягве метров пятьсот (это по болоту, поняла Лена), там тропа обозначена по краям вешками.

В лесу туман был, как сметана, идти приходилось на ощупь, держа перед собой вытянутые руки. Вверху то ли луна, то ли солнце полоумное, не поймешь. Время от времени на болотах кричала выпь, рядом шорохи разные, иногда Лене чудилось, что кто-то дышит горячим, неприятным ей в лицо и бубнит низким голосом там, за деревьями. Потом поняла: это началась дрягва. На болотах туман был жиже, ветер разогнал седые клочья, а земля была топкой и холодной, кое-где в черных «окошках» блестел не растаявший с зимы лед. И там, внизу, что-то бубнело, грозило, жаловалось.

Но страха не было – двух ночей, проведенных в обществе бандитов, Лене было достаточно, чтобы никогда уже больше не бояться каких-то звуков, тумана и хлюпающей зыбкой почвы под ногами. Указывающих тропу вешек она не нашла, двигалась наугад. Вскоре услышала шум трассы, повернула туда, шла, шла, в конце концов почувствовала под ногами твердое бетонное покрытие – и тут же едва не попала под колеса машины.

Он вынырнул из тумана в нескольких шагах от нее – белый, огромный, как крейсер, сверкающий лимонно-желтыми фарами «вольво»; Лена шарахнулась в сторону, упала. По ушам резанул пронзительный сигнал и визг тормозов, машина съехала на обочину, остановилась. Оттуда выскочил молодой лохматый парень.

– Где твои глаза, идиотка, я тебя спрашиваю! – кричал он, приближаясь к Лене и энергично постукивая себя костяшками пальцев по черепу. – Жить надоело, да?

Из салона доносились уютные звуки какой-то музыки, Лене почудился даже запах кофе. Она сидела на мокрой траве и чуть не смеялась. Почему-то у нее было замечательное настроение.

– Я ведь тебя чуть не выпотрошил на месте!.. – продолжал разоряться парень. Он присел на корточки перед Леной и заглянул ей в лицо. Кажется, он был здорово напуган. – Эй… У тебя все в порядке?

– Не уверена, – ответила девушка. – Вы не скажете, который сейчас час?

Спустя минуту она уже сидела в теплой кабине «вольво». Озябшие ноги были накрыты пледом, в руках Лена держала пластмассовый стаканчик с кофе, вокруг разливались скрипки Поля Мориа, а капот машины со скоростью 80 км/ч разрезал редеющий с каждой минутой туман. Лохматый Евгений что-то говорил: оказывается, это очень хорошо, что все случилось именно так, ну, в смысле, что он ее чуть не подрезал, – потому что он уже начинал потихоньку выключаться за рулем, картинки разные перед глазами прыгали и все такое, а теперь сна ни в одном глазу. И вообще, приятно, когда есть возможность перемолвиться с кем-то словом в дороге, особенно если это красивая девушка. Как вас зовут, кстати? А сколько вам лет?

О себе Евгений сообщил, что ему двадцать три, он работает в небольшом туристическом агентстве, год уже как разведен, а недавно купил квартиру в Москве, в Мневниках, там есть роскошная ванная четыре на четыре метра и полный бар выпивки.

Москва, думала Лена, что ж, пусть будет Москва, все равно ближе к дому. Часы на приборной доске показывали начало пятого утра.

В семь они позавтракали в придорожной забегаловке. Евгений залпом осушил две бутылки молока и, по его собственным словам, окончательно проснулся и взбодрился.

– Кстати, у тебя анфас классический, – сказал он, когда садились в салон. – Ну и вообще.

Он поднял стекла на дверях, положил правую руку Лене на плечо и поцеловал сначала в шею, потом в губы. Лена почувствовала привкус молока. Она не очень-то и сопротивлялась, даже повертела языком в ответ – все-таки это не лимонная настойка, все-таки не Шуба и не Кафан.

– С английским у тебя как? – деловито поинтересовался Евгений, выруливая со стоянки на трассу.

– Четыре балла, – ответила Лена.

– Ничего, подзубришь. Братья-сестры младшие есть?

– Нет.

– Это хуже. Но анкету можно исправить, я знаю, как это делается. – Евгений на ощупь включил компакт-проигрыватель, из динамиков раздался вздох тибетской флейты. – Ты никогда не мечтала поработать гувернанткой где-нибудь в Швеции или Норвегии? Могу устроить. Наша фирма третий год занимается сделками по программе «Евроняня», у нас там все схвачено.

Они ехали, салон мягко покачивало, Евгений опять говорил без умолку – сначала о том, какие деньги зашибают наши гувернантки за бугром и как многие повыходили там замуж и получили гражданство. Потом он неожиданно переключился на свою бывшую жену, а Лена в какой-то момент задремала. Проснувшись, почувствовала знакомый привкус молока на губах; они остановились на каком-то проселке, кругом деревья и поля, а Евгений снова целовал ее и порывисто крутил Ленину грудь под футболкой.

– Ты красивая девчонка, Лен, я просто дурею, классика, честное слово. откуда ты только взялась на мою голову, а?..

Лена хотела отвернуться, даже вмазать ему по морде – вот приставала липучий, неужели не видит, что человек уснул, устал? Потом вспомнила: до родного дома две тысячи километров, надо контролировать свои чувства, если не хочешь остаться одна на обочине.

Она провела рукой по его крепкой шее, встрепала волосы на затылке, а затем мягко отстранилась.

– Погоди, не здесь, – сказала Лена. – Не сейчас.

– Когда? – тут же спросил он.

– Вечером.

Евгений достал руку из-под футболки. Откинул крышку бардачка, взял сигарету, прикурил. Завел машину.

– Ладно, – сказал он коротко. – К вечеру как раз в Пикалево будем… В общем, не обижайся. Это у меня «дорожная болезнь». Старый недуг.

Он улыбнулся, Лена улыбнулась в ответ. Машина развернулась и покатила в сторону шоссе.

Впереди – Подпорожье. Чем ближе к городу, тем больше на обочине голосующих. Студенты какие-то, мужики с баулами, женщина в дешевой «болонье» с ребенком на руках. Евгений только качал головой, он никого не подсаживал, да и сами голосующие, завидев издали его крутой белый крейсер, безнадежно опускали руки. Лена уже не дремала, сон ушел. Она смотрела в окно на этих людей, на темнеющее – к дождю, видно, – небо и подсчитывала все плюсы своего положения. Ну что ж, она в тепле и безопасности, это факт, едет в комфортном авто с симпатичным молодым человеком, явно не уголовником. Прекрасно. Что будет вечером – ну, это понятно, придется потерпеть. Зато на сытый желудок и после теплого душа. И никто не станет ее убивать. А потом будет Москва, а там можно взять билет до Романова – это около двадцати долларов. Или нет. А если Евгений не врал насчет работы в Скандинавии? В конце концов Жора мечтал о том же, только у него все это было как-то несерьезно, по-мальчишески: двоюродный брат в пароходстве, нелегальная переброска по пять человек в контейнере. Криминал, одним словом. Зато здесь – контракт, страховка, перспектива благополучно забеременеть от норвежского папаши. Лена с ужасом вдруг вспомнила, что сегодня уже тридцать первое, а месячные – ау-у, где они?..

– Смотри, – сказал Евгений, кивая на окно. – Вот не повезло бедняге.

Она увидела на обочине машину со смятым, облупившимся багажником. Рядом голосовал парень, на вид такой же страшненький и побитый, его левая рука обмотана бинтом.

– Извини, приятель, тороплюсь, – промурлыкал Евгений на какой-то мотив, его «вольво» описала изящную дугу и промчалась мимо.

Лена закрыла глаза: лицо парня продолжало стоять перед ней – бледное, измученное, злое. «Это невероятно, – подумала она, – не может быть». И тут какая-то сила подбросила девушку на сиденье, она вцепилась в плечо Евгения и крикнула, заглушая тибетские флейты:

– Останови!

Евгений бросил удивленный взгляд.

– Там Жорка! – кричала Лена. – Останови сейчас же!

– Не понял. Кто?

– Или я выпрыгну сама! Тормози!

Она с силой толкнула его, попыталась схватиться за руль. Машина опасно вильнула в сторону обочины, по дну забарабанил гравий. Евгений высвободил правую руку, ткнул девушку локтем в грудь.

– Сдурела, эй?..

Лену отбросило к дверце, она ударилась головой в стекло, но продолжала повторять, как заведенная:

– Пожалуйста. Останови, там Жорка. Ты не понимаешь. Останови. Там Жорка, ему нужна помощь.

– Идиотка, – мрачно прокомментировал Евгений.

Он подал вправо и ударил по тормозам. Белый крейсер, качнувшись, застыл на краю шоссе.

– Так. А теперь коротко и ясно: в чем дело? – сказал Евгений, облокачиваясь на рулевое колесо.

Лена подергала дверцу. Не открывается.

– Отключи замок, пожалуйста, – попросила она.

– Зачем тебе это надо?

– Я дальше не поеду.

Он задумчиво подвигал челюстью, глянул в зеркало заднего обзора. Парень вприпрыжку приближался к ним, помахивая забинтованной рукой.

– Не понимаю. Вот этот хмырь, он что, твой дружок?

– Да, – сказала Лена. – Это Жора. Дальше я поеду с ним. Отключи замок, пожалуйста.

Евгений как-то странно посмотрел на нее, отвернулся, положил ладони на рулевое колесо.

– В общем, мне все ясно. Поищи другого дурака, девочка. Знаешь, как это.

В стекло на водительской дверце постучали. Лена увидела там склоненное Жорино лицо.

– Старик, мне только до ближайшей заправки, – его голос звучал глухо, как сквозь вату. – Здесь четыре километра. Да не съем я вас, не бойся.

– Ага, – сказал Евгений и ткнул в окно оттопыренным средним пальцем. – Выкуси. Бандюги.

Он надавил на педаль газа, двигатель заурчал под капотом – и в ту же секунду стекло рядом с головой Евгения разлетелось вдребезги. Мелкие, как крупа, осколки брызнули в салон, запрыгали на резиновом коврике, машина дернулась и встала. Лена зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела, что Евгений сидит с неестественно задранной головой и часто дышит сквозь зубы. В щеку ему упиралось дуло пистолета.

– Не дергаться, – донесся снаружи голос Жоры Пятакова. – Смирно. Открывай ворота, хозяин.

– Да ты с ума сошел! – Лена почему-то говорила шепотом. – О господи, Жора. Рехнулся! Что ты делаешь!?

Минуту назад триста двадцать долларов с российской мелочью – вся наличность Евгения – перекочевали в Жорин карман. Затем Жора с невозмутимым видом выкрутил свечи у «вольво» и зашвырнул подальше в кусты. Сейчас он залез в багажник, достал оттуда трос и канистру бензина. На Лену, стоявшую рядом, он не обращал ни малейшего внимания. Евгений, серый, как асфальт, молча сидел на заднем сиденье, придерживая платок у рассеченной брови.

– Держи, – Жора бросил ему на колени трос. – Обвяжешь колени и перекинь конец на шею. Раз-два, быстро, времени нет.

– Подонки вы, жабы, – Евгений выразительно посмотрел на Лену. – Как я раньше не догадался?

Девушка готова была сквозь землю провалиться.

– Нет. Ох, Жорка, ты просто.

– Молчи лучше, – бросил ей Жора. Повернулся к Евгению: – А ты шевелись.

Евгений обвязал тросиком колени, кровь из ссадины заливала ему лицо.

– Теперь на шею, петлей! – командовал Жора. – И ниже пригнись. Ниже, говорю!

В конце концов он залез в салон, ударил Евгения по шее рукояткой пистолета и сам рывком затянул петлю здоровой рукой. Владелец «вольво» теперь сидел, как бы сложенный пополам, упираясь макушкой в спинку переднего сиденья.

– Вы же все равно… далеко не уедете… жа-бы-ы, – хрипел он.

– Дыши ровнее, – посоветовал ему Жора.

Он захлопнул дверцу, нажал на пультике блокировку дверей и швырнул пульт туда же, в кусты.

– Все, уходим, – Жора кивнул Лене, взял канистру. – Надо еще бак залить успеть.

Лена смотрела на него во все глаза, словно у Жоры хобот на лбу вырос. Она покачала головой и отступила к обочине.

– Никуда я не поеду.

– Здрасте-пожалуйста. А куда ты денешься?

Жора поставил канистру на асфальт, подошел к ней и с размаху влепил по щеке. Удар был оглушительным, неожиданным, Лена едва не упала.

– Надо было раньше думать, когда от папы-мамы убегала, – донесся сквозь колокольный звон злой Жорин голос. – Я тебя здесь не оставлю. Пошли.

Он схватил ее за шею и толкнул. Лена полетела вперед, размахивая руками и догоняя собственное наклоненное под острым углом тело, в конце концов ткнулась ладонями в капот машины. Это был тот самый разбитый «форд-таурус».

– Помоги мне, поддержи канистру.

Жора уже был рядом, он открыл крышку топливного бака и тыкал туда горлышком канистры, придерживая ее здоровой рукой и коленом.

– Ну!

Лена подхватила канистру, наклонила ее. В нос ударил густой запах бензина, в канистре часто-часто заглюкало… Мимо на малой скорости прополз фургон, водитель пялился на разбитое окно «вольво».

– Стукнулись, что ли? – крикнул он.

– Все нормально, мы уже договорились, проезжай! – ответил Жора.

Фургон уехал. Канистра скоро опустела, и Жора отфутболил ее к обочине.

– Теперь точно все, – он открыл дверцу машины, опустился на сиденье, посмотрел на часы. – Осталось сорок пять минут, выдуриваться некогда.

Жора завел «таурус». Плюшевый чертик, висящий под зеркалом, мелко задрожал. Лена посмотрела вперед, на поверженный белый крейсер, будто окрашенный густым утренним туманом (черт возьми, может, остаться?), там хрипит на заднем сиденье Евгений, симпатичный молодой человек, явно не уголовник…

– Он сдаст тебя на первом посту ГАИ, Лозовская, – сказал Жора. – Садись. Уже сорок четыре минуты.

– До чего? – спросила Лена.

– Там узнаешь.

– Куда мы едем?

Молчание.

– Зачем ты меня ударил?

– Чтобы не выдуривалась, – медленно произнес Жора, глядя на дорогу. У него появилось новое любимое словечко – «выдуриваться».

– Жора, ты сейчас ведешь себя, как последний мерзавец. Как эти. Как Кафан и Шуба. Я тебя не понимаю! Нас могут остановить в любую минуту, ты хоть представляешь, во что мы вляпались?

– Вполне.

– Ты даже не рассказываешь ничего: где ты был, что случилось с твоей рукой, почему ты сейчас такой. бешеный? И не спрашиваешь ни о чем. Я ведь чуть не погибла тогда, я ведь из-за тебя.

Лена отвернулась в окно. Жора угрюмо молчал, наконец выдавил:

– Потом поговорим. Позже.

Он держал правую руку на рулевом колесе, левая лежала на коленях. Машину он вел на «троечку» с минусом, то и дело наезжая на колдобины. Чертик под зеркалом выделывал сальто-мортале, а Жора морщился, подтягивая забинтованную руку к животу.

Они в полном молчании проехали километров пять, затем свернули с главной дороги на грунтовку. За полоской прозрачных берез и лип мелькало свежевспаханное поле. Жора остановил машину, вышел, огляделся. Достал из багажника штыковую лопату с короткой ручкой.

– Надо вырыть там небольшую яму, – он открыл дверцу со стороны Лены, посмотрел исподлобья. – У меня не получится. Из-за руки.

– Яму? Зачем? Какая еще яма? – не поняла Лена.

– Просто: яма. Неглубокая.

– Зачем?

Жора вздохнул, скривил губы и, подхватив лопату, направился к полю.

– Чтобы тебя закопать там, дура, мыльница, мамина дочка! – донес ветер его голос.

– Сволочь, – прошептала Лена. – Какая же ты сволочь.

Когда его фигура скрылась за деревьями, она решительно пересела на водительское сиденье, нащупала ногами педали. Нет, это не то. что же тут самое главное? Ага, ключ. Она поискала глазами ключ зажигания. Прорезь замка пуста. В бардачке – тоже пусто.

– Мерзавец.

Лена в сердцах ударила кулаком по панели. Ничего, раз так – она уйдет пешком. Лена вышла из машины, с силой захлопнула дверцу. Жора сидел на корточках на краю поля и ковырялся в земле, держа лопатку в одной руке. Услышав стук дверцы, он поднял голову, посмотрел. И снова принялся за работу. Молча.

Лена вдруг вспомнила, как он дрался с таксистом на Романовском вокзале. Как отпаивал ее горячим чаем с коньяком, когда она заболела в поезде.

– Да он просто сволочь, – Лена тряхнула головой, решительно повернулась и пошла к трассе. Да плевать на него с силосной башни!

Но ноги ее почему-то сразу стали ватными, голова закружилась, даже дыхание перехватило. Лена остановилась. На ум пришел эпизод из какой-то сказки, где девочка хочет уйти от волшебного черного камня – и не может. «Черт побери, а ведь я давно уже не девочка», – подумала она.

И все-таки минуту спустя она стояла рядом с Жорой, глядя, как ходят туда-сюда мышцы на его загнутой крючком спине.

– Ладно, – сказала Лена. – Давай помогу.

Жора поднял потное лицо, посмотрел на нее снизу вверх. Затем встал с колен и сунул ей в руки лопату.

– Только быстрее, – сказал он. – Времени нет.

А сам ровненько направился к машине, отряхивая грязь с джинсов.

– Ты куда? – крикнула Лена.

– Сейчас приду. Работай давай.

Каков мерзавец! Она воткнула лопату в землю, и лопата вошла с неожиданной легкостью. Земля оказалась рыхлой, податливой – будто сама просила, чтобы с ней что-нибудь сделали. Первый ком, отброшенный Леной в сторону, рассыпался еще в воздухе.

Жора вскоре вернулся, волоча за собой два больших полиэтиленовых пакета, бросил их рядом с ямой.

– Ладно, хватит, глубже не надо, – сказал он. – Вылезай.

– Что там у тебя? – Лена с подозрением уставилась на пакеты, там нарисовано что-то зеленое, надпись: «Байер-Фармаком».

– Героин, – просто сказал Жора.

– Что?..

– Тот самый порошок, из-за которого. В общем, тот самый, – он поморщился. – Тридцать кило собачьей срани.

Лена не поверила. Подошла, раскрыла один пакет – увидела там пакеты поменьше, в таких обычно фасуют сахар-песок. Внутри лежало нечто напоминающее по цвету темный тростниковый сахар.

– Кафан и Шуба его в туалете прятали, за стенкой нашего купе. А Балчи потом перетащил к себе в дежурку.

Жора взял у нее пакет, опустил в яму. Затем второй. Сдвинул ногой землю из кучи, комья глухо ударились о плотный полиэтилен.

– Закопать бы надо, – сказал Жора.

– Нам не следует это прятать. Есть милиция, есть какой-то особый отдел в ФСБ. Это надо отдать им.

Жора взял у нее лопатку, принялся сгребать землю.

– Ты, Лозовская, умный человек, отличница. Вспомни, ты хоть раз видела в «Дежурной части» или «Криминале», чтобы кто-то добровольно сдавал наркотики?

– Какое это имеет значение?

– Большое. Представь: едем мы по дороге, нас останавливает машина с «мигалкой», просят открыть багажник. Что это там у вас такое белеется? – спрашивают. Наркотики, говорим. Вот, хотим сдать государству.

– Чушь. Почему нас должны остановить?

– По кочану. Потому что работа у них такая, – огрызнулся Жора. – И опять придется доказывать, что никакие мы не курьеры.

Лена отвернулась.

– Ты ведь все врешь, Жорка.

– Ага.

– Просто хочешь загнать кому-нибудь эту дрянь, чтобы получить деньги.

– Желательно в мелких купюрах. Деньги мне не помешают. И тебе, Лозовская, тоже. Потому что у порошка есть хозяин, и он обязательно захочет познакомиться с тобой поближе. А сдашь ты этот порошок в органы или прикарманишь, ему пофигу. Так что в графе «расходы» у тебя появятся оплаты за гостиничные номера в разных городах Федерации и за ее пределами, обеды в точках общепита, пластические операции, красители для волос, черные очки.

– Искусственные усы, – кивнула Лена.

– Не знаю. Огнестрельное оружие. Накладные бюсты. Ты знаешь, кто такой Сивый?

– Сивый?

– То-то и оно. Я тоже не знаю.

Жора притоптал холмик над ямой и быстрым шагом направился к «таурусу». Лена пошла за ним.

– На всякий случай запоминай, Лозовская. Шоссе Петрозаводск – Москва, сто шестнадцатый километр, поворот на Кандаву. И там метров пятьсот по грунтовке.

Он гнал машину с каким-то суицидальным азартом, словно задался целью покончить со всеми делами прямо здесь, на трассе. Любая неровность на дороге превращалась в трамплин, «таурус» взлетал и приземлялся, гремя железом, встречные машины уступали им дорогу. Жора угрюмо молчал, склонившись над баранкой, Лена в конце концов поняла, что кричать на него бесполезно – и тоже замолчала, что есть силы вцепившись в ремень над правой дверцей.

Зато через десять минут они были в Подпорожье, а через двенадцать с половиной «таурус» застыл на площадке перед неказистой зеленой избушкой, где располагалась железнодорожная станция.

– Наш поезд приходит в 11.45, стоянка две минуты, – сказал Жора, вылезая из машины. – Сейчас без восемнадцати.

Последние слова он бросил уже на ходу, труся к облупленной двери с надписью «Касса». Двигатель остался тарахтеть под капотом.

– Что за поезд? – Лена догнала его на полдороге. – Черт побери, хоть это ты можешь мне сказать?

Жора даже ухом не повел.

– Дурак!

У окошка кассы выстроилась очередь человек пять-семь. Жора молча отпихнул плечом парня в строительной спецовке, который стоял первым, просунул голову в окошко:

– Девушка, мне на сто восемьдесят третий, до Мурманска, два места, любые. Побыстрее.

Ответ Лена не расслышала. Парень в спецовке, выкатив челюсть вперед, схватил Жору за ворот рубашки и попытался оттащить от окошка.

– …Да мне любые, девушка, – говорил Жора, словно и не замечая его, – хоть на крыше!

– Нету никаких, нету! И брони тоже нету! Русским языком тебе сказано! – проверещала за стеклом кассирша.

Жора выпрямился. Затуманеным взглядом посмотрел вокруг, наткнулся на раскрасневшегося строителя, вдруг ударил его в лицо – тот врезался спиной в очередь, упал.

Потом был длинный, бесконечно длинный состав, 183-й пассажирский, Жора перебегал от вагона к вагону, спрашивал у проводников, показывая смятую зеленую бумажку в кулаке:

– Два места, на багажной?

Те качали головами, мест нет, даже на багажной полке. Даже за доллары. Лена бежала сзади, у нее никак не получалось нагнать его, в поврежденной лодыжке накапливалась, густела боль, в голове шумело. «Я не хочу в Мурманск! – бормотала Лена себе под нос. – Не хочу на сто восемьдесят третий! Идиот! Я хочу домой! Я устала! Домой!..»

Неожиданно она обнаружила, что стоит в какой-то очереди, кругом баулы и незнакомые рассерженные лица.

– Ну, куда претесь, молодежь? – гаркнул кто-то ей в самое ухо.

Это очередь в вагон, здесь почему-то больше всего народу. Впереди – взмокшая от пота спина, это Жора. Он схватил Лену за руку, как капкан, и тянет за собой к вагону, небрежно раздвигая плечом пассажиров.

– Пустите, мы провожающие! – кричит он охрипшим голосом.

Мелькнуло удивленное лицо проводницы. Мелькнуло и исчезло. Лена взлетела вслед за Жорой по крутым ступенькам в тамбур. потом – узкий коридор, девочка в спортивном костюме набирает кипяток из «титана». Уличный шум сменился ватным гомоном плацкартного вагона. Лена споткнулась о чьи-то сумки в проходе.

– Шевели ногами! – прорычал Жора, обернувшись.

Они прошли в другой конец вагона (Лена споткнулась еще раз) и оказались перед дверью уборной. Жора развернул девушку спиной к выходу в коридор:

– Стой так, не шевелись. Чтобы в окно не увидели.

Он достал из кармана цилиндрический стержень с утолщением на конце – ключ, узнала Лена, такими ключами пользуются проводники. Жора одним резким движением отпер уборную, схватил Лену за руку, втолкнул ее внутрь. Потом вошел сам. Запер дверь на защелку.

– Ну вот, мы и дома, – сказал, выглядывая в окно. – Располагайся. На станции туалеты запирают, минут десять-пятнадцать еще нас никто не побеспокоит. А потом подыщем место получше.

– Но я не хочу в Мурманск! – крикнула Лена. – Что я там за.

Он приложил палец к ее губам.

– Тш-ш… Не хочешь, пересядешь, поедешь обратно. А здесь – нас ищут. Этот твой кретин на «вольво» наверняка уже.

Лена подумала, что с нее хватит. Довольно. Он обращается с ней, как с куклой – не спрашивая, тащит за собой, куда хочет, молчит, не отвечает, будто он здесь умнее всех, и ей самой рта не дает открыть!

Она ударила Жору по руке, оттолкнула.

– Да пошел ты!.. Опять какие-то уборные! Опять сто восемьдесят третий поезд! Опять: закрой рот, детка, а не то. Замечательно! С меня хватит! Может, изнасилуешь меня, как эти..? – Она увидела надвигающееся Жорино лицо, перекошенное то ли от злости, то ли от растерянности. – Давай, Пятаков, вперед, музыку включить погромче?

Удар. Лену отшвырнуло в сторону, она врезалась бедром в умывальник. Жора подхватил ее, ударил еще раз. Щека будто одеревенела, в ушах – перезвон.

– Молчи, Лозовская. Или я тебе туалетной бумаги в рот напихаю.

Его губы шевелились совсем рядом, Лена видела рыжеватую щетину на подбородке и прыгающий кадык.

– Не смей. – прошептала она.

Вагон дернулся. Одно за другим, как по эстафете, лязгнули сцепления. Жора отодвинул девушку в сторону, подошел к окну.

– Тронулись, смотри-ка, – сказал он как ни в чем не бывало. – У тебя сигареты случайно нет?

– Я тебя ненавижу.

– Только защелку не трогай. Сейчас проводница ходит по вагону, проверяет билеты, лучше не попадаться ей на глаза.

Он опустил крышку унитаза, вопросительно посмотрел на Лену.

– Сядешь? Других мест нет.

Лена не шелохнулась. Жора пожал плечами, сел.

– Сутки не курил. Думал, на вокзале успею купить чего-нибудь.

Кто-то снаружи подергал дверную ручку. Жора напрягся, уперся ладонями в колени, словно ожидая команды «старт». Но ручка больше не шелохнулась. Поезд разгонялся все быстрее, стыки под колесами стучали чаще и внятней: туда-туда, туда-туда.

Лена повернулась к зеркалу. Ничего себе, классический анфас: на левой щеке расплывалось закатного цвета пятно, нос и глаза опухли, ворот футболки выпачкан в чем-то. На заднем плане сидел Жора, покачиваясь на крышке унитаза, угрюмо рассматривал пол. Рехнутый мерзавец, подумала Лена. Сумасшедший.

– Да скажешь ты мне в конце концов, что произошло? – вырвалось вдруг у нее.

Он поднял голову. На зеркале какие-то белесые точки – от зубной пасты или мыла, Жорино лицо тоже стало в точках. Помолчал, снова уткнулся в пол – наконец прожевал сквозь зубы:

– Они отца убили.

Отца? Лена не поняла.

– Какого отца?

– Родного. В Столине. На вокзале.

«Но этого не может быть!» – подумала она. Резко обернулась, наткнулась на пустой Жорин взгляд. Сейчас там не было ни злости, ни растерянности, только холодная тундра, пустота.

– Этого не может быть, – сказала Лена вслух. – Он не мог приехать, у него ведь нет таких денег.

– Я его позвал, – сказал Жора. – И он приехал. С чемоданчиком. Ждал три часа у киоска.

– Нет!

– Его Балчи убил, на каком-то пустыре. Чемодан забрал. Я пытался догнать, но там за забором пути были. и сто восемьдесят третий как раз от вокзала отходил, разгонялся. Балчи уцепился за последний вагон, он, гад, заранее все просчитал.

До Лены дошло. Это ведь она придумала насчет выкупа, она предложила бандитам позвонить Жориному отцу – выходит, она косвенно виновата в его смерти. Потому Жорка и бесится, места себе не находит. Но речь шла о жизни, ее жизни и Жоркиной! И они – живы, черт побери! Стоят в грязной уборной, пыхтят друг на друга – живы! Все в порядке!.. Кто мог знать, что отец в самом деле поверит и потащится в этот Столин-Майский?

– Я не знала, – тихо ответила себе Лена. – Никто не знал.

Жора уселся на прежнее место, ковырнул взглядом пол.

– Да, – неожиданно согласился он. – Это правильно. Никто.

– Прости. Если бы ты сразу сказал.

Жора посмотрел на нее. Улыбнулся ни к селу ни к городу. – Балчи сейчас где-то деньги отцовские пропивает, – сказал он и врезал кулаком в стену.

– Не надо, – попросила Лена.

– Или лежит в ванне, гад, отмокает в роскошном гостиничном номере. С какой-нибудь бабой, – Жора шмыгнул носом. – Помнишь, я тебе обещал, что загоню им всем кол осиновый в сердце?

– Не надо, пожалуйста, – повторила она. – Я точно знаю, что Кафан мертв. В него стреляли, а потом он свернул шею, когда мы прыгали из поезда. Я только ногу подвернула и вывихнула плечо, а он – насмерть. Выходит, есть на свете какая-то справедливость.

Жора покачал головой:

– На том свете. Возможно.

– Их всех поймают. Вот увидишь.

– Конечно, – согласился он, имея в виду что-то свое.

– Не надо быть таким.

– Бешеным, – подсказал он. – Злым. Конечно.

Жора опять улыбнулся. Губы его дрожали.

– Ладно, идем, пока нас не накрыли. – Он встал, подошел к двери и повернул защелку. Выглянул наружу. – Идем. Для начала отыщем вагон-ресторан, я куплю сигарет и. Ты, может, расскажешь мне, где подцепила того роскошного парня на «вольво»?

– Обычный парень. Хороший человек, между прочим, – сказала Лена.

– А-а… Ну да. Честно говоря, с Шубой я тоже обошелся не по-товарищески, но об этом – попозже. Сначала укусим чего-нибудь, передохнем, пива по бутылочке. Можно даже покрепче рискнуть – ты как, Лозовская?

Они вышли в тамбур, затем на грохочущую площадку между вагонами. Здесь Жора неожиданно развернул Лену к себе, взял ее голову в свои руки. Долго смотрел, потом рассмеялся негромко:

– Ну, здравствуй. Я уже не надеялся, что мы встретимся когда-нибудь.

В Мурманске лил дождь, низкое рваное небо летело над самыми крышами.

– Море вон там, – Жора уверенно показал в сторону, откуда дул ветер. – Слышишь, шумит?

Лена прислушалась.

– Нет, не слышу.

Вокруг стоял обычный вокзальный гул. На платформу въехали носильщики со своими скрипучими тележками, кто-то из встречающих кричал: «Оленька, Олюша! Какая ты выросла большая!» Ругались две проводницы с посеревшими за долгий рейс лицами. Жужжал почтовый электрокар, и водитель повторял, пробираясь через толпу: «В сторонку, в сторонку. от так, граждане».

– Ничего не слышу, – повторила Лена.

– Лозовская, – вздохнул Жора. – Мамина ты дочь.

Он запрокинул голову и открыл рот, ловя губами капли дождя. На него подозрительно покосился кто-то из прохожих.

– Соленый, – Жора улыбнулся до ушей. – Соленый дождь, Лозовская, это ж надо. А граница – вон она, там.

Он ткнул указательным пальцем куда-то налево, будто нейтральная полоса начиналась сразу за ближайшим пятиэтажным зданием.

– Ты посмотри лучше сюда, – Лена показала на вокзальное табло, где электронный градусник показывал 14 выше ноля. – Я вымокла до нитки. А ты похож на оборванца с большой дороги. Мы долго еще будем здесь торчать?

Почти все люди на платформе были одеты по-осеннему тепло: куртки, свитера. Жора глянул на свою грязную, потемневшую от дождя рубашку и сказал:

– Не беда. Это мы сейчас устроим.

Через полчаса они сидели за столиком на втором этаже центрального универмага, пили кофе и смотрели на бушующий внизу океан ширпотреба.

– Вот там отдел женского белья, смотри, – говорил Жора. – А рядом женская одежда. Ты что предпочитаешь, Лозовская: платье или какую-нибудь джинсу?

– За ворованные деньги? – она мотнула головой. – Спасибо, уж как-нибудь обойдусь.

– Проснись и пой, крошка. Всю дорогу мы кушали эти деньги и пили, нас ни разу не вырвало. Не вырвет и сейчас.

Вдруг Жора замолчал и уставился на кого-то в толпе.

– Послушай, Лен. Смотри. Вон того парня я видел еще в вагоне-ресторане, в поезде. Вот ей-богу. Лысоватый, видишь?

Лена посмотрела.

– Лысоватый. Ну и что?

– Ничего. Он всю дорогу одну минералку глушил, как к стойке подойдет, бармен сразу глаза в потолок, – Жора проводил взглядом знакомую фигуру, пока та не скрылась возле аптечного киоска. – А черт его знает. Морда дегенеративная.

Он снова повернулся к Лене.

– О чем это мы вообще? А-а, деньги. Так вот: прямо под нами секция «Рэнглер» – может, спустишься, присмотришь что-нибудь? Ковбойку, которая узлом на животе.

– Да подожди ты со своими деньгами, разогнался. Кто тебе сказал, что этот Паша вообще станет с нами разговаривать? Он уехал в отпуск на Майорку. С женой развелся. Заболел. Прогорел. Что тогда? Будем ходить по вокзалу с табличкой?

– Ничего, прилетит вечерним рейсом Пальма – Петербург. Выздоровеет. Одолжит. Я – родственник. Брат. Семья!.. Ты ни черта не понимаешь, Лозовская. Паша в лепешку разобьется, но сделает так, чтобы все было по высшему разряду, это для него святое.

Жора перевел дух, с трудом оторвал взгляд от собеседницы и посмотрел в торговый зал.

– Сколько народу, страх. Каких-то сто пятьдесят кэмэ до границы, а они тут толкутся, идиоты, подумать только. Лозовская, хоть зарежь меня, но ты будешь ходить сегодня по Мурманску в синем брючном костюме – вон, видишь на манекене? И джемпер сверху. Бери деньги, сходи примерь пока, и мне глянь свитер и джинсы, сорок восьмой размер. Да, и зонтик, мужской, большой. А я сбегаю позвоню Паше.

– Пусть пришлет лимузин с эскортом, – бросила Лена. – Что-то в лом ходить мне по Мурманску в синем брючном костюме.

Жора встал, выгреб из кармана остатки «зелени» и положил на столик.

– Только не выдуривайся, пожалуйста, – он покосился на Лену. – Через четверть часа встречаемся за этим же столиком.

– Без проблем.

– Ты поняла меня?

Лена подняла на него глаза. Ее лицо порозовело от тепла и крепкого кофе, глаза сияли, еще влажные каштановые пряди волнами спадали на плечи.

– А гори оно все гаром, Жорка. Поехали домой, а? В Романове клубника уже заканчивается, и жара под тридцать. А здесь сыро и тоскливо, как в прачечной. Ну, что мы здесь с тобой забыли?

Жора выкатил челюсть.

– Вот там, – он ткнул пальцем куда-то в сторону отдела нижнего белья, – там находится город Асберг. И остров Магере, и мыс Нордаун. Там течет Гольфстрим и цветут магнолии, и даже самые несусветные лодыри получают по четыре сотни баксов в неделю. И все там плевать хотели на твою клубнику, Лозовская, и на твой Романово.

– Я не это имела в виду, – Лена нахмурилась. – Просто. Дурак ты, Пятаков. «Брат, семья, родственники!» Ты ведь матери так ни разу и не позвонил после Столина, представь, каково ей сейчас одной? Она ведь даже не знает, жив ты или нет!

Жора побледнел и открыл рот.

– Да я.

– Не надо, Жор, я все знаю. У тебя есть ровно сто причин не звонить матери, – Лена устало махнула рукой. – У меня, кстати, тоже. А они там с ума сходят из-за нас, подумать страшно.

– Вот и не думай, – рявкнул Жора.

Он больше не нашелся, что сказать. Даже когда спускался на первый этаж – там, у входа, висели в ряд пузатые телефонные ящики, похожие на одноруких инвалидов, – даже тогда слова оправдания не пришли на ум. Это злило. Жора купил в ларьке «Роспечати» жетоны, подошел к автомату и снял трубку. Взгляд скользнул влево и будто нарочно уперся в табличку на крайнем у стены автомате: «Межгород». Ну и что, подумал Жора, ну межгород, и что теперь? Привет, мама, я жив-здоров, не волнуйся, домой не приеду. Она уже наверняка знает об отце, ведь у него были с собой документы. Как это могло случиться, сынок? Почему? В самом деле: почему? Потому что, мама, мне здорово не хотелось идти в войско. Ну и магнолии, понимаешь, побережье Норвежского моря, тыры-пыры, все такое.

Жора почувствовал, что взмок. Он бросил жетон в прорезь автомата и быстро набрал рабочий телефон Паши. Там никто не отвечал.

Что ж, придется добираться на своих двоих.

Павел Макарович Белановский, для родственников просто Паша, сидел в своем сверкающем кабинете на Варенцовской набережной, 12. Он был огромный, как Жерар Депардье, с переломанным носом, ужасно милый, невероятно богатый, в невообразимо шикарном костюме. Плечи как письменный стол, ослепительная улыбка. Курит через серебряный мундштук, сморкается через ноздрю в мусорное ведро. О таком двоюродном брате можно только мечтать.

– Жорка, зелена вошь! Ну, здорово, выродок Пятаковский! – Паша набросился на Жору, сгреб его в охапку, сдавил, не обращая внимания на забинтованную руку. Отпустил, только когда заметил Лену Лозовскую, застывшую на пороге в синем брючном костюме «Магрифф». – Эй, а это что за принцесса, зелена вошь? Это с тобой?

– Со мной, – сказал Жора, баюкая свою левую руку. – Это Лена. А это, – он кивнул на брата, – это Паша. Прошу любить и жаловать.

Паша Белановский подошел к Лене, бережно взял ее под руку и усадил в кресло напротив своего стола.

– Невероятно, – сказал он. – Я остолбеневаю. Девочка моя, я бы положил вам две тысячи в месяц только за то, чтобы вы здесь сидели, а я мог на вас смотреть. Вы – живая классика, Леночка, произведение искусства. Эй, Сухарь! – Паша подлетел к двери и кликнул шофера, который доставил сюда гостей. – Скажи там, пусть принесут чего-нибудь! Быстро!

Шофер на рысях устремился куда-то в сверкающие глубины офиса.

– Так какими ветрами вас сюда занесло, голубы мои?

Паша уже сидел за своим столом, постукивая по колену торцом коричневой сигаретки.

– Попутными, – Жора взял из коробки на столе такую же сигарету, прикурил и опустился в кресло. – Я из войска сбежал. Вернее, просто не пошел.

– Ага! В семье не без урода! – расцвел Паша. – А что у тебя с рукой? И почему от тебя воняет креозотом, будто ты спал прямо на шпалах?

Жора посмотрел на Лену – она сидела очень прямо, словно боясь прикоснуться к спинке кресла, лицо ее было бледным и сосредоточенным, как тогда, в купе, с Кафаном и Шубой. Впрочем, в костюме она выглядела и вправду роскошно.

– У нас неприятности, – сказал Жора.

– У вас? – удивленно переспросил Паша. – У тебя и у Леночки? – Он всем своим огромным корпусом развернулся к девушке. – Золотко мое, а ты откуда сбежала?

К счастью, в этот момент примчались два проворных парня в пестрых жилетках, катя за собой столики с кофе, вином, водкой и закуской. Вслед за ними появился шофер, он шепнул что-то на ухо Паше, тот в ответ процедил негромко: «Пусть ищут где хотят, товар должен быть здесь.» – после чего Сухарь мигом испарился.

– Ну, короче, с приездом, – Паша с улыбкой поднял свой стопарик, приглашая гостей последовать его примеру. – И, конечно, за знакомство, – он кивнул Лене. – Возьмите бокальчик, голуба моя, он не кусается. За теплые летние деньки!

Проворные парни тут же наполнили опустевшие сосуды и застыли навытяжку в дверях. Зазвонил телефон, но Паша не обратил на него внимания.

– В Романове, наверное, жарко?

– Туфли к асфальту прилипают, – сказал Жора.

– Лет десять там не был. Как поживают Пятаковы? Папахен еще не успокоился? Все так же зовет меня – «этот выродок Павлушенька»?

– Отец. Он, это.

Жора запнулся.

– Да ладно, и так знаю, – Паша затолкал в рот кусок холодной телятины. – Дядя Вова рвет на себе волосы, у него подскакивает давление, а под мышками и, пардон, Леночка – в паху мокреет. А сказать почему?

Жора побледнел и молчал.

– Потому что раньше весь наш семейный клан молился на него: «Ах, дядя Вова, ох, дядя Вова!» – самый молодой и прыткий главный инженер за всю историю производственного объединения, кормилец, поилец, семьянин, зелена вошь, пример для подражания! Ну, скажешь, не так? Молчишь, правильно. Меня тоже мамочка с самого детства равняла на дядю Вову, терроризировала, как не знаю. И вот я вырос, представь, заработал кучу денег, построил себе четырехэтажный дворец на побережье, купил английскую машину в двести двадцать «лошадей», а дядя Вова за это время состарился, и он все еще главный инженер все на том же заводе, только теперь далеко не самый молодой! А ты представляешь, как это.

– Не надо, – перебил его Жора. – Отец умер неделю назад.

Паша замолчал, захлопал глазами. Перевел взгляд на Лену, как бы спрашивая, не шутка ли это. Лена смотрела в окно.

– Чего? Не. Ты что, Жорка, зелена вошь, ты это серьезно?

– Серьезно. Я же говорю: у нас неприятности.

Паша прожевал телятину, покачал своей большой головой и сказал:

– Нет, парень, ты не угадал. Это не неприятности. Это горе. Большое горе, Жорка. Извини, я тут наговорил всякой дряни. Давайте выпьем за упокой его души, чтобы как полагается. Ну, честно, я не знал! – Паша свирепо зыркнул на молодых людей в пестрых жилетах, и те вмиг исчезли за дверями. – А что с ним случилось? Сердце?

– Хуже, – сказал Жора. – Это длинная история.

– А почему.

– Короче, Паш. Нам с Леной позарез надо уехать из страны. Как можно дальше и быстрее. Я знаю, ты проворачивал эти дела в пароходстве, потому мы и приехали сюда.

Паша задумался, кивнул и опрокинул в себя водку.

– Это из-за войска? Или ты вляпался еще в какую-то срань? Драка? Наркотики?

Лена, которая молчала всю дорогу, неожиданно подала голос:

– Вчера Жора ограбил человека на шоссе, угрожая ему пистолетом. У него очень хорошо получилось.

Жора цыкнул на нее, но было поздно. Паша Белановский все услышал. Он прокашлялся, подвигал бровями и аккуратно поставил пустой стопарь на место.

– В общем, так, голубы мои. Все это очень интересно, конечно. Очень. Но у меня на сегодня запланированы кое-какие дела, а время для длинных историй еще слишком раннее. Вот здесь, – Паша достал бумажник и высыпал на столик несколько зеленых бумажек, – здесь около четырехсот долларов. В «Пальмире» у меня забронированы два номера, выберете, какой больше нравится. Скажете консьержу, что вы от Белановского, там знают. Сухарь ждет в прихожей, он отвезет вас. Как устроитесь – позвоните. Я буду в «Пальмире» около восьми вечера, вот тогда поговорим обо всем, и очень подробно. Усекли, голубы?

– Тот парень на шоссе, он наверняка успел заявить куда надо, – Лена поджала губы. – К тому же мы оставили машину на вокзале в Подпорожье.

– Не волнуйтесь. Пока вы находитесь в этом городе, у меня в гостях, – вас никто не тронет. Я обещаю.

– Паш, нам нужно срочно уехать, – протянул Жора, и голос у него неожиданно получился хриплый и несчастный. – Срочно, ты понимаешь?

– Ладно. Отоспись сначала.

Умолкнувший было телефон затрезвонил снова, и на этот раз Паша поднял трубку.

– Алло, я вас слушаю.

Жора понял, что разговор закончен. Он взял деньги, не глядя сунул в карман. Лена Лозовская уже стояла у дверей, стервозно-великолепная в своем новом синем костюме.

– Ну, ты скоро? – нетерпеливо поинтересовалась она.

Кто бы мог подумать, что всего какой-то час назад эта мамина дочь умоляла его вернуться в Романово, где клубника и жара, где сходят с ума их несчастные родители. Жора вдруг ясно представил себе, как Лозовская с Пашей голые плещутся в бассейне в его четырехэтажном дворце на побережье: Паша – огромный, волосатый, и Ленка – хрупкая, белая, тонконогая. Отличница, решающая свою очередную контрольную задачку.

Жора прошел к двери, потянул ее на себя. Брат Паша за его спиной негромко говорил в трубку, и голос у него был уже другой, непохожий:

– А мне чихать, ясно? Товар, и все. Люди его второй день ждут, если они уедут ни с чем, то больше никогда уже не приедут, и тогда я тебя закопаю в навозе. Ищи, голуба. Нюхай, что хочешь делай, короче.

Едва Сухарь затормозил напротив гранитной глыбы «Пальмиры», к машине подковылял седой патлатый хиппи в сверкающем пиджаке, какие носят ассистенты в цирке. «Швейцар», – догадался Жора. Тот наклонился и улыбнулся в окошко:

– Здравствуйте, Дмитрий Егорович. Очень рады.

Сухарь смотрел в зеркало заднего обзора, выходить он почему-то не торопился.

– Что-то случилось? – тихо спросила Лена.

В окошке продолжала маячить чеширская улыбка швейцара. Позади на перекрестке, видно, дали зеленый свет – по улице с ревом промчались машины. Сухарь попялился еще немного в зеркало, наконец сказал:

– В общем, это, приехали.

Щелкнули замки на дверцах, швейцар подал Лене Лозовской руку, помогая выйти, раскрыл над ней зонтик.

– Добро пожаловать, очень рады, великолепно выглядите, как поживает Павел Макарович?

– Спасибо, не жалуемся, – ответил за девушку Сухарь, вылезая из машины. – В общем, так. Покажешь молодым людям семьсот второй и семьсот третий, пусть сами, это, выбирают. Обед прямо в номер, до восьми не кантовать и не шуметь. Ровно в восемь пусть поднесут выпивку. Проверьте телефонную линию, чтобы не висело ничего. Вопросы?

Сухарь говорил «людям», делая ударение на последнем слоге. По всему видно было, здесь, в гостинице – в отличие от Пашиного офиса – он чувствует себя полновластным хозяином.

– Вопросов нет, Дмитрий Егорович. Очень, очень рады.

Отрапортовав, швейцар обернулся к Жоре и Лене, на его лице вновь нарисовалась сердечная улыбка. Он протянул руку в сторону входа и сказал:

– Как говорят у нас в гостинице: «Добро пожаловать к родному очагу».

– Намек, чтобы поскорее убрались домой? – пробормотал Жора.

Семьсот второй и семьсот третий номера находились на последнем этаже, отличались они только размерами мраморных ванн. В «двойке» ванна была, как Средиземное море, в «тройке» – как Индийский океан. Жора и Лена выбрали океан.

Это был роскошный буржуйский номер, без всякого там зазрения совести. Белое дерево, кожа, стекло, иранские ковры, кондишн, окна от стены до стены, фонарики разные уютные, где-то под стеклянным потолком реет негромкая музыка. Не хватало только мальчиков-мавров в шароварах и с опахалами. Жора и Лена вошли в зеркальную спальню и сразу увидели там себя – уставших до чертиков, притихших, растерянных, оглушенных этим нестерпимым светом. Десять, двадцать, тридцать Жор и Лен в самых разных ракурсах.

– Ленка, – проговорил он.

– Да? – отозвалась Лозовская голосом сомнамбулы.

– Елки-палки, Ленка. Ты понимаешь что-нибудь?

– Не знаю, Жора.

– А я понимаю. Это не тамбур и не полка в душном вагоне.

– Наверное.

– И мы с тобой живы. Оба. Шуба и Кафан гниют где-то, а мы – живые и будем жить до старости. И это лучшая гостиница в городе. Ты понимаешь, о чем я?

Лена посмотрела на него и сказала ясным голосом:

– Да. Теперь понимаю.

– Тогда пошли.

Они вышли из спальни и вернулись в ванную, где о мраморные берега разбивался Индийский океан с ароматной пенкой «Шварцкопф». Жора помог Лене раздеться и аккуратно развесил ее синий костюм на специальных плечиках, а потом разделся сам. Потом они вошли в теплую воду, и сначала Жора лежал в одном углу ванны, а Лена в другом, между ними плыли пенные архипелаги. Но когда Жора закурил сигарету, Лена попросила:

– Дай мне тоже.

Тогда Жора воткнул в рот еще одну сигарету и поплыл к ней, хотя все бинты на руке у него мигом намокли, и, конечно, проще было встать и подойти, но у него была страшная эрекция, он не хотел, чтобы она видела. Потом они лежали рядом и курили, и Лена, конечно, видела сквозь пену все эти дела, и даже легонько разогнала пену ладошкой, чтобы разглядеть лучше, но ничего не говорила. Когда сигарета кончилась, она стала мыться, Жора смотрел на нее снизу вверх, тоже все видел и тоже ничего не говорил.

А позже они обнимались на бескрайней постели в спальне – тридцать зеркальных Жор и тридцать зеркальных Лен, еще не обсохшие, хотя потом вода высохла очень быстро. Жора гладил ее по спине и чувствовал, как она нагревается под его рукой, словно электрочайник, он принялся гладить ее везде, а в голову почему-то лезли Кафан и Шуба, и брат Паша в своем четырехэтажном дворце – и от всей этой грязи, как ни странно, Жорина эрекция совсем взбесилась и чуть не улетела в потолок. Жора очнулся и увидел, что Лена смотрит на него и дышит так, будто хочет сказать что-то очень важное.

– Прости, я что-то не то делаю? – спросил он.

Лена прикрыла глаза и ответила тихо:

– Нет. Давай, Жор, не тяни.

– Ладно, – сказал Жора.

Ему показалось, что о чем-то важном Лозовская так и не сказала, но сейчас это было неважно. Тридцать зеркальных Жор и тридцать зеркальных Лен на время перестали существовать, слившись в единое целое.

Когда они вышли наконец из спальни, на столе в гостиной дожидался роскошный буржуйский обед с икрой, устрицами и «бордо бланк». Они, не одеваясь, сели за стол и умололи все в одну минуту, и выпили вино, а потом Лена спросила:

– А теперь что?

Жора сказал:

– Надо подумать, крошка. Я буду ходить взад-вперед и думать, ладно? Так у меня лучше получается.

Он прошелся по гостиной, а потом еще взял Лену на руки, чтобы думалось еще лучше и чтобы она не видела его эрекцию. Перебитая левая рука сразу заныла, но Жора не обращал внимания, он ходил от окна к двери и обратно, слушая музыку, льющуюся из-под потолка, наступая на самый мягкий в мире ковер и чувствуя под рукой теплую кожу Лены Лозовской.

Потом наконец он все придумал и направился в спальню.

Жора проснулся. Он вспомнил, что Паша просил позвонить, когда они устроятся в гостинице. На часах было 17.06. Лена лежала на животе, разметав в стороны руки и ноги, она спала. Жора тихо поцеловал ее в обратную сторону коленки, затем поднялся и стал искать телефонный аппарат. Его нигде не было видно – ни на столе, ни на зеркальной полке, нигде, но Жора отлично понимал, что в номере с мраморной ванной и кондишеном уж какой-нибудь худой-бедный телефон должен быть обязательно.

Наверное, это какая-то радиотрубка, догадался он, безуспешно обыскав весь номер. Закинули куда-то, когда прибирались.

Он отодвинул диван в гостиной, залез в сервант, потом стал выдвигать ящики в бельевом шкафу. В самом нижнем он увидел небольшой пластиковый пакет. У Жоры внутри сразу екнуло, будто все это когда-то уже происходило с ним, и точно такой же пакет он находил раньше.

В пакете лежал журнал с голыми бабами и мешочек с бурой травой.

Жора открыл мешочек и понюхал.

Анаша.

Он сел на диван и задумался. Он ничего не понимал. Он даже хотел пойти разбудить Лену Лозовскую, но потом подумал, что вряд ли от этого будет толк.

Опять журнал и опять трава. Черт-те что. Жора включил телевизор и уставился на экран пустым невидящим взглядом. Наверное, это какая-то пространственно-временная петля, думал он, аномалия, это как в «Лангольерах», когда ни с того ни с сего попадаешь в прошлое, только это прошлое оказывается не вокруг тебя, оно внутри бельевого шкафа, в самом нижнем ящике. Жора открыл журнал, пролистал. Нет, это не «Fufu», конечно, и картинки другие, хотя на ту же тему.

В этот момент где-то тоненько запиликало. «Телефон! – вскинулся Жора. – Наверное, Паша звонит!» Он снова принялся рыскать по номеру, пытаясь отыскать трубку по звуку. Наконец нашел ее в ванной, на тумбочке: оказалось, он сам завалил ее одеждой, когда раздевался. Но когда Жора включил «talk» и поднес трубку к уху, услышал только короткие гудки.

– Кто-то звонил?

Лена стояла в дверях ванной, прикрываясь полотенцем и щуря заспанные глаза.

– Не знаю, – сказал Жора. – Никто. Я поздно поднял.

– Брось эту трубку в унитаз, – Лена зевнула. – И пошли спать. Я вся разбитая, а время еще не…

– Ты выпить хочешь? – перебил ее Жора.

– Выпить? С чего бы это?

Он натянуто улыбнулся.

– Есть повод. Идем, покажу кое-что. – Жора взял девушку за руку и потянул за собой в гостиную. – А потом мы закажем литровую бутылку водки и напьемся оба, как цуцики.

Когда он сунул ей под нос журнал и мешочек с анашой, лицо Лены Лозовской застыло, глаза расширились, а полотенце медленно сползло на пол, но она этого и не заметила, кажется.

– Где ты нашел?..

– Здесь, – Жора облизнул губы. – Вот в этом ящике.

Она сделала вид, что все сразу поняла.

– Ты разыгрываешь меня, Жора. Это не самая умная шутка.

– В гробу я видел такие шутки. Я нашел это здесь.

Она перестала делать вид и быстро забралась с ногами в кресло, будто увидела крысу. Жора покосился на коралловую тень между ее бедер, закурил.

– Я отлично помню, шофер назвал семьсот второй и семьсот третий номер, да и портье тоже не мог ошибиться, – сказал он. – Может, кто-то из постояльцев оставил?

– Это невозможно. Смотри, как здесь убирают тщательно, ни пылинки нигде, ни пятнышка.

– Тогда что? Нас опять приняли за наркокурьеров?

Это было в самую точку.

– Ха-ха, – простонала Лена.

Впрочем, она тут же взяла себя в руки, встала и вышла в спальню. Вернулась уже одетая, с решительным выражением на лице.

– Короче, Жора, – сказала она. – Ты как хочешь, а я ухожу, мне все это не нравится.

– Это лучшая гостиница в городе, – напомнил он.

– Плевать. У нас был лучший вагон в поезде, нам это мало помогло.

– Паша придет в восемь, мы договаривались.

– …Если прежде не появится какой-нибудь Балчи или кто похуже.

– Опять двадцать пять! Норвегия, мыс Нордаун, Асберг, Гольфстрим – ты забыла, Лозовская?

– В общем, я отправляюсь на вокзал, – выдохнула Лена. – Мне нужны деньги.

– Как интересно.

Жора взял пакет с анашой, отправился в уборную и высыпал траву в унитаз. Слил воду.

– Вот и все, – сказал он, вернувшись. – А теперь я предлагаю сесть и спокойно обсудить наши дела.

Она вовсе не собиралась садиться и что-то обсуждать.

– Пойми, мы не можем судить о том, чего не знаем. Единственная наша подсказка – это то, что все неприятности в поезде начались с точно такого же пакета. Надо уходить отсюда, Жора, и как можно скорее!

Наверное, она была права, эта отличница, мамина дочь. Только уходить Жора не собирался. Это было бы несправедливо, елки-палки, в конце концов они заслужили эту мраморную ванну и кондишн, и эту музыку, и спокойную ночь на мягкой постели, и еще надежду, что в восемь придет Паша и все устроит в лучшем виде.

– В общем, никуда ты не поедешь, – сказал Жора, отметив, как побледнело сразу ее лицо. – Денег я тебе не дам, номер заперт, ключи у меня.

– Дурак!

– Это мои проблемы, крошка.

– Ты.

Жора подумал, сейчас она скажет: «…мерзавец» или «подонок». Или «троечник». Но Лена Лозовская вдруг опустилась на пол, обняла его колени и пробормотала:

– Ох, я боюсь, Жора. Боюсь-боюсь-боюсь. Все будто начинается сначала… Я не могу так больше.

И лицо у нее сразу сделалось, как у обиженной школьницы, нос распух, слезы, сопли и все такое. Жора осторожно убрал ее руки, сказал деревянным голосом:

– Было бы из-за чего сырость разводить. Дурацкий какой-то пакетик, плюнь и разотри. Я позвоню Паше, и он все устроит, вот увидишь. Все будет хорошо.

Лена осталась сидеть на полу в своем синем костюме «Магрифф», шмыгая носом, а Жора взял телефонную трубку и набрал Пашин номер. Он слушал, как дзинькает наборное устройство, а потом – пимм! – прогудел звонок, и молодой женский голос на том конце ответил:

– Добрый день, это фирма «Альварес». Вас слушают.

Жора почему-то замешкался.

– Алло? – переспросил голос.

– Простите, мне нужен Павел Белановский. Я туда попал?

– Назовите ваше имя, пожалуйста.

– Георгий. Георгий Пятаков. – Жора добавил: – Владимирович.

– Одну секунду.

Включилась синтетическая ламбада, через несколько секунд голос появился снова и объявил:

– Павел Макарович отъехал. Ему что-то передать?

– Нет, – сказал Жора. – Спасибо.

Он собрался уже было зашвырнуть трубку в угол и тут вспомнил.

– Один момент, девушка. Как, повторите, называется ваша фирма?

– «Альварес», – отчеканил голос. – А что?

– Ничего. Огромное вам спасибо.

Жора отключил трубку и обвел взглядом гостиную. Лена Лозовская успела подняться и дымила сейчас сигаретой, уставившись в окно, где за серой дождевой пеленой проглядывали очертания доков.

– Жор, – сказала она разочарованно. – Смотри-ка. Я думала, здесь сразу море во всю ширь, как в Сочи или Джубге. А это какая-то речка-вонючка.

– До моря еще сорок кэмэ на север, – сказал Жора.

– Жалко. Ты мне никогда не говорил об этом.

– Сейчас говорю.

Она вздохнула и медленно вдавила окурок в пепельницу.

– Что тебе хорошего сообщил Паша?

– Ничего. Его нет на месте. – Жора помолчал. – Зато я знаю теперь, как называется его фирма.

– Какое счастье.

– Ты даже не представляешь. «Альварес». «Аль-ва-рес».

– Да пошел ты.

– Не «Боливар», заметь, – продолжал Жора. – И не «Оливер». Просто и красиво: «Альварес».

Лена насторожилась.

– То есть. Что ты хочешь сказать?

– Что ты тысячу раз права, Лозовская! – Жора отбросил трубку в сторону и резко поднялся на ноги. – Надо смываться отсюда, одна нога здесь, другая на вокзале. «Альварес!» Балчи звонил сюда из Волгограда, когда мы выходили с ним на вокзале! Тот же бабский голос: «Здравствуйте, я ваша тетя, это фирма “Альварес”!» Кило собачьей срани!

Лена побелела, как стена.

– Погоди, он звонил Паше? – выдавила она. – Вот этому самому Паше?

– Откуда я знаю! – проорал Жора из спальни, лихорадочно натягивая джинсы. – Этому! Не этому! Пошли они все! В гробу я видал.

Что он видал в гробу, Лена так никогда и не узнала. В дверь постучали, и знакомый голос произнес:

– Алло, голубы, к вам можно?

Паша цепко держал его за затылок, вжимая лицом в прохладное стекло, и Жора видел, как с той стороны сползают вниз крупные дождевые капли, словно прозрачные черви, и еще он видел краешек своего расплющенного носа, и доки там, вдали, и портовые краны.

– Нет, не туда глядишь, – хохотнул Паша. – Гляди во-он туда.

«Во-он туда», это значит на дорогу, там на противоположной стороне скромненько приткнулся голубой «вартбург», а внутри сидит гражданин в очках, он ехал с Жорой и Леной в одном поезде и пил минеральную воду, а потом они видели его в универмаге.

– Узрел? – спросил Паша, размазывая Жорино лицо по оконному стеклу.

Жора утвердительно замычал.

– Зелена вошь, – обрадовался Паша. – Тогда делай, Сухарь.

У Сухаря телефонная трубка, он набрал какой-то номер и, отвернувшись, сказал туда несколько слов. Потом они подождали немного, у Жоры пошла носом кровь, и Паша щедро развозил ее, как абстрактный художник, рисуя Жориным лицом на стекле узоры. Через минуту рядом с «вартбургом» появился молодой человек в темной куртке, Жора даже не заметил, откуда он возник. Молодой человек наклонился к окошку машины что-то спросить или что-то сказать и очень быстро ушел.

Потом у Сухаря зазвонил телефон, он приложил его к уху, подержал молча и спрятал обратно в карман.

– Сделано, – произнес шофер.

Паша протер платочком кружок на стекле, чтобы лучше было видно, сунул Жоре бинокль:

– Найди в картинке десять отличий, голуба. Время пошло.

Жора навел резкость и увидел, что очкастый гражданин по-прежнему сидит в своем «вартбурге» и смотрит вдаль – только не моргает уже, и рядом с ухом у него появилась маленькая темная дырка.

– Его убили, – произнес Жора глухо.

– Угадал, – Паша отобрал у него бинокль и протянул Лене. – Хочешь взглянуть?

Девушка отвернулась.

– Ну и не надо.

Паша нервно прошелся к двери и обратно, потом вдруг с размаху швырнул бинокль о пол.

По комнате засвистели обломки пластикового кожуха и битое стекло.

– Выродки, – сказал Паша загробным голосом. – Жопы. Тупицы. Язвы-ы!! – заорал он, взяв на октаву выше. – Уроды!

Последовала минута молчания, только стекло хрустело под Пашиными ногами. Лена Лозовская тихо, как осенний лист, упала в кресло. Паша подлетел к Жоре, ухватил его за воротник и залепил звонкую пощечину.

– Тебе двадцать три года, дурень! Ты о чем думал, когда перся сюда, а? Куда смотрел? – Его рука вцепилась Жоре в волосы. – Очкастый от самого Петрозаводска за вами пасся, весь хвост отсидел, а ему, смотри, хоть бы хны, примчался в мой офис: ой-ей, братишка, у меня неприятности!.. Обезьяна ты немытая! Сухарь слыхом не слыхивал о ваших делах, но даже он насторожился. Да если бы не Сухарь, сюда бы к вечеру целый косяк омоновцев набежал!

Шофер, скромно потупившись, изучал свои ногти на пальцах.

– Очкастый просто страх потерял, это самое, – подал он голос. – Осмелел. Чуть не впритык за нами шел до самой «Пальмиры», я пока ехал, все на хрюкало егоное любовался. Тут и ежу понятно, в общем. Чего там.

– Значит… Очкастый следил за нами? – пробормотал Жора. – Зачем мы ему нужны?

Паша шумно выдохнул через зубы.

– Ну ты пациент, Пятаков! Ну ты мудак! Это человек Лойда, наводчик, это дважды два четыре, неужели непонятно?

– Лойд?!

Паша и Сухарь переглянулись и рассмеялись.

– Вот это моя родня, Сухарь, знакомься. Родственничек, с комбайна упал. Конечно же, Лойд! – заорал он на Жору. – И тридцать кило порошка – думаешь, ему начхать на них? Выкуси! Если бы ты не сказал, где они лежат, очкастый сдал бы вас обоих в отдел по борьбе с наркоманией, и уж конечно на меня тоже капнул, будь спокоен. К счастью, я не такой идиот, как некоторые, я после вашего ухода навел кое-какие справки и.

– А при чем тут вы? – спросила Лена Лозовская.

Паша замолчал, откинул дверцу бара в серванте и достал высокую коричневую бутылку.

– При том, голуба моя, – произнес он, рассматривая яркую этикетку. – Потому что порошок этот – мой.

Лена хотела спросить что-то еще, но тут до нее дошло – и она замерла с открытым ртом. Жора хрюкнул нечленораздельно, даже сам испугался этого звука.

– Порошок мой, – спокойно повторил Паша. Сухарь достал четыре рюмки и резво расставил их на крышке бара. – Что-то непонятно?

– Непонятно, – сказал Жора.

Он посмотрел в разрисованное собственной кровью окно. Дождь закончился, тучи уплыли дальше на континент, и в небе висело круглое, как яичный желток, идиотское полярное солнце. Неужели он будет длиться вечно, подумал Жора, этот злосчастный день, который начался где-то под деревушкой Конино, а может даже раньше, и вот никак не кончается, сволочь такая. То ли дело у нас в Романове, думал Жора. Там солнце заходит и восходит, и все просто и понятно.

– …Кафан говорил, и потом Балчи говорил, они везут героин какому-то Сивому, – донесся из кресла голос Лены Лозовской. – Но ведь вы не Сивый, правда?

Паша подошел к Жоре, толкнул его в плечо и протянул рюмку с чем-то темным и ароматным.

– Пей, Пятаков. Кафан еще та жопа, его счастье, что сдох. А что касается Балчи, то он никуда не денется, зелена вошь, хоть из-под земли выцарапаю. У него, кстати, сто семьдесят тысяч, которые Владимир Алексеевич привез – ты в курсе? И три моих пакета с дрянью.

Жора молчал.

– Ничего, максимум через две недели Балчи ибн Хадуров будет рыдать и кататься по полу в этом самом номере. Я бы еще мог забыть, что он просрал мой товар и клиенты второй день сидят несолоно хлебавши. Но твой отец… – Паша поднял рюмку и залпом выпил. – Такие дела спускать нельзя.

– Я тебе не верю, – сказал Жора. – Ты не Сивый. Так не бывает.

– Я не Сивый, понял? – крикнул Паша шоферу. – Запиши где-нибудь.

– Ты не Сивый, – кивнул Сухарь, рассматривая ногти. – А я манекенщица.

Сказав это, он подошел к Жоре и коротким ударом уложил его на пол, словно соломенное чучело. Когда Жора попытался встать на ноги, пол закачался под ним, в глазах помутилось, и сервант, показалось, вдруг напрыгнул на него, как живой. Послышался вскрик, вокруг загрохотало.

Потом он открыл глаза и увидел над собой Пашино лицо, и ровные белые зубы, между которыми туда-сюда ездил серебряный мундштук.

– Ладно, родственник, я тут малость осерчал, ты извини. Южная кровь-кипяченка, сам понимаешь. – Большая влажная ладонь потрепала Жору по щеке. – Ну, а что вызволил мой товар у Лойда, за это спасибо, тут я у тебя в долгу. Мы с Леночкой уже обсудили кое-что, она заявила, что ты герой, Чингачгук-большой змей. И еще назвала одно место, где якобы спрятаны мешки. – Паша улыбнулся от уха до уха. – Теперь, Жора, я хочу, чтобы ты повторил вслед за Леночкой те же самые координаты. И всех делов-то.

Жора поискал глазами, но нигде не увидел Лену, ее здесь не было. Где-то далеко в порту прогудел корабль, солнце лежало на полу неправильным желтым прямоугольником.

– Леночка в спальне, – кивнул Паша. – С ней все в порядке.

– Что мне за это будет? – спросил Жора. – Если я скажу?

– Ты, кажется, хотел увидеть большой мир.

– Это потом. Сперва я хочу получить Балчи. Если, конечно, ты и вправду тот, за кого…

– Балчи? – перебил его Паша. – Зачем тебе Балчи?

– Не твое дело.

– Он мой работник, Жора. Своих работников я наказываю сам. Я могу понизить его в должности, могу закатать его в степь или наоборот – в заполярку. Но если я буду раздавать своих людей направо-налево или отстреливать, как бешеных собак, на меня никто не станет работать, даже мой личный шофер.

– А я мог бы продать порошок и получить кучу денег, а потом уехать куда хочу и без твоей помощи.

– Очко склеится с непривычки, – мрачно заметил Сухарь.

– Этот гад застрелил моего отца! – крикнул Жора. – А тебе начхать! Семья, понимаешь, родственники какие-то!.. Нет, ты боишься, что некому будет на тебя горбатить!

– Не надо так, – мягко сказал Паша. Он плеснул в Жорину рюмку из коричневой бутылки, сунул рюмку ему в руку. – Арманьяк, между прочим. Владимир Алексеевич сильно его уважал, никогда не закусывал, из принципа. Нет, Жора, семья – это святое, ее обижать нельзя, она одна на всю жизнь, от начала и до самого конца, это как родина. Но вот Леночка, например, – Паша потеплевшим взглядом посмотрел в сторону запертой спальни. – Красивая девушка, умница, отчаянная! Сто очков из ста возможных, произведение искусства. И ведь она никакая мне не родственница, верно? Не родственница. Что ты скажешь, если ей оторвет голову лебедкой в порту?

Жора опрокинул в себя арманьяк, не почувствовав никакого вкуса. Что он скажет? Да все скажет, что ни попроси: шоссе Петрозаводск – Москва, сто шестнадцатый километр, поворот на Кандаву и еще полкилометра по грунтовке. Все равно ничего он с этим порошком поделать не сможет, Сухарь прав. Разве только если самому себе вколоть все пятнадцать пакетов и подохнуть. Неостроумно… Или нет, еще: можно оставить этот проклятый порошок гнить в поле, или пусть гусеничный трактор его переедет, перемешает с землей и навозом. Так ему и надо. Он ведь еще запаянный лежит в пакетах, дрянь такая, никто его попробовать даже не успел, а десять человек уже накрылись: Ахмет, Шуба, Кафан, сержантик тот Воронько, потом Чебур, Валентин, рыжий Хлус, Клим, Сарыгин… Девять. Отец десятый. А вместе с Леной будет одиннадцать.

– Значит, в самом деле арманьяк? – спросил Жора, кивая на коричневую бутылку.

– Дю-пей-рон, – прочитал Паша на этикетке.

Жора взял бутылку, посмотрел: точно «Дюпейрон».

– А ты, значит, Сивый? Тот самый?

Паша подвигал бровями.

– Чего в жизни не бывает, голуба.

Жора сказал:

– Ну, тогда заряжай еще.

Сухарь, прокашлявшись, наполнил рюмки. Паша поднял свою и сказал:

– Я хочу выпить за всю нашу большую семью. За родню. За кровные узы. Чтобы нас становилось больше и больше, чтоб мы размножались, как микробы, и все люди в конце концов чтоб стали Белановскими и Пятаковыми. Тогда им легче будет договориться друг с другом. Как ты считаешь?

– Положительно считаю, – отчеканил Жора.

– За Леночку Пятакову. Я просто остолбеневаю от нее, Жор, это высшая лига. Кем, интересно, она будет приходиться мне, если вы, это самое?

– Двоюродной женой, – подсказал Жора.

Паша выплюнул серебряный мундштук и рассмеялся.

А в окно по-прежнему било солнце, желтый прямоугольник распластался на полу, на том же самом месте, и было совершенно очевидно, что через час, и через шесть часов, и через двадцать четыре он никуда не денется, будет лежать, если только не зарядит снова дождь. Пространственно-временная петля, понимаешь. Аномалия.

– …Итак, я внимательно тебя слушаю, голуба. В оба уха, – сказал Паша, отсмеявшись.

В темноте прогудели позывные УКВ-станции в Асберге: айн-цвай-драй, шесть утра, день рабочий начался, рыбакам вставать, селедкам – казни ждать. Жора разлепил глаза и стал смотреть в потолок и слушать, как бубнит не по-нашему радио, вылавливая отдельные знакомые слова, складывая их так и сяк. На побережье восточный ветер 22–25 метров в секунду, 8 градусов ниже ноля, секущий снег, буран.

Жора представил лодку, продирающуюся сейчас через темные волны к Порсангер-фьорду, и две согбенные фигуры в ней, совершенно закоченевшие. Ему стало не по себе.

Лена рядом заворочалась, открыла глаза.

– Вовкин проснулся, да?

– Нет, – ответил Жора. – Это радио. Опять шторм передают. Спи.

– Угу.

Она повернулась к нему задом, теплая и разморенная, пробормотала что-то по-норвежски, кажется «обними меня». И сразу уснула. Отличница, хмыкнул Жора.

Он полежал еще немного, вставать не хотелось. Это ж только говорится так: шесть утра, а на самом деле там ночь, долгая полярная тьма, так сладко было бы уснуть сейчас и продрыхнуть до самого апреля, как медведь. Но есть работа, график, груз, есть Сивый. И Вовкин есть – на него полярные чары не действуют. И щетина вон какая отросла, хотя брился всего семь часов назад. Тут и вправду в медведя обратишься, если не встанешь. Жора протянул руку и нащупал книжку на ночном столике, там между страниц упаковка с «моргаликами», он сунул одну таблетку в рот и сжевал. А теперь, ну-ка – айн, цвай, драй, подъем!

Бассейн на первом этаже, здесь семьдесят квадратных метров: «лягушатник» для Вовкина, взрослый бассейн для них с Ленкой и небольшой бар. Вода здесь тоже остыла – Жора забыл включить вечером бойлер. На поверхности плавает какой-то мусор. Холодно. Жора зарулил за стойку, плеснул себе полстаканчика виски, выпил, постоял, зевая и почесываясь, и отправился чистить зубы в ванную.

В половине седьмого он был умыт, выбрит и одет, и завтракал на кухне, одним глазом поглядывая в тарелку, другим – в телевизор, там главный тренер «Мальме» давал интервью. Вода для кофе как раз вскипела, когда снаружи донесся пронзительный автомобильный сигнал и крики. Жора вытер руки, достал из-за холодильника пятизарядный дробовик – здесь почти в каждом доме есть такой – и вышел на крыльцо. Сначала ничего не увидел: темно, метель. Потом из темноты проступила упакованная в «мордошлеп» фигура соседа Мортенсена, его усадьба находится в километре отсюда. Мортенсен был зол, как пещерный медведь, и орал что-то на своем «айн-цвай-драй». Жора разобрал только, что сегодня пятница, и, значит, его очередь расчищать дорогу к шоссе.

– Фашист недорезанный, – сказал соседу Жора. – Сына разбудил, наверное. Разверещался…

Мортенсен все равно ни слова не понимал по-русски. Жора вернулся в дом, обулся и набросил полушубок, прислушиваясь к сонному плачу, долетавшему из детской комнаты наверху.

– Лен! – крикнул он зычно. – Подъе-оом!

Теперь Вовкин не уснет, это точно, прохнычет до самого обеда. Жора спустился в гараж. Кроме «лендровера» и Ленкиной «иночетти» там стоял звероподобный снежный бульдозер, упасть и не встать, жуткая машина. Жора выкатил его на улицу, притормозил прямо перед сизым носом Мортенсена, а когда норвежец отскочил в сторону, опустил широкий скребок и спокойно погнал кипящую снежную волну к шоссе.

В девять пришел Гунар Вердруп, он из местных. Сивый платит ему не столько за работу, сколько за вранье, когда по воскресеньям в деревенской пивной заходит разговор об этой странной русской семье, что поселилась на вилле Эгге-Пер, и начинаются всякие расспросы, и Гунару Вердрупу торжественно подносят стаканчик, чтобы он растолковал обществу, чего они тут забыли, эти русские, – тот опрокидывает стаканчик в себя и принимается вдохновенно заливать, что, мол, да никакие они не бандиты, это ж и тюленю понятно, по крайней мере автоматов он там у них не видал, и гости к ним приходят порядочные, а вот то, что эта русская парочка замешана в каких-то финансовых аферах – это возможно, да, «пирамиды» там всякие, фальшивые авизо и прочая и прочая. Иногда общество интересуется, а почему это у русских мальчонка такой смуглый, с раскосинкой, ни на мать, ни на отца, ни на кого не похож? В таких случаях Гунар опрокидывает еще стаканчик, напускает на себя умный вид и говорит: эх, деревня! это ж русские, у них у всех кровь порченая, татарская, а еще этот Чернобыль… Скажите спасибо, мол, что не с рогами, вот так.

Когда же Гунар не сидит в пивной и не треплется, он вместе с Жорой сопровождает героин в Майбот, маленький город на границе с Финляндией и Швецией. И делает еще разную мелкую работу: за продуктами съездит, в гараже управится, электропроводку наладит. К тому же Гунар единственный человек на мысе, кто знает хоть немного по-русски.

Сегодня Жора ему сказал:

– Выгуляешь Вируса, почистишь и можешь идти домой. Завтра поедем, будет трудный день.

Гунар с сомнением глянул на небо.

– Погода нехорошо, – сказал. – Груз сюда не доплывать.

– Это уже не твоя забота. Иди и делай, что велено.

– Слушаю, хозяин.

Вирус, английский жеребец-чистокровка, обошелся Жоре во столько же, во сколько обошлись «лендровер» и «иночетти», вместе взятые. Зачем он нужен здесь, этот напедикюренный аристократ из Калифорнии, здесь, где лыжи не снимают по девять месяцев кряду, где жесткий снег раздирает бабки до крови? Жора сам не знал. Ну, купил и купил, деньги-то надо куда-то девать.

Когда Вируса вывели из теплой конюшни на метель, он занервничал, всхрапнул, под шкурой заходили-задрожали крепкие мышцы. Накинув на круп шерстяное покрывало, Гунар провел его по двору шестнадцать положенных кругов, а Жора с Леной и Вовкиным пили чай на кухне и смотрели из окна.

– Асса адка, – пробормотал Вовкин, что значило «классная лошадка».

– У него марсианские глаза, – сказал Жора.

– В смысле? – выгнула бровь Лена. Она подумала, это про Вовкина, ей всю дорогу мерещится, что кто-то озабочен его происхождением.

Жора достал сигарету, прикурил, сказал:

– У Вируса, милая. У коня то есть.

Ровно в полдень он заперся в своем кабинете, расчехлил коротковолновик и уселся крутить ручку. В эфире было пусто и голо, ни проблеска. Лодка еще не вошла в зону приема. А может, и вошла – с двумя трупами на борту.

Жора включил компьютер, запросил свежую картинку в метеоцентре. Через минуту на экране появилась белая спираль циклона, захлестнувшего всю Северную Норвегию и «Огородное море» – так местные называют прибрежные воды. Картинка поступила со спутника час назад, в 11.25, Жорина семья как раз обедала. Вон они, все там, невидимые соринки в белом зрачке циклона – и Вовкин с перепачканным кашей ртом, и хмурая Ленка, и сам Жора, и их роскошная трехэтажная хибара на побережье, черт бы ее побрал, и лодка с грузом на подступах к Порсангер-фьорду. Вот же угораздило, подумал Жора, самый центр заварушки. Факт сам по себе не смертельный, ко всему можно привыкнуть, и к тому, что курьеры гибнут здесь постоянно, – тоже можно. В любом случае завтра-послезавтра лодку выбросит на скалы, и Жора должен быть первым, кто найдет и ее, и эти злосчастные пакеты с порошком.

Он сжевал «моргалик», потом еще один, сверху влил стакан «Регала». Может, они еще и выкарабкаются, подумал Жора.

И ведь как в воду смотрел: в двенадцать пятьдесят на приемное устройство поступил слабый сигнал, где-то с самой границы зоны приема. Две тройки и пятерка, это кто-то новенький. Жора облегченно вздохнул и стал собираться.

Ветер слизывал пламя с кончика шашки, не давая ему растеплиться хоть самую малость. Шашка была армейская, класс «экстрим», такие должны гореть под любым ураганом, хоть под водой. Жора злился. Потом ему пришло в голову, что надо просто сесть в машину, и он так и сделал – и шашка вспыхнула сразу, едва не спалив Жорин «мордошлеп» вместе с ним самим и машиной вместе.

Он подошел к краю скалы, потом лег и прополз еще немного. Включил камеру с выносным контрольным экраном, нацелил ее вниз. Сбросил шашку. На экране вспыхнул одуванчик синего света («праздничная дискотека», – подумал Жора), осветил отвесные стены бухты и море под ними.

Лодка уже там, болтается внизу, как щепка в стакане. На дне лодки ничком лежит человек. Один. Жора воткнул здесь вторую шашку, обозначив край пропасти, подогнал «лендровер», спустил вниз трос лебедки. Подождал. В машине у него, конечно, были всякие альпинистские побрякушки, но до последнего момента Жора надеялся, что они не пригодятся. Он сбросил третью шашку, потом посигналил на всякий пожарный. Человек в лодке лежал без движения. Вот зараза.

Тридцать с лишним метров в сторону преисподней, ветер рвет и раскачивает трос, брызги покрывают «мордошлеп» ледяной глазурью, чертова работенка. Наконец Жора повис над самыми волнами, подождал, когда лодку прибьет к скале, схватился за борт. Взгляд привычно скользнул по пристегнутым ремнями крест-накрест пакетам: четыре, шесть, восемь, десять, двенадцать, четырнадцать. Человек приподнял голову, живой, значит.

– Напарник где? – заорал Жора, перекрикивая шум волн.

Рука курьера махнула в сторону борта: смыло, замерз, кашалоты съели.

– Ладно, цепляйся, наверх полезем! – Жора швырнул ему конец троса с карабином. – Порошок прихватить не забудь!..

Через полчаса все было кончено. «Лендровер» катился обратно в Эгге-Пер, подгоняемый ветром с моря; курьер, уткнувшись носом в грудь, покачивался на заднем сиденье – он отключился почти сразу, едва дохнуло теплом салона. Даже «мордошлеп» свой расстегнуть не успел, один нос торчит наружу. Жора не стал его трогать, пусть дрыхнет, ему полезно. Самый поганый кусок работы позади, и в багажнике лежат тридцать кило героина из Чилихинской степи – горячий привет от Зиги Эсанбаева! Все в полной целости и сохранности.

В семь он наконец позвонил по мобильному с полдороги: у нас порядок, встречай. Лена уже давно была на взводе, час назад она открыла свой тайничок и приняла лишние полкубика. Тогда ей думалось, каково же быть вдовой наркоторговца, а сейчас было ломово, хоть вой, но ничего, она успокоится, минутку, вот только закапает атропин в глаза – ха-ха, если до Жорки дойдет, в чем дело, он вставит дробовик ей в ухо и спустит пять раз.

Лена отнесла в сауну два комплекта мужского белья, проверила там холодильник, добавила упаковку пива. Так…

Потом ужин. Индейка, выпивка, овощи, ягодный пирог.

Потом спальня. Белье, пепельница, зажигалка, пакетик с травой-муравой – чтобы гостю снились приятные сны.

Потом Вовкин захныкал, стал выгибаться у нее в руках. Лена прикрикнула на него: у мамы много работы, понимаешь или нет? – усадила перед телевизором в холле, пристегнула к креслу ремешком и заперла. Ничего, поорет полчасика, выбьется из сил и уснет.

Сивый не разрешает держать няньку, вот беда, только Гунар Вердруп – больше чтоб ни души в доме. Все приходится делать самой. А попробуй убраться на трех этажах, хотя бы только вытереть пыль – руки отвалятся, горб вырастет. А тут еще Вовкин. Что бы она делала без этих кубиков, полкубиков, четвертькубиков, Лена не представляет.

Метель и полярная ночь, вот ее новые подружки.

Она как раз успела зажечь свечи на столе, пламя заплясало на приборах и цептеровском фарфоре – и тут дверь открылась и вошел Жора. За каких-то четыре часа щетина снова обсыпала его щеки, глаза пустые. На плечах у него мешком висит курьер.

– Парень обомлел малость, – сказал Жора и бережно опустил тело в кресло.

– А второй где? – спросила Лена.

– Не знаю. Тащи спирт и мочалку, быстро.

Жора расстегнул «мордошлеп», оказалось, что лицо у курьера иссиня-черное, в язвах. Обморозился. Жора влил ему в рот немного разбавленного спирту, посмотрел, проговорил с сомнением:

– Слушай, Ленка, что-то рожа его…

– Что?

Он помотал головой.

– Ничего. Ладно, ты давай тут, я пойду переоденусь.

Лена сама стянула с курьера одежду, стала растирать тело мочалкой. Парень был весь волосатый, как кошка, смуглый, то ли армянин, то ли. Потом вдруг заметила, что он открыл глаза и смотрит.

– Жора! – закричала она не своим голосом.

Жора уже вернулся и стоял рядом, он все видел. Лицо его будто растворилось, исчезло, щетина одна торчит. Он дырявил курьера глазами, все не мог надырявиться. Потом сказал спокойно:

– Ну вот. Я и догнал тебя, сволочь.

Курьер тоже все понял, он пошевелил синим ртом, он хотел сказать, что так не принято, что хозяин не простит, если с ним что-то случится.

– Не беда, как-нибудь уладим, – успокоил его Жора. – Главное – груз, Балчи. Тридцать кило срани. А все остальное – суета.

Вовкин заорал в холле, проснулся.

– Ну отпусти ты его, Жор, нам ведь от него ничего не надо, ведь правда? У него и нет ничего такого, с чего бы нам самим стало легче! Он обморожен, он болен! – Лена, подвывая, цеплялась за Жорин полушубок. – Накормим его и пусть идет, пусть сгинет сам!

Жора аккуратно расцепил ее пальцы и отшвырнул Лену в сторону.

– Не вой, – сказал он. – Я просто покажу Балчи наши красивые места, а потом мы срубим елочку к Новому году. Новый год скоро, ты помнишь еще? В лесу родилась елочка, в лесу она росла.

Он, кряхтя, натянул на ноги непросохшие сапоги. Балчи Хадуров голый лежал на полу в странной акробатской позе, его руки и ноги были скованы за спиной.

– Уймись, парень, пока не поздно. – прокаркал Балчи. – Сивый пришлет спецов, вот увидишь. они этот дом… в мясную лавку превратят. Всех порежут, и дите ваше порежут. Ты подумай башкой, прежде чем.

Жора не слушал его.

– А тогда, полтора года назад, помнишь, Лен? – сказал он. – Душное купе, пот, грязь, дышать нечем. Я вот помню. Я ехал и мечтал, что будет снег, праздник, воздух будет пахнуть еловыми шишками и мандаринами, свечи будут стоять на столе.

– Давай хоть оденем его, – всхлипнула Лена.

– Да он ничего не сделает мне! – выкрикнул Балчи. – Он уже обосрался! Кишка тонка!

Жора наступил ему на лицо, надавил и ждал, пока сдавленные крики не утихнут под сапогом. Потом стянул с вешалки ремень и продел его под наручниками. Присел и быстрым рывком вскинул тело себе на спину. Балчи выгнулся дугой, застонал.

– Не смей, Жорка! – крикнула Лена.

Жора уже отпер дверь, впустив в прихожую снег и ветер. Потоптался на пороге и сказал вдруг:

– А я бы уже три четверти срока отслужил, между прочим. В «дедах» ходил бы.

Прошел целый час, наверное, «дворники» перемолотили тонны снега на лобовом стекле, и Эгге-Пер, и усадьба Мортенсена, все, казалось, кануло куда-то безвозвратно. Наконец фары осветили перечеркнутые белыми траекториями стволы елей. Жора остановил машину.

– Вот у меня часто так бывает, – сказал он, перебирая содержимое карманов полушубка. – Поругаюсь с женой, убить готов, а потом сяду за руль, закурю, «моргну» раз-другой, прокачусь до моря и обратно – и все как рукой сняло. Иду мириться. Ты слышишь, Балчи?

Балчи Хадуров лежал, уткнувшись лицом в пол, похожий на волосатого паука с помятыми, вывернутыми лапками. Если он и слышал что-нибудь, то никак не реагировал. Жора перебрался на заднее сиденье, в руке у него блеснул никелированный ключ. Он приподнял пленника за волосы, отстегнул наручники, ударил его по щекам.

– …И вот сижу, рулю, думаю: вдруг и на этот раз отпустит? – продолжал Жора. Он открыл дверцу и вытолкнул Балчи наружу. – Не поверишь. Сработало. Отпустило. Так что можешь бежать, куда хочешь.

Жора вышел из машины, поднял скрюченное тело Балчи, встряхнул.

– Вон там – море, Балчи. Там – лес густой. Местные гордятся, что не спалили его во время соляного голода, когда селедка и треска гнили, а без рыбы им хана. Соседи выпаривали морскую воду, жгли огонь месяцами и в результате остались без дерева. А тут, полюбуйся – красота. Беги, Балчи.

Хадуров поднял голову, открыл глаза. Он все слышал, конечно, хотя говорить уже не мог. Отмитинговался. Кровь на морозе схватилась в камень и размазанные по лицу губы застыли в подобии улыбки, он не мог их разлепить, даже если очень приспичило бы.

Но Балчи не собирался сдаваться. Он толкнул Жору и, шатаясь, побрел прочь, к лесу. Побежал.

Снег валил огромными хлопьями, будто из самосвала, очень скоро белая фигура растворилась в нем.

Жора вернулся в машину, сел, посидел, выкурил сигарету. Вспомнил вокзал в Столине-Майском, горькую желчь, кипящую у самого горла. Хорошенько вспомнил, а потом взял топорик, бутылку, кое-что из альпинистских побрякушек и отправился вслед за Балчи.

Тот особо далеко не ушел. Покружил среди елей и сложился ватрушкой. Лежит, дышит, позвякивает от холода. Жора наклонился над ним, плеснул в лицо спирт из бутылки.

– Вообще-то здесь не всегда так холодно. Полгода ночь, полгода день, а по весне миндаль цветет. Красота. Но это на юге, Осло, Берген там… Здесь только морошка. И елки. Ты себе красивую елку выбрал, Балчи. Настоящую скандинавскую красавицу.

Жора привязал его за горло к той самой ели, возле которой он лежал, руки и ноги опять завел назад и сковал вместе вокруг ствола – Балчи стоял, воткнувшись коленями в снег, статуя статуей. Только дрожал и звенел. И улыбался.

Жора срубил крепкий толстый сук.

Моя ты красавица, подумал он.

Срезал топориком кору и мох, чиркнул раз-другой по кончику. В руке у него остался заостренный колышек.

Спустя четверть часа Жора вымыл руки спиртом, сбросил в снег окровавленный полушубок и остатки спирта вылил на него. Ветер и огонь заспорили, завалтузились весело на овчине, пока та не обуглилась и не развалилась на тысячи мерцающих шерстинок.

Потом Жора побрел обратно к «лендроверу», через новые и новые сугробы. Долго брел, а «лендровера» все не было, только елки кругом и снег, будто из самосвала.

Нету и нету.

Может, занесло?

Или я потерял направление, подумал Жора. Он пошел в другую сторону. Там тоже валил снег и скрипели под ветром елки, больше ничего. Он хотел закурить, но вспомнил, что сигареты оставил в бардачке. Только свитер, рубашка да брезентовые штаны. Тело под ними начало тихонько позванивать, это лопаются от мороза живые клетки.

Вот хренотень какая, кило кошачьей срани.

Ау-у!

Всю ночь на вилле Эгге-Пер горел свет – там Леночка Лозовская ждала мужа домой.

В восемь утра Вовкин проснулся и заорал, а Жора так и не вернулся. Это ведь только говорится: «восемь утра», на самом деле за окном долгая полярная тьма, и норвежский диктор из Асберга опять передает буран и шторм, секущий снег, двадцать три – двадцать восемь. так сладко было бы уснуть и не вставать до самого апреля!

Лена распотрошила свой заветный тайничок и всандалила в вену все, что там еще оставалось.