Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп».

Адель Блох-Бауэр — дочь австрийского предпринимателя и мецената Фердинанд Блох-Бауэр.

Адольф Бранд — германский писатель и журналист, редактор гомосексуального немецкого издания «Der Eigene».

Адольф Гитлер — молодой венский художник.

Айнур — сестра Али Гасымбека.

Александр Парвус — известный русский революционер, проживающий в Берлине, теоретик и журналист, был в приятельских отношениях с Львом Троцким.

Александр Фуллер-Акланд-Худ — «кнут» Консервативной партии Британии.

Али Гасымбек — сын нефтепромышленника из Баку, член революционного движения Эмиля Рума, врач, проживающий в Вене, занимающийся также скупкой предметов изобразительного искусства.

Алиса Кеппель — любовница короля Британии Эдуард VII.

Андре Дешамп — член партии «Республиканская Федерация», приятель Роджера Кларка.

Анн Киней — участница движения суфражисток, напавшая на Артура Барроуза.

Анна Чампан — подруга Джона Берримора, личного секретаря Артура Барроуза.

Антон — «мсье Антон» — проститутка, участник «перфоманса» в Берлине.

Артур Бальфур — бывший премьер-министр Британии, лидер оппозиционной Консервативной партии.

Артур Барроуз — член британского парламента от Консервативной партии, отец Реймонда Барроуза и дядя Роджера Кларка.

Артур Конан Дойль — известный британский писатель, автор детективных романов о герое Шерлок Холмсе.

Бернгард фон Бюлов — канцлер Германии.

Вадим Войтехич — проживающий в Берлине инженер из России, который завербован в революционное движение Эмиля Рума.

Виктор Адлер — лидер австрийских социалистов.

Виктор Конечны — торговец недвижимости, партнер Виктора Люстига в фирме по торговле недвижимости «Башня», которая намеревается продать Эйфелеву башню.

Виктор Люстиг — граф, возглавляет фирму по торговле недвижимости «Башня», которая намеревается продать Эйфелеву башню.

Генри Кемпбелл-Баннерман — премьер-министр Британии, глава правительство либералов.

Генри Раунд — ученый, знакомый Артура Конан Дойля, работающий на телеграфную компанию изобретателя радио Гулье́льмо Марко́ни.

Гертруда Шмидт — студентка Сорбонны и сотрудник лаборатории Марии Кюри, возлюбленная Роджера Кларка.

Герхард Шульц — председатель кружка «Защитников Африки».

Густав Климт — известный австрийский художник.

Джефри Викс — сотрудник Британского Военного министерства.

Джон Берримор — личный секретарь Артура Барроуза.

Джон Покок — второй секретарь посольства Британии во Франции.

Дидье Жак — помощник бельгийский политика-социалиста, главы правительства Эмиля Вандервельда.

Дональд Рейд — главный инспектор отдела уголовного расследования полиции Лондона, непосредственный начальник инспектора Эдмунда Свансона.

Дуглас Рикет — кузен Реймонда Кларка, бизнесмен и автогонщик, из знатной английской семьи графства Рутланд.

Жан дю Тей — журналист французской газеты «Ле Матен», знакомый Роджера Кларка, помогающий ему в расследовании убийства Максима Королева.

Жан Перрен — французский ученый, знакомый Марии Кюри.

Жорж Лемер — близкий доверенный Эмиля Рума, участник его революционного движения, которого преследует французская полиция во главе с Люком Аршамбо.

Зигмунд Фрейд — известный австрийский врач-психиатр.

Золтан Борош — венгерский революционер, член движения Эмиля Рума.

Иосиф Джугашвили — русский революционер.

Карел Земан — чешский инженер, завербованный в революционное движение Эмиля Рума.

Карл Каутский — видный марксист, социал-демократический политик.

Китти Марион — участница движения суфражисток, напавшая на Артура Барроуза.

Клайв Мердок — журналист, бежавший из Австралии из-за обвинений в шантаже тамошних политиков и ныне живущий в Берлине, участник «перфоманса» в Берлине.

Коллет — автор романов о молодой девушке по имени Клодин, танцовщица в кабаре «Мулен Руж».

Кристофер Ллойд — инженер воздухоплавательных средств, любитель паровых двигателей, работавший над проектом создания дирижабля нового типа, финансируемый Дугласом Рикетом. Ллойд впоследствии перешел работать на Эмиля Рума.

Куно фон Мольтке — адъютант кайзера (императора) Германии Вильгельма II.

Лев Троцкий (Бронштейн) — один из лидеров русского революционного движения.

Леопольд Второй — король Бельгии.

Лорен Доминик — приятель Андре Дешампа, советник министра юстиции Франции.

Люк Аршамбо — начальником отдела криминального расследования министерства внутренних дел Франции.

Максим Королев — русский инженер, бывший революционер, эмигрировавший из России в Британию и убитый в пьяной драке дома.

Марк Хадсон — владелец компании «Easy Fly», которая намеревается заняться воздушными перевозками.

Марта Бетенфельд — проститутка, которую Реймонд Кларк встретил в борделе «Ле Шабанэ».

Матвей Скобелев — русский революционер, сын богатого мельника из Баку.

Матильда де Морни (или Мисси) — подруга и любовница Коллет.

Мэй, мадам — работница почты, которая предоставила важную информацию Эдмунду Свансону в расследовании убийства Максима Королева.

Нейл Фергюссон — историк, профессор из Оксфорда, участвовавший в заседании кружка «Защитников Африки».

Поль Ланжевен — французский ученый, знакомый Марии Кюри.

Пратт, мадам — активистка кружка «Защитников Африки».

Редьярд Киплинг — известный британский писатель.

Реймонд Барроуз — сотрудник министерство по делам колоний и сын Артура Барроуза.

Роджер Кейсмен — британский дипломат, разоблачивший массовые преступления против коренного населения Свободного Государства Конго, принадлежащее королю Бельгии Леопольду Второму.

Роджер Кларк — дипломат, сотрудник посольства Британии во Франции, племянник Артура Барроуза и кузен Реймонда Барроуза.

Сейнт-Клэр, мадам — проститутка, знакомая Лорена Доминика, участник «перфоманса» в Берлине.

Тейра Патрик — танцовщица, звезда кабаре «Мулен Ружа», знакомая Реймонда Барроуза.

Теодор (Федор) Ротштейн — русский эмигрант, журналист и активный членом Социал-демократической партии Британии.

Уинстон Черчилль — заместителем министра по делам колоний.

Фату — служанка семьи Люка Аршамбо.

Фердинанд Блох-Бауэр — австрийский предприниматель и меценат, в доме которого Али Гасымбек встретился с Фрейдой Херцберг.

Филипп Эйленбург — немецкий политик и дипломат, близкий друг кайзера Вильгельма II, глава «Либенбергского кружка», который собирался в поместье князя Эйленбурга в Либенберге.

Франц Иосиф — император Австро-Венгерской империи.

Франц Фердинанд — кронпринц Австро-Венгерской империи.

Фредерик Терстан — медиум лондонского Клуба призраков, основанного в 1862 году.

Фрейда Херцберг — светская девушка, «венская сосиалите», подруга Али Гасымбека.

Френсиз Берти — посол Британии во Франции.

Фридрих фон Хольштейн — глава политического департамента в министерстве иностранных дел Германии, который противостоит группировки Эйленбург-Мольтке.

Шарль Дюпон — глава Второго бюро (разведки) министерства обороны Франции.

Эгон Шилле — молодой австрийский художник, которому покровительствует Густав Климт.

Эдвард Грей — министр иностранных дел либерального правительства Британии.

Эдмонд Бейли — директор магазина на улице Шоссе д’Антин 11, где расположен магазин-библиотека независимого искусства.

Эдмунд Свансон — инспектор отдела уголовного расследования Лондонской полиции, ведущий расследование убийства русского инженера Максима Королева.

Эдмунд Морель — британский журналист, участвовавший в разоблачении короля Бельгии Леопольда Второго в связи с массовыми убийствами коренного населения Свободного Государства Конго.

Эдуард VII — король Британии.

Эмилия Флёгге — пассия Густава Климта, владелица салона моды «Сёстры Флёге».

Эмиль Рум — магнат, филантроп, глава революционного движения, базирующегося во Франции.

Ян Копечек — чешский революционер, участник движения Эмиля Рума.

Адлер, Виктор — лидер австрийских социалистов.

Айнур — сестра Али Гасымбека.

Антон — «мсье Антон» — проститутка, участник «перфоманса» в Берлине.

Аршамбо, Люк — начальником отдела криминального расследования министерства внутренних дел Франции.

Бальфур, Артур — бывший премьер-министр Британии, лидер оппозиционной Консервативной партии.

Барроуз, Артур — член британского парламента от Консервативной партии, отец Реймонда Барроуза и дядя Роджера Кларка.

Барроуз, Реймонд — сотрудник министерство по делам колоний и сын Артура Барроуза.

Бейли, Эдмонд — директор магазина на улице Шоссе д’Антин 11, где расположен магазин-библиотека независимого искусства.

Берримор, Джон — личный секретарь Артура Барроуза.

Берти, Френсиз — посол Британии во Франции.

Бетенфельд, Марта — проститутка, которую Реймонд Кларк встретил в борделе «Ле Шабанэ».

Блох-Бауэр, Адель— дочь австрийского предпринимателя и мецената Фердинанд Блох-Бауэр.

Блох-Бауэр, Фердинанд — австрийский предприниматель и меценат, в доме которого Али Гасымбек встретился с Фрейдой Херцберг.

Борош, Золтан — венгерский революционер, член движения Эмиля Рума.

Бранд, Адольф — германский писатель и журналист, редактор гомосексуального немецкого издания «Der Eigene».

Бюлов фон, Бернгард— канцлер Германии.

Викс, Джефри — сотрудник Британского Военного министерства.

Войтехич, Вадим — проживающий в Берлине инженер из России, который завербован в революционное движение Эмиля Рума.

Гасымбек, Али — сын нефтепромышленника из Баку, член революционного движения Эмиля Рума, врач, проживающий в Вене, занимающийся также скупкой предметов изобразительного искусства.

Гитлер, Адольф — молодой венский художник.

Грей, Эдвард — министр иностранных дел либерального правительства Британии.

де Морни, Матильда (или Мисси) — подруга и любовница Коллет.

Дешамп, Андре — член партии «Республиканская Федерация», приятель Роджера Кларка.

Джугашвили, Иосиф — русский революционер.

Доминик, Лорен — приятель Андре Дешампа, советник министра юстиции Франции.

Дюпон, Шарль — глава Второго бюро (разведки) министерства обороны Франции.

дю Тей, Жан — журналист французской газеты «Ле Матен», знакомый Роджера Кларка, помогающий ему в расследовании убийства Максима Королева.

Жак, Дидье — помощник бельгийский политика-социалиста, главы правительства Эмиля Вандервельда.

Земан, Карел — чешский инженер, завербованный в революционное движение Эмиля Рума.

Каутский, Карл — видный марксист, социал-демократический политик.

Кейсмен, Роджер — британский дипломат, разоблачивший массовые преступления против коренного населения Свободного Государства Конго, принадлежащее королю Бельгии Леопольду Второму.

Кемпбелл-Баннерман, Генри — премьер-министр Британии, глава правительство либералов.

Кеппель, Алиса — любовница короля Британии Эдуард VII.

Киней, Анн — участница движения суфражисток, напавшая на Артура Барроуза.

Киплинг, Редьярд — известный британский писатель.

Кларк, Роджер — дипломат, сотрудник посольства Британии во Франции, племянник Артура Барроуза и кузен Реймонда Барроуза.

Климт, Густав — известный австрийский художник.

Конечны, Виктор — торговец недвижимости, партнер Виктора Люстига в фирме по торговле недвижимости «Башня», которая намеревается продать Эйфелеву башню.

Коллет — автор романов о молодой девушке по имени Клодин, танцовщица в кабаре «Мулен Руж».

Конан Дойль, Артур— известный британский писатель, автор детективных романов о герое Шерлок Холмсе.

Копечек, Ян — чешский революционер, участник движения Эмиля Рума.

Королев, Максим — русский инженер, бывший революционер, эмигрировавший из России в Британию и убитый в пьяной драке дома.

Ланжевен, Поль — французский ученый, знакомый Марии Кюри.

Лемер, Жорж — близкий доверенный Эмиля Рума, участник его революционного движения, которого преследует французская полиция во главе с Люком Аршамбо.

Леопольд Второй — король Бельгии.

Ллойд, Кристофер — инженер воздухоплавательных средств, любитель паровых двигателей, работавший над проектом создания дирижабля нового типа, финансируемый Дугласом Рикетом. Ллойд впоследствии перешел работать на Эмиля Рума.

Люстиг, Виктор — граф, возглавляет фирму по торговле недвижимости «Башня», которая намеревается продать Эйфелеву башню.

Марион, Китти — участница движения суфражисток, напавшая на Артура Барроуза.

Мердок, Клайв — журналист, бежавший из Австралии из-за обвинений в шантаже тамошних политиков и ныне живущий в Берлине, участник «перфоманса» в Берлине.

Мольтке, Куно фон — адъютант кайзера (императора) Германии Вильгельма II.

Морель, Эдмунд — британский журналист, участвовавший в разоблачении короля Бельгии Леопольда Второго в связи с массовыми убийствами коренного населения Свободного Государства Конго.

Мэй, мадам — работница почты, которая предоставила важную информацию Эдмунду Свансону в расследовании убийства Максима Королева.

Раунд, Генри — ученый, знакомый Артура Конан Дойля, работающий на телеграфную компанию изобретателя радио Гулье́льмо Марко́ни.

Парвус, Александр — известный русский революционер, проживающий в Берлине, теоретик и журналист, был в приятельских отношениях с Львом Троцким.

Патрик, Тейра — танцовщица, звезда кабаре «Мулен Ружа», знакомая Реймонда Барроуза.

Перрен, Жан — французский ученый, знакомый Марии Кюри.

Покок, Джон — второй секретарь посольства Британии во Франции.

Пратт, мадам — активистка кружка «Защитников Африки».

Рейд, Дональд — главный инспектор отдела уголовного расследования полиции Лондона, непосредственный начальник инспектора Эдмунда Свансона.

Рикет, Дуглас — кузен Реймонда Кларка, бизнесмен и автогонщик, из знатной английской семьи графства Рутланд.

Ротштейн, Теодор (Федор) — русский эмигрант, журналист и активный членом Социал-демократической партии Британии.

Рум, Эмиль — магнат, филантроп, глава революционного движения, базирующегося во Франции.

Свансон, Эдмунд — инспектор отдела уголовного расследования Лондонской полиции, ведущий расследования убийства русского инженера Максима Королева.

Сейнт-Клэр, мадам — проститутка, знакомая Лорена Доминика, участник «перфоманса» в Берлине.

Скобелев, Матвей — русский революционер, сын богатого мельника из Баку.

Терстан, Фредерик — медиум лондонского Клуба призраков, основанного в 1862 году.

Троцкий, Лев — один из лидеров русского революционного движения.

Фату — служанка семьи Люка Аршамбо.

Фергюссон, Нейл — историк, профессор из Оксфорда, участвовавший в заседании кружка «Защитников Африки».

Флёгге, Эмилия — пассия Густава Климта, владелица салона моды «Сёстры Флёге».

Франц Иосиф — император Австро-Венгерской империи.

Франц Фердинанд — кронпринц Австро-Венгерской империи.

Фрейд, Зигмунд — известный австрийский врач-психиатр.

Фуллер-Акланд-Худ, Александр— «кнут» Консервативной партии Британии.

Хадсон, Марк — владелец компании «Easy Fly», которая намеревается заняться воздушными перевозками.

Херцберг, Фрейда — светская девушка, «венская сосиалите», подруга Али Гасымбека.

Хольштейн, Фридрих фон — глава политического департамента в министерстве иностранных дел Германии, который противостоит группировки Эйленбург-Мольтке.

Чампан, Анна — подруга Джона Берримора, личного секретаря Артура Барроуза.

Черчилль, Уинстон — заместителем министра по делам колоний.

Шилле, Эгон — молодой австрийский художник, которому покровительствует Густав Климт.

Шмидт, Гертруда — студентка Сорбонны и сотрудник лаборатории Марии Кюри, возлюбленная Роджера Кларка.

Шульц, Герхард — председатель кружка «Защитников Африки».

Эдуард VII — король Британии.

Эйленбург, Филипп — немецкий политик и дипломат, близкий друг кайзера Вильгельма II, глава «Либенбергского кружка», который собирался в поместье князя Эйленбурга в Либенберге.

Столичный детектив Эдмунд Свансон из отделения уголовного писал рапорт начальству о, казалось бы, обычном убийстве — или, как говорят, «бытовухе», как вдруг острая мысль пронзила его голову. Дело шло о насильственной смерти инженера из России Максима Королева, сорока пяти лет, уже год проживающего в Лондоне. Несмотря на хорошее образование и работу на заводе Крупса в России, Максим Королев приехал в Англию в довольно трудном финансовом положении в силу того, что пять лет назад примкнул к революционерам. В 1905 году он был арестован и провел год в тюрьме, отделавшись легким испугом, — многих его единомышленников-революционеров отправили в Сибирь. Жил он в Лондоне в одном из бедных районов Ист-Энда, и было не совсем понятно, чем занимался. Соседи говорили, что он был очень нервный последние месяцы, но что касается убийства, здесь вроде все было просто. Один из соседей, тоже русский, напившись, ворвался к инженеру за деньгами и зарезал его в ходе ссоры и драки. Полиция его поймала, и он признался, что это он убил Королева, хотя пытался доказать, что он оборонялся — и это инженер хотел у него отнять деньги. В это было трудно поверить — убийца жил еще беднее, чем инженер, и мыл посуду в питейном заведении напротив здания, где они проживали.

Но что же было не так? В комнате у Королева были книжные полки — они были пусты. А судя по пыли на полках — характерные линии между книгами — там они когда-то стояли! А потом исчезли… Трудно поверить, что убийца позарился на книги. Их, конечно, можно было продать, и лишний пенс не помешал бы пьянице купить немного алкоголя. А может сам Королев кому-то отдал их незадолго до смерти? Но в деятельности инспектора интуиция всегда играет большую роль, и Эдмунд Свансон всегда полагался на шестое чувство. Пустые полки у него стояли перед глазами.

После того, как он представил рапорт начальству, он заглянул к главному инспектору Дональду Райду, но получил следующий ответ:

— Увлекаетесь, дорогой друг, «Шерлок Холмсом»! Пьяная драка в Ист-Энде, да еще между русскими!

— Насчет «Шерлок Холмса»… Так его автор нам в прошлом помогал расследованию…

Дональд Райд пожал плечами:

— Было такое… Я не думаю, что это из тех случаев…

Эдмунд Свансон ссылался на автора «Шерлока Холмса» Артура Конан Дойла, который действительно пару раз помог Скотланд-Ярду в криминальных расследованиях. Так, писатель указывал, что известный и не пойманный Джек Потрошитель, скорее всего, был образованный человек и путешествовал по Америке. Более результативным было участие Конан Дойла в оправдании некоего Джорджа Эдалжи, который был обвинен в нападении и порче домашнего скота.

Эдмунд, припомнив эти и другие случая, решил встретиться с Артуром Конан Дойлом, с которым был в достаточно приятельских отношениях. Ему, в отличие от персонажа книг о Шерлок Холмсе инспектора Лейстера из Скотланд-Ярда, было всегда интересно послушать мнение автора детективных романов.

Мастер детективов и инспектор посещали известный в Лондоне клуб «Афиниум», который был основан еще в 1824 году секретарем Адмиралтейства сэром Джоном Крокером для интеллектуалов и служителей искусства. Эдмунд Свансон попал туда по протекции Конан Дойла и имел возможность встретить многих ученых и писателей, таких, как Редьярд Киплинг.

Когда они встретились в клубе, Конан Дойл первым обратился к нему с просьбой:

— Ты знаешь, я сейчас вплотную занимаюсь положением дел в Конго… Там происходят ужасающие вещи… Ты мне говорил, что у тебя хороший приятель в Министерстве по делам колоний. Я хочу добыть кое-какую информацию…

— У тебя хорошая репутация в Министерстве по делам колоний. Ты же защищал наше дело в англо-бурской войне.

— Информация мне нужна не только по Конго, поэтому я хочу сделать это неофициально.

— Окей, могу предложить помощь. У меня работает там приятель. Его зовут Реймонд Барроуз. Извини, я не очень сведущ в делах международной политики, а что происходит в Конго?

— Там происходят… преступления! Только в большом масштабе, и совершает их королевская особа — король Бельгии Леопольд Второй… Мелкие правонарушения называются уголовными преступлениями. А вот когда их совершают много, и, в особенности государство или монарх, — то это политика.

— К твоим мудрым словам мне нечего добавить.

— Мне нужна будет помощь по этому вопросу, но мне кажется, у тебя тоже ко мне дело… Давай, что там у тебя?

— Мне попался интересный случай… Вернее, на взгляд, он вполне банальный. Пьяная драка между двумя русскими иммигрантами в Ист-Энде. Один — инженер, другой — работник паба… Так вот, работник паба убивает инженера и забирает деньги… Все чисто. Таких случаев в нашем Лондоне, к сожалению, происходит сотнями, в особенности в бедных кварталах. А мне не дает покоя маленькая деталь! У инженера исчезли книги! Убийца их не забирал… А то, что книги были на полках, я понял, увидев характерную пыль. Знаешь, когда книги не трогаешь определенное время, между ними накапливается пыль. Очевидно, что пару книг инженер долго не трогал, и между ними была небольшая брешь, где и осталась пыль.

— Замечательно! Я имею в виду ты хорошо это подметил… Только вот… — Конан Дойл остановился на секунду и потом сказал. — Я хотел было сказать, что эта твоя «маленькая деталь» может и ничего не значить. Однако поспешу себя опровергнуть — мой Шерлок Холмс всегда цеплялся именно за эти маленькие детали… Есть какие-то бумаги, переписка?

— В том и дело, что ничего нет!

— А чем занимался инженер? Где-то работал?

— Ничего не знаем! Никаких следов его деятельности.

— Так на что он жил? Надо выяснить, куда он ходил и, вообще, чем занимался. Даже в бедном районе надо что-то кушать и платить за аренду.

— Вот-вот! Мой шеф хочет закрыть это дело…

— Вряд ли моя протекция в данном случае поможет, так как в Скотланд-Ярде не всегда приветствуют мое вмешательство. Но я напишу господину Райду…

Конан Дойл улыбнулся и добавил:

— Скажу, что это дело меня заинтересовало… И услышал его не от тебя, а, к примеру, из газет.

— Да, были небольшие заметки в криминальных хрониках.

— Вот и прекрасно!

В красивом престижном ресторане «Фойот» недалеко от Люксембургского сада сидели трое английских джентльменов. Самым старшим в компании был Артур Барроуз, член британского парламента от Консервативной партии и бывший военный министр. Рядом сидели его сын Реймонд и племянник Роджер Кларк. Последний вырос в доме у Артура — с двенадцати лет он находился на попечении Барроуза-старшего после того, как скончался отец, а потом и его мать — сестра Артура. Так что сэр Артур Барроуз всегда обращался к ним «мои мальчики». Роджер Кларк работал дипломатом в Британском посольстве в Париже, а Реймонд был в командировке, представляя Министерство по делам колоний на переговорах с французскими коллегами.

Роджер и Реймонд были вовлечены в переговоры по расширению англо-французского союза с целью включения России в альянс, который стал известным как Антанта. Этим переговорам предшествовали франко-английские, завершившиеся так называемым «Сердечным соглашением» — Entente cordiale, и вопрос колоний обеих империй был ключевым в них. Лондон и Париж разделили сферы влияния в Африке. Укрепление союза между Британией и Францией проходило на фоне формирования Тройственного союза между Германией, Австро-Венгрией и Италией. Привлечение в Антанту России помогло бы сбалансировать силы против растущей угрозы со стороны Тройственного союза, в особенности Германии. Последняя когда-то имела вполне дружественные связи с Россией, но интересы Санкт-Петербурга столкнулись с интересами Вены на Балканах. Так как Германия поддерживала Австро-Венгрию, русский император все больше благоволил к союзу с Британией, в особенности после того, как с Францией уже был заключен союзнический договор. А это, в свою очередь, подстегнуло подозрения германского кайзера Вильгельма Второго о заговоре против Берлина со стороны трех империй — Британии, Франции и России. В этой атмосфере недоверия и растущей напряженности развернулась война между Россией и Японией, и азиатская страна одержала верх, что еще больше побудило Санкт-Петербург искать поддержки на Западе.

Артур Барроуз принимал активное участие в политических обсуждениях по укреплению безопасности Британской империи, пока у власти находилось Консервативное правительство. Теперь же, когда Британией руководило правительство, возглавляемое Либеральной партией, он наблюдал за всем происходящим с позиции оппозиционера, но, тем не менее, пользовался авторитетом по международным вопросам в парламенте.

— Мои мальчики, — говорил Артур Барроуз, — дела у нас у всех впереди грандиозные и, вместе с тем, сложные. Я не знаю, что думает на сегодняшний день Либеральное правительство. Надеюсь, что все эти разговоры о «народном бюджете», пенсиях и прочее не сломают нашу экономику. Это как раз в тот момент, когда нам в спину дышит Германия.

Артур Барроуз был горд как своим участием во внешнеполитических переговорах, так и вкладом своих отпрысков — Реймонда, как представителя ключевого министерства колоний, и Роджера, как дипломата. Последний в своих политических взглядах все больше предпочитал либерализм, но дяде он особенно это не выражал. По крайней мере, делал это робко.

— Вы говорите о Германии. А там давно введена всеобщая пенсия…

Артур не обратил внимания на эту реплику и продолжал:

— Задумайтесь только, какие у нас задачи! Мы должны стоять на страже нашей великой империи. Наступает интересная эпоха — все эти изобретения… весь этот прогресс бросают вызовы нашему сознанию. Человечество развивается, и Британская империя — является двигателем этого прогресса. Сейчас нам принесут еду — в этом ресторане подают мясо из Австралии, кофе — из Бразилии, а чай из Индии.

— Дорогой дядя, но именно Консервативное правительство противилось свободной торговле — и, как результат, проиграло выборы в прошлом году. Можно ли говорить о свободном передвижении товаров, но только в рамках одной империи? Чем больше товаров, тем дешевле цена — таков закон экономики. От этого только будет лучше бедным, а значит, и недовольных будет меньше.

— Дорогой мой, я хорошо знаю платформу либералов. И как понимать, когда либералы ратуют за свободную торговлю, но против свободного передвижения людей? Я имею в виду всю эту истерию насчет «желтой угрозы» перед выборами. Антимигрантские настроения раздувал, заметьте, либеральный «Гардиан». И вообще, хочу отметить, что либеральная или, точнее сказать, так называемая либеральная пресса может быть даже более нетерпимой и «нелиберальной», чем консервативная, и распространять «фейковые» новости.

Артур Барроуз ссылался на проблему китайских рабочих, которых Британия, после победы на бурами-голландцами в Южной Африке, привезла для работы на золотых приисках и для добычи углях. Либералы окрестили эту практику современной работорговлей и, более того, стали пугать британских избирателей угрозой наплыва дешевой рабочей силы из Китая. Часть прессы писала о кандалах и избиении плетьми китайцев, что оказалось преувеличением, хотя условия жизни у них были плачевные.

— Это не Ллойд-Джордж глагольствовал о тысячах китайцев на холмах Уэльса?! А сейчас у него отбило память, и он говорит, что такого не говорил! Наглый лжец! Глядишь, скоро станет премьер-министром. Лжецам в политике, да и по жизни легко…

Несколько успокоившись, он продолжил:

— Вот Индия меня всегда беспокоит. Ее мы должны беречь. Глобализация… наша империя способствовала передвижению людей… и идей. А вот с этим не всегда все ладно. С тем, что расстояния стали доступны, есть и проблемы.

Подошедший официант поднес аперитив. Ему было приказано нести еду только после того, когда к ним присоединится еще один гость.

Артур Барроуз неожиданно сменил тему:

— Роджер, ты не хочешь перестать быть холостяком? Мы в твоем возрасте уже все обзавелись семьей и детьми.

— Теперь в Париже он не скоро об этом будет думать, — усмехнулся Реймонд.

— Париж… — задумался Барроуз-старший. — Почему нет? Именно здесь, в Париже. С Францией — мы друзья. Хотя, мой мальчик, я надеюсь, что твоей спутницей будет какая-нибудь утонченная английская леди. И, кстати, мой хороший приятель лорд Луис МакКенна прибывает со своей семьей погостить в городе света (последнее выражение он произнес на французском — la ville lumiere). У него прекрасная дочь.

Реймонд бросил короткий взгляд на отца, а потом поглядел внимательно на кузена.

— Я думаю, отец…

— Мы все женились по рекомендации наших старших, — продолжал Артур Барроуз. — «Рекомендации» — я подчеркиваю, а не приказов. Я знаю, что современная молодежь мыслит по-другому и хочет абсолютной свободы во всем. Так вот, рекомендация — это вполне демократичная форма… как это сказать… содействия… Роджер, тебе уже тридцать. В этом возрасте все мы уже обзавелись семьями. У тебя прекрасная работа и, надеюсь, что ждет блестящая карьера. Ты — сын моей сестры, и мне твоя судьба не безразлична.

— Я всегда ценю ваши рекомендации, — сказал Роджер.

Барроуз-старший одобрительно кивнул головой.

— Надо полагать, в парламенте будут скоро слушания по поводу военно-морского флота Германии? — спросил Роджер, желая сменить тему.

Лицо Артура омрачилось:

— Этот Кайзер Вильгельм… родственник наш так называемый[1]… И его ужасный генерал Альфред фон Тирпитц. Это вот еще одна серьезная головная боль для Британии. Всем нам надо серьезно подумать над тем, как не допустить появления в лице Германии угрозы нашему доминированию в море. Да и у французского премьера Жоржа Клемансо будет болеть голова от вопроса о флоте…

После паузы Артур спросил:

— Ваш друг… этот француз, который должен к нам присоединиться…

— Андре Дешамп, — ответил Роджер.

— Я надеюсь, он понимает всю тяжесть проблемы флота…

— Я не скажу, что он большой специалист в военных вопросах, но он горячий сторонник нашего альянса…

— И нам придется говорить на французском? — недовольно спросил Артур Барроуз.

— C’est la vie[2]…

— Ничего… когда-нибудь английский будет главенствующим языком… Так вот, нам надо мобилизовать побольше сторонников наращивания нашего военного потенциала, нашего альянса. Помяните мое слово — страна, которая начинает бряцать оружием — она это просто так не делает. Германия! А при Бисмарке все было хорошо, хотя может все и началось с его объединения. Наверно, мы проморгали это в самом начале. — И Артур опять вернулся к внутриполитическим вопросам:

— Кто-то может подумать, что я — консерватор, просто так критикую либералов… только ради оппозиции. Поверьте мне, мои мальчики, и особенно ты, Роджер, мой дорогой мечтатель-либерал. Думаешь, я не чувствую тебя… Так вот, социальная программа или какие-то другие вопросы, пускай острые и злободневные — все второстепенно перед лицом внешней угрозы.

— Однако у нас внутри немало тех, кто ратует за иную внешнюю политику. Дело тут не только в либералах. На днях много шуму наделал Найджелл Фарадж со своей речью о блестящей изоляции. Я так понимаю, среди ваших коллег в Консервативной партии, есть немало сторонников этой политики.

Лицо Артура Барроуза опять сделалось недовольным.

— К сожалению, такие есть… Скорее, это по инерции. Видишь ли, мой мальчик, у нас все было хорошо с нашей изоляцией, а потом и с Бисмарком, пока этот взбалмошный кайзер не вступил на трон и не начал эту ужасную гонку вооружений. Что мне вам об этом говорить, когда вы сами все прекрасно знаете. А Фарадж… Да, он из наших, из консерваторов… Патриот, но… но… Судьба Британии не в национализме, а в величии, в ее просторах, в ее способности привлечь на свою сторону миллионы людей. Наша модель управления — самая эффективная… Да-да. Я не слепой патриот… история сама рассудит. Посудите сами — мы в двадцатом веке… Не может один человек управлять всей страной в наш технологический век. Наши парламентские традиции, я думаю, и стоят за нашим успехом. В Германии, к примеру, нет противовеса взбалмошным желаниям кайзера. Отсюда и проблемы.

В это время подошел четвертый гость — Андре Дешамп, представитель партии во французском парламенте «Республиканская Федерация». Он был великолепно одет, пострижен, с элегантными длинными усами и несколько подчеркнуто медленными манерами. Тройка англичан перешла на французский. После формальных приветствий Роджер представил более подробно француза своему дяде:

— Господин Дешамп оказывает нам серьезную поддержку в комитете по иностранным делам. Я вам говорил о его роли при обсуждении нашего альянса.

— Всегда приятно иметь дело с людьми, имеющими схожие взгляды.

Дешамп слегка улыбнулся:

— Я думаю, дорогие гости, нам необходимо создать общеевропейский правый альянс…

Артур Барроуз несколько растерялся. У него были другие планы — обсудить внешнеполитические проблемы, в частности, вопрос военного союза и флота для противостояния растущей силе Германии.

— Идея интересная, но, боюсь, не располагаю возможностью от имени моей партии обсуждать данный вопрос.

— Гм… А вопрос срочный. Левые силы объединяются против нас. Они говорят о необходимости защитить рабочий класс от набора в армии так называемых буржуазных правительств. Вам, надеюсь, известны эти настроения… И этот пацифизм…

— Да… но… Нам, может, стоит поэтапно решать вопросы.

— Франция в беде! У меня нет времени, да и оптимизма… Мы только пережили этот ужасный закон об отделении религии… Франция — это католическое государство! Я понимаю, вы этого не разделяете. Куда мы катимся?! Это дело Дрейфуса[3]… Я, конечно, как бы… против евреев не имею ничего против, в принципе… если они, конечно…

Дешамп пытался вызвать какие-то сочувствующие слова у собеседников, но они молчали.

— Вчера вышли две статьи о Франции… моей Франции, которая исчезает… Жак Бертийон на основе статистических данных утверждает о нашей умирающей нации. Рене Гоннард — о нашей смертельной болезни — духовной деградации. А была еще одна статья этой прекрасной Мари Ли Пен. Я не знаю, какую конкретную роль тут играют евреи или арабы — а они ее играют! Мы вступили в двадцатый век импотентами!

— Мне, кажется, внутреннее положение Франции не так драматично, как может показаться… прессе, — попытался как-то начать диалог Барроуз. — Гораздо острее стоит вопрос Германии, и особенно для вас. Я не хотел бы вызывать болезненные воспоминания тридцатилетней давности… Вопрос Германии не исчез, а стал еще более актуален.

— Знаете, все приезжают в Париж и восхищаются, — сказал Дешамп, продолжая свою тему. — Город света, эти театры, кабаре, омнибусы… асфальт даже… Мне кажется, весь этот прогресс уничтожит нашу цивилизацию…

— Что-то подобное писал, кажется, Ювал Харари недавно…

— Ах, этот тоже еврей!

— Дорогой друг, — уже несколько нервно сказал Барроуз. — Мы должны подумать о конкретных шагах. Проблем много. Мой подход к этому делу состоит из осуществления маленьких практических шагов. Вот эти два моих отпрыска работали день и ночь над важными документами по формированию альянса против Германии…

— Я в вашем распоряжении, сэр, — уже несколько спокойно ответил Дешамп.

— Вот и хорошо. Теперь перейдем к конкретному обсуждению…

На следующий день, проводив Артура Барроуза с Северного вокзала на поезд Париж-Булонь, откуда пассажиры пароходом добирались до Лондона, Роджер и Реймонд на фиакре поехали на выставку в Большой Дворец. Открывшееся шоу воздушных средств передвижения поражало воображение простых обывателей. Однако для Роджера и Реймонда данная поездка не была развлечением — им предстояли важные встречи.

У входа их ждал коллега из Британского военного министерства Джефри Викс. Сам Дворец, который был построен в довольно короткие сроки между 1897 и 1900 годами, впечатлил Роджера, который посещал его впервые. А находящиеся там летательные средства, в том числе дирижабль, — сразили наповал.

«Это будущее!» — восклицал Роджер. Джефри Викс навиделся всяческого рода воздушных аппаратов и снисходительно улыбнулся.

— Будущее не только в средстве передвижения по воздуху, но и в возможности его военного применения. А самое главное — Британия уже более не является островом. Вот об этом нам стоит всем подумать…

— Вы говорите прямо, как мой отец.

— Сэр Барроуз — дальновидный человек.

Они остановились у французского самолета Блериот-9. Рядом с ним стоял странного вида тип, который внимательно разглядывал летательное средство.

— Давайте я познакомлю вас с моим хорошим приятелем, инженером Кристофером Ллойдом.

Инженер кивнул в сторону Роджера и Реймонда, не показывая особого желания знакомиться близко.

— Ерунда, приятель, — обратился он к Джефри. — Пар, только пар! Вот на чем можно будет летать… Видишь все эти монгольфье — они надежны, правда, нуждаются в подпитке. А вот и дирижабль — тоже многообещающая штука. А вот все эти моторчики… Не верю! Ну, братья Райт на своем драндулете поднялись в воздух кое-как, так все после них и помешались на монопланах и бипланах с моторчиками.

— А тем временем, мой дорогой друг, Луис Блериот наметился перелететь через Ла-Манш вот на этом драндулете, как вы его окрестили.

Глаза у Кристофера Ллойда вспыхнули и округлились. Он потряс свою белую шевелюру и выпалил:

— Я создам вам воздушный флот! Если не хотите, мне есть, кому предложить…

— Ладно, приятель, не горячитесь. Я просто делюсь с вами информацией…

Ллойд отошел разглядывать дальше, а трое британских служащих последовали вглубь дворца.

— Этот чудак нам очень важен. У него гениальный ум. Правда, к сожалению, он помешан на стим-панке…

— Это еще что? — спросил Роджер.

— Он считает, что будущее за паровым двигателем. Его нельзя упускать… Вы видели, что он намекнул… «Мне есть, кому предложить»…

— Германии, очевидно… Этот Ллойд — американец?

— Да… Друзья, нам предстоит очень серьезная работа в этом направлении.

Англичане остановились у стойки компании «Easy Fly» и Джефри Викс представил своих знакомых высокому мужчине Марку Хадсону. Последний сразу перешел к главной теме:

— Моя компания создана группой инженеров, и у нас самые амбициозные намерения. Мы хотим организовать массовые воздушные пассажирские перевозки между европейским и американским континентами. На первом этапе мы хотим организовать перевозки около ста пассажиров за раз.

Реймонд присвистнул:

— Тут пока речь идет о двух-трех пассажирах, а вы уже думаете о коммерческих перевозках.

— Именно… У нас есть технологии. Мы собираемся объединить технологию дирижабля и моторных аппаратов. Вы здесь можете увидеть некоторые образцы дирижаблей. Но мы говорим о качественно новых подходах и технологиях. Мы считаем…

— А нельзя ли поконкретнее — кто «мы»? — спросил Реймонд.

— Пока мы хотим оставаться закрытой группой… Речь идет о группе людей из различных государств. Но я, как англичанин… понимаете… хотел бы, чтобы эти технологии послужили на пользу Его Величеству. Но, вместе с тем, я не могу вот просто так выдать своих приятелей. У меня есть обязательства и коммерческие интересы.

— Вы — подданный нашей короны? — спросил на этот раз Роджер.

— Я… формально да… Поэтому и думаю, что эти технологии могут принести Британии огромную пользу. Я имею в виду пользу и для колоний — представьте только, как быстро можно будет перевозить пассажиров и грузы — и для военных дел. Сегодня мы добираемся до Австралии за месяц, до Индии — за двадцать дней, через океан в Канаду за десять. Все это можно радикально сократить.

— Так в чем проблема?

— Я обсуждал эту проблему с господином Виксом. Чтобы ввести вас в круг нужных людей, нам нужны некоторые финансовые вливания. Тогда группа инженеров будет видеть в партнерах надежную опору, можно будет и наладить сотрудничество с британскими инженерами…

— Какая-та конспиративная группа… По крайней мере, звучит именно так, — сказал несколько недовольно Роджер.

— Дело, конечно, за вами. Я господину Виксу сказал по максимуму.

Викс отвел Роджера и Реймонда в сторону и негромким голосом начал:

— Мы живем в период становления воздушного флота, я бы сказал. Как гражданского, так и в перспективе военного.

Он вытащил пару бумаг с эскизами больших летательных аппаратов и продолжил:

— Выглядит несколько фантастически. Но за этим будущее. Когда Берлиот достигнет берегов Британии, мы должны будем задуматься, как защитить наш остров. Раньше его защищала география. Теперь, по крайней мере, через пару лет — география отойдет на второй план перед лицом прогресса. Достаточно взглянуть на вот эту выставку вокруг нас. Мир меняется на наших глазах. Надо смотреть вперед. Я считаю, что мы должны контролировать абсолютно все в этом направлении. От идей полусумасшедшего Кристофера Лойда до подозрительного Марка Хадсона… А теперь конкретно… ему нужны деньги и имена наших самых передовых инженеров. Нам нужно это предоставить.

— Вам надо сообщить руководству вашего министерства, — сказал Роджер.

— А вы сообщите через посольство. Так вернее… не потонет в кабинетах нашей бюрократии.

* * *

Роджер вошел в свой кабинет в Британском посольстве в Париже. На столе лежала пара телеграмм и официальные депеши из Лондона с поручениями посла Френсиза Берти. Это был опытный дипломат аристократического происхождения, окончивший школу в Итоне. Он был одним из ключевых фигур в создании Антанты. Роджер всегда как-то чувствовал, что фигура Берти его давила, несмотря на то, что посол питал самые теплые чувства к Роджеру. Роджер был мечтатель. Лишившись рано родителей и, несмотря на то, что он вырос в великолепных условиях в семье своего дяди, он был чувствителен к потерям и лишениям людей. Он думал о судьбе сирот, которые остались без должного попечения, в отличие от него. Мечтатель и книгоед, он, конечно, находился под впечатлениями произведений Диккенса.

Его душа иногда разрывалась между чувством долга перед Британской империей и его либеральными идеями. Когда к власти пришло правительство либералов во главе с Генри Кемпбелл-Баннерманом, Роджеру стало немного легче. Он был горячий сторонник либеральных реформ, в том числе, так называемого народного бюджета, предусматривающего всеобщую пенсию и различные социальные выплаты. Для дипломата всегда трудно выбирать между различными течениями и идеологиями во внутренней политике страны. И, даже сделав выбор, надо уметь спрятать собственные преференции внутри себя. В конце концов, кто бы ни управлял страной, дипломат должен неукоснительно соблюдать инструкции из центра, а по некоторым вопросам внешняя политика есть продолжение внутренней.

Роджер все больше задумывался о роли своей грандиозной империи в международных делах. Британия управляла многочисленными колониями с различным населением, и это было в порядке вещей. С некоторых пор он стал задумываться о судьбе многих народов в Африке и Азии. И когда месяц назад к нему попало письмо от тезки Роджера Кейсмена, приятеля его кузена Реймонда из Министерства по делам колоний, о неком исследовании про Конго, управляемым королем Бельгии Леопольдом, он с интересом прочел его… и ужаснулся. В нем речь шла о жестокой эксплуатации и массовых убийствах африканского населения Конго. Больше всего его потрясли фотографии африканцев с отрезанными руками — это было наказание со стороны бельгийских владельцев каучуковой плантации за нарушение дисциплины или неэффективную работу. Надо сказать, британское правительство, будучи само владельцем многочисленных колоний, отнеслось к информации от Кейсмена очень внимательно и помогло раскрутить в прессе скандал. Британия и ряд других союзных государств потребовали пересмотреть статус Конго, и вот сейчас в Бельгии обсуждался вопрос о передаче Конго из личного владения короля правительству страны — кстати, у власти в Бельгии тоже находились либералы во главе с Социалистической партией.

Роджер из Парижа помогал, как мог, в выявлении фактов массовых нарушений и жестокостей в отношении прав населения Конго, и пересылал информацию Кейсмену, полученную от журналистов, путешественников и прочих исследователей. И при этом он не переставал задумываться над словами своего соотечественника Редьярда Киплинга о «ноше белого человека». Эта ноша для местного колониального населения зачастую значила еще большую обузу и лишения. Британия сама находилась под давлением либеральной прессы из-за своей недавней войны в Южной Африке и притеснении бурского, то есть голландского населения региона.

Роджер прочел внимательно письмо — Кейсмен просил его пойти на собрание кружка «Защитников Африки», которое должно было состояться вечером в Париже. В письме указывалось, что данный кружок создан как международный, и первым председателем должен быть избран Герхард Шульц из Германии. Роджер предложил пойти своему кузену Реймонду вместе, но у того планы были другие — прогуляться по ночному Парижу, пойти в кабаре — то есть вкусить развлечений, которыми славился город огней.

Роджер раздумывал — стоит ли сказать послу Френсизу Берти про просьбу Кейсмена. У Великобритании были свои причины радоваться разоблачению жестокостей бельгийского короля. Как страна, которая хотела стать тоже колониальной державой, Бельгия не могла вызывать положительных эмоций в качестве конкурента. В 1884–1885 годах на Берлинской конференции европейские страны — Британия, Франция, Германия, Испания, Португалия, Бельгия, Италия — достигли договоренности, несмотря на ожесточенное сопротивление Германии, о так называемом принципе «эффективной оккупации», что привело к делению Африки на колониальные зоны. Однако до конца он не устранила соперничества между империями.

В конце концов, как дисциплинированный чиновник, Роджер доложил своему начальству о намерении посетить кружок.

Посол задумался, покачал головой и сказал:

— Кейсмен, как я слышал, написал кучу депеш и докладов — его рвение в деле прав негров похвально, конечно. Британия одна из первых запретила работорговлю. Но я не уверен, куда занесут нас все эти движения в пользу туземного населения. Вот даже ваш любимец, философ Джон Стюарт Милль писал, что зрелые народы, как мы, должны патронировать отсталых точно так же, как родители имеют контроль над детьми.

— Он писал про либерализм…

— Что-то в этом роде… — перебил его посол. — Ну, идите. Было бы полезно узнать, чем этот кружок дышит. Но нам не стоит быть там активными. Ваша задача — собрать информацию… Будьте внимательны, Роджер.

Роджер на эти слова внутри себя отреагировал негативно. Все эти высшие чины всегда видят во всех либеральных делах происки врагов. Вслух Роджер поблагодарил посла и пообещал собрать, как можно больше информации о членах кружка.

Роджеру нравилась дипломатическая работа в плане возможности общения с широким кругом людей. А Париж, несомненно, был тем местом, где можно было встретить кого угодно — людей на любой вкус. Кроме того, живое общение ему было по душе — возможно, поэтому он не пошел в науку, хотя обожал книги. Что-то было более впечатляющее от человеческих контактов, знакомств и рапортов именно в результате общения — будь то просто беседы или серьезные переговоры о важных межгосударственных делах.

Заседание кружка «Защитников Африки» проходило в одном из небольших комнат частного клуба, нанятого на деньги почти уже избранного председателя Герхарда Шульца из Германии. Он представился профессором университета из Лейпцига и был одним из движущих сил кружка, состоящего из активистов и интеллектуалов. Народу было достаточно много, и Герхард Шульц пытался навести порядок и предоставить слово всем, кто хотел выступить.

Внимание Роджера привлекла белокурая молодая девушка в очках, сидящая неподалеку от него. Трудно даже было сказать, чем она его привлекла. Таких молодых симпатичных девушек в Париже было много. Разве что он не ожидал здесь встретить много женщин — а их было немало.

Тон выступающих был достаточно радикальным — ораторы клеймили колониальную практику, как позорное явление европейской цивилизации. Все эти глупые попытки оправдать присутствие европейских колонизаторов в Африки и Азии в качестве «la mission civilisatrice»[4] должны быть осуждены и отвергнуты. После первых ораторов слово взяла женщина из Британии и прямо заявила:

— Белый мужчина — хищник и поработитель! Он хочет быть хозяином миллионов людей в отдаленных уголках земли точно так же, как он хочет командовать женщиной дома. Мы в двадцатом веке уже несколько лет и не имеем права голоса!

Шульц попытался вступить в разговор и остановить дебаты, которые грозились открыть совсем другую тему:

— Я вас попрошу придерживаться темы обсуждения. Вопрос о суфражизме очень важный, но, боюсь, что мы будем вовлечены в совсем другие…

— Вот так всегда! Мужчина закрывает этот вопрос!

— Мадам Пратт, я вас прошу… у нас… другая, тоже важная тема!

Госпожа Пратт проворчала что-то в нос и продолжила:

— Мне просто противно слышать одно имя Киплинга!

Услышав имя известного британца, Роджер превратился вслух.

— Все умиляются этим его Маугли. Его «ноша белого человека» — ничего более унизительного нет для миллионов страдающих порабощенных коренных жителей. И как вам нравится наш британский министр по иностранным делам, который, посетив буддийский храм в Бирме, начал цитировать еще один перл Киплинга — «Дорога в Мандалай»? И заканчивал цитирование про британский поцелуй местной женщине… Это вот все то же сексуальное и мужское порабощение!

— Мадам Пратт! По теме прошу, — вступился Шульц.

Тут Роджер заметил, что его прекрасная незнакомка улыбнулась. Эта была самая красивая улыбка, которую он видел.

После того, как госпожа Пратт закончила выступление, из последних рядов потянулась рука:

— Нейл Фергюссон, профессор из Оксфорда, — представился он присутствующим. — Если позволите мне, давайте перенесемся на сто лет ранее…

— Зачем? — агрессивно спросила мадам Пратт.

— Ради предмета сегодняшнего обсуждения, — спокойно ответил Нейл Фергюссон. — Я хочу, чтобы мы перенеслись в то время, когда не было, как здесь некоторые выразились, британского сапога в Африке и Азии. Люди жили счастливо и блаженно… не будучи предметом эксплуатации белого человека.

Профессор слегка усмехнулся и продолжил:

— Я думаю, что такая интеллектуальная публика не может предположить, что жизнь в отдаленных и диких уголках нашей земли была счастливой. Я даже не буду касаться вопроса религии — а именно, того, что многие народы пребывали в состоянии паганизма. В нашу эпоху борьбы за секуляризм — это тут во Франции как раз-таки ощущается — о религии становится все труднее говорить… Так вот, люди были предметом еще более жестокой эксплуатации. И, несмотря на прозвучавший критицизм в отношении «ноши белого человека», я берусь утверждать, что мы — европейцы, и, в частности, британцы, принесли многим народам прогресс и избавление от феодальных порядков. Не везде мы достигли успеха. В Индии наличие кастовой системы имеет печальные результаты, и даже наше присутствие не очень помогает… В конце концов, посмотрите вокруг! Париж, Лондон — наша медицина, транспорт, культура — и вы хотите сказать, что этот прогресс ничего не значит, и что дикие туземцы в Африке не получают никаких дивидендов?..

Уже после этих фраз публике стало ясно, куда клонит профессор Фергюссон, и началось недовольное роптание.

— Конечно, я не могу оправдать то насилие, которое было совершено со стороны Леопольда Второго в Свободном Конго… с такой жестокостью надо бороться. И я тут буду в первых рядах с вами…

— Нам такой активист не нужен, — заявил сидящий в первых рядах высокий блондин, судя по акценту, немец.

Шульц тоже был недоволен, но Фергюссон настаивал на праве ответа. Однако больше и громче всех возмущающаяся госпожа Пратт и еще ряд женщин заставили замолчать британца, который, в конечном счете, вынужден был покинуть заседание.

После выступления пары ораторов, Шульц призвал принять конкретную программу действий. Главным предметом обсуждения стал Леопольд Второй и положение в так называемом Свободном Государстве Конго. Выступающий миссионер из Бельгии показал фотографии местного населения с отрезанными кистями рук. Миссионер далее утверждал, что в результате жестокой эксплуатации, болезней и убийств, население Конго сократилось на 13 миллионов.

Решено было собранные материалы о жестокостях в так называемом Свободном Государстве Конго предать широкой огласке. На заседании присутствовал ряд журналистов, в том числе, из Британского журнала «Punch», и они все с готовностью согласились способствовать этому.

Когда заседание было объявлено формально оконченным, белокурая девушка, которая привлекла внимание Роджера, стало собирать подписи для петиции. Когда она подошла к Роджеру, он робко спросил:

— Вы из Бельгии?

— Нет, из Германии. А вы?

— Я из Британии… Роджер Кларк.

— Очень приятно. Меня зовут Гертруда Шмидт.

— Вы помогаете бельгийцам, как понимаю. А могу спросить, что вы здесь делаете в Париже? Приехали на заседание кружка?

— Я учусь в Сорбонне.

— Ах вы — студентка?! Очень… интересно…

— А вы чем занимаетесь?

— Я… — Роджер несколько секунд обдумывал, стоит ли говорить про место работы. — Я… работаю в Британском посольстве…

Гертруда удивленно подняла брови, и Роджер поспешил сказать:

— Я здесь по просьбе моего хорошего приятеля Роджера Кейсмена.

— Вот как! Я им просто восхищаюсь! Хотела бы с ним познакомиться…

Роджер не знал, как продолжить разговор, и выпалил:

— Можно я вас провожу?

— Хм! А я пока никуда не собираюсь…

— Да, конечно…

Гертруда улыбнулась:

— Мне нужно собрать подписи и передать петицию вон тому джентльмену из Бельгии. Его зовут Дидье Жак и он является помощником Эмиля Вандервельде.

Роджер, конечно, слышал о Вандервельде — известном бельгийском политике-социалисте, возглавляющем Второй Интернационал.

— Вы слышали об Ассоциации по реформированию Конго? Я им помогаю…

— Я знаю, конечно. Мне, кстати, интересно, кто создал данный кружок «Защитников Африки» здесь в Париже.

— Бедствия в Африке не заканчиваются только в Конго… Этот кружок имеет цель заняться и другими проблемами…

— Я вижу, — несколько настороженно ответил Роджер. — А вы, случайно, поближе не знаете Герхарда Шульца? Он из Германии…

— Близко не знакома… Но можно же познакомиться прямо здесь и узнать поближе.

— Да, конечно.

Роджер не совсем понимал, почему он так замялся перед Гертрудой. Он и сам мог познакомиться с кем угодно. Ведь он же дипломат, и установление новых знакомств — это часть профессиональных навыков и обязанностей одновременно. Но после всех этих слов — полу-укоров, полу-насмешек, как Роджеру показалось, он решил продемонстрировать свои способности и ринулся на Герхарда Шульца. Последний говорил с Роджером очень любезно и стал интересоваться Роджером Кейсменом. Хотел наладить более тесные связи с ним. После непродолжительного разговора, в ходе которого Роджер пытался добыть как можно больше информации о Шульце, он стал подходить и к другим участником собрания, и, как это он умел делать, знакомился — то есть налаживал контакты.

Через полчаса к нему подошла Гертруда и несколько иронично сказала:

— Браво, я вижу, вы решили познакомиться со всеми членами клуба…

Тут уже Роджер, взяв такой же тон, ответил:

— Да. У меня это получается. Вам же нужна петиция… я, кстати, всем про нее сказал.

— Но подписи собираю я…

— Так вот, собирайте дальше. Они все согласны. Более того, у меня есть люди, с кем мы можем продолжить дело…

— Что вы имеете в виду?

— Надо поднять шуму… много шуму… Роджер Кейсмен будет доволен. Вон тот журналист из французского «Le Matin» — Жан дю Тей. Он будет писать статью про Конго и про нашу борьбу…

— Нашу? Вы тоже борец за права африканцев? — спросила с иронией Гертруда.

— Я могу обидеться… Не забывайте, что все это дело начал мой коллега Роджер Кейсмен. Один из зачинателей.

— Вы — правы, — согласилась Гертруда и мило улыбнулась.

После мероприятия Роджер все же навязал свое общество Гертруде, и она согласилась, чтобы он ее проводил до дома. Они шли по играющему в огнях Парижу, и Роджер впервые почувствовал в этом городе дыхание романтики. Романтических вечеров у него в Париже было немного, несмотря на славу города любви. Свободное время у Роджера опять-таки в основном было связано с дипломатической работой или, в крайнем случае, с чтением. Несмотря на то, что он оставался холостым, что в те времена в его возрасте, можно даже сказать, было неприличным и, по крайней мере, странным, флирта он не любил и мечтал встретить интересную девушку с определенными познаниями, а не просто домохозяйку.

Уже подходя до конечного пункта вечерней прогулки, Роджер обратил внимание на двух джентльменов. Его профессия требовала всегда быть внимательным — дипломатическая работа за границей, даже в дружественной стране, требовала бдительности. Он почувствовал, что двое мужчин уж как-то пристально на них глядели, а когда он присмотрелся к ним, они отвели взгляд в сторону и старались сделать вид, что непринужденно разговаривают.

— Гертруда, у вас есть поклонники?

— У меня? — удивилась она. Секунду позже она перешла на свой игривый тон и сказала: — Может, и есть.

— А я серьезно… Вы только не оглядывайтесь. Вон там стоят два джентльмена…

— Господи! Скрытых поклонников у меня точно нет. А кому я могу быть интересна?

— Ну, давайте я провожу вас до двери квартиры.

— Не думаю, что моя хозяйка будет в восторге! Она вообще считает, что приличная девушка не должна учиться, тем более, вдали от дома, за границей. Она все спрашивает меня — зачем девушке из Германии учиться в Париже?

— Тем не менее, она сдала вам комнату…

— Я думаю, что я убедила ее в своей серьезности и… приличии.

— Я постою здесь еще минут пять, а вы поднимитесь в свою комнату одна.

— Смотрите… кажется, эти двое мужчин уходят.

Теперь Роджер был просто уверен, что они за ними следили.

— Они за нами следили. И это, должно быть, как-то связано с сегодняшним заседанием.

* * *

Пока Роджер был вовлечен в благородное дело по спасению жизни коренного населения Африки, его кузен Реймонд целенаправленно двигался по улицам Парижа в сторону «Мулен Ружа». Сегодня вечером там будет выступать звезда кабаре Тейра Патрик — красавица из Сиама, отцом которой являлся британский офицер. Когда ей было восемнадцать лет, она перебралась в Лондон и устроилась работать секретаршей в один из городских банков, но это работа ей быстро наскучила. Ее заметил один из хореографов кабаре-танцев и пригласил на работу в небольшой второразрядный столичный клуб. Ее восточная красота привлекла внимание мира эротики, и она за несколько лет стала звездой, перебравшись в кабаре высшего класса. Так что было вполне естественным, что на ее выступлении было столпотворение.

Реймонд познакомился с ней случайно в одном из парижских отелей и стал одаривать ее дорогими подарками, с малой надеждой привлечь ее внимание. Но после третьего подарка она неожиданно ответила ему… и теперь Реймонд, при каждом визите в Париж, наведывался к ней.

В воздухе «Мулен Ружа» витало мужское ожидание и напряжение, и первые полчаса, пока публику разогревали легкими танцами, Реймонд немного даже заскучал. Когда раздалась торжественная музыка и красный занавес раздвинулся, представляя Тейру Патрик, все затихло. Она была в ланжери от «Виктории Секрет», которая прикрывала интимные места ровно настолько, чтобы мужское воображение работала на полную мощь. Реймонд был весь во внимании, его восхищению не было предела — изящество ее движений, эротичность танца и тела возбуждали каждую клеточку британца. Он был просто бессилен над своей плотью. Да и стоило ли себя обуздывать? А не родился ли человек для удовольствий? Реймонд был далек от протестантского пуританизма и обожал Париж за этот праздник жизни.

Тейре нравилось властвовать над публикой — она знала, что и после танца она еще долгие часы будет в умах мужских посетителей. Она то и дело останавливала взгляд на отдельном мужчине и слегка подмигивала ему. В отличие от других звезд кабаре, которые обычно танцуют для всех и никого, устремляя взгляд куда-то вглубь зала, Тейра имел свой неповторимый стиль.

После выступления она позволяла паре мужчин в присутствии телохранителей зайти к ней в гримерку. Но Реймонд был в списке особых — ему было позволено заходить каждый раз, и при этом они оставались наедине. И в этот раз Тейра указала телохранителю покинуть комнату.

— Ты — божественна! — воскликнул Реймонд и присел на одно колено, протягивая ей ожерелье из жемчугов.

— Как мило, — ответила Тейра своим томным голосом, несколько уставшим и таким возбуждающим, будто она только что встала из постели. Она протянула Реймонду руку для поцелуя.

— У тебя будет время, надеюсь, для меня, — целуя руку сказал Реймонд.

— Ох, не знаю… Но я прямо вижу, что ты сейчас взорвешься…

— И прямо взорвусь! Тейра, я знаю, что ты начинаешь играть со мной. Я завтра уезжаю обратно в Лондон…

— Без игры наша жизнь не интересна… Видишь ли, меня этой ночью пригласила на встречу одна почти что королевская особа… Не ревнуй! Сам понимаешь…

— Неужели у нас в этот раз ничего не получится?

Тейра сняла корсет и продолжала что-то болтать. Реймонд уже ничего не слышал. Эти груди он мог наблюдать в кабаре, но здесь в гримерке они были так близки. И вдруг его слух поймал:

— А что, если я завтра с тобой поеду в Лондон? Давно я там не была… Навещу отца…

Реймонд глотнул слюну, накопившуюся за пару минут наблюдения голой груди Тейры, и сказал:

— Отлично! Просто отлично…

В дверь стучали…

— Ну, это поклонники… Надо мне еще пару впустить, кто давно здесь не был.

После того, как последний посетитель покинул гримерку, Тейра бросилась на диван и закурила.

— Ну, как я его? Поджарила… он готов. В Лондоне можно будет подавать с рыбой и чипсами… Ха-ха-ха!

Тут из глубины комнаты появилась тень человека.

— Молодец, Тейра… Ты — богиня! Они все у тебя в руках… Ты можешь создать свой театр марионеток…

Тейра, довольная, засмеялась:

— Я хочу свое кабаре… Ты обещал…

— Скоро будет.

А, тем временем, ничего не добившийся Реймонд решил утихомирить свои страсти в известном в Париже борделе «Ле Шабанэ», основанным «мадам» Келли из Ирландии. Это известное заведение посещали многие именитые аристократы, магнаты, художники и писатели. Реймонд впервые посетил заведение в составе британской дипломатической делегации, которую французская сторона пригласила в «Ле Шабанэ» для ознакомления с декором, который был сделан различными художниками и дизайнерами, такими, как Тулуз-Лотрек. Каждый салон и комнаты были отделаны под определенный стиль — японский, мавританский, испанский и так далее. Что происходило после официального ознакомления — это уже было делом частным. Посещал частенько заведение и его королевское высочество Эдуард VII, еще будучи принцем, для тучного тела которого было сделано специальное кресло, облегчающее любовные утехи.

Перед входом в заведение к Реймонду подошел молодой мужчина и предложил купить фотографии девушек нью-йоркского шоу «Ziegfeld Follies» — вполне приличные, со сценической одеждой. Продавец шепнул, что у него есть кое-что покруче, но Реймонда сейчас интересовали только живые картинки. Он вошел, учтиво поздоровался с главной «мадам» вечера, и после этого расположился в роскошном кресле с обшивкой из позолоты. В салоне сидело около двух десятков мужчин и женщин.

— Есть особые пожелания? — спросила главная «мадам» у Реймонда. — Вы, кажется, у нас не впервые?

— О, да! Я, правда, не наведывался сюда последние полгода… Вас, мадам, я вижу, кажется впервые.

— Может быть. Но я просто сразу вижу, кто здесь был, а кто новичок. Мы всегда рады англичанам, — улыбнулась мадам. — Берти… здесь был…, — сказала мадам, намекая на визит британского короля Эдуарда VII.

— Да, я знаю, о ком, вы говорите… Ваше заведение — самое лучшее, — теперь уже улыбнулся Реймонд, делая комплимент.

— Ну, тогда может перейдем к делу?.. У нас прекрасная мадемуазель… ее зовут Марта.

— А как фамилия? — спросил Реймонд.

Не принято было спрашивать фамилию. Поэтому «мадам» удивленно подняла брови:

— А зачем вам фамилия?

— Просто, — пожал плечами Реймонд. — Я здесь был с одной Мартой…

— Она вам не понравилась?

— Да нет… Просто…

— Ладно, скажу… Марта Бетенфельд. Вон эта прелесть!

— Ну что же, — Реймонд глянул на Марту, которая встала из соседнего кресла и села рядом, и остался доволен.

Когда Реймонд уединился с Мартой в комнате, к нему пришла банальная мысль, что и вправду говорят, что запретный плод сладок. Что-то было вызывающее и привлекательное в этом продажном сексе. Неужели секс с любимой женщиной уступает вот этой проститутке? Реймонд смотрел, как Марта снимает свои черные чулки, делая это медленно и соблазнительно поглядывая на него. Животный инстинкт преодолевает моральные установки, подумал Реймонд, но потом решил, что сейчас он не будет заморачивать голову всяким неуместными философскими размышлениями.

Когда Реймонд утихомирился, Марта спросила его:

— Как часто приезжаете в Париж?

— Часто… по делам и ради… тела, — усмехнулся Реймонд. — Лондон, конечно, город красивый, но, увы, с нашей чопорностью у нас никогда не будет тех развлечений, что есть в Париже.

— Да… Я тоже сюда приехала в погоне за мечтой…

— Какой?

— Не имеет значения… теперь…

— Мечтать надо всегда… у тебя впереди будущее… ты — молода.

— У меня есть мечта — летать!

— Гм… Интересно… Я сегодня был на выставке летательных аппаратов.

— Да-да! Я тоже там была… Изумительно!

Они еще минут пять-десять поговорили на всякие темы, пока Реймонду не захотелось еще плотских развлечений.

Утром Реймонд завтракал с Роджером и признался, что ходил в бордель.

— Это же так отвратительно! — поморщился Роджер. — Как вообще можно получить удовольствие, зная, что тебе доставляют это за деньги?!

— Ну, брат, некоторые жены делают это тоже за деньги… Они выходят замуж по расчету.

— Да… Ну, все равно, я этого не понимаю. Это же так механически…

Реймонд поразмышлял несколько минут и потом бросил:

— Мне надо что-то с собой делать… Я просто не могу себя контролировать… Мне нужен сеанс с врачом… Психоанализ…

— По-моему, вся эта истерия вокруг секса, начатая Фрейдом, служит в качестве извинения для тех, кто не против согрешить, дорогой мой брат.

— Грех? Ты же у нас не религиозный…

— Есть все же понятия добра и зла… В конце концов, есть и правовая сторона этого дела. Ты — женатый человек и совершаешь обман, прелюбодеяние…

— Даже у нашего короля была Ля Баруччи, — ответил Реймонд, имея в виду известную куртизанку итальянского происхождения, которая была пассией молодого короля Эдуарда. — Да и сейчас он посещает Париж не только для королевских бесед.

— Что позволено Юпитеру, не дозволено быку. Не забывай и о медицинской стороне этого дела — как бы ты не залетел на всякой заразе.

— Я посещаю заведения высокого класса. Но речь не об этом. Я прихожу к мысли, что себя надо обуздать. Но как? Может, поехать в Вену… к Фрейду или где там еще есть его ученики? В Швейцарию? А здесь? Он же здесь учился. Ты, наверно, никого не знаешь?

Роджер на этот раз взглянул на кузена жалостливо.

— Я могу расспросить. Ты же все равно в этот раз не успеешь. В следующий раз может кто-то и найдется.

Реймонд молча кивнул. Сеанс с врачом, очевидно, будет где-то там, в будущем, а сегодня он поедет вместе с Тейрой Патрик в Лондон. Вместе!

Лев Бронштейн, более известный миру под фамилией Троцкий, сидел в доме своего приятеля и ученика Матвея Ивановича Скобелева, сына богатого мельника из Баку — центра нефтяной индустрии на юге Российской империи. Троцкий недавно поселился в Вене, столице Австро-Венгерской империи, которая для русского революционера была менее удачливой альтернативой Германии, куда его не пустили.

— Если революция случится, то она в будет в Германии. Здесь, боюсь, нам особенно делать нечего, — говорил Лев Троцкий своему собеседнику.

— Как сказать… Не уверен. Я думаю, несмотря на попытки императора Франца Иосифа реформировать империю, результатом которых стали определенные поблажки и развитие либерализма в Вене, в целом, империя содержит в себе большое количество недовольных — сербы, чехи, венгры… Мультиэтничность играет на руку революции.

— Вена — относительно свободный город. В этом-то и заключается проблема. Может, Франц Иосиф, который уже управляет страной полстолетия, и надоел определенной части населения, но все эти свободы подтачивают силы революции. Австрийская социал-демократия, как мне кажется, и не совсем хочет радикальных перемен. Для нас конституционная монархия неприемлема! Нам нужно собраться с силами…

Скобелев налил чаю своему политическому наставнику и сказал:

— Деньги соберем. Кстати, на днях ко мне должен приехать приятель из Баку. Он сын нефтепромышленника и знает моего отца. Он тоже увлекся вроде нашими идеями.

— Баку — место промышленное, и, следовательно, там имеется возможность для усиления нашей деятельности. Два года назад там все бурлило… Проблема России, однако, в крестьянстве. Оно и питает самодержавие… Истребить бы всех крестьян! Оставить только такое количество, которое необходимо для кормления города…

Троцкий сделал паузу и сказал печально:

— Революция провалилась. Дума распущена, Столыпин лютует… нам ничего не остается, как перегруппироваться здесь, в Европе.

Неожиданно открылась дверь, и появился мужчина с усами, небольшого роста, невзрачный и с оспинами на лице. Он пробубнил тихо приветствие и подошел к самовару налить чаю. После этого он, молча, удалился. Троцкий вопросительно посмотрел на Скобелева.

— Это кавказец Джугашвили, земляк; он сейчас вошел в ЦК большевиков и начинает, видимо, приобретать определенный вес.

— Тоже из Баку?

— Вообще-то он из Грузии, но жил в Баку. Кстати, умеет добывать деньги. Я имею в виду, он там нападал на банки, сидел… Но здесь, кажется, занимается интеллектуальной работой. Ходит в библиотеку Социалистической партии.

— Да… Хорошо. Правда, неприветливый он какой-то. Кстати, я тоже собираюсь вступить в Социалистическую партию. Надо нам укреплять связи с австрийцами. Может, все-таки они тут начнут.

Вена в начале века бурлила — и в политике, и в науке, и в искусстве. Центр вполне преуспевающей европейской империи, управляемый больше полувека одним человеком — императором Францем Иосифом, привлекал лучшие умы европейских народов. И, вместе с тем, росло недовольство немецким доминированием — народы Восточной Европы хотели независимости. Австрийский император проводил определенные реформы, чтобы улучшить ситуацию, и в год, когда в Вену приехал Троцкий, после всеобщей забастовки рабочих австрийские социал-демократы добились принятия всеобщего избирательного права.

После провала революции в России, которая началась в 1905 и завершилась репрессиями в 1907 году, многие революционеры, кто успел, бежали за границу, в том числе, в пределы Австро-Венгерской империи. Троцкий и другие беженцы находились в стесненных, с точки зрения материального обеспечения, обстоятельствах и нуждались как в подпитке от революционеров-налетчиков из России, так и от помощи левых кругов в Европе.

После того, как Троцкий и Скобелев выпили чаю, они пошли в дом к известному марксисту Карлу Каутскому, где должна была также состояться встреча с лидером австрийских социалистов Виктором Адлером. Они стали обсуждать финансовое положение русских революционеров, да и вообще ситуацию в Европе.

— Вы можете писать для нашей газеты «Arbeiter-Zeitung», да и некоторых других. Я похлопочу, чтобы были гонорары, — уверял Троцкого Виктор Адлер. — Мы не должны удручаться провалом революции. Это всего лишь первая ласточка.

— Я и мои друзья действительно нуждаются в деньгах. Говоря о газете, мы задумываем издавать здесь в Вене «Правду». На это тоже нужны средства. Цель у нас, революционеров, одна — покончить с монархией. Но в нашем лагере разброд и шатания, — сокрушался Троцкий.

— Отход от идей Маркса — вот наша болезнь, — заключил Каутский. — Я об этом могу говорить сколько угодно долго, но вернемся к делам финансовым. Вопрос материальный здесь в Европе решаем. У нас есть определенные средства.

— Нужны средства значительные. И здесь сборами от рабочих и кучки интеллигентов не обойдется, — вставил Скобелев. — Надо организовать группы, которые могли бы пообщаться с промышленниками, банкирами…

— Не думаю, что среди них есть много симпатизирующих марксистам, — отметил Каутский.

— Может, нам надо быть более дипломатичным? Левые идеи, а именно о демократии, конституционной монархии и т. д. привлекательны для деловых людей. В России Морозов же нас финансирует. То есть — это вопрос тактики. Договориться с капиталистами…

Каутский был не в восторге от этой идеи.

— Демократия, в смысле равенства и возможности для представительства рабочего класса — это марксистская идея, а вот союз с собственниками — это не наш путь.

— Я все же говорю о тактике… — Скобелев посмотрел на своего учителя Троцкого, но тот кивнул в его сторону, имея в виду «продолжай».

— Есть еще и насильственная экспроприация. У нас здесь, кстати, интересный революционер гостит из Кавказа — Джугашвили. У него есть опыт по нападению на банки…

— Мы действуем в рамках закона, — твердо сказал Виктор Адлер. — И, как показывает опыт, мы добились определенного успеха. С нашей партией считаются. В мае мы примем участие в намечающихся выборах и имеем неплохие шансы на победу.

— Австрийская империя — это не российская, — ответил Троцкий. — Невозможно сравнивать тупую реакционную монархию у нас с тем, что есть у вас в центре Европы. Боюсь, что Россия все дальше отстает от Европы, и эта разница будет все больше ощущаться.

— Я думаю, что надежда нашего дела держится на революции тут, в Европе, в первую очередь, в Германии, — отметил Каутский. — Отсюда социализм может перекинуться в Россию. Маркс предполагал, что торжество коммунизма возможно именно в развитых странах. А далее будет эффект домино, по мере того, как будет развиваться рабочий класс в других странах.

— Я и Парвус давно ратуем за перманентную революцию, — отметил Троцкий.

— Раз вы упомянули о Парвусе… Вы в курсе, что на него от Максима Горького поступила жалоба? Дескать Парвус присвоил деньги от постановки его пьесы «На дне» в Германии. А, между прочим, часть денег предназначалось для российской социал-демократии.

Известный революционер, теоретик и журналист Александр Парвус был в приятельских отношениях с Троцким. Дело Парвуса было неприятным, и Троцкий не хотел об этом говорить и быстро перевел разговор на другую тему.

— Есть и другой, крайне тревожный аспект положения в Европе — и все может достаточно радикально измениться, — сказал Троцкий. — Союз России с Британией и Францией с одной стороны, и Австро-Венгрии с Германией — может привести к масштабной войне, которая может всколыхнуть всплеск национализма, и, как следствие, положить конец солидарности рабочих.

— Это как раз предмет будущего заседания Интернационала, который запланирован в Штутгарте.

— Деньги, средства, оружие — вот о чем надо думать, — вновь попытался Скобелев сконцентрировать внимание на материальных вопросах революционного движения.

Интеллектуальные беседы длились долго, и молодой Скобелев иногда терял терпение. Он всегда думал о каких-то конкретных шагах, которые могли придвинуть революцию ближе. Его же учитель Троцкий все чаще проводил время в интеллектуальных кругах немецких и австрийских марксистов и социалистов, а заодно занимался бумаготворческой деятельностью, а именно журналистикой, чтобы как-то свести концы с концами.

Через несколько дней домой к Скобелеву явился его школьный приятель Али Гасымбек из Баку. Отец Али был нефтепромышленник, и можно было ожидать, что его отпрыск продолжит бизнес отца. Однако, послав сына учиться в Сорбонну, он не предполагал, что там, в Париже, сын попадет под влияние левых идей. Многие молодые люди находились под впечатлением развития Парижа, и одного сравнения с отсталостью монархического режима в России было достаточно для формирования либеральных взглядов. Али даже удалось участвовать на одном из заседаний революционеров, который проводил Владимир Ленин в Париже. Теперь он прибыл в Вену и искал вновь контактов с российскими революционерами. Скобелев обещал его свести с Троцким и другими лидерами социал-демократии.

Когда Скобелев и Али Гасымбек встретились, разговор принял неожиданный оборот.

— Появилось совершенно другое течение, которое ратует за совершенно иную тактику. Нам нужны много денег и много терпения. А еще нам нужны технологии — в наш век прогресса выиграет тот, кто имеет преимущество в науке, технике и, соответственно, в военном деле.

— Я не спорю, что нам нужны технические средства. Но этими средствами должны пользоваться люди. А людей поднимать — дело нелегкое… Кто же авторы или, скажем, лидеры того, что ты называешь новым революционным делом?

— У нас есть лидер в Париже, и он встречался с Владимиром Лениным. Речь, конечно, идет о мировой революции. Но надо начинать с какой-то страны или, скажем, даже территории, желательно здесь, в Европе.

— Мысли все эти может и интересные, но нужна конкретика…

— Мне нужно встретиться с Троцким… а потом мне нужны контакты в области искусства.

Скобелев поднял вопросительно брови:

— Наш лидер верит, что в Вене зарождается новое искусство, — ответил Али. — Эти произведения через пару десятков лет будет стоить миллионы. Вряд ли мы в скором времени устроим где-нибудь революцию. В России она подавлена. Надо собраться с силами и ресурсами… Так вот, он хочет начать скупать картины и скульптуры.

— С Троцким я тебе встречу организую… А у твоего лидера есть имя? Откуда он?

— Я встретился с ним в Париже. Его зовут… Эмиль Рум. Я не совсем хорошо знаю о его происхождении — по его словам, он из моего региона. Но он говорит чисто на французском и утверждает, что вырос в Париже. Кроме того, он владеет несколькими языками, в том числе, и тюркским… То есть, я хочу сказать, что это человек обширных знаний. Он изучал физику…

— Это, опять же, по его словам?

— Ну… я не проверял… Реально то, что у него есть деньги и последователи и… нужные связи.

— Странно… есть в этом немного мистики.

— А я, кстати, увидел его в первый раз на собрании Теософского общества — кружка последователей Блаватской. Но он, уверяю тебя, имеет конкретные земные цели.

— Ах, Блаватская! Теософия уводит людей от реальности. Идея, может и хорошая, но утопичная. Это все должно остаться в девятнадцатом веке.

Елена Блаватская, умершая в 1891 году, была основательницей известного общества спиритуалистов и оккультистов. Слава ее «теософии» распространилась от Индии до Америки. В век развития технологий Блаватская и ее последователи утверждали, что наука не может постичь таинства природы и единственным путем истинного познания является мистический. Вместе с тем, теософы ратовали за объединение всех религий и создания всемирного братства без различия расы, цвета кожи, пола, касты и вероисповедания.

— Сейчас он с ними не связан. Но теософия с лозунгом о едином братстве — вполне левая идея.

Скобелев прищурился и спросил:

— Уж не с розенкрейцерами ты и твой предводитель связаны?

Али изумился — действительно, он и Эмиль Рум оба наведывались к ним. Еще одна оккультная секта, именуемая розенкрейцеры, также основывалась на эзотерических знаниях, но, в отличие от Блаватской и теософов, которые были близки к буддизму, они были последователями христианства.

— Нет, — твердо сказал Али. — Поверь мне, у нас вполне реальные цели…

— И к масонам вы не имеете отношения?

— Нет… нет. Насколько я знаю… Я не могу отвечать за всех членов нашего движения, но Эмиль никогда не говорил о масонах.

— Ну, это еще ничего не значит… Знаешь, встречу я тебе с Троцким организую. Тебя я знаю с детства из Баку. Но если бы не знал, то подумал бы, ты — член какой-то секты… или еще хуже… ты работаешь на охранку.

— Боже мой! Если бы я был христианином, то перекрестился бы…

Встреча с Троцким произошла в кафе «Централь», где Лев Давыдович частенько проводил время. Венские кофейни были популярным местом для всякого рода дискуссий, начиная от политики и кончая искусством. Кофе был лишь поводом, а не причиной встреч. В отличие от Скобелева, Троцкий начал расспрашивать Али о нем лично — каким образом он пришел к идее примкнуть к революционерам и каким он видит свою роль в ней.

— У вас есть связи с социал-демократами из Баку? — спросил Троцкий. — Вы знакомы с партией «Гуммет»?

Троцкий спрашивал про политическую партию, созданную в 1904 году в Баку азербайджанскими интеллектуалами — Мамед-Эмином Расулзаде, Султаном Эфендиевым и некоторыми другими.

— Я слышал про них. Но я здесь в Европе уже пять лет…

— К идее социал-демократических и, в целом, революционных ячеек на местах, на периферии я отношусь положительно. Но вот ко всяким там национальным движениям, будь то еврейское или тюркское — отрицательно.

— Я не думал об этом, — ответил Али. — У нас есть идея об организации восстания на одной из периферий, но здесь речь не об узко-этническом движении… У нас другая идея.

Али достал из папки книгу под названием «Ангелы революции» английского автора Джорджа Гриффита.

— Вы знакомы с этой книгой?

Троцкий взглянул на обложку и сказал:

— У меня нет времени на художественную литературу.

— В этом романе речь идет о гениальном российском инженере-еврее…

— Еврейская тема меня не интересует, — перебил собеседника Троцкий.

— Извините… я понял… я просто описываю роман. Так вот, он вместе со своей дочерью и единомышленниками учреждает «братство свободы» и с помощью созданного воздушного флота освобождает Россию от власти царя.

Троцкий несколько секунд поразмышлял и бросил:

— Занятно… Автор, очевидно, находился под впечатлением Жюля Верна и его романа про капитана Немо и его борьбы за свободу Индии при помощи подводной лодки.

— Идеи Жюля Верна в прошлом веке начали воплощаться в жизнь в этом. Подводная лодка — это уже реальность.

— Так, хорошо… У вас ко мне какой-то конкретный вопрос?

— Можно создать такой воздушный флот, как в романе «Ангелы революции», и сделать эту революцию.

Расследование преступлений — это скрупулезная и нудная работа. В книгах все выглядит красочно, события развиваются относительно быстро, и читатель замирает перед каждым поворотом событий. В реальной жизни большинство преступлений расследуется или в течение нескольких дней или на это уходят месяцы. В Лондонском Ист-Энде преступления, как правило, раскрывались быстро — они в основном имели место в среде преступников или бедноты. Это были разборки между криминальными личностями или обычная бытовуха по пьянке или из-за денег, притом небольших.

Эдмунд Свансон был уверен, что убийство русского инженера Максима Королева не относилось ни к одной из вышеуказанных категорий. Это расследование потребует много времени и усилий — нудных опросов и интервью. Так как его шеф неохотно дал согласие на продолжение расследования, да и то после вмешательства Конан Дойла, в распоряжении у Свансона был всего один младший инспектор. Они вдвоем опросили около пяти десятков людей в доме и прилежащей округе, но ничего интересного не обнаружили. На это ушло около двух недель.

Из собранных данных можно было сделать следующий вывод: русский инженер вел замкнутый образ жизни; посетителей у него было мало и, к сожалению, описание пары гостей ничего особенно не дало. Инженер не работал и, что интересно, — как-то существовал, хоть и крайне скромно. Эдмунд Свансон полагал, что может Королев был связан с какими-то русскими революционерами-мигрантами. Они в Европе пользовались свободой и могли и дальше продолжать заниматься определенной деятельностью в рамках британского законодательства.

Учитывая теплые отношения между Британией и Россией, в особенности в свете возможного подписания союзнического договора, Свансон сделал запрос через посольство России, но получил сухой ответ о том, что Свансону было уже известно: Королев был членом социал-демократической партии и революционером.

Если Королев не работал, то должен был получать откуда-то деньги. Революционеры могли давать ему наличные. Но, на всякий случай, Свансон отправил запрос всем лондонским банкам на предмет выявления банковского счета. Еще неделя ушла на получение ответа — и — победа! — в «Шотландском Королевском Банке» был действительно счет на имя Максима Королева. Там была небольшая сумма, и на нее Королев мог бы снимать квартиру где-нибудь получше, хотя возможно в его положении надо было максимально экономить. Вклады были наличные, но были и два перевода от некоего Жоржа Лемера из Парижа.

После того, как Свансон получил сведения о банковском переводе, он сделал запрос французской жандармерии о получении сведений о Жорже Лемере. Далее к нему пришла мысль, что необходимо пойти на почту и попытаться найти следы возможных почтовых переписок или телеграмм. Почтовая служба — была вправе предметом гордости британцев. Старейшая, созданная еще в шестнадцатом веке, она исправно и оперативно служила, покрыв сетью всю империю. Почта внесла весомый вклад в развитие экономики страны.

Обычно отправляя на такую черную работу младших инспекторов, на этот раз Эдмунд Свансон пошел сам в ближайший к дому Королева почтовый офис. Его принял глава офиса, который, узнав, кто такой Свансон, внутренне обрадовался — теперь он мог показать значимость своего дела. Свансон спросил, знает или помнит ли кто-нибудь из сотрудников почты русского инженера по имени Максим Королев.

Глава офиса позволил Свансону поговорить со своими сотрудниками, и выяснилось, что двое из сотрудников помнили худого унылого русского инженера по имени Королев, который минимум раз в месяц приходил в офис.

— Что он отправлял — письма, посылки, телеграммы?

— Были письма и телеграммы… Кажется, пара посылок, — сказал один из почтальонов.

— Я был бы признателен, если вы посмотрите учетные записи — мне нужны адресаты, а может, какие-то копии сохранились, например, телеграмм.

Тут глава офиса улыбнулся:

— Я надеюсь, у вас есть бумага из суда — разрешение. Опрашивать работников вы можете, а вот доступ к переписке — извините. В любом случае, копии мы не держим, но вот, конечно, учетные записи о получении посылок и телеграмм есть.

«Ах!» — подумал раздосадованный Свансон. Ему это непростительно, он же должен был взять разрешение на приобретение данных о личной переписке Королева.

Глава офиса сделался еще важнее и сказал:

— Хотел напомнить, что Британия является членом международной конвенции о телеграмме, а о защите переписки…

— Да-да… конечно, — перебил Свансон. — Разрешение будет, — и про себя подумал: «Знаем, что ты важный господин», но вслух произнес: — Горжусь службой почты его величества!

— Законы они и есть законы. Не я их придумал, и если они впитаны в дух нашего государства, то они будут жить и после нас. И я, и вы будем уверены, что никто не будет читать нашу переписку. Если у вас есть время, я могу рассказать о почтовом скандале 1844 года, когда правительство открывало почту видного деятеля итальянского освободительного движения Джузеппе Мазини, проживающего в Лондоне, и переправляла ее австрийскому послу.

Свансон, хоть и имел отрывочные знания про события 1844 года, но не был расположен слушать лекцию, а вот глава почтового офиса был явно настроен показать свои знания.

— Я, конечно, как блюститель закона, знаю об этом. Джеймс Грэхем, Эдвард Сноуден… Времени мало, а то послушал бы с удовольствием.

— Хорошо, знать об этом следует всем…

И после паузы уже более примирительным тоном:

— Мне кажется, если речь идет об убийстве, то получить вам ордер не будет трудно. Поможем чем сможем.

— Конечно, я просто даже забыл об этой формальности. Меня так завлекла идея найти хоть что-то тут, на почте.

После улаживания формальностей перед Свансоном лежали все учетные записи. Какую же информацию почерпнул Свансон о «почтовом отпечатке» Максима Королева? Русский инженер получил несколько телеграмм из Парижа, Праги и — что привлекло внимание детектива — из Острова Мен, внутренне самоуправляемый территории, находящейся в подчинении британской короны. Что могло связывать Королева с этим маленьким островком между Британией и Ирландией? Из Парижа также несколько раз пришли посылки. Сам он также отправлял несколько посылок. Не густо, но есть хотя бы за что-то зацепиться.

Самой ценной находкой была телеграмма, за которой Максим Королев так и не зашел — она пришла в день его убийства. Послание было из Парижа от того же Жоржа Лемера со следующим текстом:

Свансон подумал, что это тоже может вывести на определенный след — надо будет выяснить о каком Кюри идет речь. О лауреатах Нобелевской премии Пьере и Марии Кюри? Несомненно, русский инженер делал какую-то научную работу. И никаких документов или иных следов его деятельности в его квартире не было — значит, их унесли!

Как всегда, на помощь расследованию пришла внимательная и любознательная старушка. На почте работала уже в солидном возрасте мадам Мэй, и она сказала, что несколько месяцев назад на почту наведывались два типа:

— Ну, вы знаете, я сразу признала у них этот характерный русский акцент. Они ведь так твердо произносят «h»… прямо как «kh». Ну, например, «ху из хи»… Так вот, вид у них был… ну как сказать… я между ними ночью не прошла бы, не оглянувшись, — мадам Мэй поправила волосы и продолжила:

— Так вот, они мне сказали, что ищут своего старого приятеля. Помню, назвали имя Максима Королева… Говорят, что приехали как туристы. А я спросила себя: «Что туристы делают в Ист-Энде?». У меня в Солсбери, откуда я родом, есть больше чего посмотреть — один собор чего стоит! А что здесь есть в Ист-Энде, да тем более в этом районе? Ну, так вот, они сказали, что вспомнили, что их приятель живет здесь, много лет не виделись. Хотели сделать сюрприз. Спрашивали про его адрес, может он здесь письма получает. Я, конечно, как того требует закон, им ничего не сказала… Что интересно, они появились здесь несколько дней позже и отправили телеграмму в Санкт-Петербург.

— Даже так! Значит, они могли здесь жить где-то!

— Верно, похоже, так и было, сэр.

Свансон повернулся к своему помощнику и сказал:

— Надо будет обойти все близлежащие гостиницы и ночлежки и расспросить — не жила ли у них мужская пара из России. Учетные записи надо проверить. Хотя они могли бы жить и под фальшивыми именами, но надо проверить, вселялись ли к ним одновременно двое граждан России.

— Я слышала, как один звал другого… то ли «Рослан», то ли «Руслан»… ну, эта такое запоминающееся имя.

— Раз один звал другого так, то имя, должно быть, настоящее.

Теперь после информации, полученной из почтового отделения, у Свансона был фронт работы — гостиницы, запрос в Париж, поиски Жоржа Лемера. Одно ясно: убийство Максима Королева — это не бытовуха.

Реймонд Барроуз снял двуспальную комнату в отеле «Гросвенор» недалеко от Букингемского дворца, где провел бурную ночь с Тейрой Патрик. Устал ли он наутро? Нет, черт побери! Он был полон энергии…

Еще в Париже с вокзала он послал домой жене телеграмму, что по делам задерживается в Париже, так что он мог несколько дней провести с Тейрой. Проблематично было уладить дела на работе — но два дня он смог выцарапать у своего начальства. Теперь он лежал в постели с Тейрой и поедал поданный завтрак в постель.

— Чем ты меня удивишь? — спросила томно Тейра.

— Что? Ты не устала?

— Ах, у мужчин в мозгах все одно и то же… Я имею в виду, куда ты меня отвезешь? Что мы можем посмотреть? Одежда, машины?

Реймонд несколько минут подумал и потом сказал:

— У меня есть родственник — кузен с материнской стороны. Его зовут Дуглас Рикет… Слышала?

— Зачем я должна была слышать его имя? Чем он знаменит?

— Ты же любишь гонки, автомобили… Он — гонщик. Мы можем поехать к нему посмотреть коллекцию его машин. Он, кстати, собирается принять участие в гонке Париж-Пекин.

— О-ля-ля! Это интересно… а вот я слышала, что здесь в Лондоне есть фирма, которая занимается летательными аппаратами. Это должно быть что-то более интересное… Ты летал?

«Интересно, — подумал Реймонд. — Случайность ли это? Вторая куртизанка на моем счету, которая мечтает летать… Мода, что ли, такая пошла?» Но вслух ответил:

— Пока нет, но я недавно…

Тейра его не собиралась слушать. Она продолжала рассказывать, как восхитительно было бы летать. Притом она делала это так красноречиво, что Реймонд удивился ее фантазии. Тейра говорила о покорении морей и океанов, отдаленных уголков планеты, о скоростном передвижении между Сиамом, откуда ее мать родом, и Лондоном.

— Ты, как знаешь, я участвовала в гонках. Обожаю скорость — ведь скорость эта наш век! Весь этот прогресс вокруг нас…

— Ты из кабаре, очевидно, его видишь даже лучше, — пошутил Реймонд, хотя секундой позже пожалел об этом, поймав взгляд Тейры. — Извини, я имел в виду… я просто восхищен твоим видением…

— Ты думаешь, что я тупая… могу только вилять телом…

Реймонд привстал в постели так, чтобы он мог присесть на одно колено и сказал:

— Извини, дорогая, я пошутил по-идиотски, но хотел сказать… дай мне сказать… что ты чувствуешь мир вокруг, как никто другой. Тебе выкладывают сокровенные мысли многие сильные мира сего…

— Да ладно, — махнула рукой успокоившаяся Тейра. — Я, между прочим, окончила школу и работала в больнице. У меня есть сертификат санитарки. Мало кто из девушек в наше время это смог сделать. Некоторым везет, как тебе, они родились в правильной семье с хорошими деньгами и положением, а другие должны пробивать себе путь через опасности и лишения. Так вот, те, из второй категории, иногда хотят быстрых денег. Не легких, а быстрых… И это их выбор.

— Ради бога, дорогая! Давай поговорим о машинах и летательных аппаратах. Я тебя… обожаю!

— Обожаешь? Ну, ты все равно не скажешь слово «люблю».

— Хочешь — скажу?

— Давай посмотрим на твоего кузена с его машинами.

Кузен Реймонда Дуглас Рикет был известным автогонщиком, ловеласом и любителем приключений или, как тогда называли таких людей, — авантюристом. Ему было около сорока, и он был из знатной английской семьи графства Рутланд, имел наследственный титул. Отец Рикета занимал высшие посты в викторианской Британии, служил в Индии, где удвоил свое богатство. Дуглас был третьим сыном Рикета-отца, и, в отличие от своих старших братьев, один их которых заседал в палате лордов, а другой был на высоком посту в Южной Африке, слыл славным, веселым и щедрым парнем, далеким от политики. При этом он имел хорошее чутье на перспективный бизнес, вложил деньги в телефонное дело, а также был держателем акций в ряде компаний, занимающихся торговлей в британских колониях, и какого-либо стеснения в средствах не испытывал.

В своем поместье в пригороде Лондона Западном Бромптоне он собрал большую коллекцию паровых автомобилей. Здесь же в районе он активно участвовал в продвижении проекта по созданию аттракциона «Дикий запад». Тейра была восхищена, увидев его поместье, а тот, в свою очередь, был восхищен ею.

— Откуда такая красавица? — сказал Дуглас, поцеловав руку Тейры. Последняя была одета в скромное черное платье английских леди, но на голове у нее был кричащий красный бант. Сверху несколько небрежно было накинуто пальто.

Дуглас повернулся к Реймонду:

— Семьи наши где-то отдыхают… отдыхаем и мы, — с улыбкой, но заговорщически произнес Дуглас.

— Вы собираетесь на гонки в Париж? — спросила Тейра.

— Да, это первое ралли через весь евроазиатский континент. Я буду на автомобили DeDion-Bouton во французской команде. Теперь мы союзники надолго, — уже обращаясь к Реймонду сказал Дуглас.

— Так вы приедете в Париж? — задала еще один вопрос Тейра, улыбаясь.

— Так-так, — занервничал полушутя Реймонд. — Мне все это не нравится, Дуглас. Ты в Париже, и этот твой взгляд, Тейра.

— Успокойся, кузен. Гонки начнутся в Пекине и завершатся, мисс Патрик, в Па-ри-же. Но до этого я буду участвовать в небольшой гонке в Нанте.

Реймонд недовольно покачал головой: — Давай посмотрим твои машины.

— Давайте. Я собирал паровые машины, думал за ними будущее. А вот вышло, что нефтяное топливо и есть будущее. Автомобиль, который создал Бенц в 1886 году, теперь задал моду. Двигатели делают на основе зажигания топливной смеси на бензине. Кстати, немцы создали потрясающий автомобиль «Мерседес Симплекс»! Я хочу его приобрести…

— При моем отце этого не говори, — вставил Реймонд.

— Не люблю политику… Немцы делают хорошие вещи. Бенц, Даймлер, Мейбах — у них потрясающие автомобили. Слышали о двигателе Дизеля? Французы уже используют его двигатели на субмаринах. Скоро они будут на автомобилях тоже.

— Но мы тоже делаем Роллс-ройс. А потом не сбрасывай со счета американцев — ты про Генри Форда слышал?

— Да, кстати, американцы создали первый летательный аппарат — братья Райт, — вдруг вставила Тейра.

Мужчины с восхищением посмотрели на нее. Дуглас бросил:

— Вы меня сразили, мисс Патрик. Вот кому мне вдвойне интересно будет показать мою коллекцию.

Тройка прошла в сад, откуда вела дорожка к небольшому строению с навесом, где стояли около десятка автомобилей.

— Наверно, вся эта коллекция стоит кучу денег? — спросила Тейра.

— Да, можно купить еще одно поместье. Машины дороги, так как их собирают вручную, штучно, — может, когда-нибудь они подешевеют. Чувствую, что законодателем в этом тоже будут немцы.

— Дорогой кузен, а вы, кажется, германофил?!

— У меня много филий, — улыбнулся Дуглас и посмотрел на Тейру. — Откуда эта богиня? У вас азиатские черты?

— Отец у меня англичанин. Так что, я — полукровка, и ваше аристократическое общество меня не принимает. Поэтому я уехала во Францию — все же республика.

— А вы умны, — отметил Дуглас. — Что касается меня, то я обожаю Азию. Кстати, как только узнал про идею о гонках из Пекина, я ринулся вперед. Ну вот, это мой первый автомобиль — это трициклет от DeDion. Для прогулок сойдет, но не более. А вот этот красавец произведен в этом году — Locomobile Touring. Четыре места, комфорт и скорость приличная.

В это время заморосил дождь, и тройка укрылась под навесом между рядами автомобилей. Тейра сказала:

— Так смотреть неудобно. Вы тут все понапихали. Нет никакой эстетики. На экспонаты надо смотреть с расстояния, со стороны, правильно? А это означает, что я должна промокнуть под этим чертовым дождем! А дождь — это вторая причина, из-за которой я уехала из Англии. А третья причина — это потому, что вы все, джентльмены, дергаетесь, когда я употребляю слово «чертовый», «понапихали» или что-то в этом роде.

— А мне… по барабану, какое слово вы используете, дорогая. И вы правы — смотреть надо со стороны, — сказал Дуглас. — Я сейчас скажу, чтобы принесли зонты.

— Мне надоело… и вообще, пар — день вчерашний…

Дуглас кивнул: — Вы, несомненно, умная женщина… мадемуазель. Так чем я вас могу удивить?

— Летательными аппаратами, — твердо сказала Тейра. — Реймонд говорил, что это ваше новое увлечение.

— Восхищен! Так вот откуда вы знаете братьев Райт. Совершенно верно — и мы сейчас поедем в другое место. Реймонд, у тебя есть контакты в Военном министерстве. Мы их используем…

— Я не совсем уверен, что я могу появиться там вот так…

— Для нашего, как сказала Тейра, аристократического общества, она — со мной. Ты тут не при чем, если кто увидит. Так что расслабься и не порть нам праздник скорости и… красоты.

К ним подъехал роскошный Rolls Royce Silver Ghost и они вместе уехали. Целью их визита был большой ангар, где располагался дирижабль.

— Это то, во что я собираюсь вложить свои средства, — сказал Дуглас. — А ты, Реймонд, поможешь нам получить государственное финансирование. Эти штуки должны скоро представить интерес для Военного министерства. Да и твоего тоже…

— Очень интересно, — покачал головой Реймонд. — Еще одно совпадение. Я только что из Парижа, и там у нас были схожие обсуждения с моим приятелем из Военного министерства. Правда, я не уверен, что мы должны вести этот разговор, — и тут Реймонд взглянул на Тейру, но увидел, что та была всецело поглощена созерцанием дирижабля.

— Дорогая, похожие дирижабли сейчас можно увидеть на выставке в Париже…

— Нет, таких там нет… — сказала Тейра и указала на два мощных пропеллера по бокам дирижабля.

— Я просто восхищен! — крикнул Дуглас. — Еще раз восхищен, черт побери! А ведь она права, Реймонд. Это новый опытный образец, с моторами… смотри, они по бокам. Это увеличивает маневренность в несколько раз. Таких нет на выставках — это опытный образец.

Реймонд несколько смутился. Дуглас повел их в офис и достал чертежи.

— Это сконструировано одним русским инженером… А вернее, он сконструировал мотор, а еще вернее, двигатель… К сожалению, я его лично не знал и связывался через посредников, но их всех и след простыл. А дирижабль сам — это работа группы изобретателей. Я им плачу кучу денег… Но, увы, нужны огромные вливания, чтобы довести дело до ума.

— И чем будет конечный продукт? — спросила Тейра.

— Это будет грандиозное летательное средство с большим потенциалом для военного применения! Воплощение идей Жюля Верна!

Тейра оглянула офис Дугласа:

— И вы здесь работаете?

— Я? О нет! На меня работают…

— И когда можно будет на нем полететь?

Дуглас кивнул в сторону Реймонда:

— Мне нужна государственная поддержка.

— Мы об этом поговорим, Дуглас.

Последний пригласил гостей пройти из офиса обратно в ангар, но Тейра замешкалась.

— Джентльмены, мне нужна минутка… — она хихикнула и добавила, — поправить свое платье.

— Окей, мы вас ждем, дорогая.

Когда они вышли, Дуглас спросил Реймонда:

— Для кабаре — эта очень смышленая женщина. Я бы хотел с ней поближе познакомиться. Не уступишь мне?

— Вряд ли она будет кому-то принадлежать… А, во-вторых, уступать не хочу, откровенно говоря. У тебя куча красивых женщин…

— Но не таких…

Через несколько минут появилась Тейра.

— Эта штука мне нравится… но мне хотелось бы летать на маленьком аппарате, управлять самой. Так что Дуглас, я вас жду в Париже с новыми идеями… А теперь я должна навестить отца.

На следующий день вечером Реймонд, проводив Тейру с лондонского вокзала, поспешил домой. Он, одновременно освеженный новыми впечатлениями и уставший от путешествий и плотских утех, с удовольствием плюхнулся в кресло, предварительно поцеловав жену и попросив у служанки чашку чая с молоком.

— Дети соскучились по тебе, они наверху. Я уложила их спать… — сказала жена.

— Завтра пообщаюсь, дорогая. Я тоже по всем вам соскучился, Эллен.

— Генри стал по ночам бояться темноты. Не знаю, порывался прийти ко мне ночью, ну я разрешила… Ты — не против?

Он посмотрел на свою жену с нежностью и добавил:

— Тебе лучше знать… Я обязан тебе гармонией в нашем доме.

Реймонд тяжело вздохнул. Было, о чем подумать… Но он стал отгонять неудобные мысли в голове о своих любовных похождениях. Надо было сконцентрироваться на делах государственных. Его в министерстве ценили как опытного и дальновидного аналитика. Реймонд готовил служебную записку по укреплению отношений с Россией. Хотя время диктовало прочный союз с Россией на фоне ухудшающихся отношений с Германией, что одновременно помогло бы решить соперничество между Британией и Россией в Центральной Азии, которое писатели и эксперты окрестили «Великой Игрой», Реймонд не считал, что можно будет доверять Санкт-Петербургу на все сто процентов.

Своими мыслями он поделился позже в Министерстве по делам колоний, где заместитель министра Уинстон Черчилль сказал ему:

— Было заседание кабинета, и по итогам мы составили план дальнейших мероприятий. Премьер и министр иностранных дел хотят скорейшего заключения договора с Санкт-Петербургом — максимум до конца лета. Нам на руку ситуация, в которой Россия и Австро-Венгрия соперничают на Балканах. Это предотвращает сближение Москвы и Берлина. Время упускать нельзя — надо сблизиться с Россией. Хотя… ваши опасения насчет доверия Санкт-Петербургу может и не совсем беспочвенны. Вот тут пришла бумага из Министерства внутренних дел. Они, в свою очередь, получили записку из лондонской полиции об убийстве одного русского инженера в Лондоне. Подозревают двух русских, которые приехали в Лондон, очевидно, из России. Просят содействия в расследовании, так как есть основания, что тут замешаны какие-то русские и французы. Причем, речь идет о посольстве России в Лондоне. Очевидно, что будет запрос в наши посольства в Париже и Санкт-Петербурге. Хотя, возможно, речь идет о революционерах, и русское правительство здесь не при чем.

— Можно я ознакомлюсь…

— Конечно, возьми.

Реймонд прошел к себе в кабинет и стал перелистывать дело об убийстве русского инженера Максима Королева в Ист-Энде, который в бытность своего проживания в России был связан с революционной деятельностью. В первую очередь, доклад привлек внимание тем, что был написан хорошим приятелем Реймонда — инспектором Эдмундом Свансоном. Последний отвергал версию о бытовом характере преступления и полагал, что русский инженер работал над каким-то проектом, который мог стать причиной убийства. Инспектор сообщал, что Максим Королев вел активную переписку с лицами из Парижа, Праги и британской самоуправляемой территорией — острова Мен. Можно определенно сказать, что его интересовали исследования супружеской четы Пьера и Марии Кюри в области радиации, за что те получили Нобелевскую премию в 1903 году. Установлено, что им интересовались два гражданина Российской империи — Александр Петровский и Руслан Башкиров. Их имена инспектор вычислил благодаря информации, полученной после проверки сотни отелей и приютов в районе Ист-Энда. Российское посольство в Лондоне сообщило, что не располагает сведениями о том, почему два указанных джентльмена посетили Лондон. Однако в отеле, где проживали два русских гражданина, случайно был найден клочок бумаги, где был написан адрес российского посольства, возможно, для водителя кеба. Конечно, все это не позволяло прийти к каким-то определенным выводам. Не исключено, что Королев был связан с революционерами, и его работы как-то связаны с данной деятельностью. Очевидно, что Королев и его исследования были интересны за пределами Британии, заключал инспектор. Для дальнейшего расследования необходимо соответствующая помощь Военного министерства и Министерства иностранных дел.

Реймонд отложил доклад. Мало что субстантивного, но вовлеченность российского посольства настораживает, хотя, конечно, русское правительство могло иметь множество причин разобраться с этим русским инженером-революционером. Революция в России в 1907 году была подавлена за счет значительных усилий.

* * *

Артур Барроуз всегда испытывал гордость, когда входил в здание парламента. И хоть его удручал тот факт, что его партия уже не является правящей, но работать во имя страны было для него делом чести. Хотя каждый в парламенте понимал по-своему, что и как он приносит пользу британскому обществу и империи. В тот зимний день 1907 года Артур на кебе ехал на открытие зимней сессии парламента и застрял рядом с Гайд-парком. Дорогу перегородила большая толпа женщин с плакатами с надписью «MeToo». Это были суфражистки, требующие предоставления женщинам права голоса. Несмотря на проливной дождь, собралось несколько тысяч женщин, многие из которых стояли в перепачканных грязью платьях.

С опозданием добравшийся до парламента Артур Барроуз встретил своего однопартийца, бывшего премьер-министра, а теперь лидера оппозиции Артура Бальфура.

— Эти женщины нас доведут до ручки, — бросил раздраженный Артур своему тезке, но встретил довольно холодный ответ.

— Консерватизм — это не сохранение прошлого, а укрепление устоев общества со всех точек зрения, в том числе, и морального. Наступило то время, когда мораль требует освободить женщину так же, как мы в прошлом освободили рабов и искоренили рабство.

Артур Барроуз забыл, что супруга старшего брата Бальфура возглавляла Национальное общество за право голоса для женщин.

— Я бы не стал бы сравнивать рабство — позорное явление, с теми вековыми устоями, сформировавшимися у человечества. Притом хочу заметить, что положение женщины, как опоры семьи, налагает на неё куда более ответственную роль, чем решение политических проблем. Схожие традиции существуют у большинства народов мира вне зависимости от религии. У каждого — мужчины и женщины — свои задачи, и на этом держится человеческое общество.

— Человеческое общество держалось многие века на натуральном обмене, а теперь у нас рыночные отношения. Времена меняются…

Барроуз не совсем был склонен вести диспут на данную тему в то время, как он был поглощен идеями безопасности Британии. Он переключился на свою любимую тему — «Германия». Барроуз имел очень хорошие отношения с «кнутом» Консервативной партии Александром Фуллер-Акланд-Худом, и сразу после короткой беседы с Бальфуром он сказал «кнуту»: «Ради бога, сделай так, чтобы первым вопросом на кокусе мы обсуждали Германию, а не… женщин. Оставим это на какой-нибудь приятный день». Задача «кнута» была следить за дисциплиной среди членов партии, и во многом он также имел влияние на составление повестки дня для обсуждения на заседаниях однопартийцев в парламенте, так называемом «кокусе». «Кнут» успокоил Артура:

— Либералы, как только выиграли выборы, отложили вопрос права голоса для женщин в долгий ящик. Так что эта проблема теперь еще долго будет ждать своей очереди. Но хочу предупредить тебя — суфражистки составляют список тех, кто их поддерживает на индивидуальной основе, без партийной принадлежности, так как, ты знаешь, к этому вопросу благосклонно относятся люди как справа, так и слева. Но вот кто против них — им надо быть осторожнее. Среди женщин произошел раскол между сторонниками мирных и… решительных действий. То, что сегодня происходит в Гайдпарке, — это собрание Национального общества за права голоса для женщин. А те, кто ратует за более радикальные меры, сформировали Женский социально-политический союз. И вот с ними надо быть поосторожнее…

— Куда смотрит полиция?! Вот времена настали! Английский джентльмен должен бояться нападения английской леди… тьфу… какая это «леди»… М-да, я совсем увлекся вопросами внешней безопасности и про внутреннюю забыл.

Уже далее на заседание кокуса Артур Барроуз нашел единомышленников, таких, как депутат Чарльз Хобхаус, которому он сказал:

— Я был во Франции и скажу прямо, что вопрос рождаемости, судя по словам нашего коллеги Андре Дешампа, — один из самых волнующих.

— Боюсь, что нам тоже скоро придется разделить эту участь. Наша статистика показывает, что число браков уменьшается и, соответственно, падает рождаемость. Если мы дадим женщинам право голоса, то тогда ситуация только усугубится.

Другой депутат Джон Риз отметил: — Женщины — существа впечатлительные, и они легко попадают под чужое влияние. В наше тяжелое время нельзя допустить, чтобы они принимали судьбоносные решения. К тому же они подвержены физиологическим перепадам настроения…

На очередном заседании парламента Артур Барроуз, вместе со своими единомышленниками по суфражизму, успешно заблокировали этот вопрос, и он был отложен для рассмотрения на заседаниях парламента следующего созыва. Однако возмездие наступило достаточно быстро. Через несколько дней Артур Барроуз и ряд других депутатов, шедшие на очередное заседание парламента, были атакованы группой женщин: Артура несколько раз укололи достаточно сильно зонтиком.

— Ну что, сноб проклятый! — кричала одна из них. — Хорошо позавтракал, выпил свой чай с молоком и пришел сюда вести пустые разговоры! Я, как проклятая, работала по двенадцать часов на хлопковой фабрике с десяти лет!

Она вытянула свою руку без одного пальца — Артур позже узнал, что ей оторвало палец на фабрике. Он был в шоке как от ударов зонта, так и от слов этой несчастной женщины. Он упал на землю, но это не остановило ярости суфражисток. Другая женщина начала бить его зонтом по спине, но тут подоспели полицейские.

Артуру Барроузу оказали помощь и доставили в кабинет, где его секретарь Джон Берримор уложил его на жесткий диван, предназначенный для официальных встреч. После того, как ему дали горячего чаю, Барроузу стало легче. Он поднялся и хотел просмотреть документы, но, очевидно, психологический шок от происшедшего был сильнее физической боли, и Барроуз отказался от идеи продолжить день в рабочем режиме. Через некоторое время подоспел сын Реймонд. Они сидели на диване, когда зашел секретарь Барроуза-старшего и сообщил:

— Женщины арестованы.

Артур покачал головой:

— Все это нехорошо… Кто были эти леди… их так называть нельзя… женщины, которые на меня напали? Мне интересна та, которая была без пальца.

— Ее зовут Анн Киней. Она достаточно известна в кругу суфражисток. У нее было очень тяжелое детство…

— Да, это видно… Ну, злость не может ей помочь… Это не путь к свободе.

Секретарь пожал плечами:

— Если могу позволить, сэр, замечание… Люди очень злы… Экономическая ситуация ухудшается, люди хотят перемен, а они все никак не настают.

— Каких перемен?! — вскричал Артур Барроуз. — Социальные устои хотят разрушить — вот о чем идет речь!!! Социальные выплаты для иждивенцев, которые не хотят работать. Я понимаю, что мы должны помогать инвалидам и сиротам. С этим согласен, а вот здоровым мужикам… Упаси бог! Я этого не допущу и, по крайней мере, никогда не буду голосовать за дурацкий народный бюджет. А что касается женщин… Взгляните на этих суфражисток! Все они дамы, мягко сказать, вызывающего поведения. Ты, Реймонд, можешь представить, чтобы твоя мать или жена, да и другие благородные дамы вот так выйдут на улицу и будут кричать и бить мужиков зонтами? А мой секретарь говорит, что они злы и недовольны… Вы видели эту вторую, которая била меня зонтом, когда я упал на землю?! Это же террористка!

— Ее зовут Китти Марион, ее арестовали. Она актриса, родилась в Германии…

— Ах, она еще и немка!!! Мне надо вопрос Германии поднять на самом высоком уровне! А мы — в оппозиции. Вот какая досада!

Внутренняя политика Британия представляла не менее сложный клубок сплетений проблем и интриг, чем внешняя. В бытность лидером правительства глава консерваторов Артур Бальфур и ряд других видных консерваторов были против вовлеченности Британии в дела европейской безопасности. Идея «великолепной изоляции» все еще пользовалась популярностью. Барроуз же считал, что Британия должна быть активной в создании и укреплении анти-германского альянса. Либеральное правительство, в особенности министр иностранных дел Эдвард Грей, было нацелено на сближение с Россией, и получалось, что Барроуз имел больше единомышленников в конкурирующей партии, чем среди единомышленников. С другой стороны, одним из главных вопросов для либералов были социальные реформы, предусматривающие увеличение социальных выплат и предоставление Ирландии самоуправления, что было встречено в штыки консерваторами, в том числе и Барроузом.

— Надо попасть как-то на прием к королю, — сказал Артур. — Хоть власть короны и ограниченна, тем не менее, это для меня единственный путь. Боюсь, что я не смогу убедить Бальфура поговорить с королем насчет Германии. А с либералами я не могу быть в одной упряжке, хотя ради страны и империи мы должны иногда работать вместе.

— Если еще раз позволите, — отметил секретарь Берримор, — у вас может быть хорошая возможность попасть к королю…

— Как?

— Я могу сделать приглашение на званый вечер к Алисе Кеппель. У меня есть контакты…

— Вы — молодец, даром время не теряете в стенах парламента, — сказал Артур.

Алиса Кеппель была известна, как любовница короля Эдуарда VII, и пользовалась огромным влиянием в высшем обществе.

— Значит, мне нужна женщина? Если бы вы не были моим секретарем вот уже почти десять лет, я подумал бы, что вы надо мной издеваетесь…

— Упаси боже, сэр!

— Я знаю… это сегодня очень сильный… инструмент… Женщины… До чего мы дожили…

Артур Барроуз остановился — он не хотел ничего говорить негативного про короля, который волочился за многими женщинами и регулярно посещал бордели.

— Когда в девяностые годы прошлого века разврат царил в Вене и Париже, наша королева Виктория сохранила наши устои. Теперь, боюсь, мы тоже подверглись этой заразе…

— Верно. Недаром эти девяностые годы в континентальной Европе окрестили «шаловливыми», — несколько мечтательно и ностальгически сказал Реймонд. У него в голове всплыл образ его любимого Парижа.

— «Веселые» или, как там еще, «голубые девяностые», — покачал головой Барроуз. — Какое унижение — идти на вечер к этой… чтобы решать дела.

— Ходят слухи, что ее дочери не от мужа, — сказал секретарь.

— Не удивительно… Хотя, что ты имеешь в виду? — и тут Артур Барроуз посмотрел на портрет короля.

— Нет, — ответил секретарь. — Про это я не слышал, но говорят…

— Ладно… не будем здесь сплетничать. Одно знаю — блядство иногда передается по крови через поколения.

— Может, этих проблем удалось бы избежать, если бы джентльмены, в том числе короли, могли бы жениться на тех, которых по-настоящему любят, — кинул Реймонд.

— О чем это ты, сын мой?

— Только Алиса Кеппель была способна сделать из нашего короля с его постоянными перепадами настроения счастливого человека. Ее высочество, кстати, не против отношений своего мужа с Алисой… Ладно, отец, тебе надо отдыхать. А этих женщин — суфражисток, надеюсь, посадят в тюрьму, и они получат по заслугам…

Роджер уже несколько дней непрестанно думал о Гертруде — это, скорее, пока увлечение, чем что-то серьезное, думал он. Хотя откуда он мог знать — до сих пор ни одна дама не захватывала его сердце целиком. В своих мыслях он создал какой-то воздушный идеал, который так и не мог найти в реальной жизни. Но от дел романтичных его отвлекли письма.

Роджер Кейсмен писал, чтобы он вновь оказал помощь в вопросе Свободного Конго. Благодаря Гертруде Роджер Кларк теперь знал все детали этого дела и готов был содействовать всяческим образом. Он уже договорился с журналистом из Le Matin Жан дю Тейом о разгромной статье в отношении бельгийского короля.

Наряду с этим, его особое внимание привлекло письмо от Реймонда, где он, во-первых, извещал, что на дядю Артура было совершено нападение со стороны суфражисток и он получил небольшие увечья, а, во-вторых, он сообщал о важном расследовании, которое касается убийства русского инженера Максима Королева.

Далее Реймонд просил Роджера вплотную проконтролировать данный вопрос в посольстве, когда прибудет официальная депеша. Но это было не все: Реймонд, со ссылкой на просьбу Свансона, к которому в свою очередь обратился Конан Дойл, просил помочь в рамках закона собрать материал про массовые нарушения прав человека в Свободном Государстве Конго. Автор «Шерлок Холмса» полагал, что у французских бюрократов могут быть важные материалы про регион. Писатель считал, что французы могут покровительствовать королю Бельгии в этом вопросе, а тот, в свою очередь, мог им обещать продажу Конго или ее части, если дела пойдут плохи.

Прочтя письмо, Роджер был теперь твердо уверен, что он должен помочь Гертруде — так много людей вовлечены в дело о Конго, в том числе его близкие друзья и родственники. Но первым он решил разузнать о полицейском запросе в рамках расследования убийства русского инженера Максима Королева. Через несколько дней по дипломатической почте пришла подробная информация о проводимом расследовании и с просьбой к французским властям предоставить сведения о Жорже Лемере. Это дело было поручено второму секретарю британского посольства Джону Пококу, весьма эрудированному и обладающему изящным чувством юмора человеку, — это был один из немногих дипломатов, с которым у Роджера были крайне доверительные отношения.

— Русские в Лондоне, убийство, Кюри, радиация! — воскликнул Джон Покок. — Все это очень серьезно… — и, перейдя на свой веселый тон, добавил: — Я этого не просил, мне бы задачки полегче. Кстати, меня пригласили на ужин в русское посольство. Надеюсь, что там будут подавать чай… без полония.

— Полоний… — повторил задумчиво Роджер.

— Да, его открыла в 1898 году чета Кюри, которую ты упомянул. Назвала же ее Мария Кюри в честь своей родины — Польши, с надеждой, что та когда-нибудь получит независимость от России. Кто знает, как повернет колесо истории?..

— Международная ситуация диктует нам необходимость союза с Россией. Тем не менее, нам надо быть бдительными…

— Расслабься, мой друг. Я тебе дам полную информацию о том, как там обстоят дела по поводу расследования убийства этого русского инженера.

После того, как Роджер уладил вопросы на работе, можно было заняться делами сердечными. На второе свидание с Гертрудой Роджер купил букет цветов и духи «L’Effleurt» компании «Coty» — несомненно, это был сигнал, что он собирался обсуждать не только права африканцев Конго. Со своей стороны, Гертруда была одета в этот раз в вечернее платье — видно, решила немного пококетничать, подумал Роджер. Он подобрал для свидания дорогой французский ресторан «Фукес», на что Гертруда заметила:

— Первый раз в таком роскошном заведении. Я могу себе позволить только буйоны.

«Буйоны» — были большие рестораны-столовые, где предлагалось строго определенное меню традиционной французской кухни за умеренную цену, и где обслуживание было достаточно быстрым, что позволяло увеличить пропускную способность и, соответственно, снизить цену на блюда.

— Париж — не дешевый город, — отметил Роджер. — Но здесь есть выбор для всех категорий населения.

— Жизнь студентов в этом городе становится не простой. При этом, конечно, учиться и жить в Париже интересно…

— Я, кстати, забыл спросить — что ты здесь изучаешь? И второе — можно мы перейдем на «ты»?

— Можно. А еще — можно перейти на английский, — сказала Гертруда уже на английском. — Тогда не будет ни «ты», ни «вы»… — улыбнулась она. — А изучаю я физику, и мне особенно интересны работы Пьера и Марии Кюри по радиации…

При этих словах Роджер вздрогнул и тут же вспомнил про письмо Реймонда. Он весь превратился в слух и продолжал внимательно слушать Гертруду.

— Жаль, что Пьер Кюри трагически погиб. Какая нелепая смерть под копытами лошади… Пора серьезно в Париже и других городах заняться вопросом урегулирования транспорта. Возвращаясь к вопросу моего образования — я восхищена достижениями Кюри, особенно Марии. Она воодушевила меня на изучение физики, хотя я знаю, что для женщины в науке путь тернист. Да и в целом, денег на науку не выделяют достаточно. Кюри всегда не хватало средств на свои исследования. Она жаловалась у нас на лекции, что наше общество, где царствует жажда роскоши и богатства, не понимает ценности науки. Оно не представляет себе, что наука — часть его самого драгоценного морального достояния; оно не отдает себе отчета, что наука — основание всякого прогресса, облегчающего человеческую жизнь и уменьшающего страдания. Кюри считает, что ни общественные власти, ни великодушие частных лиц не дают в настоящее время науке и ученым той поддержки и субсидий, которые необходимы для работы. Хотя теперь, после того, как Кюри получили Нобелевскую премию, французское правительство, наконец-то, выделило хоть какие-то средства на продолжение исследований в области радиации. Кстати, Мария Кюри преподает в Сорбонне, и я сейчас работаю в ее лаборатории.

— Значит, ты ее знаешь?

— Очень хорошо…

— И можешь меня познакомить?

— Боюсь, что нет… Мария Кюри не любит принимать гостей, и даже с мужем они вели уединенный образ жизни, посвященный всецело науке.

— А могу я спросить, как человек далекий от физики, какую пользу может принести радиация?

— Потенциал — огромный! Ты, надеюсь, про рентгеновские лучи слышал?

— Да, конечно, я все же человек образованный, — улыбнулся Роджер. — Когда я сказал, что я далек от физики, это не значит, что я далек от новостей…

— Если говорить простым языком, радиация тоже в себе таит множество возможностей, не исключая негативных…

— Да? Какие же негативные?

Гертруда подумала несколько секунд, прежде чем ответить:

— Разрушение… Пьер Кюри говорил, что в этом отношении очень характерен пример с открытиями Нобеля: мощные взрывчатые вещества дали возможность производить удивительные и полезные работы. Но они же оказываются страшным орудием разрушения в руках преступных властителей, которые вовлекают народы в войны. На что Мария Кюри сказала: «Я лично принадлежу к людям, мыслящим, как Нобель, а именно, что человечество извлечет из новых открытий больше блага, чем зла». Ну ладно, хватит об этом на сегодня…

— Мне очень интересна эта тема… как дипломату…

— Ты хочешь говорить весь вечер про это? Ты за этим меня позвал в ресторан?

— Нет… А какие темы тебя интересуют?

Гертруда пожала плечами:

— Ты первый раз зовешь на свидание девушку?

— А ты не первый раз приходишь?

— Интересная у тебя манера отвечать вопросом на вопрос…

Роджер почувствовал, что он пошел по неправильному пути и попытался исправить ситуацию, усилив почему-то свой британский акцент:

— Извини… я надеюсь, что не обидел своими вопросами. Мне на самом деле очень интересна тема новейших исследований, особенно если это касается военного дела. К тому же, мне очень интересно говорить с девушкой, так активно вовлеченной в политическую деятельность. Кстати, почему ты решила заняться Конго?

— Потому что там происходят ужасные вещи. Мне не нравится, что мы здесь, в Европе, думаем, что можем распоряжаться судьбами других народов. Я как-то посетила открытую общественную лекцию профессора Шульца, который стал председателем общества «Защиты Африки»…

— Того самого, которого я видел в тот вечер… когда с тобой познакомился, — тут Роджер улыбнулся.

— Я была впечатлена его лекцией.

— Тебя легко впечатлить?

— Аргументами, цифрами, фактами — да.

— Могу спросить — как ты относишься к движению суфражисток?

— Достаточно неожиданный переход… Отвечу — положительно. Я — феминистка. Видишь ли, в Германии девушки до сих пор не могут быть приняты в университеты. Поэтому девушки, как я, едут в Париж или Цюрих, чтобы получить образование. Мы в двадцатом веке, Роджер!

— Ну, в Германии дела неплохо обстоят со средним образованием.

— Не оправдывай германские власти!

— Упаси бог! Тем более сейчас, когда отношения между Британией и Германией, к сожалению, становятся все более напряженными.

Первое свидание действительно не выдалось, подумал Роджер. Он выпил немного вина, чтобы расслабиться, и поймал себя на мысли, что он пасует перед Гертрудой. Но именно ее уверенность в себе и интеллект привлекли его — он был далек от мысли найти в женщине только хорошую домохозяйку, как желали многие мужчины того времени. С другой стороны, было очевидно, что Гертруда хотела поменять тему разговора, — с серьезных тем на более банальные и житейские. Очевидно, думал Роджер, я ей тоже понравился и, не в последнюю очередь, как мужчина, а не только как интересный собеседник.

Ужин-свидание кое-как состоялся, и Роджер и в этот раз проводил Гертруду домой. Он остановился у подъезда дома, позволяя ей одной подняться в свою квартиру, и уже собирался было пойти домой, как из окна услышал взволнованный голос Гертруды:

— Роджер, ты должен подняться! Посмотри, что происходит!!!

Роджер быстро поднялся на нужный этаж и вошел в открытую дверь квартиры, где жила Гертруда. Скромное убранство студенческой комнаты было основательно разгромлено. Вещи лежали на полу, посуда разбита. После беглого осмотра было ясно, что целью вторгнувшихся было не ограбление.

— Посмотри, что они наделали! — жалобно выпалила Гертруда. — Я даже не смогу сказать об этом хозяйке. Это ее вещи, мебель, посуда!

— Хозяйки нет дома?

— Она живет этажом ниже. Наверно, они ворвались в квартиру днем, когда ее не было…

— Для начала надо вызвать жандармерию…

Гертруда покачала головой:

— Теперь у меня будут одни неприятности с хозяйкой!

— Ты, кажется, больше напугана тем, что скажет твоя хозяйка. А, между тем, надо беспокоиться о тех людях, которые это сотворили. И что ты думаешь?

— Не знаю… не знаю…

Роджер вспомнил двоих мужчин, которых он видел во время первой встречи с Гертрудой.

— Это все как-то связано с тем кружком защитников Африки, — предположил Роджер. — Я просто уверен… Они хотят напугать тебя… И, может, тебе небезопасно оставаться здесь.

— Это люди короля Леопольда?

— Может, кто-то из его окружения… В любом случае, мы сейчас позовем полицию — они должны задокументировать все. А потом ты пойдешь ко мне… я посплю на диване в другой комнате…

— Я не уверена…

— Здесь тебе нельзя оставаться, по крайней мере, этой ночью… И вообще надо тебе снять новое жилье по новому адресу.

— Но я и так еле-еле нашла жилье по сносной цене…

— Что-нибудь придумаем… можешь пока пожить у меня…

— Я не уверена, — вновь произнесла Гертруда. Она была немного напугана и не могла сориентироваться.

Роджер спустился вниз к хозяйке. Последняя подозрительно посмотрела на Роджера и, когда узнала о разбое на квартире, подняла гвалт.

— Чувствовала я, что эта немка с проблемами и еще мужиков водит в дом!

Роджер вдруг почувствовал себя вполне уверенным, чтобы наехать на домохозяйку, отбросив тон джентльмена:

— Заткнись и вызови жандармов! Гертруда сюда никого никогда не водила, и ты это прекрасно знаешь!

— Кто будет платить за разгром?! Посуда, мебель…

Роджер вытащил деньги и снова сказал: — Заткнись! Этого тебе хватит вполне.

Увидев деньги, хозяйка несколько успокоилась. Она осмотрела с ног до головы Роджера и поняла, что перед ней вполне респектабельный английский джентльмен.

— Говорите вы на французском хорошо… И далась вам эта немка… наши француженки лучше…

И она, продолжая ворчать, спустилась вниз. Роджер поднялся наверх и сказал:

— Сейчас придет жандармерия. Говори полицейским все, как есть.

— Слушай, мои учебные конспекты исчезли! Все лабораторные записи унесли. Наверно, они решили забрать все бумаги — думали, что там есть документы по Конго… Петиции, заявления, и прочее.

— Очевидно… Они, наверно, все же решили в первую очередь напугать тебя. Иначе, зачем им разбивать мебель и посуду?

— Я не напугана! Это меня не остановит!!!

— Успокойся, дорогая. Теперь главное — сосредоточиться, может, ты вспомнишь кого-то, кто к тебе подходил по вопросу Конго и показался подозрительным или что-то еще в этом роде? Жандармерии любая деталь будет полезна.

— Все мои научные записи исчезли… Какая досада! Вот это, действительно, жаль…

Французская жандармерия появилась где-то через пару часов. Важный с виду инспектор недовольно посмотрел на Роджера, но, когда узнал, что перед ним британский дипломат, несколько собрался. Опоздание он объяснил большим количеством преступлений в Париже, особенно в вечернее время. Приоритетом являлись убийства, и поэтому грабежи, особенно квартир в небогатых кварталах, были оставлены на вторую очередь. После осмотра и допроса Гертруды инспектор спросил Роджера достаточно бесцеремонно:

— В каких отношениях господин английский дипломат находится с мадемуазель? — и многозначительно поглядел на Гертруду.

Тут Гертруда достаточно громко заявила вместо Роджера:

— Свои намеки оставьте для парижских дам из Булонского леса! Господин Роджер Кларк — мой знакомый по… деловым вопросам… например, по положению в Конго.

— Британской империи очень интересно положение в Конго, — подчеркнул несколько иронично следователь.

— Хотел бы напомнить вам, — нервно сказал Роджер, — о своем дипломатическом статусе…

— Разве я в чем-то проявил неуважение к вам, «с-Э-р»? — делая ударение на этом английском слове, сказал следователь. — Я прекрасно осведомлен о ситуации вокруг Конго, да и вообще о политической обстановке, дорогой союзник. Мне просто надо знать все детали… они помогут в деле. И… — он сделал паузу, — моя ирония… тоже простительна, дорогой союзник, — вновь повторил это выражение следователь.

— Ваша ирония неуместна…

Инспектор ничего не сказал. Он поблагодарил за информацию и со всей своей командой удалился.

— Ты видел этого типа… инспектора? Это новый стиль расследования?

— Вполне может быть, — задумчиво произнес Роджер. — Но, боюсь, что от него толка нам не будет. Пошли ко мне…

— Ты хочешь, чтобы меня все записали в куртизанки? Нет, я переночую здесь, — твердо ответила Гертруда.

— Ну, ладно, — сказал Роджер. Его восхищала принципиальность Гертруды — она ему стала еще больше нравится. Он поглядел на разбросанные вещи, разбитую посуду и подумал, что завтра ему тоже надо разгребать дела на работе, в том числе и дело об убийстве русского инженера. Двигаясь к двери, он уже стал размышлять о деле, в его памяти всплыло описание убийства, исчезнувшие документы и книги Максима Королева, как вдруг его пронзила мысль, и он круто обернулся и почти что вскричал:

— Гертруда! Грабители пришли не за документами и петициями по Конго! Им нужны были твои конспекты по физике!

Гертруда удивленно взглянула на него:

— Я, конечно, не уверен на сто процентов, но думаю, что речь идет о твоей лабораторной работе под руководством Марии Кюри. Радиация…

Имперская столица Вена, величественная и медлительная, представляла собой плавильный котел из народов центральной и восточной Европы. В Вене — этом олицетворении австрийской утонченности и имперской надменности с ее позолоченными сферами и портретами женщин из высшего общества работ Густава Климта, витал дух свободы творчества. Здесь можно было послушать лекции Фрейда о важности секса в жизни человека, увидеть непристойные картины Эгона Шиле и почитать полные эротики романы Артура Шнитцлера. Эта свобода для более консервативных членов общества олицетворялась с вседозволенностью и даже развратом. Для консерваторов творческие инновации были неприемлемыми выходками, и подобная критика зачастую была направлена против евреев, многие из которых и были вовлечены в это «новаторство». Как это ни парадоксально, стоявший за либеральной трансформацией Вены бургомистр Карл Люгер придерживался антисемитских взглядов. Император Франц Иосиф, давший много свобод подданным империи, в том числе евреям, долго сопротивлялся назначению Люгера, считая его — что тоже несколько парадоксально — чересчур уж революционным, хотя Люгер боролся в совете города против партии либералов.

При всем богатстве и великолепии Вены, это был еще город бедняков — тысячи безработных и бездомных слонялись по улицам имперской столицы в поисках пропитания. Вена для интеллектуала представляла предмет размышлений на множество тем: история, империя, нация, культура, театр, опера, справедливость и прочее. Резюмируя про Вену словами одного из современников, можно было сказать, что «чудесная красота Вены хоть немного заставляла забывать о ветхости государства в целом».

Али Гасымбек принял Вену вполне радушно — она, конечно, уступала Парижу по «искрометности», но была интересна со всех точек зрения, как урбанистический центр империи. Он снял квартиру на улице Бергассе, где неподалеку жил знаменитый Зигмунд Фрейд. Али сделал это преднамеренно, так как надеялся попрактиковаться в психиатрии под руководством венской знаменитости.

Идею продолжить проживание в Европе и вообще стать психиатром у Али дома восприняли крайне негативно. Его отец, нефтепромышленник, который отправил своего отпрыска за знаниями в Европу, надеялся, что тот вернется и будет жить в Баку, и, что самое главное, женится на местной девушке, на одной из родственниц, на чем настаивала его мать. Отец надиктовал несколько гневных писем своему секретарю, и они дошли до адресата, но эффекта не возымели, несмотря на то, что отец пригрозил лишить сына материальной поддержки. Али был увлечен либеральными идеями и мечтал о революции. Имея поддержку своего лидера Эмиля Рума, он теперь особо не нуждался в деньгах отца.

Были и другие причины, из-за которых он не жаждал вернуться в лоно Российской империи, и в особенности на Кавказ. Париж его увлек не только прогрессом и знаниями, но и свободой. Свобода ему нравилась также и в личных отношениях между мужчиной и женщиной, так что он с презрением отнесся к идее жениться по желанию родителей. Он отписал отцу, что он твердо решил стать психиатром и пространно объяснил в письме, что это такое и почему ему необходимо пройти практику в Вене у одного из лучших умов в этом деле.

Думая о «свободе», Али вспомнил, как на первом курсе в вольном Париже он зачастую ходил в бордели и кабаре города, и, возможно, его учеба оборвалась бы из-за разгульного образа жизни кавказца, дорвавшегося до европейской свободы, если бы в один из вечеров он случайно не встретил Эмиля Рума. Это было во время очередного похода в кабаре «Auberge de Clou», где изрядно подвыпивший Али пробрался каким-то образом на второй этаж над кабаре, где проходила встреча членов ордена розенкрейцеров — кабаре и мистики соседствовали в Париже. Опять же каким-то образом никто не обратил внимания на незнакомца, а Али, оказавшись на тайном собрании, был настолько впечатлен обсуждением загадочной философии, что полностью протрезвел. Там он и познакомился с Эмилем Румом, хотя встречал его и раньше в Сорбонне. После собрания Эмиль Рум заметил несколько растерянный вид молодого студента и заговорил с ним на улице о членстве в обществе розенкрейцеров. Али не признался, что оказался на собрании случайно, однако Эмиль быстро понял это.

— Видно, что вы первый раз на собрании розенкрейцеров…

— Да, так оно и есть… очень интересно…

— Мы с вами встречались, вы не помните?

— Не-ет…

— В Сорбонне, там была вечерняя лекция по теософии.

— О! Теперь вспомнил. У вас хорошая память на лица…

— Вы изучаете медицину — интересный предмет… Медицина как раз таки пытается развенчать мистику человеческого бытия… А розенкрейцеры утверждают, что природа человека — божественна. Что вы про это думаете?

— Надо подумать…

— А кто вас рекомендовал в… кружок?

Али не знал, что ответить, и выпалил: — Мой друг… вы знаете, мне надо уходить…

— Погодите, — Эмиль подошел вплотную и сказал: — Вы к розенкрейцерам не имеете никакого отношения. Неужели случайно забрели? Не бойтесь — это же, в конце концов, не революционный клуб анархистов… Вас не убьют…

Али как по команде расслабился и откровенно признался:

— Забрел совершенно случайно… Я в кабаре пришел…

— Ах, вы пришли утешить тело, а тут случайно утешили душу, — усмехнулся Эмиль.

Его улыбка оказала гипнотическое влияние — Али тоже улыбнулся. И вообще от Эмиля веяло какой-то силой.

— Как долго вы состоите в клубе? — спросил Али у Эмиля.

— Хожу достаточно давно и регулярно… А вот слово «состою» не вполне применимо ко мне… С формальной точки зрения я — член кружка. Только вот не совсем разделяю взгляды розенкрейцеров…

— Да? — удивился Али. — А на самом деле, кажется, полностью соответствуете имиджу мистика…

Эмиль усмехнулся: — Я родился в семье суфия… на Кавказе. Но живу с детства в Европе, здесь в Париже.

— Интересно… Я тоже из семьи мусульманина-шиита из Азербайджана…

— И проводите вечера в кабаре… как это типично… Боюсь, это может негативно отразиться на вашей… твоей учебе. И на здоровье тоже…

Та встреча оказала сильное влияние на Али. После того вечера походы в кабаре стали очень редкими… Али всерьез занялся учебой и… увлекся идеями Эмиля о необходимости коренной революции сложившегося миропорядка. Он попал под полное влияние Эмиля Рума и стал его верным соратником — одним из многочисленных соратников: Али знал около десятка последователей своего лидера, но предполагал, что их гораздо больше. Многие не знали про других членов его движения, и Эмиль умело управлял тайной организацией. Как-то Али подумал уже после года членства в движении, не является ли Эмиль главой банальной преступной группировки под маской революционных идей? Однако Эмиль щедро расходовал деньги на всякого рода инновации и технологические проекты — банальному преступнику этого не надо было бы делать. Ну а что, если он не банальный преступник, а злодей с идеей порабощения обыкновенных людей? Злодейства, правда, Али за ним не замечал. Ему не было известно ни об одном случае, когда Эмиль приказал бы кого-то уничтожить или наказать, — даже когда один из членов группировки исчез с деньгами движения, Эмиль сказал: «Может, оно и к лучшему — нам не нужны люди, примкнувшие к нам ради денег».

Эмиль ратовал за передел мира на основе либеральных идей — он считал, что человечество должно быть освобождено от воли монархических узурпаторов. Но ратовал за создание власти просветленных лидеров и ученых, которые будут вести остальной человеческий «мусор» к светлому будущему, основанному на индивидуальных свободах и технологическом прогрессе. Тактика Эмиля включала строгую конспирацию и медленное «освоение материальных ценностей и технических мощностей». Эмиль указывал на провал русской революции 1905 года и неудачи революций в девятнадцатом веке во Франции и Австро-Венгрии по причине того, что для начала необходимо опутать мир мощной сетью членов движения, в руках которых будут значительные материальные средства и современное вооружение. Книга «Ангелы революции» была одним из символических руководств к действию. При этом Эмиль утверждал, что его идею надо спасти от утопии и наивности путем «грибной тактики», медленно, но верно внедряя во все эшелоны власти своих людей. Он цитировал известного французского поэта Бодлера: «Ничего не делается иначе, чем мало-помалу». Да, идея масонства была ему близка — но не ради каких-то религиозных или материальных целей, как он утверждал, и Али, и остальные верили ему. Эмиль Рум мог увлечь людей, в особенности молодежь, за собой…

Теперь, находясь в Вене, у Али были две задачи — продолжать углублять свои знаниями по медицине и выполнять указания Эмиля по скупке предметов искусства с целью дальнейшей продажи в нужный момент, чтобы пополнить казну движения. Где находились средства — никто толком не знал, но Эмиль был богат и мог позволить многое — охрану, дворец под Парижем и щедрые расходы на своих соратников, которые были бы способны умело распоряжаться выделяемыми средствами и удвоить их.

Для приобретения картин Али стал крутиться в богемной среде, и тут к нему на подмогу пришли знакомые отца. Последний в Баку был в приятельских отношениях с другим нефтепромышленником, евреем Абрамом Нуссимбаумом, через которого Эмиль вышел на известного венского банкира Фердинанда Блох-Бауэра. В доме этого еврейского финансиста и производителя сахара Али познакомился с известным художником Густавом Климтом, а тот ввел его в общество венских сецессионистов — представителей нового искусства, порвавших с традициями классики и консерватизма, которые господствовали в имперском Доме художников Вены. Так, по этой цепочке, Али был в нужном кругу и готов был щедро финансировать художников, которые имели проблемы со сбытом своих творений. К Густаву Климту, к тому времени обретшему славу, как представителю и лидеру сецессионистов, это не относилось, но были многие другие молодые художники, нуждавшиеся в деньгах.

— Изобразительное искусство должно изображать идею или настроение, — говорил Климт Али в доме у Фердинанда Блоха-Бауэра, куда он стал часто наведываться. Они сидели в большой гостиной в присутствии дочери венского магната Адель и еще нескольких гостей. — Весь девятнадцатый век импрессионисты боролись в Париже с консерватизмом Академии изящных искусств. Они выиграли и открыли дорогу новому искусству. У нас в Вене мы проходим схожий путь, преодолевая все тот же тупой консерватизм Дома художников.

— Вас обвиняют в чрезмерности… ваше изображение женского тела полно…, — отметил один из гостей.

— Эротики… надо называть вещи своими именами, — Климт в этот момент поглядел нежно на Адель, и та ответила таким же взглядом. — Женское тело — прекрасно и достойно откровенного и чувственного изображения. Посмотрите на античное искусство. Оно изображала богинь голыми, пока не пришло христианство и не наступил век мракобесия. Мы живем в переломное время и надо ломать…

Али особого участия в дискуссиях не принимал, хотя неплохо разбирался в изобразительном искусстве. Влюбленный в европейскую культуру, он провел немало времени в галереях Парижа, и по этой причине Эмиль поручил ему заняться скупкой предметов искусства. Его молчание диктовалось необходимостью избегать столкновения с художниками — Али нужна была дружба с ними, а не творческий диспут.

Одна из гостей, молодая девушка, представившаяся Фрейдой Херцбергом, обратила внимание на Али и прямо спросила:

— Чем вас привлекает изобразительное искусство?

— Я — врач… Изучаю нутро человека… А искусство… — Али лихорадочно думал, как бы соригинальничать, — а искусство его изображает… внешне…

— Вы — врач, говорите про нутро… Уж не психоаналитик ли вы?

Али чуть не подпрыгнул на месте: — Совершенно верно! Я как раз-таки приехал в Вену попрактиковаться у Фрейда.

— Вы — еврей?

— Нет, — несколько изумленно ответил Али. — Почему я должен быть евреем? Насколько я знаю, здесь, в этом кругу, сидят не только евреи…

— Все психоаналитики — евреи…

Один из гостей подхватил эту тему:

— Теперь все сплелось — эротика, сексуальность, психоанализ, Фрейд и евреи… и антисемитизм.

— Кстати, Фрейд ищет последователей среди не евреев, и вы, наверно, как раз подошли бы ему…

— У меня есть письмо от своего научного руководителя из Парижа. Он знавал Фрейда, когда тот сам там практиковался у Шарко…

— Я могу вам помочь, — улыбнулась Фрейда. — У меня даже имя похожее на Зигмунда Фрейда…

— Вы его знаете?

— Да, здесь, как видите, еврейская ячейка… Мы все тут знаем друг друга…

Через несколько дней Фрейда пригласила Али на чашечку кофе в кафе «Ландтманн» — в Вене многое обсуждалось и решалось в знаменитых кофейнях. Войдя в кафе, Али оторопел — рядом с Фрейдой сидел сам Зигмунд Фрейд и курил сигару.

— Али Гасымбек из России, — представила его Фрейда. — Очень амбициозный молодой человек, ваш страстный поклонник. Также большой любитель и коллекционер изобразительного искусства.

— Интересно, — отметил Фрейд. — В свое время именно хорошая картина помогла мне получить должность профессора в университете. Моя хорошая знакомая баронесса Мари Ферстель подарила министру образования дорогую картину… и… voila[5]… он перестал блокировать мое назначение.

— Значит, я на правильном пути, — улыбнулся с облегчением Али. Шутка помогла ему расслабиться.

— Мне будет необходимо более тесно пообщаться с вами на предмет ваших знаний в психологии.

— Я делаю только первые шаги.

— Откровенно скажу, мне нужны не евреи… Наши друзья-арийцы крайне необходимы нам; в противном случае, психоанализ падет жертвой.

— Не совсем уверен, что я подхожу под арийца… Скорее, нет, — я тюрок, да и к тому же формально из семьи мусульманина. Правда, я сам не исповедую религию.

— Это совершенно правильный подход. Набожным людям в психоанализе не место… Мы должны понять человека в его целостности, в то время как отсылки к божественному мешают научному подходу.

Встреча оказалось результативной — Фрейд выразил готовность принять в свое общество психоаналитиков Али. Однако своим исключительным статусом не-еврея Али не смог довольствоваться — его опередил на несколько дней молодой врач из Цюриха Карл Юнг.

* * *

Поначалу Фрейда, которой Али был обязан своим знакомством с венским психоаналитиком, его особо не привлекла. Но через пару встреч в салоне у Адель Блох-Бауэр Али увлекся ею. Ему хотелось иметь постоянного партнера. Находясь в Вене, молодой человек желал приукрасить свое одиночество, и самим легким делом были проститутки. В имперской столице, равно как и в Париже, на каждого десятого мужчину в начале века приходилась в среднем одна проститутка. Быстрая урбанизация, сопровождающая вторую индустриальную революцию, имела глубокие социальные последствия. Сельские жители покидали деревни в поисках работы в городе, и многие мужчины, которые ранее в деревнях традиционно создавали семьи к 20 годам, оказались холостяками в городе. К ним прибавились когорты бюрократов и клерков, а также те, кто решил просто довольствоваться наступившими свободами в межгендерных связях. На спрос появилось и предложение — продажные женщины из бедных слоев населения, многие из которых были вынуждены покинуть деревни в поисках заработков. Али, который в Париже «бросился» на эту свободу с жаром, позже, благодаря встрече с Эмилем, нашел определенный смысл в жизни и решил не злоупотреблять беспорядочными связями. Открытость Фрейды ему импонировала, но, вместе с тем, он был не уверен, что она подпустит его близко. Наконец, он решил позвать ее на свидание со словами:

— Надеюсь, что нет ничего предосудительного для хорошей еврейки принять приглашение от иностранца… не еврея.

— Тебе уже пора понять, что на многие вещи я смотрю достаточно открыто. Не думаешь ли ты, что я хочу стать рожающей машиной для какого-то ортодоксального еврея… Это первое. А второе — почему ты подчеркиваешь мою этничность? Разве ты видишь во мне что-то еврейское, особенное?..

— Совсем не вижу… извини. Я из Парижа, а там после дела Дрейфуса… А потом у вас в салоне столько разговоров про Теодора Херцля, Сион, антисемитизм…

— Ну, это наши корни… А ты, я вижу, пытаешься забыть, откуда ты…

— Откровенно говоря — да. Я обожаю Европу — здесь прогресс, а там у нас — темнота…

— Европу я тоже люблю и полностью ощущаю себя австрийкой, но корни забывать все же не следует… Видишь ли, мы всегда для австрийцев, да и для французов останемся людьми иного происхождения. Я — еврейка, а ты — мусульманин из России… даже не из Кавказа… ты для них может даже больше русский, чем кто-то еще.

— Тогда как насчет встречи двух не совсем правильных душ в Вене в кафе или ресторане?..

— Не в кафе… тем более, не в ресторане.

Фрейда уже на первом свидании решила ошарашить Али своей открытостью — она повела его в мастерскую к Густаву Климту, намереваясь позировать художнику голой, но Али об этом не сказала. Его рабочая студия находилась на задворках небольшого дома на Йозефштатдер. В студии находилась Адель и еще один молодой человек, которого Климт представил, как начинающего художника — Эгон Шилле.

В то время, как Али был немного одурманен запахом масляных красок от многочисленных тюбиков, его зрение было приковано к очень откровенной картине женской наготы — наготы натуральной и даже, как показалось Али, безобразной. Впрочем, Али и в этот раз решил, что не будет судить о картинах вслух.

— Вам нравится? — спросил Климт у Али.

— Интересно…

— Значит, нет… А вот я решил поддержать молодого художника, купил эту картину.

— Я бы тоже купил, — сказал Али. «Раз Климту нравится, значит надо брать», — подумал он.

Глаза у Эгона Шилле заблестели, но только на мгновение. Казалось, его печальное лицо было выбито скульптором, и ничто не могло его изменить. К нему в это время подошла Фрейда и бросила:

— Могу быть твоей моделью… без одежды…

Али занервничал — он к такому повороту событий был не готов. Но Эгон Шилле ответил:

— Извините, дорогая, но вы мне не подходите…

— Да?

— Слишком красивая и правильная… мне нужны другие женщины. Вот если мог бы я пригласить первую попавшуюся женщину с улицы, желательно немолодую…

— Это вот новое искусство… — осторожно бросил Али. Изображениями куртизанок, пьяных рабочих и прочих представителей низов его было не удивить. Французские импрессионисты рисовали их вдоволь. Но при этом женщины были всё же моделями, и никто не смаковал так не самые привлекательные детали человеческого тела. Но тема разговора сменилась:

— Художникам без филантропов и людей с кошельками приходится туго. Так было во все времена, — отметил Климт. — Так что желание ваше купить картины молодого художника похвально, — обращаясь к Али, сказал он.

Теперь Али более внимательно осмотрел студию Климта. Было несколько картин и набросков, но и на этот раз внимание южного темперамента привлек набросок картины, на котором мужчина, наклонившись, целовал женщину. Интересным было то, что набросок был двухмерным, без принятой «перспективы», отражая давно устаревшую примитивную технику рисования. И хотя Али и ранее видел репродукции схожих картин Густава Климта, этот скетч поцелуя привлек внимание тем, что сам акт любви был подчеркнут на двухмерном фоне.

— Картина не окончена, — сообщил Климт, — но близка к завершению, если моя модель будет более терпеливой, — и художник поглядел на Адель.

— Должен признать, мне нравятся импрессионисты, — отметил Али, — и я думал, что реализм — это уже прошлое, что, наконец, общество приняло импрессионистов. Но, кажется, сегодня я стал понимать, что и импрессионизм это уже вчерашний день.

— Мы живем в эпоху вертиго, скорости, изменений. Вчера — это уже вчера, а сегодня все должно быть новым, — отметил Климт. — И, возможно, если мне скажут нарисовать вот эту картину еще раз через месяц, я нарисую ее совсем по-другому.

После той встречи Али решил, что ему необходимо познакомиться с молодыми художниками, в особенности, изгоями, то есть теми, кто рисует не так, как все. Для этого он стал часто наведываться в Академию изящных искусств. В один из таких походов он встретил молодого человека, которому было отказано в зачислении — звали его Адольф Гитлер. Али заинтересовался его акварельными картинами, хотя ничего примечательного в них не было. Он подумал, что стоит купить пару картин на всякий случай.

— Теперь такое искусство никому не нужно, — печально сказал Адольф.

— Какое «такое»? — уточнил Али.

— Нормальное!

Молодой человек готов был кричать:

— Теперь всем интересно «дегенеративное искусство»!!! Вы Нордау читали?

— Нет… но что-то слышал…

— Почитайте, если вам интересно изобразительное искусство. Вы должны ознакомиться с этой работой. А что касается меня — то мне предлагают стать архитектором…

Али приобрел экземпляр книги под названием «Вырождение» и крайне заинтересовался работой, тем более написана она была врачом — Максом Нордау. Автор утверждал, что в Европе полным ходом идет процесс морального разложения, которое соответственным образом влияет на искусство, став причиной его декадентства. Прочитав ее, Али написал Эмилю Руму:

«Дела идут хорошо. Я продолжаю знакомиться со многими молодыми художниками. Как я понял, будущее за так называемым „дегенеративным искусством“ (почитай Нордау). Предлагаю скупать все, что может иметь к этому отношение».

Что касается отношений с Фрейдой, Али при всем его «помешательстве» на европейских ценностях с трудом переваривал ее готовность быть моделью для художников. Его второе свидание произошло только через месяц, и инициатором на этот раз была сама Фрейда. Она пригласила его на театральное представление, которое называлось «Просительницы», исполнителями которого были актеры-любители, беженцы из России, в основном евреи. Однако представление было омрачено ворвавшимися молодыми людьми во главе с известным антисемитом Мартином Зельнером, который возглавлял экстремистское движение «Идентичность поколения».

Фрейда была очень расстроена случившимся. Она попросила Али увести ее куда-нибудь подальше от города, несмотря на то, что уже было темно. Они наняли карету, и Али предложил поехать в Шёнбрюн — императорскую резиденцию, но Фрейда сказала:

— Прочь от монархии… На природу…

Али приказал извозчику отвезти их куда-то совсем далеко, на природу. Всю дорогу Фрейда молчала, а когда они вышли из повозки она заговорила:

— Мне страшно… страшно за будущее…

— Разве мало где бывают хулиганы?

— Боюсь, что это не просто выходка… Разве ты не в курсе о тех речах, что толкает бургомистр Люгер, ты читаешь «Deutsches Volksblatt»?

— Дорогая моя, я учился в Париже и вновь хочу тебе напомнить про дело Дрейфуса, которого обвиняли в шпионаже в пользу Германии. Справедливость восторжествовала — его в прошлом году восстановили во французской армии. Большего антисемитизма, чем во Франции, я здесь не наблюдаю. Более того, евреев подозревают в связях с немцами… ходят слухи о какой-то глобальной сети, немецко-еврейском заговоре…

— А здесь считают, что евреи подрывают чистоту немецкой нации…

— Ну, это тоже не новое — во Франции считают, что там чересчур много африканцев…

— Все это может плохо кончиться…

— Успокойся! Европа на правильном пути… пути прогресса и реформ. Так что все эти разговоры злых интеллектуалов и националистов — отмечу, что кучки националистов — не смогут нарушить мир. Смотри, набирает силу движение пацифистов, государства договариваются о разоружении… В Гааге в этом году будет вторая конференция по разоружению… О чем беспокоиться?

— Ты — оптимист… Так, может, легче живется. А я вот все больше думаю о том, чтобы убежать куда-нибудь…

— Куда? В Америку?

— В Палестину…

— В Оттоманскую империю? Ты — европейка до мозга костей… В Оттоманской империи, кроме Стамбула, да и то отчасти, ничего европейского нет.

— Да ты помешался на «Европе». Я говорю о родине для евреев…

— Ах ты про идею Теодора Херцля?

Али решился в этот момент высказаться по поводу своих идеологических устремлений.

— Знаешь, я тебе откровенно скажу… я тоже считаю, что не все хорошо здесь в Европе. А главное — это не хватает социальной справедливости… Посмотри на толпы нищих в Вене. Ты видишь, как они живут? То же самое в Лондоне, Париже… В России именно из-за этого произошла революция два года назад. Теперь ее почти что подавили…

— Теперь ты говоришь откровенно…

— Но бегство на окраину мира — это не решение проблемы.

— Если ты имеешь в виду Палестину под «окраиной», то ошибаешься, опять же из-за своей «европейности». По-твоему, Китай — тоже окраина? Не думаю, что китайцы так считают.

— Нужна всеобщая революция… ее можно начать где угодно — в Палестине, в Китае, но она не должна быть основана на национальном элементе. Напротив, национальность губит идею справедливости…

— О боже! Ты — марксист? Как это типично… быть сыном богатого нефтепромышленника и революционером.

— Иронизируешь?

— Мне кажется, идеей революции больше всего увлечены интеллектуалы из обеспеченных семей. Я это хотела сказать.

— Ты хочешь сказать, что если все евреи соберутся на Ближнем Востоке, то они создадут справедливое государство? Без дискриминации, без бедных?

— Государство без бедных — это утопия. Боюсь, она неосуществима… Справедливость — это несколько иная категория… Честно говоря, я просто думаю найти безопасное место, и где женщины будут свободны.

— О! Будут свободны позировать…

— Хотя бы так! Это — мое личное дело!

— Как к этому относится раввин в вашей общине? А если серьезно — тебе, может, стоит переехать в Берлин — там Клара Цеткин и Роза Люксембург…

— Смелые женщины, но я не марксистка.

— Могу я задать тебя сугубо личный вопрос?

Фрейда посмотрела на него внимательно и сказала:

— Ты хочешь спросить, есть ли что-то между мною и Густавом Климтом? Да, есть такое…

— Хм… Я вообще-то хотел спросить про другое, но твой ответ аннулировал мой вопрос.

Фрейда улыбнулась.

— Я свободна… у меня нет никаких обязательств перед Густавом, как ты понимаешь. Вообще, Климт — человек любвеобильный и его надо принимать таким, как есть. Сегодня он может переспать со своей возлюбленной — Эмиль Флогге, а завтра с Адель…

— С Адель?

— С Адель, а послезавтра с другой женщиной…

— И что ты в нем нашла?

— Наша история с ним сегодня только дружба…

— А как насчет Зигмунда Фрейда? — спросил Али.

— Господи! Вот в тебе заговорило мужское! Нет… Зигмунд Фрейд в тисках своей жены, которая нарожала ему шесть ребятишек, как самая правильная еврейка, и считает его научные изыскания «порнографией». Правда, он тоже шалунишка — балуется дома с сестрой своей жены.

Али остановил Фрейду и посмотрел в ее черные глаза, потом скользнул быстро по темным локонам волос и наклонился. Последовал поцелуй, но без ответа.

— Ты думаешь, что я доступна? — спросила Фрейда. Али хотел было сказать, что нет, он так не думает, но передумал и сказал:

— Может, и думаю, но мой поцелуй не про это…

Он, уже сильно наклонившись, начал опять целовать ее, но на этот раз она разжала губы. Через несколько минут они оказались на земле — холодной земле начала венской весны. Их одежда запачкалась мгновенно, но они продолжали целоваться, и Али стал высвобождаться из нижней одежды одной рукой, пока другой пытался это сделать с Фрейдиной. Все происходило несколько неуклюже, и по мере приближения кульминации правую ногу Али слегка прихватила судорога от напряжения, но ничто не могло остановить их.

Только когда они встали, Али увидел, что они напоминают бомжей, просящих милостыню на венском вокзале.

— «Али» — это какое-то персидское имя? — спросила Фрейда.

— Али — это арабское имя, но очень популярно у мусульман-шиитов, к которым принадлежит и моя семья. Но, как я тебе говорил, я — не араб и не перс…

— Не знаю почему, но я вспомнила поэта Генриха Гейне: «И на башне, где муэдзин звал на молитву, теперь звучит церковный колокол меланхолично».

— Смотря на нас с тобой, я могу цитировать только Бодлера, — бросил Али и попытался опять страстно поцеловать Фрейду, но она его мягко оттолкнула.

Они, молча, пошли обратно к повозке — извозчик уже промерз, но терпеливо ждал. Али дал ему хорошие чаевые, и повозка повезла их обратно в город.

На следующее утро почтальон доставил Али два письма. Первое от отца было коротким:

«Сын собаки! Немедленно возвращайся домой, а то я приеду и с тебя шкуру спущу!!!!!!! (именно столько восклицательных знаков, очевидно, потребовал поставить отец своему писарю). Тебе уже мои деньги не нужны? Ты стал самостоятельным, негодяй? А на чьи деньги ты учился в этой блудливой Авропе?! Я тебя достану!!!»

Второе письмо было от Эмиля Рума, подписанное просто «Э». В ней лидер говорил, что Али на правильном пути, разыскивая молодые таланты и скупая их картины. Он также согласился, что будущее очевидно за любым новым искусством — кто-то это называет «дегенеративным», другие «новаторским». Однако Эмиль также обращал внимание, что недостаточно только охотиться, надо раскручивать молодые таланты наподобие того, как это начал делать в прошлом веке Дюран-Рюэль — он не только предвосхитил расцвет импрессионизма, но способствовал его принятию в Париже, Лондоне и Америке.

«Надо организовывать выставки, галерейные показы, платить журналистам за хвалебные статьи и прочее, — писал Эмиль. — Я уверен, скоро даже какой-то унитазный стул или надувную резиновую собаку можно будет выдать за произведение искусства, если подойти к этому делу правильно».

Артур Барроуз со смешанными чувствами зашел в дом к Алисе Кеппель — роскошь, изящество, гламур, стиль — все это присутствовало и гармонировало в ее салоне. Она была учтива, вежлива и вела себе достойно — любовница британского короля, главы огромной мировой империи, соответствовала статусу и мощи Британии, хотя и была символом амурных и, с точки зрения консерваторов, аморальных отношений. Именно дела империи привели Артура Барроуза к ней. Просьба была небольшой — у Консервативной партии есть большая озабоченность по поводу Германии, и Артур Барроуз не доверяет либералам в вопросах внешней политики, впрочем, как и внутренней.

— Я не так всемогущественна, — ответила Алиса Кеппель Артуру Барроузу, — никак не могу отучить его величество от курения… Но просьбу о встрече передам…

Дело сделано, а как много приходится тратить время ради вот такого короткого ответа. Быть в обществе, общаться с джентльменами, а теперь в новую наступающую эпоху еще и с дамами, поддерживать длинные, иногда скучные разговоры — и все только для того, чтобы иметь нужные связи и решать проблемы. Впрочем, Барроуз не чурался такого общения — для политика это и есть жизнь.

— Вы знаете, что дама, которая на вас напала, объявила голодовку, — спросила одна из гостей вечера у Барроуза.

— Да, знаю, — несколько раздраженно ответил Барроуз и, будто далее не замечая ее, обратился к ее спутнику, знакомому лорду из палаты. — Надеюсь, даже если либералы вздумают предпринять кое-какие шаги в направлении предоставления права голоса женщинам, палата лордов предотвратит это безобразие.

— Несомненно, — ответил тот, поглядывая на свою спутницу. — Надеюсь, дорогая, ты тоже считаешь, что женщинам есть чем полезным заняться в обществе, чем принимать участие в политической жизни.

Его спутница мило улыбнулась и тактично ушла от ответа:

— Обсуждение этого вопроса я оставляю тебе с мистером Барроузом.

Она отошла, и джентльмены посмотрели ей вслед. Лорд нарушил молчание:

— Вам что-то известно про вопрос Конго?

— Да, вопрос раскручивается, и не без нашей помощи. Не знаю, Британия, конечно, всегда относилась с уважением к народам империи и ничего такого себе и позволить не может. Более того, мы первыми отменили рабство. Но наше рвение в данной ситуации… нам нужны союзники против Германии.

— Бельгия — союзник?

— Любое государство, даже малое, особенно по соседству с Германией, в нашем лагере не помешает. И вообще, рвение наших дипломатов, в особенности Роджера Кейсмена, надо рассматривать со всех точек зрения…

— Каких?

— Он — ирландец…

— Да, вообще я тоже по материнской линии…

Разговор был окончен. Придя домой, Артур Барроуз поднял трубку телефона — новое чудо коммуникации, которое быстро распространялось по Лондону — чтобы позвонить сыну Реймонду. Ответил приятный женский голос — вот где приятно слышать голос женщины, подумал Артур, и через минуту говорил со своим сыном.

— Что там с Конго? Я слышал, что наш Роджер вовлечен в это дело. И еще другой Роджер… Кейсмен…

— Да, отец. Об этом пишут газеты — об ужасах, которые творит бельгийский король. Вообще-то я тоже вовлечен в это дело… немного… Меня Артур Конан Дойл попросил…

— О-ля-ля… Не нравится мне, когда люди иной профессии вовлекаются в политику. Пускай себе пишет детективы — у него это хорошо получается.

— У человека может быть гражданская позиция, особенно по такому важному гуманитарному вопросу. Я не согласен с тобой…

— Ну да… ты сейчас не согласен со мной, — и тут Артур глубоко вздохнул. — Ладно, может ты и прав. Не хочу я оправдывать зверства в отношении туземного населения, пускай хоть это будут и негры. Для меня это всегда вопрос британских интересов, в первую очередь.

— Как раз о британских интересах — для нас подобные безобразия неприемлемы, в первую очередь, потому что они подрывают идею «цивилизаторской миссии» европейских держав. Ноша белого человека, как сказал твой любимый Редьярд Киплинг, не может вынести той жестокости, которую позволяет король Леопольд. Ему, может, и нет дела до моральной стороны этого дела. А для нас имеет непосредственное значение, так как, в отличие от Бельгии, у нас обширные колонии, и население не всегда можно удерживать силой. Нужен моральный посыл — отсталые народы должны видеть, чем мы лучше их. А что касается Роджера Кейсмена, то он получил указание из Лондона еще несколько лет назад провести расследование, когда он был в Африке на дипломатической работе. Так что первоначально это была не его инициатива. Хотел бы напомнить, что тогда у власти находились консерваторы…

— Этого достаточно. Я спокоен за этот вопрос, если мой сын, работая в министерстве по делам колоний, имеет насчет этого профессиональное мнение, достойное британского верноподданного.

Мысли Артура Барроуза вновь сконцентрировались на Германии, и через две недели он вновь был приглашен в салон к Алисе Кеппель, на этот раз дискретно в узкой компании, где ему сообщили, что он будет иметь возможность встретиться и поговорить с самим королем. Артур Барроуз перед встречей нервничал — очевидно, король, перед тем, как дал согласие на встречу, потребовал информацию о Барроузе, и мало что могли про него наговорить — как либералы, так и, с недавних пор, консерваторы. Его рвение в делах защиты империи не всем нравилось.

— Я о вас много хорошего слышал, — однако произнес король. — Вы достойно служите короне и ваше рвение в защите интересов империи похвально.

У Артура после этих слов на сердце отлегло и он, чуть поперхнувшись, произнес: — Я — скромный слуга его величества…

— Итак, что вы мне хотели сказать? Хотя я и сам знаю… Германия. Конечно, Германия — о ней мы должны думать каждый день.

— Совершенно верно, Ваше Высочество. Мне кажется, что…

— Я думаю, что нынешнее правительство вплотную занято этим вопросом. Премьер-министр мне докладывал, что вопрос союза с Россией должен решиться в скором времени.

— Это только часть вопроса, и я не совсем уверен, что нынешнее правительство реально представляет масштаб угрозы.

— Я ценю вашу заботу о Британии. Вам, определенно, может и не нравиться нынешнее правительство, но оно занимается внешними вопросами вполне профессионально.

— Да, вам виднее, конечно, Ваше Высочество. Тем не менее, позвольте мне сделать несколько комментариев…

— Импульсивность кайзера мне хорошо известна, — продолжал король, как будто не совсем внимательно слушая Артура. — Он даже не знает правил приличия. Помните, он писал напрямую первому лорду адмиралтейства, минуя меня…

— Да, я помню это письмо…

— Знаете, я решил сделать еще одну попытку… я собираюсь пригласить его посетить Британию…

Артур Барроуз был удивлен и не знал, как продолжать разговор. Тем временем, король развивал тему:

— Видите ли, кайзер с первых дней моего правления считает, что Британия старается изолировать Германию. Теперь, конечно, наш союз с Францией и Россией окончательно укрепит его в этой вере.

— Флот! — попытался привлечь внимание Барроуз. — Германия строит флот, а наше правительство хочет увеличить расходы на социальные…

— Флот его совершенно выбил из седла. Наш доблестный линкор «Дредноут»[6], самое сильное судно в мире — он сразил кайзера наповал.

— Я слышал, что они что-то там помышляют — ответ в том же духе.

— Моя мать совершенно ошибалась в нем. Он — дурак, сумасшедший… недостоин был ее внимания.

— Но вы его приглашаете в Британию?

— Да, таково мое намерение. Мы, монархи, должны встречаться, тем более, мы все, как вы хорошо знаете, родственники. Встречи могут помочь снизить напряженность. По крайней мере, никто не должен волноваться насчет моих чувств в отношении Вильгельма. Я его хорошо знаю и иллюзий не испытываю. Но, опять же, повторюсь, я должен показать добрую волю и благие намерения. Он будет моим гостем.

— Вопрос расходов — это серьезный вопрос. Мы должны бережно относиться к бюджету…

— Реформы необходимы. Мы вступили в двадцатый век и не можем продолжать вести дела, как при моей матушке.

«Старые добрые времена уходят в прошлое», — подумал Артур, но вслух осторожно сказал:

— Несомненно, но надо продвигать изменения осторожно, соразмерно нашим возможностям, и так, чтобы не нанести ущерба военным интересам.

— Я так понимаю, что у вас свое видение, отличное не только от либералов, но и от некоторых коллег по Консервативной партии. Мне настойчиво советовали встретиться с вами, выслушать вас, именно как рядового члена парламента с «нерядовыми» взглядами на вопросы империи.

— Я ценю ваши слова…

— На вас напали суфражистки? С женщинами надо понежней… — король улыбнулся.

— Я высоко ценю роль женщины в обществе как матери и жены английского подданного.

— О, женщины, — мечтательно протянул король. Казалось, он опять не очень-то слушает Артура Барроуза. Видно, что эта тема была ему приятна с иной точки зрения. — Наш предок Карл Второй говорил, что женщины под одеждой все одинаковы!

Здесь король расхохотался, в то время как Барроуз был несколько смущен. Но через несколько секунд решил тоже пошутить, чтобы не выглядеть чересчур серьезным при этой игривости короля.

— Любят вас суфражистки. Я слышал, что они на вашем портрете на монетах выбивают «MeToo».

Шутка не вышла. Король стал серьезным и потянулся за сигарой. Выкуривал он по дюжине сигар в день.

— Я не намерен поддерживать сокращение расходов на оборону. Это моя твердая позиция. Не являюсь я и сторонником суфражизма. Да, я за более близкие отношения аристократии с рабочим классом. Верноподданные Британии, все без исключения, должны ощущать причастность к одному обществу, к одной стране и империи. Я против повышения налогов для бедных слоев населения. Но я всегда тепло относился к консерваторам и был опечален победой либералов в прошлом году. Однако роль монархии, как вы прекрасно знаете, ограничена, и я могу действовать только в рамках определенных полномочий. Но есть, в конце концов, палата лордов. Через них мы можем торпедировать начинания либералов.

Артур Барроуз на этот раз широко улыбнулся. Они поговорили еще минут десять, и окрыленный Барроуз покинул салон Алисы Кеппель.

На следующий день его личный секретарь Джон Берримор подробно расспрашивал о результатах встречи.

— Все вышло очень хорошо — я даже не ожидал. Сегодня утром мне показалось, что Бальфур на меня смотрел как-то косо…

— Да, могу подтвердить, ходят слухи, что вы претендуете на пост председателя партии.

— Гм… Почему бы нет, черт побери! Клянусь богом, до сегодняшнего дня я не думал об этом.

— Лучше вас…

— Ладно, Берримор… А все же у меня вопрос — как вам удалось организовать встречу? Вы знаете, я действительно не ожидал, что король уделит столько внимания мне.

Берримор многозначительно улыбнулся:

— Женщины…

— Да? А кто, позвольте поинтересоваться?

Берримор несколько секунд колебался:

— У меня есть… подруга… очень близкая…

— Браво, браво… пора вам найти в качестве половины достойную английскую леди…

— Она вообще-то русская… Анна Чапмен… она вхожа в королевские круги… у нее прекрасные отношения с Алисой Кеппель.

Барроуз покивал утвердительно головой. Что он думал о женщинах в этот момент, никто не знал, даже он сам.

Эдмунд Свансон вынужден был пропустить почти целую неделю из-за осложнений после гриппа, и когда он вошел в офис, его срочно вызвали к главному инспектору Дональду Рейду.

— Будем надеяться, что в этом веке, наконец-то, человечество одолеет грипп, — вместо приветствия сказал Дональд Рейд. — Пока тебя тут не было, навалилась куча дел… и этот твой «конек» — дело об убийстве Максима Королева принимает международный масштаб. Им уже вплотную занялись как наши дипломаты во Франции, так и в офисе премьер-министра.

— Чутье меня не подвело… — прохрипел все еще немного сопящий Эдмунд Свансон.

— К тому же тут меня донимает одна милая, но очень настойчивая пожилая дама… Говорит, что у нее очень важная информация по делу Королева.

— Знаю. Это — мадам Мэй… она действительно сыграла ключевую роль — дала важную информацию о русских.

— Всегда какая-нибудь дама подскажет полезную вещь… Помнишь, два года назад леди по имени Агата… не помню точно фамилии… Кстати, русское посольство продолжает отрицать какие-либо связи с этими двумя русскими, которые искали инженера Королева.

— Еще бы! Если они как-то вовлечены в это дело, не стоит ожидать их признания.

— Дела, однако, принимают другой оборот. Наше правительство хочет подписать союзнический договор с царем Николаем. Не думаю, что на этом фоне кто-то будет сильно досаждать русскому посольству, тем более, если речь идет о революционере.

— На земле Его Величества произошло убийство… нам необходимо довести дело до конца.

— Идеалист-инспектор! Как видишь, я не препятствую расследованию… но… чует мое сердце, что мы большой помощи от наших дипломатов не дождемся.

Эдмунд Свансон не сказал ни слова о своей дружбе с Реймондом Барроузом и Роджером Кларком — он знал, что они постараются довести дело до конца, или, по крайней мере, добыть максимум информации.

— К сожалению, дорогой коллега и друг, убийства людей на фоне больших политических игр не новость, и к простым смертным будут и далее относиться как к разменной монете… Но теперь немного о другом. У нас есть сведения, что скоро в Лондоне состоится какое-то там собрание русских революционеров. У нас, конечно, свобода собраний, но стоит, наверно, приставить нескольких полицейских в гражданской одежде к этому делу. Глядишь, будут там еще провокации, что может закончиться опять же криминалом.

«Может, убийство как-то связано с этим съездом революционеров», — подумал Эдмунд Свансон. Что ж, может к лучшему, что ему поручили оба этих дела. Правда, до этого в своей карьере ему не приходилось заниматься делами, связанными напрямую с политикой. Однако, как инспектор, который расследовал множества дел в Ист-Энде, Свансон был знаком со многими русскими эмигрантами, поселившимися в этом бедном районе. Он прекрасно знал проблемы рабочего класса не только Британии, но и других империй, в частности, России. В Министерстве иностранных дел уже имелась информация, что пятый съезд Российской социал-демократической рабочей партии (или РСДРП сокращенно) было намечено провести в Церкви Братства на Саутгейт-роуд. Церковь Братства была основана в 1891 году пастором Джоном Брюсом Валласем, который проповедовал объединение христианских ценностей с марксизмом. Ожидалось, что съездом заинтересуются агенты русской охранки, да и не только. Свансон, расследуя одно дело об ограблении, познакомился с русским эмигрантом, журналистом и активным членом Социал-демократической партии Британии Теодором (Федором) Ротштейном, который был горячим сторонником Владимира Ленина. «Не мешает, кстати, порасспросить Ротштейна — может ему что-то известно о Королеве», — размышлял Свансон. Ротштейн активно помогал многим революционерам из России обосноваться в Лондоне и найти работу.

Свансон пробирался к месту проживания русского революционера через бедные кварталы Лондона и невольно стал размышлять о причинах недовольства низшего класса и революционных настроениях в Европе. Очевидно, что чем люди беднее и подвержены несправедливости, тем больше они готовы подняться на борьбу против государства. Этот простой тезис Маркса, а теперь и Ленина, нес для Свансона, как блюстителя порядка, угрозу законности и порядка. Впрочем, он не разрешал себе особенно размышлять о внутренней политике.

Разговор между Свансоном и Ротштейном произошел в редакции газеты «The Daily News», основанной в свое время знаменитым Чарльзом Диккенсом, где и подрабатывал Ротштейн. Газета была известна своими левыми взглядами и активно выступала за права трудящихся, суфражизм и всеобщие пенсии. На вопрос о Королеве, Ротштейн печально ответил:

— Смерть застигла молодого революционера в расцвете сил… Я его знал, правда, очень бегло. В начале помог с обустройством, нашел комнату для него… Но, боюсь, больше сообщить ничего не смогу. Он в последние месяцы не общался с кругом социалистов из России.

— У меня есть основания, что его убийство — это не пьяные разборки, а тщательно спланированная операция.

— Русская охранка на все горазда… Но, увы, это только мои предположения.

— Вы не знаете о его исследованиях?

— Он был подающий надежды инженер. В России он работал на заводе Крупса и занимался какими-то производственными материалами и оборудованием. Здесь он мне как-то сказал, что получил заказ на разработку каких-то новых материалов… радиационных. К сожалению, физика — это не мое, и я не знаю деталей.

— А может, кто-то из русской общины знал его хорошо? Те, кто пришли на его похороны — не так много, кстати, — ничего не сообщили интересного.

— Я вас тоже разочарую… Русская охранка может убивать без шума и пыли.

— Гм… Шум был… если постараться, и пыль найдем.

— Могу только пожелать вам удачи.

В искренности слов Ротштейна сомневаться не приходилось. Если это дело рук русской охранки, то у русского революционера есть много причин поддержать следствие. Но, очевидно, Ротштейн тут помочь ничем не может. Остается надежда на Париж — может французские следователи помогут вывести на след заказчиков тех самых таинственных исследований.

На следующей день Эдмунд Свансон посетил клуб «Афиниум», где хотел поделиться своими мыслями с Конан Дойлом. Он увидел писателя за столиком, рядом с другим известным автором — Редьярдом Киплингом, и не решался подойти, но тут сам Конан Дойл позвал его. К удивлению столичного детектива, два писателя обсуждали не литературные темы, а автомобили.

— Меня восхищает идея автопробега из Пекина в Париж, — отмечал Киплинг. — В связи с этим у меня появилась идея схожего проекта — из Индии в Лондон. Имперский пробег!

— Отлично, Редьярд! Мандалай-Лондон — пробег без заката солнца! Что скажет инспектор?

— Прекрасно. Может тогда с участием представителей государственных органов — полиции, Министерства по делам колоний…

— О! Замечательно! Надо претворить эту идею прямо сразу, как только улягутся страсти с «Пекин-Париж», — сказал Конан Дойл.

— Я бы бросил вызов и провел их одновременно, — серьезным тоном сказал Киплинг. — Наша империя может предложить куда более грандиозные идеи, чем наши французские — теперь уже — друзья по союзу.

— Надо будет подумать и об автомобилях. В автопробеге Пекин-Париж, насколько знаю, будут участвовать континентальные модели — французский «De Dion», итальянский «Itala» и голландский «Spyker».

— Не хочется признавать, но автомобильная индустрия во Франции и Германии опережает наше. Что мы можем предложить — «Austin» и «Rolls-Royce»?

Эдмунд Свансон терпеливо ждал, когда два известных писателя завершат разговор на тему автомобильных гонок, который поднял также вопрос о величии Британской империи и технологических новшеств. Пламенные патриоты и сторонники империи — Конан Дойл и Киплинг продолжили еще полчаса тему автогонок, и только после этого Свансон смог ввернуть в разговор свою тему.

— Радиационные материалы? — задумался Конан Дойл. — Как и любое техническое новшество, эти материалы тоже станут, несомненно, предметом межгосударственной конкуренции. Не исключаю, что Санкт-Петербург хотел разузнать побольше об исследованиях Королева, но какой смысл убивать его? Только в том случае, если то, что делал Королев, было известно уже русским, и они захотели его убрать.

— Он не работал на нас, — отметил Свансон. — У него были какие-то заказы из Парижа. Мы теперь пытаемся выяснить, кто с ним был в контакте. Мне приходит в голову мысль, что это могли быть какие-то частные лица, криминальные группировки…

— Или Германия, — вдруг бросил Киплинг. — Я бы думал о Германии тоже… И они наверняка не стали бы себя компрометировать напрямую, а делали бы это из Парижа.

— Гм! Интересно, — сказал Свансон. — О немцах я и не думал. На сегодняшний день у меня много оснований думать, что в этом деле участвовали русские службы, тем более, что Королев был революционером. Но немецкая версия в свете нарастания напряженности между нашими странами тоже, несомненно, интересна.

— Я бы занялся двумя вопросами, — предложил Конан Дойл. — Надо порыскать среди русской эмигрантской среды, может, кто-то еще занимался какими-то исследованиями, хотя вполне может быть, что русские революционеры из числа мигрантов не будут делиться информацией. Мы же не знаем, зачем им нужны эти радиационные материалы. Какую выгоду можно из этого извлечь? Революционеры могут готовить какие-то диверсионные планы против российских властей. Так? Может, хотели сделать бомбу?

— Я прочел немного про исследования Кюри. Они говорили о возможности получения энергии из радиационных материалов, например, урана.

— Это может быть очень даже интересно… для всех! Ищи… Проверь, совершались ли в ближайшее время какие-то другие преступления — кража технологий, чертежей и что-то подобное. Может, ты обнаружишь связи между этими преступлениями.

— Идея абсолютно блестящая! — почти что вскричал Свансон. — Как я раньше не догадался?! Зациклился на одном преступлении…

Когда возбужденный Свансон вернулся и поручил подчиненным проверить список подобного рода преступлений в Лондоне, да и в целом в Британии, то через пару дней его пригласили в Министерство внутренних дел.

— Мы расследуем преступление, связанное с кражей чертежей и схем летательного аппарата сэра Дугласа Рикета. Дело касается дирижабля с двигателями, которые позволяют увеличить маневренность воздушного судна. Это был частный проект, но мистер Рикет обращался в Министерство военных дел за поддержкой и финансированием. Наши инженеры нашли проект дорогостоящим, но перспективным. Так вот, все чертежи исчезли — одновременно исчез из поля зрения американский инженер Кристофер Ллойд, который также был вовлечен в этот проект. Нам известно, что он отбыл из Лондона на континент на пароходе, но где он сейчас, мы не знаем. Он оставался в гостинице, но там нет никаких следов, указывающих, куда бы он мог двинуться.

Депутат французского парламента Андре Дешамп проживал в пригороде Парижа или, как еще называют по-французски, «банльё» Севр, где каждое воскресенье посещал местную католическую церковь. В очередное воскресенье он, как обычно, вместе с женой и четырьмя детьми отправился на утреннюю мессу и терпеливо слушал речь местного священника. Последний уже в который раз предупреждал о нарастающем тлетворном влиянии современной цивилизации и грехах, которые опутали Париж. Дешамп, стоящий в передних рядах, обошел взглядом прихожан, и в который раз его взгляд остановился на служанке семьи Аршамбо — стройной и с большим бюстом африканке из Сенегала по имени Фату. Вне церкви она подчеркивала свой бюст, но здесь была в более скромной одежде рядом с детьми четы Аршамбо.

Андре Дешамп перевел взгляд на свою беременную супругу — они ожидали пятого ребенка, и, наверно, это не предел, думал Дешамп, вспоминая статьи о падении рождаемости во Франции. Его священный долг, как правоверного католика и француза, поддержать страну и веру большим количеством детей. Как раз об этом заговорил священник и, вновь подцепивший взглядом большие груди Фату, Дешамп прошептал про себя: «Изойди, дьявол, — оставь меня в покое!!!». Он посмотрел на алтарь и решил больше никуда не поворачивать голову до конца служения.

Когда служение закончилось, священник подошел к Дешампу и заговорил:

— Мсье, я вам хочу выразить признательность за ваше отстаивание интересов веры во французском парламенте. Я читал про ваше недавнее выступление в газете…

— После принятие закона о разделе церкви — боюсь, помочь церкви я могу только словами.

В начале века французский парламент принял ряд законов об отделении церкви от государства, а в начале 1907 года запретил религиозные символы в школах.

— «В начале было слово», — процитировал священник. — Слово — это важное оружие и нельзя сдаваться. Впереди борьба за души простых французов, опьяненных прогрессом и вседозволенностью. Париж — его надо вычистить!

Дешамп и священник одновременно посмотрели в сторону столицы.

— Борьба должна продолжаться там, в центре, — говорил священник. — На местах у нас есть влияние, но из Парижа расползаются щупальца спрута. Там и только там надо ударить в сердце дьявола.

— Вы знаете, я даже неохотно еду в город, — вздохнул Дешамп. — После заседаний парламента я спешу обратно сюда, на окраину. Но вы правы — вот и сегодня я должен поехать по важному делу в город.

— Я вас благословляю. Смотрю на ваше лицо — это честь Франции! Идите с богом!

Через несколько часов Дешамп был в городе света и разговаривал со своим другом, советником министра юстиции Лорен Домеником. Несмотря на то, что его приятель работал в настоящее время на оппозиционную партию, Дешамп относился к его службе чиновника с пониманием. Время от времени они встречались для обсуждения различных вопросов. В этот раз местом встречи Лорен Доменик предложил кабаре «du Néant» — синтез танцев и готики, где посетители сидели за столами, напоминающими гробы. К столикам посетителей вел официант, одетый как монах. Андре Дешамп выразил неудовольствие своему приятелю выбором места и назвал весь этот антураж издевательством над церковью. Однако Лорен не был удивлен реакцией хорошо знакомого приятеля. Он призвал к терпению и предложил поговорить о насущных проблемах.

— Вопрос создания альянса между Францией, Британией и Россией — дело почти что решенное. Надеюсь, что в этом году все будет оформлено документально. И наши единомышленники в Британии, включая вашего знакомого в британском парламенте, тоже похлопочут, чтобы дипломатические усилия получили одобрения политиков на всех уровнях. Надо будет, конечно, ожидать острой реакции со стороны Германии… Нам стоит усилить нашу борьбу с немецким ястребами. И у меня есть интересный план. Я говорил уже с министром внутренних дел. Вначале они подумали, что я сумасшедший, но потом призадумались.

— Заинтриговал… Хотя говорить о важных делах в таком сатанинском окружении мне трудно. Поскорее бы ты сказал причину, по которой ты меня сюда привел.

— Ох, уж… нетерпелив. Может, все-таки пропустим пиво и…

— Нет уж… Лучше «и».

— Ну, тогда пошли…

Они встали, и Доменик повел его вглубь кабаре. Там он подошел к одному из официантов и сказал:

— Мы к мадам Сейнт-Клэр.

Официант открыл дверь, которая находилось рядом с кухней, и они поднялись по лестнице на второй этаж. Унылая серая парадная вдруг на втором этаже заиграла красно-черными красками. Наконец, они подошли к двери с надписью — «Без лимита». Доменик посмотрел на Дешампа и, прежде чем открыть, сказал:

— Знаю вкусы друга. Уверен, что понравится!

Они оказались в темной комнате, где мерцало несколько свеч. В комнате было два дивана, стоящие друг против друга, а посредине столик с искусственной розой в черной вазе. Появилась служанка и, поинтересовавшись, действительно ли они пришли к мадам Сейнт-Клэр, принесла два стаканы воды. Через некоторое время открылась еще одна дверь и раздался голос:

— Входи!

— Иди! Я тебя буду ждать внизу в кабаре.

Лорен моргнул Андре, и тот шагнул в неизвестность. Впрочем, через секунду он понял, что его ожидает.

— Мсье первый раз у меня?

Андре Дешамп увидел красивую, несколько полноватую брюнетку с большими грудями, как у Фату, одетой в черный корсет и высокие сапоги на каблуках. Он глотнул слюну и посмотрел на красивое лицо мадам Сейнт-Клэр. Она улыбнулась, но через секунду сделалась серьезной. Сзади нее находилась кровать, она взяла плетку, лежащую на матрасе, и повела по своей руке. Темноту скрашивали пляски огоньков от нескольких свечей по углам комнаты.

— Мсье будет мне повиноваться?!

— Абсолютно… — Андре Дешамп не успел сказать до конца, как Сейнт-Клэр хлестнула плеткой по чести Франции.

— Только не в лицо! — завопил он.

— Это плетка следов не оставляет — это для особых господ с положением в обществе, — усмехнулась Сейнт-Клэр. Она подняла свечку и спросила: — Как насчет воска?..

Через час Андре Дешамп, изрядно покрасневший, с испариной на лбу, спустился в кабаре и подсел к Лорену Доминику.

— Вот теперь с удовольствием выпью пиво, — сказал он Лорену.

Они молчали несколько минут, пока официант обслуживал их.

— А ты сам сюда часто ходишь? — спросил Дешамп.

— Ну… удовольствие это не из дешевых. Я — государственный служащий, хотя имею доход от ренты унаследованного имущества. Кстати, о доходах я хотел поговорить, равно, как и о некоторых международных делах… если, конечно, голова ясная у тебя.

— Проясняется. Слушаю…

— Сперва о нашем кармане. Есть интересный проект… Продать башню…

— Какую башню?

— Железный кол… ты же не любишь Эйфелеву башню?

— Не только я — Мопассан любил там обедать, так как это единственное место, откуда его не видно. Новость — сенсационная. Ты сегодня решил меня удивить сразу несколькими вещами.

— Мы можем хорошо подзаработать… От тебя нужно участие в одном мероприятии, чтобы придать ему вес. Никакой дальнейшей ответственности — стороны разберутся сами, а мы получим свою долю за поддержку проекта.

— Надеюсь, что все там законно. Я не хочу участвовать в темных делах.

Лорен Доминик усмехнулся:

— Темные дела мы оставим на втором этаже. Не волнуйся, все, насколько я знаю, законно, но пока что конфиденциально. Пока никому не говори об этом.

— Добро.

— Теперь о делах государственных… Как мы все знаем, Германия наращивает свой военный потенциал, и мы должны противодействовать этому на всех фронтах. Создание международного альянса — это один из важнейших аспектов нашей обороны, но не исчерпывающий. Нам надо усиливать собственную оборону, так же, как и попытаться нанести удар на территории врага…

— Ты о военном ударе?

— Нет, конечно. Это будет означать войну. Я о другом… В Германии есть воинствующие круги, но есть и более разумные политики…

— Да. С некоторыми из них я хорошо знаком. Например, с Фридрихом фон Хольштейном — главой политического департамента в Министерстве иностранных дел Германии.

— Вот именно! Это очень хорошо, и у меня по этому поводу есть, на первый взгляд, безумный план. Но я над ним долго думал…

— М-да… опять откроется дверь в какое-нибудь затаенное место… и оттуда — бах!

— Правильно! Поэтому я тебя сюда привел.

— Объясни! Я ничего не понимаю… При чем тут Германия?

— У некоторых людей в душе есть необходимость открыть дверцу в потаенный коридор, как ты сделал это сегодня. Да я тоже этим грешу, и поэтому ко всему этому отношусь нормально…

Дешамп хотел запротестовать, но Доминик продолжал:

— Давай пока оставим в сторону разговоры о религии. Позволь мне сказать до конца… Так вот, у меня есть сведения, что воинствующий кайзер Вильгельм вместе со своими близкими единомышленниками иногда грешит… Извини, может слово подобрал неправильно… Опять хочу, чтобы ты воздержался от рассуждений о религии и морали. Скажем, что вкусы у них несколько пикантные…

— Немцы вряд ли могут удивить нас, французов, насчет пикантности вкусов…

— А что если это касается сугубо мужских отношений?

Дешамп поднял удивленно брови.

— Это достоверные сведения, — продолжил Доминик. — Я получил их от мадам Сейнт-Клэр, которая иногда выезжает на «гастроли» в Берлин, там она знает некоторых людей…

— Интересно!

— Да, у меня есть подтверждение, что адъютант кайзера генерал Куно фон Мольтке балуется с мужчинами. Кроме того, у него довольно стабильная связь с близким другом кайзера Филиппом Эйленбургом. А последний враждует с твоим приятелем Фридрихом фон Хольштейном.

— Вроде понимаю ход твоих мыслей… Ты хочешь использовать вопрос содомии против Эйленбурга и его сторонников? Как я слышал, во время марокканского кризиса эти так называемые связи сыграли нам на руку. Наш дипломат был вхож в круг Эйленбурга, и при их помощи мы предотвратили воинственный ответ Германии.

— Времена изменились! Но надо действовать через британцев. Наше участие, как главных врагов Германии, развалит дело. Фридрих фон Хольштейн выступает за дружеские отношения между Германией и Британией. Нас он не любит. К нему надо будет подойти через англичан.

— Это не проблема. У нас есть друзья в Британии. Но как все это связать — я имею в виду ту интересную информацию, которой ты владеешь?

— Надо обнаружить твердый компромат… или его создать!

* * *

Джон Покок принес ценные сведения Роджеру по делу о Максиме Королеве. Французская жандармерия, которая вначале неохотно, но потом с каким-то особым рвением взялась за расследование контактов Королева во Франции, обнаружила большое подвальное помещение в доме, где проживал Жорж Лемер. В подвале находилась целая химическая лаборатория, однако какой-либо документации обнаружить не удалось. Видно, Лемер и люди, работающие в лаборатории, все увезли с собой перед исчезновением. Самого Лемера также не удалось найти. Соседи говорили, что он жил довольно открыто и богато, в его дом часто приезжали гости, но все они, включая прислугу, внезапно исчезли за несколько дней до прихода жандармов. Это могло означать, что у них был хороший осведомитель из числа жандармов. А этот факт заставил начальство заняться этим делом вполне серьезно.

— Джон, ты не будешь возражать, если этим вопросом займусь я лично — у меня есть на то личные причины? Я встречаюсь с девушкой, которая также занята исследованиями, возможно, схожими с теми, из-за которых убили русского инженера в Лондоне. Ее недавно ограбили — унесли документы. Дело более серьезное, чем может показаться. Речь идет о важных военных технологиях, которые могли разрабатываться в Британии, но попали во Францию. Но Франция — это не конечная цель.

Когда он объяснил это послу Френсизу Берти, тот заметил:

— Будьте осторожны. Мы все же дипломаты, а не следователи. Наша задача — передать сведения в центр, а не бегать по Парижу в поисках преступника, и я надеюсь, несмотря на все ваши чувства, вы знаете лимиты, которые дипломаты обязаны не переступать.

Несмотря на предупреждение, Роджер твердо решил, что будет заниматься этим делом непосредственно. Он добился встречи с начальником отдела криминального расследования Люком Аршамбо и попросил материалы дела, а заодно походатайствовал о более внимательном расследовании кражи в квартире у Гертруды Шмидт. Встреча приняла неожиданный поворот, когда Аршамбо заговорил о Лемере:

— Я не хочу особенно на эту тему пока распространяться, так как то, что я услышал от своих подчиненных, выглядит фантастично. Расскажи я это общественности, кто-то скажет, что мы начитались Жюля Верна, или мои подчиненные были пьяны при исполнении служебных обязанностей. Начну с того, что, как только мы получили запрос с вашей стороны, мы действовали несколько официально и, возможно, неосторожно. Ну не мог я сразу заподозрить его в темных делах — мало ли почему он переписывался и посылал деньги Максиму Королеву. Очевидно, если Лемер делал заказ Королеву, значит, он не был заинтересован в его убийстве. Мы через банк узнали адрес Лемера, и я отправил жандарма в его дом. Того не было дома, и жандарм попросил слугу передать, что мы интересуемся его рутиной, финансовой операцией в банке. Лемер появился у нас через несколько дней, но когда он услышал имя Максима Королева, то насторожился. Он сказал, что владеет небольшим бизнесом по производству очищающих средств, и Королев получил от них заказ на производство оборудования. Тут я сказал, что хотел бы посмотреть на его производство. Здесь, как мне показалось, он запаниковал и сказал, что его производство находиться за пределами Парижа. Но чутье меня не подвело — я потребовал адрес предприятия немедленно. Он мне его дал и… не знаю… Не мог же я его задержать только из-за этого? Итак, он ушел, а я направил запрос выяснить, что там по адресу располагается, но ничего там не было. Тут я решил его прищучить за дачу ложных показаний. Я послал жандармов в его дом, но там никого не было. Когда на следующий день опять никто не отозвался, мы решили дом обыскать. Дальше вы знаете… Джон Покок говорил вам про лабораторию…

— Да. А что насчет фантастики?

— Так вот, я естественно отправил всем запрос найти Жоржа Лемера. Его знают немало людей в Париже. Он действительно имеет отношение к некоторому химическому производству, интересовался двигателями и т. д. Несколько дней назад мне доложили, что в Нанте видели человека, похожего на Лемера. Он был в трехколесном автомобиле, типа первых машин Бенца. Когда два жандарма попытались остановить самоходное средство, он прибавил газу и… взмыл в воздух…

— То есть как?

— У меня тоже много вопросительных знаков в голове. Да, судя по показаниям жандармов, произошло то, что описано в фантастических произведениях. Сзади водителя поднялся какой-то зонт, стал бешено вращаться, и автомобиль, взмыв в воздух этак на двадцать метров, перелетел через череду домов на другую улицу, а там его уже след простыл…

— Странно…

— Я вчера по этому поводу стал интересоваться всякими летательными аппаратами, ну, вы знаете, типа «Демуазеля» Альберта Санто-Дюмона…

— Это громоздкий аппарат…

— Может, кто-то там его модифицировал. Есть еще Гироплан номер 1, который, как мне сказали, могли модифицировать и приделать один ротор к автомобилю… Я уже сделался спецом в аппаратах тяжелее воздуха. В любом случае, это все, что я знаю…

— Мне кажется, что мы имеем дело с людьми, которые заняты разработкой новейших технологий в области авиационного транспорта и… может быть, энергии…

— Да, и что самое интересное, об этом не знает французское правительство, несмотря на то, что это происходило здесь… я имею в виду все эти изобретения. Я доложил начальству, и мне поручено заняться этим вплотную, вместе с британскими коллегами. Поэтому я охотно делюсь этой информацией с вами. У вас в Лондоне там тоже могут происходить какие-то секретные исследования…

— Без ведома правительства…

— Вам лучше это знать.

— Интересно, кто же все эти люди и что их связывает?

— Это нам и предстоит узнать.

Али прибыл в Прагу вместе с венгерским революционером Золтаном Борошем, с которым он встретился в Вене. Мечтавший о независимости Венгрии и активно участвовавший в секретных революционных ячейках империи, Золтан имел связи с активистами из Чехии, Сербии и из других уголков Австро-Венгрии. Идея о создании воздушного флота заинтересовала Золтана, и вместе с Али они начали поиск всевозможных инженеров и конструкторов среди этнических меньшинств империи. Так он вышел на некоего Карела Земана из Праги. После вполне невинной переписки, предлагающей создание инженерной компании на тот случай, если эта переписка попадет в руки полиции, Карел Земан назначил встречу в ресторане «Стимпанк» на улице в Колковне, недалеко от центральной площади города.

Если Вена впечатляла своими дворцами и зданиями в архитектурном стиле 19-го века со своими золотыми куполами и инкрустациями, то Прага был городом готики и позднего барокко, который дополняли туман и темные дороги из булыжника. В этот мир средневековья временами вторгался арт-нуво таких художников, как Альфонс Муха, и Али, который посещал город впервые, не мог не восхититься городской архитектурой.

Однако было в Праге и нечто другое, что составляло редкий контраст изяществу его фасадов. Так, Али был несколько изумлен грубым поведением официантов в ресторане «Стимпанк», но Карел Земан успокоил их — ничего личного, в Праге грубость не редкость, так же, как и писающие в кустах чехи, которых Али тоже заприметил в первый день.

— Зато инженеры мы отменные. Недаром вся тяжелая промышленность находится у нас.

— Инженеры у вас хорошие, — вставил Золтан. — Но тяжелая промышленность у вас потому, что австрийский узурпатор решил держать свою родину в чистоте, а все производство вести за пределами Австрии.

Карел Земан открыл папку с графическими изображениями.

— Это мои эскизы, — объяснил он. — Здесь два летательных аппарата и две субмарины. Все готово — остается только построить.

— Остается многое! — сокрушился Золтан. — Деньги, место…

— Успокойтесь, — сказал Али. — Деньги найдем и место. Это вы один все придумали? Можете чуть-чуть рассказать?

— Есть у меня друг из Америки. Сейчас подойдет, его зовут Кристофер Ллойд. Я не совсем уверен, что мы должны говорить ему о наших истинных намерениях. Можем ограничиться тем, что вас интересуют коммерческие перевозки.

Карел Земан начал рассказывать, как он учился короткое время с Николой Теслой в Праге, получил диплом инженера, но потом решил применить свои знания в кинематографе для создания спецэффектов. Он уехал в Париж, чтобы учиться кинематографу у известного мастера Жоржа Милье. Затем вернулся в Прагу и работал на местной киностудии. После нескольких лет работы на студии, где он снимал фильмы по мотивам произведений Жюля Верна, он решил сконструировать свои аппараты и предложить их для массового производства. Однако поддержки среди бизнесменов он не нашел. В ходе работы над своими конструкциями он как-то встретился в Лондоне с американским инженером, и они вместе начали разрабатывать воздушные и морские аппараты.

— А вот и он!

К столику подошел высокий мужчина и сухо поздоровался.

— Что-то не похожи ваши друзья на инженеров, — бросил он Карелу Земану.

— Они… люди дела… и чести. По правде говоря, у них есть некоторые политические цели тоже.

— Политика меня не интересует, — резко сказал американец. — Рано или поздно, любое благородное дело кончается плохо. Меня интересует, кто будет применять то, что я придумал. Техника — вот что облегчит жизнь людей.

Тут вмешался Али:

— Ваши изобретения попадут в хорошие руки… Мне наш друг Карел показал некоторые чертежи, и меня они крайне заинтересовали.

— У меня два десятка моделей. Я могу преобразить мир!

— Могли бы вы хоть рассказать об одной модели… на чем основано действие…

— Вы, что, разбираетесь в этом? — резко перебил Кристофер Ллойд.

— Я закончил Сорбонну… хотя и по специальности врача…

Ллойд залился истерическим смехом. Карел Земан посмотрел умоляюще на Али и Золтана, чтобы извинить его за этого сумасшедшего американца. Однако южная кровь начала закипать в жилах Али:

— И что смешного я сказал?

— Ничего! К вам это не относится, — сказал вдруг успокоившийся Ллойд. — У меня в жизни был один врач… и… к делу сейчас это не относится. Вы, по крайней мере, изучали химию. Тогда попытаюсь немного потолковать вот об этой машине.

Из-за пазухи он достал рисунок огромного парусного корабля с паровыми насосами по бокам и различными вооружениями на палубе.

— Восхищены?

— Хороший рисунок. Очень впечатляет. Прямо как из романов… — но тут Али остановился. Может, ссылка на художественную литературу оскорбит этого и до того полоумного американца. Надо полагать, что у Карела Земана на чертежах летательные аппараты тоже были несколько художественны. Однако, как уверял его Золтан, Карела аппараты летали. Поэтому Али спросил:

— Кажется, они работают на пару?

— Ну и что? — вопросом на вопрос ответил Ллойд.

— Пар… — Али поглядел на убранство ресторана «Стимпанк», — пар впечатляет… но это вчерашний день.

— Назад в будущее! — вскричал Ллойд. Сидящие в ресторане обернулись на его выкрик, и он уже более тихим голосом сказал:

— Вы слышали об электромеханическом генераторе Теслы на паровой энергии? Это — сила! Огромная сила, которой можно даже вызвать землетрясение, что и сделал Тесла в Нью-Йорке несколько лет назад.

— Это очень интересно, — сказал Али. — Мне надо про это побольше разузнать.

— Что касается вопроса о том, почему пар уходит в прошлое, так это из-за того, что большим корпорациям это становится не выгодно. Рокфеллер, этот негодяй, делает миллиарды на нефти и хочет посадить всех на гидрокарбоновую иглу. Все правительства — это только пешки в руках крупных промышленников.

— У вас вполне марксистские взгляды на вещи. Ряд моих друзей одобрили бы вас. С вами определенно мы будем рады работать.

— Смотрите, что происходит с пишущими машинками, — продолжал Ллойд. — Механизмы на них ставят от корпорации «Window», а ведь были гораздо лучшие модели, например, от «Perfect». Так теперь хозяин «Window» всех задушил, точно так же, как Рокфеллер это сделал со своими более мелкими конкурентами. Теперь что первый, что последний занимаются благотворительностью — создают фонд для помощи бедным… Какая патетика — и мы это глотаем.

— Хоть что-то, — вставил Золтан. — Ведь многие копят деньги на своих счетах или тратят только на свое удовольствия…

— А, знаю, — сказал Карел Земан. — Хочешь оправдать своего венгра Шороша… грабителя на бирже… он верит в силу рынка…

— Я тоже верю в свободный рынок. Моя революция — это освобождение Венгрии, а не перераспределение собственности.

— Давайте все ваши схемы, — Али потянулся за рисунками, но Ллойд остановил его.

— Не так быстро… Мне нужна конкретная информация. С кем я буду работать?

— Я предлагаю вам поехать в Париж и на месте поговорить с моим… другом. Он вам все объяснит. У нас даже есть ангар, где вы сможете сконструировать свои аппараты. Деньги будут… за это не волнуйтесь.

После встречи Али направился на центральную площадь, где нанял конный экипаж до Конопиште, что находился в 50 километрах от Праги. Там в известном замке австрийского кронпринца Франца Фердинанда проходил званый вечер, на который Али удалось раздобыть приглашение с помощью чешских знакомых. Замок был приобретен Франц Фердинандом в 1887 году, и он предпочитал проводить время там, чем в резиденции в Вене. Особой его страстью была охота, и в замке находилась огромная коллекция рогов убитых оленей — за время своей жизни кронпринц Франц Фердинанд со своими приятелями истребил около двухсот тысяч различных животных.

В тот вечер, когда туда прибыл Али, Франц Фердинанд завершил очередную охоту. Было около пятисот приглашенных: еда была изысканной, а шампанское лилось рекой. Однако круг людей, которые имели доступ непосредственно к кронпринцу, был узок. Он был высокомерен и общался с несколькими близкими людьми вокруг себя. Но Али прибыл на вечеринку не для того, чтобы встретиться с Франц Фердинандом. Его должны были ввести в круг чешских бизнесменов, которые были заинтересованы в одной коммерческой операции в Париже. Али тут же написал своему лидеру Эмилю, что проект может представлять интерес и может пополнить бюджет их движения. А заодно он надеялся, что расширит свой круг знакомых из числа революционеров или борцов-освободителей.

Его встретил молодой человек по имени Виктор Конечны, торговец недвижимостью. А тот, в свою очередь, представил его своему приятелю, тоже по имени Виктор:

— Граф Виктор возглавляет фирму по торговле недвижимостью «Башня».

Стоящий перед Али джентльмен имел глубокий порез на левой щеке.

— Али Гасымбек, — представил его Виктор Конечны. — Сын нефтепромышленника из Кавказа, торговец искусством.

— Ну, я надеюсь, что мы найдем быстро общий язык. Два коммерсанта, — весело сказал граф Люстиг.

Али кивнул.

— Шумно здесь у вас для обсуждений, однако.

— Я близкий человек Франца Фердинанда. Не могу отказать его высочеству… Приходится посещать все его многочисленные охоты и мероприятия. Но вот мы можем присесть где-нибудь…

Он поискал глазами просторы замка и указал на второй этаж: — Там комната поспокойней.

Когда они втроем уединились, граф сказал:

— Я ищу серьезных партнеров в Париже. Мне на глаза попалась статейка, что муниципалитет Парижа собирается демонтировать Эйфелеву башню.

Али удивленно поднял брови.

— Удивительно? — продолжал граф. — Нет, на самом деле. Может, вы слышали, что великий французский писатель Мопассан ненавидел башню и поэтому… часто там обедал, чтобы не созерцать ее со стороны. Не вписывается эта башня в архитектурный ансамбль Парижа. Ну, это об эстетике… есть и экономическая сторона дела. Содержать ее дорого. Так вот, она, как я навел справки, будет демонтирована…

— Интересно… И как можно на этом заработать?

— Я ищу людей во французском правительстве. Мы можем купить это дешево, если пошустрить, и продать кому-нибудь. Я думаю, что найдется немало людей, кто захочет ее купить. В частности, я знаю пару американцев, которые хотели бы разобрать и унести ее на свой континент. Наверно, это мода пошла с тех пор, как французы подарили статую Свободы американцам. Они все хотят туда перетаскать, — усмехнулся граф Люстиг и продолжил:

— Я совершенно случайно узнал от моего друга Виктора Конечны о широких возможностях вашего друга… его зовут Эмиль… Рум, кажется.

— Да, так оно и есть. Только Виктор мне намекал, что вам нужны бумаги… эээ… документы.

Здесь собеседники стали говорить тихо:

— Да, мне нужны документы… понимаете… нужно удостоверение члена правительства Франции… Нам надо быстро завлечь американцев. Для этого нужны документы… А потом сделаем все, как по закону… Ставка большая, можно заработать кучу денег.

Али подумал несколько секунд:

— Этот проект попахивает…

— Немного попахивает — согласен, — перебил его граф Люстиг. — Но ведь вы тоже как-то странно скупаете все картины в Вене, как мне сказал Виктор. В таком количестве… и пока не продаете их. Тоже странно, не так ли…

— Рыбак рыбака видит издалека, — улыбаясь, сказал Али. — Правда, цели, наверно, у нас разные…

— Не знаю, меня интересуют деньги. А вас что?

Али посмотрел на них и понял, что перед ним коммерсанты, а не революционеры. Впрочем, он и не ожидал ничего другого. Ему после разговора с Карелом Земаном показалось, что все чехи мечтают о независимости Чехии от Австрии. Но были и так называемые «реалисты» во главе с Томашем Масариком, ратующие за реформы в Чехии в составе империи. Но здесь, в Конопиште, людей, вовлеченных глубоко в политические проблемы, было мало: на вечере царила бесшабашная атмосфера. В конце концов, миллионы людей живут своей обыденной жизнью и их интересует банальные вещи — деньги, семья и личное благополучие. На его родном Кавказе даже многие ярые мусульмане были счастливы или, по крайней мере, смирились с тем, что ими правит русский царь-христианин. Но вслух он только сказал:

— Я думаю, что наше сотрудничество будет успешным, — подытожил Али.

Эдмунд Свансон поручил всей своим подчиненным заняться поисками Кристофера Ллойда — где и когда он оставался в Лондоне и с кем входил в контакт. Однако главного свидетеля — Дугласа Рикета, на которого и работал американский инженер, не было в Лондоне. По словам его секретаря, он отбыл на континент во Францию, чтобы принять участию в очередных гонках. Работники Дугласа Рикета описывали американского инженера как очень эксцентричного, тяжелого на характер, но, несомненно, гениального изобретателя. Он очень рьяно взялся за проект. Один из работников сообщил, что Ллойд был недоволен, что не хватало финансирования, а Военное министерство, куда обратился Рикет за помощью, решало вопросы медленно. Ллойд был нетерпелив. Кроме того, по словам одного из инженеров, Ллойд говорил о каком-то новом топливе для двигателей, которое могло бы существенно изменить летательные свойства создаваемого аппарата.

Свансон, изучая дело, понимал, что ему нужны не просто сыщики, а специалисты — инженеры, конструкторы, физики и химики. Да, двадцатый век диктует свое — прогресс заставляет всех вооружиться знаниями.

Как это было и ранее, друг Свансона Конан Дойл пришел на помощь. Во время визита в клуб «Афиниум» писатель пригласил его на интересную встречу со знакомым ученым — Генри Джозефом Раундом. Генри Раунд только что успешно завершил опыт по новому типу освещения — электролюминесценции. Как говорил ученый, его открытие позволит выпускать совершенно новые образцы светового освещения и, более того, будет применимо и в других областях, в том числе военных. Тут Свансон и попросил его проконсультировать насчет проектов Ллойда и русского инженера Максима Королева. Конан Дойл поддержал следователя, заявив, что между двумя этими событиями есть определенная связь. Генри Раунд, изучив оставшиеся чертежи воздушного судна и переписку Королева, сообщил:

— Связь… есть. Это говорит человек, работающий на Марко́ни…

Генри Раунд работал на телеграфную компанию, основанную известным изобретателем радио Гулье́льмо Марко́ни. При этом имени Свансон немного возбудился — неужели он вышел на что-то гениальное, и его расследование будет иметь такое же революционное значение, как и все эти изобретения великих ученых? Нет, не может все закончиться банальной разборкой между революционерами или криминальными элементами.

— Какая связь?! — почти что криком спросил Свансон.

— Энергия и двигатель. Мы уходим от парового двигателя к топливному — от угля к нефти. Эта и есть революция сегодняшнего дня. А вот Королев, возможно, углядел нечто большее… Теперь я это тоже стал понимать. Это радиоактивные элементы, — энергия завтрашнего дня. Мощная энергия, которая может поднять летательные аппараты вверх как пылинку… Хотя я думаю, в ближайшее время мы увидим развитие уже существующих двигателей на бензине. Они сейчас стали широко использоваться для автомобилей и кораблей. Скорее всего, летательные аппараты тоже будут работать на этом топливе. Но Королев что-то в этом увидел… Хотя, может даже и не он, а его заказчик в Париже — он точно гений!

— Я опросил людей, которые работали с американским инженером Ллойдом. Говорят, он был помешан на паровых двигателях.

— Почему был? Разве он тоже убит? — вставил Конан Дойл.

Свансон дернулся:

— Да я как-то по привычке… исчезновение часто заканчивается… убийством.

— Печально, — отметил Раунд. — Может быть, наука потеряла гениальных изобретателей. Хотя, конечно, рано или поздно человечество приходит к изобретениям, навеянными временем. В истории были примеры, когда то или иное новшество или изобретение определенного ученого утрачивалось или оставалось неизвестным. Но, в конце концов, кто-то к этому приходил. Просто мы можем потерять время.

— О каких изобретениях вы говорите? — спросил Свансон.

— Например, гелий, как химический элемент, был открыт в прошлом веке, а точнее в 1868 году французским ученым Жюлем Янсеном, притом одновременно с ним это независимо сделал Норман Локьер, но вот официально элемент был признан в 1895 году благодаря шведским ученым. Телефон, который все прочнее занимает место в нашем быту, был придуман задолго да Белла. Есть и другие примеры…

— А я читал, что в Древнем Риме кто-то изобрел гибкое стекло и… был казнен за это, — отметил Конан Дойл. — Римский император Тиберий, кому изобретатель показал это стекло, испугался, что оно заменит золото и серебро. Кстати, до сих пор нам неизвестно, что это такое — гибкое стекло.

— Может, это и миф, — ответил Генри Раунд. — Или за стекло они приняли что-то другое.

— Мне кажется, иногда изобретения специально предаются забвению, — бросил Конан Дойл.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хотел бы, чтобы наш друг следователь знал про историю с башней Теслы.

Уже обращаясь к Свансону, Конан Дойл сказал:

— Ты знаешь про работы Николы Теслы по передаче энергии без проводов? — спросил Конан Дойл. — На Ниагаре, в Америке, Тесла соорудил башню для передачи электричества и сообщений на дальние расстояния. В прошлом году он вынужден был перестать работать над этим проектом. Спонсор проекта, финансист Морган закрыл проект.

— Маркони уже изобрел это — мы все это знаем, — бросил Раунд несколько пренебрежительно. — А Тесла — немного фантазер. То он устраивает землетрясения, то он придумывает черт знает что… Фантазий больно много.

— Я думаю, Генри, мы как-то недавно обсуждали это. При всем моем уважении к Маркони, на которого ты работаешь, изобретение Теслы намного шире. Компания Маркони передает только сообщения…

— Тесла не верил в возможность передачи сообщения по радиоволнам, которое было открыто Герцем, — перебил Генри Раунд. — Но Маркони это доказал — это возможно, черт побери! Изобретение Маркони работает, а что там надумал Тесла, мы не знаем. Короче, я скептически отношусь к заявлениям Никола Теслы.

— А мне кажется, многие испугались возможности передачи энергии по воздуху. Это означает потерю большого бизнеса…

— Я не согласен. Телеграф работает, и компания Маркони приносит доходы. Кто и чего испугался? Никто ничего не испугался… Все работает.

— В том то и дело, что при помощи радиосообщения люди смогут без контроля правительства передавать сообщения. А теперь, представь, что это произойдет с энергией. Эдмунд, я думаю, что неспроста в твоем деле есть след революционеров. Идея Теслы крайне перспективная, и я думаю, к этому кто-нибудь когда-нибудь вернется.

— Не удивлюсь, что и Дуглас Рикет тоже будет объявлен вскоре в розыск, — задумчиво сказал Свансон.

Артур Барроуз был приглашен на ужин к одному из друзей по Консервативной партии, где должны были обсудить вопросы внешней политики. Перед уходом он стал перелистывать газеты, которые утром не успел прочитать, и увидел на второй странице «Телеграфа» заметку — «Группа консерваторов против Бальфура». Он сел в кресло и стал внимательно читать.

— Да, может это знак, — вслух произнес Барроуз после прочтения.

Тут он решил просмотреть другие газеты и увидел статью про… себя в «Дейли Миррор». Вначале он удивился, увидев эту газету у себя на рабочем столе. «Дейли Миррор» считалась газетой левых идей и феминисток. Но, очевидно, его личный секретарь Берримор неспроста положил эту газету ему на стол — именно из-за статьи о нем самом, Артуре Барроузе. Статья резко критиковала анти-суфражисткие взгляды консерваторов, и больше всех досталось Артуру. Читая статью, Артур подумал, что журналист хорошо поработал, собрал материал, взял интервью и, более того, ему были известны и некоторые подробности обсуждений Артура Барроуза с коллегами по партии, сделанные в частной обстановке.

Ужин был сервирован по первому классу — Барроуз всегда обращал внимание, насколько тщательно хозяин приема или ужина соблюдает весь установленный этикет. За столом сидели примерно двенадцать джентльменов, и разговор обещал быть интересным в свете разворачивающихся событий в Европе, особенно вокруг Германии. Барроуз, как один из главных экспертов по международным вопросам, должен был быть активным, но мысли его иногда рассеивались. Он все думал о заметке. И, наконец, он сказал то, что его беспокоило:

— Что вы думаете насчет сегодняшней статьи в «Телеграфе»?

Он намеренно не стал пояснять, о какой именно статье шла речь. Собеседники замолчали. Последовал вопрос: — Статей было много… на передовице…

— Я имею в виду статью на второй странице…

Он сделал паузу, дожевывая еду, одновременно рассчитывая, что кто-то из однопартийцев сам выскажется по интересующей его статье. Нет, маневр не удался.

— О группе в нашей партии… против Бальфура…

Несколько гостей просто сухо сказали, что читали. Нет, и это не то, что нужно. Разговор на эту тему пошел вяло. Артур Барроуз был разочарован и почти что вспылил:

— Ну что, мы все… не можем обсудить важные внутрипартийные разногласия!

— А время ли? — сказал хозяин ужина.

И тут Артура прорвало:

— Время! Пора избавиться от Бальфура. Он не смог привести партию к победе и сейчас навязывает вещи, чуждые нашей партии. Например, суфражизм… Неплохо было бы ему наконец, жениться, чтобы он знал, о чем мы говорим.

Несколько гостей сделали попытку пошутить на эту тему. Хозяин же был несколько удивлен решительностью Барроуза. Тот всегда был за строгую партийную дисциплину.

— Теперь уже не время ждать и смотреть, как либералы протащат народный бюджет, а потом и суфражизм, а потом что-то еще, — говорил Барроуз.

На следующий день Барроуз вызвал к себе сына Реймонда и сказал возбужденно:

— Я тут сорвался, кажется. Выступил против Бальфура. Не знаю — прав ли я или нет. Но… думаю, что мне стоит попробовать…

— Что?

Артур Барроуз после небольшой паузы сказал:

— Стать лидером партии. Вместо Бальфура.

Реймонд был удивлен: — Отец, на тебя это как-то непохоже…

— Ты хочешь сказать, что я недостоин этого… я не смогу… Что на меня непохоже? — несколько раздраженно спросил Артур.

— Я думаю, что ты этого давно достоин. Вот только правильно ли выбран момент?

— Когда? Когда Бальфур проиграет… Тогда будет поздно. Либералы могут протащить сейчас все, что хотят. Хорошо, что есть Палата лордов, где мы сможем блокировать безумные идеи либералов.

— Тебе видней, отец. Конечно, мы тебя поддержим и поможем чем сможем.

Артур Барроуз несколько успокоился и сказал спокойно:

— Звучит это, конечно, не по-джентльменски. Надо собрать материал на Бальфура и дать какому-нибудь журналисту. В «Телеграфе» была статья про него. Может, стоит с этим же журналистом и развить эту тему.

Реймонд удивился еще больше:

— М-да, отец, на тебя это нисколько не похоже…

— Я знаю. Ты читал статью в «Дейли Миррор» про меня?

— Я не очень-то читаю эту газету…

— Я тоже. Меня критикуют за анти-суфражисткие взгляды. Материал собран основательно — журналист хорошо поработал. Впрочем, я не скрываю своих взглядов на этот счет. Но надо отдать должное журналисту — он сделал свою работу хорошо.

— Мне теперь понятно…

— Понятно — так действуй!

— Хорошо. У меня к тебе тоже есть просьба. Вернее, от нашего французского друга Андре Дешампа. Как бы тебе сказать…

— Скажи, как есть.

— Это тоже касается компромата.

— Да? — заинтересовался Артур Барроуз. — В отношении кого?

— Это касается Германии. Ему стало известно о… содомии… во дворце кайзера Вильгельма. Он хочет полностью расследовать этот вопрос.

— Господи! Насколько это серьезно? Это бомба! А что я могу сделать?

— Фридрих фон Хольштейн — эта важная фигура во внешней политике Германии.

— Конечно, знаю я его. Это один из немногих политиков, с кем мы можем говорить.

— Так вот, есть сведения, что адъютант кайзера генерал-лейтенант Куно фон Мольтке имеет сексуальные связи с мужчинами, в том числе и с близким другом кайзера Филиппом Эйленбургом, который…

— …враждует с Фридрихом фон Хольштейном, — завершил Артур Барроуз. — Да… это что-то!

Наступила пауза. Реймонд дал время, чтобы отец подумал.

— Что ты думаешь на этот счет?

— Я думаю, что надо действовать, черт побери! Есть ли материал, который мы могли бы передать Хольштейну?

— Пока нет. Но в этом направлении ведется работа, как мне написал Дешамп. Кстати, если пошла такая бодяга… то может тебе известно… что Бальфур тоже…

— Что?! Что с ним?!

— Говорят, что он любитель острых ощущений, как, например, удовольствий от плеток и прочей ерунды. Тебе, наверно, известно, что, несмотря на его статус холостяка, у него давние отношения с Мэри Чартерис.

— Госпожа Чартерис или леди Эльчо. Её знаю — она возглавляет клуб под названием «Души». Я там был пару раз — милая группа людей, но сейчас они все реже и реже собираются. Но я не знал, что у него такие извращенные вкусы.

— Так говорят, это не подтверждено, но, может, стоит покопать глубже.

Артур Барроуз вздохнул:

— Сынок, это все не совсем по мне. Поверь, в наш век информации, газет и журналов, когда вкусы общества формируется не за счет устоявшихся веками традиций, а стремительно изменяющихся отношений под влиянием технологий и массового общественного разврата… да-да… разврата, нам, похоже, придется играть в эти игры.

— Меня не надо особенно убеждать.

Али в то утро встал и посмотрел на застуженную морозом улицу, по которой брели несколько рабочих, один из которых нес перед собой тележку с инструментами. Иногда бывают дни, когда не хочешь работать, подумал Али, даже не хочешь выходить на улицу. Он себе мог позволить такую роскошь — остаться дома и пить чай. Однако большинство людей этого сделать не могут — он посмотрел на чернорабочих на венской улице и в голове всплыла картина Эдварда Мунка «Крик». Новое искусство рождено самим временем, подумал Али.

Зазвенел звонок — почтальон принес очередное письмо из Баку. Сестра Али Айнур написала полное нежности письмо, где говорила о том, как она и все члены семьи скучают по Али.

Все ясно, сестра звала его обратно в Баку и, наверно, письмо было написано по просьбе или указанию отца. Тактика запугивания не произвела эффекта, и теперь Гасымбек-старший пустил в ход жалость. Конечно, Али любил сестру и даже думал, что ей будет лучше переехать в Европу, чем жить там, в мусульманской среде, и быть выданной замуж за какого-нибудь мракобеса. Отец Али хоть и был человеком относительно прогрессивных взглядов — поэтому и отправил Али на учебу в Европу — но, когда дело доходило до семьи, женитьбы или замужества — его традиционализм брал верх. Тем более, он несколько по-разному относился к сыновьям и дочерям, которых у него в общей сложности от двух браков было семеро. Теперь, очевидно, отношение отца к Европе и ее ценностям несколько изменится после того, как Али не подчинился его приказу вернуться на родину.

Али не оставил без ответа письмо сестры, но решил и не вступать в полемику. Он написал:

«Дорогая сестричка! Я очень по тебе соскучился и по всем в семье. Я очень хочу приехать, однако получил очень хорошую возможность пройти практику у известных врачей в Австрии. Такую возможность упускать нельзя. Посылаю тебе дрезденскую фигурку — помню, что ты их собираешь».

Свободное время Али проводил между свиданиями с Фрейдой, ее кругом богемных знакомых и своим бакинским другом, революционером Матвеем Скобелевым. В один из посиделок со Скобелевым и Троцким в кафе «Централь», Али увидел молодого художника Адольфа Гитлера, с которым познакомился в Академии изящных искусств, и пригласил его к столику.

— Как идут картины?

— Пытаюсь продать… ищу работу, заказы. Мне живется тяжело…

— Я понимаю…

— Что ты понимаешь? — резко отрезал Адольф, глядя на Али. — Кто сам не побывал в тисках удушающей нищеты, тот никогда не поймет человека внизу. А ты, судя по одежде, никогда там и не был. Если изучать социальную проблему сверху вниз, ничего, кроме поверхностной болтовни и лживой сентиментальности, не получится, а то и другое только вредно. Первое потому, что не позволяет даже добраться да ядра проблемы, второе потому, что просто проходит мимо нее.

— Ты меня не знаешь, и не стоит так судить обо мне. Хотя признаю, что в низах никогда не был. А вот этот человек, — Али указал на Троцкого, — знает, что такое нужда.

— Я даже сидел в тюрьме… — начал Троцкий.

— Откуда вы? — опять перебил собеседника Адольф.

— Из России…

— Он — революционер…

Гитлер недовольно повел носом:

— Надеюсь, вы не из социал-демократов? Откровенно говоря, не очень доверяю социал-демократии…

— Это почему же? Уж кто-кто, а они знают проблемы низов.

— Не в этом дело… Выход из проблемы, который они предлагают, мне не нравится… Вы из России? — вновь спросил Адольф.

— Да…

— Еврей?

— Господи! Какое это имеет значение? На вас тоже так вредно действует вся эта истерия венского бургомистра?..

— У меня свое мнение на этот счет… Мне не нравятся разговоры про еврейскую веру… Это христианский шовинизм. Однако мы сталкиваемся не только с религиозной проблемой. Просто я стал замечать, что социал-демократическая партия здесь в Вене представлена почти исключительно евреями. Извиняюсь за прямоту, но это вызывает подозрения…

— Во всемирном еврейском заговоре? — с иронией спросил Троцкий. — Мы не сможем победить монархию, а это изжившая форма правления, если позволим националистическим чувствам овладеть нами.

Гитлер промолчал. Али вступил:

— Знаешь, я хочу тебе помочь… Я занимаюсь, кстати, скупкой художественных произведений… И это не милостыня, — опережая реплику Гитлера сказал Али. — Вот мой адрес. Давай принеси мне свои работы… Кроме того, у меня есть подруга, которая хорошо знает Климта…

У Гитлера загорелись на секунду глаза.

— Может, он тебе поможет… правда, он — странный тип… для меня он странный…

— В каком смысле?

— Ладно, об этом не будем. Не хочу оскорблять вашу братию художников. Но вы все немного странные…

— Я знаю, что ты имеешь в виду… Я как раз за нормальное искусство. Только вырождающаяся богема наших больших городов может испытывать удовольствие от всякой дряни, что называется современным искусством. Хоть я и живу очень скромно, но посещаю оперу и театры. Вот я был недавно на постановке «Убийца — надежда женщин» молодого автора и так называемого художника Оскара Кокошки. Мне просто — я извиняюсь — блевать хочется! Только идиоты могут отыскивать жемчужное зерно в навозных кучах этой литературной китайщины и дегенеративного искусства!

Во время очередного свидания с Фрейдой Али заговорил о молодом художнике, которому ему почему-то захотелось помочь. И они договорились отвести его к Климту.

Встреча состоялась в салоне моды «Сёстры Флёге» в «Каза Пиккола», которой управляла пассия Климта Эмилия Флёгге. Благодаря патронажу Климта салон был украшен лучшими мастерами венского сецессиона.

— Может, твой кавалер купит платье тебе? — сказал Климт, когда предложил Фрейде встретиться именно в салоне.

— Ты хочешь, чтобы я раскрутила его на хорошую сумму ради твоей Эмилии? — в ответ съязвила Фрейда.

— Почему бы и нет? У русских много денег, и они любят ими швыряться.

— Он не русский…

— Не имеет значения. Все они там с востока любят повыпендриваться.

В любом случае, выбирать не приходилось. Фрейда, Али и Адольф прибыли в салон «Сёстры Флёге» и терпеливо ждали приговора Климта. Последний, разглядывая картины Гитлера, сказал тому:

— Молодой человек, у вас неплохо получается. Я не думаю, что могу вам помочь… У вас хорошая рука, вы чувствуете краски… я не знаю, чему бы я вас мог учить.

Гитлер был крайне польщен, услышав похвалу из уст самого Климта. Он собрал свои картины и наброски и удалился.

— Надо бы купить пару его картин, — отметил Али.

— Если есть лишние деньги… а они у тебя есть. Я имею в виду, совсем лишние — я не увидела в его картинах чего-то необычного, — сказала Фрейда.

— Раз Климт считает, что у него талант, то вполне возможно через лет пять он станет знаменитостью. Вот тогда цена на его картины поднимется. Ван Гога картины вон как подскочили после его смерти!

— Так что, ты будешь скупать всякое барахло? Насколько это разумно с точки зрения бизнеса?

— Посмотрим…

— А могу я тебя спросить — откуда у тебя столько денег? Чем ты занимаешься?

— Отец у меня нефтепромышленник…

Али пока не решался рассказывать Фрейде про Эмиля Рума и про свою революционную ячейку, хотя и намекнул, что увлекается некоторыми левыми идеями.

— Вообще, отец хочет, чтобы я вернулся, — сказал Али и вздохнул. — Но у меня нет такого желания.

— Я тебя понимаю. Ты уже другой человек. Тебе будет, наверно, тяжело жить в России.

— М-да… Думаю, мне действительно будет тяжело после стольких лет жизни в Европе.

— Тебе надо всерьез заняться медицинской практикой. Ты сможешь вполне безбедно существовать здесь и без отцовских подачек.

— Посмотрим…

Их разговор прервала Эмилия Флёгге и пригласила на чашку кофе в компании с Климтом. Они говорили об искусстве, последних венских сплетнях и потом остановились, конечно, на моде, в салоне одежды — это неизбежно. Климт и Эмилия затронули тему женских корсетов — Али чуть-чуть напрягся, он все еще тяжело привыкал к открытым беседам на подобные темы.

— Корсет — это символ женского порабощения патриархальным обществом, — говорил Климт. — Наша новая линия платьев с Эмилией не предусматривает этого элемента…

— То есть как?! А что вместо этого? — изумился Али.

— Русский дикарь… — вздохнул Климт.

— Я не русский…

Климт не слушал и продолжил:

— Конечно, женщина будет покрыта. Не будет приталенной одежды. Платье должно быть свободным… Эмилия покажи нашу модель «It Girl»… Фрейда, может, примеришь и покажешь своему дикарю, как красивы могут быть женщины без корсета.

Фрейда взяла платье у Эмилии и пошла переодеваться.

— Не обижайся, мой друг, — обратился Климт к Али. — В нашем кругу… богемном… надо отбросить многие условности…

— Пытаюсь…

— Странный ты немного, — прищурив глаза, сказал Климт. — То ли врач, то ли арт-дилер…

— Ну я только учусь… и тому, и другому.

— Вот это странно…

— Как насчет Гитлера? — попытался переменить тему Али. — У него будет успех?

— Посмотрим… Эгон Шилле, которого ты видел как-то в моей студии, непременно будет известным художником. У нас много общего. А вот Гитлер — трудно сказать. Середнячок, таких пруд пруди в Вене.

В это время появилась Фрейда в широком платье, свободно спускающемся с плеч, без узкой талии. Желто-синие лепестки различных цветов — реальных и абстрактных — украшали материал, как будто кто-то вырезал кусок весеннего поля и набросил на Фрейду.

— На Востоке такие платьями никого не удивишь, — отметил Али.

— О! — воскликнул Климт. — Мне, кстати, нравится восточный стиль. Есть у меня несколько идей насчет восточного стиля…

— Ну как, нравится? — спросила Фрейда.

— Отлично, — ответил Али.

— Может, купишь для нее? — спросила Эмилия у Али.

— Ни в коем случае! — запротестовала Фрейда. — Я не для этого надела…

— Решено — покупаю! — сказал Али.

— Я его не буду надевать, — продолжала сопротивляться Фрейда.

— Да ладно, — чуть обиделась Эмилия. — Разорим мы твоего друга…

Али смотрел на Фрейду и хотел подойти и поцеловать ее… сильно-сильно. Климт будто поймал порыв Али и бросил ему:

— Что ждешь? Подойти и поцелуй эту красавицу в… нашем платье. Мы отвернемся…

Али не двигался. Климт подошел и, обняв Эмилию, впился в ее губы страстным поцелуем. Али был несколько смущен, но вдруг тоже решился. Он подошел и как-то неловко поцеловал Фрейду в щеку. Она улыбнулась — тогда он поцеловал ее еще… сильно в губы.

— Поцелуй, — медленно произнес Климт. — И кто его придумал? Анатомия поцелуя сводится к выражению любви. Когда уже нет слов…

Али, наконец, оторвался от Фрейды. «Эти художники, модельеры… вообще, богема, раскрепощают», — подумал он. Вслух сказал:

— Согласно Дарвину, поцелуй это необходимость установления близкого контакта и утверждения отношений…

— О, прошу вас всех! — бросила Фрейда. — Перестаньте говорить о поцелуях с научной точки зрения. Оставьте немного романтики! Ярый материалист Карл Маркс как-то сказал, что, возможно, мы сможем объяснить тайну любви определенными химическими процессами, но разве это будет исчерпывающим объяснением?

— Может, в следующий раз спросим у Зигмунда Фрейда? — предложил Али.

— Ты уже подпадаешь под его влияние?

В салон зашла пара, и разговор на любовные темы прекратился. Али внимательно оглядел важного мужчину в летах, которого сопровождала молодая жена. Глядя на толстый живот мужчины, Али почему-то вспомнил своих друзей-революционеров. Надо к ним заглянуть. И уже секундой позже Али стал себя «психоанализировать». Толстый живот отражал богатство — всех этих богатеев и буржуев. Поэтому, в противовес им, Али задумался о революционерах — людей в целом худых, страдающих от недоедания. Через лет сто живот станет признаком бедности и неправильного питания, но тогда, в 1907 году, все было наоборот.

Усталая Тейра Патрик плюхнулась в кресло. Еще один вечер прошел… Все превращается в рутину.

— Молодец! — услышала она голос из темного угла.

— Я всегда молодец, — вяло ответила Тейра.

— Я про чертежи…

— А! — Тейра немного оживилась. — Завтра у меня обед с Дугласом Рикетом. Он интересуется гонками. Кстати, какой-то там пробег будет из Нанта…

— Стоп! — настороженно сказал голос из темного угла. — Вопрос: это совпадение или нет? Тебе надо выяснить.

— Он туда едет…

— Тебе нужно сопровождать его и разузнать все…

— Как же мои шоу… сюда люди приходят именно из-за меня…

— Я договорюсь… ты же знаешь… Кстати, здесь новенькая — на нее переведем на некоторое время внимание. Пускай по тебе соскучатся.

— Тебе она нравится?

— Кто?

— Не придуривайся! Ты же сам заговорил о новенькой. Уже познакомился с Колетт?

— Да… знаешь, я же люблю умных женщин. Писательница.

— Тебе придется соперничать с женщиной.

— Что ты имеешь в виду?

— А ты не в курсе?! У ней вроде роман с Мисси.

Мисси или Матильда де Морни была известной в парижских аристократических кругах дамой, которая одевалась в мужские наряды и старалась везде показать свое сексуальное влечение к женщинам. Бывшая жена аристократа Жана Годара де Бельбеф, который тоже был гомосексуалистом, Мисси была объектом осуждения и восхищения — в зависимости от политических и социальных взглядов парижан. Что касается Колетт, то в богемных кругах Парижа она была еще более известной, как автор романов о молодой девушке по имени Клодин. Романы были написаны под псевдонимом «Вилли», и все права на авторство принадлежали мужу Колетт — Генри Готье-Виллару, с которым она, в конце концов, рассталась. Однако, оставшись без средств к существованию, Колетт вынуждена была зарабатывать на жизнь танцами. Так она оказалась в «Мулен Руже».

— Нет, честно, пока не в курсе… Я слышал про Мисси и видел ее пару раз в разных салонах. Значит, у них роман? О, богема! Как она привлекательна и… развратна.

— Развратна? Почему? Разве любить женщин — это разврат? Кто установил границы сексуальности?

— Господи, Тейра! Неужели ты тоже заразилась сапфизмом?

— Скорее, устала от мужчин…

Тейра резко вышла из комнаты и последовала в гримерную к Колетт. Последняя уже станцевала свой номер и отдыхала на диване с бокалом вина. Тейра зашла и плюхнулась рядом на диван.

— У тебя будет свой номер, — сухо сказала Тейра.

Колетт устало посмотрела на нее:

— Вроде у меня есть свой номер…

— Ты не понимаешь, я имею в виду главный номер. Ты будешь гвоздем новой программы.

— Здорово! Кто тебе сказал?

— Один наш общий друг…

Тейра вдруг потянулась и поцеловала Колетт. Та не сопротивлялась.

— М-да… ты мне нравишься, — произнесла Тейра, — но женщины все же не мое.

Они молча сидели несколько минут рядом друг с другом.

— Давай еще попробуем, — сказала тихо Тейра и стала страстно целовать Колетт. Та ответила взаимностью.

— Матильда лучше целуется? — спросила Тейра.

— Ей это нравится. Тебе — нет.

— Да, пока может непривычно.

— Ты знаешь, у Матильды задумки насчет поцелуя…

— Интересно!

— На сцене…

— На сцене? Вы с ума сошли!

— А я сейчас подумала… коль скоро я стану звездой очередной программы «Мулен Ружа», то почему бы и нет.

— Да вас растерзают…

— Хочешь вино?

Колет прошла к маленькому столику, где лежала бутылка розового вина и налила бокал для Тейры. Прошла еще некоторое время, пока не заговорила Тейра:

— Да, идея — сумасшедшая, но, может, кто-то должен начать это и быть первым. Наш друг… я интуитивно чувствую, поддержит это.

— А чем все же он занимается? Он, видно, богат. У тебя с ним серьезно?

— Я танцовщица кабаре и этим все сказано… Тебе удачи, — вдруг сказала Тейра и резко вышла из комнаты.

Обратно в своей гримерной она уже никого не нашла.

В поисках следов Лемера Роджер решил порасспросить обо всех необычных случаях, происшедших во Франции и связанных с летательными аппаратами или другими технологическими изобретениями, о которых он мог не знать. Для этого он решил встретиться с журналистом из «Ле Матена», известным в парижских кругах еще и как автогонщик, Жаном дю Тейом. С Жаном дю Тейем Роджер тесно общался также на тему преступлений в Конго. Это был журналист вхожий во многие круги.

Они сели в кафе с видом на Сену и на Собор Парижской Богоматери и вначале поговорили о последних политических новостях.

— Наверное, вы знаете любопытные случаи? — спросил Роджер. — Я знаю, что в Париже каждый день случаются любопытные вещи. Но мне хотелось бы знать что-то более удивительное. Может, из криминала… По долгу службы мы пишем не только о политике. Я собираю газетные вырезки о нашумевших процессах. Есть иногда вещи, которые проходят мимо внимания прессы… Мне, например, очень интересны изобретения. Есть ли у вас на памяти какое-нибудь необычное дело, оставшееся неизвестным широкой публике?

Жан дю Тей пожал плечами:

— Я, конечно, веду записи о некоторых историях с тем, чтобы потом, может, к ним вернуться и написать что-то интересное. Но необычного ничего нет — истории, которыми я занимался, освещались в газетах, и вы, безусловно, читали о них…

— Вы знаете, что произошло с Гертрудой? Ее ограбили…

— О боже! Полиции, надеюсь, сообщили?

— Да…

— Ограблений в Париже много. Вряд ли они найдут воров. И что им понадобилась у студентки?..

— В том то и дело, что можно найти у студентки?

— Неужели… что-то связанное с ее общественной деятельностью? — с оживленным интересом спросил Жан дю Тей. — Мне на ум приходит вопрос Конго.

— На первый взгляд, я тоже так подумал.

Журналист вдруг внимательно стал смотреть на подошедшего официанта. Пока тот обслуживал, он молчал. Наконец, он спросил:

— Неужели дело рук короля Леопольда?

— А чем его может заинтересовать студентка? Материалы по Конго уже широко освещаются в печати, отчасти благодаря вам. Это дело дальше раскручивают британские газеты и мой коллега Роджер Кейсмен.

— Гм… вы встречаетесь с Гертрудой? Здесь что-то связано с вами?

— Не думаю… Я полагаю, что это как-то связано с исследованиями, в которые вовлечена Гертруда. Она работает в лаборатории у Марии Кюри.

Жан дю Тей несколько удивленно кивнул:

— Кому нужны исследования в области физики? Это не военные исследования, и вряд ли они могут заинтересовать воров или даже, скажем, иностранных агентов.

— Я вот думаю, опираясь на сведения о работе Кюри, что там есть интересные моменты, которые могут заинтересовать кое-кого, в том числе военных. Разумеется, речь идет об иностранных государствах. Французским властям все это доступно, но они не очень-то интересуются исследованиями Кюри. По словам Гертруды, только недавно Мария Кюри получила государственную поддержку.

— О ком тогда может идти речь — немцах, наверно?

— Именно. В этой связи, у вас, наверно, есть сведения или сводки о преступлениях или кражах военных технологий и тому подобное.

— Да нет, вроде…

— «Жорж Лемер», это имя ничего вам не говорит?

— Конечно, говорит. Я его знаю. Бизнесмен, как и я, интересуется новой техникой, в частности, транспортом.

— Гонщик?

— По крайней мере, мне неизвестно, чтобы он сам участвовал в гонках. Но он выражал интерес к гоночным автомобилям.

— А как вы с ним познакомились?

— Ну, я — журналист. Теперь даже не помню, где это было в первый раз. Кажется, это было несколько лет назад, по случаю открытия гонки Париж-Мадрид. Он зачастую участвовал во встречах Французского Автомобильного Клуба. Был я у него как-то дома — человек он вполне обеспеченный.

— Вы знаете… он исчез. За ним охотится полиция.

— Интересно… Но я его близко не знал. А в чем дело?

— Видите ли, речь идет о технологических секретах. В Лондоне был убит русский инженер. Лемер посылал ему кое-какие материалы, деньги и так далее. Он в бегах… Последний раз его видели в Нанте.

— О! В Нанте! Это интересно. Я думаю, что я вам могу помочь. У него дома я познакомился с его приятелем. Человека звали Эмиль Рум. Я его потом видел в Нанте. У них там какой-то бизнес. Они строят что-то. Мне показывали новые экспериментальные автомобили.

— Интересно…

— Это на самом деле локомобили, работающие на пару. Мне кажется, у них нет будущего. Так вот, у этого Эмиля я видел чудного инженера из Америки, помешанного на паровых двигателях.

— Кристофер Ллойд! — вскричал Роджер. — С такими горящими глазами и белой шевелюрой!

— Имя я не помню, но, судя по описанию, мы говорим об одном и том же человеке.

— Я думаю, что нам надо ехать в Нант. Вы помните эти места?

— Конечно. Эмиль Рум вел деятельность там достаточно открыто. Он работал над созданием технологического парка и, возможно, продолжает этим заниматься. Помнится, он увлекался Жюль Верном… Хотя почему я говорю про это в прошедшем времени? Насколько я знаю, работа над этим парком там идет полным ходом.

— Нам надо вместе пойти в полицию! Я почти уверен, что все это как-то связано. Вы не будете возражать против встречи с инспектором, который расследует это дело? Его зовут Люк Аршамбо.

Когда Роджер вернулся в посольство, он нашел письмо от знакомого приятеля и депутата Андре Дешампа, который приглашал его на крайне интересную закрытую встречу инвесторов для обсуждения проекта, сулящего большие выгоды. Письмо заканчивалось предложением обсудить и направить проект заинтересованным лицам в Британии.

В отеле «ЛеМерис», одном из самых фешенебельных в Париже, где вся мебель и росписи напоминали век великолепного и расточительного Луиса XVI, Роджер встретился с небольшой группой бизнесменов из Франции, Британии и Америки. Дешамп представил Роджера участникам встречи и своему приятелю Лорену Доминику.

— Советник министра юстиции, мой близкий друг, — и, уже обращаясь лично к Лорену, сказал, — мой близкий приятель, британский дипломат, много делающий для укрепления наших двусторонних связей.

Роджер стал внимательно изучать гостей — в основном магнаты, достаточно состоятельные. Потом перевел взгляд на двух джентльменов в середине комнаты у круглого стола с макетом Эйфелевой башни. Лорен Доминик подвел Роджера к ним:

— Имею честь познакомить вас, дорогие друзья, с британским дипломатом Роджером Кларком.

— Граф Виктор Люстиг, — сказал человек со шрамом на левой щеке. — Я торговец недвижимостью. А этой мой компаньон Виктор Конечны… И наш общий знакомый, который и организовал сегодняшнюю встречу, Эмиль Рум, — он указал на хорошо одетого мужчину средних лет, сидящего в кресле в углу комнаты.

У Роджера внутри все вспыхнуло: «Неужели этот тот самый Эмиль Рум… магнат, связанный с Лемером. Вот эта удача!»

— Я хотел бы поближе познакомиться с организатором мероприятия, — подхватил Роджер и сделал первым движение в сторону Эмиля.

Последний внимательно оглядел Роджера и спросил, как это обычно бывает с дипломатами, сколько лет он находится на дипломатической работе в Париже и как нравится ему работа здесь.

— Мне здесь очень нравится, — как всегда вежливо ответил Роджер. — Все говорят про город света… а мне интересна техника. Это город передовых инноваций.

— И что конкретно вам нравится?

— Люблю гоночные автомобили…

— Ох, это интересно, конечно!

— А последнее время увлекаюсь летательными аппаратами…

Сказав это, Роджер как-то очень внимательно посмотрел на Эмиля, который, в свою очередь, тоже вскинул внимательный взгляд на собеседника.

— Здесь мы будем обсуждать кое-что другое…

— Я вижу Эйфелеву башню на столе. Макет…

— Граф нам расскажет… надеюсь. Я здесь тоже в ожидании более детальной информации.

В это время их прервал звон колокольчика. Это был Лорен Доминик, призывающий к вниманию.

— Друзья, прошу располагаться поудобнее. Я имею честь предоставить вашему вниманию интересный проект, который может прибавить значительный капитал к вашему состоянию. Без промедления, я хочу предоставить слово графу Люстигу, главе компании «Башня», занимающейся продажей недвижимости в Европе и его компаньону Виктору Конечны.

Виктор Конечны вышел вперед и на вполне хорошем французском начал:

— Я хотел бы, в первую очередь поблагодарить Лорена Доминика за возможность выступить перед многоуважаемыми джентльменами и… — в этот момент он посмотрел на Эмиля Рума, но тот покачал головой, и Конечны продолжил, — и других друзей, которые находятся здесь, но, ввиду их природной скромности, я не стану поименно говорить о них. Так вот, я хотел бы коротко дать информацию о компании «Башня», которая базируется в Вене, но совершает различные трансакции по всей Европе. Мы занимаемся дорогим сегментом недвижимости на рынке — замки, крупные поместья, но также и коммерческие объекты, например, гостиницы. Глава компании граф Люстиг здесь с нами, но мой французский гораздо лучше. Так что презентацию провожу я.

Люстиг улыбнулся и тихо промолвил: — Продолжайте, дорогой друг.

— Я сегодня хотел бы предоставить вашему вниманию — и прошу сохранить эту информацию инкогнито — несколько необычный проект, — сказал Виктор Конечны. — Как вы уже заметили, у нас в центре, на столе, находится макет Эйфелевой башни — сооружение, которое в какой-то мере становится визитной карточкой Парижа. Однако не все разделяют мнение, что это сооружение украшает город. Как известно, башня была создана к открытию международной выставки в 1889 году и… — тут Виктор Конечны сделал паузу, оглянулся на присутствующих гостей, которые все очень внимательно его слушали, и продолжил. — Да, он должен был быть демонтирован после двадцати лет коммерческой эксплуатации, доход от которой поступал его создателю инженеру Густаву Эйфелю.

— Время подходит! — воскликнул один из сидящих бизнесменов.

— Именно, господа! Нам стало известно, что башню собираются демонтировать через два года, и при определенных связях в нужных кругах можно ее выкупить и перенести в другое место. В конце концов, там достаточно металла для продажи тоже.

— Что думает Густав Эйфель по этому поводу? — спросил один из гостей.

— Через два года Эйфелю будет безразлично.

— И сколько стоит эта сооружение?

Тут вступил граф Люстиг и вытащил документ: — Это проект правительственного контракта для демонтажа Эйфелевой башни. Как видите, здесь пустует подрядчик. Но это можно устроить…

Он указал на Лорена Доминика и Андре Дешампа и отметил: — Здесь среди нас предстатели правительства. Можно все организовать. Только мы тут должны устроить такой… как бы вам сказать, мини-аукцион. Инкогнито, разумеется…

Один из бизнесменов, американец, поднялся и воскликнул: — Я возьму эту башню и поставлю в Нью-Йорке, рядом с еще одним творением Густава Эйфеля — статуей Свободы!!!

Али заглянул к своим друзьям-революционерам и узнал, что есть задумка отправиться в Берлин на встречу с другими членами социал-демократической рабочей партии. На встрече присутствовали, кроме уже известных ему Троцкого и Скобелева, еще несколько людей, в том числе и Иосиф Джугашвили. Последний несколько подозрительно осмотрел элегантно одетого Али, что-то прошептал Скобелеву и, получив от него ответ, несколько успокоился. Джугашвили и Али заговорили о Баку, и первый подробно расспрашивал последнего, где он жил и учился.

Участники небольшого собрания обсуждали предстоящий съезд Российской Социал-Демократической Рабочей Партии в Лондоне и, соответственно, финансовые средства для поездки. Джугашвили вскользь упомянул, что он собирается первым посетить Берлин и обсудить с некоторыми другими однопартийцами планы по дальнейшей борьбе. Позже станет известно, что туда должен был также приехать лидер партии Ленин вместе с некоторыми другими сподвижники — Красиным, Богдановым, Литвиновым.

То, что планировалось как спокойное и деловое обсуждение организационных моментов предстоящего съезда, вылилось в глубокий идеологический диспут по стратегическим вопросам революции. Вначале между Троцким и Джугашвили начались вроде бы банальные распри насчет поездки. Первый не мог ехать через территорию Германии — его там ранее задержали на границе и не пустили. Поэтому он предлагал проехать через Швейцарию и Францию. Джугашвили же стал выражать недовольство и настаивать на том, что Берлин является важным пунктом, где предстоит встретиться с Лениным. Далее раздраженный Джугашвили кинул, что пора на предстоящем съезде разобраться со всеми теми, кто не согласен с линией Ленина, и обрушился с гневной тирадой на «меньшевиков».

— Мы только теряем время, средства и ресурсы, когда ведем борьбу с теми внутри партии, которые должны вообще ее покинуть. Может, даже кто-то из здесь присутствующих не должен ехать в Лондон!

— Кого вы имеете в виду? — спросил Троцкий.

— Вас я не очень знаю, мы виделись несколько раз, однако мне сказали, что вы поддерживаете «меньшевиков».

— Вы здесь в Вене ходите в библиотеку — ну так и ходите дальше! — нервно выпалил Троцкий.

Революционерам пришлось успокаивать обоих, но было видно, что, несмотря на недолгое знакомство, Джугашвили и Троцкий недолюбливали друг друга.

В конце было решено, что члены РСДРП поедут в Лондон разными путями. Так даже было лучше в целях конспирации, хотя в Вене им жилось всем достаточно вольно. Однако не надо было сбрасывать со счетов тот факт, что российская охранка могла осуществлять слежку за ними.

Когда заседание было окончено, Али, Скобелев и Джугашвили решили зайти в кафе. Инициатором был последний, и он предложил, как бывшим бакинцам, пообщаться поближе.

Скобелев сразу начал более подробно рассказывать Джугашвили об Али. Видно, его подозрения насчет последнего во время заседания не улетучились.

— У Али много интересных идей насчет революции.

— Ваш отец нефтепромышленник, — сухо отметил Джугашвили, обращаясь к Али.

— Да-да… это, я знаю, вызывает иногда удивление…

— Не-эт, у Скобелева отец тоже при деньгах. Просто вы не похожи на… революционера.

— Что не устраивает?

— А, ладно! И какие у вас идеи?

— Надо технически вооружиться для революции. Основная идея такая…

— Вооружиться — правильно. На какие деньги?

— Бизнес, создать сеть сторонников и потом сделать выпад. Притом выпад должен быть осуществлен феерическим образом — начат в одной стране и продолжен в других.

— Эти идеи не оригинальны, и они уже некоторое время обсуждаются в революционных кругах как в России, так и здесь, в Европе. Но нужны деньги, а их надо раздобыть быстро. Мы — не бизнесмены. Может один, два, ну три человека, таких, как вы, нам помогут. Морозов помогает, вот Скобелев. Это не решает проблему. Надо грабить к черту этих буржуев.

— Насколько я знаю, что грабеж уже не приветствуется. Это же…

— Это — единственный выход! И точка.

Тут Джугашвили понизил голос и сказал:

— Посмотри вокруг — все эти сытые довольные люди. Они пьют кровь трудового народа. Им все безразлично. Большинству людей безразлично. А мы тут сидим и обсуждаем законные пути борьбы. Да эта борьба — наша революция сама с точки зрения буржуазного права незаконна. Надо встать и действовать жестко. Надо потрепать их всех. Иначе мы и через сто лет не увидим революцию!

После погружения в революцию Али захотел вернуться к прелестям светской жизни и отправился к Фрейде, но нашел ее весьма удрученной.

— Какие проблемы беспокоят тебя? Высокое искусство или судьба Габсбурской монархии?

— Перестань! — резко бросила Фрейда. — С каждым днем становится невыносимо в Вене!

— Что еще натворил бургомистр Вены?

— Да, в целом это дело имеет отношение к мэрии. Его заместитель Кристан Шликер написал стихотворение «Городские крысы», в котором сравнил нас, евреев, со зловредными грызунами, и посоветовал «побыстрее убраться вон». Я на самом деле думаю уехать!

— Из-за стихотворения?

— Неужели ты не видишь, куда все это катится?

— Опять мысли про Палестину?

— В конечном счете, да. Но пока я думаю перебраться в Берлин. И сделаю это я совсем скоро.

— Ну-ну… не горячись. Мало ли там всяких сумасшедших политиков. Я думаю, что они не делают погоду. В конце концов, есть император, монарх… кстати… Ты знаешь, как я ненавижу монархию. Но временами мне кажется, что здесь, по крайней мере в Вене, это не совсем плохо. Франц Иосиф намного терпеливее и толерантнее, чем многие политики, которые ратуют за перемены.

— Его время уходит… и наступит что-то другое. Надеюсь, наше общество будет свободнее и победят социалисты.

— Победят, только если к этому стремиться… кстати… я хотел тебе сказать, что я…

Али сделал паузу.

— Что? — заинтересованно спросила Фрейда.

— Ладно! Я скажу тебе, дорогая… Я — с революционерами!

— Ну, про это я как-то стала догадываться. Еще во время первой встречи ты говорил про революцию. Вопрос — с какими революционерами?

— Это хороший вопрос, на который у меня нет однозначного ответа.

— Что за ерунду ты мелешь? Ты с кем? С русскими революционерами?

Али опять сделал паузу и вымолвил:

— Со всеми, с кем можно…

— То есть? Опять — ерунда! Говори, ради бога, ясно!

— Пока я не готов на все ответить… хочу сказать, что, конечно, я близок с русскими тут. Я и сам подданный, — Али тут усмехнулся, — его императорского величества Николая Второго. Но… как тебе сказать…

— Скажи, как есть! Или мне не доверяешь? Ну, тогда молчал бы… А так, это даже оскорбительно.

— Извини, дорогая. Я просто хотел сказать, что я… со всеми. И с русскими, французами… теперь вот и некоторых в Вене знаю…

— Помню, ты мне говорил о всемирной революции. Может, тебе самое время уехать в Германию? Я думаю, что революция будет там. Этот сумасшедший кайзер доведет всех до ручки, и немцы, как самые передовые в Европе, скинут его. Голландцы — были первыми. За ними будут немцы. По крайней мере, я думаю, они создадут конституционную монархию, наподобие Британии.

И тут она подошла к Али вплотную и сказала несколько умоляюще:

— Давай махнем в Берлин!

— Я скоро туда поеду… на разведку… А потом поедем вместе.

— О! Твоя революционная ячейка, группа или что там еще… Я и сама могу туда поехать, без тебя.

— Успокойся, милая. Поедем в Берлин, как только некоторые дела улажу.

Роджер нетерпеливо ждал встречи с инспектором Люком Аршамбо и журналистом Жаном дю Тейом в кафе неподалеку от Эйфелевой башни. Смотря на эту уникальную конструкцию, он задумался о том, куда движется человечество. Ввысь — это определенно. Здания станут все выше и выше — в Чикаго и Нью-Йорке уже два десятилетия, как строятся двадцатиэтажные здания на металлических конструкциях, заменивших кирпичи и камни. Появляются летательные аппараты — теперь люди покорят небеса тоже. И вдруг воображение Роджера нарисовало картину нескольких высотных зданий, где люди передвигаются между ними при помощи летательных аппаратов. Может, когда он завершит дипломатическую карьеру, он станет писателем и напишет что-то фантастическое в стиле Жюля Верна или Герберта Уэллса. Карьера дипломата, при всех прелестях и престижности, так ограничивает человека в творческом выражении.

Хотя вот сейчас, вовлекаясь в детективное расследование, Роджер выходил несколько за рамки дипломатических обязанностей. Британского посла во Франции Френсиза Берти пришлось вновь уговаривать и сказать, что он, Роджер, занимается делами, важными для Британской империи. И при этом Роджер опустил часть подробностей о своей причастности к расследованию далеко идущих связей французских граждан с убийством русского инженера Королева.

По тому, как мило началась беседа между троими, Роджер понял, что французы не имеют какой-либо интересной информации или еще не совсем осознали масштаб возможных связей, которые раскрывались в свете убийства Королева. Или может это просто французский стиль…

Люк Аршамбо заказал красное вино, и только после первого глотка приступил к сути… то есть сперва было вино…

— Я был у родственников в Бордо и пробовал вино… Бесподобно!

— Вы родом оттуда? — спросил Жан дю Тей.

— Да, а вы?

— Я — парижанин. Правда, мои корни с материнской стороны с запада — из Нанта.

— Нант. Кстати, об этом городе и пойдет речь…

— Догадываюсь!

Роджер еще несколько минут терпеливо ждал, пока французы обменивались мнениями по поводу Нанта, ну и, наконец, дождался, когда собеседники заговорили о Лемере.

— Лемер, которого все мы знаем в той или иной степени, попал под наблюдение моих людей, — сообщил Аршамбо. — Я решил, что я не буду его арестовывать.

Сказав это, инспектор несколько победным взглядом посмотрел на своих собеседников.

— Лемер, который, возможно, причастен к убийству человека и вообще вовлечен в более темные дела, разгуливает на свободе? — удивленно спросил Роджер.

— Именно потому, дорогой дипломат.

— Я думаю, что это верное решение, — спокойно отметил журналист. — Господин инспектор ищет рыбу покрупнее.

— О, да! — утвердительно сказал Аршамбо.

— Мне очень хотелось бы, чтобы вы поделились информацией, — сказал Роджер. — Здесь все же речь идет о возможной связи с убийством в Лондоне.

— Я думаю, что я нащупал что-то более серьезное, чем убийство. Здесь речь идет о каких-то изобретениях или технологиях, которые представляют интерес для криминальных кругов… или, как наш британский дипломат предполагал, для иностранной разведки, например, немецкой. Но, пользуясь случаем, раз мы здесь говорим в присутствии журналиста, который знал Лемера, я хотел бы узнать информацию, которой располагает Жан.

— Лемера я знаю, и об этом говорил Роджеру. Встретил я его у бизнесмена и филантропа Эмиля Рума.

— Личность Эмиля Рума вызывает интерес, — отметил Роджер. — Мне тоже посчастливилось его встретить.

— Где? — спросил Аршамбо.

— Я был на любопытном собрании. Закрытом, с участием предпринимателей.

— Совсем секретном? Это как-то связано с британскими интересами?

— Нет. Я могу вам сообщить. Речь идет о продаже Эйфелевой башни.

Тут французские собеседники изумились.

— Меня туда пригласил очень близкий знакомый, который хотел привлечь рад британских предпринимателей в качестве потенциальных покупателей.

— Это очень интересно, в первую очередь, журналистам! — воскликнул Жан дю Тей. — С нетерпением жду более подробной информации.

— Кажется, я проговорился, — спокойно сказал Роджер. — Разговор шел о тайной коммерческой сделке.

— Для дипломата — это необычно, — отметил Аршамбо. — Мне, вообще-то, тоже интересно, хотя, думаю, что если власти решили продать башню, значит, это целесообразно.

— Насколько я знаю, господин Эйфель владеет правами на эксплуатацию башни до 1909 года, — сообщил журналист.

— Именно, — ответил Роджер.

— Так кому перейдет коммерческое право на эксплуатацию? Есть уже покупатели? Я думаю, что могу заплатить вам за такую информацию, — усмехнулся журналист.

— Я на дипломатической службе. Денег за такие вещи брать не могу. Я вам дам информацию, только с условием, что мы сперва найдем Лемера.

— Это к инспектору вопрос, — сказал журналист.

— Рано его брать, — ответил инспектор. — Я думаю, что мы можем выследить главных заказчиков убийства, если Лемер к этому как-то причастен. Потому что, кроме его странного исчезновения, у нас нет никаких улик. По крайней мере, информации из Лондона недостаточно. То, что он убежал после обыска — это ничего не говорит об убийстве в Лондоне. Что касается его странного полета на автомобиле-аэроплане — опять же само по себе это не является преступлением. Единственный криминал — это его бегство от полиции. Дорогой Роджер, это в ваших интересах тоже — получить больше информации о нем.

— А вы его не упустите?

— Надеюсь, нет. У меня большая бригада ведет слежку за ним. Он спрятался в одном из домов на окраине Нанта. К нему там периодически приходят какие-то типы. Мы их тоже выслеживаем. И там они все ходят на одну фабрику.

— А можно ли проследить еще за одним человеком? — спросил Роджер. — Жан рассказал, что познакомился с Лемером у Эмиля Рума. Это, конечно, мало, о чем говорит. Но я почему-то чувствую, что Эмиль Рум — человек с широкими интересами…

— Это еще ни о чем не говорит.

— Знаю. Хочу сказать, что я его видел на собрании, где обсуждался вопрос продажи Эйфелевой башни.

— Тоже ни о чем криминальном не говорит. Хотя, конечно, интересно, кто купит башню. Но это только коммерческая сделка.

— Скажу больше — башню хотят демонтировать и продать.

— Что?! — удивились одновременно оба француза.

— Да. Им заинтересовался один американец.

— Ох уж эти американцы, думают, что они могут купить все деньгами! — возмутился журналист. — Мало, что мы им подарили статую Свободы. Кстати, ее тоже сооружал Эйфель.

— Жаль, — спокойно сказал Аршамбо. — Но если правительство решило демонтировать и продать — боюсь, криминала здесь нет. И при чем тут Эмиль Рум? Его присутствие ни о чем криминальном не говорит.

— Меня на эту встречу пригласил знакомый депутат парламента. Я, как дипломат, был на многих деловых встречах. Но вот эта встреча была несколько странной… В конце встречи двое агентов по продаже недвижимости, притом из Вены, сообщили, что они могли бы посодействовать в получении контракта.

Аршамбо задумался. Жан дю Тей запричитал:

— Это материал для хорошей статьи!

— Меня интересует Эмиль Рум, — сказал Роджер. — Я думаю, Жан, что вашей статьей вы всех спугнете. Лучше помогите покопать поглубже. Я теперь согласен с инспектором и пришел к выводу, что надо отслеживать дальше. Так что, господин Аршамбо, вы на правильном пути. Я настоятельно просил бы включить Эмиля Рума в круг подозреваемых.

— Ну, хорошо. Вы может и правы, — ответил инспектор.

1 мая 1907 года — Роджер и другие британские дипломаты получили от французских властей предупреждение, что в городе готовятся демонстрации, и было бы желательно воздержаться от пеших передвижений. Одновременно Роджеру из университета позвонила Гертруда и сообщила о своем намерении выйти и посмотреть на первомайскую демонстрацию. Попытки отговорить ее были тщетны. Роджер встретил Гертруду у Сорбонны, и они не спеша пошли в направлении Сены.

— Говорят, что в демонстрации в этом году будет участвовать Анатоль Франс? — сообщила Гертруда.

— Ты его поклонница? Мне ты говоришь об этом впервые.

Однако их мирная прогулка на Первомай прервалась достаточно быстро. На одной из улиц один из участников — надо предполагать, из числа анархистов — открыл огонь с крыши омнибуса по прохожим, убив семь человек. Роджер буквально бросился на Гертруду и, уложив ее на землю, прикрыл собою. Толпа бросилось к омнибусу и, стащив стрелка, тут же линчевала его. Крик, шум, свист полицейских, выстрелы в воздух — Гертруда была в шоке. Она, конечно, ожидала мирной демонстрации, а стала свидетелем убийств и линчевания.

Роджер повел ее в один из ресторанов на тихой улочке Латинского квартала.

— Господи, — никак не могла успокоиться Гертруда. — Зачем надо было стрелять? Я первый раз увидела убитого человека!

Она никак не могла успокоиться, и вся дрожала. Роджер осмотрелся — в ресторане было немного людей. Он не знал, как ее успокоить. Он подвинул стул поближе и стал что-то говорить. Потом он посмотрел на белокурые волосы Гертруды, ее испуганные глаза за круглыми очками… И, уличив минуту, поцеловал ее в щеку.

Гертруда замерла, а потом тихо расплакалась.

— Это неуместно, Роджер!

— Извини, — тихо сказал он.

Они молчали. Через несколько минут заиграл пианист. В углу ресторана стоял черный рояль, и пианист играл что-то крайне интересное и успокаивающее. Гертруда подняла голову и внимательно посмотрела на пианиста. Музыка медленно выплывала из-под клавиш, и также размеренно, будто кто-то прохаживается по ресторану между столиками, разливалась в пространстве. Это была «Гимнопедия номер 1» Эрика Сати.

— Божественно, — сказал Роджер. — Можно слушать часами.

«Под эту музыку понимаешь, что все перед глазами — это мимолетная иллюзия, — думал он. — Выстрелы, крики толпы — все это там. А здесь ты сидишь с Гертрудой и ловишь вечность. Вечность, которая исчезнет — и этот ресторан, и я, и Гертруда, и даже этот суетливый Париж».

Сам композитор Сати считал, что его музыка должна быть лишь фоном для еды или разговоров. Он считал, что прошло время, когда музыку надо внимательно слушать, сидя в концертном зале. Но сейчас тут, в ресторане, Роджер и Гертруда сидели и внимательно слушали.

— Ты никогда не слышала Сати? — спросил Роджер.

— Нет. Я люблю музыку, в особенности Вагнера.

— Вагнер… — Роджер произнес медленно. — Теперь все споры о современной музыке начинаются с Вагнера. Он так довлел последние десятилетия прошлого века своей грандиозностью, что теперь от его оков все пытаются избавиться, в том числе и вот таким стилем. Как у Эрика Сати. Послушай — просто, неназойливо, повторение…

Музыка Сати продолжала звучать, и повторы основной темы «Гимнопедии» будто останавливали время в этом ресторане. И только проходившие между столиками официанты напоминали о движении.

В это время один молодой человек подошел к столику и поздоровался на немецком с Гертрудой. Последняя была несколько растерянной и что-то ответила. Молодой мужчина обратился к Роджеру на французском:

— Извиняюсь, мсье. Я из Германии, мы с Гертрудой встречались в университете. Я из клуба немецких студентов.

— Очень приятно.

— Извините за беспокойство.

Роджеру этот молодой студент не понравился. Он посмотрел ему вслед и потом спросил:

— Что он изучает в Сорбонне?

— Толком не знаю. Ко мне как-то он подошел в университете и, спросив не немка ли я, предложил прийти на собрание соотечественников. Я была там всего лишь один раз. Ну, еще один раз они, когда они организовывали совместный поход на оперу Вагнера «Лоэнгрин». Билеты были со скидкой, и я, конечно, пошла.

— Но тебе неизвестно, где он учится? Я имею в виду программу, факультет.

— Нет.

— Мне он не нравится.

— Мне тоже.

— Мне он вообще не нравится. Он как-то странно смотрел на меня.

— Господи, ты ревнуешь?

— Нет. Дело в другом… Гертруда, пойми — вокруг тебя происходит кое-что непонятное. Это ограбление очень странное. Они искали какие-то документы, информацию. Речь идет о твоих исследованиях.

— Кому интересна физика?

— Немцам, например. Германии интересно, над чем работают во Франции.

— Я думаю, что физика не представляет интерес для немецких властей. У нас в Германии немало своих ученых.

— Нет, тут все гораздо сложнее. В исследованиях Марии Кюри есть что-то, заинтересовавшее Германию.

— Что? Это теоретическая физика. Эти исследования, конечно, могут иметь какое-то прикладное назначение, как и все научные поиски в принципе.

— В Лондоне убит русский инженер…

— И что?

— Он работал над чем-то очень интересным. Следы выходят на определенное лицо здесь, в Париже. Я думал, что тут может быть русские замешаны. Этот инженер был революционером. Но теперь я думаю, что это, скорее всего, немцы.

— Его исследования как-то связаны с моими, то есть с теми, над которыми я работаю под руководством Марии Кюри?

— Что-то там есть такое… Надо это и выяснить.

Артур Барроуз сидел в своем кресле и, попивая чай с молоком, читал «Лондон Дейли Ньюс», где наткнулся на рекламу интересного напитка «Джувис» — говяжьего чая. Таблетки желе из говядины, содержащие также овощные добавки, следовала смешать с кипяченой водой. «Гм… просто и быстро, подумал Барроуз. — Скоро женщины перестанут готовить еду — все будет готовиться в течение пары минут. Всякие там порошки и таблетки».

Но далее его привлекла статья про демографию Соединенных Штатов. Если в начале девятнадцатого века население США было примерно равно населению Лондона, то на сегодняшний момент там проживало около ста миллионов человек. При этом каждый год туда прибывает два миллиона иммигрантов. В последние годы поток иммигрантов состоит все больше из выходцев Южной Европы и все меньше из англосаксов и Западной Европы. «Это может иметь серьезные последствия», подумал Артур Барроуз. «Что станет с американским духом?», — вопрошал автор.

Следующая заметка, которая привлекла внимание Барроуза, была о тяжелых условиях труда китайских рабочих в шахтах, где все меньше и меньше работало белых. Артуру стало неприятно — он понимал, что мир меняется и, по его мнению, не в лучшую сторону.

И уже когда он откладывал газету в сторону, ему бросилось в глаза объявление о постановке немецких спектаклей на сцене лондонского театра Великой Королевы. «Восьмой сезон, черт, я даже не обратил на это внимание!», подумал Барроуз, прочитав далее с интересом, что один из актеров потерял сознание в третьем акте.

В Британии наступают новые времена, и с этим ничего не поделаешь, думал Барроуз. Прогресс, Германия, новые нравы… Что чувствуют люди, когда бессильны перед изменениями, перед силами истории, перед могущественными силами за пределами досягаемости? Проблема в том, что в Британии как аристократы, так и рабочие люди бессильны перед наступающими изменениями. Есть система, ее трудно поломать, но еще труднее двигаться против течения.

Барроуз хотел восстать в парламенте, выступить с пламенной речью против всех и вся. Действия либералов могут разрушить устои империи. С другой стороны, государственные институты как-то уж вольно относятся к внешним врагам, таким, как Германия. Надо действовать, и может даже совершить какой-нибудь сумасшедший поступок.

Так что же на повестке дня?

В этот момент Барроуз вспомнил о страстях в германском дворце. «Значит, адъютант кайзера Куно фон Мольтке имеет сексуальные связи с Филиппом Эйленбургом, — размышлял Барроуз, — а последний враждует с Фридрихом фон Хольштейном. Учитывая дружественное отношение фон Хольштейна к Британии, нам надо действовать. Вот только как?»

Есть еще этот Бальфур со своими странностями. Может, как-то все это связать и разработать план? Барроуз стал удивляться ходу своих мыслей. Он всегда двигался по течению — да, своей партии, своих убеждений, но умел твердо стоять на своем. Но сейчас его мысли уходили совсем в другие дебри. Он никогда не интриговал и всякие планы по шантажу, пусть и неприятных для него личностей, и построению ловушек были ему не по душе. Может, он это кому-то поручит, а сам не будет мараться такими низкими делами? Увы, борьба есть борьба, чем выше у нее ставки, тем более низкими средствами они осуществляются.

И тут Артур решил, что решение может быть простым. Он вызвал к себе секретаря Джона Берримора и сказал, что тому надо собираться в Берлин.

— У меня важное письмо, и вы его должны доставить лично в руки адресата.

Он просто решил написать письмо Фридриху фон Хольштейну. Когда письмо было готово, к Артуру заглянул сын Реймонд. И отец поделился с сыном идеей.

— Этого, отец, недостаточно. Я тебе говорил в прошлый раз, что нам надо найти или создать компромат, выложить, а потом запустить процесс с фон Хольштейном.

— Но как мы можем сделать это, сидя здесь в Лондоне? И чем может помочь нам Дешамп из Франции?

— Из Парижа можно помочь чем угодно, — и тут Реймонд улыбнулся. — В любом случае, никакого письма. Если вдруг посыльного перехватят, его убьют…

— Господи!

— Конечно, даже не сомневайся.

— Но из Лондона в Берлин каждый месяц едут тысячи людей. Слава богу, при нынешних средствах передвижения, поток пассажиров только увеличивается.

— И при нынешних средствах слежки все эти пассажиры, туристы и прочие гости находятся под постоянным надзором. Если кому-то нужно, то сейчас можно легко отследить передвижение человека. Современные границы, паспорта, документы, телеграф, регистрация в отелях, картотеки полицейских и так далее. Тем более, Берримор — он такой… английский секретарь. Его сразу заметят даже в Берлине.

— Ну и что? Разве англичанин не может поехать в Берлин?

— Может, конечно. Но мы говорим о риске для него — хоть пять процентов.

— Что делать?

— Ехать в Берлин. А из Парижа туда приедет тоже группа, так сказать, поддержки… на… как сказать… перфоманс, — усмехнулся Реймонд.

— Да, сын. Я вижу, что ты кое-что знаешь про все эти… перфомансы, так сказать. И меня это, откровенно говоря, беспокоит.

— Ах, ладно… мы говорим о деле — важном деле для Британии.

— Ну, я пока не буду вдаваться в подробности.

В пригороде Берлина — Либенберге, в поместье друга германского императора князя Филиппа Эйленбурга регулярно собирались некоторые члены окружения кайзера Вильгельма. Эйленбург был одним из самых близких друзей кайзера и до 1902 служил послом Германии в Вене. Как это часто бывает в придворных кругах, Эйленбургу противостояли другие политики в деле влияния на кайзера, и князь стал терять влияние на последнего отчасти в результате ухудшающегося здоровья.

Реймонд достал папку и обратился к отцу:

— У нас есть кое-что на Эйленбурга. Прекрасное юридическое образование, военная служба в прусской армии, служба в Страсбурге после победной войны Германии над Францией в 1870—71 годах, за что он получил Железный Крест. Дружил с французским дипломатом и писателем, князем Артуром де Гобино.

— Знаем его книжку о превосходстве арийской расы, — поморщился Артур. — Среди французов есть немало обожателей Германии. Но, очевидно, их голос все же слабее тех, кто видят в Германии серьезную угрозу.

— М-да… но я не стал бы сбрасывать со счетов всю эту истерию насчет арийцев. Она может еще как аукнуться. Так вот, в прошлом году Эйленбург написал книгу в память о Гобино. Есть предположения, что между ними существовало что-то большее, чем дружба.

Артур Барроуз опять поморщился:

— Уже не удивляет в свете того, что о нем становится известно.

Реймонд продолжал:

— С кайзером он познакомился на охоте еще тогда, когда тот был принцем, более двадцати лет назад. Они оба увлекаются оккультизмом. Именно эта увлечение сблизило их…

— Никогда не понимал человеческой глупости… Насчет сближения — меня тут посетила безумная мысль! Не кажется ли тебе, что сам кайзер может тоже участвовать во всем этом вертепе?!

Реймонд спокойно закрыл папку и сказал:

— Даже если так, то нам пока нельзя трогать кайзера. Он как-никак родственник нашему королю. Пока будем бить по Эйленбургу. Про дальнейшую его карьеру ты, наверно, знаешь? Кстати, о нем не очень высокого мнения был Бисмарк.

— Бисмарк был мудрый политик. Я об этом как-то говорил. Он был бы против такой милитаристской политики Германии в отношении Британии.

— Возможно, он в принципе и виновник всего этого. Благодаря Бисмарку, Пруссия объединила немецкие земли, и мы теперь имеем такую сильную Германию. Кстати, Эйленбург считает, что если нынешний кронпринц Австрийской империи Франц Фердинанд станет императором, то он начнет войну против Германии, так как он близок к католической церкви, которая вынашивает планы по захвату протестантской Германии. Он думает, что самоубийство принца Рудольфа в Мейерлинге[7] было устроено Ватиканом. Другим важным моментом в его биографии является тот факт, что Эйленбург дружил с Хольштейном — они вместе работали против Бисмарка и достигли успеха, но позже их пути разошлись. Теперь они враги, как ты знаешь. Эйленбург дружен с канцлером фон Бюловым, и они теперь работают против Хольштейна. Так что нам предстоит серьезная игра, но если мы добьемся успеха и скинем Эйленбурга, то, можно сказать, отодвинем от Британии немецкую угрозу. По крайней мере, он является противником плана адмирала фон Тирпица о перевооружении германского флота.

— Прекрасно, мой сын. У тебя, я вижу, основательная информация.

— Из нашего посольства в Берлине, а также из Военного министерства.

— Информация в наше время стоит многого.

— Кстати, ходит идея о создании органа по сбору информации и противодействию иностранного шпионажа в свете растущего германского проникновения.

— Я поддержу такую идею в парламенте.

— Я знаю, что Военное министерство готовит предложения. Я с удовольствием занялся бы этой работой.

— Ну, это ясно…

— Надо создать структуру, которая бы координировало работу по сбору информации. Сейчас кое-что идет из посольств, то есть из Министерства иностранных дел, кое-что от нас, кое-что от Военного министерства. Более того, необходимо также координировать работу по противодействию иностранным шпионам.

Артур Барроуз кивнул:

— Я горжусь тобою. Теперь давай продолжим наш разговор о Берлине.

То, что в Нанте случится горячая развязка, сомневаться не приходилось. Кольцо вокруг Лемера было сжато, и вот-вот должно было произойти событие, которое хотя бы частично открыло завесу над тайной убийства в Лондоне русского инженера Максима Королева. По крайней мере, стало бы ясно, кто такой Жорж Лемер и как он был связан с Королевым. Однако Роджер Кларк не разделял спокойствия французского инспектора Люка Аршамбо, который был уверен, что Лемер в их руках и стоит подождать с его арестом, чтобы разузнать побольше о его возможных сообщниках. Дело в том, что Лемер смог достаточно оперативно покинуть Париж, и теперь точно так же мог бы исчезнуть из Нанта. Так, по крайней мере, думал Роджер Кларк. Последний как-то интуитивно чувствовал, что дело на Лемере не заканчивается. Есть еще инцидент с Гертрудой — Роджер полагал, что кража учебных и научных материалов из ее дома тоже как-то связана с событиями вокруг Королева.

В Лондоне Военное министерство также крайне заинтересовалось делом Королева в свете исчезновения документации на новый дирижабль, который конструировался командой Дугласа Рикета, и который мог бы иметь военное применение. Однако, с другой стороны, Министерство иностранных дел считало, что если в этом деле как-то замешана русская охранка, посольство или иное официальное ведомство, то расследование будет продвигаться сложно. Дело в том, что посольство России ответило уже категоричным отказом на предоставлении какой-либо субстантивной информации по Максиму Королеву. Был короткий ответ, что Санкт-Петербург не располагает сведениями о русском революционере-алкоголике, убитым в драке другим сознавшимся в этом же убийстве алкоголиком. То есть, для них все было ясно и дело закрыто. В этой ситуации Министерство иностранных дел не собиралось прессинговать дипломатическую миссию страны — без пяти минут главного союзника против Берлина. Ожидалось подписание двустороннего договора между Лондоном и Санкт-Петербургом — очень важного на фоне ухудшающихся отношений между Германией и Британией. В отличие от бывшего консервативного правительства, которое видело в России угрозу своим интересам, ныне властвующие либералы хотели союза с русским императором.

Но до развязки событий произошло и много чего другого. А именно, в направлении Нанта двинулись многие лица, так или иначе связанные с убийством Королева. Первым туда подался Роджер Кларк, который выпросил у посла разрешение посетить какую-то маленькую конференцию, посвященную перспективам развития зарождающейся авиации. Он также пригласил в поездку журналиста Жана дю Тея. Одновременно в этом же направлении выехала Тейра Патрик, сопровождая Дугласа Рикета — последний ехал туда участвовать в гонке Нант-Мадрид на своем новом автомобиле «Марвел» американского производства. Всю дорогу он хвастался перед Тейрой своей новой машиной и, одновременно, рассказывал о своих грандиозных планах покорить воздух, дав обещание Тейре взять ее с собой в первое воздушное плавание.

— Твой дирижабль покорил мое сердце, — говорила Тейра.

— Как же насчет меня? — шутил Дуглас.

— Тебе еще надо себя показать, — кокетливо отшучивалась Тейра.

«Дуглас, ты очередной тупой мужчина, — думала про себя Тейра. — Господи, почему член управляет вашими мозгами? Вроде эти мозги могут думать, изобретать и делать, черт знает, что-то необыкновенное!»

— Тейра, перед тобой не устоять! — как бы ответил на ее внутренний вопрос Дуглас. — Ты прекрасна, и любой мужчина будет валяться у твоих ног… ой, каких еще ног, извини за смелость, — и Дуглас хихикнул.

— Так дело в ногах? — несколько разочарованно спросила Тейра.

— Нет, конечно, нет. Я же тебе во время первой встречи говорил, что я поражен твоим умом.

— Ладно, поверю. Я вижу сотни мужчин, валяющихся у моих ног в «Мулен Руже». Так что второй комплимент мне гораздо приятней.

Им приходилось говорить громко в открытом автомобиле, при том, что Дуглас жал на полный газ. Его автомобиль был укреплен двумя дополнительными двигателями и мчался вдвое быстрее своих ровесников 1907 года, равно, как и вдвое больше издавал шум.

— Этот двигатель мне усилил один инженер. Автомобиль уникальный…

— А почему ты не выбрал британский автомобиль? В этом году, например, вышел прелестный «Гордон Ньювей».

— Еще раз восхищен!!! Ты тоже британский патриот, как отец Реймонда?

— Я его отца не знаю.

— Мне хочется попробовать американскую «лошадку» в этот раз. Там, на другом континенте, происходят интересные вещи…

— Например?

— Ну, хотя бы аэроплан братьев Райта. Они же поднялись в воздух первыми. А Тесла?

— Его не знаю…

— Не буду наскучивать даме инженерными деталями. Это скучно, даже тебе. Тем более, я и сам деталей не знаю…

— Дорога не близкая… Расскажи мне о Тесле.

Дуглас несколько удивленно посмотрел на Тейру и она, уловив перемену в его взгляде — от игриво-веселого в несколько задумчивый — поспешила кинуть:

— Черт с этим Теслой! Просто меня развлеки…

— Дорога длинная, можно остановиться, отдохнуть…

— Ой, блин! — раздраженно отрезала Тейра. — Да разговором развлеки, дорогой, — уже немного нежнее сказала она, и далее томным голосом добавила, — у нас еще все впереди…

В какой-то момент Тейре все это наскучило — для нее уже все становилось рутиной. Мужчины, которых интересовало тело, рестораны, ночные разгулья. Увы, вырваться из всего этого круга было нелегко. У женщин в начале двадцатого века было немного шансов быть финансово независимыми. Тейра копила деньги с одной стороны, а с другой — надеялась, что ее тайный друг даст ей возможность открыть собственное дело.

Она стала вспоминать Колетт. Дружбу с ней она стала очень ценить, но больше этого у нее ничего не получилось. Она несколько с ревностью вспомнила Мисси — у той была совсем другая физиологическая предрасположенность, и она была очень близка с Колетт.

Преодолев около двух сотен километров, Дуглас Рикет и Тейра остановились у придорожного ресторана у города Ле Манс.

— Здесь я бывал пару раз на конных скачках, — сообщил Дуглас. — Это было давно, меня теперь интересует железо. Кстати, здесь должны пройти испытания летательных аппаратов братьев Райт. Ты же интересуешься полетами?

— Братья Райт… Неуклюже у них как-то сконструированы машины, — заметила Тейра.

— Браво! Вот увидите, какие будут машины у меня…

Ресторан был неказистый, однако Дуглас, который был обычно очень разборчив в еде и предпочитал дорогие места, в силу усталости, не возражал против питейного заведения средней руки. Они расположились за столиком у окна и в ожидании еды мило болтали, сравнивая провинциальную жизнь Франции с парижской богемой. В углу ресторана кто-то играл на скрипке тихую повторяющуюся мелодию.

— Боже мой! — пожаловался Дуглас. — Эта музыка меня раздражает. Жить не хочется… Неужели нельзя людей развлекать чем-нибудь веселым?!

И тут Дуглас заметил в дальнем углу ресторана знакомых.

— Слушай, Тейра, здесь мои хорошие приятели! Одного, может, ты тоже знаешь?

— Кого? — спокойно спросила Тейра, пытаясь разглядеть приятелей Дугласа.

— Кузена твоего друга Реймонда — Роджера. Он является британским дипломатом во Франции. А рядом с ним… вон там… журналист Жан дю Тей — тоже любитель гонок.

Дуглас встал и прошел к столику, где сидели Роджер и Жан дю Тей. После приветствий Дуглас пригласил их за свой стол.

— Знакомьтесь, мадемуазель Тейра…

— Патрик, — добавил Жан дю Тей. — Я наслышан о вас.

Тейра любезно кивнула и посмотрела с интересом на Роджера, который, впрочем, будто не замечал Тейру.

— Дуглас сказал мне, что вы — кузен Реймонда, — сказала Тейра. — На него совсем не похожи.

— Может быть, — коротко ответил Роджер. — Вы его знаете?

— Да.

— Ну, так какими судьбами вас занесло сюда? — спросил Дуглас.

Жан посмотрел на Роджера, тот взглянул на Тейру и ответил:

— Я еду на собрание промышленников…

— Скучно, — бросил Дуглас. — Знаете, а я буду участвовать в гонках «Нант — Мадрид». Здорово, а?!

— На новой машине полагаю? — спросил Жан.

— Конечно, вон там на улице. Новая гоночная, усиленная двигателями, я прямо на ней взлечу! Кстати, о полетах… Вы слышали о краже в моем конструкторском бюро?

— Нет, а что случилось? — с интересом спросил Роджер.

— Я заказал новый дирижабль у одного очень талантливого инженера из Америки. Так все чертежи пропали, черт бы побрал воров! Мне тут недавно сообщили об этом. Я пока не занимался этим делом серьезно. Полиция расследует… Мне послали телеграмму. Этот чертов инженер тоже исчез!

— Это становится интересно, — сказал Роджер. — Расскажи подробно, если только… — он взглянул на Тейру, которая что-то рассматривала в окне, — даме это не наскучит.

Дуглас начал рассказывать обо всех подробностях своего проекта.

— Боже мой! — вдруг сорвался Дуглас посреди повествования. — Что это за музыка тут играет?

— Филип Глас, — ответил Жан. — Нынче такая мелодия в моде. Эрик Сати и прочее — минимализм называется. Считается, что она не нуждается во внимательных слушателях. Создает ненавязчивый фон. Можно ее не слушать…

— Я вот как раз-таки слушаю! — проворчал Дуглас. — Так вот, я думаю, что кража — дело конкурентов. Надеюсь, что полиция разберется. Мой проект имеет очень большое значение для военных тоже. По крайней мере, у нас с моим инженером такие великолепные задумки были. Не удивлюсь, что его тоже перекупили. Он все же американец — у них деньги решают все.

— Заплати больше, — предложил Жан.

— Найти бы его, каналью!

Роджер опять посмотрел на Тейру, но та была совсем не вовлечена в их разговоры.

— Дуглас, мне кажется, все может быть гораздо сложнее. В Лондоне и Париже происходят кражи научных изобретений и разного рода технологий. В Лондоне даже был убит один инженер, русский. Некоторые полагают, что в этом могут быть замешаны немцы.

Дуглас сделался серьезным: — Об этом я не подумал.

— Следы этого дела тянутся в Нант тоже, — сообщил Жан, но дальше его Роджер остановил, увидев несколько заинтересованное лицо Тейры.

— Может, тебе стоит вернуться в Англию и серьезно заняться этим делом? — предложил Роджер.

— После гонок, — кивнул Дуглас.

— Ладно, мы поедем. Торопимся в Нант… на конференцию. Приятно было познакомиться, — обращаясь к Тейре сказал Роджер.

Через некоторое время после ухода Роджера и Жана Дуглас Рикет вышел в туалет. Когда он вернулся, Тейры за столом не было. Он подождал некоторое время, думая, что она тоже вышла в туалет. Однако, когда прошло достаточно времени, Дуглас обратился к официантам с вопросом, на что они ответили, что его спутница вышла из ресторана. Озадаченный Дуглас вышел из ресторана, прошелся вокруг в поисках Тейры и, не найдя ее, еще больше удивленный вернулся за стол, где они сидели. И только тогда, Дуглас заметил надпись, сделанную на салфетке по-английски — сперва большими буквами: «THE HOURS», а потом мелкими «came», то есть «ВРЕМЯ пришло».

Через несколько дней в Нанте произошло событие, потрясшее не только Францию, но и всю Европу.

Когда Роджер Кларк приехал в Нант, он первым делом связался с ответственным за слежку за Жоржем Лемером — этот контакт ему передал Люк Аршамбо. Увы, сведения были неутешительны. Происходило какое-то движение на территории фабрики, куда наведывался Жорж Лемер, но от Люка Аршамбо пока не поступало приказа арестовать его или, хотя бы, проникнуть на территорию фабрики. Все, что делали переодетые в гражданскую одежду сыщики — это отслеживали людей, которые заходили на территорию фабрики и выходили оттуда. Таковых было немало. Роджеру Кларку удалось на следующий день, позвонив Аршамбо, уговорить того организовать облаву и выяснить, что делается на этой территории и чем занимается сам Лемер.

Прошло еще несколько дней и появился сам Люк Аршамбо. Ему доложили, что уже последние два дня они не наблюдали Лемера на фабрике. Только тогда он дал приказ обыскать фабрику.

Каково же было удивление жандармов, когда, проникнув на территорию фабрики и помещений, они увидели железных монстров. Один из монстров был железный дракон, другой — вытянутый кальмар с механическими крыльями, а третий — дирижаблевидный корабль на колесах. На вопрос о предназначении всех этих конструкций распорядитель завода ответил, что хозяин предприятия Жорж Лемер собирался организовать аттракцион на тему произведений Жюля Верна. Он уверял, что все эти аппараты предназначены исключительно для развлекательных целей.

На вопрос, кто является владельцем предприятия, распорядитель назвал имя Жоржа Лемера. Однако самого его не было на заводе. Люк Аршамбо взбесился и велел арестовать распорядителя и весь менеджерский состав фабрики или парка развлечений.

Вечером тюрьма, где находились арестованные, была атакована с воздуха большим дирижаблем с пушками — невиданным чудом техники. Несмотря на завязавшийся бой между жандармами и дирижаблем, нападающим удалось разбомбить одну из стен тюрьмы, а далее по веревке около дюжины нападающих спустились по веревке и, убив четырех жандармов, освободили заключенных. Срочно были вызваны войска, но они не подоспели — к тому времени подлетели еще два легких летательных аппарата, на которых нападавшие и освобожденные заключенные исчезли.

Люк Аршамбо приказал жандармерии и солдатам атаковать фабрику. Фабрика оказалась пуста. В помещении были только неподвижные железные монстры. Как ими управлять, никто не знал. На следующее утро в Нант прибыл министр внутренних дел. Армия стала прочесывать территории вокруг города в поисках дирижабля и других летательных аппаратов, однако без какого-либо успеха.

Ночью над Нантом появился тот же дирижабль и толпы людей разглядели немецкий крест на фоне флага германской империи. Разгорался международный скандал, однако германское посольство в Париже выступило с категорическим опровержением вовлеченности Германии в события в Нанте.

Несмотря на подобное заявление, многие французские политики не доверяли Германии. Газеты писали, что Франция должна вновь показать решительность, как это было год назад во время Марокканского кризиса, который возник между Берлином и Парижем на почве контроля над султанатом Марокко. Немцы хотели выбить оттуда французов, и, больше всех, на этом настаивал известный уже нам Фридрих фон Хольштейн. Кайзер лично посетил Марокко и обещал помощь султанату против французского влияния. Дело шло к военному столкновению, однако удалось вырулить ситуацию дипломатическим путем. На конференции по Марокко, созванной в Испании, Германия осталась в изоляции и отступила. Однако французская общественность все еще не могла примириться с военным поражением в войне 1871 года, и время от времени требовала реванша. Истерия вокруг офицера французской армии еврейского происхождения Дрейфуса, обвиненного в работе на Германию, было тоже частью уже долгое время усиливающихся антигерманских настроений во Франции.

Однако каких-либо прямых доказательств участия Германии в событии в Нанте у Парижа не было. Было, конечно, много очевидцев, увидевших в небе военный дирижабль неизвестной конструкции с германским крестом — но, в принципе, крест мог нарисовать кто угодно. Берлин съязвил, что был бы горд иметь такой дирижабль и незаметно проникнуть в Нант, но немцы не причастны к этому событию.

Когда Роджер вернулся в Париж, его вызвал посол Френсиз Берти и сообщил:

— Лондон распорядился прислать подробный отчет об инциденте в Нанте. В особенности нас интересуют сведения о таинственных летательных средствах, появившихся в небе. Их там было несколько?

— Да, но главным предметом изумления публики был военный дирижабль или что-то подобное. Никто пока толком не разобрался, что это было.

— Мы все волновались об угрозе со стороны Германии нашему превосходству в море. А они решили нанести контрудар в воздухе.

— Об этом давно пора задуматься.

— Так вот, задание серьезное. Займитесь вплотную!

— Конечно.

— И еще…

— Да, слушаю.

Посол колебался, как начать. Видно, что тема была щепетильная.

— Видите ли, дорогой Роджер. Вы — прекрасный дипломат, и я уверен, что ваш ждет многообещающая карьера, и, дай бог, когда-нибудь вы будете сидеть в кресле посла.

— Спасибо, сэр. Я очень признателен за вашу оценку моей деятельности.

— М-да… Видите ли… В жизни многое может случиться. Надо постараться не сделать ошибок…

Роджер кивнул и спросил:

— Могу я уточнить? У вас конкретное замечание или…

— Ну… вы встречаетесь с немкой…

— Ах, вот что! — Роджер был удивлен, пока еще не возмущен, — но смятение овладело им.

— Да, надо быть осторожным, — отметил посол.

— У вас есть конкретные сведения? О ней?.. Ну, девушке, с которой я встречаюсь?..

Френсиз Берти взял паузу на раздумье и потом сказал:

— Что, если я скажу «да», но я не могу вам дать эту информацию.

— Я, конечно, понимаю, что дипломат должен соблюдать определенную осторожность. Но именно в данном случае я хотел бы видеть доказательства.

Посол поднялся с кресла и, похлопав по плечу Роджера, сказал:

— Я вас, скажем так, уведомил. Вы — наблюдательный и умный человек… Посмотрите, что происходит вокруг… Поглядите на… тех, кто окружает студентку… Гертруда — так, кажется, ее зовут?

— Да.

— Будьте осторожны. Жду скорейшего доклада о событиях в Нанте.

Крайне расстроенный Роджер прошел к себе в кабинет, где стал разбирать прибывшую на его имя корреспонденцию. Посреди рутинных имен, адресов и переписки он заприметил маленькую записку от Андре Дешампа — тот просил срочно встретиться. Роджер подумал, что у того крайне важная информация именно по главному делу, связанному с Лемером и событиями в Нанте. Однако дело было в другом.

— Я попал в крайне неприятную историю. Может, вы тоже…

— Что вы имеете в виду?

— Помните ту закрытую встречу с возможными покупателями Эйфелевой башни?

— Да… конечно.

— Меня в это дело втянул мой хороший друг, Лорен Доминик, советник министра юстиции. Объектом заинтересовался американский инвестор, заплатил приличную сумму в виде отступных, и еще кое-что. Там… кое-что причиталось всем, кто участвовал в сделке… Теперь не можем найти тех посредников, очевидно, мошенников. Американец грозится предать дело огласке.

— Ситуация действительно неприятная…

— И полиции не можем сообщить… Понимаете ли… ну, там причиталась сумма всем, кто поможет совершить сделку…

— Я понял, — сухо перебил Роджер. Он тут же подумал, что в это дело он ввязываться не хотел бы. Равно, как он не хотел бы от приятеля-депутата вовлеченности в какие-то нелегальные платежи. Впрочем, Роджер знал, что такое в мире политики случается сплошь и рядом.

— Как же я могу помочь? Я этих людей едва знаю. Вы меня туда пригласили…

— Да, я пригласил. Так оно и есть… Лорен мне говорит, что вы очень дружны с инспектором Люком Аршамбо. Он один из самых сильных и влиятельных…

— М-да… я не знал, что мои отношения с ним известны широкому кругу людей. При том хочу подчеркнуть, что эти отношения я бы не назвал дружескими, а чисто профессиональными. К тому же, откровенно говоря, у меня о нем мнение неоднозначное. Он упустил важного человека, возможно, главного персонажа инцидента в Нанте.

— Тем не менее…

— А потом, зачем вам не обратиться к нему самому… или вашему другу-советнику. Вы — французы, найдете общий язык, без вовлечения иностранного дипломата.

— В том-то и дело… Ваша просьба придаст этому характер важного, так сказать, международного дела…

Роджер некоторое время раздумывал. Он был категорически против вовлечения в это темное дело.

— Вы тоже были на этом мероприятии и…

— Что вы хотите сказать? — возмутился Роджер.

— Нет-нет, не подумайте… я знаю, что я вас пригласил… Понимаете ли, это очень неприятный инцидент. У нас такие планы насчет Германии… Мы же их обсуждали с вашим кузеном Реймондом.

— Да. Это верно… Как же все же это связано с… с… махинацией с Эйфелевой башней?

— Наша дружба… наше общее дело против Германии.

— Если я обращусь к инспектору с этой просьбой… кстати, я не уверен, что он раскроет дело. Очевидно, что речь идет о мошенниках международного масштаба… А почему мы бы вам не сказать, что вы стали тоже жертвой мошенничества?

— Я получил письмо от графа Люстига… теперь даже не уверен, что он граф. Так вот, он нас шантажирует. Он нам заплатил в самом начале…

— Да уж… А свидетели есть? Вы же можете отрицать, разве нет?

— Сделка произошла при посредничестве нескольких людей…

— Это было неразумно.

— Согласен. Но что было, то было. Помните, на мероприятии был такой предприниматель… Эмиль Рум.

Роджер слегка вздрогнул. Конечно, он помнит Эмиля Рума.

— Как он связан с этим делом?

— Он представил Лорена Доминика этим мошенникам. Он знал про выплаты.

— Может, он и есть мошенник…

— Может быть… просто он никуда не убегает. Сидит у себя в особняке в Париже. Мы с ним встретились. Он сказал нам, что знает о выплатах, будет свидетелем, если нужно. Но отрицает свою причастность. Он говорит, что был посредником, но никаких документов не подписывал, и также уверяет, что он не знал о возможном обмане…

— Не совсем мне понятна его роль…

— Он ввел этих жуликов в общество, то есть познакомил с влиятельными людьми. Теперь утверждает, что он не знал об обмане и, более того, он утверждает, что мы тоже мошенники — участники этого дела. Все это конечно странно. Но вы понимаете, что в моем положении огласка будет стоить политической карьеры.

— Мне кажется, что вам надо нанять частного сыщика. Люк Аршамбо — это государственный человек. Все это еще более усложнит дело. Кстати, я не уверен, что он возьмется за это дело.

— Возьмется. Я его тоже знаю, мы ходим в один приход.

— Да? Интересно. Но тогда почему вам напрямую не попросить?

Андре Дешамп вздохнул:

— Если я попрошу, и он откажет, то тогда мне придется кое-что выложить. Видите ли, я знаю о его страсти к его семейной служанке из Африки…

— О, господи!

— Дорогой приятель, не надо судить никого…

— Нет, я решительно не хочу иметь дело со всем этим. Кстати, а вы уверены в его адюльтере?..

— Служанка мне сама рассказала…

— Интересно… Почему вам?

— Я… я ее тоже хорошо знаю… ну…

Андре Дешамп раздумывал, говорить ли Роджеру, что он приставал к служанке семьи Аршамбо Фату и получил от нее пощечину. Извинился… И Фату, расплакавшись, рассказала про свою связь с главой семьи, в которой она работает, и о том, как она мечтает заработать достаточно денег и создать свою семью. И как Дешамп обещал ей помочь, поговорив с инспектором… Разговор между Дешампом и Аршамбо закончился тем, что инспектор сказал, что не возражает против тройки сожительства… своего рода ménage a trois. Так они и стали жить… Конечно, в этой ситуации Дешамп мог бы сам попросить Аршамбо расследовать дело, но, задействовав Роджера, он был бы менее обязан инспектору. К тому же надо было, чтобы Аршамбо взялся бы за это дело с рвением.

— Дорогой Роджер, я не хотел бы, чтобы вы воспринимали мою информацию неправильно. Так вот, у нас серьезные дела против Германии. Я напрямую, без вашего участия, обсуждал один проект с Реймондом.

Роджер вздохнул.

— Чем вы меня еще удивите?

— При дворе германского кайзера происходят кое-какие дела. Нам надо туда проникнуть и скомпрометировать окружение кайзера.

— Любовные истории… гм… при королевских дворах это происходит сплошь и рядом. Возьмем, к примеру, нашего короля…

— Здесь речь идет о содомии… Я знаю, что я вас удивил. У нас очень дерзкий и смелый план. Мы работаем над ним. О нем известно в высших кругах, как в Лондоне, так и в Париже. Заметьте, я делаю это совсем бескорыстно. Я знаю, что после сегодняшнего разговора у вас обо мне сложится не лучшее впечатление. У меня есть слабости… но я люблю Францию. Я готов многое сделать ради нее, и при этом рисковать.

— Не лучше ли предоставить это дело соответствующим службам?

— Иногда необходимо действовать нестандартно. К тому же мы, нынешнее правительство… мало на что способны, по моему мнению. Вы помните, что было с марокканским кризисом? Необходимо было действовать решительно против немцев, но тогдашний премьер Морис Рувье был против этого. Министр иностранных дел Теофиль Делькассе вынужден был уйти в отставку, заявив несогласие с такой позицией главы правительства.

— Клемансо[8] отнюдь не пацифист в отношении Германии.

Дешамп махнул рукой.

— Надо действовать еще решительнее!

Роджер опять ушел в раздумье и, наконец, выложил:

— Вам нужен хороший следователь с полномочиями вести дело, касающееся международных мошенников. Частные сыщики вас не устраивают, хотя я остановил бы выбор на них. Вы подумали о Люке Аршабмо. Вы можете его шантажировать, но это неприлично, тем более, у вас у самого рыльце в пуху. А если просьба придет от иностранного дипломата, дело примет еще более щекотливый характер… и… даже не знаю, что дальше.

Роджер был сам удивлен своей прямоте.

— М-да… — затянул Дешамп. — Есть нюансы… вы не учли высшие интересы наших государств.

— Все же я не уверен, что я хочу быть вовлечен в это дело. Если что пойдет не так, то это сильно ударит по мне.

— Я так не думаю. Давайте поразмышляем. Что вы попросите у Аршамбо? Вы скажете ему, что хорошо знаете меня, что мы с вашими британскими друзьями и родственниками работаем над важным проектом противодействия Германии. Вы просите помочь мне — и все! Вы больше ни в чем не участвуете. Чем же вы рискуете в этом случае?

— Я подумаю… Я не готов ответить прямо сейчас.

— Главная фигура в этом деле Эмиль Рум. Его надо прижать к стене, чтобы он молчал.

— Гм… Эта в целом очень интересная фигура. Но его не прижмешь. Он состоятелен и вроде бы чист, по крайней мере, с формальной точки зрения. Хотя… вы знаете, его имя я встречал в контексте дела в Нанте…

— Да? Это чертовски интересно!

— Но там тоже нет никаких доказательств. Знакомый журналист Жан дю Тей мне рассказывал, что он познакомился в доме у Эмиля Рума с неким Лемером. А последний подозревается в причастности к инциденту в Нанте. Хотя, это, конечно, ни о чем не говорит. Лемера могли видеть и в других местах и у других людей.

— Согласен. В любом случае определенный нажим не мешает. Вы согласны, что частные сыщики не будут обладать такими полномочиями?

— Я бы нанял их следить за всеми вовлеченными в это темное дело людей.

— Это требует ресурсов.

— Да.

— Так как насчет вашей встречи с Аршамбо по делу о башне?

Роджер после этого разговора пришел домой опустошенный. Его мир, состоящий из его любимой работы, родственников и знакомых, покачнулся. А главное — Гертруда. У него защемило сердце. Он встал вспоминать ее белокурые волосы, очки, серьезный и, вместе с тем, нежный взгляд, несколько ироничную улыбку. Роджер наконец-то влюбился… Но теперь возникли преграды. При той антинемецкой истерии, которая разгоралась в Британии и Франции, он понимал, что иметь супругу-немку и продолжать дипломатическую работу будет очень сложно. Может, попроситься на работу в другое посольство и забрать Гертруду? Правда, он еще не сделал ей предложения…

Во время очередного приема в салоне Адели Блох-Бауэр, на котором присутствовали Али, Густав Климт, Фрейда и некоторые другие знакомые из ее круга, гости оживленно обсуждали события в Нанте. Разговоры были о Германии, как возможном виновнике и организаторе событий, а также о происхождении летательных аппаратов — когда и где Берлин мог их тайно произвести. Фрейда вылила гостям все газетные подробности, в то время как Али несколько напряженно молчал. Также безучастен был в дискуссиях Густав Климт. Когда Фрейда обратилась к Густаву Климту с вопросом: «А тебе это не интересно?», художник ответил:

— Из Парижа пришли совсем другие потрясающие известия. Вы слышали, что произошло на сцене «Мулен Ружа»?

— «Мулен Руж»! Ну, чем может удивить кабаре? — спросила Адель. — Голыми телами?

— Нет. Разве вы не читали про скандал на сцене кабаре? Танцовщица по имени Колетт, кстати, она же известная писательница, во время исполнения номера «Египетский сон» поцеловала другую танцовщицу, свою подругу, кстати, тоже писательницу и художницу Матильду де Морни. Вот эта новость! Там в кабаре случился настоящий скандал!

— Я что-то читала про эту даму, — сказала Фрейда.

— Зачем этот эксгибиционизм? — спросил доселе молча сидевший Али.

— Утвердить красоту человеческого поцелуя! — ответил Густав Климт. — А теперь пройдемте в ту комнату. Я подготовил вам сюрприз.

Гости прошли в маленькую комнату рядом с большой гостиной, где они сидели. Эта была комната отдыха и уединения Адель. У стены стояла картина, закрытая материей, которую Климт открыл со словами:

— Это — Поцелуй!

Брызнувшая яркими золотистыми красками картина изображала мужчину, целующего девушку на коленях. Али вспомнил набросок подобной картины в мастерской у художника. Но та была блеклая, какая-та двухмерная, а эта танцевала в цветах и музыке весны, а может, осени — это уже на индивидуальный вкус.

— Потрясающе! — воскликнули почти все гости.

— Пока я еще не решил выставить картину публично. Сделаю это как-нибудь скоро…

Али взял Фрейду за локоть и повел вглубь салона, подальше от людских глаз. Вино уже начало действовать, и под впечатлением картины Али схватил Фрейду и стал крепко целовать. Она ответила взаимностью.

— Обещай мне, что ты меня увезешь отсюда, — вставила между поцелуями Фрейда.

— Куда хочешь? На луну?

Фрейда тут оттолкнула его:

— Я не шучу.

— Успокойся, дорогая. Конечно, увезу, если хочешь. Но чем тебе Вена не нравится? Поверь мне, это может самый спокойный и свободный город в Европе.

— Нет, ты меня никуда не увезешь. Впрочем, я и сама могу уехать. В твоей помощи я не нуждаюсь! Минута слабости…

— Мы это уже несколько раз обсуждали. Фрейда! Ты мне очень дорога! Прекрати паниковать! Давай поразмышляем…

— Размышлять?! Здесь и сейчас?! — раздался голос Климта, бесцеремонно ворвавшийся в интим уединившейся пары.

Его громкий голос привлек в этот уголок салона и других гостей.

— Я освободил поцелуй от ханжества, от стыда. Любуйтесь!

— Как же насчет Мунка и его «Поцелуя»? — спросил один из гостей, имея в виду картину норвежского художника, сделанного в 1897 году, то есть до Климта.

— Если бы вы внимательно изучили картину Мунка, то не задавали бы мне этот вопрос, — раздраженно ответил Климт.

Картина Эдварда Мунка изображала целующуюся пару на очень темном фоне. Контраст с картиной Климта был выразителен, но, очевидно, в таких салонах люди любили спорить и обсуждать. Поэтому провокация удалась, и где-то следующие полчаса гости обсуждали обе картины. Али только понял, что картина вызовет соответствующий резонанс, и ее необходимо покупать, то есть надо поговорить с художником при удобном случае.

Его художественный бизнес требовал подпитки из Парижа, однако вестей от своего вождя Эмиля Рума Али не получал уже некоторое время. На его последнее письмо о событиях в Нанте Эмиль не ответил. События в Нанте были предметом серьезного беспокойства, и Али не мог получить информацию о том, как там обстоят дела. В этой ситуации он решил, что будет действовать пока по своему усмотрению. Таким образом, он решил поехать с российскими революционерами на сходку в Берлин.

В компании, в которой оказался Али, были почти все руководители движения — Владимир Ленин, уже знакомый Джугашвили, Красин, Богданов, Литвинов. Все они направлялись на съезд партии в Лондон, но по дороге провели совещание в столице Германии. Али на некоторые встречи допущен не был, и уже позже узнал, что именно тогда эта группа революционеров пришла к решению осуществить дерзкое нападение на банк в Тифлисе, важном губернском центре российского Кавказа. Во время атаки на карету казначейства, которая перевозила деньги из почты в банк, погибло около 40 человек. Но это чуть позже. А там, в Берлине, Али почувствовал, что ему не доверяют и, вполне возможно, они были правы. Али был так увлечен идеями своего руководителя Эмиля Рума и самим его персоной, что российские революционеры имели резонные основания видеть в нем «не своего».

Однако у Али были и другие дела. Еще до поездки в Берлин он получил письмо от своего чешского приятеля Карела Земана, который настоятельно просил его встретиться с одним из своих знакомых. Они встретились у Бранденбургских ворот — место очень приметное, но Карел Земан не видел причин для конспирации.

Здесь, в центре Берлина, можно было ощутить, что этот город стал столицей индустриальной империи — центром мощной военной силы. Все новое и модерновое властвовало над людьми, которые двигались, словно на параде. Это был город современных автомобилей и трамваев, больших магазинов, таких, как, например, открывшийся в 1907 году «КаДеВе», телефонов и прочей техники, так сильно ворвавшихся в жизнь человека в последние тридцать лет. Вместе с тем, Берлину не хватало изысканных манер Вены — его история была связана с провинциальной Пруссией, в отличие от аристократической столицы Австрии. Несмотря на обилие художественных галерей, студий, ресторанов и всяческих клубов, прусский дух витал в воздухе Берлина. О немецком порядке также говорили чересчур уж часто встречающиеся и назойливые надписи «Verboten» — «запрещено».

— Тут была встреча с русскими революционерами, — сообщил Али Карелу Земану. — Я не удивлюсь, если за мной следят, как и за ними. Поэтому место выбрано не совсем удачное.

— Клин клином вышибают. Зайдем в кафе.

Когда пара уселась, Карел Земан сказал:

— Как там русские? Тебе с ними легче найти общий язык? Что ты думаешь?

— Мне не совсем доверяют… А что касается их планов, я все же думаю, организовывать революцию в России — дело безнадежное. Мы все видим, что она подавлена. На силу надо отвечать силой. Я согласен в этом вопросе с Эмилем Румом. Только приобретя соответствующие технологии, мы сможем сделать задуманное.

— Я тебя познакомлю с потрясающим человеком. Он переехал, кстати, из России и живет здесь, в Берлине. У него удивительные проекты.

Через некоторое время появился элегантно одетый мужчина, в костюме, жилетке и с котелком на голове, с рыжими усами. В одной руке он держал трость, а в другой большую папку с бумагами.

— Вадим Войтехич.

— Очень приятно, — ответил ему Али, но далее они продолжили разговор на немецком, чтобы Карел Земан мог понимать.

Без долгих объяснений Вадим Войтехич открыл папку и показал несколько листов. На них попеременно шли чертежи различной техники, сделанные карандашом, в основном летательных аппаратов, чередующихся с цветными изображениями той же техники. Али взял в руки несколько чертежей и картин, в то время как Карел Земан внимательно следил за его реакцией.

— Как? — спросил он.

— И это все летает?

— Будет, — тихо ответил Вадим Войтехич. — Все рассчитано, подсчеты сделаны…

— И вы не предлагали это немцам?

— Предлагал. На одну вещь даже получил заказ.

Али взглянул вопросительно на Карела Земана. Он хотел спросить — с какой стати этот человек будет работать с ними, если у него государственный заказ, но Вадим Войтехич, очевидно, догадался о возникшем вопросе и ответил:

— Министерство обороны хочет практические вещи, а я хочу еще и красоты.

Али вспомнил Кристофера Ллойда с его помешательством на паровых машинах и воздушных галерах и каравеллах. У Вадима все было в ином стиле — это были в основном дирижаблеподобные аппараты в стиле уже дизельпанка.

— Это, конечно, впечатляет, — отметил Али.

— К тому же я свободный… художник, — продолжал Вадим Вотйехич, — и не хочу быть каким-то штатным инженером в немецком заведении, где приходится работать в определенные часы, хотя должен сказать, что здесь в Германии могут организовать работу на должном уровне.

— Неудивительно, что Германия такими темпами скоро обгонит британский флот.

— Следующая битва будет за господство в воздухе, — сказал Карел Земан. — Я думаю о том, какую мы сможем создать армаду все вместе, — сказал Карел Земан. — Американец, я и Вадим… с деньгами Эмиля Рума.

— М-да… Кстати, от него нет вестей после происшествия в Нанте. Я прямо отсюда из Берлина вышлю срочную телеграмму насчет проектов господина Войтехича.

Распрощавшись с Земаном и Войтехичем, Али отправился в почтовый офис и направил короткую телеграмму Эмилю Руму следующего содержания: «НАШЕЛ ВЕЛИКОЛЕПНОГО СПЕЦИАЛИСТА ТЧК НАДО СРОЧНО ЗАКЛЮЧИТЬ КОНТРАКТ».

Далее Али решил посетить несколько известных художественных галерей, чтобы ознакомиться с новыми веяниями искусства германского Рейха. Еще будучи в гостинице, он поинтересовался местами, которые могли бы представлять интерес с точки зрения изобразительного искусства. Так он узнал об открытии в Берлине выставки еврейских художников Лессера Ури, Джозефа Израиля, Маурици Готлиба и многих других. Али, вспомнив Фрейду, сказал себе — обязательно надо увидеть.

На выставке было достаточно много народу, и чуть позже Али понял почему — там находилась активистка марксистского движения Роза Люксембург. Родившаяся и выросшая в Польше, Люксембург переехала в Германию и поселилась там благодаря фиктивному браку с приятелем. Она несколько раз подвергалась аресту, что только увеличило ее популярность как среди женщин, так и левонастроенных деятелей. И сейчас вокруг нее было две дюжины людей, в основном женщины. Али вспомнил, что кто-то из русских революционеров ему сказал, что она собирается принять участие в предстоящем съезде русских социал-демократов в Лондоне. Али мысленно заговорил с Фрейдой: «Твое место здесь — тут, наверно, свободы больше, чем в Вене, в том числе и для евреев».

Али также посетил выставку берлинских сецессионистов. Выходя из галереи, Али вдруг обратил внимание на мужчину у двери — ему показалось, что он его где-то видел. У него были явно славянские антропологические черты лица — человек всегда каким-то шестым чувством признает «своих» — как-никак, Али был подданным Российской империи и всегда достаточно верно примечал «своих» среди толпы в Париже или Вене. Тут Али решил с ним поздороваться по-русски, на что тот вздрогнул слегка, но ничего не ответил. Человек прошел внутрь галереи и что-то стал спрашивать по-немецки. А! Все точно, с русским акцентом — Али не ошибся.

«Неужели за мной следят?» — подумал Али. Возможно, уже давно — он совсем расслабился, что непростительно. Очевидно, что идея встретиться у Бранденбургских ворот была неудачная — еще менее удачным было то, что Али спугнул наблюдателя, поздоровавшись с ним по-русски.

Когда Али вернулся в гостиницу, в холле ему передали письмо — оно было запечатано. Он механически огляделся — не следят ли за ним, и осторожно открыл письмо. Оно было от Александра Парвуса, — настоящее имя которого было Израиль Гельфанд, — известного революционера и деятеля русской и немецкой социал-демократии. Вначале он был очень близок с Лениным, но позже поддержал меньшевиков и сблизился с Троцким. Али знал, что Эмиль Рум как-то виделся с Парвусом, заинтересовавшись его идеей о «перманентной революции», которую тот проповедовал. В 1905 году Парвус активно участвовал в революционных событиях в России. Ездил в Санкт-Петербург, был арестован, судим, но ему удалось бежать из ссылки в Германию. Ныне он был замешан в скандале с присвоением гонораров русского писателя Максима Горького от постановки его пьесы «На дне» в Германии. Парвус предлагал Али встретиться утром в 9 часов. Очевидно, Парвус знал о его пребывании в Берлине через русских революционеров, с которыми он приехал в Германию. Али, однако, немного насторожился — он подозревал, что за ним следят, и, скорее всего, это делают русские шпионы. Али решил, что он побольше разузнает о сложившейся ситуации через своего приятеля Матвея Скобелева — это был единственный человек среди русских революционеров, с которым у него были близкие отношения, и вроде тот вполне доверял Али.

Уже был вечер, когда Али направился в сторону квартиры, которую снимал Скобелев, но перед тем, как дойти до цели, он петлял, заходил в магазины, чтобы убедиться, что за ним нет «хвоста». Убедившись, что он, вроде, чист, Али постучался к Скобелеву.

Сперва он решил прояснить ситуацию вокруг себя. Поэтому прямо спросил Скобелева:

— Я так полагаю, что мне не доверяют?

— Возможно, хотя я полагаю, что ты, хоть и увлекаешься несколько фантастическими идеями, но вполне болеешь за наше общее дело революции.

— Так в чем же дело?

— Начнем с главного. Ты даже не член РСДРП. Ты хочешь попасть на съезд партии в Лондоне, не будучи его членом.

— Я поддержал деньгами. Разве этого недостаточно?

— Думаю, что нет.

— Откровенно говоря, я не хочу светиться в каких-либо списках, которые могут попасть в руки русской охранке. У меня в Баку семья, и у меня могут быть проблемы, если я решу навестить их. Я в нынешнем «непартийном» качестве могу принести пользу.

— М-да… может, ты и прав. Но твой земляк Иосиф Джугашвили так не думает…

— Странный тип…

— Да, несомненно, мне он тоже не нравится. Но он хорошо ориентируется в региональных вопросах.

— Он жил в Баку. Я не знаю, чем я ему не понравился. Может, он знает моего отца. Да, мой отец — богатый человек и не любит всяких революционеров. Очевидно, если он узнает о моих взглядах, то разбушуется. Но ко мне это никак не относится. Вот твой отец тоже не из бедных…

— Дело не в социальном положении. Нам помогают достаточно состоятельные люди. Ведь многие понимают, что в России необходимы радикальные перемены. Я думаю, что мои однопартийцы ждут от тебя выбора. Или этот твой мистический лидер со своими фантазиями о так называемой революции с воздуха, то есть создании воздушного флота с непонятными перспективами, что может занять пару десятков лет, или люди с вполне приземленными идеями о вооруженном восстании здесь на земле…

— …которую только что русские войска подавили в крови… И это не первая попытка. По истории нам известно, что переворот кучки заговорщиков, как было у декабристов, не получился. Террор народовольцев тоже был обречен на неудачу. Теперь вот народная революция подавлена.

— Русская революция была плохо подготовлена. Нужны средства, мобилизация и нужный момент.

— Не кажется ли, что и на это уйдет пара десятков лет? Ведь Россия так отстала…

— Возможно, но другого пути нет. В Европе социал-демократия увлекается идеями реформаторского подхода, как, например, здесь, в Германии, об этом говорит Эдвард Бернштейн. И, возможно, через двадцать лет в Германии что-то изменится, хотя вряд ли радикально. Мы говорим о классе эксплуататоров. Даже если представить, что Германия все дальше пойдет по пути конституционной монархии, как Британия, эксплуататоры свою власть не отдадут. России же в любом случае нужна революция! И у нас даже гораздо больше шансов поднять еще раз народ. Просто нельзя ограничиваться пределами Российской империи. Надо распространить ее на Европу — только так мы выживем.

— Может, стоит объединить все усилия? РСДРП, немецкой социал-демократии, австрийской, нашего, как вы отметили, фантастического движения? Одно могу сказать, что у нашего лидера есть деньги. И он их медленно и верно увеличивает.

— Да, деньги нам нужны. Нам многие помогают. Вот, например, американский промышленник Джозеф Фельс. Ладно, я похлопочу, чтобы тебя допустили в Лондон. Попрошу Троцкого, он к тебе хорошо относится. По крайней мере, у нас есть определенные схожие подходы с вашим лидером, я имею в виду идею перманентной революции.

Оказавшись на улице, Али вновь осмотрелся. Вроде тихо. Он прошел несколько улиц и зашел в пивной бар, однако не стал там сидеть, и почти сразу вышел. Вроде хвоста нет. Можно возвращаться в гостиницу. Жаль, что не удалось поговорить со Скобелевым более подробно. Но что поделать? Будет возможность позже.

«Стратегия Эмиля Рума гораздо эффективнее, — думал Али. — Все они, эти революционеры, будут умолять его помочь!» Но далее Али несколько с беспокойством подумал, что от лидера нет вестей. Так все же что произошло в Нанте? Обычно с ним кто-то выходил на связь.

Вечерний Берлин не собирался на покой. Али решил, что ему надо немного отвлечься. Его следующим направлением был известный «Линденказино», где он немного проиграл денег для удовольствия, а потом махнул в работающий ночью бар «Тони Грюнфельд», где хорошо напился, и его потянуло на «подвиги». Он подцепил проститутку, заплатил за всю ночь, но в гостиницу идти не стал. Али подумал, что поступает нехорошо по отношению к Фрейде, но ему не хотелось проводить время в одиночестве, так что в постель он с ней не ляжет, просто пообщается. Утро он встречал в «Кафе Стерн», где попросил крепкого кофе перед встречей с Парвусом.

Парвус оставался в очень фешенебельном для революционера доме. Али даже подумал, что, может, они найдут так гораздо легче общий язык — Эмиль Рум тоже жил в роскоши, и Али не осуждал это. Парвус действительно интересовался Эмилем Румом. Кроме того, он был осведомлен о нахождении в Берлине русских революционеров.

— Вы с Троцким общаетесь? — спросил Али.

— В целом могу сказать, что «да»… Видите ли, после клеветы и шума вокруг меня, устроенным неблагодарным Максимом Горьким, меня стали сторониться.

— Полагаю, что это неправда?

— Гм… если вы подозреваете меня в чем-то, то зачем пришли ко мне на встречу?

— Вы мне написали письмо.

— И все? Так сразу?

— Ну, у меня было мало времени рассуждать. Я Берлин скоро покину или, по крайней мере, планирую…

— В Лондон?

— Надеюсь. Вы тоже едете туда?

— Нет, я же сказал, что у меня проблемы. Хотя в идею о перманентной революции, которую сейчас Троцкий активно продвигает, я внес существенную лепту. Я уже не говорю о нашей совместной деятельности в Санкт-Петербурге. Еще немного поддержки — и мы свергли бы самодержавие.

— Ясно. Так чем могу помочь?

— Предлагаю сотрудничество. Я много чего могу сделать, у меня связи. Нам надо объединить усилия…

Али знал силу Парвуса — он действительно в русской революции сыграл существенную роль. Учитывая несговорчивость большой части РСДРП, иметь такого человека, как Парвус, на своей стороне было бы неплохо. Но Али должен был получить инструкции от Эмиля Рума.

— Я передам Эмилю эту информацию.

Когда Али вернулся в гостиницу, уставший от бессонной ночи, он увидел Яна Копечека — одного из соратников Эмиля Рума, чеха по происхождению.

— Я приехал из Праги. До этого был в Нанте…

— О! Ну и что там произошло?

— Эмиль поручил строго придерживаться конспирации. Никаких писем или телеграмм. Сам выйдет на связь.

Роберт Кларк и Джон Покок были приглашены в Министерство иностранных дел Франции для проведения переговоров в связи с событиями в Нанте. Туда же прибыл Люк Аршамбо с достаточно увесистой папкой, и, после коротких приветствий и любезностей между дипломатами, сразу начал:

— Я знаю, что вопрос вокруг событий в Нанте приобрел характер серьезный, требующий усилий на межгосударственном уровне. Мне также известно, что многоуважаемый Роджер Кларк выражал недовольство действиями французской жандармерии. Уверяю вас, мы предприняли все необходимые меры. Однако я предполагаю, что у тех сил, что стоят за событиями в Нанте, есть сообщники внутри наших служб. Они были предупреждены о нашей операции.

Один из присутствующих французских дипломатов заметил:

— Вы, наверно, получили разрешение обсуждать наши внутренние проблемы с английскими дипломатами? Мы пригласили вас, чтобы вы провели брифинг с нашим английским коллегам про результаты расследования и обсудили, чем они нам могут помочь в Лондоне.

— Я думаю, что мы должны быть предельно откровенны насчет наших проблем. Они у нас общие в свете нашего общего врага — Германии.

— Вы уверены, что это немцы? — спросил Роджер.

— Свидетели ясно видели, что на воздушном судне был знак рейха.

— Удалось ли кого-то арестовать?

— Мы арестовали пару людей, но толку нет. Нам нужны главные исполнители и руководители. Дирижабль или что еще там было — назовем условно «дирижаблем» — исчез… И вот тут-то нужна ваша помощь, — обратился Аршамбо к британским дипломатам.

Он сделал паузу и продолжил:

— По нашим сведениям, дирижабль полетел на север в сторону Британии. Рыбаки видели его в море.

— Они, что, проследили его до наших берегов? То есть он перелетел через Ла-Манш?

— Нет, они, конечно, не следили за ним.

— Но ведь если он немецкий, он мог полететь на север. А потом повернуть в сторону Германии.

— Может быть…

— Это все так неконкретно, — отметил Покок.

— А что насчет железных монстров? Кому все это принадлежит? — спросил Роджер Кларк.

— Жоржу Лемеру.

— Ясно… Я вам как-то говорил, что Лемер знал одного известного в Париже бизнесмена Эмиля Рума, — начал Роджер.

— Да, я помню… Он знает кучу людей. А Эмиль Рум вхож во многие круги, он состоятельный человек.

— Так все же кто такой Жорж Лемер? На кого работает? — спросил Покок.

— Предполагаю, на немцев. На кого же еще?

Тут вступил Роджер Кларк:

— Надо серьезно допросить Эмиля Рума. Он был в очень близких отношениях с Лемером.

— Хорошо, мы с этим разберемся.

Когда официальная беседа закончилась и дипломаты вышли из кабинета, Роджер попросил Аршамбо о короткой приватной беседе. Они вышли из здания министерства и сели в кафе, где Роджер рассказал Аршамбо о просьбе Дешампа провести расследование аферы с Эйфелевой башней и возможной вовлеченности Эмиля Рума в это дело.

Аршамбо немного подумал, внимательно разглядывая Роджера.

— Почему Дешамп, мой хороший приятель и сосед по приходу, обратился к вам? — спросил француз. — Мог бы и сам спросить у меня напрямую.

— Наверно, стоит спросить его самого об этом? Наверно, у вас там, в приходе, много чего общего, — несколько многозначительно ответил британский дипломат.

Люк Аршамбо опять внимательно посмотрел на Роджера Кларка и задал еще один вопрос:

— И почему вы согласились ходатайствовать? Как понимаю из вашего разъяснения, Дешамп совершил, так сказать, определенную этическую и, возможно, политическую ошибку.

— Вы ему отказали бы, если бы он обратился к вам непосредственно?

— Как знать? Я мог бы помочь ему… Теперь даже неловко… в это дело вмешивается иностранный дипломат, хоть и дружественной страны.

— Значит Дешамп не был уверен, что вы примите его предложение…

— И все же, вы не ответили на мой вопрос — зачем вам просить об этом?

— Мне интересен Эмиль Рум. Я как-то интуитивно чувствую, что он в центре всех этих событий… Помните, я вам рассказывал про него, Лемера, Эйфелеву башню…

— Ладно, я займусь этим вопросом, но как бы невзначай…

Уже позже в посольстве Британии, обсуждая встречу в министерстве, Роджер решился дать некоторую информацию об афере с Эйфелевой башней Джону Пококу. В силу того, что Роджер сам участвовал в так называемой встрече инвесторов, сообщив об этом коллегам и позже рапортовав устно начальству, то есть послу Берти, он тем самым сложил с себя ответственность за вовлеченность в мероприятие. Главное правило бюрократии — сообщить начальству важную информацию. Пока ты ею единолично владеешь, ты за нее ответственен. Естественно, Роджер ничего не сказал о просьбе Дешампа к Аршамбо и о личной вовлеченности французского депутата в это темное дело, сославшись на «ходят слухи». Реакция Джона Покока была предсказуемой:

— Напиши небольшую записку в Лондон, указав на неподтвержденные источники. Ты был на мероприятии по приглашению. Так что с тебя никто ничего не спросит. Это раз. Во-вторых, никто из верноподданных короля не пострадал, то есть я имею в виду граждан Соединенного Королевства. Ну, а в-третьих, надо все перепроверить насчет Эмиля Рума — его прошлое в первую очередь. Попроси Аршамбо выслать тебе файл, — ну, для передачи британской полиции. Может у Скотланд-Ярда тоже есть что-то на этого типчика.

Через несколько дней он получил от Аршамбо полный файл с информацией об Эмиле Руме. Важным было то, что жандармерия обнаружила, что на имя Эмиля Рума из Берлина была выслана телеграмма следующего содержания: «НАШЕЛ ВЕЛИКОЛЕПНОГО СПЕЦИАЛИСТА ТЧК НАДО СРОЧНО ЗАКЛЮЧИТЬ КОНТРАКТ».

Обсуждая опять это дело с Пококом, Роджер отметил:

— Конечно, это все косвенные доказательства. Но мы точно знаем теперь, что он получил телеграмму из Германии, правда, от частного лица.

— Не будут же ему государственные органы Германии писать открыто? — бросил Покок.

— Да они вообще не стали бы открыто ему ничего писать или посылать, — отметил Роджер. — Но я все больше и больше подозреваю Эмиля Рума.

Интересно, что в информации Люка Аршамбо содержалась пометка о том, что буквально пару месяцев назад Эмиль Рум сделал пожертвование в поддержку исследований Марии Кюри в Сорбонне.

На очередной уик-энд Роджер встретился с Гертрудой и застал ее в плохом настроении. Развернутая анти-германская кампания в прессе после событий в Нанте ее угнетала.

— Вроде только в прошлом году улеглась истерия с делом Дрейфуса, как опять все пишут о немецких шпионах во Франции.

Роджер решил несколько сменить тему и спросил ее:

— Ты слышала про немцев с Кавказа?

— Кавказ? Где это?

— Юг России, на границе с Персией.

— Про немцев в России слышала, они туда переселились еще в восемнадцатом веке.

— Я про это читал.

— А зачем ты спрашиваешь? Я — немка, поэтому?

— Нет, дорогая! Ну… отчасти, да.

— Да или нет? Хотя мне уже становится все равно. Я — немка на все сто процентов, — несколько раздраженно заключила Гертруда.

Роджер понимал ее, и постарался успокоить:

— Мне все равно, кто ты. Я тебя… люблю…

Гетруда на него посмотрела с улыбкой.

— Но вопрос вызван другими причинами, — продолжал Роджер. — Здесь идет расследование одной аферы. Французская жандармерия, на мой взгляд, ведет дело медленно. Я хочу кое-что перепроверить.

— В роли сыщика себя не пробовала.

— У вас, у немцев, здесь есть община?

— Студенты — да, а так я не особенно интересуюсь немцами в Париже. Их сейчас здесь немного.

— Мне нужно раздобыть информацию про Эмиля Рума. Он немец с Кавказа, как мне сообщили…

— Судя по имени и фамилии, не скажешь…

— Он сюда приехал в младенчестве. Рум известен в высших кругах, а, вернее сказать, в богемных. Он — бизнесмен, тесно общается с музыкантами, художниками и учеными…

— Учеными?

— И с ними тоже. Он сделал взнос в Сорбонский университет для поддержки исследований Марии Кюри.

— Да, может быть. Теперь что-то вспоминаю. И что ты от меня хочешь?

— Познакомься с ним…

— Что?! Ты хочешь, чтобы я с ним познакомилась? Это как понимать?!

— Ну, можешь узнать, зачем он внес деньги?

— Гм! — удивилась Гертруда. — Сорбонну многие поддерживают. Ладно, разузнаю… А ты мне поможешь?

— Всегда готов.

— Я еду в Брюссель поддержать кампанию против короля Леопольда. Поедешь со мной?

— О, мне надо будет отпроситься с работы… Не знаю, сейчас столько работы, но постараюсь.

— В бельгийском парламенте будут слушания на основе доклада, подготовленного твоим коллегой Роджером Кейсменом.

— Да, мое правительство поддерживает Кейсмена, он сделал блестящую работу по разоблачению эксплуатации населения Африки и фактах использовании рабского труда. Так что с этой точки зрения британская дипломатия действует в высших интересах прогрессивного мира.

— По-моему, прозвучало как-то официально.

— Есть моменты, когда я горд за свое Министерство.

Люк Аршамбо перелистывал личное дело Эмиля Рума, который сидел перед ним за столом. Это был элегантный, уверенный в себе мужчина средних лет, голубые глаза, каштановые волосы, небольшие усы, смешанные с чем-то восточным европейские черты лица.

— У вас в документах написано, что вы родились в 1867 году. Место указано Еленендорф. Это где-то на российском Кавказе?

— Да, — несколько недовольно ответил Эмиль Рум. — Меня ваш помощник уже спрашивал подробно о моей биографии.

— Терпение, мы можем спрашивать сколько угодно, — спокойно ответил начальник отдела криминального расследования.

— Отца своего вы не знаете? — спросил Люк Аршамбо, пристально глядя на собеседника.

— Знаю, черт побери! — громко и раздраженно ответил Эмиль Рум, но через секунду успокоился. — Есть же документы…

— Вы сказали моему помощнику, что ваши документы были сделаны наспех для поездки за границу. То есть, ваша мать вас вывозила второпях… И Еленендорф просто указан… Вы даже не уверены, что родились именно там.

— Да, мою мать ожидала какая-та неприятность. Она мне детали не рассказывала, — уже спокойно и несколько задумчиво отвечал Эмиль Рум.

— Откуда такая фамилия? Отец указан тоже как «Эмиль Рум». Что это за имя? Он был немец?

— Нет, он был из местных. Но про происхождение своего имени и фамилии не знаю. Мать меня тоже назвала «Эмиль». Отец был убит еще до моего рождения.

— Ваша мать — немка?

— Да, была… Она умерла несколько лет назад.

— Да покоится она с миром… А зачем она, немка, решила приехать во Францию? Выбор странный…

— Она прибыла сюда еще до войны… — Эмиль имел в виду войну 1870 года, когда Германия разгромила Францию. — Мне было два или три года.

— Гм… Я хочу побольше знать о вас. Уверен, что эти сухие документы мало что говорят о вашей настоящей деятельности.

— Мне нечего скрывать. Я законопослушный гражданин Франции. И мне хочется знать, в свою очередь, зачем такой интерес к моей персоне? Я предполагаю, что есть определенные спекуляции по поводу моей причастности к событиям в Нанте. Какой-то там дирижабль и так далее. Да, фабрика принадлежит моему знакомому — там производились чистящие средства и куча разных вещей. У нас также был проект создания увеселительного заведения по мотивам произведений Жюля Верна. Как там оказался дирижабль — я не знаю. Что касается Лемера — то это был знакомый бизнесмен. Куда он исчез — я не знаю. Возможно, что он как-то связан с этим летательным аппаратом. Но я никак не связан…

— Не странно ли все это?

— Может быть.

— Вы этим сами не интересуетесь?

— Над Нантом пролетел дирижабль — что я могу поделать?

Аршамбо неторопливо отпил воду:

— Над небом Франции пролетел немецкий летательный аппарат… У нас много вопросов… Ваша мать была немкой…

— Я вырос во Франции и, как видите, в моей биографии есть все, что полагается иметь образованному французу. Сорбонна, работа, бизнес, связи… Зачем мне все это разрушать?

— Шпионы так и работают… Они обычно приличные люди на вид.

— Вам надо это доказать, а не разбрасываться обвинениями.

— Я хотел бы задать вопрос насчет проекта по продажи Эйфелевой башни. Вы представляли компаньонов из фирмы «Башня», которые оказались аферистами.

— Мое дело было организовать встречу с потенциальными инвесторами. Я сам не являюсь непосредственным участником этого дела, никаких документов не подписывал…

— Но вы, так сказать, лоббировали это дело перед некоторыми государственными чиновниками…

— …и депутатами парламента…

— Даже так?

— Я знаю многих людей. Например, мсье Дешампа…

Аршамбо внимательно посмотрел на Эмиля Рума и продолжил:

— И люди исчезли с деньгами, а все эта история оказалась обманом…

— Не с меня надо спрашивать, а с государственных чиновников и… депутатов.

— Должен вас огорчить, что, как лицу, которое может быть потенциально вовлечено в аферу, я имею право задавать вопросы сколько угодно, и даже, может, арестовать…

— Этим уже займется мой адвокат… Я не отвечаю за человеческую глупость и хитрость. Кто-то поверил в возможность обходным путем, через взятки, приобрести права на Эйфелеву башню. Не меня надо об этом спрашивать, тем более, я и сам являюсь жертвой обмана.

— То есть, вы опять ничего не знаете?

— Да.

— Мне придется вас еще несколько раз потревожить. Откровенно говоря, меня ваши ответы не удовлетворяют.

Когда в очередной раз Аршамбо и Роджер Кларк встретились, первый сообщил:

— Есть много чего темного вокруг Эмиля Рума. Но после дела Дрейфуса нам не нужна еще одна истерия вокруг немцев, не подкрепленная доказательствами. Я допрошу Эмиля Рума еще несколько раз. Нам нужны твердые доказательства перед тем, как начать дело против него, если все же он в чем-то замешан.

— Он выходец с Кавказа. Мать — немка, но отец из местных. Вряд ли в этом деле замешаны русские, — рассуждал далее Аршамбо. — Они без пяти минут наши союзники… Так, верно?

— Да, вряд ли. А может, это турки? Там на Кавказе живут тюркские народы.

— Не исключаю. Мать прибыла из России одна. Она была немкой, которая вышла замуж за местного, и ее изгнали из немецкой общины. Так, по крайней мере, говорит Эмиль Рум. Потом мужа, то есть отца Эмиля Рума, убили. Вообще, у него темное прошлое, и он сам мало что говорит. Мать привезла его маленьким, и поэтому он утверждает, что ничего не помнит. Странный выбор, конечно, для немки, приехать во Францию. Кто-то им помог…

— А что мать? Допросить нельзя?

— Мать умерла несколько лет назад. Документы вроде в порядке. Но я поручил покопать хорошенько. Мы будем пристально следить за ним.

— Это необходимо, — заявил Роджер. — Связи между Германией и Оттоманской империей растут. Турецкий султан дал немцам концессию на строительство железной дороги до Багдада. Они сотрудничают по другим направлениям тоже. Порта хочет догнать Европу в плане индустриального развития.

— Дирижабль, скорее всего, принадлежит немцам, — предположил Аршамбо. — Сомневаюсь, что турки могли подобное построить.

— С другой стороны, если рассуждать рационально, я не вижу никакого смысла в этой демонстрации силы. Зачем немцам нужно было раскрывать секрет такого превосходства? — сказал Роджер.

— С рациональной точки зрения, вы, конечно, правы, но мы все знаем, что кайзер Вильгельм далеко не рационально мыслящий человек, а подвержен сиюминутным эмоциям. Что касается Эмиля Рума, то пока я ему дам действовать свободно. Это выявит его другие связи, — ответил Аршамбо.

— Извините, но как бы не получилась такая же промашка, какая вышла с Лемером.

— Мне надо выяснить, кто в жандармерии у Лемера сообщник, — сказал сухо Аршамбо.

На этом их беседа завершилась.

Реймонд сидел и перелистывал материал, присланный ему из Королевского Общества Естественных Наук о развитии парового двигателя и воздухоплавательных судов.

Первое воздушное средство передвижения на пару сконструировал английский инженер Уильям Сэмюэл Хенсон со своим другом Джоном Стрингфеллоу еще в середине девятнадцатого века. Средство было запатентовано как «Воздушный паровой экипаж», или сокращенно «Ариэль». Однако громоздкая модель весом полторы тонны и размахом крыльев в 48 метров пролетела всего двадцать метров.

Далее за дело взялись французские инженеры, и к концу века инженер Клеман Адер сконструировал паровую летательную машину, похожую на летучую мышь. Названная «Эол», она пролетела 50 метров в 1890 году. Адер сконструировал еще несколько модификаций, но они не смогли стать полноценными самолетами.

Все изменилось после полета аэроплана братьев Райт в 1903 году и аппаратов бразильского конструктора Санта-Дюмона, который самостоятельно поднялся в воздух в 1906 году.

Одновременно уже более полвека в небе летали аэростаты и дирижабли. Хоть первенство в этом деле принадлежало французам, в начале века немцы вырвались вперед благодаря конструкциям графа Цеппелина. Дирижабли стояли на службе военных, однако они были неповоротливы и медленны. То, что появилось в небе над Нантом, судя по описаниям свидетелей, сильно отличалось в маневренности от того, что было известно. Очевидно, немцы ушли далеко вперед и смогли это сделать, сохранив секретность.

Что касается проекта, спонсируемого Дугласом Рикетом, то инженер Кристофер Ллойд предлагал совершенно новые двигатели, которые могли бы резко усилить именно маневренность аппарата. Но теперь исчезли чертежи и сам инженер. Дирижабль, находящийся в ангаре, был недостроенным, и британские инженеры пытались понять задумку американского инженера.

Реймонд написал записку начальству о необходимости координации работы Министерств — иностранных дел, внутренних дел, военного министерства и министерства по делам колоний по вопросу о положении дел в Германии по строительству воздухоплавательных средств военного назначения.

Реймонд ссылался на необходимость всестороннего подхода для борьбы с растущей мощью германского рейха. Эти предложения приходились как нельзя кстати в связи с принятием мер по усилению британского флота. Несколько лет назад первый адмирал флота Джон Фишер, известный как «Джеки Фишер», направил записку Артуру Бальфуру с предложением по реформам морских сил империи. Ему удалось убедить правительство консерваторов, а позже и либералов, списать около 150 единиц морских средств и начать строительство новых образцов лодок с современными видами вооружений.

Что касается идеи по дискредитации кайзера и его окружения, то отец Реймонда Артур настаивал, что этот «проект» они должны провести своими силами. В случае успеха Артур Барроуз хотел использовать этот проект для своего продвижения на пост председателя Консервативной партии. Несмотря на это, Реймонд все же решил провести определенную «разведку» со своим начальством, а именно, с заместителем министра Уинстоном Черчиллем, с которым находился в дружеских отношениях.

— Хорошо выглядишь, — бросил Реймонд заместителю министра.

— Я только недавно вернулся из Биаррица. Прекрасное место!

— Я слышал, что там хорошая солевая водолечебница.

— Но мне рано пока думать о лечебницах! Я вот предпочитаю из жидкостей…

Черчилль указал на бутылку скотча и предложил выпить Реймонду, на что тот ответил согласием.

— Надо отметить, что, в отличие от других мест Франции, в Биаррице говорят на английском. Там зачастую отдыхают наши. Женщины любят тамошние дома моды. Что касается меня, то я отдыхал у хорошего приятеля Мориса де Фореста. Знаком?

— Лично не знаком, но я слышал о нем.

— Гм… все сейчас говорят про события в Нанте. Про всякие воздухоплавательные средства…

— Да…

— Морис, кстати, гонщик и энтузиаст воздухоплавания. Его навещал Луис Блериот, французский инженер и авиатор — и они говорили о перелете через Ла-Манш.

— Я слышал об этом. Газеты писали… А в Париже я видел его моноплан. Впечатляет, конечно. Представь, что если эти штуки будут летать и притом массово!

— Не знаю, хорошо это или плохо…

— Ты заговорил как мой отец.

— Что он говорит?

— Что Британия перестанет быть островом.

— Правильно. И поэтому нам надо усиливать свой флот для защиты, а заодно думать о грядущей реальности — авиации. От этого никуда не убежишь. Прогресс! Но у тебя, судя по всему, важное дело ко мне?

— Помнишь, мы говорили об убийстве русского инженера…

— Да.

— Так вот, это убийство, очевидно, связано с событиями в Нанте и немецким дирижаблем.

— Ты этим занимаешься? Дело, как-никак, касается Министерства внутренних дел… ну и, может, военного ведомства.

— Значит всех нас. Речь идет о немцах, речь идет о техническом прорыве…

— Да-да-да… Значит, в этом деле русские не замешаны?

— Точно утверждать нельзя… Но можно полагать, что все же это дело рук немцев.

— Хорошо! С русскими мы будем заключать договор этим летом. Совсем скоро. Я также осведомлен о том, что король распорядился отправить приглашение Вильгельму посетить Британию. Письмо вот-вот должно уйти к адресату. Я говорил с заместителем министра иностранных дел Хардингом…

— Гм… И что — мир с Германией?

— Нет, конечно. Но может это поможет снизить напряженность после всех этих событий. Нам, конечно, следует заниматься своими делами.

— Насчет дел… Ты слышал про слухи о некоторых странных вкусах в окружении Вильгельма?

Черчилль заинтересовался: — Нет. Что за такие вкусы?

— Сугубо между мужчинами…

— Не может быть! Насколько это слухи, а насколько — правда?

— Я и хочу выяснить. Мне надо поехать в Германию. Я знаю, что это не входит в наши обязанности. Но у меня есть контакты, и они, если будут говорить с кем-то, то только со мной. Я должен лично поехать.

Черчилль некоторое время раздумывал.

— Ты получил мое добро. Будь осторожен!

* * *

Эдмунд Свансон, несмотря на несколько месяцев активных усилий, так и не смог найти истинного убийцу или убийц русского инженера. Алкоголик-сосед не в счет — он давал противоречивые показания, и опытному следователю было очевидно, что к этому делу, как минимум, кто-то еще приложил руку. Свансон считал, что к этому делу причастны два русских гражданина, как-то связанные с посольством России в Лондоне. Преодолевая сопротивление начальства, он все еще продолжал вести расследование, пока не грянули события в Нанте. Здесь уже все указывало, что нити тянутся к Лемеру, а оттуда к немцам. Руководство Скотланд-Ярда к тому же получило рекомендацию не больно-то усердствовать с русским следом. Британия готовилось подписывать договор с Россией — создавалась Антанта против Германии. В этих условиях, когда отчетливо просматривалась рука Берлина в событиях в Нанте, а оттуда и в связях Лемера с русским инженером, никому не было выгодно копать под русских.

— Здесь может быть только два варианта, — говорил начальник Свансона Дональд Рейд. — Или немцы сами убили русского инженера — он мог что-то напортачить, сказать лишнего или что-то еще. Или, если это сделали все же русские, они разузнали о связях Королева с немцами. В этом случае, это нам на руку. Чем-то темным он там занимался, по крайней мере, на наше правительство он не работал.

Свансон в этих условиях не мог далее настаивать на выделении людских ресурсов на дальнейшее расследование.

Между тем, он занимался расследованием и целой дюжины других преступлений. Многие дела раскрывались в первую неделю, а таковых в Лондоне, как и в любом большом городе, было множество. Но Свансон иногда задавал себе вопрос — что есть в деле убийства русского инженера такого, что он никак не мог позабыть о нем?

Поделившись своими мыслями с Конан Дойлом во время очередной встречи в «Афиниуме», он услышал от автора детективов ответ:

— Есть способ проверить, все же кто убил Королева.

— Как? — изумился следователь.

— Это нетрадиционный… способ. И я хоть колеблюсь, но тебе скажу — спиритический…

Свансон мотал головой — он ничего не понимал.

— Кто-то может посмеяться, кто-то будет негодовать, но я абсолютно твердо уверен в существовании духов. Да-да, дорогой друг! Я тоже раньше был Фома неверующий… Но я все больше и больше склоняюсь к мысли о существовании другого мира. Мы не можем просто так исчезнуть.

— Это, я думаю, вопрос веры…

— Ты мне говорил про Кюри, про какие-то радиоактивные элементы.

— Да. Там были какие-то исследования по радиации, которыми Королев интересовался. Но как это связано с духами?

— Пока никак. Я просто вспомнил про Пьера Кюри в связи с его трагической гибелью в прошлом году.

— Мне трудно проследить ход мыслей… тут дедукция меня подводит, — усмехнулся Свансон.

— Ты слышал историю о том, что незадолго до смерти цыганка предсказала Пьеру Кюри, что он умрет под лошадью?

— Нет, господи!

— Я вот слышал. И недавно стал интересоваться всеми этими явлениями… Кстати, сам Пьер Кюри верил в духов и посещал сеансы известного медиума мадам Эвсапии Палладино. Ты слышал о ней?

— Нет. Это как-то может быть связано с делом Королева?

— Нет, не думаю… Просто произошло совпадение. Объясню какое. Я стал интересоваться с недавних пор спиритизмом. И тут ты мне говоришь про случай с русским инженером, его исследованиями, связями с людьми в Париже. И совсем недавно мне сказали про предсказание цыганки. Я считаю, что провидение существует, так же, как и духи. Смерть Кюри напрямую не связана с убийством Королева. Но… я предлагаю… знаю, что звучит странно… Призвать дух русского инженера и задать ему пару вопросов…

Конан Дойл посмотрел прямо на Свансона. Тот повел бровями:

— Право… не знаю…

— Что мы теряем? Есть другой способ проверить, что там произошло? Может, будет какая-то наводка?

— Странно все это…

— Я полностью понимаю колебания человека, который привык мыслить в рамках нашего окружающего видимого мира, апеллировать к вещественным доказательствам и так далее. Но давай проведем один эксперимент.

— Наверно, если об этом говорит автор известных романов, мне стоит с этим согласиться…

— Идем.

За стенами клуба их ждал туманный Лондон — несмотря на позднюю весну, к вечеру сильно похолодало и слегка моросило. Самое время поговорить с духами, подумал Свансон.

Место, куда они направились, было штаб-квартирой лондонского Клуба призраков, основанного в 1862 году. В заведении, как и полагалось месту общения с потусторонним миром, было полутемно и тихо. Здесь говорили полушепотом, окна были задраены толстыми шторами, и даже витающие между живыми людьми духи мертвых старались их не беспокоить, пока, конечно, их не приглашали медиумы на «беседы».

Конан Дойл, поздоровавшись с некоторыми членами клуба и перекинувшись с ними обычными новостями, отвел Свансона в комнату в дальнем конце клуба. Наверно, здесь состоится сеанс вызова духа, подумал Эдмунд, с лица которого не сходила несколько скептическая ухмылка, которую он пытался скрыть перед великим писателем. Впрочем, Конан Дойл все прекрасно замечал. Он усадил Свансона в глубокое кресло и спросил:

— Ты не против сеанса гипноза?

— Не-ет, — несколько неуверенно ответил Свансон. — Я увижу дух Королева?

— Нет. Ты же не веришь в духов. Поэтому ты их увидеть не можешь. Пока проведем другой эксперимент.

В комнату вошел высокий худощавый мужчина, к которому Конан Дойл обратился, как к «Фредерику». Тот попросил Эдмунда Свансона закрыть глаза и начал сеанс гипноза. Свансон продолжал думать, что сейчас ему будут говорить о какой-то глупости, но Фредерик прервал его мысли:

— Уважаемый мистер Свансон. Пожалуйста, расслабьтесь и не сопротивляйтесь.

— Я в вашем распоряжении, — ответил Свансон с закрытыми глазами.

— Нет, не совсем… в моем распоряжении. Вот увидите, как только вы будете действительно в моем распоряжении.

Фредерик говорил, что он полностью понимает скептицизм Свансона и видел много таковых в своей практике. Реальная жизнь, которую в силу своей профессии инспектор видит во всех ее негативных сторонах, расследуя самые жестокие убийства, не оставляет у следователя какой-либо возможности верить в духовное, нечто неуловимое, в контакт на уровне душ, потому что все, что он видит, это грубое физическое воздействие…

Свансон почувствовал расслабление, а Фредерик продолжал что-то говорить. Потом Фредерик попросил Свансона описать то, что ему видится. Инспектор видел книжные полки — неужели эти те самые исчезнувшие книги Королева? Нет. Их много, очень много. Это, кажется, какой-то книжный магазин. Книги на иностранном языке, кажется, на французском. Свансон увидел мужчину и… поздоровался с ним. Ему казалось, что он сам находится в этом магазине и передвигается посреди салона с книжными полками.

— Эдмонд Бейли, — представился мужчина.

— Эдмунд Свансон. Наши имена похожи…

Мужчина что-то сказал. А! Он говорил на французском, и Свансон его не понимал. Тут он проснулся или его разбудили. Он огляделся — рядом сидели Конан Дойл и тот самый мужчина, которого писатель звал «Фредерик».

— Где я был? — спросил Свансон.

— В Париже, на улице Шоссе д’Антин, 11, где расположен магазин-библиотека независимого искусства, — сказал Фредерик.

Свансон вопросительно взглянул на Конан Дойля.

— Это салон-библиотека-магазин в Париже, где собираются такие же люди, как в этом клубе, которые верят в эзотерику, в духов, — ответил писатель. — Я попросил Фредерика установить связь с ними через тебя. Если бы мы вызывали духа, скажем, Королева, ты, наверно, в это не поверил бы. Так что мы решили идти постепенно, шаг за шагом.

Поезд в Париж из Кале задержался. Когда состав тронулся, кто-то бросился под рельсы. Артур Барроуз и его сын Реймонд какое-то время молча сидели в купе первого класса, пока отец не заговорил:

— Не понимаю — как можно покончить жизнь самоубийством, своими руками… Это богопротивное дело. Какие причины могут толкнуть на это дело?

— Несчастная любовь, потеря близкого человека, неизлечимая болезнь — причин много, отец.

— Любовь — это слабость. Потеря близкого — да, тяжело перенести, но тоже слабость… Все от бога… И болезнь тоже, которую надо вынести до конца… пока бог сам не сочтет нужным позвать к себе.

— А если человек не верит в бога?

— Очень плохо! Без бога пусто… аморально!

Реймонд с отцом редко спорил и поэтому ничего не ответил, а тот продолжал:

— Современный мир подрывает мораль, и люди перестали сопротивляться давлению на целостность и здоровье общества. Теперь свобода слова заменила религию… Маргинальные личности, всякие истерички-суфражистки, социалисты-интеллектуалы и прочие захватили политическую сцену. Если ты против них — ты — мракобес, ты — противник прогресса. А дело гораздо сложнее… Я всегда выступал за свободу слова. Это не французы со своей революцией придумали свободы. Это мы — англичане, со своей «Хартией вольностей» изменили курс истории, хоть и медленно, но достигли прогресса. Но, очевидно, что теперь, под скрежет мануфактуры, звуки станков и шум машин, мы упустили из виду мораль.

— Да, — будто подытожил Реймонд. — Все верно. Как ты относишься к идее социальной поддержки людей, которые находятся на грани самоубийства?

— Церковь — вот куда надо обращаться за поддержкой. Она заодно не дает человеку выйти за определенные моральные границы. Церковь нужна, как институт духовного наставления и управления. Одновременно мы в Англии, хоть и по-своему, одними из первых отделили церковь от государства — то, что французы с их темпераментом теперь только сделали со скандалом.

— Папа, мораль той прошлой эпохи, что теперь журналисты окрестили викторианской, необратимо уходит в прошлое. Мир всегда развивался…

— Библия существует тысячи лет! Мораль человечества незыблема. Это все русские социалисты и немецкие декаденты в лице Шопенгауэра и Ницше придумали новую мораль, которая грозит разрушить устои человечества. Консерватизм несет в себе здоровый дух и правильную мораль. А вся эта либеральная брехня грозит обернуться катастрофой!

Артур Барроуз посмотрел внимательно на Реймонда и спросил:

— Ты, что, меняешь взгляды?

— Нет, — спокойно ответил Реймонд. — Я остаюсь приверженцем Консервативной партии.

— Ну, вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул Артур. — А наш Роджер все еще увлекается либерализмом, не так ли?

Реймонд кивнул.

— Он в курсе нашего плана?

— В общих чертах…

— И?

— Он — дисциплинированный чиновник, патриот. Так что… думаю, что все в порядке… В принципе нам его помощь особенно не нужна.

— Реймонд, хотел спросить тебя давно — почему Роджер не женится?

— А! Ты же его знаешь! Идеалист… ему трудно найти реальную женщину, соответствующую его придуманным идеалам… Хотя слухи ходят, что он встречается с девушкой…

— Француженка? Не самый лучший выбор…

— Боюсь разочаровать — немка…

— Что?! Немка! Он совсем сдурел!

— Я тебе об этом не говорил…

— Вот ты и должен его образумить!

— Отец, двадцатый век на дворе! Он — взрослый человек… Мы хоть и родственники…

— Я — не отец, но дядя. Это значит близкий родственник. Кроме нас у него никого ближе нет. Ты меня очень расстроил…

После некоторой паузы Артур спросил:

— Мы далее поедем в Германию, в Берлин?

— Да.

— С кем?

Реймонд вздохнул:

— С людьми, которые нам должны помочь. Мы поедем в разных купе…

Артур удовлетворительно кивнул.

— Да, дела империи требуют иногда… гм… несколько иного отношения…

Реймонд хотел вставить слово «к морали», но решил не усложнять ситуацию. Если отцу хочется пребывать в таком двойном состоянии, то ради бога. Для себя он все уже давно решил. Можно так жить, и даже не стоит морализаторствовать… Жизнь — сложная штука. Приближаясь к Парижу, Реймонд все больше думал о Тейре, надеясь, что ее знакомство с Дугласом Рикетом не поставит крест на его с ней свиданиях. На его последние письма она не ответила.

В Париже на вокзале их встречал Роджер. Он сразу почувствовал, что его дядя и кузен что-то хотят сказать ему, но пока они добирались до гостиницы, разговоры в целом касались рутинных тем о работе, жизни в Париже, новостях из Лондона. После того, как Барроузы вселились в номера, они проследовали в ресторан. После бокала хорошего французского вина Реймонд стал более словоохотлив.

— Дорогой Роджер, у нас к тебе много дел, есть, что сказать, как по работе, так и личного характера…

— Я это сразу почувствовал…

— Ха! — усмехнулся Реймонд. — Вот и хорошо!

— Могу догадываться, о чем.

— О чем?

— Предоставлю это вам. С чего вы хотите начать?

— С работы…

— Ну, наверно, события в Нанте. Я направил подробный отчет в центр…

— Да, там все ясно. Я тебе вот скажу! Мы подготовили вместе с нашими французскими друзьями план нападения на Германию… Ха-ха… не военного, конечно. Хотя происшествие с таинственным немецким дирижаблем над небом Нанта заставляет также думать о военном ответе. Но, в данном случае, мы говорим о таком ударе, который сделает военный ответ необязательным.

— Наш военный флот достаточно сильно злит немцев. Так что, говоря о военном соперничестве, нам стоит призадуматься о собственных шагах тоже…

— Дорогой Роджер, — вставил Артур. — Не хочешь ли ты сказать, что мы тоже провоцируем немцев? Надеюсь, ты не заразился всеми этими идеями о пацифизме и разоружении?

— Мы, дипломаты, должны думать о дипломатических путях решения проблем.

— Дипломатия нужна для закрепления успеха государства, в данном случае нашей империи в различных областях, в том числе военных.

— Окей, — запричитал Реймонд, пытаясь взять в руки обратно тему беседы. — У нас план как раз-таки невоенного характера.

Роджер кивнул: — Я немного о нем слышал. Наш друг Андре Дешамп намекнул мне об одной идее…

— И?

— Я… не совсем знаю детали. Дело о компрометирующих материалах на окружение кайзера, не так ли?

— Вот именно! Знаешь, что конкретно?

— Тему знаю…

— И что ты думаешь?

— Да… это может серьезно подорвать влияние кайзера. Посмотрите, что стало с бедным Оскаром Уайльдом…

Артур покачал головой: — Писатель должен быть примером для общества. Писатель, который позволяет себе аморальные поступки, не может говорить о морали общества, писать сатиры и прочее. Так что Уайльда не стоит называть «бедным»…

— Писатели вообще очень интересный народ, — отметил Роджер. — Мопассан, к примеру…

Артур поморщился: — Французы… ты знаешь, я их не понимаю. Они чересчур вольны…

Роджер посмотрел на Реймонда, который вновь запричитал: — Давайте не уходить от темы! Дешамп и его приятель Лорен Доминик мне должны предоставить трех людей, с которыми я должен поехать в Берлин на… как я назвал это дело, — «перфоманс». Этот перфоманс мы сфотографируем, привлечем журналистов и раскрутим при помощи Фридриха фон Хольштейна. А здесь нам поможет уже отец.

Артур Барроуз кивнул слегка и тихо прошептал: — Дела империи диктуют… — но дальше разобрать было невозможно.

Роджер вздохнул и вдруг улыбнулся:

— Вот и хорошо! А теперь о делах личных, так называемых «моральных»? Обо мне?

Реймонд посмотрел на Артура, но тот молчал. Чувствуя несколько раздраженный тон Роджера, Реймонд решил зайти с другого угла, впрочем, говорил он искренне:

— Ладно, — вздохнул Реймонд. — Об этом можно и в другой раз. Только знай, Роджер, мы тебя любим. И если о чем-то хотим поговорить, то только из лучших побуждений.

Роджер взглянул в окно и бросил: — Спасибо. Я ценю… на самом деле…

— Ну, вот и хорошо, — потрепал по плечу Роджера Артур. — Я иду в номер, устал… А вы можете продолжать говорить.

Когда Артур Барроуз удалился, Роджер спросил Реймонда:

— Теперь выкладывай — что у вас там?

— Я хочу поговорить о делах.

— Ясно… Смелости у вас у обоих не хватило… Я знаю, что все посольство судачит о моей немке.

— Об этом потом…. Перед приездом я виделся со Свансоном — инспектором, который вел дело об убийстве русского инженера.

— Помню.

— У него необычная просьба…

— Тоже из сферы плотских грехов? — с усмешкой спросил Роджер.

— Нет, скорее из другой сферы, но тоже необычной.

— Окей. Чем удивишь?

— Думаю, что удивлю… Ты веришь в духов, гипноз, медитацию?

— Вау! Стоп — это разные вещи. Гипноз — реальная штука, а вот все остальное… Что там Свансон придумал?

— Он попросил пойти в книжный салон «Библиотека независимого искусства» на улице Шоссе д’Антин, 11. Ты слышал о таком?

— Да, слышал. Там и собираются те, кто верят в духов, медитацию и прочую ерунду.

— Ты был там?

— Реймонд, у меня нет времени на такие вещи.

— Ну, так эта просьба от Свансона — заглянуть туда.

— И что я там должен разузнать?

— Конкретно он сам затрудняется ответить, но он полагается на твою интуицию.

— Все это не звучит серьезно…

— Я хорошо знаю инспектора. Поверь мне, он человек вполне разумный.

— Гм! Возможно там что-то не чисто… Я имею в виду с точки зрения законов. Я всегда считал всяких медиумов шарлатанами.

— Да, время от времени мы все читаем разоблачения.

— Это как-то напрямую связано с убийством Королева?

— Не знаю. Свансон попросил у меня встречи. Он был несколько взволнован. Так вот, он сам не верит в вызывание духов и прочее. Но он мне сказал, что его вера поколеблена… А вернее, «неверие». Он был под гипнозом и видел этот салон…

— Ну, под гипнозом люди могут видеть разные вещи. Гипноз — феномен вполне объяснимый на медицинском уровне.

— Он никогда не знал про этот салон… Не слышал…

— Но какое это имеет отношение к Королеву?

— Ты слышал о репортере из «Бостон Глоуба» Эдварде Самсоне, который в 1883 году во сне увидел взрыв вулкана на каком-то острове в Индийском океане? Он его описал на бумаге, который был найден редактором, который, в свою очередь, подумал, что это реальная история и напечатал ее. Когда же Самсон сказал ему, что он описал свой сон, то редактор уволил репортера. Когда через пару часов на самом деле произошло разрушительное извержение вулкана Кракатау, редактору пришлось извиняться и взять репортера обратно на работу.

— Ты занялся расследованием паранормальных явлений?

— Не я, а Свансон. Он мне и рассказал эту историю.

— Свансон, Самсон… Не знаю… Господи! Какое все же имеет это отношение к Королеву?

— Свансон полагает, что если он во сне увидел этот салон-магазин, то он может иметь какое-то отношение к этому. Тебе трудно пойти туда? Свансон так загорелся этим, что даже уговорил своего начальника Дональда Рейда отпустить его в Париж. Но он французского языка не знает, и ему нужен будет переводчик. У меня с ними был разговор на эту тему, и я сказал, что ты туда заглянешь…

— Ты за меня ответил?

— …И что интересно… Во всех этих… как правильно сказать… размышлениях-расследованиях Свансону помогает… Конан Дойл.

— Из этого может получиться хороший детективный роман, художественное произведение…

— Полно, Роджер. Загляни туда…

— Может, вместе?

— Я сейчас… по делам, — тут Реймонд улыбнулся. — Завтра встреча с нашими французскими друзьями и… не теряя ни минуты, мы уедем в Берлин.

Так кузены и расстались, и Реймонд поспешил в «Мулен Руж». Проезжая по ночному Парижу Реймонд предвкушал встречу с Тейрой. Он действительно по ней скучал, и дело было даже не в сексе, или, вернее, только в сексе. Неужели я влюбляюсь, на секунду подумал Реймонд.

Увы, в кабаре его ждало жестокое разочарование. Тейры уже некоторое время как не было в клубе. Ее программы были отменены, и никто не знал, куда она делась. Один из импресарио сообщил Реймонду слухи, что она спуталась с каким-то англичанином и уехала с ним на автогонки. «Негодяй Дуглас Рикет!» — воскликнул Реймонд. Когда же он успокоился, то стал размышлять хладнокровно. Гонки, на которые уехал Дуглас Рикет, давно позади. Может, она уехала с ним в Англию?

Делать было нечего. Реймонд решил успокоить себя в борделе «Ле Шабанэ», где он попросил у «мадам» девушку по имени Марта Бетенфельд, с которой переспал в прошлый раз.

— Марты нет, — улыбаясь, ответила «мадам». — Есть, например, Лаура… она похожа на Марту…

— Гм… во время моего нынешнего визита девушки, которых я знаю, все разом исчезли, — пожаловался Реймонд.

Тут «мадам» кивнула и запричитала: — У меня две прекрасные девушки исчезли. Увлеклись… — «мадам» то ли фыркнула, то ли усмехнулась, продолжая, — … воздухоплаванием!

— Что вы имеете в виду?

— Им мало места на земле! Они хотят летать. В прямом смысле — физически. Появились всякие летательные аппараты. И они, видите ли, решили… о-о-о, — фыркнула снова «мадам» и далее, сделав руками жест, имитируя крылья птицы, завершила, — птенчики летать вздумали!

— М-да… летать — это интересно… И где, на каком аппарате?

— У меня был тут клиент, очень важный джентльмен, может, вы его знаете или виделись с ним. Он британец, по имени Марк Хадсон. У него какой-то бизнес в этой области. Он, кажись, заманил девушек на это дело.

Реймонд удивился. Он вспомнил выставку летательных аппаратов в Париже, где он был с Роджером несколько месяцев назад. Там его приятель из военного ведомства Джефри Викс познакомил их с Марком Хадсоном, который владел компанией «Easy Fly». Все это очень четко всплыло перед глазами Реймонда. «Интересно, — подумал он, — надо разузнать у Джефри Викса насчет Хадсона. Помнится, что тот предлагал какие-то проекты военному ведомству».

— Ну, что насчет девушек? — спросила «мадам».

Реймонд кивнул и та, которую звали Лаура, повела его в комнату. Когда они оказались одни, она разделась, но Реймонд вдруг почувствовал полную апатию. Он хотел видеть только Тейру.

«Неужели втюрился, черт побери! — подумал Реймонд. — В танцовщицу из кабаре, куртизанку, хоть и высокого класса… О, боже!»

Реймонд стал быстро раздеваться, чтобы накинуться на Лауру, но понял, что «огонек» погас. Затем он также быстро оделся, кинул деньги Лауре и быстро вышел из борделя.

Роджер был приглашен на ужин в дом Марии Кюри. Наконец-то! Он так долго ждал возможности встретиться с этой гениальной женщиной, которая, кстати, увлекла своим примером девушку, в которую Роджер был влюблен. Более того, благодаря Гертруде, которая попросилась помочь Кюри с организацией ужина, был также приглашен Эмиль Рум. Роджер искал возможности пообщаться с ним как бы невзначай, на «нейтральной территории». За столом находилась еще пара гостей, достаточно известных в научных кругах, — Поль Ланжевен и Жан Перрен.

Беседа была неторопливой, касалась чересчур узких научных тем, так что Роджер со своими познаниями едва ли мог участвовать в ней. Также видно было, что и Эмиль Рум немного скучал. Этим и воспользовался Роджер, чтобы начать диалог с ним.

— Мне помнится, что мы с вами встречались на одном мероприятии. Кстати, я слышал, что с тем проектом небольшие проблемы.

Эмиль улыбнулся слегка и, понизив голос, сказал:

— Не уверен, что мы должны говорить громко об этом проекте, чтобы не выставить французскую власть в неприглядном свете. Ведь французское правительство сейчас тоже относится к Лондону очень дружественно.

— Речь идет о городских властях, если не ошибаюсь, — ответил Роджер.

— Нет, не только. Речь идет о депутате парламента, о чиновниках в министерстве и так далее.

— Так в чем же дело?

— Коротко — все это был блеф… Должен сказать, что я и сам купился на эту приманку… Теперь, кажись, меня тоже подозревают в причастности к этой афере.

— Афера, гм… На высшем уровне… Но пока тихо, никто шум не поднимает.

— Не поднимет, если только кто-то не сольет этот материал газетам, — продолжал говорить Эмиль Рум все с той же ироничной ухмылкой на лице. — Слишком много высокопоставленных лиц вовлечены в это дело…

— А могу я поинтересоваться, как вы сами в этом деле оказались замешаны?

— Я — бизнесмен. Ко мне вышли с предложением поучаствовать в проекте, который сулили хорошие проценты от сделки. Вот и все.

Роджер кивнул.

— Значит, вы тоже жертва? И как много таких, как вы?

— Самая главная жертва — американец, который выложил приличную сумму.

— И он тоже молчит.

— Смотрите, этот американец заплатил фактически взятку, чтобы получить преференциальное отношение. Полагаю, что ему кое-что вернули, но, если будет много шуметь, он сам может оказаться в компании мошенников.

Роджер вновь кивнул. Большего вряд ли удастся узнать от Эмиля Рума, и поэтому он решил поменять тему.

— Я как понимаю, вы поддерживаете исследования в области радиации?

— Радиации? — вмешался Поль Ланжевен. — Это очень банальное определение. Мы говорим о более масштабных вещах. Исследования в области радиоактивных элементах — это область, которая может произвести революцию в современной науке.

— Несомненно, — вставил Эмиль Рум. — Отсюда и исходит решение о присуждении Нобелевской премии. Поэтому я поддерживаю эти исследования, — добавил он, взглянув на Роджера.

— Мир может серьезно измениться, — тихо проговорила Мария Кюри. — Это наше будущее, и я благодарна всем за ту помощь, которую все оказывали моему покойному мужу и теперь мне…

Наступило небольшое молчание. Наверно, все вспомнили трагическую гибель мужа Марии Кюри.

— Десерт, — все также тихо проговорила Мария и что-то на польском языке сказала своей гувернантке. — Для меня важно, чтобы мои дети говорили на польском, — продолжила она. — Поэтому я пригласила гувернантку из Польши. И у нас будет, кстати, польский десерт — хворост.

— Прекрасно, — отметил Эмиль Рум.

— Мой муж не любил никаких общественных мероприятий и вечеров. Так что редко у нас были гости, и мы сами изредка выходили куда-либо.

— Я думаю, его дух только возрадуется нашему пребыванию здесь, — сказал Эмиль. — По крайней мере, он видит, что мы вас не оставляем одну.

Наступило опять молчание, которое прервал Роджер:

— Если позволите, я хотел бы в этом научном кругу задать не совсем научный вопрос: как академические круги относятся к вопросу возможного существования… духов…

— О, — фыркнул Жан Перрен. — Вопрос неуместен, как вы отметили, в научных кругах. Наука не тратит сил и энергии на изучение этого вопроса. Это проблема веры.

— Пьер верил в духов, — тихо промолвила Мария Кюри.

Тут опять возникло молчание, которое нарушил Роджер.

— Вы слышали о библиотеке независимого искусства? Она находится на…

— … Шоссе д’Антин, 11, — завершил Эмиль Рум, широко улыбаясь.

— Гм… вы знаете это место?

— Очень хорошо. Я там был много раз…

Жан Перрен покачал головой неодобрительно. Мария Кюри продолжала:

— Наши исследования на самом деле показывают, что мы все еще очень мало знаем об окружающей среде.

— И все же наука никак пока не пересекается с потусторонним, Мария, — нежно сказал Жан Перрен. — Нет ничего вокруг нас, что бы указывало на существование бога. Все вполне объяснимо или, по крайней мере, когда-нибудь будет раскрыто наукой. Долгое время мы верили в божественное происхождение человека, но Дарвин вполне убедительно доказал нашу связь с обезьяной. И эта, хоть и разумная обезьяна продолжает есть, плодиться, убивать вполне по естественным законам окружающего мира. А в нашем мире физике вообще нет места для божественного.

— Много раз, — спокойно продолжала Мария Кюри, — я и Пьер присутствовали на сеансе известного медиума Эвсапии Палладино. Эта удивительная женщина демонстрировала чудеса…

— Например?

— Однажды она сидела на стуле, ее руки держали крепко я и Пьер, в то время как наш хороший друг, ученый Шарль Рише… там всколыхнулась занавеска, и он через занавеску пожал… руку… Эвсапии… Он четко почувствовал кисть руки…

— Гипноз? — Жан Перрен посмотрел на окружающих. — Многих медиумов уличали в мошенничестве. Они мастера на всякие трюки…

— Я чувствую, что иногда Пьер навещает меня… — перебила Перрена Мария Кюри.

Воцарилась гробовая тишина. Никто не хотел спорить с великой женщиной-ученой, лауреатом Нобелевской премии, которая год назад потеряла мужа.

Поль Ланжевен подошел к Марии Кюри и слегка погладил ее по плечу.

— Пьер всегда с нами, — сказал он.

После завершения ужина Роджер, улучив минуту, подошел к Эмилю Руму и попросил его ввести в круг салона-библиотеки независимого искусства, на что тот, несколько удивившись, все же согласился.

Париж горел огнями, освещая путь идущим домой Роджеру и Гертруде. Роджер крепко держал ее за руку, так что она через некоторое время почувствовала дискомфорт.

— Мне немного больно, — сказала Гертруда.

Роджер остановился и неожиданно обнял на улице Гертруду.

— Что ты, Роджер! Неприлично, мы на улице.

Роджер посмотрел ей в глаза и поцеловал ее.

— Ну, полно тебе…

— Я тебя люблю!

— Дорогой, на нас смотрят.

— Извини… но я боюсь потерять тебя!

— Господи, что ты такое говоришь!

Они продолжили прогулку.

— Что тебя тревожит? — спросила Гертруда.

— Много чего…

— Это Мария Кюри навеяла на тебя такое настроение?

— Она тоже… но не только…

Они проходили под кроной большого дерева, где было достаточно темно. В этой части улицы прохожих тоже было немного. Гертруда остановила Роджера, улыбнулась и сказала:

— Если тебе от этого легче — можешь меня поцеловать. Здесь темно…

Роджера не надо было дальше упрашивать.

Наутро Роджер встретился с Реймондом и Артуром на вокзале. Отец с сыном отъезжали в Брюссель, а оттуда им предстоял путь в Берлин. К ним присоединился депутат Андре Дешамп со своим другом Лореном Домиником с целью обсуждения так называемого «перфоманса» в Берлине. Для этого они расположились в привокзальном ресторане, найдя место приватное, немного вдали от других столов.

Доминик вкратце изложил план действий. Реймонд и Артур Барроуз отправляются в Берлин через Брюссель с двумя «актерами», которые и будут вовлечены в «перфоманс». В Берлине их встретит знакомый человек, который введет «актеров» в «либенбергский кружок», возглавляемый графом Эйленбургом. Один из главных членов кружка, адъютант кайзера генерал Мольтке, время от времени устраивает эротические вечера. На них и приглашены те самые «актеры». Это приглашение организовано Лореном Домиником, который получил эти сведения от своей знакомой, ранее участвовавшей в таких шоу мадам Сейнт-Клэр. Но само по себе эротическое шоу никого не удивит. Перца добавит второй участник — некий русский политэмигрант, сбежавший из России и представляющий себя активным участником революции 1905 года, «мсье Антон» — так он себя просит называть. Он участвовал в гомосексуальной оргии с генералом Мольтке. А эта информация — уже бомба, которая взорвет немецкое высшее общество. Третий участник, журналист Клайв Мердок — бежавший из Австралии из-за обвинений в шантаже тамошних политиков и ныне живущий в Берлине, попытается эту оргию сфотографировать. Ранее ему позволили сделать эротические фото во время представлений — это были голые изображения женских участниц. Правда, распечатал он их под надзором людей генерала Мольтке, и все копии и негативы ему пришлось отдать им. В этот раз Клайв Мердок постарается сделать фотографии гомосексуальных пристрастий участников «либенберского кружка». Если получится — можно сказать, что дело в шляпе. Фотографии будут переданы Артуру Барроузу, который должен встретиться с главой политического департамента в Министерстве иностранных дел Германии Фридрихом Хольштейном — противником Мольтке и еще нескольких высокопоставленных друзей кайзера, которые выступают за конфронтацию с Британией. Одновременно фотографии будут переданы Адольфу Бранду — писателю и журналисту, редактору гомосексуального немецкого издания «Der Eigene». Он уже давно ратует за принятие в обществе гомосексуализма и уже выступал против консервативных германских политиков, особенно против тех, которых обвинил в гомосексуальных связях, тем самым клеймя их лицемерие. Это позволит нанести сокрушительный удар по многим германским политикам.

— Ну, как вам план? — с торжествующим видом спросил Лорен Доменик.

— М-да, — промолвил Артур Барроуз. — План, конечно, дерзкий, если не сказать сумасшедший. Право не знаю…

— У нас уже есть кое-что на канцлера фон Бюлова тоже, — сказал Лорен, — так что все это выглядит и не совсем фантастически.

— Мне не приходилось иметь дело с такими… как сказать… людьми, актерами, — сказал Артур Барроуз.

— Этим займусь я, — сказал Реймонд.

— Должен отметить, что из трех людей, упомянутых вами, которые нам должны помочь в этом так называемом «перфомансе», о двоих я слышал, — сказал Артур. — Тот журналист-шантажист Мердок — очень низкое существо.

— Еще хуже этот русский псевдо-революционер, поверьте мне, — сказал Лорен Доминик. — Но нам не нужны их человеческие качества.

— Получается, что самая моральная среди них — эта шлюшка из Парижа.

— Отец, — чувствовалось, что Реймонд слегка теряет терпение, — давай позабудим слово «мораль» на определенное время.

— Дела империи… — вставил Роджер. Было непонятно — он иронизирует или нет — лицо было, по крайней мере, серьезным. Реймонд бросил на кузена вопросительный взгляд с примесью укора.

Что касалось двух французов, они переглянулись. В борьбе с Германией другие вопросы было излишне обсуждать.

— Мне кажется, — начал Роджер, — этот план может произвести обратный эффект.

Все посмотрели на него, ожидая дальнейших объяснений.

— Несомненно, мы знаем, что Хольштейн ратует за возвращение германской внешней политики в русло бисмарковской. И он враждует с Эйленбургом и Мольтке. Британии желательна победа Хольштейна, но вот раздувание скандала вокруг содомии может, наоборот, подстегнуть милитаристские настроения в Берлине. В Германии есть немало людей, недовольных аристократами, собравшимися вокруг кайзера. Их, в том числе и Эйленбурга, обвиняли в нерешительности во время марокканского кризиса. Я, например, слышал, что в Берлине упорно ходит слух о том, что Эйленбург имел «пикантную» связь с советником посольства Франции в Германии Раймондом Лаконтом, и тот даже познакомил его лично с кайзером. Отсюда и всякие сплетни, что именно эта связь и знакомство предотвратило войну два года назад. Так что скандал может ударить по пацифистам.

Артур с восхищением посмотрел на Роджера и вопросительно глянул на французов.

— Нам нужно убрать Эйленбурга и Мольтке, а заодно и канцлера Бюлова — все они связаны гомосексуальными связями в той или иной степени, — ответил Лорен Доминик.

Реймонд присвистнул.

— Мы просто нанесем сокрушительный удар по всей верхушке германского истеблишмента, а значит, и окружению кайзера. Дело там разворачивается и без нас — есть сведения, что это дело раскручивает другой журналист — Максимилиан Гарден.

Наступила пауза. Артур и Реймонд раздумывали. Лорен Доминик стал причитать:

— Потрачено уже много времени и усилий для организации этого дела. Нельзя упускать.

— Что вы думаете, дети? — обратился Артур к Реймонду и Роджеру.

Последний повторил вкратце свои опасения: — Я не уверен, что мы добьемся нужных результатов, хотя, конечно, вывод такого большого количества высокопоставленных лиц из игры может сыграть нам на руку.

— Я думаю, что главный итог этого перфоманса — победа Хольштейна. Это нам и нужно! — сказал уверенно Реймонд.

— М-да, с одной стороны педерасты, с другой пацифисты, с третьей либералы, — задумчиво произнес Артур. Несмотря на свои аристократические манеры, он иногда отпускал крепкие выражения, когда дело касалось характеристик людей, чьи взгляды он считал ущербными для интересов Британской империи и морали викторианского общества, ослабление которого он так оплакивал в душе. — Реймонд, ты завлек меня в это дело, тебе и решать. Надеюсь, мы принимаем правильное решение.

— Любой план — это только план, пока он не осуществлен, и ты не видишь его итогов, — сказал Реймонд.

Артур вздохнул и сказал:

— Есть мнение, что история делается великими личностями. А я вот думаю, что роль таких блестящих чиновников, как ты, Реймонд, принижена… Мы все играем немаловажную роль. Посмотри на дипломатов и чиновников вроде тебя и Роджера — все вы своими записками, докладами и мыслями формируете мнение лидеров. Такие царьки, как кайзер Вильгельм, должны уйти в прошлое. Их нерациональные, сиюминутные вспышки гнева, а также знания всяких выскочек-революционеров, почерпнутые с улиц — все это ведет к войнам.

— Ну, иногда маленький чиновник, приобретший чрезмерное влияние, может тоже наломать дров, — отметил Роджер.

Собеседники встали и двинулись к поезду. Реймонд и Лорен отошли к паре, стоявшей на перроне. Это были «мьсе Антон» и «мадам Сейнт-Клэр» — они так вычурно выглядели на фоне остальных пассажиров, что Артур смотрел на них с несколько удрученным видом. Потом он близко подошел к Роджеру и сказал, перед тем как войти в вагон первого класса:

— Дорогой племянник! Береги себя. Ты — разумный малый… Я насчет немки…

— Ах, вот что!

— Роджер, я тебе желаю только добра.

Артур исчез в проеме вагона. Реймонд провел пару «актеров» в другой вагон, и вышел попрощаться с Роджером и французами.

— Да, надеюсь, мы на правильном пути, — сказал он.

— Полно вам, — сказал Лорен Доминик. — Все будет хорошо, этот сумасшедший кайзер будет низложен, и от этого выиграет как Франция, так и Британия.

Когда французы остались одни на перроне, Доминик шепнул Дешампу:

— Нам нужен реванш за 1871 год! Новая война с Германией может положить конец нашему унижению, длящемуся уже больше тридцати пяти лет. И эти «голубые» нам помогут выбросить в урну пацифистов по обе стороны границы!

По дороге из берлинского вокзала Лерхтер в только что открывшийся фешенебельный отель «Адлон» Артур Барроуз мог убедиться в стремительном развитии Берлина. Он с завистью глядел на бурное движение на улицах, таксофоны, электрические провода. Германия явно опережает туманный Альбион. Все эти никчемные споры в Вестминстере только отвлекают Лондон от главной цели — предотвратить усиление Германии и, в особенности, ее укрепление на море, а теперь, возможно, и в воздухе.

В отеле, к еще большему неудовольствию Барроуза, главный зал, освещенный большими и красивыми электрическими люстрами, создавал феерию. Огромные мраморные колонны с различными инкрустациями приглашали посетить рестораны и кафе, сигарный бар, библиотеку, многочисленные залы для деловых встреч и праздничных балов, японский сад с большим фонтаном и скульптурой слона посередине, и, наконец, воспользоваться услугами прачечной и парикмахерской отеля. В комнатах текла из водопровода холодная и горячая вода. Барроуз отшвырнул в сторону брошюру отеля, где описывалось, что здание имеет свою мини-электростанцию и его строительство обошлось в двадцать миллионов марок. Добил же депутата Вестминстера вид из окна — отель располагался неподалеку от британского посольства.

Поздно вечером к Артуру в номер его проведать зашел Реймонд.

— Как тебе отель? Мы одни из первых гостей — его недавно открыл сам кайзер.

— М-да… Вижу… Германия идет вперед семимильными шагами… А мы слабеем и отстаем…

— Как сказать. Наш военный корабль «Дредноут» отправил всех в нокаут — так что пока мы впереди!

— Почитай брошюру отеля — ты поймешь, что немцы наступают нам на пятки. А этот таинственный дирижабль над Нантом?

— М-да… Над этим мы все работаем — выяснить, что за программа у Германии по строительству воздушных судов военного назначения.

Артур непроизвольно зевнул. Он был уставшим.

— Ну ладно, отец, отдыхай, — сказал Реймонд.

На самом деле Реймонд хотел убедиться, что отец не будет его звать и беспокоить. Выйдя из его комнаты, он направился в номер к мадам Сейнт-Клэр. Осторожно постучавшись, он вошел в ее апартаменты.

— Хотел убедиться, дорогая, что у тебя все в порядке? — спросил Реймонд. В поезде он успел близко познакомиться с ней.

— И только?

— А что, если скажу, что поездка в поезде меня не столько утомила, сколько воспалила мою страсть, красотка!

— Тебе обойдется в два раза дороже, чем моим другим клиентам.

— Почему? Я хочу обычного удовольствия, без плеток и прочей ерунды.

— Вот поэтому и дорого. Во-вторых, ты нарушаешь профессиональный этикет — мы здесь все на работе, не так ли? А за это полагается штраф, мой милый.

— М-да, штраф так штраф…

Через несколько дней к Реймонду и Артуру Барроузу наведался Клайв Мердок с папкой. Они сидели в номере у Артура, подальше от посторонних глаз. Артур стал внимательно рассматривать первые несколько фотографий, но потом с отвращением бросил их в сторону.

— Это ужасно! Конечно, мы должны всем этим воспользоваться, но все это ужасно… ужасно…

— Значит, вам моя работа понравилась, — подытожил Клайв Мердок.

— Как вам все это удалось сделать? — спросил Артур. — Они не боялись вас? Они были не против вашего присутствия?

— Ну, некоторые фотографии я сделал без их ведома. Камера была расположена вдали, но и качество снимков не ахти. Вот, например, это фото, где вы видите генерала и графа Дитриха фон Хюльсен-Хеслера в юбке балерины. А рядом Мольтке.

— Вот так он щеголял перед публикой?

— Перед близкими друзьями. Они дурачились… Так что несколько фотографий я сделал вполне открыто. Мадам Сейнт-Клэр и мсье Антон постарались — они устроили такое представление, что завели всех. Вы знаете, аристократия в Европе думает, что она имеет иммунитет — они люди высшего класса… И поэтому могут делать, что хотят…

— Что вы имеете против аристократов? Это основа общества… — парировал Артур. Рассмотрение выходок некоторых представителей окружения кайзера в таком обобщающем ракурсе не понравилось Артуру Барроузу — члену британского аристократического общества.

— Не буду спорить, — сказал Мердок. — Я свое дело сделал. А как этим вы воспользуйтесь — это уже сугубо ваше дело.

— То, что все эти содомиты собрались вокруг кайзера как раз-таки, говорит об обратном. О подрыве аристократии со стороны случайных людей, находящихся под тлетворным влиянием некоторых веяний сегодняшнего мира с его культом вседозволенности. Это результат ослабления аристократии!

— Вам лучше знать.

Артур успокоился и посмотрел на Реймонда.

— Теперь мне надо попросить встречу с Хольштейном, не так ли?

— Да. Материал у нас хороший.

— Хорошо. Я благодарю вас, Мердок. Вы получите нужное вознаграждение — об этом позаботится Реймонд.

— Всегда готов оказать любые услуги…

— Любые услуги? — переспросил Артур. — Еще что-то вы умеете делать?

— Пресса начинает обладать все большим и большим влиянием. А ее визуальная составляющаяся приобретает еще большее значение.

— Я не совсем доволен влиянием прессы… Но речь сейчас немного о другом. Вы затронули очень важную тему для Британии.

— Я работаю с британской прессой тоже, несмотря на некоторые проблемы, которые я имел в Австралии. Но мне доступны некоторые механизмы…

— Не буду тянуть время — меня интересует Бальфур — лидер моей партии. В свете некоторых слухов о его, мягко говоря, странных предпочтениях, меня интересует материал, подобный… Ну, если даже не визуальный, но определенные надежные источники, которые могли бы мы использовать. Одних слухов недостаточно…

Мердок посмотрел на Реймонда и сказал: — Можно покопаться. Мне нужен небольшой аванс…

— Ладно, — сказал Артур. — Давайте закончим это дело и потом займемся Бальфуром.

— Кстати, на этой вечеринке был также сын кайзера, кронцпринц Вильгельм[9], но его я фотографировать не стал. Не думаю, что его…

— Вы правильно сделали, — поспешил перебить его Артур.

После того, как Реймонд и Мердок вышли из комнаты, первый протянул журналисту конверт со словами:

— Это остаток. Работа выполнена хорошо — так что мы можем и дальше воспользоваться вашими услугами. И… на моего отца не обращайте внимания. Он иногда может быть резок, но это от любви к делам нашей общей родины.

— Да мне безразличны рассуждения насчет аристократии, власти, морали и так далее. Людям интересны сплетни, грязное белье. Я на этом делаю деньги. А деньги, как говорится, не пахнут. Мне просто претят разговоры о морали — о них люди любят рассуждать на примере других. Так было, так будет и через сто, и через двести лет. Так что я готов к дальнейшему сотрудничеству.

Почти сразу после встречи Артур отправил письмо Фридриху Хольштейну с просьбой о встрече. Ответ пришел довольно быстро, и что удивительно — Хольштейн тоже предложил встретиться в номере у Артура.

После приветствий и объятий старые знакомые начали, не спеша, с тривиальных вопросов.

— Ты давно не был в Берлине? — спросил Хольштейн у Барроуза.

— Почти семь лет.

— Берлин сильно изменился. Наверно, ты заметил?

— М-да… Очень рад…

— История Германии последних десятилетий достаточно бурная. Горд, что я принимал участие в ней.

— «Принимал»? Надеюсь, что ты еще внесешь вклад в дело укрепление дружбы между нашими странами.

Фридрих Хольштейн слегка улыбнулся:

— Увы, меня вчера кайзер отправил в отставку… Ты не читал?

— Господи! Нет. А что случилось?

— Твое приглашение на встречу было одним из последних официальных… С сегодняшнего дня я свободен… Так решил кайзер! Ему виднее…

— Вот неожиданная новость! Я даже не знаю, что сказать, — вымолвил опешивший Артур.

— Этого следовало ожидать весь последний год. На меня возложили вину за позицию Германии в марокканском кризисе. Так что я ждал, что, в конце концов, от меня избавятся. Да, я был за более жесткую позицию в отношении Франции. Эйленбург и камарилья вокруг него плела заговор против меня. Надо признать, что они выиграли. Ну, пока, конечно. Я их в покое не оставлю.

— М-да, сложная ситуация…

— Знаю, вы сейчас с французами союзники. А здесь мы уже виноваты, а вернее, клика Бюлова и Эйленбурга. Здесь все действительно друг друга ненавидят… Или иногда любят друг друга странным образом, — многозначительно заключил Хольштейн.

Артур вскинул брови и сказал:

— Ты знаешь, а я специально приехал сюда из-за Эйленбурга?

— Интересно…

Артур встал и прошел к своему портфелю, откуда вытащил конверт с фотографиями, а потом передал его Хольштейну.

— Глядеть на все это людям… таким, как я с тобой, приличным и честным — неприятно.

Хольштейн стал внимательно разглядывать фотографии. Он был серьезным, но когда закончил, слегка улыбнулся:

— Стыдно мне перед тобой… Стыдно за Германию!

— Ну… теперь, боюсь, эта инфекция распространится дальше… У нас, помнишь, были страсти по Оскару Уайльду. Это все еще тогда начиналось. Так что Германия здесь не первая… — Артур хотел как-то смягчить ситуацию. Ему надо было показать, что судьба Германии его волнует так же, как и судьба Британии. — Что говорить, страна Вагнера…

— Спасибо, Артур. Ты удивишься, но слухи в Берлине про предпочтения Эйленбурга и выходки Мольтке циркулируются уже некоторое время.

— То есть, это для тебя не новость?

— Нет, конечно. Более того, я собрал определенный материал. Этот Мольтке — адъютант самого императора и командир Берлина — столицы нашей империи!!! Представляешь себе, что его избивала жена, правда, уже теперь бывшая?!

— Господи! Это похуже этих фотографий, — вполне естественно возмутился Артур Барроуз.

Тут Хольштейн начал ехидно смеяться.

— Хи-хи! Женщина бьет генерала — ты можешь это представить?!

— М-да…

— Она атаковала его ради… хи-хи… в отчаянии от отсутствия должного… ха-ха… мужского внимания, — вдруг Хольштейн сделался серьезным и сказал: — У нас есть письмо от его бывшей жены. Я собираю материал уже определенное время. Я могу воспользоваться этими снимками?

— Да, конечно. А я думал, что удивлю тебя. Кстати, у меня есть знакомый журналист, кто интересуется подобными вещами…

— Кто?

— Адольф Бранд…

— Гм, откуда ты его знаешь? Ты читал его мерзкое издание?

Артур никогда не встречался с Адольфом Брандом и понял, что выбросил эту информацию неудачно и чересчур быстро. Поэтому он решил быть откровенным — до определенной степени, конечно.

— Я должен признаться, что я приехал в Берлин с целью… ну, ты знаешь, меня беспокоит ухудшение отношений между нашими странами. Наше посольство сообщало кое-какие сведения о ситуации в правительстве Бюлова, при дворе кайзера. И тут мне попалась информация об Эйленбурге… совершенно случайно. Мы попросили одного английского, а вернее, австралийского журналиста покопаться в этом деле. Он проживает уже определенное время в Европе. Тип неприятный, копающийся в грязном белье, но иногда такие вещи бывают полезны… ну, я вообще-то все это не люблю… но понимаешь…

— Все понятно. Это он тебе сказал про Адольфа Бранда?

— Да, он сказал… не подумай, что я хотел шантажировать…

— Ладно… давай отбросим определенные условности. Здесь мы с тобой читаем одну и ту же книгу…

— Ну, я все же подумал, что предоставлю эти материалы тебе. Я купил их у того австралийского журналиста. Подумал, если ты считаешь, что этому делу не стоит давать хода, то тебе видней. Поверь мне, репутация Германии для меня тоже важна… Я так люблю Вагнера… опера «Лоэнгрин»…

— Народ должен знать, кто претендует на управление страной. Эйленбург, Мольтке — это ничтожные содомиты… Кстати, у меня есть еще оружие — другой журналист. Так что будем действовать на различных фронтах.

Вернувшись из Берлина в Вену, Али чувствовал себе удрученным тем, что не смог завоевать доверие среди российских социал-демократов. На намечающийся съезд партии РСДРП в Лондоне он попасть не смог. Уже в Вене Али составил сообщение для Эмиля Рума с предложением, полученным от Парвуса, и стал ждать удобного случая отправить его в Париж. Однако через некоторое время Али получил тревожную новость из Парижа — Эмиль Рум арестован. Об этом ему сообщил Ян Копечек, который и осуществлял зачастую роль связного. Далее он сообщил, что есть приказ продолжить обычную профессионально-трудовую деятельность до получения последующих распоряжений.

Али попытался узнать из газет, что пишут об аресте. Но, странным образом, в них не было ни строчке об Эмиле. Он даже попытался через друзей в Париже узнать новости из французских газет, но и там ничего не писали об этом деле.

Через некоторое время Копечек получил дополнительную информацию из Парижа. После происшествия в Нанте Эмиль Рум оказался под колпаком французской полиции. Он стали следить за ним, несколько раз вызывали на допрос, но никакими прямыми уликами причастности Эмиля Рума к событиям в Нанте не располагали.

Все изменилось после того, как французское правительство, по мере осложнения международной ситуации, в частности, франко-немецких отношений, всерьез занялось происшествием в Нанте и решило усилить контрразведывательную деятельность. В этой связи было восстановлено известное Второе бюро Министерства обороны, созданное еще в девятнадцатом веке, но в период дела Дрейфуса функции контрразведки были переданы в Министерство внутренних дел. Теперь новый премьер-министр Жорж Клемансо решил вновь воссоздать его. Дело с немецким дирижаблем в Нанте после долгих обсуждений было решено передать Второму бюро, глава которого Шарль Дюпон без излишних проволочек и колебаний приказал арестовать всех, кто подозревался или имел хоть малейшее отношение к происшествию в Нанте. Таким образом, Эмиль Рум оказался за решеткой.

— Зачем надо было устраивать это шоу в Нанте? — спросил Али у Яна Копечека. — Из-за этого Эмиль угодил за решетку. Или у него есть какой-то план?

— За нами следили жандармы. Они, правда, искали Жоржа Лемера, но вышли на наш центр в Нанте. И тут этот безумный Кристофер Ллойд решил устроить шоу. Насколько знаю, Эмиль Рум не был сторонником этой выходки.

— Я уж не рад, что мы связались с этим американцем.

— Инженер он гениальный!

— Здесь нужен холодный разум, а не детские игры. Ллойд чересчур увлечен фантазиями. Не удивлюсь, если Ллойда тоже отыщут и арестуют.

— Не волнуйся. Его мы переправили на остров Мен. Там он вдали и в уединении.

— Что будет теперь со всеми нами?

— Мы продолжаем работу. Я думаю, что Эмиля отпустят. Как мне сказали, он себя чувствует уверенно. Улик нет.

— Забыл дело Дрейфуса? У французов вновь началась шпионская паранойя. Они могут осудить и без веских оснований, если дело касается Германии.

— Мы продолжим наше дело. По крайней мере, пока я не увижу Чехию, свободную от австрийцев, я не прекращу свою деятельность.

— Опять по своим квартиркам расходимся. Ведь Эмиль всегда говорил, что мы ничего не добьемся, если будем действовать в одиночку.

— Посмотрим… Пока давай дожидаться вестей из Парижа. У нас на руках есть много чего, что может сокрушить все империи и всех монархов вместе взятых. Так что паниковать не стоит.

— Что ты имеешь в виду?

— У нас летные технологии — над ними работают несколько инженеров, начиная с Ллойда и кончая моим земляком Карелом Земаном. В Париже Эмиль подобрался близко к исследованиям о радиации. Это энергия будущего. Плюс, я знаю, что Эмиль отправляет своих людей в Америку к Николе Тесле. Тот работает над двумя мощными технологиями — беспроводная передача электричества и тектоническое оружие! Представление еще будет то! Если нам удастся овладеть всем этим, мы сможем указать правителям Австрии, России, Британии и еще многим их место — на свалке истории!

— Мне кажется, что руководство движение во главе с Эмилем должно уехать из Европы куда-нибудь. Мы все здесь под колпаком спецслужб. Мне, кажется, за мной следят. Российская охранка или французское Второе бюро… не знаю.

— Так, не вешай носа. Все будет в порядке, — оптимистично заключил Копечек.

Али, как всегда, искал утешение в компании Фрейды. Он пригласил ее в одно из венских кафе, рядом с домом. С наступлением мая многие кофейни выдвинули столики на улицу, и Али и Фрейда, попивая кофе, рассматривали прохожих.

Али обычно не посвящал ее в детали своей революционной деятельности, но, зная ее хорошие связи со многим политическими деятелями левого толка и представителями культурных кругов, подробно описывал жизнь в Берлине. Фрейда же, в свою очередь, переживала очень нервно положение дел в Вене и, уже в который раз, говорила о переезде в Берлин.

— Вена может взорваться — к этому ведет нынешний бургомистр. Император Франц Иосиф не контролирует ситуацию.

— Все же, Фрейда, мне кажется, что австрийский император намного разумнее по сравнению с германским кайзером. Хотя, конечно, оба монарха должны, в конечном счете, уступить власть.

— Это плохо, что Германия бросилась вдогонку за другими европейскими державами в поисках статуса империи, — сказала она. — Я не против усиления Германии как государства. Но империя означает потерю свобод — рано или поздно, это может произойти. Надеюсь, Германия станет конституционной монархией, как Британия, и в будущем туда к власти придут социал-демократы.

— Ты думаешь, что социал-демократы смогут изменить что-то радикально?

— Посмотрим… их приход к власти не за горами.

— У нас выборы на носу, — сказал Али, имея в виду выборы в австрийский парламент, которые должны были состояться в мае. Бургомистр Вены Карл Люгер, он же лидер Христианско-социалистической партии, имел все шансы получить большинство. — Если бы я имел гражданство, то получил бы право голоса…

— Нужна была кровавая революция в России, чтобы у нас приняли всеобщее избирательное право… для мужчин. Если Карл Люгер победит — я точно уеду. Будем надеяться на победу социал-демократов во главе с Адлером.

— Адлер… Ты знаешь его? Познакомишь меня с ним?

— Я знаю всех…

— Ты — молодая девушка, как все успеваешь? Знакомиться с таким количеством мужчин?

— О, боже! Опять в тебе заиграл мусульманин! Когда ты его похоронишь? Иди, пообщайся с евреями-ортодоксами, может, найдешь общий язык.

Али не обратил внимания на ее выпад.

— Кстати, как насчет немецких социал-демократов? Ты там кого-то знаешь? Я встречался с Парвусом. Он из России…

— Знаю, держишь от него подальше.

— Я слышал о скандале с гонорарами Максима Горького, русского писателя.

— Тоже знаю. Я видела пьесу «На дне».

— Обожаю тебя… Значит, Парвуса ты знаешь. А кого еще ты знаешь из других германских социалистов?

— Мне нравится Август Бебель. Я, правда, с ним не знакома лично…

— Август Бебель… Я слышал, конечно…

— Читал его книгу «Женщины и социализм»?

— Нет, честно говоря, до этой книги не дошел. Но я слышал, что он выступает против института брака, за множественные… сексуальные связи…

Фрейда безнадежно покачала головой.

— Да, мой дорогой! Я так и знала, что из всей книги, из фундаментального труда о правах женщин ты вычленишь вот это.

Теперь покачал головой Али.

— Я — за новую политическую формацию, но нельзя все так ломать…

— О! Мой мусульманин, мой… парижанин, cher ami![10] А тебе нравится быть со мной? — вдруг спросила Фрейда. — Ты же знаешь, что ты у меня не первый…

— Дорогая! Давай не будем все… вот так бросать в одну кучу…

— Эх, Али! Тебе надо поменять кожу… И сжечь старую напрочь. Впрочем, ты вряд ли на это способен, — уже задумчиво произнесла Фрейда.

Али взял ее за руку и сказал:

— Я тебя люблю…

В этот момент рядом со столиком проходила старушка и, посмотрев на Али и Фрейду, сказала:

— Молодые, влюбленные… Дайте немного денег, нагадаю вам про будущее.

— О, господи, — фыркнула Фрейда. — Иди, милая, мы неверующие, атеисты. Не так ли, Али? Или опять скажешь — не надо все бросать в кучу, — и Фрейда от души захохотала.

— Идите, фрау, сюда, — подозвал Али женщину. Он протянул ей немного денег и сказал: — Вот тебе деньги, но гадать не надо… Она атеистка, — сказал он, указав на Фрейду, — а я… — и тут он тоже слегка усмехнулся, — правоверный мусульманин. Аллах не велит заглядывать в будущее. Что он определил, то и произойдет.

— Спасибо за деньги, молодой человек, — поблагодарила старушка. Она немного постояла и внимательно посмотрела на молодых. — Жаль мне вас, вы расстанетесь…

— Я знаю это, — сказала Фрейда, — и без гадалок.

— Не порти вечер, — взмолился Али.

— Ладно, — тихо сказала старушка. — Радуйтесь жизни… Но берегите себя.

Когда она отошла, Али еще раз взял руку Фрейды, крепко прижал к себе и спросил:

— Пойдем ко мне?

Фрейда встала и, лукаво глядя, сказала: — Пойдем, порадуемся жизни…

Старушка была права — они пока могли радоваться жизни. Но ровно через тридцать лет, в 1937 году Али будет расстрелян в Советском Азербайджане за «контрреволюционную деятельность» как «националист-мусаватист» и «пособник троцкизма», а Фрейда сгинет в немецком концлагере.

Эдмунд Свансон был приглашен в дом к Конану Дойлу, где тот собрал несколько своих знакомых. Свансон не преминул упомянуть об этом своему шефу, главному инспектору Дональду Рейду, что приглашен домой к великому писателю. Последний кивнул одобрительно, вроде без всякой зависти, и сказал:

— Надеюсь, вы будете обсуждать все что угодно, кроме дела этого русского инженера… как его там звали?

— Максим Королев.

— Да. С этим делом все ясно.

— Я знаю… я предполагал, что там есть политика… А когда вмешивается политика, справедливость не достигается.

— Ладно, ладно… Есть сведения из Парижа, из нашего посольства. Скорее всего, в убийстве русского замешаны немцы. Как помнишь, русскому инженеру писал некто Лемер, которого упустили в Нанте французские жандармы. Французы считают, что там действовала группа немецких шпионов, которые и устроили шоу с дирижаблем в Нанте. Их там арестовали…

— Кого точно?

— Почитаешь в отчете. Помню только то, что два дня тому назад в Кале, на севере Франции, обнаружили тело Жоржа Лемера.

— Ах, вот как!

— Так что если Лемер и был связан как-то с убийством Королева, то Лемера больше нет на свете.

— Ну, это не раскрывает истинной причины убийства Королева.

— Слушай, а что если все же его убил алкоголик-сосед?

— Я думаю, что его убили русские… из охранки…

— Ну, ты знаешь, сейчас совсем не время портить отношения с Россией. Мы с ними заключаем договор, как мне сказали сверху. При ином варианте, если все же следы убийства Королева ведут к Лемеру, которого уже нет в живых, а оттуда к немцам, то должен сказать, что время тоже не подходящее… Мне сказали, что наш король отправил приглашение кайзеру Вильгельму посетить с официальным визитом Британию.

— Но мы все же должны заниматься своим делом — расследованиями преступлений.

— Поверь мне, я тоже хотел бы докопаться до истины, но у нас много других дел. В Лондоне каждый день происходят убийства. Повторюсь, мне, почему-то кажется, что убийство русского инженера — банальная бытовуха. Пришил его сосед и все! Другое дело, что этот инженер мог быть вовлечен в гораздо более крупные и темные дела. Вот если речь идет о немецких шпионах, то тут мы должны все выяснить. Надо будет подождать дальнейших сведений от наших французских коллег. Но это расследование, скорее всего, поручат другим, наверху, в Скотланд-Ярде.

— Гложет меня вопрос — зачем немцы раскрыли свой дирижабль в Нанте? Как понимаю, он заметно отличается от ныне известных образцов. Тем более, как они смогли незаметно пролететь до Нанта?..

— Известно же, что кайзер Вильгельм очень эпатажный человек. Вот он и решил повыпендриваться.

Эдмунд Свансон решил поделиться своими соображениями с Конан Дойлом. Среди гостей в тот вечер были известный инспектору медиум Фредерик по фамилии Терстан, дипломат Роджер Кейсмен, журналист Эдмунд Морель и Реймонд Барроуз. Основной темой ужина было раскрытие преступлений бельгийского короля Леопольда Второго в своих колониальных владениях в Африке, а именно, в Конго. Эдмунд Свансон еще в начале своего расследования по делу Максима Королева познакомил Конан Дойла с некоторыми знакомыми ему чиновниками и дипломатами, в частности, с Реймондом Барроузом.

— Дорогие друзья, — объявил Артур Конан Дойл. — Здесь все почти друг друга знают, и мне приятно сообщить, что я начал работу над книгой о преступлениях в Конго. Благодаря самоотверженной работе Эдмунда Мореля и Роджера Кейсмена преступления, совершенные бельгийским королем Леопольдом в Свободном Государстве Конго, стали известны всему миру. Мне даже трудно произносить слово «свободный» в названии этой страны, которое придумал король для своей вотчины, где он совершал преступления, подвергнув местное население бесчеловечной эксплуатации и истреблению. Деньги, заработанные на крови, оседают в кошельке его любовницы Каролин Лакруа. Речь идет не об одном преступлении или аморальном деянии. Вся бельгийская монархия прогнила насквозь! Речь идет о большем — о нравственности христианского мира, о нашей миссии в странах Африки и Азии.

Разговоры про Конго Эдмунда Свансона интересовали в гораздо меньшей степени, но он терпеливо ждал возможности поговорить по поводу убийства Королева и возможного немецкого следа. В ожидании подходящего момента Свансон отвел в сторону Фредерика Терстана.

— Мне все же хочется уяснить стратегию по расследованию преступления через, так сказать… спиритический сеанс. И чем мне может помочь тот человек, которого я видел во время гипноза — владелец книжного магазина в Париже? — спросил Свансон Терстана.

— Я вам продемонстрировал возможности спиритического мира. Мы все связаны — все живые существа на земле. И, более того, — наши души не исчезают в бездне. Я знаю, что в век прогресса и технологических инноваций в это трудно поверить. Вот вам и пример — вы увидели во время гипноза моего единомышленника, который возглавляет достаточно сильный круг спиритистов во Франции, а точнее, в Париже.

— М-да, должен признаться, я уже попросил своих знакомых выяснить насчет этой библиотеки. Не то, что я — скептик, но мне надо апеллировать вещественными доказательствами. Я не могу предъявить в суде результаты спиритического сеанса. Хотя, как понимаю, эти сеансы могут помочь искать в правильном направлении.

— Вот именно. Почитайте теософские тексты и, быть может, вы измените мнение насчет возможностей медиумов и спиритических сеансов.

Когда обсуждение проблемы истребления и эксплуатации местного населения Конго пошло на спад, Свансон, улучив минуту, обратился к Конан Дойлу с вопросом о целесообразности продолжения расследования убийства русского инженера.

— Даже, если предположить, что Королев был убит своим соседом из-за денег, то, очевидно, не раскрыта связь Королева с подозрительными личностями во Франции, — рассуждал Свансон. — Мы установили, что он переписывался с неким Жоржем Лемером. Последний был под подозрением французской полиции, но бежал, во время его бегства появился известный уже всем загадочный дирижабль над Нантом. Из сообщений нашего посольства во Франции выясняется, что подозреваемые личности во Франции имеют связи с немцами. Здесь, кстати, среди гостей присутствует Реймонд Барроуз, чей кузен работает дипломатом в Париже, он очень много помог нашему расследованию. Так вот, Лемер найден мертвым, что только усиливает во мне подозрение, что он был ликвидирован теми, кто боится дальнейшего расследования.

— Во Франции начинается очередная анти-германская истерия, — заявил журналист Эдмунд Морель, один из главных активистов по разоблачению преступлений короля Леопольда в Конго. — Я крайне негативно отношусь в целом к нынешней англо-французской политике, направленной на изоляцию Германии. Поэтому, если вам интересно мое мнение, я считаю, что, возможно, немцы тут ни при чем. И, как я слышал, наш король пригласил кайзера посетить Британию. Это шаг в правильном направлении, нацеленный на снижение международной напряженности.

— Есть еще русский след, не так ли? — спросил Свансона Конан Дойл.

— Да, — ответил Свансон. — Есть. Максима Королева искали два типа, которые, возможно, связаны с русскими специальными службами. Правда, неизвестно, — искали они его за его прошлую или, возможно, нынешнюю революционную деятельность. Королев участвовал в русской революции. То есть, они могут быть и не причастны к его убийству.

Тут встал Реймонд Барроуз и сказал:

— То, что я собираюсь сообщить, удивит тебя, Эдмунд, и, думаю, повернет расследование совсем в другом направлении. Я был недавно в Берлине, ездил по некоторым делам. Встречался с дипломатами из нашего посольства в Париже. Наше правительство интересуется последними немецкими разработками, в частности, в области воздухоплавания. Так вот, наша разведка совершенно уверена, что немцы не обладают образцом дирижабля с такой сверх маневренностью, которую можно было наблюдать в Нанте, хотя немцы ведут свои разработки и обладают хорошими дирижаблями.

— Так кому же принадлежит дирижабль, появившийся в Нанте? — спросил удивленный Свансон.

— Вопрос очень интересный. Мы надеемся, что наши французские коллеги докопаются до истины. Они произвели аресты — посмотрим.

Через несколько дней инспектор Эдмунд Свансон получил приказ от начальства передать дело русского инженера Максима Королева королевскому прокурору с предложением ходатайствовать в суде об осуждении соседа русского инженера, признавшегося в его убийстве. Что касается французских связей, то этот вопрос было решено передать в Военное министерство.

По крайней мере, облегченно вздохнул Свансон, он свое дело сделал до конца.

Король Британии Эдуарду VII приходился дядей императору (кайзеру) Германии Вильгельму II. Их общий предок — королева Британии Виктория (1819–1901). Русский император Николай II, будущий король Британии Георг V и кайзер Вильгельм II были родственниками.

Такова жизнь (французский).

Французский офицер еврейского происхождения Альфред Дрейфус был обвинен в шпионаже в пользу Германии в 1894 году, но позже помилован, а в 1906 году полностью оправдан. Дело Дрейфуса разделило Францию на два лагеря и повлекло за собой многочисленные дебаты о патриотизме и антисемитизме.

Цивилизаторская миссия (французский).

Таким образом (французский).

Дредноут (английский Ddreadnought — «бесстрашный») — британский военный корабль нового поколения с большим числом орудий крупного калибра на борту, построенный в 1906.

Кронпринц Рудольф, сын императора Австро-Венгрии Франца, совершил самоубийство у себя в имении в Майерлинге в 1889 году. Обстоятельства трагедии стали предметом различных слухов, в том числе теории о политическом убийстве кронпринца из-за его связей с революционерами, сторонником которых он являлся. Указывалось также на роль Ватикана. Императорский дворец скрыл обстоятельства гибели кронпринца, приписав её несчастному случаю, однако детали трагедии достаточно быстро распространились по всей Европе.

Жорж Клемансо — премьер-министр Франции в 1907 году.

Сына кайзера Вильгельма II тоже звали Вильгельм (кронпринц Фридрих Вильгельм Виктор Август Эрнст Прусский (Вильгельм III)).

Дорогой друг (французский).