© Привалов К.Б., текст, 2021

© Издательство АСТ, 2021

Эта книга – не трактат и не научное исследование. Она – крик души. Прикосновение к боли, которая в силу обстоятельств, сложившихся без моего участия, мучит меня уже много лет. Причастность не просто к теме, способной показаться претенциозной или увлекательной, – это уж как хотите, по настроению! – а к огромному простаранству, к его героям и подлецам. К параллельной, отравленной и продолжающей отравлять, действительности, превратившейся – к сожалению – в часть жестокого modus vivendi обитателей Земли.

Моими очерками о ядах и отравлениях я призываю вас задуматься. Яды – слишком сложная материя, чтобы о них говорить примитивно, не вникая в суть проблемы, как – увы! – нередко делают сегодня некоторые мои коллеги (вспомним о самуме не столь давних противоречивых депеш и рассуждений по поводу так называемого «Дела Скрипалей» или об операции под названием «Отравление Навального»). Кроме того, яд, даже если действие его точечное, индивидуальное, все равно является, можно сказать, оружием массового поражения. Поражения страхом: испокон веков само слово «яд» внушает людям безотчетный, животный ужас. Отрава убивает одного человека, а омерзительное ощущение от факта «негодяйства» накрывает многие тысячи людей, узнающих о совершившемся преступлении или близких к жертве. На этом и строится сегодня, в цифровую эру всеобщей и доступной информации, расчет отравителей. Подлые трусы, они остаются – как правило – инкогнито, но все равно люди подспудно догадываются, кто мог заказать и исполнить отравление. Или я ошибаюсь?

Как сказал один мудрый человек: «Не надо сводить мерзости жизни к патологии». Яды-то как раз и относятся к тем «мерзостям жизни», которые не являются патологией, а давным-давно стали неизбежным спутником нашего существования, даже, можно сказать, нашим альтер эго. Они сопровождают людей с древнейших времен. Более того: сама жизнь на Земле когда-то зародилась в результате «отравления» ее атмосферы – кислородом. Ведь и кислород порой яд: активные формы кислорода, которые образуются внутри наших клеток, – двигатель старения… А чистый кислород опасен. Если дышать им долго, можно отравиться. Лабораторные мыши и хомячки, к примеру, живут в нем всего несколько дней.

Так что с ядами мы испокон веков сосуществуем, сожительствуем, идем вместе с ними по жизни. По тому самому бытию, где так хрупок рубеж между живым и неживым, химией и медициной, историей и политикой. Между моралью и грехом, наконец. Именно из-за зыбкости этой границы яды вызывали у самой широкой публики такой интерес во все времена.

Императоры и президенты, священнослужители и секретные агенты, утонченные философы и вульгарные обыватели – все могут пасть жертвой негодяев, взявших на вооружение яды. Причем эти «тихие убийцы» не всегда уничтожают нас по злодейскому умыслу. Нет, на протяжении веков люди окружали себя множеством вещей, даже не задумываясь о смертельной опасности, которая в них таится. Эти предметы, вещества и растения вошли в наш быт и стали нам привычными, ничуть при этом не потеряв своей убойной силы… Порой ад располагается совсем неподалеку от наших родных пенатов.

Парадокс в том, что мы, грешные, привыкли, прикипели к его незримому присутствию. И вовсе не обязательно долго мариноваться в чистилище, прежде чем угодить в объятия к дьяволу. Так, в 1900 году британские ученые после нескольких массовых отравлений проверили в Манчестере состав эля, национального английского продукта, и обнаружили в нем опасный для здоровья процент мышьяка. Он появился там потому, что содержался в искусственных дрожжах и в солоде… Прежде, когда британцы травились пивом, они думали, что банально перебрали народного пенного напитка, а с того момента они вынуждены были признавать со скорбью, что их травят ядом анонимные злодеи. Тоска да и только, при таком грустном раскладе и желание выпить пропадет… Мораль: если заказываешь в баре кружку доброго эля, лучше не думать о ядах, возможно, содержащихся в спиртном! Еще Никколо Макиавелли утверждал на рубеже XV и XVI веков: «Неразумие людей таково, что они часто не замечают яда внутри того, что хорошо с виду».

Ну и пусть! Так абсолютному большинству из нас жить проще… Моя приятельница на днях заказала по интернету тестер по определению нитратов и теперь не может ходить по воскресным рынкам, ей все овощи и фрукты кажутся похожими на мину замедленного действия.

– Когда испанцы, а потом и другие европейцы открыли для себя Америку, они были поражены низким уровнем развития индейцев, – много лет назад объяснял мне Иосиф Григулевич, замечательный ученый, выдающийся специалист по Латинской Америке, а в прошлом – гениальный советский разведчик, бывший послом Коста-Рики при Святом престоле в Ватикане, а также в Италии и в Югославии (кстати, единственный в истории разведок мира шпион-нелегал, возглавлявший посольство чужого государства). – Коренные обитатели Америки не знали ни колеса, ни штанов, ни дверей, ни сапог, ни лошадей… Но при этом знали все – досконально! – о ядах, добывали их из растений и животных с ловкостью необычайной. Пришельцам же из Европы, к тому же – ревностным христианам, это казалось до невозможности странным, и они, ничтоже сумняшеся, скопом обвинили народы и племена Америки в сношении с дьяволом. Дескать, он один и только он, лукавый, мог обучить аборигенов этим подозрительным премудростям.

Любопытно: постижение секретов ядов было одним из самых первых знаний человека. Все примитивные культуры – в любой точке суши – активно использовали яды для собственного выживания. Еще много тысяч лет назад наши предки умели наносить отраву на наконечники стрел и копий. Убийству с помощью ядов человек научился гораздо раньше, чем обуздал коня и сложил первый дом.

И казнить придумали с помощью ядов – гораздо раньше, чем стали вешать, сажать на кол, побивать камнями, колесовать (почему-то изобретательство у гомо сапиенс во все времена было связано прежде всего с созданием различных способов умерщвления себе подобных)… Яд у охотника всегда под рукой: не надо рыть ямы, вить веревку, собирать колесо… Уколол кого надо – и смертельный порядок! Если верить этнографам и антропологам, почти все древние казни и человеческие жертвоприношения состояли из того, что жертву или сбрасывали со скалы, или топили, или отравляли. Согласитесь, после падения на камни с большой высоты любое тело выглядит, мягко говоря, непритязательно, к тому же потом расплющенный труп приходится по частям собирать в труднодоступном месте. Да и утопленника, распухшего, с синим вывалившимся языком, поди поищи по течению реки… Одни хлопоты!..

Куда проще уколоть жертву отравленным копьем или ядовитым дротиком. И тело так цело, и – лицо, а это весьма важно, если происходит ритуальное действо. Ведь жертва богам должна быть торжественной, а – значит – красивой. И древние греки приносили в дар богам своих самых видных сыновей (их, мальчиков на заклание, посвящаемых богине-матери Гере, так и называли ее именем: «герои»), и древние евреи, и ассирийцы…

Спросите, как этих парней убивали? Кололи «героя»… в пятку! В античной мифологии, весьма отцензурированной за два тысячелетия после Рождества Христова, смерть, вызванная таким образом, осталась навсегда запечатленной. Вспомните о непобедимом Ахилле, у которого было на теле лишь одно уязвимое место: пятка. Туда тщаниями мстительного Аполлона и послал свою отравленную стрелу коварный Парис.

Со времен античности человек прошел огромный путь. Усвоил и освоил немереное количество знаний. Но так до конца и не осознал, что неядовитых организмов на Земле не существует. По определению. За тысячелетия эволюции любое растение – в порядке самообороны – превратило свое тело в лабораторию по изготовлению токсинов. Они получились, правда, далеко не универсальными, ибо были рассчитаны на воздействие против определенного вида врагов. Вспомните, как дивно пахнет свежескошенная трава. Это происходит потому, что трава, которую уничтожают, защищается, она выбрасывает токсины на нападающего. Только нас, людей, эти яды ничуть не страшат – за исключением, пожалуй, тех, кого мучит аллергия на сено и солому. А некоторых насекомых или микроорганизмов этот прилипчивый «травный дух» еще как отпугивает.

В природе к ядам давно привыкли. Что нам тогда удивляться, если они не перестают быть дежурным явлением в нашем обществе? «Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла» – таковы строки из клятвы Гиппократа. Глас вопиющего в пустыне, если учесть, что в мире существует только химических веществ около восьми миллионов и более ста тысяч из них пригодны для отравления человека! И становится страшно именно от осознания этого… Успокаивает, пожалуй, только завет Гипократа: «Все есть лекарство, и все есть яд – все дело в дозе».

Яды в борьбе за власть. Яды в разборках за наследство. Яды как средство супружеской мести. Яды как инструмент разрешения конфликтов… Да мало ли что еще! Вслед за танками и ракетами отношения между странами и целыми континентами стали диктовать… яды! Отравляющие вещества из дополнения к ядерным арсеналам впервые в истории человечества превратились в глобальный межгосударственный политический инструмент. Никогда еще цивилизованное общество так громко и много не говорило о ядах, определяющих политический курс государств. Как морской прибой, волны американских и европейских санкций против России, вызванных «делом» Скрипалей, и по сей день бьются о кремлевские бастионы, не нанося им, впрочем, существенного урона. Только каждодневная жизнь рядовых людей от Балтии до Камчатки становится от этого все хуже.

Эта книга – не краткий курс истории отравлений. А просто захватывающее и – к счастью – совершенно безобидное путешествие по не существующей ни на одной звездной карте, но вполне реальной планете, имя которой: Poisonland.

…Выдергивать из почвы корень мандрагоры следует вдвоем, ни в коем случае – в одиночку, и только глубокой ночью, при полной луне. Начинать можно после того, как один из сборщиков, точнее – охотников, очертит мандрагору тремя окружностями и станет лицом к западу. В это время второй должен танцевать вокруг растения и нашептывать ему признания в любви. Важная деталь: уши охотникам надо непременно заткнуть воском или ватой, это им пригодится позднее.

Растение – помните: оно живое! – почувствует, что его пытаются выкопать, и начнет сопротивляться, постарается зарыться поглубже в землю. Вот почему почву вокруг мандрагоры необходимо обильно полить мочой и разрыхлить, при этом ни в коем случае не прикасаясь к листьям. Затем – быстро накинуть на корень мандрагоры скользящую петлю, скрученную на одном конце веревки, прикрепить к ошейнику пса, обязательно черного. После этого можно отойти от растения на безопасное расстояние и, подразнив запахом свежей, окровавленной плоти собаку, кинуть ей кусок мяса. Она, жадная, бросится за добычей и вытянет из земли заветный корень!

И тут мандрагора издаст такой душераздирающий крик, от которого пес умрет на месте. Погибнет и все живое вокруг, ибо после предсмертного стона растение выбросит яд, от которого все окрест или потеряют жизнь, или упадут без сознания. Последнее: труп собаки следует похоронить именно в том месте, откуда выдернули корень. Иначе не миновать беды, ведь черный пес – проводник в царство теней…

Таковы рекомендации по сбору мандрагоры Теофраста, замечательного греческого философа и естествоиспытателя, жившего на рубеже IV–III веков до нашей эры.

Да, мандрагору с давних пор не зря называли «сатанинским корнем». Еще в древней Ассирии ее использовали как обезболиваюшее средство и эффективное снотворное. Уникальные качества этого своеобразного растения были известны и Педанию Диоскориду, греку из Малой Азии, странствовавшему по Средиземноморью с армией императора Нерона и сегодня считающемуся одним из отцов военной хирургии и фармакологии. В основу его монументального трактата «О лекарственных веществах», созданного в первом столетии нашей эры, были положены рецепты из сочинений эскулапов еще более древних. В частности – знаменитого Кратеуаса, личного врача понтийского царя Митридата VI Евпатора, как известно, не поддававшегося ядам. А властитель Тавриды высоко ценил магические свойства мандрагоры. Люди верили, что она вырастает там, куда когда-то упали слезы или сперма повешенного или где истлел его проклятый труп.

Как писал Иван Бунин:

Мандрагора воспринималась нашими далекими предками как символ души дьявола, которая вылезала из-под земли, как ярмарочный чертик появляется из коробочки, в виде маленького черного человечка, безбородого, с нечесаными волосами и узловатыми руками. Считалось, что средневековые ведьмы собирали корни мандрагоры под виселицами, на которых казнили закоренелых преступников, не раскаявшихся грешников. Потом колдуньи, запершись в их ведьмаческих притонах, купали корни под звуки варварских мелодий в вине и молоке, заворачивали их в дорогие одежды, ласкали и кормили просфорами, похищенными в церквях во время причастия. Мандрагорово, дьявольское причастие лишало рассудка людей, попробовавших «корень Адама», это еще одно название мандрагоры!

Как вещала в XII веке знаменитая своими видениями католическая святая Хильдегарда Бингенская, именно «по причине этого сходства мандрагоры с человеком она легче поддается влиянию дьявола и его козней, нежели другие растения». Одним из главных обвинений в колдовстве, которые суд предъявил Жанне д’Арк, было обладание корнем мандрагоры, который также считался и символом бессмертия. Орлеанская дева всюду носила его с собой под латами как оберег.

И, хотя у Гёте в «Фаусте» Мефистофель скептически отзывается о сатанинском корне: «О мандрагорах вздор твердите / И глупости о черном псе», он не только считался важным компонентом мази для полетов ведьм, входил в приворотные зелья и – по древнему поверью – указывал на место сокрытия кладов, но и по сей день является одним из неизбежных атрибутов празднования Хеллоуина по обе стороны Атлантики. Да и шаманы вуду колдуют на корне мандрагоры, втыкая в ее «фигурку» иглы в зависимости от того, в какую часть тела хотят поразить приговоренного ими к тяжелой болезни или к мучительной смерти человека.

Мандрагора способна одурманить своим запахом любого. С незапамятных времен из этого растения приготовляли питье, которое – как считали – возбуждало любовь и способствовало чадородию. Особенно в это верили обитатели стран Ближнего Востока. Впрочем, волшебные свойства приписывали не только корню мандрагоры, но и ее желтым или красноватым плодам, похожим не то на маленькие, райские яблочки, не то на помидоры черри. (Кстати, томаты и мандрагора принадлежат к одному семейству – паслёновых.)

Мандрагора – и корень ее, и плоды – едва ли не главное колдовское средство Античности и Средневековья. Ведьмы Центральной Европы мазали мандрагорой в виде жирного экстракта подмышки и гениталии, так вещество лучше впитывалось организмом. Известная также как «цветок виселицы», она – сильнейший галлюциноген. Есть предположение, что Иероним Босх писал свои фантасмагорические картины под воздействием мандрагоры. Так, американский исследователь искусств Лоринда Диксон считает, что многочисленные красные фрукты на полотнах Босха это не что иное, как увеличенные во много крат в воображении мастера плоды мандрагоры. Впрочем, сама Диксон больше склоняется к тому, что великий брабантец творил под гнетом другого яда: спорыньи. «Босх пережил одну из худших эпидемий в Европе. А эрголиновые алкалоиды – мощные галлюциногены», – пишет Лоринда Диксон.

Она имеет в виду эпидемию эрготизма, свирепствовавшую в Европе. Болезнь вызывалась спорыньей – это род грибов из одноименного семейства. Все они паразитируют на злаковых растениях, в том числе – на ржи и пшенице. Массовые отравления спорыньей были характерны для средневековой Европы, ведь ее яд не уничтожался даже после термической обработки при изготовлении хлеба. Алакалоиды спорыньи вызывали галлюцинации, судороги, отсюда и оставшиеся в истории «ведьмины корчи», антонов огонь. Вполне возможно, что фантасмагории Босха это не плод фантазии художника, а итог воздействия на его разум и чувства отравы – грибка-паразита спорыньи, пагубное влияние которого было к тому же обострено соком коварной мандрагоры.

Одиозной репутацией у смертных мандрагора обязана своим необычным свойствам. Еще «отец медицины» Гиппократ в V–IV веках до нашей эры отмечал, что вызываемые сатанинским корнем галлюцинации способны привести к слабоумию и даже к сумасшествию. Невероятно токсичное растение становится таким сильным анестезирующим средством, что человек под его воздействием кажется мертвым. Вспомним шекспировскую Джульетту. Чтобы избежать брака с Парисом – ведь Джульетта уже стала супругой Ромео, – наследница Капулетти в отчаянной, последней попытке обращается за помощью к монаху-отшельнику Лоренцо. Добросердечный праведник решается согрешить и приготовляет магическое снадобье, которое введет Джульетту в транс, в каталептическое состояние ровно на сорок два часа:

Уж не на основе ли сока мандрагоры составлено у Шекспира снадобье брата Лоренцо? Возможно, именно так… Ведь в четвертом акте пьесы, все становится очевидным, там опять о мандрагоре. Юная Джульетта, боясь своего пробуждения в фамильном склепе, среди мертвых и призраков, поверяет отшельнику то, что ее страшит больше всего:

На огромном цивилизационном пространстве – от Аравии до Скандинавии – мандрагору с древнейших времен идентифицируют с дьяволом и с царством мертвых. Об этом говорит и ее латинское название: Atropa. Оно перешло позднее к обладающей похожими свойствами белладонне, близкой родственнице мандрагоры. На самом же деле чертовщина заключается совсем в другом: мандрагора, как и другие растения семейства паслёновых – белладонна (красавка), дурман, волчья ягода, белена, паслён, – содержит ядовитые и психоактивные алкалоиды. Прежде всего – атропин и скополамин, он же гиосцин.

Это природное вещество испокон веков считалось мостиком из мира земного в мир духов. Наиболее сильное влияние гиосцин оказывает на головной мозг и центральную нервную систему. Большие дозы вещества способны вызвать галлюцинации, сделать речь бессвязной; древние считали такое состояние «пророческим». Медицинское название гиосцина – скополамин. Оно происходит от названия целого рода растений: Scopolia. Это наименование приводит нас к итало-австрийскому естествоиспытателю XVIII столетия Джованни Антонио Скополи, изучавшему алакалоиды семейства паслёновых. Гиосцин – тоже алакалоид, в чистом виде это вязкая жидкость, растворимая в воде, из которой ее можно осадить в виде кристаллов. В такой форме гиосцин, – конечно, в выверенных дозах – используется в современной медицине.[3]

Атропин в медицине это смесь – один к одному – левовращающегося (L-) и правовращающегося (D-) стереоизомеров[4] гиосциамина. Он – действующее начало атропина. Неслучайно атропин называют в медицинской литературе DL-гиосциамином. Атропин встречается, в частности, в семенах и соке белены (Hyoscyamus niger) и других видов рода Hyoscyamus, в семенах белладонны (Atropa belladonna) и дурмана (Datura stramonium).

Белладонна, по-русски красавка, произрастает в лесах Европы, можно встретить это растение и на пустошах Подмосковья. Черные ягоды красавки – я их видел, собирая грибы по Новой Риге, – схожи с небольшими вишнями. Плоды на кустарнике с темно-зелеными листьями выглядят живописно, но пробовать эти ягоды не стоит. Они горькие по вкусу и опасны для здоровья. Так же ядовит и черный паслён, родственник белладонны, а также – картофеля и баклажана. В России он известен еще и как поздник, вороняжка, бздник… Неприхотливый паслён растет везде у нас в стране вдоль лесных дорог, даже на мусорных отвалах. Его ягоды ядовиты, пока они зеленые и неспелые, ибо содержат алкалоид соланин. Но когда они созревают и становятся черными, как смородина, их можно есть без опаски. И сырыми, и использовать в начинке пирогов, в морсах и киселях, а также варить из них отличное варенье, что издавна делали на Руси. На Кавказе молодые листья паслёна, в которых в незначительной степени содержатся алкалоиды, используют при готовке вместо шпината.

Сам же атропин это извлекаемый из ягод и из листьев в итоге их долгой химической обработки белый кристаллический порошок, не имеющий запаха. Это вещество впервые выделили в начале XIX века двое немецких ученых, химики из Гейдельберга Филипп Лунц Гейгер и Герман Генрих Гесс. Применение атропина широчайшее. Во многих странах растения, способные стать источником этого вещества, целенаправленно выращивают на специальных плантациях. А сам атропин тщательно хранят на военных складах, ведь он представляет собой эффективное средство защиты от целого ряда боевых отравляющих веществ.

В Новом Свете – свои носители атропина. Интерес к нему возрос в Америке после того, как местная молодежь начала в семидесятые-восьмидесятые годы ХХ века увлекаться напитком, приготовяемым из листьев тропического кустарника под названием бругмансия из семейства паслёновых. Его еще зовут дурманским деревом или ангельскими трубами – за красивые белые, желтые или розовые цветы. Все в этом растении ядовито: корни и стебли, листья и цветы, не говоря уже о плодах. Бругмансия – это часть доколумбовой культуры. Существуют легенды о том, что из листьев бругмансии приготовлялось зелье, которое использовали при похоронах знатных людей. Когда умирал вождь, его жен и рабов заставляли пить магическое снадобье, после которого живых, покорных и тихих, отправляли в гробницу вместе с покойником… И сейчас в некоторых странах Южной Америки – в частности в Аргентине – есть плантации бругмансии для ее дальнейшего промышленного использования: в биохимической и фармакологической отраслях.

От медикамента до яда, как неоднократно доказано, всего один шаг. Тому свидетельство атропин. Белладонну долго использовали в прошлом в виде высушенных и измельченных листьев в лечении от кишечных колик. А корень красавки применяли в составе обезболивающих, особенно антигеморроидальных, мазей. Использовали его и при изготовлении лечебных свечей. Но иногда листья паслёновых кустарников, богатые алкалоидами, шли на весьма опасные спекуляции. Известен фактор привыкания к этой «дури» в случае ее постоянного потребления. Это учел в 1994 году один нью-йоркский коммерсант, специализирующийся на торговле чаем и лечебными травами. Он принялся продавать привезенный им из Парагвая чай. Когда несколько клиентов купили его, заварили и попробовали, едва не отправились к праотцам. К счастью, карета «скорой» примчалась вовремя, пострадавшим сделали в госпитале инъекцию антидота – физостигмина, обратимого ингибитора холинэстеразы. (Парадокс-перевертыш: физостигмин – тоже смертельный яд, противоядием от которого является инъекция атропина.) Когда подобный инцидент повторился, встрепенулась полиция. Вскоре подключился к расследованию и Нью-Йоркский департамент здравоохранения, который конфисковал всю партию подозрительного чая. Оказалось, в Парагвае в него добавили листья белладонны – для дополнительной крепости, наверное… Казус этот вовсе не исключительный, атропиновые отравления периодически случаются в самых разных странах.

И это несмотря на то, что атропин – далеко не самый удобный яд для применения. Он плохо растворяется в воде, но это качество его можно улучшить, если, прибегнув к серной кислоте, превратить вещество в сульфат атропина. Его можно купить в аптеке, лекарство применяется, скажем, при лечении болезни Паркинсона. Впрочем, все зависит от доли вещества в растворе. В одном миллилитре воды можно растворить огромное количество летальных доз сульфата атропина. Для взрослых эта доза составляет около 100 миллиграммов. Что же получается? Уже одна капля такого раствора превращается в реальное орудие убиства. К счастью – лишь теоретически. У атропина как средства истребления есть два недостатка, и оба существенные. Первое: горький вкус, способный мгновенно вызвать подозрения у жертвы, второе: отравление атропином легко определить по симптомам заболевания, да и лечение его давно отлажено.

Симптомы отравления атропином были известны еще в древности. О заболевших говорили: «жаркий, как печь», и еще – «слепой, как крот», а также – «сухой, как пыль», или – «красный, как рак»… У пораженного атропином человека и температура существенно повышалась, и зрачки его расширялись, и появлялись сухость во рту и проблемы при глотании… Учащенное сердцебиение, жар, затрудненность дыхания, бред и галлюцинации… Болезненное восприятие света, неутолимая жажда, неверная походка… Страдала нервная система, поражались внутренние органы, терялся контроль за мышцами…

Однако не так страшен черт, как его малюют. Если верить медицинской статистике, из десяти человек, принявших потенциально летальную дозу атропина, умирает лишь один. Да и то, если ему не окажут своевременной врачебной помощи, в противном случае выживет и он. Так что злодей, планирующий убить с помощью атропина, должен дать своей жертве не менее 100 миллиграмов яда и сделать все, чтобы врачи пришли на помощь только через много часов. Атропин почти невозможно обнаружить при вскрытии, после же предания тела земле токсин окончательно исчезнет. Не остается никаких подозрительно воспаленных внутренних органов, как при отравлении большинством других ядов.

– Убей меня, Битойт! – Митридат сорвал с себя латы и обнажил загорелую шею. – Убей!

– Не смею, мой государь…

– Как? Ты перечишь мне, раб! Бей!

– Прости, мой царь, но я не подчинюсь… Это сильнее меня. – Битойт, командир кельтской охраны Митридата, виновато опустил бритую голову и, положив руку на меч в ножнах, отошел в сторону. Он был единственным из воинов царя Понтийского, кто остался с ним в час последних испытаний.

Митридат смотрел с вершины акрополя Диониса, воздвигнутого на горе, на золотой Пантикапей, сегодня это Керчь. Богатейший город купцов, рыбаков и мастеров-ремесленников, казалось, замер у моря в клубах дыма перед смертельной агонией: горел его славный флот, корабли которого еще совсем недавно наводили страх на римские триремы. Митридат слышал беспорядочные радостные возгласы пьяных солдат, вчерашних рабов, присягающих Фарнаку, их новому царю. Видел римских легионеров, перегружающих на повозки хлебные запасы, собранные им по осени в Херсонесе, Феодосии, Фанагории…

– Будь ты проклят, Рим! Не зря я вырезал восемьдесят тысяч римлян, когда занял Вифинию и Каппадокию… Ах, Фарнак, Фарнак, сын мой! Ты поверил уговорам подлых римлян. Поддался обещаниям Помпея-хитреца и продал меня… Ты сам возжелал стать царем.

Более полувека Митридат железной рукой правил по всем берегам Понта Эвксинского, так античные греки называли Черное море. Безжалостный царь, превративший Боспор, нынешний Крым, и Колхиду, черноморское побережье Кавказа, в последний оплот эллинской цивилизации. На протяжении трех кровавых войн он сражался в Элладе и в Малой Азии с самыми именитыми римскими полководцами: Суллой, Лукуллом, Помпеем… И вот пал жертвой подлого заговора: родной сын, Фарнак, стал римским перебежчиком и склонил солдат к предательству.

– Живым, однако, я не сдамся! Как обидно, что ни один яд меня не берет. Не боявшийся поражений на поле брани, с двадцати лет я готовился к тому, что римляне попытаются меня извести. Принимал малыми дозами страшнейшие яды – закалял себя, опасаясь, как я думал, самого худшего – отравления. Более полусотни сильнейших ядов я испытал на себе! Пробовал опий, змеиный яд, кровь колхидских уток, питающихся болотными плодами… Глупец! Могучий телом и неукротимый духом, я возомнил себя одним из богов, сделался бессмертным! А сам стал жертвой банальной истории в жизни царей: неверности детей… Впрочем, нет! Дочери мои и сейчас со мной. Так они и останутся.

Митридат Евпатор (по-гречески «благородный»), последний из греко-византийских властителей, не сдавшихся Риму, развязал заветный мешочек, всегда висевший на шнурке у него на груди, и высыпал оттуда на широкую ладонь шарики, скатанные из засохшего сока цикуты. Налил в кубок вина и бросил в него щепотку яда:

– Пейте, дочери мои! Да пребудет с вами Дионис!

Две девушки, предназначавшиеся в жены кипрскому и египетскому царям, пали мертвыми у ног того, кого римляне называли «царем Азии».

Потомок по матери самого Александра Македонского, Митридат VI по отцу вел свой род от персидской династии Ахеменидов. Именно их символ – двуглавого орла, грозящего разом западу и востоку, – сделал он своим гербом. Вряд ли накануне смерти в 63 году до н. э. хозяин тогдашнего Черного моря, неспроста считавшийся современниками магом и чудотворцем, мог предвидеть, что его родной Крым из яблока раздора античной эпохи превратится в точку пересечения интересов цивилизаций XXI столетия. Разве мог он угадать, что его царский герб, горевший в кострах по приказу Помпея, вскоре возродится и на протяжении двух тысячелетий будет служить административным атрибутом двух крупнейших империй. Сначала – Византийской, а затем – и Российской? И – по сей день двуглавый орел парит над Москвой!

С вершины акрополя бога Диониса, своего небесного покровителя, Митридат смотрел, как озверевшая толпа убивает его любимого коня, как воины Фарнака приближаются к стенам храма, последнему оплоту царской безопасности… Митридат высыпал в остаток вина все содержимое кисета с ядом и выпил горький напиток залпом. Но смерть все равно не спешила забирать царя.

– Битойт, возьми мой меч и держи его покрепче, – приказал Митридат начальнику кельтских наемников. – Вот так! Пусть лезвие будет направлено мне в грудь!

Митридат Великий, последний из эллинских воинов, сравниваемый современниками с непобедимым Ганнибалом, легендарный – подобный Ахиллу – герой, способный одним ударом разрубить врага надвое, бросился мощным рывком на собственный меч и пронзил им сердце.

Утверждают, будто Помпей велел похоронить своего главного врага с достойными его царскими почестями. Где? Этого не помнит никто. Зато гора в Керчи, на которой покончил с собой знаменитый властитель, получила его имя: Митридат. Равно – как и метод постепенного принятия в качестве антидота малых доз ядов, благодаря которому крымский царь сделался невосприимчивым к возможным отравлениям: митридатизация. «Митридатом» долгое время называли в Европе и антидоты – противоядия. Так, еще в XVI столетии о «митридате», продававшемся в Средневековье во французских аптеках, упоминал знаменитый медик Амбруаз Паре.

…Митридат VI Евпатор был типичным правителем своего времени: коварным, жестоким, властолюбивым. От предков-греков ему досталась исключительная образованность, он владел – как утверждал Плутарх – «всеми языками мира». А от предков-персов он унаследовал тягу к роскоши и восточный мистицизм. Был царь и щедрым покровителем искусств. Помимо веры в богов эллинских совершал он поклонение и древним божествам хеттов, шумеров, египтян… Но не умом и силой остался Митридат в памяти предков, а своей легендарной невосприимчивостью к ядам.

О рицине широко заговорили в конце семидесятых годов XX века, когда болгарские спецслужбы использовали этот яд, чтобы расправиться со сбежавшими на Запад диссидентами Владимиром Костовым и Георгием Марковым. Да-да, тот самый «болгарский зонтик»!.. Молодой корреспондент американской радиостанции «Свободная Европа» Костов выжил, а вот более возрастной Марков, писатель и журналист, – нет.

Но обо всем по порядку.

Рицин вырабатывается растением под названием «клещевина обыкновенная» (Ricinus communis). По смертоносности своей рицин превосходит самые мощные нервно-паралитические газы. Для человека весом 70 килограммов достаточно всего 7 микрограммов яда, иными словами – это примерно десяток касторовых бобов. При этом куры и утки могут преспокойно, без угрозы их здоровью есть измельченные плоды клещевины. Для летального исхода им потребуется касторовых бобов в десять раз больше, чем человеку. Еще одна любопытная деталь: в Америке клещевиной обсаживают поля злаков и овощей. Лани и олени из соседних лесов, попробовав однажды подозрительных бобов и заработав расстройство желудка, больше не пытаются проникнуть на запретную для них фермерскую территорию. Получается павловский условный рефлекс!

Бежавший в 1969 году из Болгарии журналист и писатель Георгий Марков работал в Лондоне во Всемирной службе Би-би-си. Известный романист и драматург, он лично знал главу болгарских коммунистов Тодора Живкова и был вхож в номенклатурную элиту страны, чьи нравы и принялся описывать в своих авторских передачах – не только на Би-би-си, но и на волнах «Свободной Европы». Этим и был опасен софийскому режиму. В Болгарии Маркова официально приговорили заочно к шести годам тюрьмы, а неофициально – к смерти.

– Ты должен опасаться, Жоро. Они заказали тебя…

– Что за чушь! Эти люди не способны на активное действие, они – трусы, жадные и жирные. Я слишком хорошо знаю их.

– Ты потерял в Англии ощущение реалий, брат мой… Поверь мне: после твоих последних передач на радио КГБ не оставит тебя в покое… Цикл твоих воспоминаний о встречах с Живковым, где ты его высмеял, переполнил чашу их терпения.

Николай Марков, брат Георгия, знал, что говорил. Коллекционер-филателист с международным реноме, торгующий марками по всему миру, – «Марки Маркова», какой звонкий бренд! – он давно обосновался в итальянской Болонье. Георгий частенько приезжал из Лондона к младшему брату, чтобы посоветоваться с ним, «перезарядить батарейки» в его уютном доме. Вот и сейчас они вновь увиделись. Правда, на этот раз повод для встречи летом 1978 года был тревожным.

– Слушай меня, Жоро, и не перебивай! – резко начал Николай. – Я не знаю имени этого человека, пришедшего ко мне. Очевидно, что он из Болгарии и симпатизирует тебе. Он сказал, что вхож в Софии в Държавну сигурност (ДС – болгарский КГБ) и что там тебя решили убить… Как? Не знаю.

– А ты уверен, Коля, что это не провокатор? С заданием «притушить» меня, вывести по-глупому из игры.

– Этот парень рисковал, придя ко мне. Он прав, Жоро: тебе надо быть поосторожнее. Меньше следует высовываться.

– И что мне теперь делать?.. Запереться и никуда не выходить из дома? Или уплыть на необитаемый остров?.. У меня, наконец, семья, ребенок, Аннабел. Работа, обязательства, контракты… Что мне делать, скажи?

– Не знаю, – развел руками Николай. – Хотя бы быть осторожнее, черт подери! Постарайся поменять твой слишком шумный образ жизни.

– Если я затихну, исчезну, они подумают, будто я их испугался. Уволь, такого удовольствия я им не доставлю…

По пути в Лондон из Италии Георгий Марков, как часто делал, заехал в Германию. Там записал в радиостудии «Свободной Европы» свою двадцатиминутную авторскую передачу, в которой, как всегда остроумно, обыграл близость в календаре двух национальных болгарских праздников: Дня народной свободы 9 сентября и Дня милиции и государственной безопасности 10 сентября. В эфир передача пошла 11 сентября, как раз в день смерти Георгия Маркова. Впрочем, здесь уместно вспомнить еще об одном празднике 7 сентября – дне рождения товарища Тодора Живкова, большого друга Москвы и генерального секретаря Центрального комитета Болгарской коммунистической партии.

…7 сентября 1978 года Марков, направляясь на работу, запарковал машину, согласно давно заведенному порядку, на дневной стоянке у Национального театра и пошел от паркинга к автобусной остановке у моста Ватерлоо. Он собирался переехать на другой берег Темзы, чтобы добраться до Буш-хаус, знаменитого исторического здания Би-би-си. И вдруг почувствовал, стоя на остановке, острую боль в правой ноге. Обернулся – и увидил джентльмена в котелке, он наклонился, подбирая с тротуара упавший у него зонтик. Темный костюм в полоску, скромный галстук, светлая рубашка… Типичный лондонский клерк с неизменным зонтом-тростью. Человек, наклонивший голову, чтобы скрыть за полами шляпы свое лицо, пробормотал извинения и бросился на другую сторону улицы ловить такси.

Марков только запомнил, что человек был не по-английски смугл. Да и говорил он с водителем остановленного им кэба с каким-то странным акцентом. Не болгарским и не русским, но – тем не менее – странным. Георгий потер больное место на ноге и заметил пятнышко крови на джинсах. Что за чертовщина!

Пришел в редакцию и рассказал о произошедшем с ним у моста Ватерлоо Тео Ликроффу, коллеге по Би-би-си.

– Покажись врачу, – посоветовал Тео. – Все может быть…

Марков не послушал, он верил в свою счастливую звезду. В детстве тяжело болел туберкулезом, но тогда переборол заразу, воспрял, окреп. И сейчас пронесет!

Но мысли его мучили самые препротивные. Предчувствие, что ли… К несчастью, он не знал о недавней истории, приключившейся 27 августа 1978 года с Владимиром Костовым, соотечественником и товарищем – по ремеслу и по чужбине, а то бы сразу пошел к врачам. Энергичный репортер, Костов возглавлял до 1976 года парижское бюро Болгарского государственного радио и телевидения, пока не попросил во Франции политического убежища, которое быстро получил. Костов ехал на эскалаторе парижского метро, когда почувствовал боль в бедре. Вот что он об этом рассказывал радиостанции «Свобода»:

– Я почувствовал какой-то укол, какой-то странный зуд, но не очень явный – как большая оса укусила. Единственное, что я знаю точно: часа через два-три мне стало очень плохо. Меня стало знобить, поднялась температура, и я решил пойти к врачу. К сожалению, был август – время отпусков. Не зная того, я попал не к врачу, а к студенту, который дежурил в клинике в пригороде Парижа, где я тогда жил – в Нантере. Он сказал мне, что, по его мнению, я что-то «подцепил». То ли чем-то отравился, то ли у меня аллергия. Он даже пошутил, что, если бы это было что-то смертельно опасное, я бы уже умер. Я ответил: что ж, хорошо, если я все еще жив, значит, буду жить и дальше. Так прошли двое суток, а потом жар начал спадать. И я подумал, очень хорошо. В тот момент у меня было ощущение, что за мной следят – спецслужбы либо Болгарии, либо Советского Союза. Поэтому мне не хотелось вступать ни с кем в контакт – даже с врачами. Я был очень доволен, что температура начала спадать естественным образом.

Болгарский журналист, разгуливавший по Парижу со смертельной дозой рицина в своем теле, так бы и пребывал в опасном неведении, если бы не сообщение из Лондона о чрезвычайном происшествии с Марковым. Костов сразу заподозрил неладное и, потеряв надежду на помощь во Франции, обратился к британцам, в лондонский журнал «Обсервер». Его корреспондент написал статью о том, что в Париже есть еще один политический беженец из Болгарии. И вот что парадоксально: этот диссидент переживает в последние дни такой же кризис со здоровьем, что и Марков.

– Эта статья и дала наводку британским спецслужбам для их приезда в Париж, – вспоминает о той поре Владимир Костов. – Мы долго беседовали, и они пришли к выводу, что мне надо пройти обследование – причем в присутствии британского специалиста, который занимался делом Маркова в Лондоне. Врач, который проводил обследование, увидел на рентгеновском снимке, что в том месте, где я почувствовал укол, в мышцах, в спине есть небольшой металлический объект. Он сделал операцию и извлек капсулу, в которой английские специалисты обнаружили следы рицина. Вот тогда-то они и провели повторное обследование тела Маркова и обнаружили у него такую же капсулу.

Скорее всего, главным исполнителем в обоих покушениях был один и тот же человек. Ибо почерк преступника мало менялся за время его переезда из Парижа в Лондон.

Киллер напал на Владимира Костова, когда тот поднимался вместе с женой по эскалатору на станции метро «Триумфальная арка». Более идеального места для такого дискретного преступления, как отравление путем введения яда под кожу, не найти. Елисейские Поля – мекка туристов и рай воров-карманников, вереницы зевак и бездельников всех мастей, плотные толпы людей всех национальностей и рас… Еще в вагоне метро Костов заприметил следившего за ним и старавшегося оставаться в тени мужчину. Тот тоже вышел у Триумфальной арки и, чтобы не затеряться, стремился держаться от четы Костовых как можно ближе – народу-то уйма…

Перед спуском с эскалатора, прямо у людного входа в кинотеатр журналист ощутил укол в спину, чуть выше пояса брюк. И услышал глухой хлопок: «Пау!..» Как будто кто-то выстрелил из духового ружья. Владимир Костов обернулся: за его спиной стоял тот самый любопытный незнакомец, которого он заприметил еще в метро. В руках его был небольшой портфель. Мужчина, не встречаясь с болгарином взглядом, каким-то одним вертящимся движением оттерся в сторону и мгновенно исчез в густой толпе зевак и туристов, неотделимой от Елисейских Полей.

После покушения у моста Ватерлоо сомнений у следователей не оставалось: во «французском портфеле» скрывалось духовое и поэтому почти бесшумное мини-ружье. Видимо, оно действовало недостаточно мощно даже на близком расстоянии – ведь Костов остался жив, – поэтому преступники и заменили его в Лондоне на стреляющий «болгарский зонтик». В известной комедии Жерара Ури «Укол зонтиком» с Пьером Ришаром в главной роли, снятой после убийства Маркова, инструментом убийства киллера по кличке Московит (по-французски: Москвич) выступает зонт с выдвигающейся иглой, напичканной ядом кураре. В жизни же все оказалось гораздо сложнее. На Маркова напали у моста Ватерлоо с зонтом-ружьем, к тому же – рициновым.

В день покушения Георгий Марков вернулся к себе домой на Линетт-авеню, к югу от парка Клапхэм Коммон, около половины одиннадцатого вечера. Лег спать в кабинете, чтобы не будить жену Аннабел: Георгию предстояло рано утром поспешить по делам. Однако ночью жена услышала, как Маркова тошнит, и обнаружила у него жар: сорок градусов! Аннабел позвонила своему – на Западе их называют «семейными» – врачу. Тот предположил, что у Георгия грипп и посоветовал принять жаропонижающее средство. Аннабел просидела всю ночь с мужем, который не мог заснуть и рассказал ей о странном дневном происшествии на автобусной остановке. Марков предположил, что казус с незнакомцем и зонтиком может иметь прямое отношение к его все время ухудшающемуся самочувствию.

Аннабел ушла на работу и увезла с собой маленькую, двухлетнюю дочку. Жена писателя сочла, что Георгию нужен отдых, и оставила его в постели. Но днем ему стало еще хуже. К счастью, к Маркову заглянул «семейный» доктор, который сразу же вызвал «неотложку». Больного отвезли в ближайшую больницу – в госпиталь Святого Иакова. При врачебном осмотре Марков показал медику отметину на ноге: она воспалилась, и явно был виден след прокола. Эскулап поцокал языком и сказал, что вряд ли такая ранка способна вызвать столь тревожное состояние больного. Тем более что в диаметре прокол был не более двух миллиметров. Сущая ерунда! Такого не бывает… Разве можно так пораниться зонтиком?

Марков пытался объяснить английским врачам, что в него стреляли. Не обычной пулей, а миниатюрной стрелой. Но никто в госпитале болгарину не поверил: о таких методах убийства уместно было бы говорить в рассказах о Шерлоке Холмсе!.. Тем паче что рентгеновский снимок ничего не показал: капсула была столь мала, что эскулапы просто-напросто приняли ее за технический брак на пленке.

А у Георгия Маркова начался сепсис – заражение крови. Зашкаливал уровень лейкоцитов: до 33 тысяч! Давление резко упало, а пульс «сошел с ума»: до 160 ударов в минуту!.. Из организма больного, переведенного в блок интенсивной терапии, перестала выводиться моча, значит – почки повредились. Обильная рвота сопровождалась кровотечением. А вскоре и кардиограмма стала плоской, как шоссе. В десять часов 11 сентября сердце Маркова остановилось. Вскрытие показало, что все внутренние органы оказались пораженными. Врачи определили причиной смерти острое заражение крови.

Однако коронер[5] в ходе следствия, изучив улики, предоставленные экспертами, пришел к другому мнению. Два часа он вырабатывал решение и вынес страшный вердикт: Марков был «противозаконно убит путем отравления рицином, внесенным в заднюю часть его бедра в металлической капсуле». Токсин был введен через пульку из иридио-платинового сплава, он не взаимодействует с рицином. Решили провести эксперимент с вводом такого же количества яда свинье. Бедное животное продемонстрировало те же симптомы заражения, что и у Маркова. Свинья умерла быстрее человека – через сутки, при вскрытии патологоанатомами во всех ее внутренних органах было констатировано обильное кровотечение.

«Георгия Маркова убил болгарский коммунистический режим», – запестрели заголовками лондонские газеты и журналы. В Софии и в Москве это, впрочем, решительно отвергали. В КГБ было разработано иное объяснение экзотической расправы с помощью зонтика, вошедшей в анналы мировых спецслужб. Так, власти Болгарии запустили версию, согласно которой неугодных лиц убирало Центральное разведовательное управление США, когда диссиденты стали больше не нужны радиостанции «Свободная Европа», на которой они выступали.

В истории со стреляющим зонтиком ясность наступила довольно быстро. С распадом Варшавского договора выяснилось, что приказ об устранении Маркова отдавал лично Димитр Стоянов, болгарский министр внутренних дел. То, что операция разрабатывалась в Москве, подтвердили полковник Первого главного управления КГБ СССР Олег Гордиевский, тайно работавший на британскую спецслужбу «МИ-5», и другой известный перебежчик – генерал-майор КГБ Олег Калугин, перешедший к американцам. Выяснилось, что на Георгия Маркова вообще готовили аж целых три покушения! Сначала дважды пытались отравить его еду, но из этого ничего не получилось. Тогда-то и решили пустить в ход смертоносный зонтик.

По утверждениям лондонской газеты «Таймс», английские следователи в сотрудничестве с новыми, демократическими, болгарскими властями опросили в Софии в нулевые годы четыре десятка свидетелей. В том числе – и Владимира Тодорова, высокопоставленного сотрудника Държавной сигурности (ДС), уничтожившего десять томов архивных документов, касающихся убийства Маркова. Он подтвердил, что в здании МВД Болгарии находился большой запас стреляющих зонтиков. Подтвердили и имя убийцы Маркова, которого в болгарской газете «Дневник» назвали еще в 2005 году. Это был итальянец с датским паспортом Франческо Джуллино. Болгарские спецслужбы завербовали его после того, как он был арестован на границе за контрабанду валюты и торговлю наркотиками. Джуллино, впоследствии заброшенный на Запад под видом торговца антиквариатом, якобы получил инструкции об уничтожении Маркова лично от Тодора Живкова и заместителя министра внутренних дел Болгарии Стояна Савова.

В 1993 году итальянского датчанина Франческо, служившего болгарским «органам» под боевой кличкой Пикадилли, полиция задержала в Копенгагене. После интенсивного допроса на детекторе лжи Джуллино опять охотно пошел на сотрудничество со спецслужбами, на этот раз – с западными. Рассказал, что ранее служил тайным агентом болгар, а вот от того, что служил у них киллером, решительно отказался. Тем более что убедительных доказательств этого не осталось. Генерал-лейтенант Стоян Савов, курировавший в болгарском МВД разведку, застрелился в 1992 году из именного кольта у памятника павшим партизанам в своем родном селе Лесичево. Генерал-особист оставил волнующее предсмертное письмо, демонстрирующее, что в рядах хозяев стреляющих зонтиков не было единства: «Я ненавидел Т. Живкова и живковцев и не могу сейчас пережить то, что мое имя будет запятнано или связано с этими преступниками».

И тем не менее в день рождения вождя коммунистов Болгарии ему подготовили и преподнесли подарок. Георгию Маркову более было не позволено – как неоднократно писали в официальных требованиях болгарских властей, отправляемых британскому посланнику в Софии, – «оскорблять наших руководителей, в том числе – даже главу государства товарища Тодора Живкова»…

Главная опасность при рициновой атаке – принять симптомы отравления за симптомы иных заболеваний. А когда точный диагноз ставится через несколько дней болезни, бороться с ядом бывает уже бесполезно… Рицин – это классическая «почтовая» отрава. Есть много примеров того, как попытки распространить яд предпринимались с использованием посылок, писем и бандеролей. Об эффективности этого «оружия» можно дискутировать, но страху оно натворило – жуть!.. Достаточно вспомнить о Падшем Ангеле.

Так в 2003 году подписывал свои письма, отравленные рицином, злоумышленник, угрожавший политикам и различным высоким учреждениям американской администрации. Он отправлял письма сенаторам, в министерство транспорта и даже в Белый дом. Злодей требовал отмены недавно принятых федеральных норм, ограничивающих рабочее время водителей-дальнобойщиков. Естественно, кого-то из них федеральные агенты и заподозрили в преступлении. Начали искать отправителя среди работников компаний, специализирующихся на грузоперевозках. Однако без успеха. К счастью, рицин в «письмах-бомбах» был самодельным и такого неважного качества, что серьезной опасности не представлял.

Не секрет: вся корреспонденция, идущая в Белый дом, проходит обработку на специальном узле почты, который расположен на безопасном расстоянии от Белого дома. Там, в частности, с помощью специального облучения убивают все возможные патогены, способные скрываться в присылаемой президенту Соединенных Штатов корреспонденции. Так вот, осенью 2003 года в Белый дом поступили два письма объявленной рициновой опасности. В них содержались так называемый грязный, самопальный, рицин и записка, обещающая в ближайшее время новые атаки: «Я обращу весь округ Колумбия в город-призрак. Порошок в этом письме – РИЦИН…» Так Падший Ангел желал всем «приятного» дня.

Чтобы не создавать паники, спецслужбы решили эти послания пока не предавать огласке. Но в начале 2004 года пришло третье письмо. На этот раз в Сенат. Делать нечего – на неделю закрыли три корпуса Сената. И неспроста: в одном из этих зданий обнаружили подозрительное вещество, в письме, поступившем на имя сенатора Фриста. Шестнадцать сотрудников, работавших на четвертом этаже, где нашли письмо, моментально отправили на карантин (заподозрили сибирскую язву – прецеденты были, – о рицине никто и не подумал). Начали дезинфекцию помещений… На всякий случай подвергли специальной обработке и остальной персонал, а корпуса опечатали.

Только после того, как появились специалисты в герметичных костюмах, в ФБР выяснили, что виной всему опять грязный рицин. Армейские эксперты из секретной лаборатории в Форт-Детрик на военной базе в восьмидесяти километрах от Вашингтона, применяя электронный микроскоп, попытались определить размеры частиц рицина, чтобы выяснить, мог ли он поступить в дыхательные пути. Суеты было много, толку мало… Найти отравителя не удалось. По простой причине: оказалось, что при контроле письма оно распечаталось, и стало абсолютно невозможным определить, из какого конкретно конверта посыпался порошок. Послания же с угрозами на этот раз не было. Тупик… ФБР объявило о награде в 100 тысяч долларов за любую информацию о преступнике, но и это не принесло результатов.

Впрочем, у властей США давняя история отношений с рицином. Не обошлось тут и без «Аль-Каиды». За два года до трагедии нью-йоркских «Близнецов» по подозрению в подготовке взрыва в лос-анджелесском аэропорту арестовали Ахмеда Рессама, прошедшего инструктаж в секретных лагерях «Аль-Каиды». Во время следствия он признался, что его группа исламских боевиков готовилась использовать для теракта рицин. Планировалось наносить его на дверные ручки в американских городах… К счастью, этого не произошло. Не меньше повезло и товарищам янки по НАТО, британцам.

Соотечественникам агента 007 удалось раскрыть целый рициновый заговор. 5 января 2003 года полицейские ворвались в Лондоне в квартиру, где – по агентурной наводке – собирались члены одной из военизированных ячеек «Аль-Каиды». И в самом деле: семеро выходцев из стран Магриба, в основном из Алжира, занимались противоправной деятельностью, причем – весьма своеобразной. Явочная квартира в северном лондонском пригороде Вуд-Грин располагалась аккурат над аптекой, а в ней было организовано производство рицина. Более того: яду хранилось там поистине в товарном количестве… Куда он должен был в дальнейшем поступить? В какой город? В какую страну?

Премьер-министр Великобритании Тони Блэр в день, когда было обнаружено подпольное производство, обратился к гражданам королевства: «Я предупреждаю, это только вопрос времени, когда к террористам попадет оружие массового уничтожения. И аресты показывают, что эта опасность существует, она реальная, она сейчас перед нами, и потенциал ее огромен».

Английские газеты запестрели сообщениями о том, что террористы замышляли распылить яд в лондонском метро и отравить им водохранилища близ Вуд-Грин, подающие воду в столицу королевства. Это была сенсация, на которую обратили внимание и по другую сторону Атлантики. Госсекретарь США генерал Колин Пауэлл с высокой трибуны заявил, призывая Запад к вторжению в Ирак, что лондонский рицин по тайным исламистским каналам поступил на вооружение даже в Багдад и пополнил химические арсеналы Саддама Хусейна.

Сработало классическое правило современной журналистики: главное – не реальность, а громкие разговоры о ней, мифу люди верят куда охотнее, нежели правде, которую специалисты по политической рекламе даже заменили особым термином: постправда. Впрочем, в ходе следствия с помощью тестов выяснили, что террористам так и не удалось выделить токсин. Оно и понятно, судя по примитивному оснащению незадачливых злодеев. В их «лаборатории» нашли такое совершенное химическое оборудование, которое вполне могло бы испугать страны Атлантического блока: кофемолку, воронку, аптекарские весы, резиновые хозяйственные перчатки и… двадцать касторовых бобов! Плюс, конечно, доступную для всех и для каждого в ту пору, словно банальный кулинарный рецепт, инструкцию по изготовлению рицина… на кухне!

Худа без добра, как утверждает поговорка, не бывает. Облавы, проведенные не только в столичном Лондоне, но и в провинциальном Борнмуте, а также в индустриальном Манчестере британскими спецслужбами, охотящимися за мифическим рицином, позволили вскрыть в стране целую сеть схронов и явок потенциальных террористов. Были проведены многочисленные аресты, в ходе которых один полицейский был убит ножом и пятеро ранено. Впрочем, исламских активистов – тех из них, кто не оказывал сопротивления полиции при задержании, – вскоре благополучно отпустили из-за недостатка и неубедительности улик: все они отрицали любую причастность к изготовлению яда. И тем не менее чужаков выслали из Соединенного Королевства (кого – в Алжир, кого – во Францию, откуда они приехали по обвинению в проживании на территории Великобритании по поддельным документам.)

Эта ложная рициновая тревога вызвала едкую критику английской прессы в адрес демонстративной, псевдоактивной деятельности силовых ведомств Соединенного Королевства. И те пошли ва-банк: заявили в 2003 году, что специалисты из знаменитого Британского правительственного центра химической защиты в Портон-Дауне, которых привлекли к анализу белого порошка из явочной квартиры в Вуд-Грин, все-таки обнаружили в нем рицин. Информация прозвучала между делом, без убедительных доказательств, но тем не менее прозвучала. Репортерам, жаждущим сенсации, – но не любой ценой, а непременно с подтвержденными фактами, – этого было недостаточно, и они тогда пустились в собственное расследование…

Выяснилось, что никаких следов яда в «лаборатории» арабских боевиков не обнаружилось. И – о ужас! – рициновая тревога была поднята по новой только по одной простой причине: произошла элементарная следственная ошибка. В отчете некоего полицейского аналитика было написано: «Присутствие рицина не подтверждается». Казалось бы, все однозначно и ясно. Однако в процессе блуждания информации по британским властным инстанциям весьма важная и существенная частица «не» куда-то запропастилась. Испарилась!.. Умышленно или случайно это произошло – никто не знает!

Зато английские спецслужбы громогласно отчитались об одержанной ими очередной «победе».

«Гула! Госпожа! Колдунья! Царица всех женщин! Ты знакома со смертельным ядом. Он может быть введен в тело во все дни его жизни. Кровь и гной, как воду, может Гула использовать для своих целей».

Множество похожих заклинаний было найдено в легендарной библиотеке Ашшурбанипала, последнего великого царя Ассирии. Именно в Междуречье были обнаружены в ходе раскопок самые древние, созданные почти три тысячи лет назад, письменные упоминания о ядах в жизни людей того времени. Ассиро-вавилонская медицина развивалась в храмах, точнее – в капищах местных божеств. Причем в месопотамском пантеоне не было такого бога – покровителя медицины, как, скажем, Асклепий в Древней Греции. Зато почиталась Гула, что переводится как «великая», «большая». Жестокая покровительница врачей, которым в Ассирии за неправильное лечение – если они становились отравителями – отрубали руки.

Гула символизировала и исцеление, и смерть. Единственная в мировой мифологии богиня лекарств и ядов одновременно. Она изрекала: в увеличенных дозах лекарственное снадобье очень легко может превратиться в гибельную отраву. Может подарить жизнь, а может и отнять… За свои знания о свойствах лечебных и смертельных растений Гулу называли «госпожой ядов». Ничего подобного после Ассирии ни в одной части мира не было и нет! (За исключением, пожалуй, Китая. Там знания ядов приписывали мифическому императору Шэнь-нуну, жившему 140 лет между 2838 и 2699 гг. до н. э., богу аптекарей. Императоры Поднебесной умирали от напитков, которые – как они верили – приносили вечную жизнь, а не смерть.) Священным животным великой богини считалась черная собака, уносящая души умерших в мир теней. Этот символ роднит Гулу с Асклепием.

Древние жрецы Междуречья владели тайной изготовления таких ядов, которые в Европе научились получать только спустя две тысячи лет. Пример тому: синильная кислота. На Западе ее впервые выделил гениальный шведский химик Карл Вильгельм Шееле в XVIII веке. А древние ассирийские медики подписывались на листе персикового дерева под клятвой молчания, обещая не раскрывать непосвященным секретов косточек персика. Как раз из них и получали синильную кислоту. И горе тому, кто нарушит данное слово и доверится профанам! В первом своде законов вавилонского царя Хаммурапи записано: богиня Гула насылает страшные хвори на клятвопреступника. Иными словами, его отравляли той же выжимкой из косточек персиков.

В эпоху раннего Средневековья Европа позаимствовала многие рецепты и даже заклинания ассиро-вавилонской цивилизации. Посредником в передаче этих знаний, в том числе – и в сфере ядов, стала Византия. Культ жестокой богини Гулы, конечно, отошел в прошлое. Но воспоминания о нем остались у западных алхимиков. Их заклинания во время приготовления всевозможных снадобий: «Хилка!» и «Беша!» были не чем иным, как полузабытыми обращениями к злым месопотамским духам на древнешумерском языке, игравшем в Междуречье такую же роль, что и латынь в средневековой Европе:

– Изыдите! Сгиньте! Устыдитесь!

Как утверждал знаменитый американский психолог Уильям Джеймс: «Иной раз выпитой чашки кофе бывает достаточно, чтобы совершенно изменить взгляды человека на жизнь».

Добавлю без иронии: особенно – если эта чашечка не только с сахаром, но и с радиоактивным таллием. Более современная версия подобного черного юмора: «Официант, мне зеленый чай, пожалуйста, но только без полония!» Ну, а если быть серьезным, в ХХ столетии на советско-российском пространстве несть числа жертвам отравлений, когда никаких следов яда не было обнаружено.

…Лидер чеченских террористов араб Хаттаб был убит в 2004 году. Точнее, отравлен. Есть две версии причин его смерти. Согласно первой, человек, которому доверял Хаттаб, доставил ему письмо от одного из полевых командиров. Хаттаб вскрыл конверт при свете фонаря в палатке и тут же почувствовал себя плохо, через несколько секунд скончался. Послание было обработано отравляющим веществом, действие которого со временем только усиливалось. Получатель, вскрывший послание, должен был погибнуть сразу, а остальные, причастные к доставке корреспонденции, умерли через некоторое время. Источники в ФСБ утверждали, что письмо стало причиной смерти не менее десяти приближенных к Хаттабу людей и курьеров.

По другой версии, федеральным спецслужбам удалось завербовать личного повара Хаттаба. Аварца из Дагестана Ибрагима Алаури. Ему Хаттаб доверял безоговорочно: ел только пищу, приготовленную Ибрагимом, ибо панически боялся отравления. Яд было решено подмешать не в готовую пищу, а в продукты, чтобы отвести подозрения от повара. Отраву Хаттабу, вероятно, преподнесли в стандартном армейском сухпайке – наборе из галет, консервов и шоколада: федеральные части в Чечне активно продавали продукты боевикам. Основной упор был сделан при подготовке покушения на овощных консервах. Поев их, Хаттаб якобы не вставал на ноги в течение двух недель и его переносили с одной позиции на другую на носилках. «Черный араб» – так прозвали иорданского террориста – умолял товарищей застрелить его и прекратить мучения, но окружение Хаттаба отказывалось от этого, веря, что боевой командир поправится.

…Афганский лидер Хафизулла Амин должен был умереть стараниями офицеров из Восьмого отдела Первого главного управления КГБ. В декабре 1979 года там решили по приказу из Кремля прибегнуть к военной операции с одновременным отравлением Амина ядом. Руководителем операции назначили подполковника Михаила Талибова. Азербайджанец, проведший в Кабуле несколько лет, он мог вполне сойти за афганца. Поздней осенью Талибов прилетел в Кабул с ядом, полученным на Лубянке. Устроился шеф-поваром на кухне президентского дворца. Выполнить секретное задание было непросто: осторожный Амин постоянно менял меню, боясь отравления. И все-таки преступник дождался своего звездного часа!

27 декабря Амин пригласил к себе гостей. На обед вместе с женами съехались руководители Афганистана. Причина для пира была существенная. Недавно председатель Революционного совета переехал в специально отремонтированный для него бывший королевский роскошный дворец, расположенный на холме в Кабуле. Хафизулле Амину не терпелось показать гостям свои расписные покои. После ремонта обслугу набрали новую, что позволило Талибову легко обойти при найме на работу афганскую Службу безопасности.

Обед проходил в легкой, непринужденной обстановке, тон задавал радушный хозяин. После супа и вторых блюд гости перешли в соседний зал, где был накрыт чайный стол. И тут случилось необъяснимое. Почти одновременно гости почувствовали себя плохо: всех одолела чудовищная сонливость. Люди попадали в кресла и буквально отключились. Амин – тоже. Когда вызванные из советского посольства врачи промыли ему желудок и привели в чувство, он, едва открыв глаза, удивленно спросил: «Кто это сделал?»

Повар Талибов – это он приготовил фирменный ядовитый суп КГБ – скромно промолчал, но Амин еще не знал, что главное ждет его впереди.

В 19 часов 30 минут – уже стемнело – несколько страшных взрывов потрясли здание. На дворец обрушился шквал огня. На штурм пошли подразделения советских спецслужб, переодетые в форму афганских военнослужащих. Приказ – Амина в плен не брать. Когда спецназовцы ворвались в его апартаменты, афганец начал отстреливаться. Осколки гранаты настигли Хафизуллу Амина за стойкой бара, который он за несколько часов до того с гордостью показывал гостям. Были ли напитки, которыми недавно угощали за этой стойкой, тоже отравлены, мы не знаем.

…Киллер прибыл в Мюнхен, где под чужим именем – Штефан Поппель – скрывался Бандера, в мае 1959 года. Все лето агент КГБ выяснял, где проживает «объект», а в октябре явился в дом под номером 7 на Кристманштрассе на несколько минут раньше лидера украинских националистов. Для встречи с ним у Сташинского было приготовлено новое, специальное, оружие, сработанное лубянскими умельцами: двухствольный цилиндр, заряженный ампулами с цианистым калием. При нажатии на спусковой механизм заряд пороха разбивал ампулы, и яд «стрелял» на расстояние до одного метра. Едва жертва вдыхала пары, как сердце ее останавливалось. Правда, при такой деликатной операции и сам ликвидатор мог запросто пострадать. Чтобы этого не произошло, ему заранее предстояло принять противоядие.

Киллер слыл ловким и умелым. Он уже пользовался «вонючей цацкой», правда, более примитивной, из которой ранее уже «завалил» Ребета. Как только хлопнула дверь подъезда, Сташинский, прождавший в засаде некоторое время, принял московское «лекарство» и пошел неспеша вниз по лестнице. Как только поравнялся с «объектом», возившимся с ключом у квартирной двери, любезно спросил:

– Что-то с ключом? Вам помочь?

Затем сделал глубокий вдох и подольше задержал дыхание.

Когда же Степан Бандера повернулся к нему, убийца выпустил в лицо «цели» яд. Теперь киллеру оставалось лишь вернуться на территорию ГДР… Но не все получилось гладко.

Яд, присланный из Москвы, оказался каким-то странным. Во всяком случае, «замаскировать» убийство под сердечный приступ не удалось: сначала лицо, а потом и тело вожака украинских националистов пошло черными пятнами. Полиция, естественно, потребовала вскрытия, и без труда установили: отравление цианидом. Правда, Сташинского, который определил, что его заметила консьержка, было уже не достать. Оружие он выбросил в канал, а сам уехал. Никакого потенциального «московского следа»…

А еще через два года лубянский киллер, награжденный за свои «подвиги» орденом Боевого Красного Знамени лично председателем КГБ СССР Александром Шелепиным, справедливо испугается, что в КГБ его уберут как опасного свидетеля, и убежит на метро – тогда это еще можно было! – в Западный Берлин. Богдан Сташинский добровольно предстанет перед судом ФРГ и признает себя виновным в двух заказных убийствах с помощью цианида, за что получит от трибунала в Карлсруэ восемь лет заключения, из которых отбудет за решеткой только четыре. По некоторым сведениям, после пластической операции раскаявшегося агента КГБ его западные коллеги спрячут где-то за океаном.

Знаменательно, что экс-шпион пересечет границу между двумя Берлинами всего за сутки до того, как началось возведение знаменитой стены.

… – Старичок, вот моя новая книга. – Юрий Щекочихин показал мне увесистый томик, на обложке которого желтым по зеленому было выписано: «Рабы ГБ». Исследование страшного явления советского быта. О том, как миллионы, в общем-то, приличных людей превратились в СССР в предателей своих родных и близких, в осведомителей госбезопасности.

Мы сидели на террасе парижского кафе. С сухим шелестом шин пролетали мимо нас по ночному Монпарнасу чистые машины (стерильность европейских автомобилей перманентно удивляет россиян), веселые люди о чем-то шумели рядом, а мы пили со смаком красное вино (Юра обожал его) и говорили, говорили… Мы с Щекочихиным много лет когда-то работали бок о бок – поочередно в трех разных газетах, – никогда не были друг другу особо близки, но всегда оставались неназойливыми друзьями. И вот теперь после нескольких лет разлуки встретились: Юра, за время моего отсутствия в Москве ставший сначала депутатом СССР, а затем и российской Госдумы, прилетел в Париж для встречи с коллегами из Национального собрания. Позвал и меня в хорошо знакомый Бурбонский дворец, откуда после скучного официального заседания мы предпочли «по-английски» смотаться… И поехать «квасить» – так Щекочихин называл процесс выпивания с друзьями.

– Держи, старичок! – Юра протянул мне книгу, где было написано на форзаце: «Товарищу по оружию…»

Я знал, что Щекочихин постоянно на войне – с коррупцией, с мафией, с номенклатурой, с той гебухой, которая разлагала Советский Союз на протяжении всех семи десятилетий его сосуществования с цивилизованным миром… Но я не предполагал, что месть за эту принципиальную борьбу нагрянет так скоро и будет столь жестокой.

Он умер 3 июля 2003 года. Это была жуткая смерть. За две недели человек, которому было всего пятьдесят с небольшим, превратился в глубокого старика. По очереди отказывали все внутренние органы Щекоча – так звали его друзья. Клоками сходила кожа, выпадали волосы, все тело горело, как обожженное, и было невозможно дышать, словно в легкие залили расплавленный металл.

Врачи поспешили заявить о естественном характере смерти: дескать, «загадочная болезнь». Весьма редкая форма аллергии – синдром Лайелла. Аллергический дерматит… Оно и понятно, ведь лечение и вскрытие проводились под неусыпным контролем ФСБ России. Однако секрет Полишинеля скрыть не удалось. «Мы знаем – это убийство, но доказать это теперь невозможно, потому что… прокуратура делала все, чтобы исчезли следы преступления», – заявил Сергей Соколов, заместитель главного редактора «Новой газеты», где в последние годы работал Щекочихин.

Как наивно полагают оптимисты: «Все тайное рано или поздно становится явным». Не всегда так… Впрочем, в случае со смертью Юрия Щекочихина эта сентенция сработала ровно наполовину – правда частично прояснилась, но лишь негласно. Один высокопоставленный сотрудник спецслужб сообщил журналистам (он остался инкогнито и отказался свои показания давать официально), что наш друг был отравлен бинарным препаратом. Это когда в организм сначала вводится один ингредиент, абсолютно безвредный, а потом – другой, который, соединившись с первым, вызывает обвальную реакцию. Этот яд поступил в спецподразделения, дислоцированные на Северном Кавказе для уничтожения главарей бандформирований. Часть порций казенной отравы была «утеряна» в начале Миллениума. Отсюда – и «загадочная болезнь» Щекоча.

…«Сфинксом, неразгаданным до гроба» однажды назвал себя Александр I, при жизни прозванный соотечественниками Благословенным. Признавшийся как-то соратникам, что им с Наполеоном тесно на одной Земле, царь пережил разбитого им императора всего на четыре года. Это официальные цифры. А на самом деле?

Последние месяцы жизни Александра были очень странными.

Монарх, не на шутку увлекшийся христианской мистикой, принялся вести жизнь нелюдимого затворника: подолгу молился на коленях перед иконами, встречался с монахами и старцами, передоверил своему временщику Алексею Аракчееву государственные дела… Летом 1825 года Александр неожиданно для всех решил совершить поездку в Таганрог. Почему именно в этот захудалый южный город? Непонятно. Казенным поводом для такого вояжа послужил туберкулез (он оказался неизлечимым) императрицы Елизаветы, которой врачи посоветовали поменять гнилой петербургский климат на сухой и солнечный южный.

Император выехал из Северной столицы 11 сентября, чтобы лично проследить за приготовлением особняка к прибытию супруги. Ехал в Таганрог тринадцать дней. И во время этого неспешного путешествия произошел странный по своим последствиям прискорбный случай.

В тридцати верстах от города Орехова императорский кортеж догнал фельдъегерь из Санкт-Петербурга по фамилии Масков. Он вручил Александру депешу от императрицы. Государь прочел письмо жены, остался им премного доволен и в знак благодарности за усердие предложил гонцу остаться с кортежем. На крутом спуске к мосту ямщик повозки Маскова не справился с тройкой лихих коней – заднее колесо налетело не то на камень, не то на кочку, и бричка подпрыгнула так высоко, что фельдъегеря, как пружиной, выбросило вверх. Он совершил полет на склоне и ударился головой о затвердевшую на солнце землю. Государь видел все. Послал своих врачей справиться о здоровье курьера, но Маскову помощи уже не требовалось. Он умер на месте.

«Какое несчастье! Очень жаль этого человека…» – вечером повторял со слезами Александр при свете камина. О чем он думал? Не появилось ли у него тогда недостающее звено плана, который он давно трепетно вынашивал?

Еще в 1796 году он писал другу юности: «Я знаю, что не рожден для того высокого сана, который ношу теперь, и еще менее для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или другим способом… Мой план состоит в том, чтобы по отречении от этого трудного поприща (я не могу еще положительно назначить срок сего отречения) поселиться с женой на берегах Рейна, где буду жить спокойно частным человеком, полагая мое счастье в обществе друзей и изучении природы». Или мечтательно: «Я скоро переселюсь в Крым и буду жить частным человеком. Я отслужил двадцать пять лет, и солдату в этот срок дают отставку». Для справки: двадцать пять лет царствования должны были бы истечь у Александра Благословенного вот-вот, всего через несколько месяцев – в марте 1826 года. А тут на тебе: возникла такая оказия!..

Из Таганрога, где царь с царицей вели благостный образ жизни, – прогуливались под ручку по городу, отвечая на поклоны и приветствия обывателей, катались на коляске по окрестностям, завтракали и обедали трогательно, как будто молодожены, вдвоем, без свиты, – Александр отлучался только в Крым. Он совершил инспекционную поездку вместе с генерал-губернатором Новороссии графом Михаилом Воронцовым и в Севастополе почувствовал себя плохо – простыл при переходе в горах. В Таганрог вернулся окончательно больным.

Остальное – со скоростью курьерской эстафеты. Всего за несколько дней император сошел в могилу, не успев составить завещания. 19 ноября в 10 часов 50 минут Александр Благословенный скончался в присутствии супруги, не приходя в сознание. Он умер на сорок восьмом году жизни, хотя отличался отличным здоровьем и никогда ранее серьезно не болел. Рослый, широкоплечий атлет, Александр сгорел буквально за несколько дней. Согласно протоколу вскрытия, царь скончался от желчной болезни с осложнением на мозг.

Императора, чье тело – как говорили – чрезвычайно быстро разложилось в тепле, положили в тщательно закрытый гроб, даже без окошка для лица. Неудивительно, что самые невероятные слухи об отравлении государя начались еще в Таганроге. Их появлению способствовало загадочное явление: вокруг особняка, где жил царь, накануне его смерти начали собираться со всей округи и надсадно выть бродячие собаки. Царя, да и все его окружение, эта «уличная капелла» выводила из себя. Барбосов душили, уничтожали, но они все равно сбивались в стаю под окнами императора и почти по-волчьи выли, выли… Предчувствовали ли звери близкую смерть Александра или таким образом реагировали на уже разлагающийся труп, который прятали в подвалах царского особняка? Много загадочного в этой трагедии.

Истории доподлинно не известно, где предали земле несчастного фельдъегеря Маскова. Впрочем, его родственниками место захоронения никогда не запрашивалось у царского аппарата. Масковым было не до этого. Ведь им были оказаны властями, по высочайшему волеизволению, чрезвычайные милости. Пожаловано полное содержание, которое фельдъегерь получил при жизни, неоднократно отпускались суммы на уплату долгов… Зачем такие привиллегии потомкам мужика, по-глупому погибшего и похороненного непонятно где? Еще одна загадка!

Пока траурный кортеж, отъезд которого долго откладывался, добирался из Таганрога в Санкт-Петербург, история о смерти императора обросла такими фантастическими легендами, что сегодня уже не поймешь, где тут ложь, а где – правда. По одной из версий, доверенные Александру доктора ввели его с помощью яда в состояние летаргического сна. С таким императором и попрощалась его супруга, перекрестив мужу холодный лоб. Такого императора и положили первоначально в гроб, чтобы чуть позднее, перед вскрытием тела, заменить государя, пришедшего в себя после окончания действия зелья, на курьера Маскова. Благо он был по комплекции и по наружности примерно таким же, как царь. А как же лицо, внешность, наконец? Покойник в любом случае был неузнаваем. «Кислоты, которые были применены для сохранения тела, сделали его совершенно темным. Глаза значительно провалились; форма носа наиболее изменилась, так как стала немного орлиной…» – писала 26 декабря 1825 года княгиня Волконская императрице Марии Федоровне.

[6]

В Междуречье среди лекарственных средств, легко становившихся при желании ядами, на первом месте были растения. «Шамму» – таким словом называли и «траву», и «лекарство». К этой категории относили и «полевой стебель», иначе говоря – цикуту. Да-да, ту самую, которая – как напишет римский философ-стоик и государственный деятель Сенека – «сделала Сократа великим… Он выпил сок цикуты, чтобы стать бессмертным».

…В ветреные дни февраля 399 года до н. э. большое волнение в Афинах вызвала новость о том, что малоизвестный гражданин Мелет подал жалобу в государственный совет на семидесятилетнего нищего философа Сократа и потребовал его смерти. Текст обвинения, в частности, гласил: «Сократ повинен в отрицании богов, признанных городом, и во введении новых божественных существ; повинен он и в совращении молодежи».

Пятьсот пятьдесят судей приняли участие в процессе. Триста из них приговорили философа-софиста, первым обратившегося к проблеме парадоксального сосуществования человека и разума, к смертной казни. Как свободного гражданина Афин, не подвластного палачу, Сократа обязали выпить чашу с соком цикуты, государственного яда Древней Греции. Это был первый приговор в Афинах, когда карали не за поступки, а за идеи. Надо признать, Сократ, военный герой, персонаж в Элладе популярный, вполне мог и штраф выплатить, и помилование получить и, вообще, бежать с помощью своих учеников. Однако он заявил судьям в свойственной ему вызывающей манере: «Не жизнь, а хорошая смерть является для смертного наибольшим благом».

Именно процедура казни Сократа, точнее – отравления его, интересует нас больше всего.

Вот как описывает кончину Сократа его друг-философ Платон:

«Когда Сократ увидел тюремного служителя, спросил его:

– Ну, милый друг, что я должен делать с этим кубком?

Тот ответил:

– Ты должен только испить его, затем ходить взад и вперед до тех пор, пока у тебя не отяжелеют бедра, а потом лечь, и тогда яд будет продолжать свое действие.

Сократ очень бодро и без злобы опорожнил кубок. Он ходил взад и вперед, а когда заметил, что бедра отяжелели, лег прямо на спину, как велел ему тюремный служитель. Затем этот последний стал дотрагиваться до него время от времени и исследовать его стопы и бедра… После этого служитель сильно сжал ему стопу и спросил, чувствует ли он что-либо при этом. Сократ ответил:

– Нет.

Служитель надавил сначала на колено, затем надавливал все выше и показал нам, что тело становится холодным и оцепенелым. После этого он прикоснулся к нему еще раз и сказал, что, как только действие яда дойдет до сердца, наступит смерть. Когда уже живот сделался совершенно холодным, Сократ раскрылся (он лежал прикрытый) и сказал:

– Мы должны принести Асклепию в жертву петуха, сделайте это немедленно.

То были его последние слова…»

Обычно древние греки приносили петуха в жертву богу врачевания в благодарность за выздоровление. Видимо, для Сократа смерть приравнивалась к началу новой жизни. Сам того не желая, философ на века сотворил славу цикуте. А я познакомился с этим страшным растением, банально растущим по всему Евразийскому материку, еще в младшем классе школы. Помню, в Подмосковье в дни моих первых летних каникул мы играли с товарищами в «казаки-разбойники». Мне и еще двум «разбойникам» пришла в голову идея не скрываться от преследующих нас «казаков», как полагается по правилам, а спрятаться в овраге и сделать там свою «базу». А какой «штаб» без запасов продуктов? Чтобы пополнить наш рацион, мы наломали растущих рядом растений с зонтиками из мелких белых цветов. Мой товарищ Сережа заметил, что из толстого стебля обильно течет сок, и попробовал его:

– Вкусно! Как водичка сладкая!..

Только по счастливой случайности он не попробовал мясистый корень цикуты. Дома Сереже стало плохо. К счастью, его мать была процедурной медсестрой. Расспросив сына, она быстро поняла, в чем дело. Промыла желудок мальчишке и заставила его проглотить огромное количество древесного угля, вынутого прямо из холодной печки. Потом он пил без конца теплую соленую воду, это его и спасло… В общем, парню повезло: второго Сократа из «казака-разбойника» не вышло. Как, впрочем, – и Ганнибала.

До сих пор историки спорят, чем был отравлен великий полководец. Сам факт смерти Ганнибала от яда не вызывает сомнений; был ли этот яд римским по происхождению – вот вопрос! Хотя само слово venenum для обозначения яда – отсюда французское venin – явно имеет древнеримское происхождение: богиня красоты, плодородия и процветания Венера (Venus) считалась матерью героя Энея, мифического прародителя римлян. Самый великий из финикийцев знал о пророчестве. Еще в юности ему нагадали: «Ливийский край сокроет Ганнибала прах».

Понятное дело, полководец был уверен, что речь идет об африканской Ливии и захоронении в его родном Карфагене. Но жребий изменчивой судьбы великого стратега и политика лег иначе.

В Вифинии, государстве в Малой Азии, ставшем после многих военных испытаний римской провинцией, существовало поселение, называвшееся… Ливией! Там и пришлось скрываться Ганнибалу после проигранных им – в немалой степени из-за многочисленных предательств – Пунических войн. Царь Вифинии Прусий, оказавшийся марионеткой Рима, чтобы заслужить его расположение, благополучно выдал легионерам, где скрывается Ганнибал. Тот предвидел измену и подготовил свое бегство: вырыл семь подземных туннелей, ведущих в, казалось бы, безопасные места. Но когда финикиец узнал, что предусмотрительный Прусий плотно расставил охрану у всех подземных нор, решил покончить с собой, не видя путей к бегству.

И Ганнибал принял яд. Согласно одним версиям, он выпил испортившейся на жаре, забродившей бычьей крови (так, утверждают античные летописцы, некогда травились легендарный фригийский царь Мидас и знаменитый афинский полководец Фемистокл). Однако эта гипотеза кажется мне весьма несовершенной: протухшая кровь не тот продукт разложения, потребление которого вызывает моментальную смерть, а ведь именно так требовалось умереть Ганнибалу, чтобы не подвергнуться унижениям со стороны римлян, ненавидевших его.

Тем более что в большинстве источников говорится: великий полководец растворил какой-то порошок в чаше с водой. Думается, это все та же безотказная цикута. Точнее – ее высохший, концентрированный сок, который содержался в полом перстне карфагенянина. Ганнибал принял яд со словами: «Ну что ж, избавим римлян от великого страха, если уж они считают слишком опасным ждать смерти ненавистного им старика… Им не удастся одержать великую победу, достойную древних римлян. Этот день ясно покажет миру, как низко пали римские нравы».

Надо сказать, что Ганнибал оказался в Вифинии не случайно. Словно гигантский спрут, Рим опутывал своими военными и экономическими «щупальцами» все новые и новые части античного мира. Великий полководец, лишенный карфагенской родины, скитался по Средиземноморью, предлагая свои услуги тем правителям, которые не желали подчиняться Риму. Так победитель при Каннах, в конце концов, оказался и в Вифинии, ее царь Прусий имел давние счеты с соседним Пергамом, еще одним эллинским государством Малой Азии. А Пергам считался верным вассалом Рима. Ганнибал воспрял духом и с радостью возглавил вифинскую армию, вскоре разгромившую под его началом войско пергамского правителя.

Но речь не о том, как великий стратег в последний раз в жизни триумфально проявил свой полководческий талант, а – о Пергаме. Именно этот город, построенный – по легенде – в XII веке до н. э. самими Аполлоном и Посейдоном, считался не только родиной изобретения пергамента, замены папирусной бумаги, но и являлся на рубеже III и II веков до н. э. важнейшим центром распространения ядов в Средиземноморье. Тем более что римляне, мирно подчинившие себе Пергам, ничуть не разрушили греческий полис, наоборот – обустроили его и превратили в столицу своей провинции под названием Азия.

Инициатором ядовитой «специальности» Пергама стал его последний царь Аттал III Филометор. Правивший недолго, всего пять лет, он больше интересовался изучением особенностей лекарственных и ядовитых растений, нежели управлением государством. Он собрал в царских садах целую коллекцию сильнейшей отравы. Выращивал цикуту и белену, аконит и морозник… Их убойную силу Аттал проверял на рабах и военнопленных. Несмотря на старания Плутарха, Диодора Сицилийского и других античных историков, у нас нет достоверных сведений о практической хватке пергамского царя: отправлял ли он на тот свет соперников в борьбе за власть или нет? Да и не это главное. Важнее другое: после завоевания Александром Македонским Персии и Индии именно Пергам стал основным перевалочным пунктом для проникновения восточной культуры в Средиземноморье. В том числе – и печальной практики превращения лекарственных снадобий в смертельные яды.

Персия творчески восприняла заповеди богини ядов Гулы. «Ни в какой стране отрава не причиняет такого числа смертей и недугов, как там», – писал о родине царя Кира Ксенофонт, ученик Сократа. Политическую жизнь древней Персии невозможно вообразить себе без ядов. Как раз при дворе «царя царей» зафиксировано первое в истории предварительное опробование пищи и питья для властителя. Ксенофонт описывает, как в VI веке до н. э. виночерпии последнего царя Мидии Астиага, пленника царя Кира II, прежде, чем подать кубок с вином, непременно выливали себе несколько капель на левую руку и проглатывали их. На одном из пиров Кир, про которого говорили, что он незаконнорожденный внук Астиага, захотел самолично подать чашу побежденному мидийцу. Тот попросил «царя царей» отведать напиток из преподносимого им кубка. Но Кир отказался. На вопрос Астиага, почему перс не хочет пробовать вина, Кир ответил: «Я побоялся, что оно так же отравлено, как было отравлено в день твоего рождения».

При дворе персидских монархов никто не доверял и не верил никому: отравленное угощение нередко фигурировало в дворцовых интригах. Мать царя Артаксеркса II, правившего на рубеже V–IV веков до н. э., Парисатида, наполовину вавилонянка, стала, пожалуй, уже при жизни персонажем едва ли не легендарным. Одной из главных героинь неповторимой восточной саги о ядах…

Парисатида была женщиной волевой и энергичной и, как положено таким «дамам с характером» с допотопных времен, не ладила со своей невесткой – царицей Статирой. Не могла не ревновать ее к Артаксерксу, который – как пишется в древней летописи – «стал меньше любить мать и отдал все свои мысли жене». Царица-мать задумала уничтожить ту, которую считала удачливой соперницей, но не знала, как это сделать. Статира отличалась острым умом и прекрасно осознавала опасность, исходящую от свекрови: старалась избегать совместных трапез с ней и никогда не пробовала предлагаемого ею угощения. И все-таки изощренная в интригах Парисатида придумала, как избавиться от ненавистной невестки.

Перед праздничным обедом, от приглашения на который Статира не смогла отказаться, Парисатида смазала сильнейшим ядом (природа его нам осталось неизвестной) одну сторону своего ножа. За столом царица-мать тщательно отрезала этим самым ножом – его чистой стороной! – кусок куриной мякоти и передала нож невестке. Та, не подозревая подвоха, последовала примеру свекрови: провела лезвием по угощению, отправила ломтик курятины в рот и в считаные минуты умерла страшной смертью…

Эта женская победа обернулась для коварной царицы сокрушительным поражением: уходя в мир иной, Статира успела убедить мужа, что в отравлении виновата его мать. Царь царей (он имел 336 жен и наложниц) любил Статиру и не простил мать-убийцу. Артаксеркс II сослал Парисатиду в ее родной Вавилон и никогда более с матерью не виделся.

А служанку Гигию, преданную сообщницу Парисатиды, – как бы сейчас сказали – ее подельницу, показательно приговорили к одной из страшных казней, на которые так изобретательны были древние персы. Грек Плутарх, не зря прозванный современниками «отцом историков», пишет об ужасной расправе, которую по приказу царя учинили над отравительницей: «Голову осужденной положили на плоский камень и давили, и били по ней другим камнем до тех пор, пока не расплющились и череп, и лицо». Видимо, это жестокое наказание должно было не на шутку отвратить потенциальных отравителей от желания реализовать их порочные замыслы.

Однако ядовитые уроки Парисатиды не прошли зря для высокого персидского двора. После смерти Артаксеркса II, правившего почти полстолетия, в середине IV века до н. э. к власти в огромной империи пришел Артаксеркс III, сын Артаксеркса II и Статиры. Чтобы обезопасить себя от потенциальных соперников, Артаксеркс III, в котором заговорили гены бабушки, сначала отравил обоих своих кровных братьев, а вслед за этим лишь за один день уничтожил подобным же «изысканным» образом и всех других потомков мужского рода «царя царей». Весьма многочисленных, надо сказать: восемьдесят человек. Они хоть и не были родными братьями Артаксерксу, тем не менее – по его пониманию – способны были составить ему конкуренцию.

Сбылось страшное пророчество! Ведь едва Артаксеркс III стал царем, персидские маги по только им одним известным приметам предсказали, что начинается эра обильных урожаев и безбрежных казней. Что и говорить, насчет массовых расправ пророки оказались правы: Артаксеркс щедро полил ядом и кровью земли Ахеменидской державы. Смертоносным снадобьем был умерщвлен, по приказу царя, на всякий случай – как возможный претендент на трон – даже его собственный сын Арсес. После этого убийства прошло не так много лет, как царская семья оказалась полностью истребленной. После двадцати лет правления сам Артаксеркс III был отравлен собственным личным врачом, по наущению ближайшего «царю царей» человека – придворного евнуха Багоя.

Огромная империя Ахеменидов оказалась без наследника. Ей оставалось править Азией еще восемь лет, пока Александр Македонский в 330 году до н. э. не прервал ее существование.

Отошел от персов и Египет, столь много давший их культуре. Включая и практику применения ядов в династических разборках. Кстати, в Египте тоже знали о яде, выделяемом из косточек персика. Секретом его получения владели жрецы бога Тота (Ибиса), покровителя мудрецов и писцов. Они изображали это божество в виде огромного дерева высотой в тридцать метров, плоды его имели косточки, внутри которых находилась жидкость. Едва человек пробовал ее – тут же умирал. Да, жрецы бога Тота, владевшие многими секретами древней медицины, были большими мастерами искусства отравлений!.. Они придумали многие яды, и по сей день вдохновляющие создателей фильмов ужасов в Голливуде.

Скажем, египетские жрецы изобрели удивительный порошок. Бесцветный, практически не заметный ни глазу, ни обонянию. Достаточно было его подсыпать в постель, как уже можно было прощаться с тем, кто опустился на это ложе. Человек начинал чесаться, и яд, проникая в кровь, вызывал моментальное заражение. Кожа чернела, лопалась – и жертва умирала непонятной, загадочной смертью… Тайны жреческой касты тщательно охранялись. Включая и modus operandi с ядами. Информация об этом запечатлена в Эберском папирусе (1600 лет до н. э.) – одном из самых первых медицинских трактатов человечества.

Первую токсикологическую лабораторию большевики создали в 1921 году, ее работу контролировал лично товарищ Ленин: Гражданская война еще продолжалась, а вождь мирового пролетариата уже мечтал о тотальном отравлении буржуазии. На протяжении нескольких лет медики Народного комиссариата обороны проводили опыты с боевыми отравляющими веществами. Гулаг еще пребывал у «созидателей нового мира» в зачаточном состоянии, поэтому подопытных кроликов для отработки ядов не хватало. Но, как учил товарищ Сталин: «Нет в мире таких крепостей, которых большевики не могли бы взять». Был придуман гениальный ход: в советской печати развернули рекламную кампанию по пропаганде «последнего научного достижения советской медицины»: оказывается, небольшие дозы боевых отравляющих веществ помогают в избавлении от болезней!

«Подобно тому, как ядовитый мышьяк, будучи принят в малых дозах, оказывает целебное действие, так и боевые отравляющие вещества могут оказывать ценные медицинские услуги при надлежащей дозировке, – писали в „Красной звезде“, главной армейской газете большевиков. – Так, отмечено, что иприт, „король газов“, оказывает благоприятное действие на лечение туберкулеза… Люизит – „роса смерти“ – уже применяется при лечении полупараличей с хорошими результатами…»

От слов быстро перешли к делу. Изобретателям ядов были нужны добровольцы для сомнительных экспериментов. Их с большевистским энтузиазмом принялись искать и вскоре нашли. При Химических курсах по усовершенствованию командующего состава организовали Врачебно-исследовательскую лабораторию, где под руководством профессора Залкинда Явича, впоследствии похороненного как героя страны на Новодевичьем кладбище в Москве, проводились специфические исследования. Их темы говорят сами за себя: «Систематическое исследование порога действия на кожу человека люизита, иприта». «Изучение токсичности отравляющих веществ при введении их в пищу»…

Тщательно велись рабочие журналы и книги наблюдений, в которых заносили данные о несчастных, ставших жертвами экспериментов. Кровь стынет в жилах от этих записей: «…Людей с темной кожей – 9, с болезнями кожи – 8, венериков – 20, причем 2 из них с мягким шанкром… Препарат во всех опытах наносился на внутреннюю поверхность правого предплечья в верхней его трети и по средней линии…»

Имен и фамилий в этих адских документах, понятное дело, не ставилось. Писали обтекаемо: «Объект под номером 23», «Объект под номером 6»… Начальнику Химического управления Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) Якову Фишману (он с почетом будет похоронен в начале шестидесятых в Москве как персональный пенсионер) регулярно приходили рапорты об опытах с ядами на добровольцах. В одном из них от 1930 года сообщалось об испытании нового токсичного препарата под кодовым названием «вещество N 409»: «…Испытывалось на людях по принятой методике. Объектами являлись красноармейцы Московского гарнизона…»

Иными словами: «Новичок» не возник из ниоткуда, как Святой Дух, у него была предтеча. И какая! Поставленная на классовые научные рельсы, массово отлаженная. По всей Украине чекисты собирали бледные поганки для московской лаборатории, производящей смертоносные яды. Цитирую:

Мы никогда не узнаем, кто и когда был уничтожен собранными, если верить чекистским накладным, под Винницей и оперативно присланными в Москву в 1940 году бледными поганками… Ибо масштаб отравлений в советскую эпоху был поистине неограниченным. Исследования ядов в СССР велись с начала двадцатых годов. Возглавлял работы известный ученый-медик, болгарин по происхождению, Игнатий Казаков. Формально он занимался «лизатотерапией» – методикой омоложения организма, которая во все времена очень интересовала большевистских вожаков, – но это было только прикрытием. Главным детищем советских органов госбезопасности стал на рубеже двадцатых и тридцатых так называемый «Специальный кабинет» при председателе Совнаркома Ленине. Под этим названием скрывалась лаборатория по изучению ядов, шефом которой и назначили Казакова. Это-то его, в принципе, серьезного ученого с именем, и погубило.

Дело в том, что, согласно введенной Сталиным практике, чем секретнее была деятельность подразделения спецслужб, тем чаще меняли его начальников. «Кадры решают все», – утверждал «лучший друг пионеров и физкультурников» и периодически уничтожал своих соратников. Главный отравитель Советского Союза профессор Казаков был расстрелян на подмосковном полигоне «Коммунарка» в 1938 году. Но, как говорится, «свято место пусто не бывает», даже если оно и весьма отравленное.

Токсикологическую лабораторию возглавил старший майор госбезопасности Яков Серебрянский. Почти француз, можно сказать, такой, кстати, была и его кличка среди лубянских «рыцарей плаща и кинжала»: Француз. Ведь Серебрянский служил до этого резидентом ГПУ (так назывался в ту пору КГБ) во Франции. Под его нелегальным «мудрым руководством» в Париже и в его предместьях творились лихие, точнее – ядовитые, дела. На счету Серебрянского и его агентов поистине исторические «французские» отравления: белого генерала Александра Кутепова, после укола морфия погруженного на советский пароход в Марселе, сына Троцкого Льва Седова, заболевшего от подсыпанной ему гадости и после года страданий умершего в парижском госпитале во время банальной операции по удалению аппендикса…

Главной задачей перед Серебрянским и его лабораторией поставили отравление Льва Троцкого. Но вскоре в планах Лубянки убийство сталинского врага номер один ядом заменили вооруженным нападением, – пуля или ледоруб надежнее! – и Француза за ненадобностью убрали: Серебрянского арестовали по обвинению в шпионаже в пользу Франции и Великобритании… И тут началась долгая эра того, кого заслуженно прозвали Доктором Смерть!

– Григорий Моисеевич, доставили!

– Сколько их, Филимонов? Как я просил?

– Так точно. Десять человек с Лубянки…

За окном в Варсонофьевском переулке во дворе выгружали из фургона с надписью «Хлеб» заключенных, прибывших из соседней Лубянской тюрьмы. Слышался лай овчарки и хрипатый голос старшего из конвойных, сопровождавшего счетом спуск «врагов народа» из жестяного жерла грузовика прямо в преисподнюю:

– …Третий пошел! Четвертый пошел! Пятый пошел!..

Майрановский довольно потер ладони, подтянул съехавший галстук – привычка. Сердито взглянул на фармаколога Филимонова, тяжело и старательно дышавшего куда-то в сторону и – заметно – едва державшегося на ногах:

– Опять, сука, спирт лакал?!.. Я замнаркому на тебя рапорт составлю, сволочь!

– Никак нет, я – трезв, товарищ начальник… Просто так, с устатку на работе…

Григорий Майрановский, который возглавил в конце тридцатых строго засекреченную «Лабораторию-X», специальное подразделение, занимавшееся исследованиями в области токсических веществ и ядов, знал, что среди его сотрудников царит горькое пьянство. «Слабаки!» – презирал их Майрановский. Но иногда сам в одиночку, за запертой дверью, принимал «граненый» лабораторного спирта и в глубине души оправдывал Филимонова, Григоровича и остальных подчиненных ему «ученых»: «С гнилым материалом – с отпетыми „врагами народа“ – работаем. Без пауз трудимся! Как тут, скажите, товарищи чекисты, не запить?» Он и в самом деле, если не был аскетом, но выглядел словно монах после исступленного поста: костистая фигура, худое лицо, впалые щеки… Плюс – косые, в разные стороны, глаза. Взгляд такого человека не поймаешь.

Токсикологическая лаборатория Отдела оперативной техники, зашифрованная как «Лаборатория-Х», «Лаборатория № 12» или просто как «Камера», занималась разработкой ядов. И, прежде всего, – их испытаниями. Прообразом ее была Особая группа, или так называемая «группа Яши» – небольшое подразделение, созданное Яковом Серебрянским. Знаток Востока – как-никак служил от ВЧК не только во Франции, но и в Персии, Палестине – Серебрянский пользовался в советской резидентуре авторитетом специалиста по самым изощренным отравлениям. Особо ответственной задачей считалась разработка ядов для их использования за рубежом.

Подопытных кроликов хватало: в стране, согнутой товарищем Сталиным в бараний рог, волнами шли «чистки». А задачи перед камерой пыток в Варсонофьевском переулке, в двух шагах от Кузнецкого моста, где до большевистского переворота уютно располагались модные французские бутики, были поставлены поистине глобальные: создать такие яды, которые бы «маскировали» свое гибельное действие под естественные причины смерти или болезни человека.

Основной контингент «клиентов» Майрановского, служившего под началом Наума Эйтингтона[12] в отделе политических убийств, составляли приговоренные к смерти. Среди них, кстати, были и иностранцы. Военнопленные и политические эмигранты, обвиненные в «шпионаже»: поляки, немцы, японцы, корейцы… Советский Союз больше не нуждался в Коминтерне с его разветвленной агентской сетью, вместо интернационалистов-идеалистов и русских эмигрантов-патриотов пришли сталинские опричники.

Так что «жатва» у чекистов была обильная. Но попадалась им и явная «экзотика». Скажем, американец Исайя Оггинс, трудившийся от Америки до Маньчжурии нелегалом от чекистов и входивший, в частности, в присной памяти парижскую разведгруппу баронессы Лидии Сталь[13]. Гражданин США, на всякий случай, как и многие бывшие агенты Коминтерна, посаженный за решетку, он должен был вот-вот под давлением американского посольства выйти из лагеря. А в Кремле ничуть не хотели, чтобы американец начал рассказывать в США о жизни в ГУЛАГе. Выход нашли: Оггинса отравили…

А следом за ним – и некоего шведского секретного агента. С красивой фамилией Валленберг и со странным, тропическим, именем Рауль… (Да-да, тот самый шведский дипломат, который в период Холокоста героически спас жизни десятков тысяч венгерских евреев. Рауль Валленберг был задержан «Смершем» и тайно переправлен в Москву после занятия Будапешта советской армией). Он тоже был казнен на Лубянке с помощью ядов.

Для справки: 12 сентября 1958 года генерал-лейтенант Павел Судоплатов был приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к пятнадцати годам лишения свободы «за активное пособничество изменнику Родины Берия в подготовке государственного переворота, производство опытов над людьми, похищения и многочисленные убийства». Только отсидев весь срок, ослепший на один глаз и перенесший три инфаркта, Судоплатов вышел на свободу.

Первые опыты в «лаборатории смерти» Майрановский проводил с производным соединением иприта (палач особо любил этот яд: за научные работы о нем получил по совокупности ученую степень доктора медицинских наук). Не напрасно. Иприт – отрава для «лубянских» удобная: без малейшего вкуса да и «бьет» наверняка. Один вот только минус: при вскрытии трупа в организме устанавливается наличие этого яда. «Лучше ищите! Не подведите партию коммунистов!» – напутствовал «Доктора Смерть» и его истеричную команду (люди спивались, сходили с ума, а порой и кончали жизнь самоубийством, не в силах переносить крики несчастных «подопытных») лично товарищ Лаврентий Берия. И полковник медицинской службы Майрановский увлеченно «искал», любой ценой оправдывал оказанное ему высокое доверие партии Ленина – Сталина.

После неудачи с ипритом он начал экспериментировать с целым коктейлем из ядов: дигитоксина[15], колхицина, таллия, рицина… Разными были только концентрации этих веществ и способы их введения в организм. Каждая «линейка» – так Майрановский окрестил свои адские испытания – требовала десяти двуногих «подопытных кроликов». Для всех жертв устанавливался период наблюдения за действием яда – от 10 до 14 суток. Если за это время испытуемый не умирал, точнее – выживал, его все равно как опасного свидетеля «списывали в расход»: расстреливали.

За агониями некоторых жертв Наум Эйтингтон наблюдал лично – через глазок наглухо заклепанной металлической двери. Как говорил следствию Майрановский:

– Целью присутствия Эйтингтона было убедиться в действенности препарата, так как операция санкционировалась Сталиным. Если смертельного исхода не наступало, что случалось крайне редко, и «испытуемый» поправлялся, на нем же испытывался и другой яд. Максимально допустимое число попыток на одном человеке – три.

Способы введения отравы в организм жертв пробовали самые разные. Яды и в еду подмешивали, и уколы делали, и кожу ими опрыскивали… Особый интерес у чекистов вызывали опыты с разрывными пулями, причем – в «неубойные» места. Смерть наступала от отравления за период от четверти часа до часа, в зависимости от того, куда попадала пуля. Как потом скажет сам Майрановский: «Все случаи с применением отравленных пуль кончались смертью, хотя я вспоминаю один случай, когда подопытного достреливали работники спецгруппы… Пуля остановилась у кости, и подопытный ее вытащил…»

Советский Доктор Смерть, не знавший устали, обычно присутствовал при всех испытаниях. В том числе – и тогда, когда опробовалась отравленная подушка, вызывавшая сначала сон, а потом – смерть «подопытного». В годы Второй мировой войны «Лабораторией-Х» был разработан ботулинический токсин специально для применения в Париже. Препарат был успешно заброшен во Францию, а потом в Москве случился жуткий скандал. Майрановского и его заместителя Муромцева самих чуть ли не объявили на Лубянке «врагами народа»: «парижский» яд по каким-то мистическим причинам оказался не действующим. Потом в нескончаемых лубянских коридорах станут говорить, будто этот яд был предусмотрен аж для самого Гитлера, неоднократно посещавшего французскую столицу.

Впрочем, доктор Майрановский, по представлению наркома госбезопасности Меркулова ставший профессором медицины, все равно оставался на лучшем счету у спецслужб. Ему после долгих поисков удалось создать яд, идеально подходящий чекистам для их заплечных дел. Отраве присвоили кодовое имя: К-2. Человек, принявший эту гадость, – цитирую заключение официальной экспертизы – «как бы делался меньше ростом, слабел, становился все тише и через пятнадцать минут умирал». Чтобы стопроцентно убедиться в надежности К-2, лубянские «борцы за дело пролетариата» предприняли «независимую экспертизу». Труп одной из жертв К-2 отвезли в морг знаменитого московского Института скорой помощи имени Склифосовского для произведения анонимного вскрытия. Диагноз патологоанатомов, не обнаруживших никакого подвоха, звучал безапелляционно: больной умер от острой сердечной недостаточности.

Майрановский был, можно сказать, увлеченным естествоиспытателем. Этот монстр потом будет охотно делиться впечатлениями от своих отравительских «открытий». Станет подробно рассказывать о страданиях жертв при отравлении тем или иным ядом. «Особенно мучительной» он назовет смерть от аконита, которым он отравит десять человек. Впрочем, все это будет позднее, когда палач сам окажется за решеткой. А пока…

Нет официальных цифр о количестве жертв Доктора Смерть. По некоторым экспертным оценкам, как минимум – более двух сотен человек. Он сам сообщит с гордостью: «Моей рукой был уничтожен не один десяток врагов Советской власти, в том числе – националистов всякого рода».

В заключение несколько слов о самом Майрановском. Доктор Смерть, решили в аппарате Берии, слишком много знал. Ставший на ударной ядовитой службе законченным алкоголиком, профессор-полковник, видимо, что-то где-то лишнего сболтнул «под банкой». В декабре 1951 года его арестовали. «Органы» не нашли ничего лучшего, чем вменить в вину Майрановскому …«незаконное хранение сильнодействующих веществ» и «служебную халатность»! Решением Особого совещания при министерстве госбезопасности Доктор Смерть получил десять лет тюрьмы. Но даже сидя за решеткой, он продолжал «консультировать». Под конвоем его частенько вывозили из Владимирской спецтюрьмы № 2 в Москву, где Майрановский старательно организовывал на явочных квартирах отравления неугодных Лубянке.

Не понявший, что происходит в стране Советов после смерти Сталина, Доктор Смерть, считавший себя безвинно осужденным, писал из тюрьмы долгие патриотические письма Лаврентию Берии, уже благополучно расстрелянному Хрущевым. Майрановский аргументировал причины своего освобождения необходимостью дальнейшего совершенствования в СССР работы над ядами:

«У меня есть предложения по использованию некоторых новых веществ – как из ряда снотворного, так и смертельного действия. Техника применения наших средств в пищевых продуктах и в напитках устарела, и необходимо искать новые пути воздействия через вдыхаемый воздух… Готов выполнять все ваши задания на благо нашей могучей Родины».

Эти письма, направляемые «верному ленинцу-сталинцу товарищу Берия», очень порадовали организаторов его свержения. Искренние показания Майрановского оказались среди самых убедительных аргументов в оправдание расстрела Берии и его подельников. Самого же Доктора Смерть не расстреляли. Он полностью отмотал на нарах свою «десятку». А когда вышел на свободу, принялся – невероятное дело! – хлопотать о реабилитации. Все произошло с точностью наоборот: его опять посадили, а потом выслали в Махачкалу, в заштатную биохимическую лабораторию. Однако руководить и ею Григорию Майрановскому, упорно продолжавшему направлять с Кавказа в столичные «органы» апелляционные письма в стиле откровений о прошлом, не суждено было.

В 1964 году в шестьдесят пять лет Доктор Смерть скоропостижно скончался от… острой сердечной недостаточности! Его соседи скажут, давая показания в милиции, что перед смертью Майрановский «как бы сделался меньше ростом, ослабел, становился все тише…»

Надо признать, что в древних документах, дошедших до нас, – чудом, как мне кажется, учитывая неумение рода человеческого бережно обращаться с Историей, – есть немало упоминаний о ядах и противоядиях. В том числе – и в связи с великими людьми. Например, Флавий Арриан, грек по происхождению, замечательный древнеримский историк начала прошлого Миллениума, в своем семикнижье «Анабасис Александра» описывает одну из версий внезапной смерти Александра Македонского. Историю с его отравлением.

…«Мы встретимся в Вавилоне!» – успел сказать властелину мира перед смертью Калан.

Этот индийский «нага садху» – «аскет-воин», странствующий йог, – сопровождавший греческую армию при возвращении ее из Пенджаба, весьма пришелся по душе суеверному Александру, окружавшему себя всевозможными пророками и оракулами. Старый индиец, столь увлеченно рассказывающий великому царю о богах и философии мироздания, при переходе эллинов в Междуречье заразился какой-то странной болезнью и предпочел мукам самоубийство. Калан попросил Александра организовать ему …самосожжение! После того, как Александр убедился в бесполезности попыток отговорить йога от такой страшной смерти, македонец согласился пойти ему навстречу: в считаные часы рабы соорудили зиккурат для огромного костра. Обнаженный Калан спокойно взошел на вязанки обмазанных смолою дров и прежде, чем исчезнуть в языках пламени, крикнул Александру свое приглашение о встрече в Вавилоне.

Немаловажная деталь: зимой 323 года до н. э. великий полководец вовсе не собирался идти с войском на Вавилон. Тем более что при переправе через Тигр царь встретил халдейских жрецов, посоветовавших ему не входить в столицу персов: дескать, Бел – халдейское божество – предупреждал, будто пребывание в Вавилоне в это время будет роковым для Александра. Сумасбродный, упрямый монарх все воспринял с точностью наоборот: «Раз мне говорят, чтобы я не шел в Вавилон, пойду именно туда!..»

Вечером 10 июня пир, устроенный Александром во дворце Навуходоносора II, шел горой. Царь, как всегда, пил и ел больше всех. И чем быстрее пустел фигурный бокал Александра, предпочитавшего всем земным напиткам вино, тем громче он вещал, тем презрительнее обращался с окружающими.

И тут Иол, младший сын наместника в Македонии Антипатра, подал государю новый сосуд с вином. Выпив кубок, Александр мгновенно почувствовал себя плохо и покинул торжественную залу. С трудом добравшись до своих покоев, Александр позвал врача. Тот – по одной из исторических версий, – определил у великого царя лихорадку, вызванную малярией, болезнью, которая рядами косила греков на Востоке. Тем более что Вавилон представлял собой в ту пору оазис со множеством арыков, вода для которых забиралась из Евфрата и, естественно, не очищалась…

Но, как пишет Флавий Арриан, царь понял, что его отравили. И Александр, чувствуя неизбежную смерть, бросился в мутные воды Евфрата. Чтобы скрыть от праздных глаз свои страдания и присоединиться к богам, которые – как верили греки – живут в полноводных потоках… В жизнеописании Александра у Арриана много красивых деталей. Но поражает необычность облика македонского царя. Оказывается: «Один глаз у него был цвета неба, другой – цвета ночи». Это называется гетерохромией глаз, иначе говоря – разноцветием. Явление редкое, встречается примерно у 0,5 процента людей, не более.

Однако это все, как говорится, – фигура речи. Нам интереснее другое: чем отравили тридцатидвухлетнего завоевателя, создавшего за кратчайший срок огромное государство, подобно которому нигде на Земле ничего раньше не существовало?

Античные историки предполагали, что убить Александра задумал Антипатр. Некогда близкий друг Филиппа Македонского, своенравного отца Александра, наместник в Македонии пребывал в давней ссоре с Олимпиадой, матерью того, кого прозвали «властителем мира». К тому же Александр, взрывной и подозрительный, в последнее время стал исключительно груб с соратниками, в том числе – с Кассандром, старшим сыном Антипатра, и с Иоллисом, его младшим сыном, служившим у завоевателя кравчим (то есть разливающим и подающим напитки). Утверждают, будто именно Кассандр и привез к царскому двору в Вавилоне яд. Да такой едкий, что его нельзя было хранить ни в глине, ни в стекле. Поэтому Кассандр доставил из Эллады отраву в выдолбленном копыте мула. Вряд ли стоит прислушиваться к тем античным историкам, которые утверждают, что этим невероятно сильным ядом была… ледяная вода, стекавшая с горы на Пелопоннесе отравленными каплями из «мертвой реки» Стикс, которую сегодня греки называют Мавронери, что означает «черная река».

Отдадим должное античным мифам с ослиным копытом и с ядовитой росой и обратимся к гипотезам куда более правдоподобным. Тем более что незадолго до смерти Александра умер от недуга с похожими симптомами Гефестион, самый близкий друг любвеобильного завоевателя (одних жен и наложниц у него было до четырех сотен, не считая пассий среди мужчин), чью смерть македонец мучительно переживал. Неспроста появилась версия о том, что убийство Александра якобы заказала его бактрийская[16] жена Роксана. Дескать, злотокудрая красавица, бывшая на последнем месяце беременности от Александра, приревновала мужа к его нежному другу Гефестиону, несмотря на то что он уже умер.

Великий античный историк Плутарх, не веривший в отравление Александра, в качестве аргумента своей версии выдвигает тот факт, что после смерти монарха его соратники-военачальники на протяжении многих дней ссорились в Вавилоне из-за дележа гигантского наследства великого царя. А тот в ожидании погребения все это время лежал на жаре, причем тело Александра оставалось, как сообщает Плутарх, «чистым и свежим». То есть на трупе Александра Македонского не выступило ни пятен, ни следов внутреннего гниения. Дескать, никаких видимых признаков отравления…

При отравлении мышьяком тело погибшего как бы деревенеет и значительный срок сохраняется нетронутым тленом. Думается, создатель самой первой в истории империи был отравлен мышьяком – классическим ядом, хорошо известным с античных времен. Бывший воспитатель Александра Аристотель, которому приписывают роль участника в заговоре против монарха, пишет: «Сандарак (древнее наименование минерала реальгара, из которого производят мышьяк) убивает лошадей и скот. Его разводят водой и дают им выпить». Перед смертью Александр страдал рвотой и поносами, то есть – организм его был обезвожен. Так высушивает свою жертву мышьяк.

Впрочем, существует и другая версия. Ее предложил доктор Лев Шеп из университета Отаго, старейшего высшего учебного заведения Новой Зеландии. Токсиколог считает, что великого полководца убили белой чемерицей, добавленной в вино. Ядовитые цветки этого распространенного растения были хорошо известны древним грекам. Александр, как утверждают античные летописцы, умирал в течение двенадцати дней: сначала потерял дар речи, потом – возможность передвигаться… Любой другой яд, известный в древние времена, убил бы императора гораздо быстрее. Ученый предполагает, что белая чемерица была добавлена в вино загодя, на этапе его брожения. Правда, тогда бы напиток отдавал горечью. Скорее всего, вино подсластили – медом, скажем… И подали кубок с отравой Александру, который уже был основательно пьян – он, вообще, в последнее время много пил и вино не разбавлял, как обычно делали греки, – и поэтому ничего не заметил.

Город, а точнее – то, что оставалось от него, догорал, чадя в свинцовое, осеннее небо. Маленький, бревенчатый Малоярославец восемь раз переходил из рук в руки за день боев. То французы захватывали его пять кривых улиц, то их отбивали русские…

В конце концов, великая армия Наполеона все-таки заняла уже не существующий город, который был нужен исключительно как плацдарм. Французские, немецкие, польские и неаполитанские повозки и пушечные лафеты едва ползли среди обугленных развалин, застревая и буксуя в осенней калужской грязи и в раздавленных телах тысяч погибших и раненых, вывозить или спасать которых было некому. Потом на протяжении нескольких зим жители окрестных деревень будут топить печи прикладами ружей, собранных в Малоярославце.

Сумрачным утром 25 октября 1812 года Наполеон проснулся, как всегда, рано. Настроение у императора было паршивое, хуже некуда… Больше месяца он проторчал в этой проклятой Москве, тщетно ожидая вестей из Санкт-Петербурга. И что толку? А теперь его великая армия, собранная по всей Европе, растаяла, как снег весной. Обросла тысячами маркитанток-проституток, обзавелась бесконечным обозом с награбленным добром (и не запретишь мародерствовать солдатам, которым он сам когда-то обещал в России богатую добычу!) да к тому же лишилась большей части лошадей – павших, съеденных, украденных, – а какой быстрый маневр без кавалерии?

Да и вообще, как этот хитрый старик Кутузов прознал, что французская армия собирается идти из Москвы именно на Калугу, где у русских – как сообщала разведка – припасены большие магазины продовольствия, оружия и фуража? И вот приходится вести изнурительные бои за несколько вытянувшихся вдоль дорожного тракта высоток, теряя и солдат, и драгоценное время… Само название этой русской дыры совершенно не произносимо для иностранца: Малоярославец.

Ну ничего! Здесь он, непобедимый Бонапарт, даст Кутузову второе решающее сражение после Бородино, по-французски – Москова. Наконец-то! После нового, окончательного, разгрома русского воинства великая армия отойдет на зимовки к Днепру: там теплее, да и украинские крестьяне – ближе к полякам, они, конечно, не европейцы, но все равно будут куда как радушнее этих русских. Царь Александр еще горько пожалеет, что трижды отклонил его предложение о мире, посланное в Санкт-Петербург из Кремля…

Наполеон вышел на пропахший гарью, холодный воздух из дома в Городне, где вчера расположился со штабом на ночлег. Решил поехать по окрестностям, в сторону реки под названием Лужа, чтобы увидеть масштаб потерь и оценить позиции. Но был остановлен вместе со всей свитой подскакавшим вестовым от Эжена де Богарне. Вице-король Италии сообщал, что русские ночью снялись со вчерашних позиций и ушли. Почему? Куда? Опять его водят за нос! Опять этот трусливый циклоп Кутузов избегает решающего сражения!

Верхом император и еще человек тридцать из штабных офицеров направились к Малоярославцу. Туда, где совсем недавно располагались позиции гвардейских артиллеристов. Вот они, рукой подать! Видно было, как батарейцы только начали собирать свои повозки и стволы после ночевки… Из-за холма, густо поросшего осинником, послышался топот коней.

– Разведка возвращается, – сказал сзади кто-то из свиты. Кажется, де Коленкур. – По-моему, это ваши егеря, сир!..

Наполеон не успел сообразить, откуда здесь взяться конным егерям де Богарне, как грянул во много сотен глоток страшный, раскатистый, монгольский клич:

– Ур-р-ра!..

Казаки!

Французы попали в ловушку. И – в какую! Шесть эскадронов казачьего генерал-майора Алексея Иловайского еще с вечера переправились через реку Лужа и только ждали возможности «потрепать» французов. Давая вчера указание «атаману-вихрю» Матвею Платову послать его «охотников» по тылам неприятеля, растянувшего линию своей обороны, Михаил Кутузов и думать не думал, что донцы играючи могут захватить в плен самого Наполеона.

– Не двигайтесь, сир! – закричал Гаспар Гурго, верный спутник во всех испытаниях, и схватил под уздцы коня императора.

Конвой и вся свита – Рапп, Коленкур, штабные офицеры, ординарцы – тесной стеной обступили императора, невозмутимо продолжавшего оставаться в седле. Но что могли эти тридцать человек с их клинками против шести сотен вооруженных пиками донских казаков?!..

Из-за холма, по другую сторону которого казаки налетели на артиллеристов, Наполеону было прекрасно видно, как в течение нескольких минут были порублены его гвардейцы. К счастью, донцы охотились не за ним, а за французскими пушками. Казакам и дела не было до кучки расплюмаженных франтов, боязливо выглядывавших из-за кургана. Одиннадцать артиллерийских стволов после короткой, неравной схватки были развернуты в сторону французских позиций и с гиканьем вместе с зарядными ящиками увезены в русский лагерь.

– Вы в безопасности, сир, – тихо сказал, словно выдохнул, генерал Рапп, когда русские всадники на маленьких, лохматых лошадках исчезли так же стремительно, как и появились. Но Наполеону показалось, что голос славного боевого генерала дрожал.

Император развернул коня и возвратился в свой штаб, в Городню. Прежде чем выйти к собравшимся на совещание маршалам и генералам, Бонапарт заглянул к себе в покой. Устало опустился на стул, перевел дыхание и с болезненной остротой ощутил, что полчаса назад был всего в двух шагах от смерти. А может, еще хуже – от сумасшедшего унижения. Представить только: казаки, эти бородатые мужики, берут в плен самого императора французов, покорителя Европы! Достойный трофей для врага!.. Любопытно, они бы сразу его убили – посадили на кол, колесовали, сожгли, четвертовали – или бросили бы, как медведя, на цепи в клетку, чтобы отвезти к Александру в Санкт-Петербург?.. Бонапарт выпил залпом стакан воды и позвал ординарца. Скомандовал пригласить лейб-медика. Доктор Юван был тут как тут.

– Юван, изготовьте мне яд! – Сразу, без обиняков, начал Наполеон.

– Сир… – Опешил лекарь. – Какой яд? Вам?.. Зачем, сир?..

– Сегодня я в очередной раз убедился в том, как порой изменчива судьба и мимолетна жизнь, – сказал Наполеон. – Лучше принять смерть от яда, чем попасть в плен к этим диким скифам… Мне нужен сильный яд. Такой, который я смог бы везде и всюду носить с собой. Скажем, на шее. Во флаконе – на цепочке или на шнурке… Сделайте сегодня же все необходимое, Юван! Я рассчитываю на вашу дискретность…

К вечеру врач принес императору склянку с опиумом. Адыг Хозет Али (французы называли его «черкесом», а на самом деле он был родом с территории нынешнего российского Краснодарского края, земли адыгейских племен), один из наполеоновских личных охранников-мамелюков, вернувшись на старости лет из Франции на Кавказ, вспоминал:

– Император, когда находился в России, никогда не расставался с чем-то вроде ладанки на шее… Все думали, будто это амулет, талисман. А на самом деле это был мешочек из черного шелка, в котором лежал сосуд размером и по форме с крупную дольку чеснока. Там хранился яд. После возвращения армии из России в Европу мешочек перекочевал в несессер императора, где он яд и прятал.

…На совете со своими полководцами в Городне Наполеон откажется от предложения Мюрата собрать всю оставшуюся кавалерию и пойти ускоренным маршем на Санкт-Петербург.

– Я принял решение думать лишь о спасении армии, – скажет соратникам Бонапарт.

Под Малоярославцем при виде направленных в его сторону казачьих пик внутри Наполеона что-то лопнуло, сломалось. Никто, кроме него, это не почувствовал, а яд на груди великого императора, хоть и не проник в его сердце, но все равно уже начал делать свою тихую, подрывную работу. Не зря говорили древние: «Самая худшая в мире отрава это страх».

«Я открыл ящик комода и вынул из лабиринта отделений и коробочек ту из них, в которой лежал яд, и поставил ее на стол с тарелками и пирожными. Доктор Лазоверт надел резиновые перчатки, взял кристаллы цианистого калия и измельчил их в порошок. Потом приподнял верхушку каждого из пирожных и засыпал их донышко такой дозой яда, которой, по его словам, хватило бы, чтобы мгновенно убить несколько человек. В зале царило полное молчание. Мы с волнением следили за каждым жестом доктора. Еще предстояло насыпать яд в бокалы. Решено было сделать это в последний момент, чтобы яд, испаряясь, не утратил своей силы…»

Так князь Феликс Юсупов начал свое повествование об убийстве Григория Распутина в декабре 1916 года.

Этот рассказ вошел во все книги Юсупова, ибо каждая из них посвящена заговору против Старца, завершившегося его умерщвлением на Мойке. Передо мной лежит одна из этих книг под названием «Мемуары», или «Воспоминания», изданная в Париже в 1990 году. С теплой дарственной надписью этот объемистый фолиант был вручен мне без малого тридцать лет назад в кафе на бульваре Сен-Жермен обаятельнейшей Ксенией Николаевной Сфири-Шереметевой, внучкой князя.

Мемуары Феликса Юсупова составлены из двух книг – «До изгнания» и «В изгнании», – вышедших во Франции в тридцатые годы прошлого столетия. Они хранятся у меня в библиотеке, бережно переплетенные, с автографами Феликса Феликсовича из посвящения этих инкунабул в 1954 году парижскому адвокату князя Сергею Корганову: «Дорогой Сергей Александрович, если бы не вы, то я не раз бы сидел в тюрьме». Коргановы-Корганяны жили в Париже недалеко от вокзала Сен-Лазар – на улице Кастеллан, которую Юсупов называл «Кастеляншиной улицей». По бытовавшему в русской эмиграции преданию, именно Александра Ивановна Корганова проносила на своей груди на протяжении всей гитлеровской оккупации Парижа по просьбе великой княгини Ирины Александровны Юсуповой, графини Сумароковой-Эльстон, ее знаменитую фамильную жемчужину «Пелегрину» (бытует поверие, будто жемчуга тускнеют, если долго не соприкасаются с человеческой кожей).

Увлекательные воспоминания Феликса Юсупова прекрасно дополняют другую книгу, тоже написанную по-французски, «Конец Распутина», созданную князем ранее. И, конечно же, сцена отравления «мага и волшебника» царской семьи является центральной частью повествования:

«Мы сели за стол, и начался наш разговор…

– Да, мой дорогой (Распутин обращается к Юсупову. – К.П.), кажется, мое чистосердечие не устраивает многих людей. Аристократы никак не могут привыкнуть к мысли, что по залам императорского дворца прогуливается простой крестьянин… Их грызут зависть и злоба… Но я не боюсь. Они ничего не могут против меня. Я защищен от сглаза. Много раз меня пытались убить, однако Господь всегда упасал от заговоров. Беда произойдет с каждым, кто руку на меня поднимет.

Эти слова Распутина мрачно отдавались эхом в подвале, где он должен был погибнуть. Но ничто более не могло меня сбить. Пока он говорил, я думал только об одном: заставить его выпить вино из бокалов и съесть пирожные.

Исчерпав, наконец, дежурные темы для бесед, Распутин попросил чаю.

Я поспешил подвинуть ему… блюдо с бисквитами! Почему же – проклятье! – я предложил ему именно бисквиты, которые вовсе не были отравленными?..

Прошло некоторое время, и я передал ему вазу с пирожными, начиненными цианистым калием.

Сначала он отказался:

– Не хочется, больно они сладкие.

И тем не менее все-таки взял одно пирожное, потом второе… Я с ужасом следил за ним. Действие яда должно было сказаться сразу, а между тем – к моему большому удивлению – Распутин продолжал со мной разговаривать, как ни в чем не бывало.

Тогда я предложил ему отведать нашего крымского вина. Он опять отказался. Время шло. Я стал нервничать. Несмотря на его отказ, я наполнил два бокала, но по непонятной мне причине, как и в случае с бисквитами, подал не те, где был яд. Поменяв свое мнение, Распутин взял бокал, протянутый мной. Он выпил с удовольствием, признал, что вино как раз по его вкусу. Спросил, много ли мы его делаем в Крыму. Искренне удивился, когда узнал, что наши винные подвалы полны запасами.

– Налей мне мадеры, – попросил он. На сей раз я попытался налить вино в бокал с ядом, но Старец запротестовал:

– Налей в тот же бокал.

– Так не делается, Григорий Ефимович, – возразил я. – Нехорошо мешать эти два вина.

– Тем хуже. Говорю тебе, налей.

Надо было наливать, не настаивая более.

Тогда я как бы нечаянно уронил тот бокал, из которого он пил раньше, и налил ему мадеры в бокал с цианистым калием. Распутин больше не возражал.

Я стоял прямо перед ним и следил за каждым его движением, готовый в любой момент, что он вот-вот рухнет наземь…

Но он невозмутимо продолжал пить вино, мелкими глоточками, смакуя его, как только настоящие знатоки умеют такое делать. И при этом ничуть не менялся в лице. Только время от времени подносил руку к горлу, словно что-то мешало ему глотать. Он приподнялся и сделал несколько шагов. Когда я спросил, в чем дело, он ответил:

– Ничего такого. Просто у меня в горле першит.

Прошли несколько тягостных минут.

– Хороша мадера, до сих пор меня «протягивает», – сказал он.

Тем не менее яд по-прежнему не действовал, и Старец продолжал преспокойно расхаживать по комнате.

Тогда я взял второй бокал с ядом, наполнил его вином и протянул Распутину. Он выпил и его – с тем же результатом. На подносе оставался третий, и последний, бокал.

От отчаяния я и сам принялся пить, чтобы подать ему пример.

Так мы молча сидели друг против друга и в молчании пили.

Он посмотрел на меня с хитрецой. Как будто бы говорил: «Ты понял теперь, что ты ничто против меня».

И вдруг на лице его возникла маска звериного гнева. Никогда еще я не видел его таким ужасным. Он уперся в меня своим сатанинским взглядом. Меня охватила в этот момент такая ненависть к нему, что я был готов броситься на него и задушить.

Зловещая тишина воцарилась в комнате. Мне почудилось, будто он знал, зачем я привел его сюда и что собираюсь сделать. Между нами словно шла немая и невидимая борьба, странная и ужасная. Еще мгновение – и я буду побежден, уничтожен. Я чувствовал, как под тяжелым взглядом Распутина самообладание покидает меня; несказанная оторопь овладела мной; голова шла кругом…

Когда я пришел в себя, нашел Распутина на том же самом месте, он сидел, зажав голову в руках. Глаз видно не было.

Я собрался с духом и предложил еще чашку чая.

– Налей, – сказал он потухшим голосом. – Слишком хочется пить.

Старец поднял голову. Его глаза стали мутными, мне показалось, что он избегал встретиться со мной взглядом…»

Этот кошмар длился уже два часа. Юсупов оставляет на несколько минут Распутина и под предлогом того, что вот-вот приведет к нему свою жену великую княгиню Ирину (на самом деле она находилась в Крыму), идет по лестнице вверх, в комнату, где скрываются остальные заговорщики во главе с великим князем. Доктор Лазоверт, одетый в шоферские краги и в меховую доху, исполнял роль водителя «авто» и поэтому остался во дворе. Как в засаде.

«Наверху, в моем кабинете, Дмитрий, Пуришкевич и Сухотин с револьверами в руках кинулись мне навстречу и забросали вопросами:

– Ну как, сделано? Все кончено?

– Яд не подействовал, – ответил я.

Все были словно оглушенные.

– Невозможно! – вскричал великий князь Дмитрий.

– Но ведь доза была огромная? И он все выпил? – накинулись остальные.

– Все…»

Горе-заговорщики едва не впали в панику. Потом стали предлагать наперебой самые безумные выходы из положения и, наконец, решили все разом спуститься и броситься на Распутина, чтобы его задушить. Ринулись скопом, было, на лестницу и… испугались! Сдрейфили… А что если Старец, существо демоническое, сибирский шаман, окажет сопротивление и раскидает их всех, как пушинки? И тогда Юсупов вызвался на свой страх и риск действовать в одиночку. Взял пистолет у великого князя Дмитрия Павловича, сунул оружие в карман и спустился в подвал.

Итак:

«Распутин по-прежнему сидел там, где я его оставил. Он опустил голову и тяжело дышал.

Я тихо подошел к нему и присел рядом; он не обратил на меня ни малейшего внимания. После нескольких минут ужасающей тишины он медленно поднял голову и взглянул на меня невидящими глазами.

– Вам плохо? – спросил я.

– Да, у меня тяжелая голова, и я чувствую, как в животе жжет. Налей мне еще вина. Это меня поправит.

Я плеснул ему мадеры, которую он выпил залпом. После чего воспрял и повеселел. Он был при полном сознании и говорил совершенно нормально. Более того: предложил мне поехать вместе с ним к цыганам…»

Многочисленные историки одинаково анализируют только что описанную сцену. Большинство комментариев сводится к тому, что процесс отравления Распутина развивался исключительно медленно. При этом некоторые симптомы действия цианистого калия были у Старца налицо, они и описываются в повествовании Юсупова. Дескать, заговорщикам только стоило запастись терпением, немного подождать – притом что времени-то у них для этого практически уже не оставалось: Распутина могли хватиться, – и цель оказалась бы не достигнутой. Так ли все это очевидно? Ведь князь Юсупов и его товарищи не учли, как утверждают историографы и токсикологи, несколько важных моментов.

Во-первых, цианид калия был положен Станиславом Лазовертом в пирожные. В птифуры с розовым кремом, тогда как шоколадные – цвет как опознавательный знак – оставили для Феликса Юсупова. В этом якобы и содержалась роковая ошибка, как считают токсикологи. Дело в том, что еще в XIX столетии специалисты выяснили эмпирическим путем, что сахар способен обезвреживать цианиды калия. Глюкоза, соединяясь с синильной кислотой и ее солями, образует неопасное вещество – циангидрин. Именно поэтому любому смельчаку, рискующему попробовать синильную кислоту, медики рекомендовали заведомо держать при этом за щекой увесистый кусок сахара. Выходит, яд не уничтожил Распутина из-за того, что его отравляющий эффект был нейтрализован сахаром в пирожных и в десертном вине из знаменитых юсуповских подвалов.

И еще, как утверждают, Старец пожирал в неимоверных количествах чеснок, которым от него всегда за версту несло. Известно же, что чеснок может выводить из организма различные отравляющие элементы. Такие, скажем, как свинец, кадмий, ртуть… Соли тяжелых металлов. Не спас ли чеснок от отравления и Григория Распутина? Или произошло то, о чем сообщил позднее великий князь Николай Михалович. Он написал в своем дневнике: «То, что цианистый калий не подействовал, я объясняю просто – раствор был слишком слабый». Есть и другой вариант: цианид калия способен разложиться под действием воздуха и потерять свою эффективность, если яд был «старым» и долго лежал открытым. Ведь со временем пары воды и углекислый газ могут превратить смертоносную отраву в гидрокарбонат калия, а «тело» цианида улетучивается.

Существует тьма объяснений незадачи с отравлением здоровенного мужика, загадочным образом очаровавшего царскую семью. Включая и тот факт, что Распутин обладал поистине сибирским здоровьем и в силу этого якобы был неуязвим для ядов. Старец сам распространял о себе легенды как о современном царе Митридате. Дескать, в годы молодости в Прииртышье он показывал в кабаках фокусы с ядами. Начинал с того, что перед «всем честным народом» давал немного яда собаке вместе с мясом. Та умирала в страшных судорогах. И тогда Распутин принимал залпом оставшийся яд и запивал его квасом из соседенего ларька… Вскрытие тела Распутина было запрещено по приказу императрицы, и разложившийся труп Старца был сожжен. Иначе врачи могли бы составить представление о печени колдуна. Не исключено, что ее размеры превосходили бы все мыслимые нормы, а значит – организм Распутина мог бы справляться с некоторым ограниченным количеством яда…

Ларчик же на самом деле просто открывался. А именно: отравы как таковой в юсуповском подвале вообще не было. Не было, и все тут!

Дело в том, что доктор Лазоверт положил в пирожные и в бокалы для крепленого вина не цианид калия, а… лимонную кислоту! Как? Неужели он, профессиональный медик, не отличил одно от другого: кристаллы-то разные по конфигурации и по цвету? А что если это было совершено абсолютно осознанно? Специально сделано!

Попробуем неспеша разобраться.

В своих «Мемуарах» Феликс Юсупов пишет, что перед покушением он заехал по просьбе Владимира Пуришкевича, одного из заговорщиков, к его коллеге, известному юристу и активнейшему депутату Государственной Думы Василию Маклакову. Он, позже ставший последним российским послом во Франции, который прибудет в Париж с верительной грамотой от Временного правительства 7 ноября 1917 года (!), первоначально собирался примкнуть к группе Юсупова, но потом испугался. Начал отговариваться, прикрываясь уважительной причиной: будто бы его срочно вызывают по судебным делам в Москву.

Но при прощании Маклаков заверил князя в своей приверженности «патриотическому делу» и вручил ему подарок: двухфунтовую каучуковую дубинку, которую легко можно было бы спрятать под рубахой или за поясом. (Она-то и спасет жизнь Юсупову, когда раненый из пистолета, воспрявший было Распутин кинется на него.) Кроме того, именно Маклаков, имевший связи в столице среди поставщиков медикаментов на фронт, передаст позднее заговорщикам яд. Точнее псевдояд, кристаллы лимонной кислоты. Адвокат-демократ Василий Маклаков (он вдохновил Горького на образ Клима Самгина), в красноречии соперничавший в трибуналах с Александром Керенским, лидер правого крыла партии кадетов, ярый сторонник правового государства и поборник масонского гуманизма, принципиально не мог пойти на соучастие в убийстве. Даже если надо бы было уничтожить такого порочного, алчного и распущенного человека, как сам Григорий Распутин… Это был со стороны Маклакова не трусливый саботаж, а своеобразный гражданский акт.

И вот что любопытно при таком раскладе: доктор Лазоверт быстро догадался о подмене цианида в роковую ночь, но никому не дал об этом знать. Более того – после убийства Распутина подыграл Маклакову и положил в «адскую» шкатулку, в которой перевозился страшный яд, настоящий цианид вместо подсунутой адвокатом заговорщикам лимонной кислоты. Уже после убийства «неграмотного мужика с сумасшедшими глазами» (характеристика Распутина, данная писателем Алексеем Толстым) из стрелкового оружия во дворе юсуповского особняка бессарабский помещик и лидер монархического «Союза Михаила Архангела» Владимир Пуришкевич, так и не понявший, почему яд все-таки не уничтожил Распутина в юсуповском подвале, решил испытать действие цианистого калия, оставшегося у Лазоверта после незадачливого покушения. Отправляясь на фронт в особом санитарном эшелоне Отряда Красного Креста, где у него было несколько «своих» вагонов, Пуришкевич на одном из полустанков в прифронтовой полосе дал вместе с овсом маленькую щепотку цианида смертельно раненой осколком снаряда обозной лошади. Бедное животное мгновенно скончалось…

И последняя деталь заговора на Мойке, так и обошедшегося без отравления. Станислав Лазоверт, человек с темной судьбой и придуманной биографией, будучи в парижской эмиграции, в беседе с подвыпившими компаньонами как-то проговорился, что яду Распутину он не клал, вместо него положил безвредный порошок. Лазоверт сообщил об этом, как сейчас выясняется, и в письме на имя Юсупова. «Хочу, чтобы вы меня простили, я давал клятву Гиппократа, и я не могу ни отравлять никого, ни убивать», – написал Лазоверт, извиняясь перед князем. Это письмо, как не столь давно стало известно, хранится в архивах у Виктора Мануэля Контрераса, мексиканского художника, в шестидесятые годы, в студенческую пору, жившего одно время у Юсуповых в Париже и близко дружившего с ними…

Сумрачная и запутанная донельзя история, учитывая еще и то, что в воспоминаниях Юсупова и Пуришкевича убийство фаворита императрицы выглядит совершенно по-разному. И в списках врачей, практиковавших в то время в России и во Франции, никакого Станислава Лазоверта и в помине нет. О докторе с такими именем и фамилией известно категорически мало. А ведь врачей в ту далекую от нынешнего культа санитарии пору было не столь уж и много. Даже тех из них, кто практиковал в российской или французской провинции, широкая публика хорошо знала.

Зато в 2007 году следователь Скотланд-Ярда Ричард Каллен и лондонский историк Эндрю Кук после изучения архивов британского Секретного разведывательного бюро – так тогда называлось ведомство, известное сейчас как Секретная разведывательная служба, или МИ-6, – выдвинули совершенно сногсшибательную версию об убийстве Распутина. Оказывается, смертельную пулю он получил не от Юсупова и Пуришкевича, которые находились в роковую ночь под воздействием наркотиков, принятых «для храбрости» (в своей книге князь Феликс не скрывает, что он все время в ночь покушения терял сознание, но списывает это на охватившее его глубокое волнение), а от… английского разведчика Освальда Рейнера!

Он был внедрен в альтернативные властные структуры Санкт-Петербурга специально для устранения Старца (слово в слово о Рейнере в княжеских воспоминаниях: «он был посвящен в наш заговор»). Не секрет – и Юсупов пишет об этом в «Мемуарах» – Распутин, охмуренный и подкупленный германской агентурой, усиленно пытался уговорить императора заключить сепаратный мир с Германией, после чего 350 тысяч тевтонских солдат наверняка направились бы из Украины и Белоруссии прямиком на Великобританию. Кроме того, отменно говорящий по-русски Освальд Рейнер, которого Феликс Феликсович неоднократно упоминает в воспоминаниях и в своей переписке, был товарищем Юсупова по учебе в Оксфорде…

При чем тут горе-доктор Лазоверт, сначала даже не сумевший определить, отравлен ли Распутин? Да при том, что на самом деле фронтовой псевдоврач был вовсе не неловким, неумелым эскулапом, а рукастым и предприимчивым профессиональным разведчиком. Ибо Станислав Лазоверт и Освальд Рейнер, как на основании сопоставления их фотопортретов утверждают искатели сенсаций, это одно и то же лицо. Джеймс Бонд отдыхает и, признав свою профессиональную непригодность, уходит в отставку!

Сомневаюсь… Склоняюсь к тому, что это очередной миф. (Тем более что в отличие от биографии Лазоверта история жизни Рейнера, ставшего в 1917 году за верную службу королю Соединенного Королевства капитаном, а затем и получившего высокий орден Британской Империи, известна буквально погодично.) Но разве не долгоживущие мифы становятся со временем общепризнанной историей? (Род человеческий испокон веков больше верил не фактам, а их трактовкам, порой даже весьма фантазийным.) Впрочем, факты и впрямь подтверждают участие в убийстве Распутина хотя бы одного профессионала. Судите сами: Юсупов стрелял Старцу в грудь, Пуришкевич – в спину, а на снимке выловленного из воды мертвого Распутина у него дырка… во лбу! Это явно профессионал исполнил контрольный «поцелуй в голову», иного не дано. Кроме того, следствие определило, что пули, попавшие в Старца, трех разных калибров. А стволов, из которых вели огонь, если верить воспоминаниям и Юсупова, и Пуришкевича, было всего два – у Феликса Феликсовича и у бессарабского помещика – русского патриота.

Кем был третий, опытный, стрелок, чья пуля, отличная от других по калибру, оказалась смертельной и поставила точку в заговоре?

Сразу после убийства Старца Николай II затребует к себе на ковер Джорджа Бьюкенена, посла Великобритании в России, и сообщит ему о своем подозрении. Царь скажет о поступившей к нему информации об участии в расправе над Распутиным 17 декабря «одного молодого англичанина, школьного товарища князя Феликса Юсупова». Улышав такие обвинения, опытный лондонский дипломат только сделает большие глаза и с показным удивлением начнет все на корню решительно отрицать. По большому счету, уход англичан «в отказку» вполне устраивал российские органы внутренних дел. Если бы тайное стало явным, им пришлось бы каяться перед царем и признаваться в собственной некомпетентности: дескать, британские агенты российских коллег вчистую переиграли… А так все оказывалось шито-крыто: пусть император сам разбирается с вероломством своих родичей – великого князя Дмитрия Павловича и Феликса Юсупова.

…Читая историю Древнего мира, не можешь избавиться от ощущения, что разные цивилизации той эпохи словно соревновались между собой в стремлении овладеть тайнами ядов. Междуречье, Египет, Персия, Эллада… Но особое место в античной «гонке за ядами» занимает Колхида. Так в древности называлась прекрасная страна, раскинувшаяся между хребтом Кавказа и черноморским побережьем на месте сегодняшней Абхазии.

Когда едешь от Сочи, летней столицы России, в сторону Грузии, не раз слышишь от местных водителей такси о смертоносных, гнилых болотах, которые некогда отделяли эти края от остального мира. Непременно рассказывают и легенду о том, что древние жители этой земли заговаривали змей и специально засевали местные малярийные низины ядовитыми растениями. А как иначе, если сами эллины считали Колхиду родиной Гекаты – богини лунного света, преисподней, магии и колдовства? Покровительницей всего таинственного. Древнегреческий историк Диодор Сицилийский, живший в I веке до н. э., так и называет Гекату женой царя Колхиды.

О, Геката! У нее, по преданию, три тела и три головы… Это имя во вселенной ядов давно стало нарицательным. Именно она, как указывают старинные источники, открыла мощнейшие ядовитые свойства аконита – необычайно красивого многолетнего растения из семейства лютиковых. Эллины считали, что это растение выросло из ядовитой слюны адского пса Цербера, объятого ужасом после того, как Геракл привел чудовище из подземного царства на землю (одиннадцатый подвиг Геракла). Опробовав силу «синеглазого» аконита – алкалоиды, содержащиеся в нем, вызывают паралич дыхательного центра и страшные судороги – сначала на путниках-чужестранцах, Геката решила отравить собственного отца.

Как только в разных странах не называют аконит: борец-корень, синеглазка, волчий корень… И еще: мать – королева ядов. Воистину такой титул надо заслужить! Самое распространенное название растения происходит от латинизации греческого слова «akoniton» – мифического растения для отравления волков и других хищников. Слово «аконит» произошло от греческого города Аконе, в окрестностях которого, как считали древние, был спуск в Аид, страну теней. Не менее легендарно и другое название: борец. Это уже дань скандинавской мифологии: борец вырос на месте гибели бога Тора, победившего ядовитого змея и погибшего от его укусов. А германцы называли аконит «шлемом бога Тора» и «волчьим корнем»: Тор, как утверждают старинные сказания, боролся с волком с помощью аконита. Отсюда, видимо, и русское название аконита – волкобойник. А «царь-травою» растение назвали на Руси за его сильную ядовитость. Этот яд считался настолько страшным, что за обладание аконитом в некоторых странах даже карали смертью.

Плутарх рассказывает об отравлении этим растением воинов Марка Антония. Римляне, в пищу которых попал аконит, теряли память и были заняты тем, что переворачивали каждый камень на своем пути, будто бы искали что-то очень важное, пока их всех не начало рвать желчью. Утверждают, будто именно от аконита умер знаменитый Тамерлан – заговорщики пропитали его тюбетейку ядовитым соком.

Всё растение – от корней до пыльцы – чрезвычайно ядовито, отравляет сам его запах. Вреден даже мед, содержащий его пыльцу. В фармакогнозии Аль-Бируни, великого мыслителя Средневековья, «это трава, которая убивает собак, барсов, свиней, волков, если положить ее в пищу. Некоторые полагают, что если ее приблизить к скорпиону, то трава ослабляет и его».

Обращаться с аконитом нужно с большой осторожностью, так как яд при соприкосновении может проникнуть через кожу. При тяжелых отравлениях быстро наступает смерть или от поражения дыхательного центра, или же сразу от паралича сердечной мышцы.

Наукой ядов мастерски владела и волшебница Кирка (по-латински: Цирцея), родственница Гекаты (Диодор Сицилийский утверждал, что Геката – мать Кирки), воспетая Гомером в «Одиссее». Выйдя замуж за могущественного царя сарматов – греки причисляли их к скифам, – Кирка отравила мужа зельями, чтобы царствовать самой.

Но всех магов и колдуний Колхиды с лихвой превзошла волшебница Медея. Дочь Гекаты и, соответственно, племянница Кирки, она стала у древних греков главной героиней легенды об аргонавтах, пришедших на корабле «Арго» в царство колхидского царя Ээта, отца Медеи, за золотым руном. Полюбив предводителя эллинских пришельцев Ясона, вечно печальная, никогда не улыбающаяся Медея с помощью изготовляемых ею зелий помогла греческому герою преодолеть все смертельные испытания и, усыпив Дракона, завладеть золотым руном.

Не буду детально пересказывать одиссею Ясона и его товарищей на «Арго», этот миф известен всем, кто еще не превратился в фанатичного адепта Гарри Потера. Любопытнее другое: Ясон, взявший на борту «Арго» Медею в жены, стал позднее царем Фессалии – гористой земли на берегу Эгейского моря, славной своими лечебными (почему бы не токсичными?) травами. Неслучайно отсюда пошел в Греции культ Асклепия, бога врачевания.

Медея недолго наслаждалась супружеской жизнью с Ясоном. Узнала, что у чересчур темпераментного героя есть любовница. Уроженка Кавказа послала сопернице по имени Главка потрясающей красоты пеплос – одежду из легкой ткани, без рукавов, которую надевают поверх туники. Подарок оказался отравленным. По одной версии, Главка, царевна Коринфа, погибла, зачесавшись до смертельных мук (уж не сработал ли знаменитый египетский яд?), по другой – едва красавица примерила пеплос, как он вспыхнул ярким пламенем, и Главка скончалась от ожогов. Причем угорела вместе с царем Креонтом, отцом-сводником, который пытался ее спасти.

Французская писательница Кристин де Пизан, родоначальница феминистского движения, писала на рубеже XIV и XV веков о Медее как о «женшине глубоких знаний». Своеобразных знаний, надо сказать… Всех историй, сложенных вокруг Медеи и ее искусства «приручать» яды, и не перечислить. То она, сбежав в Афины и выйдя замуж за местного царя Эгея, пытается отравить его сына Тесея, чтобы обеспечить наследство своему отпрыску Меду. То готовит из одной ей известных растений зелье, способное вернуть старикам молодость (современные косметологи не зря верят, что именно Медея изобрела первую краску для волос). То…

Конечно, неслучайно Медея, изображенная на многих посвященных ей картинах за процессом изготовления коктейля из ядов, вдохновила на творчество Пьера Корнеля и Жана Ануя, Дарио Фо и Луиджи Керубини, Катюля Мендеса и Альфонса Муху… По одному из преданий о Медее, она, ставшая персоной нон-грата в Элладе по причине многих подозрительных смертей, связанных с ней – в том числе, и от отравлений, – уехала на Восток, вглубь Азии, и поселилась в Мидии. Там в стране народа, называвшего себя «ариями», Медея, ставшая царицей, ввела – как утверждают – ношение женской одежды, «закрывающей лицо и тело». До появления ислама оставалось почти два тысячелетия, а «бурка» и «никаб» стараниями Медеи вошли в жизнь.

С кем бы Россия ни сражалась – с поляками, со шведами или с турками никогда не применяла в массовом порядке того, что назовут потом биологическим и химическим оружием. Не стоит полагать, будто это изобретение только ХХ века. Да и первое российское упоминание прототипа газовой камеры относится к XVI столетию. Княгиня-инокиня Евфросиния Старицкая из древней, знатной фамилии родственников Ивана Грозного, истребленной царем-маньяком под корень, была задушена дымом от горящего мышьяка прямо у себя в монашеской келье. Исследование костных останков княгини, после убийства ее мужа принявшей постриг, показало, что количество мышьяка в них превышает допустимую норму аж в девять раз!

Нет, страсть к уничтожению ядами себе подобных наблюдалась у человечества еще с незапамятных времен. Для изготовления отравленных стрел и наконечников копий яды использовались давным-давно. Другое дело – отравление источников воды, одежды, конной упряжи…

Древние греки и римляне решительно осуждали использование ядов в бою, честное единоборство – согласно античной логике – не должно превращаться в скрытое убийство. Грубый Филипп II, отец Александра Македонского, как-то хотел прибегнуть к отравлению источников во время войны с соседями, но его остановили советники: «Нельзя нарушать закон богов!..», посчитавшие, что такой поступок будет недостойным царя. Однако то, что считалось подлостью и трусостью у греков и римлян, было заурядной практикой у варваров, особенно – у скифов и других евразийских племен Античности. Их стрелы с наконечниками, пропитанными ядами растений и змей, погубили многих древних греков и римлян. Равно – как и отравленные колодцы, которые хитроумно оставляли на пути наступающих легионеров арабы и парфяне.

Если же вернуться в Европу, то европейское рыцарство считало применение ядов во время войны занятием бесчестным. Это, однако, лишь на словах. В истории старушки-Европы несть числа примерам, когда отравления массово применялись в боях. Скажем, в дни осад городов и крепостей. Классический пример: в начале XIV века Альбрехт I герцог Австрийский и король Германии осаждал город Кутна-Гора в Чехии, знаменитый тогда своими серебряными рудниками, и вынужден был снять осаду. Местные шахтеры отравили источники воды токсичными минералами горного богемского края и погубили часть немецкого воинства.

Были случаи и отравления продуктов, предназначенных для питания армии в походе. Так, в конце XIV столения миланцы отравили пищу и сухое вино по всему маршруту по Ломбардии войск графа Савойского. От окончательного поражения ядами савойцы спасались только крепленым вином, которое им раздавали каптенармусы и маркитантки… Уж не было ли это посланием савойцев – предков нынешних французов и итальянцев – их будущим потомкам, которые и сегодня не гнушаются крепкими напитками?

Но всех в использовании ядов превзошел Родриго Борджиа, он же – порочный папа Александр VI. В 1495 году он задумал уничтожить французский военный гарнизон, стоявший в Остии, что рядом с Римом. Понтифик решил действовать по всем ядовитым формам: отравить и источники, и даже… воздух! Предполагалось дождаться попутного ветра и выпустить на город смертельный дым. Ядов приготовили с запасом – на сто тысяч человек! Но Карл VIII, бывший главной целью понтифика, вернулся во Францию, и разочарованный папа счел лишним выполнение дорогой и тяжелой военной операции с газами.

Зато куда как настойчивее понтифика в отравленных «игрищах» оказались венецианцы. И объектом их ядовитого воображения стали враги-турки.

Стремительно набиравшая вес на евразийском пространстве Османская империя с первых годов своего существования жила под знаком ядов. Самое, пожалуй, известное отравление в ее истории – это смерть неистового воителя Мехмеда II Великолепного. Победителя Константинополя и завоевателя Стамбула убил ядом его личный врач. Так приказал Баязид, сын султана от балканской наложницы, уставший ждать, пока отец уступит ему трон.

Яд превратился едва ли не в дежурный атрибут жизни османов. Не только в гаремах, где многочисленные жены, наложницы и евнухи любыми средствами боролись за близость к султану, но и непосредственно в его ближайшем окружении. Отравление ядом было одним из видов смертной казни, и ей по воле султана мог быть подвергнут любой – от последнего раба до Великого визиря. Яды в крупнейшей в мире мусульманской империи готовили из растений, минералов, насекомых, внутренних органов животных… В Стамбуле в изобилии торговали любой отравой: она могла мгновенно убить несчастного, а могла и лишить человека красоты, обречь его на неподвижность или на доживание убогим калекой – самое худшее, что только может быть.

Сами султаны панически боялись отравлений, которые периодически происходили во дворцах и гаремах. «Не надо людям смертным жаждать яда, хотя порой недуги лечит яд», – поучал исламский мыслитель Мирза Шахи Вазех. Успокоение так себе! Это понимали в сералях и предпринимали меры, необходимые для защиты от ядов.

«Куши-баши» – так называли специально обученного человека, который дежурил на кухне во время приготовления еды для халифа правоверных. Когда блюда были готовы, их укладывали на носилки, покрывали плотным красным сукном и опечатывали сургучом. Только после этих предосторожностей куши-баши в присутствии султана и его окружения все распечатывал и тщательно следил, как еду подносят великому правителю. Перед тем как «потрясатель вселенной» приступит к трапезе, дегустатор на его глазах первым отведывал еду. Жизнь такого куши-баши, наверное, не была долгой, зато – многокалорийной и сытной. В конце концов, разве гурманы своим драгоценным здоровьем не рискуют?

Но одно дело – безопасность султана османов, халифа правоверных, другое – его армии. К середине XV века молодая турецкая империя, завладев историческими византийскими территориями, пустилась в завоевание Балкан и морского пространства Средиземноморья.

Столкновение с Венецией – блистательной и вездесущей в бассейне римского «внутреннего моря» – стало неизбежным. Османы закрыли для генуэзцев и венецианцев Черное и Азовское моря, захватили Кипр и Ионические острова. К счастью, битва при Лепанто в 1571 году, говоря словами Гегеля, «спасла Италию и, может быть, всю Европу от наводнения варварами». Европейцы поверили, что турок можно побеждать. А для победы, как утверждали в Венеции, все способы хороши. В том числе – и самые ядовитые. Так, во всяком случае, утверждают записи, найденные греческими учеными в одном из венецианских архивов середины XVII века.

В 1645 году султан Ибрагим I по прозвищу Безумный, похотливый, чванливый и трусливый, начал очередную войну с Венецией – на этот раз за Крит. Турецкий флот приступил к осаде крепости Кандия, нынешнего Ираклиона – основного опорного пункта венецианцев на острове. Эта осада продолжалась двадцать один год, и нет ничего сравнимого с ней по длительности в мировой истории.

Когда город был блокирован османами на суше и на море и стены Кандии могли пасть в любой момент, инквизиторы Верховного трибунала Серениссимы – Светлейшей республики – получили интересное донесение от проведитора, наместника Далмации и Албании. Генерал Леонардо Фосколо, смелый воин и человек необычайно деятельный, под секретом сообщал членам органа, отвечающего за сохранение государственной тайны в республике, о том, что у него есть способ сорвать турецкую блокаду.

Революционный способ! Мессир Фосколо предлагал заразить войско османов… «квинтэссенцией чумы»! Якобы она существует у него в виде ядовитой жидкости. Чтобы в войске осаждавших не догадались о спровоцированном, я бы даже сказал – террористическом, характере эпидемии, генерал предлагал заодно отравить и другие турецкие отряды, которые уже заняли основные города острова: Ла Канеу, Реттимо… В принципе, чума едва ли не каждое столетие посещает Крит, и новая вспышка заразы не вызовет никаких подозрений в Стамбуле.

Надо сказать, экспорт чумы – дело совсем не новое. Еще хан Джанибек, осаждая в 1346 году генуэзскую крепость Каффу (нынешняя Феодосия в Крыму), забрасывал катапультами в ее бастионы трупы убитых чумой монгольских воинов. Привезенная на итальянских кораблях «черная смерть» – вскоре и привела к страшнейшей эпидемии чумы в Европе…

Леонардо Фосколо имел значительный опыт победоносных сражений с турками на территории нынешней Хорватии. Венецианец, пользовавшийся большой популярностью у славянского населения Далмации, придерживался тактики ведения нестандартных боевых действий против турок. Он, осмеливавшийся атаковать их гарнизоны ночью в горах, убеждал руководство Венеции захватить османов врасплох за счет совершенно новых методов ведения войны. Для начала – отравить колодцы занятого неприятелем далматинского города Новиград. На площади Святого Марка эта идея получила полное понимание, и вскоре в распоряжении проведитора появился пришедший из Серениссимы корабль со ста фунтами мышьяка на борту. Туркам повезло: по счастливой случайности их гарнизон покинет Новиград, по-итальянски Читтанова, до того, как Фосколо предпримет свою химическую атаку. Однако неуемный генерал не успокоится: он предложит Верховному трибуналу отравить султана Ибрагима прямо во дворцовом саду, во время его любовных игр с обнаженными наложницами. Более того – даже найдет искателя приключений, готового за это взяться. Но и эта убойная идея останется только в стадии разработки.

Как говорят про постановку задачи перед такими людьми, как Фосколо: «Задание обычное – сотворить чудо». На этот раз с подачи генерала Леонардо Фосколо и состоявшего у него на службе врача Микеланджело Саломона чудеса должны были начаться на берегах континентальной Адриатики, в хорватском городе Задар, по-итальянски – Зара. Там только что затухла эпидемия чумы, и можно было из трупов заразных людей и карбункулов на их телах извлечь жидкость, предназначенную для уничтожения турок. Иными словами: венецианцы разработали биологическое оружие Средневековья. Первыми в мире. Но как доставить эту отраву на другой край Средиземного моря? И самим при этом не отравиться? Да и сработает ли после долгой транспортировки в соленой морской атмосфере чумное оружие?

И здесь у Фосколо и у его Саломона было найдено достойное, поистине соломоново, решение. Достаточно пропитать чумным ядом текстильные изделия, скажем – армейскую амуницию, доставляемую из Малой Азии в турецкие гарнизоны. Почему бы не албанские фески из войлока и фетра, пользующиеся популярностью у османских солдат, особенно – в холодные зимние месяцы? Отравленные одежды, головные уборы и ткани оставалось только расфасовать по коробкам и максимально плотно их запаковать. Все остальное зависит от ловкости рук исполнителей операции. Часть контейнеров Фосколо хотел незаметно выбросить на берег недалеко от расположения турецких гарнизонов, другую часть – раздать широким жестом жителям острова, занимающимся поставками изделий и продуктов военным… Не без оснований проведитор полагал, что жадность и желание поживиться на дармовщинку погубят и турок, и греков-критян заодно с ними. И для тех и для других алчное стремление обогатиться на войне неизбежно обернется смертельной хворобой.

При этом Фосколо прекрасно осознавал гибельную опасность этой операции. Поэтому продумал и меры предосторожности: при обработке вещей и тканей участникам операции надо было «засунуть в рот и нос губки, пропитанные уксусом; а щетку с заразной жидкостью закрепить на железном пруте, который после завершения процедуры следует бросить в огонь». Как и все их современники, венецианцы тогда не понимали, что возбудителями чумы являются микробы, которые разносятся крысами и блохами. Считали, что болезнь вызывается ядовитыми испарениями от разлагающихся трупов и от так называемой «гнилой воды», то есть – передается непосредственно от одного человека к другому.

Мне кажется не случайным тот факт, что инициаторами операции «Феска» стали именно венецианцы. Граждане Светлейшей республики лучше других жителей Средиземноморья умели бороться с чумой. Именно в Венеции, вспомним, был объявлен в 1348 году первый в мире карантин: на сорок дней иностранные суда должны были встать на якорь перед разгрузкой, чтобы власти могли убедиться, что среди членов команды нет заразных. Даже целый специальный остров, Повелья, был выделен для этой «консервации» матросов. А для изоляции умирающих от чумы создали первый лазарет – на острове Лазаретто векьо…

В случае с отравленной амуницией для турок Фосколо предусматривал строгие меры предосторожности. Ткани и фески должны были заражаться исключительно на борту корабля, чтобы не провоцировать новую вспышку чумы в Заре. Если бы сосуд с ядовитой жидкостью из-за качки или шторма разбился во время плавания, по предписанию, требовалось тут же выбросить в море его осколки: морская вода – хороший септик.

Ответственным за реализацию операции «Феска» Леонардо назначил доктора Саломона Микеланджело. Знаток ядов, осторожно неся смертельный сосуд, поднялся на борт флагманского корабля флотилии венецианцев, выходящей из Зары, и…

До Крита отравители не дошли. Наступила зима 1649 года, одна из самых холодных и самых штормовых в истории человечества, и Фосколо принял решение вернуть корабли в родные гавани. Что стало с Микеланджело Саломоном? Догадаться несложно: его посадили на суровый карантин и почему-то держали в заточении не положенные сорок дней, а целых несколько месяцев… А вот что произошло с «квинтэссенцией чумы»? Это истории пока что не ведомо. Зато известно, что деятельный Леонардо Фосколо не сидел сложа руки.

Великий комбинатор предложил «спецслужбам» Венеции новый план: пропитать ядами луга, где пасутся кони турецкой кавалерии! Фосколо отлично знал об аморальном характере такой биологической диверсии. Отмечал в письме инквизиторам, что разработанная им операция «жестока, нарушает законы войны и противоречит общественной морали». Но цель с лихвой оправдывала средства. «Отчаянные ситуации требуют жестоких рецептов, – писал генерал в своем послании дожу и Совету десяти Венеции, – и в случае турок, врагов по вере, коварных по природе своей, всегда предававших Ваше Превосходительство, по моему скромному мнению, обычные соображения не имеют веса».

Венецианский Леонардо кривил душой: агенты Серениссимы применяли свои коварные методы не только против мусульман. В XVII веке венецианцы пробовали отравить и императора Священной Римской империи, и герцога Ришелье… Но турки все-таки оставались привычной мишенью итальянских ядов. Сохранилась депеша генерального представителя венецианцев в Далмации от 1654 года, в которой тот подтверждал, что, наконец-то, получил из Венеции шкатулку с ядами. Их адресат? Османский паша Боснии и Герцеговины. А в другом письме проведитор подгоняет Совет десяти: мол, дайте поскорее мне отмашку для действий – здоровье паши ухудшилось, никто не поймет, отчего он внезапно помрет…

Любопытно, что в умелых руках венецианцев даже драгоценные камни превращались в яд. Так, в начале восьмидесятых годов XVII столетия Венеция готовила отравление для Сулеймана, паши Албании… алмазным порошком! Даже нашли в окружении сатрапа агента, готового систематически подсыпать этот порошок в кофе вельможи. Почему не получилось, не знаю. Увлеченность венецианцев разными ядами была столь велика, что в 1755 году Совет десяти был вынужден выпустить тревожный документ. В нем признавалось, что в республике власти плохо хранят казенные отравляющие вещества. А посему решено было произвести их инвентаризацию с обязательным указанием рекомендуемых специалистами по ядам дозировок каждого из токсинов. Что и было сделано.

Во все времена почти у всех народов жила твердая вера в то, что они имеют в качестве законной защиты, кровной мести или еще чего-то право на преступление, даже самое гнусное. А их соседи, недруги, враги (список можно продолжить) – никак нет. И яды в качестве биологического оружия – тут далеко не исключение.

Останемся на прекрасных берегах Mare Nostrum[21], но перенесемся в иную эпоху – Древний Рим, где истории с ядами все больше превращались в национальную летопись.

Автор исторических анекдотов Валерий Максим, писатель I века н. э., сообщает, что в 154 году до н. э. при исполнении обязанностей скоропостижно скончался консул Луций Постумий Альбин, жрец бога Марса. Несмотря на неблагоприятное предзнаменование, он отправился по делам в провинцию и по дороге умер. Определили, что политика отравила его жена-плебейка Публиция, дескать, она отомстила таким образом всему древнему патрицианскому роду Постумиев, боровшемуся с практикой вакханалий. Наказание было ужасным: Публицию погребли заживо. И исполнили это родственники консула, не желавшие ждать длительной судебной тяжбы. Римская администрация только поддержала расправу, подтверждая неизбежную строгость возмездия за отравление.

Но страх перед ядами уже превратился в национальную фобию. Когда в 129 году до н. э. нашли мертвым на супружеском ложе Публия Корнелия Сципиона Эмилиана Африканского Младшего, сразу весь Вечный город заговорил об отравлении.

Происшествие, что и говорить, было громким. Ведь погиб один из самых выдающихся персонажей Рима: досрочный консул, выдающийся интеллектуал, удостоенный триумфа победитель Карфагена и Нуманция. «Идеалом человека и гражданина» называли его современники. Утром того же дня Публий Корнелий, накануне совершенно здоровый, собирался выступить на народном собрании, навощенная дощечка с речью так и осталась лежать у изголовья. И вот убийство!.. Заговорили, что полководца извела семья его жены, прежде всего – теща и супруга Семпрония. Появились слухи и о том, что политика-реформатора отравили его политические соперники из сторонников Гракхов.

Как бы там ни было, боязнь отравлений охватила Рим, прежде всего – его правящие круги. Судачили даже о том, будто по Форуму – центральной части Рима – ходят злодеи с отравленными иглами, исподволь колющие ими граждан. Далеко не праздные слухи, учитывая непрестанную высокую преступность в разросшейся столице и в ее окрестностях.

На этом фоне закон Суллы против ядов и отравлений смотрелся совершенно органично. Тем более с учетом того, что именно Луций Корнелий Сулла победил Митридата в первой войне Рима с Понтом и вынудил крымского царя оставить Азию и Грецию. Как известно, Митридат боготворил яды, Сулла – напротив – предал их анафеме. Так что принятый Римом запрет на яды звучал как своеобразное проклятие в адрес Митридата.

В 673 год от основания Рима, то есть примерно в 81 году до н. э. был принят закон, названный Корнелия (родовое имя Суллы) Lex de Sicariis et veneficiis («Об убийстве кинжалом и об отравлениях ядом».) Согласно ему, депортацией или смертной казнью каралось применение отравляющих средств. Дословно: болиголова, саламандры, аконита, называемого еще «волчий корень», мандрагоры, кантаридина, содержащегося в крови жука «шпанская мушка»… Закон был поистине суров: одинаковое наказание предусматривалось и за реальное преступление, и за одно лишь доказанное намерение его совершить. Знатных людей за это обезглавливали, а простолюдинов распинали на кресте или отдавали на съедение хищникам в цирке.

Конечно, можно усмотреть в Lex de Sicariis et veneficiis стремление Суллы, по сути, первого римского настоящего диктатора, обеспечить личную безопасность и найти весомый повод для подавления политических противников. Но тем не менее в этом законе воплотился весь страх людей той поры перед таким коварным оружием, как яды. Неспроста Lex Cornelia отразился в немалой степени и в законе под названием Julia, принятом Цезарем и практически идентичном проскрипциям Суллы. Дошел Lex Cornelia аж до Средневековья и применялся с небольшими поправками и комментариями в византийском кодексе Юстиниана. Учредил Сулла и особую палату, занимавшуюся расследованиями отравлений. В ней работали выбранные по жребию сенаторы и представители привилегированного сословия всадников. И без дела они не оставались.

Судебные процессы шли один за другим. В руки палача отдавали многих недругов Суллы из числа знатных римлян. Но одновременно под угрозой смерти была прекращена дикая торговля сомнительными медикаментами, которую вели в Риме знахари всех мастей, обычно – греки, рабы или вольноотпущенники.

Игра судьбы: Сулла, так опасавшийся ядов, сам стал их жертвой. Иначе и не объяснить неизвестную болезнь, симптомы которой были ужасны. Вот что Плутарх рассказывает про Суллу:

«Он долгое время не знал, что у него во внутренностях язвы, а между тем все тело его подверглось гниению и стало покрываться несметным количеством вшей. Многие были заняты тем, что днем и ночью снимали их с него, но то, что они успевали удалить, было лишь каплей в море по сравнению с тем, что нарождалось вновь. Все его платье, ванна, вода для умыванья, пища кишели этим разлагающимся потоком, – так развилась его болезнь. Много раз в день погружался он в воду, чтобы вымыть свое тело и очиститься. Но все было бесполезно».

Натуралистичному рассказу Плутарха, негативно оценивавшему санитарию Древнего Рима, можно не поверить. Вероятнее всего, тут немало вымысла. Однако дыма без огня не бывает. Всевозможные отравления стали частью повседневной жизни римлян. Их не пугала строгость закона, а тон в их ядовитом modus vivendi задавали сильные мира того. После самоубийства Клеопатры Октавиан Август, разочарованный в непредусмотренной по сценарию народного триумфа смерти египетской царицы, приказал вывезти в Рим в качестве военного трофея не только ее гардероб и богатейшую александрийскую библиотеку, но и челядь последней из Птолемеев. Включая и Музу, личного врача Клеопатры и большую мастерицу ядов. Ее услуги вскоре очень пригодились кое-кому влиятельному в Вечном городе.

Ливия Друзилла, третья жена Августа, была женщиной самолюбивой, волевой и расчетливой. Политика в Риме не считалась полем приложения талантов для представительниц слабого пола, Ливия же придерживалась на сей предмет совсем иного мнения. Власть и только власть, прежде всего, интересовала ее, и она была готова бороться за нее всеми доступными и недоступными средствами. И очень кстати тут оказались египетские маги и заклинатели из обоза Клеопатры.

Всех странных смертей, которые произошли в пору правления Октавиана, названного современниками Августом, и не перечислишь. Дион Кассий, историк и римский консул, пишет, что Ливия умертвила, прежде всего – с помощью ядов, девятерых человек. Чтобы защитить власть мужа и – главное – обеспечить права на престол ее сына от первого брака Тиберия. Жену первого римского императора подозревали в отравлении Марка Клавдия Марцелла, мужа Юлии, единственной дочери Августа, а затем – и в убийстве ядами двух внуков императора: Гая и Луция. «Жестокие мачехи готовят смертельный яд», – написал по этому поводу Овидий.

Октавиан везде и всюду представлял Ливию как идеальную мать семейства и верную свою спутницу и советчицу. И тем не менее, когда после празднования ими золотой свадьбы – после пятидесяти лет брака! – Август умер, в Риме заговорили, что его отравила хитромудрая Ливия, которую Калигула назовет позднее «Улиссом в женском платье». Тот же Дион Кассий сообщает, будто престарелый император скончался от напичканных ядом фиг (иначе – от инжира), которые он обожал. Обученный долгим жизненным опытом, чревоугодник Август опасался есть приносимые ему плоды и предпочитал сам собирать их в своем саду. Это его и подвело: «доброжелатели» ввели яд прямо во фрукты, висевшие на дереве. Августу оставалось их только сорвать, чтобы вскоре отойти к праотцам. Как утверждают специалисты по ядам, вероятнее всего злоумышленники напичкали смертельные плоды соком белладонны, иначе говоря – начинили фрукты атропином.

Нам остается лишь гадать, умер Октавиан Август, не оставивший прямых наследников мужского пола, насильственной смертью или нет, и имеет ли к этому какое-либо отношение – как утверждали современники – Ливия. Но факт фактом: императором стал Тиберий. Он не скрывал, что ненавидел свою мать, столь много сделавшую для его восхождения. Когда Ливия скончалась, сын отказался заниматься ее похоронами, и труп императрицы предали земле в полуразложившемся состоянии. Завещание ее Тиберий объявил недействительным, а сенату запретил воздавать Ливии какие бы то ни было почести. Почему? Уж не потому ли, что сын не мог простить матери ее «отравленное» прошлое?

Впрочем, римский ящик Пандоры был уже распахнут. Вот только малый список отравлений по италийской рецептуре.

«Победив царя Армении и подчинив Риму Каппадокию, Германик умер в Антиохии в возрасте тридцати четырех лет, что дало повод думать об отравлении», – сообщал в начале прошлого тысячелетия писатель Гай Светоний Транквилл, автор глобального труда «Жизнь двенадцати цезарей». Да, племянник Тиберия Юлий Цезарь Клавдиан по прозвищу Германик, усыновленный императором, был женат на внучке Августа влиятельной Агриппине и пользовался славой талантливого полководца и умелого политика. Кое-кто в Риме после побед Германика над германцами – отсюда и прозвище – сравнивал молодого военачальника с самим Александром Македонским и видел в нем наследника престола. Наверное, это-то Германика и погубило. Император послал военного героя в Сирию – на пагубный Восток, с глаз долой.

Перед смертью он долго мучился и кричал, что отравлен. И правда, на теле консула выступили пятна, а на губах появилась пена. Удивительно: в пепле погребального костра нашли нетронутое сердце Германика, древние римляне считали, что это верная примета отравления покойного.

Заговорили, что к убийству причастна Мартина, местная мастерица ядов, близкая к жене наместника в Сирии Гнея Кальпурния Пизона Младшего. С ним у знаменитого полководца тлел, точнее – горел нескрываемый конфликт. Когда началось следствие по гибели Германика, Мартину отправили в Рим для допроса, но по пути она скоропостижно скончалась: в узле ее густых волос нашли припрятанный яд. И тогда в метрополии еще больше начали подозревать Пизона, заносчивого, неуживчивого, и его жену Планцину, высоко ценимую Ливией. Тем более что перед смертью Германик успел написать письмо, в котором открыто обвинял Пизона и его супругу в убийстве. Когда сенат, понимавший, как популярен непобедимый полководец Германик среди римлян, выступил против Пизона, тот понял, что утратил всякую надежду на оправдание, и наложил на себя руки. Посмертно сирийский легат был признан виновным, но – не в отравлении, а… в «оскорблении величия римского народа»! Оплакивать Пизона было запрещено, значительную часть имущества его конфисковали, даже в посмертной маске ему отказали.

Впрочем, смерть Германика и самоубийство Пизона пришлись на период правления не Августа, а второго римского императора из династии Юлиев-Клавдиев – Тиберия. Тот демонстративно не выказал никакого своего отношения к двум этим прискорбным событиям, что дало потомкам право подозревать императора в участии в отравлении Германика. Тиберий, славный тем, что в его эпоху проповедовал и был распят Иисус Христос, отличился и иным образом. Он, остерегаясь отравления от Друза, единственного сына, давал ему попробовать первым все напитки, подаваемые при дворе. Кончились эти дегустации тем, что Друз и в самом деле был отравлен неизвестным ядом.

Не исключаю, что утверждения о цинизме Тиберия, готового с легким сердцем послать на смерть родного человека, не более чем вымысел. Как бы там ни было, но многочисленные жертвы Тиберия были, в конце концов, отомщены, и в роли бича богов выступил Калигула.

Все – как в древних, полузабытых мифах: одно чудовище с восторгом пожрало другое.

В XII столетии великий врач, астролог и переводчик с арабского на латынь итальянец Герард Кремонский, называвший белладонну «сонным паслёном», предупреждал об опасности этого растения: «Сия разновидность паслёна навевает сон… притом те, кто ее отведал, порою погружаются в сон весьма глубокий… в коем многие оканчивают свою жизнь». Блестящий знаток античности, этот представитель Толедской школы переводчиков так называемого высокого Средневековья знал об использовании атропина у древних греков. Так, последователи культа Диониса, бога виноградорства и религиозного экстаза, на их праздниках, которые так и назывались дионисийскими, добавляли сок белладонны в вино. После этого их посещали невероятные видения атропиновых галлюцинаций.

Искала последней помощи у белладонны и легендарная царица Клеопатра. После того, как в 31 году до нашей эры ее любовник Марк Антоний потерпел сокрушительное поражение от Октавиана в морской боитве при Акциуме, властительница Египта решила найти подходящее средство для принятия быстрой смерти. Клеопатра – судя по найденным при раскопках монетам с ее профилем, вовсе не была красавицей; уж не наркотическими ли средствами завоевывала она любовь мужчин? – принялась испытывать разные яды. Естественно – не на себе, для этого при дворе служили рабы. И одним из первых решений египетской царицы, провозглашавшей себя потомком фараонов, было использовать сок белладонны. Кубок с этой ядовитой жидкостью дали рабу, который все выпил и мучительно умер на глазах Клеопатры. Тогда она поняла, что белладонна – вовсе не для нее. Клеопатра желала быстрой смерти, и такой, когда бы тело и лицо ее не были обезображены…

О пагубном действии атропина из белладонны, названной им как «сонная дурь», писал во II веке нашей эры и великий римский сатирик Ювенал (автор фразы «хлеба и зрелищ».) Жрецы Беллоны, латинской богини войны, просили ее покровительства, введя себя в состояние наркотического транса. Этому способствовал отвар белладонны или белены, прозванной «неряшливой сестрой» белладонны. Проснувшись, жрецы вспоминали об испытанном ими состоянии полета, во время которого они слышали трубный голос воинственной богини. И действительно, ощущение полета – вот традиционный атрибут сумасшедшего воздействия паслёновых ядов. В этом на собственном опыте убедился немецкий ботаник XIX века Август Шенк. Он решил проделать несколько неожиданный эксперимент. Зажег семена белены и стал вдыхать их едкий дым. Неожиданно почувствовал странное возбуждение, его накрыло состояние блаженства. И тут ноги увеличились в объеме, вздулись и отделились от туловища, превратившись в крылья. Он ощутил, что парит, как птица! Летит, словно средневековый ведьмак, оставив бренную землю…

Да, неспроста белену и белладонну считали компонентом знаменитой мази ведьм и колдунов – «летучей мази»! В начале прошлого века немецкие естествоиспытатели, исследовавшие историю ведовства, попытались создать это снадобье, руководствуясь найденными ими документами средневековых алхимиков. Уже при втирании «летучей мази» в кожу испытуемых все они… Нет, они не вспорхнули в небеса, а заснули свинцовым сном и спали потом целые сутки кряду. Затем вспоминали, что чувствовали себя наяву, а не во сне вовлеченными в карнавальное путешествие, в неистовый водоворот – с бешеными танцами и оглушающей музыкой. Поистине: невыносимая легкость бытия.

Страшные «травы», белена и белладонна… В старинных легендах говорится, что эти растения принадлежат самому лукавому, который ухаживает за ними в свободное от каверз роду людскому время. Заполучить настоящие, поистине дурманные, белладонну и белену можно только в одну ночь в году – Вальпургиеву, когда сатана готовится к шабашу и ведьмы берутся за метлы и ступы. Неудивительно, что из паслёновых готовили зелье, которое затем облегчало ведьмам смерть на костре. До самого конца XVIII века, парадоксально смело вошедшего в историю как век Просвещения, казнили женщин, названных – не только инквизицией, но и, казалось бы, цивилизованными государствами – «ведьмами», на площадях Европы. И нередко, когда осужденную вели по брусчатке на костер или на лобное место, кто-то из сочувствующих зевак в толпе незаметно передавал несчастной немного белены или белладонны. «Колдунья» проглатывала «адское» зелье и в опьянении легче уходила в мир иной.

И еще о белене. О ней, треклятой!.. Узнаёте?

Все правильно: у Шекспира призрак отца Гамлета рассказывает сыну, как его убили соком белены. Однако сок белены не свертывает кровь, тут Шекспир дал маху, – видимо, ради «фигуры речи». Содержащиеся в соке белены алкалоиды – атропин, гиосциамин, скополамин – яды отнюдь не гемолитического, а нервно-паралитического действия. Да и симптомы отравления у короля должны были быть совсем иными: судороги, потеря разума, бред, а потом уже – смерть… И еще: способно ли такое адское зелье проникнуть в организм через ухо? Если барабанная перепонка в нем цела, жидкость в голову, казалось бы, никак проникнуть не может… Не все так просто.

Среднее ухо представляет собой замкнутую полость объемом около одного кубического сантиметра, расположенную в толще височной кости. От слухового прохода ее отделяет тоненькая барабанная перепонка из трех слоев: наружного, похожего по строению на кожу, внутреннего – слизистой оболочки и находящегося между ними соединительнотканного слоя, состоящего из эластичных волокон, расположенных циркулярно и радиально. Выходит, барабанная перепонка представляет собой гибкое и в то же время весьма прочное образование. Она служит надежной преградой против попадания в среднее ухо пыли, воды, микроорганизмов. Следовательно, сок белены никак не мог попасть в барабанную полость отца Гамлета. Если бы убийца поразил несчастного короля в нос или в рот, совсем другое дело: яд легко может всосаться через слизистую оболочку. Но через слой кожи, выстилающей барабанную перепонку снаружи, любая жидкость проникнуть физически не сможет.

Уильям Шекспир, будучи мастером образов, при этом весьма придирчив к фактам, он – «документалист»… А что если скополамин белены абсорбировался организмом путем диффузии яда через ушную ткань отца Гамлета (современные медики считают, что это вполне возможно)? В таком случае всего несколько миллиграмов едкого вещества попали бы в кровь, но их вполне достаточно, чтобы убить человека. И еще – нечто более вероятное. А что если в барабанной перепонке короля Дании было маленькое отверстие? Совсем маленькое… В Европе в Средневековье тысячи детей страдали золотухой, не щадившей ни лачуг, ни дворцов. Одно из гадких последствий этой болезни – перфорация барабанной перепонки: образование на всю жизнь маленьких, проколотых болезнью дырочек в среднем ухе. К слову, это хроническое поражение может постигнуть и того, кто перенес в нежном возрасте коварные корь или скарлатину. Разве все это не означает, что датского короля отравили именно так, как написал великий Шекспир?

С самых древних времен в разных частях Европы люди считали, что белладонна обладает волшебной силой. Веточку ее нередко вешали в домах у очага, считалось, что она способствует богатству, деторождению и отгоняет злых духов. Особенно бытовало это поверье в некоторых землях обширной и разделенной на многочисленные государства Германии. Точнее даже – огромного германского ареала: от Батавии до Скандинавии. Германцы всегда отличались мистической чувственностью. Видимо, сказывался генетический код, сформированный еще во времена героев Валгаллы, священного древа Ирминсуль и «берсерков» – людей-медведей, под дурманом красавки и белены выходивших обнаженными в одиночку с двуручным мечом против целого воинства неприятеля.

Немцы знали и понимали ядовитые тайны германских лесов, чего никак не скажешь о «подбитых ветерком» – спасибо Пушкину! – французах. На собственном опыте у меня было немало возможностей убедиться в том, что потомки галло-римлян с легкостью необычайной путают бузину и дикую сливу-терновку, волчью ягоду и барбарис… Как-то мы с женой во время моего собкорства во Франции собирали под Парижем в одном из загородных парков кизил – очень удивились, когда его увидели! Французы взирали на нас с нескрываемым ужасом: «Месье-дам, эти ягоды ядовиты, вы умрете!» Неудивительно, что, как сообщается в архивах Наполеоновских войн, в 1813 году французские солдаты отступавшей на Запад после катастрофы великой армии в России стояли биваком под городом Пирна в Саксонии и решили полакомиться апетитными, зрелыми ягодами, обильно растущими на поляне. Отравились – все до одного. Это была белладонна.

Любопытная деталь: чем выше человечество уходило от Античности вверх по древу времени, тем реже применялись при отравлении атропиновые средства. Белладонну, белену и другие «дурные травы» в сторону отставили другие яды. Прежде всего – мышьяк. И свершилась метаморфоза: белладонна все больше начала входить в арсенал не отравителей, а эскулапов. В девятой редакции «Эдинбургской фармакопеи», вышедшей в 1803 году, – это медицинское руководство, появившееся на свет в Шотландии в начале XVII века, состояло из рецептов и способов изготовления лекарств – указано следующее: белладонна пригодна при лечении чумы и лихорадок, паралича, апоплексии, эпилепсии, коклюша, даже бешенства… Измельченный корень можно применять и в виде порошка, и настаивать его. Рекомендовалось дозу постепенно повышать до тех пор, пока не возникнет «тугота в горле»… Советовали использовать экстракт белладонны и при подготовке операции по удалению катаракты.

Трудно поверить, что атропин, смертоносный яд, способен стать антидотом, но это так. Во-первых, он является эффективным противоядием от другого мощного токсина: физостигмина. Этот яд, воздействующий на блуждающий нерв, который идет от мозга к внутренним органам, замедляет сердцебиение и вызывает желудочные спазмы. Атропин может снять это.

Дело в том, что действие его как антидота связано с так называемой информационной молекулой – ацетилхолином[23]. Когда он выполняет свою работу по передаче сигнала через синаптическую щель[24], организм от нее избавляется. Для этого служат специальные ферменты – холинэстеразы[25]. Их можно сделать неактивными, воздействуя на них, скажем, фосфорорганическими веществами, к их числу относятся и многочисленные инсектициды, выделенные в класс органофосфатов. Но не о них сейчас речь, а о боевых веществах. Они патологически опасны, ибо их преднамеренно люди сделали таковыми. В их число входят, в частности, нервно-паралитические газы. Самым известным из них, пожалуй, является зарин.

Зарин поглощается холинэстеразами, в итоге эти ферменты перестают работать. Однако нервы продолжают производить ацетилхолин. Избыток его накапливается в синаптической щели, постоянно активируя одни и те же рецепторы. Как следствие: нарушение деятельности органов, происходят спазмы, а затем – паралич. Нервно-паралитические средства успешно блокируют холинэстеразы, и минимальное количество отравляющего вещества уже представляет летальную угрозу. В числе первых симптомов отравления зарином – ухудшение зрения, слепота. И жертва стремительно погибает из-за паралича нервов и мышц. Первыми поражаются сердце и легкие.

Зарин представляет собой бесцветную жидкость, но такую летучую, что в воздухе легко возникает смертельная концентрация паров яда. Он не имеет запаха, и люди не сразу осознают, что они поражены. Спасает только своевременная инъекция сразу двух антидотов: атропина и пралидоксима. Главную роль тут играет атропин, спасительный яд блокирует рецепторы ацетилхолина. А следом пралидоксим бросается в атаку на молекулы зарина, высвобождая холинэстеразы.

Учитывая этот «двойной удар», солдат, отправляемых в зону военных действий, непременно экипируют шприцами с атропином и пралидоксимом. Эта предосторожность должна защитить бойцов в случае нервно-паралитической атаки… Впрочем, палка получается о двух концах. Если солдат сделает себе укол атропином без нужды, скажем, по ошибке, он может превратиться в жертву атропинового отравления. Скажите, напрасная тревога? Вовсе нет. Во время антииракской операции «Буря в пустыне», проходившей в Персидском заливе в 1990–1991 годах, некоторые американские военнослужащие вкалывали себе в мягкие ткани тела атропин, полагая в панике, что против них начата Саддамом Хусейном химическая атака.

Прецеденты этому, надо сказать, были. В отличие от Адольфа Гитлера, который завалил арсеналы Третьего рейха изобретенным немцами в 1938 году зарином, но так и не решился его применить, опасаясь ответной атаки союзников, Саддам Хусейн не побрезговал использовать это оружие массового поражения. В 1988 году иракский диктатор подверг газовой атаке некоторые деревни курдских повстанцев. Помимо боевиков тогда погибли женщины, старики и дети. Ирак решительно публично отвергал применение им нервно-паралитического газа, однако через пять лет после трагедии истина – как чаще всего случается – все же всплыла на поверхность. Курды тайно собрали в воронках от бомб осколки иракских снарядов и доставили их в Великобританию, в Центр химической и биологической защиты в Портон-Дауне. Там английские специалисты определили на краске отдельных осколков очевидные остаточные следы зарина.

К сожалению, атропина под рукой у курдских повстанцев в тот злосчастный день не оказалось. Отсюда – и большое число жертв химической атаки… Да, таков уж характер у своенравного атропина: кого-то он калечит, а кого-то – и лечит.

Это сладкое слово: venena.

Что и говорить, Восток – дело тонкое! Массовое применение ядов пришло в Древний Рим с Востока, но всевозможные «приворотные зелья», распространяемые фессалийскими знахарями (вспомним Медею!), пользовались популярностью на италийском «сапожке» еще до походов легионеров в Персию и в Египет.

Плутарх упоминает о Ромуле, одном из братьев – основателей Рима, издавшем закон о том, что «муж имеет право отречься от жены, отравившей своих детей». Впрочем, яды не были для Рима орудием его внешней политики: ведя ожесточенную борьбу с властителями Европы и Азии, латиняне, насколько известно, не прибегали к отравлениям зарубежных соперников. Государство, основанное сыном Марса, считало для себя слишком низким убирать своих врагов ядами. Красноречивый Тит Ливий, историк I века до н. э., написавший «Историю от основания города» в 142 книгах, рассказывает об интереснейшем эпизоде в летописи Вечного города.

Говорится о соперничестве римлян с царем Эпира – государства на северо-западе Греции – Пирром, родственником Александра Македонского. В III веке до н. э. рыжеволосый Пирр с внушительной армией переправился через Адриатическое море и собирался пойти на Рим. И тут лекарь, служивший при дворе Пирра, в 278 году до н. э. неожиданно связался со штабом римского военачальника Гая Фабриция Лусцина и предложил консулу отравить царя Эпира за вознаграждение. Обещал дать Пирру яд вместо лекарства. Если бы такое покушение не получилось, то предусматривался и запасной вариант: сын врача служил при дворе виночерпием и мог бы дать царю эпиротов, от которых римляне потерпели уже несколько ощутимых поражений, отраву во время трапезы…

Соблазнительное предложение обсуждалось в римском сенате, который его с возмущением отверг. Более того: Гай Фабриций Лусцин и Квинт Эмилий Пап, другой консул, послали Пирру гонца и сообщили в письме своему врагу, что его эскулап дважды предатель. Он и нарушил клятву Гиппократа, и изменил присяге монарху. Послание заканчивалось насмешкой, консулы писали, что Пирр, «видимо, не способен судить одновременно и друзей, и врагов». В Риме осознавали, что для престижа и морали города публичное уничтожение недруга с помощью яда стало бы «Пирровой победой», уже вошедшей тогда в историю, то есть – равносильно поражению.

Совсем другое дело – римская великосветская жизнь и нескончаемая борьба за власть на берегах Тибра.

Первый крупный скандал с отравлениями, о котором до нас дошли сведения, относится к 331 году до н. э. История эта не касалась политической верхушки Рима, и тем не менее жертвами оказались некоторые высокопоставленные лица. А началось все с того, что с пугающей частотой римляне стали фиксировать смерти граждан от отравлений, прежде всего – из знатных родов. Следствие благодаря письму от рабыни, поступившему в сенат, выяснило, что преступницами являются матроны из именитых семей.

Существует несколько версий с объяснением этой эпидемии отравлений. Одни историки считали, что действовала своеобразная секта античных феминисток, уничтожавших альфа-самцов римского социума (ведь убивали только мужчин: супругов и любовников!.) Другие летописцы склонялись к мысли, что отравительницы сами стали жертвами неверно дозированных лекарств, прописанных лекарями их супругам и родственникам. Третьи полагали, что знатных матрон куда больше интересовали не перспективы получения наследства, а магические, колдовские опыты…

Как бы то ни было, слово veneficium, означающее на латыни и «отравление», и «колдовство», которое впервые прозвучало на судебном процессе, на века отметило большую римскую историю ядов. Наказано было более ста матрон-отравительниц. Двадцать из них приговорили публично выпить ту самую отраву, которую они представляли как «безобидное целебное средство». Первыми были Корнелия и Сергия, упорно стоявшие на том, что они давали своим мужьям не яд, а лекарство. Едва женщины выпили этот «медикамент», как тут же скончались у всех на глазах. Экзекуция была настолько душераздирающей, что надолго защитила Рим от практики массовых отравлений. Однако спустя полтора столетия в Вечном городе вновь вспыхнули страсти, связанные с venena – ядами.

В 180 году до н. э. власти заметили, что резко выросла смертность, вызванная странными обстоятельствами, – люди умирали в результате отравлений. Возникли подозрения о преступном заговоре: ведь значительную часть погибших составляли персоны весьма известные, причастные к политическим кругам. Преторы, высшие судебные лица, начали расследование и вскоре обнаружили виновных. Истинные мотивы преступников история не называет. Возможно, это был результат вакханалий, традицию которых привезли с Востока с сопутствующим ей злоупотреблением магическими снадобьями с наркотическим эффектом. Возможно, в городе действовала хорошо организованная банда злодеев, специализирующихся на применении ядов с целью завладеть чужим добром… С подачи следствия осуждено было около трех тысяч человек. Особо заметных людей среди них не было, за исключением, пожалуй, одной известной персоны.

Ее звали Кварта Гостилия. Она отравила своего мужа, консула Гая Кальпурния Пизона, героя войны в Испании и правителя Лигурии, через два месяца после его очередного избрания. Когда городской префект прислал своих вигилов (полицейских), чтобы арестовать матрону, Гостилия была как неживая, ни на что не реагировала. Она была подавлена, уничтожена: замысел провалился из-за того, что на нее донесла ее собственная семья! А ведь она старалась не для себя – для сына.

Дело в том, что матрона обещала Квинту, своему сыну от первого брака с претором Гнеем Фульвием Флакком: «Всего через два месяца ты станешь консулом». Опрометчивая декларация! Особенно после его недавнего поражения на консульских выборах. Правда, по их результатам Квинт Фульвий Флакк стал суффектом – заместителем при отчиме-консуле. Слабое успокоение: теперь молодому человеку предстояло долго ждать, чтобы или испытать судьбу на следующих выборах, или… Существенная деталь: согласно правилам магистратуры, если консул скоропостижно умирал во время исполнения мандата, на его место садился суффект и исполнял консульские обязанности до новых выборов.

И тогда предприимчивая Кварта Гостилия решила внести коррективы в политическую систему Рима и насилием обеспечить сыну желанную должность. Она замыслила убить своего мужа-консула, и тогда бы вакантное место после смерти Гая Кальпурния Пизона мог бы занять его пасынок. Матрона отравила супруга, но преждевременная кончина политика вызвала подозрение у его родни. Семья знаменитого консула, выходца из влиятельного плебейского рода Кальпурниев, обратилась за поддержкой в полицию. Гостилию казнили, по римскому обычаю, ее же собственные родственники. Задушили в присутствии свидетелей: dura lex sed lex.

Но погибла она не напрасно: после осуждения Гостилии ее сын Квинт, согласно тем же самым непререкаемым римским законам, все-таки стал консулом. Впрочем, его самоотверженная мать так никогда об этом и не узнала. Вот такая материнская жертва под флером ядов…

На рубеже тысячелетий отравления превратились в Риме в будничную примету жизни. Они происходили и от ядовитых растений и фруктов, обильно завозимых в метрополию с завоеванного легионерами Востока, и от сильно действующих лекарств, широко продаваемых и ошибочно принимаемых… Страшнее другое: отравления массовые – отчаянные, от безысходности и, можно сказать, организованные. В таких масштабах, когда погибали если не тысячи, то многие сотни людей.

Спросите: «А как же русский яд? Неужели пропал без следа?» Не так все просто. Он пригодился императору, но службы своей достойно не сослужил.

11 апреля 1814 года, через пять дней после отречения, когда уже во дворце Фонтенбло начались сборы к выезду смещенного императора на остров Эльбу, Наполеон простился с Арманом де Коленкуром и ушел в свои апартаменты. Там достал походный несессер, с которым никогда не расставался, и вынул «русский пузырек», пролежавший полтора года. Открыл – и выпил залпом концентрат опиума!

Отрешенный от власти император, испытывая страшные мучения, оперся о ломберный столик, который с грохотом упал. На шум прибежал де Коленкур, к счастью, находившийся недалеко. Он стремглав бросился к Наполеону, приняв приступ за болезненные желудочные колики, которые изредка случались и раньше. Кинулся звать доктора, но Бонапарт попытался удержать де Коленкура. Однако он все равно вырвался и разбудил Ювана, того самого эскулапа, который под Малоярославцем, выполняя приказ императора, изготовил для него яд. Юван увидел на столе открытый пузырек в форме дольки чеснока и все понял:

– Как вы могли, сир?!..

– Яд слаб, – сквозь боль выдавил из себя Наполеон, – или он выдохся, разложился… Дайте мне немедленно нового опиума!.. Быстрее! Какая боль!..

Юван взмахнул руками, словно отталкивая кого-то от себя, и – прочь-прочь! – бросился к двери:

– Простите меня, сир… Я уже стал преступником один раз. Этого больше не повторится…

– Предатели, кругом предатели! – Наполеон корчился от боли.

– Я достану противоядие для вас, сир! – крикнул де Коленкур.

– Не смейте! Я должен умереть… Я хочу…

Бонапарт мучился несколько часов. У него вырвалось среди страшных конвульсий:

– Как трудно умирать! Как прекрасно было бы погибнуть на поле битвы! Почему я не был убит в Арси-сюр-Об!..

«Русский яд» оказался не смертельным. Больше Наполеон попыток самоубийства не повторял и о покушении на свою жизнь не вспоминал.

Но отрава из Малоярославца нет-нет, да и напоминала о себе. У Бонапарта участились нестерпимые желудочные колики, сопровождаемые тягучей головной болью, а порой и головокружением. Такой сильный приступ случился у него и 15 июня 1815 года. В Бельгии, недалеко от деревни Ватерлоо. Последняя битва императора завершилась его разгромом – даже без участия русских войск. А низвергнутого властителя Европы семь лет спустя все-таки достал яд. Другой – английский.

Углубляться в историю об отравлении Наполеона на острове Святой Елены, думаю, не стоит. Смысла нет. Во-первых, англичане – высокомерные, циничные и уверенные в своей безнаказанности – могли отравить в пустыне океана кого угодно, а не только беззащитного, одинокого, брошенного всеми Бонапарта. А во-вторых, сомневаться сегодня в том, что Наполеон был отравлен, это все равно что отрицать, что планета Земля является частью Солнечной системы. Окончательно явным это стало благодаря… волосам!

Началом разоблачения, затерявшегося в веках, как часто случается, послужила книга. В 1955 году во Франции были изданы мемуары Луи Маршана, преданного слуги Бонапарта. Они пылились где-то на стеллажах архивов, пока ученые не снизошли до них и не дали им свет. В этих воспоминаниях месье Маршан безыскусно описывал день за днем будни Наполеона на острове Святой Елены и упомянул вскользь, что император дарил друзьям на память пряди своих волос… Замечу, такова древняя традиция разных народов, сохранили ее до XIX века и корсиканцы. По распространенным среди горцев представлениям, волосы, подаренные мужчиной, – это глубокий символ. Ибо они – носитель жизненной мощи: растут, как верили раньше, даже после смерти их обладателя. А по библейскому преданию о герое Самсоне, именно волосы были вместилищем его титанической силы и неотразимой мужественности.

И вот совершенно случайно эти мемуары попали на глаза шведскому врачу Стену Форшвуду, историку-любителю. Он залпом прочел книгу и сопоставил с тем, что изучал о бонапартистской эпохе прежде. Там, в частности, сообщалось, что – по весьма популярной версии – Наполеон умер от отравления мышьяком. Гипотеза требовала подтверждений. И швед, ухватившись за историю с волосами, решил все проверить сам.

Тут необходимо уточнение. Судебно-медицинская экспертиза признает около тридцати симптомов отравления мышьяком. У Наполеона из них после изучения его останков обнаружили не менее двадцати! И все равно упорный Форшвуд решил дойти в своем расследовании до конца, убедиться самолично в отравлении императора.

Не стану рассказывать, каких сумасшедших стараний это ему стоило. В финале – после долгих приключений шведу удалось найти и собрать пряди волос Бонапарта за разные периоды его пребывания на острове Святой Елены: за 1816, 1817, 1818 и 1821 годы. Метод анализов, к которым прибегнул Форшвуд, был следующим. В Глазго, в университетской лаборатории под началом профессора Смита, волосы французского императора были взвешены и запаяны в миниатюрные контейнеры. В таком состоянии их отправили в Харвеллский институт атомной энергии близ Лондона. Там присланные образцы бомбардировали термическими нейтронами – ядерными частицами – в течение суток. После сравнения образцов с контрольной группой удалось с предельной точностью определить общее количество яда, попавшего в организм Бонапарта.

Надо заметить, что Форшвуд понимал двусмысленность ситуации: английские ученые помогали в расследовании, где единственными подозреваемыми и претендентами на скамью подсудимых Истории были их соотечественники, пусть стародавние – но тем не менее предки-британцы. Поэтому до завершения анализов швед не информировал коллег-англичан, чьи анонимные пряди они так тщательно исследуют… Позднее, после обнародования результатов, такая сдержанность Форшвуда неоднократно становилась предметом шуток по обе стороны Ла-Манша. Сухой ответ, который получил швед, говорил сам за себя: «После проведенного анализа обнаружено, что образец, посланный вами и помеченный Н.S., содержит 10,38 микрограмма мышьяка на один грамм волос. Эта пропорция свидетельствует, что искомое лицо получило относительно высокое количество мышьяка».

Иначе говоря, масса мышьяка в волосах свергнутого императора в момент его смерти превышала принятую норму в 13–15 раз! Произошло убийство Наполеона, это несомненно. И тут вопрос: было ли это медленное, подспудное отравление Бонапарта на протяжении шести лет его заточения на острове или жизнь гения была отнята с помощью лишь одного пакетика отравы, подсыпанной злодеями украдкой?

У англичан на острове Святой Елены – надо сказать – был накоплен опыт отравлений только в один прием. Так, если верить дневниковым записям Гурго и Маршана, бывшим в ссылке вместе с Наполеоном, был убит в 1818 году мышьяком Жан-Батист Чиприани, домоправитель Бонапарта. Этот корсиканец был из семьи, близкой и давно знакомой Наполеону, и пользовался его особым доверием. Чиприани, безусловно, слишком много знал, за что и пострадал. Любопытно, что англичане после того, как скончался Чиприани, объявили его своим тайным двойным агентом. Дескать, земляк Наполеона, узнав, что Бонапарту донесли об его предательстве, предпочел покончить с собой с помощью крысиного яда. Мне эта версия кажется фальшивой. Хотя бы потому, что об англичанине, ставшем предателем, говорить можно, о корсиканце же – нет. Гордый горец на такую грубую измену не пойдет…

К тому же слишком много темных пятен в истории с Чиприани. До того, как он добровольно стал мажордомом Наполеона и отправился вместе с ним в ссылку, корсиканец владел во Франции компанией морского судоходства. Именно поэтому, вполне возможно, англичане видели опасность в слуге Бонапарта: а что, если Чиприани, воспользовавшись своими профессиональными связями, организует бегство императора?!. Лучше всего для Лондона было просто-напросто убрать этого человека. Так англичане и сделали: в книге гражданских актов острова Святой Елены вообще забыли зарегистрировать сам факт смерти Чиприани. Да и его могила – большую сумму на захоронение дал лично Наполеон – исчезла с протестантского кладбища, причем – вместе с надгробным камнем. Кому потребовалось под жесточайшим британским контролем уничтожить не только покойника, но и саму память о нем?

…А пытливый Форшвуд не успокаивался. Он решил получить доказательства того, что англичане сознательно, с размеренной педантичностью убивали Бонапарта малыми ядовитыми дозами. Изучая волосы императора, взятые в разные периоды времени, швед сумел составить диаграмму, которая фактически доказывала, как убивали Наполеона начиная с октября 1817 года.

После его смерти врачи поставят диагноз: «болезнь от потери сил». Рак желудка? Или нечто другое?.. Сопоставив данные своих экспериментов с документами, Форшвуд назовет и имя непосредственного убийцы Наполеона: маркиз Шарль-Тристан де Монтолон. Этот генерал был приставлен Бурбонами к Бонапарту и отвечал за его так называемое «лечение». У де Монтолона, попавшего в число сопровождающих Наполеона в изгнание, был личный интерес расправиться с экс-императором. Дело в том, что у него была любовная интрижка с мадам генеральшей (как говорят, владевшей записками маркизы де Бренвилье, профессиональной отравительницы.) Кроме того, де Монтолон знал, что в завещании Бонапарта он был указан как один из его наследников (после смерти Наполеона генерал и взаправду получил ощутимую сумму, которая поправила его пошатнувшиеся финансовые дела).

Медикаменты же, которыми пичкали Наполеона лекари на острове, скорее убивали, нежели излечивали. Так, к маю 1821 года консилиум английских врачей прописал Бонапарту, испытывающему острое недомогание, сильное слабительное: десять кристаллов хлористой ртути (опять эта ртуть!). Неоспоримый факт: сама по себе хлористая ртуть, иначе – каломель, не ядовита. В XIX веке врачи прописывали ее больным постоянно… Но каломель становится смертельно опасной в сочетании с горьким миндалем. А Наполеон на острове Святой Елены каждый день пил оршад – освежающий, прохладительный напиток из миндального молочка с сахаром. Известно, что миндальные орехи, из сока которых состоит молочко, содержат синильную кислоту.

Что это такое, думаю, объяснять не надо: синильная кислота с ее производными цианидами является самым быстродействующим ядом, известным человечеству. Она имеет свойство активизировать хлористые соединения ртути, обычно инертные в каломели. Человек, ставший жертвой комбинации этих веществ, быстро теряет сознание, слепнет и глохнет. Его нервная система и мускулатура еще действуют некоторое время, но потом все равно перестают функционировать. Впрочем, организм человека так устроен, что он способен оперативно среагировать на отраву (иначе смесь оршада и каломели не назовешь), жертву вырвет или у нее начнется диарея. Чтобы этого ни в коем случае не произошло, Бонапарту врачи-убийцы за два дня до отравления прописали мощную дозу слабительного, в пять раз больше принятой нормы. В итоге ослабленный желудок Наполеона не освободился от ядовитой смеси, и произошло то, что должно было произойти: неизбежная смерть через день, максимум два. 5 мая 1821 года «маленький капрал» умер.

Через девятнадцать лет после погребения низвергнутого императора его останки были перевезены с почестями в «нежную Францию». Когда вскрыли его могилу, все ахнули: тело Наполеона не бальзамировалось, но оно не было тронуто тлением. Особенно поражал контраст между истлевшей одеждой и обувью и прекрасно сохранившейся плотью. Казалось, что Бонапарт спал… Чудо объяснялось весьма тривиально. Так действует мышьяк, предохраняющий человеческие ткани от разложения. Они словно деревенеют.

Еще за два месяца до своей смерти, как отмечает в мемуарах доктор Франческо Антоммарчи, бывший император произнес: «Разве можем мы сомневаться, что наш смертный час предопределен».

Наполеон вновь ошибся: час его смерти назначил не Господь, а хладнокровно рассчитали врачи-убийцы… Впрочем, даже в том, что касается времени и выбора смерти, Александр I, русский победитель Бонапарта, переиграл его. Ведь царь, по одной из исторических версий, сам назначил себе час формального ухода в мир иной. Как задумал, так и сделал.

– «Там, где не пробьется с боями могучий воин, легкими, небесными шажками пройдет прекрасная пери» – разве не так гласит турецкая пословица?

Кутузов потупил единственный глаз (правого глаза у него не было после ранения в бою с турками в Крыму; пуля вошла в левый висок и вышла в правую глазницу, не задев мозга). Всем своим видом Михаил Илларионович показывал, что нижайше просит хозяек быть снисходительнее к нему – старому, измученному ранениями солдату, который поражен неотразимой красотой трех красавиц, сидящих перед ним. К незадачливому дипломату поневоле, к тому же плохо говорящему по-турецки.

Они и в самом деле были удивительно красивы, эти три яркие блондинки, столь экзотично смотрящиеся в Стамбуле, городе по расположению южном, а по темпераменту – восточном. Михри-шах (Луноликая шахиня) являлась в этом трио главной. По имени Агнес, дочь грузинского священника, выкраденная на Кавказе чеченскими абреками, она после невероятных испытаний превратилась из рабыни в жену султана османов Мустафы III и стала матерью султана Селима III. По-турецки: султан-валиде, а по-европейски: мать-императрица. Получившая в юности прекрасное образование, Луноликая обладала не только сильным характером, но и широтой ума, независимостью мышления. Поэтому так внимательно всегда прислушивался к своей любимой грузинке, прозванной Гюрджю Гюзели (Грузинская красавица), султан Мустафа, поэтому так уважал мнение матери султан Селим. Кутузов знал, что – по сути – именно дочь кавказского попа сейчас управляет огромной империей османов.

Какая-то бойкая маленькая птичка опустилась на пышный розовый куст, рядом с которым сидела вторая красавица – Хадиджа-ханум, дочь султана Селима и Михри-шах. Разговаривая в саду с прекрасными стамбульскими гуриями, Кутузов незаметно перешел с турецкого на русский и заметил, что Хадиджа-ханум так же, как и ее мать, прекрасно понимает его.

– Не усердствуйте, генерал, – поняла его уловку Михри-шах. – Если хотите, можем говорить по-русски. Но, чтобы сделать приятное Нахши-диль, – султанша показала рукой на свою соседку, – лучше изъясняться по-французски.

Третья красавица – Нахши-диль (Драгоценное сердце) – улыбнулась и в ответ лишь слегка кивнула. Этого жеста было достаточно, чтобы на мгновение ослепить русского генерала: ее светлые волосы были усыпаны бриллиантами, как росой.

Кутузов знал, что француженка Нахши-диль – бывшая наложница султана Абдул-Хамида I, стала матерью султана Махмуда II. Нахши-диль, наверное, чтобы проверить образование русского, заговорила по-французски. Кутузов с радостью перешел на этот язык королей и мыслителей. Бегло – все-таки это язык детства, прошедшего под контролем французских гувернеров, – посланник Екатерины II начал объяснять, что России и Турции, историческим соседям, лучше жить в мире.

«Плохой мир все равно лучше хорошей войны», – как всегда в критические моменты, прибег к прибаутке тот, кого прозвали при дворе султана Белым лисом. Кутузов принялся объяснять, что Крым, исторически русский, теперь вернулся в лоно Отечества и что туркам его уже никак не вернуть. Другое дело – свободный проход русских кораблей через проливы Босфора: без этого не может быть взаимовыгодной коммерции, а торговый союз с Россией сулит османам немалые «авантажи»!.. Все три одалиски согласно кивали. Распаляясь в красноречии, Кутузов тем не менее сумел нарушить турецкие неписаные каноны и на несколько секунд поднял глаза, – точнее, глаз – и сумел разглядеть и роскошь женских форм, прикрытых кокетливым муаром, и изысканность восточных одежд.

Невиданная миссия полководца, волею императрицы Екатерины II ставшего дипломатом, российским посланником в Стамбуле, закончилась успешно. Михри-шах согласилась повлиять на супруга и обещание выполнила: все требования России, включая свободный транзит русских судов по Босфору, были со временем удовлетворены султаном. Мудрая «валиде» – «мать-султанша» – была очарована статью и обаянием старого русского воина. К тому же она оценила его предприимчивость и храбрость. Ведь, когда официальные переговоры Санкт-Петербурга и Стамбула о торговых тарифах и размерах пошлины за проход в проливах зашли в тупик, русский генерал-посланник пошел на крайние, невиданные и никем не опробованные раньше меры: проник в гарем к султану, чтобы найти «чисто женские» рычаги влияния на него.

Как у Кутузова это получилось – уже другой вопрос. Интриговал, подкупал чиновников, вручал дорогие подарки евнухам. И пролез! Правда, только в сад гарема, но все равно пролез. Ловкий и гибкий, как змея.

Плотная завеса тайны традиционно окружала гарем. В Европе широкая публика узнала о нем только в начале XVIII века, когда французский востоковед Антуан Галлан перевел и опубликовал «Тысячу и одну ночь». Кутузов нарушил табу и едва не поплатился жизнью за это. Ведь, согласно исламской морали, дерзкого чужеземца, к тому же христианина, проникшего в гарем султана, надлежало казнить. Русского посла спас старший евнух, командующий охраной гарема. Он, пропустивший Кутузова за гигантскую мзду, заявил султану, что дипломат на самом деле – «главный евнух двора Екатерины Великой». Неизвестно, поверил ли по-настоящему в это Селим, но сделал вид, что поверил.

Любопытно, что эта экзотическая строка в биографии замечательного полководца, много раз раненного, битого, нашла своеобразное отражение в символике секты скопцов, существовавшей в России с XVII столетия. (О них, кстати, рассказывает Александр Дюма-отец в своих путевых записках «Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию»). У этих «агнцев Божьих» портрет Кутузова, «тайного скопца» – как утверждали эти «белые голуби», – почитался наравне с иконой Христа.

Вернувшись с триумфом в Санкт-Петербург, Михаил Кутузов рассказывал в высоких казенных инстанциях об удивительных женщинах, окружающих турецкого султана. Полководец еще не догадывался, что через десять лет ему придется воевать не на жизнь, а на смерть с Наполеоном. Он восхищался Нахши-диль, она же – Накшидиль-султан или Накши-кадын. Восхищался ее красотой и умом… Кутузову было известно, что она француженка, но – не более того. Старый русский генерал не мог в ту пору знать, что она – родственница другого генерала, французского, чья яркая звезда уже стремительно взошла в Тулоне.

Эмэ Дебюк де Ривери, ставшая в Турции Нахши-диль, родилась в 1763 году на Мартинике в аристократической семье плантатора Анри-Жакоба дю Бюк де Ривери. Ее кузина, красавица-креолка Жозефина Таше де ла Пажери выйдет замуж за генерала де Богарне, сына губернатора Мартиники, а затем, овдовев, – и за молодого, подающего надежды генерала Наполеона Бонапарта. Существует легенда, по которой однажды к гадалке-креолке в Пуэнт-Рояле пришли две молодые девушки и попросили предсказать их будущее. Колдунья предсказала, что обе они будут королевами. Одна – на Западе, другая – на Востоке. Так оно и произошло. Одна кузина, Жозефина де Богарне, стала императрицей Франции, другая, Нахши-диль, – шахиней Турции.

Когда Эмэ исполнилось девять лет, ее послали на воспитание в один из монастырей сестер-визитанток[27] в Нанте. В 1784 году, возвращаясь на корабле домой на Мартинику из монастырской школы, Эмэ попала в руки алжирских пиратов. Те продали белокурую красавицу – какая экзотика в Магрибе! – алжирскому бею. Он же, стремясь добиться милостей от турецкого султана, решил передать блондинку в дар стамбульскому владыке Абдул-Хамиду I.

Умная и образованная Эмэ стала одной из наложниц в гареме. Султан назвал ее Нахши-диль (Драгоценное сердце) и очень быстро приблизил к себе. Со временем она возвысилась до положения четвертой жены и оказалась в центре гаремных интриг: первая жена Нюхет Сеза и вторая Михри-шах всеми средствами добивались престола для своих сыновей. Нахши-диль наблюдала за ними, присматривалась и училась. В 1789 году Абдул-Хамид умер. Султаном стал двадцатисемилетний Селим III. Он предложил красавице-француженке Нахши-диль остаться в серале вместе с ее сыном Махмудом – его племянником. Селим пришел к власти в то же время, когда произошла революция в Париже, он любил Францию и перенес эту любовь на Нахши-диль. (А может, просто любил Нахши-диль?)

Она стала другом и советчицей молодого султана. Обучала его французскому языку, убедила впервые отправить в Париж постоянного турецкого посла. Селим начал издавать газету на французском языке и позволил Нахши-диль отремонтировать гарем и украсить его в стиле рококо… Впрочем, это все – мишура на фоне тех проблем, которые возникли у модернизатора Селима после того, как вслед за поражением Турции от России началась война Стамбула с Парижем: в 1798 году Наполеон напал на Египет. Тут уж советы прекрасной креолки из гарема оказались бесценными.

Султан заключил мир с французами и решил реформировать турецкую армию, сделав ее профессиональной по примеру европейских государств. Для этого Селим использовал генерала Ораса Себастьяни, ранее прибывшего в Стамбул как посланник Наполеона. Эти меры, помноженные на попытки экономических пертурбаций, вызвали резкое недовольство как янычарского корпуса, традиционно влиятельного в Османской империи, так и англичан, возмущенных сближением Турции с Францией. Реакция не замедлила себя ждать: в 1807 году подняли бунт янычары, вдохновленные фетвой шейх уль-ислама против реформ. Янычары взяли Стамбул и возвели на трон Мустафу IV, сына Абдул-Хамида I. Селим был сначала посажен под стражу, а потом и заколот кинжалом.

Заговорщики хотели убить и Махмуда, но Нахши-диль перехитрила всех, спрятала сына в печке… Не буду закапываться в детали стамбульских дворцовых переворотов и гаремных интриг. Если кратко, то Махмуд II стал следующим султаном. Он взошел на престол 28 июля 1808 года. А десять дней спустя состоялась торжественная церемония, в ходе которой Нахши-диль вернулась во дворец Топкапы, резиденцию султана и его многочисленной семьи, и приняла титул «валиде-султан» («мать-императрица»). Сам султан встречал француженку за воротами Баб-ус Селям (Врата приветствий), которые вели во второй двор Топкапы, предназначавшийся для важных государственных церемоний. Махмуд поцеловал руку сидевшей в карете Нахши-диль и проводил ее до входа в гарем. Нахши-диль стала последней «валиде» в османской истории, для которой устраивали столь торжественную и пышную церемонию: «Валиде-и алайы».

Из тридцати лет правления сына Нахши-диль прожила только девять. Фактически именно под ее контролем обновлялась страна, но зрелых плодов своих стараний креолка не увидела. Не смогла: давняя гаремная соперница Айша, в венах которой текла жгучая кровь воинственного курдского рода Салах-ад-Дина, подсыпала французской «валиде» в еду яд. Медленно убивающий, не пожирающий, а грызущий. Эмэ Дебюк де Ривери, ставшая в Турции Нахши-диль, мучительно умирала в течение года. Стамбульские же медики определили у султанши, слабеющей на глазах, острую форму туберкулеза. Им было недосуг полистать летопись Топкапы. У османов яды во все времена были излюбленным способом избавления в гареме от соперниц и провинившихся одалисок.

Хотя Эмэ и приняла ислам, – попробовала бы она этого не сделать! – как того требовали правила гарема, в душе она все равно оставалась христианкой. Ее последней волей было причаститься у католического священника. Сын не мог ей отказать в этом. И впервые христианский священнослужитель вошел через Врата радости в гарем.

Даже там продолжилась Французская революция…

Республиканский, а потом и имперский Рим, достигший на рубеже тысячелетий своего максимального могущества, содержал огромную армию. Непрекращающиеся войны велись на окраинах Средиземноморья поистине варварски: с ядовитыми стрелами и дротиками, с отравлением источников… Печальным итогом этого прообраза беспощадной химической войны были тысячи изуродованных, искалеченных солдат с незаживающими ранами, в мучениях доживающих свои дни на италийском полуострове. Окраины городов превратились в клоаки с бродягами, инвалидами и нищими. И тогда при молчаливой поддержке властей начались коллективные отравления.

Клавдий Элиан, древнеримский писатель II–III веков нашей эры, так сообщал по поводу этих самоубийств: «Перикл, Каллас и Никия были заполнены людьми, которые заканчивали жизнь в бедности и нищете. Чтобы ускорить свою кончину и облегчить страдания, они выпивали цикуту из кружки, которая переходила из рук в руки».

Страшнее и не напишешь!..

Впрочем, цикута, которую знаменитый писатель начала прошлого тысячелетия Апулей называет «пагубной травой», расценивалась в ту пору как отрава для бедных, а знатных римлян убивали другие, более мощные, яды.

Так Шекспир в своей трагедии «Антоний и Клеопатра» описывает смерть последней царицы эллинистического Египта от укуса змеи. Версия эта мне, как и многим историкам, кажется сомнительной. Клеопатра, отравившая своего малолетнего брата Птолемея XIV, была женщиной, изощренной не только в любви, но и в том, что касалось ядов.

Она прекрасно осознавала, как мимолетны власть и слава. Особенно после убийства 15 марта 44 года до н. э. Цезаря, который так официально и не признал Птолемея Цезаря, своего сына от Клеопатры.

Во время десятилетнего романа с Марком Антонием царица Египта занимается поиском идеального средства для самоубийства. По римским источникам, она испытывала самые различные варианты возможного суицида: поила рабов кровью африканских жаб, считавшихся ядовитыми, проверяла на приговоренных к смерти добытый для нее змеиный яд, притирки из солей ртути и свинца, мышьяка и сурьмы… Намерение Клеопатры покончить с собой окончательно укрепилось после поражений армии и флота Антония от войск Октавиана Августа и бегства египетской красавицы из Греции в Египет. Клеопатра создает в Александрии из своей свиты «Союз смертников», члены которого ищут возможность безболезненной смерти и клянутся умереть вместе, но не сдаться Октавиану. Тем временем поход на берега Нила был объявлен «войной Рима против египетской царицы».

После ложного слуха о самоубийстве Клеопатры с помощью отравления Антоний бросается на свой меч. Октавиан пленяет последнюю из фараонов. Она, не сумевшая в сорок один год – возраст весьма почтенный для женщины античной эпохи – соблазнить и этого римского полководца, узнает, что ее ждет в ближайшее время. Октавиан, согласно традициям, готовит себе триумф в Риме, на котором перед гражданами в числе других военных трофеев провезут в цепях или в клетке покоренную и униженную Клеопатру. Она пишет победителю письмо, где сообщает о своей предстоящей смерти и просит похоронить ее вместе с Антонием. Получив послание, Октавиан тут же посылает к Клеопатре своих стражников, но те находят царицу уже мертвой. Знаменитый французский художник Жан-Андре Риксен изобразил ее обнаженной с белоснежной кожей, лежащей на золотом ложе в царском уборе, а рядом две служанки, одна из которых тоже была мертва.

Отдадим должное воображению замечательного живописца, он весьма точен в исторических деталях. Дело в том, что незадолго до смерти Клеопатры к ней был допущен некий крестьянин с корзиной смокв, не вызвавший подозрений у стражников. Кстати, эта корзина запечатлена Риксеном на полотне. Дескать, как раз под пронесенным к царице инжиром и скрывалась змея, укусившая Клеопатру…

Пустая гипотеза! Во-первых, приближенные Октавиана, ворвавшись к Клеопатре, не нашли никакой змеи – предположим, что она успела уползти из дворца. Однако вместе с царицей погибли и две ее служанки: даже самая ядовитая кобра, как известно, три раза смертельно не кусает… Впрочем, сообщают, что на руке Клеопатры римляне обнаружили два следа от укусов. А может, – от уколов? Более реальной мне кажется версия о том, что греко-египтянка покончила с собой, уколовшись полой булавкой с хранившимся в ней смертельным ядом. Клеопатра прятала эту отравленную иголку в своих густых волосах и в критической ситуации воспользовалась своеобразным «тайником».

И еще один аргумент против версии о змее. Неотразимая красавица – таковой Клеопатру описывают современники – вряд ли решилась бы выбрать себе безобразную и к тому же мучительную гибель. От яда змей смерть долга и некрасива: сначала у укушенного начинается сильная рвота, сопровождаемая поносом, потом наступает медленная остановка дыхания… Место проникновения яда в тело заметно опухает, а таких следов вовсе не было обнаружено на теле мертвой, словно спящей царицы.

Нет, чтобы уйти в небытие, женщина, покорившая своей неземной красотой двух великих римлян, наверняка выбрала для себя более изящную смерть. Если Клеопатра не ушла в мир иной после отравленного укола, то она могла бы умереть от ядовитого коктейля, обещавшего приятное погружение в звездную бесконечность. Почему бы не от смеси опиума и аконита? Оба компонента были хорошо известны в античном Средиземноморье.

Дополнительная деталь, позволяющая нам сомневаться в укусе змеи как причине смерти Клеопатры. Октавиан, не отказавшийся от желания провезти царицу как дикого зверя в клетке по Риму, приказал срочно доставить ему кого-нибудь из эфиопского племени псиллов, служащих в охране александрийского дворца. Если верить Геродоту, эти жители пустыни не боялись ядов, особенно – змеиных. Напротив – отпугивали ядовитых гадов своим запахом, даже клали в гнезда кобр и гадюк новорожденных – дабы проверить, что младенец и в самом деле принадлежит к их племени. Так вот, Октавиан приказал псиллам отсосать змеиный яд из руки Клеопатры. Но все старания варваров оказались напрасными: царица так и не ожила…

Выйдя на трибуну международной научной конференции в феврале 2005 года, Михаил Саакашвили, бывший тогда президентом Грузии, проговорился и сказал: «В связи с убийством Жвании…» Правда, тут же спохватился и поправился: «В связи со смертью Жвании». Впрочем, темпераментного холерика Саакашвили можно было понять и простить: всего два дня прошло с момента гибели харизматичного премьер-министра Грузии, и официальные причины его смерти были совсем недавно обнародованы. Причины весьма спорные, как выяснится позже. Но тогда формально все было ясно: Зураб Жвания погиб, отравившись угарным газом.

Случай был вполне банальным для Тбилиси середины нулевых. Значительная часть столицы Сакартвело[29] во времена энергетического дефицита в Грузии отапливалась зимой с помощью несовершенного, плохо отлаженного или, вообще, «левого» газового оборудования. Отравлений угарным газом было море, но инцидент с Зурабом Жвания по многим причинам решительно выпадал из общей статистики несчастных случаев. Впрочем – была ли это банальная случайность или тщательно подготовленное преступление? Вот вопрос.

…Жвания вышел из дома своей матери где-то в половине двенадцатого ночи. Сказал, что ему предостоит непродолжительная, но важная встреча. Как нередко делалось и раньше, премьер сел в один автомобиль, а когда помпезный кортеж с охраной отъехал в соседний квартал, незаметно перешел в другую машину, в автомобиль своего личного телохранителя Михаила Дзадзамия. По пути на конспиративную квартиру они остановились у супермаркета на Сабурталинской улице, где охранник купил для шефа вареных колбасок, сока, хлеба, сигареты и бутылку коньяка, премьер-министр оставался в машине.

Подъехав к дому в жилом квартале столичных «хрущоб», Жвания отпустил телохранителя, сказав, что вызовет его по телефону к трем часам ночи. Однако Дзадзамия, так и не дождавшийся звонка от своего шефа, приехал на явочную квартиру на полчаса раньше назначенного срока. Решил предупредить, позвонил. Но начальник не отвечал. Волноваться повода особого не было, и охранник решил немного прогуляться. Прошелся вдоль пятиэтажного жилого дома, где совсем недавно на его имя сняли квартиру на первом этаже, и увидел, что в ней горит свет. Странно: почему тогда никто не отвечает?

Михаил, которому стало не по себе, подошел к двери угловой квартиры номер три в первом подъезде, надавил на кнопку звонка и принялся трезвонить, долго, упрямо… Но никто не отвечал. Дзадзамия набрал еще раз номер мобильного Жвания – и услышал, как верещит телефон премьер-министра по другую сторону запертой изнутри входной двери. И никто по-прежнему не отвечает!..

Дзадзамия выбежал во двор. Подтянулся у окна «подпольной» квартиры премьера и увидел в кресле неподвижную фигуру Зураба Жвания… Далее начинаются настоящие «чудеса в решете».

Дело в том, что около половины третьего ночи аварийная служба компании «Тбилгаз» получила тревожное сообщение от жителей домов на Сабурталинской улице. Люди сигнализировали, что в их квартирах резко увеличилось давление газа. Газовщиков застали врасплох: оказалось, в микрорайоне какой-то злоумышленник взломал замок от регулятора подачи газа. И располагался этот злосчастный регулятор как раз в доме, «охраняемом» Дзадзамия. Рабочие перекрыли с трех часов ночи подачу газа в квартиры на Сабуртало и срочно выехали на место аварии.

Телохранитель, однако, ремонтников во дворе даже не заметил. У него были иные заботы. Михаил, как и требовалось по уставу, связался с начальником охраны правительства Кобой Харшиладзе, который приехал на место происшествия в четыре утра. Что делал Дзадзамия в ожидании подмоги, непонятно. Беседуя с Георгием Жвания, братом премьер-министра, – этот разговор был записан на скрытую камеру – охранник утверждал, будто разбил окно и влез в квартиру, преодолев недавно установленную решетку (окно, повторю, на первом этаже). Но по итогам следственного эксперимента выяснились не укладывающиеся в версию Дзадзамия детали. Во-первых, телохранитель – мужчина крупного телосложения – не сумел бы проникнуть в двухкомнатную квартиру ни через одно из двух ее окон: не пролезал, как ни крути! А во-вторых, обнаружилось, что распахнуть со стороны двора окно, запертое снаружи, никак не представлялось возможным. Если же оно было незапертым, о каком отравлении угарным газом тогда вообще можно говорить?

Новость о трагической гибели Зураба Жвания стала главной сенсацией мировых информационных агентств 3 февраля 2005 года. Власти Грузии поспешили назвать это «несчастным случаем», а президент страны Михаил Саакашвили оперативно отправил кабинет министров в отставку и – согласно конституции – исполняющим обязанностии премьера назначил «себя любимого». Все это вовсе не развеяло вокруг смерти Жвания ядовитого тумана, который поначалу был представлен как газовый.

Все в Тбилиси – и официальные лица, и специалисты по энергетике – заявили, что произошел несчастный случай из-за утечки природного газа и образования газа угарного. «Виноватой» оказалась, прежде всего, печь «Никала» иранского производства, установленная в съемной квартире за два дня до роковой ночи. Как заявят специалисты компании «Тбилгаз»: «Обогреватель смонтирован только что, раствор вокруг выхлопной трубы еще не засох». Когда же техники позднее проверят отопительную систему, то придут к выводу, что проводка в исправности. Кому тут верить? Тем более что, как утверждали в службе безопасности Грузии, газообогреватель сжигал в «нехорошей квартире» кислород и производил …угарный газ! И происходило это весьма стремительно: смертельный уровень мог быть достигнут всего за 10–15 минут.

Официальный представитель судмедэкспертизы заявил, что результаты анализа крови Жвания показали более 20 процентов карбоксигемоглобина, вещества, образующегося при соединении угарного газа с гемоглобином. «От 5 до 10 процентов этого вещества в крови является допустимой нормой, а свыше 20 процентов приводит к смерти», – заявила Ирина Тандилашвили, государственный эксперт. Позже директор национального бюро судебно-медицинской экспертизы министерства юстиции Грузии Леван Самхараули пойдет еще дальше. Скажет, что в крови у Жвания обнаружено 60,6 процента карбоксигемоглобина.

Казалось бы, все однозначно: налицо бесспорное отравление угарным газом. Но вывод этот вовсе не совпадал с мнением экспертов Федерального бюро расследований, которых на свою голову пригласили из Соединенных Штатов в Тбилиси грузинские власти. Специалисты из ФБР заявили во всеуслышание: смерть от отравления монооксидом углерода наступает, если количество кислорода снижается до десяти процентов. Американцы организовали следственный эксперимент и доказали, что после почти пяти часов работы без остановки газообогревателя в квартире, где было найдено тело Жвании, уровень кислорода снизился с 20,4 до 18,4 процента. А это не смертельно! К тому же в печи не обнаружили даже сажи, которая неизбежно образовывается при неполном сгорании газа.

Может, угарного газа и вовсе не было? Зато была другая отрава, куда более убойная. Дело в том, что Зураб Жвания погиб не один. Он встречался на явке со своим молодым другом вице-губернатором региона Квемо-Картли Раулем Юсуповым. Стол был накрыт для скромного ужина, там же лежала доска для партии в нарды, видимо, незаконченной. Следствие станет утверждать, будто Жвания и Юсупов пили коньяк и закусывали колбасками. Дескать, при вскрытии в желудке премьера, – кстати, старательно сидевшего по вечерам на диете – патологоанатомы обнаружили вареную колбасу. Но при отравлении угарным газом, монооксидом углерода, смерть приходит примерно через два часа после потери сознания. За это время человеческий организм обычно уже переваривает еду. Как тогда грузинские эксперты нашли в желудке покойного остатки колбасы? Новая загадка.

И еще одна энигма: экспертиза, как зафиксировано в протоколе, не обнаружила в «нехорошей квартире» ни свежих окурков, оставленных Жвания, – он имел обыкновение выкуривать сигарету ровно наполовину и странным образом тушить ее, свертывая крючком, – ни единого отпечатка пальцев погибших. Даже – на бутылке с коньяком, который был выпит ровно наполовину. Не призраки же хозяйничали в квартире!.. Да и следов алкоголя в крови Жвания и Юсупова найдено не было. Как так? Не говоря уже о том, что и сейф в рабочем кабинете премьер-министра одновременно с его смертью оказался полностью «зачищенным», и обуви Юсупова на секретной квартире в тбилисской «хрущобе» не нашли: не босиком же тот пришел… И еще: почему следователи не провели судебную экспертизу на возможное отравление покойных другими ядами помимо монооксида углерода? Неужели потому, что экспертам запретили сделать это? Кто запретил?

А теперь несколько слов о судьбе главного эксперта. Директор национального бюро судебно-медицинской экспертизы министерства юстиции Грузии Леван Самхараули, руководивший анализом веществ, найденных на тайной квартире, после смерти Жвании не прожил и полгода. Был убит в мае 2005 года в городке Кварели, куда приехал отдохнуть и проведать друзей. По казенной версии, его застрелил – причем с профессиональным контрольным «поцелуем в голову» – одноклассник и старый товарищ Давид Мчедлишвили, которого якобы неожиданно охватил приступ сумасшествия. Объятый раскаянием и не желавший сдаться служителям правопорядка, убийца через четверть часа после преступления покончил с собой. Нельзя не признать, своеобразным образом: двумя выстрелами из охотничего ружья – себе в сердце и из пистолета – в голову.

Да, чего только не творится на Кавказе в угаре!..

Но вернемся непосредственно к СО – моноооксиду углерода. От этого газа каждый год погибает больше людей, чем от какого-либо другого яда. Правда, чаще всего жертвы угарного газа случайные, орудием преступления он становится не часто. Однако вдыхание воздуха с минимальным содержанием монооксида углерода – всего 0,1 процента – способно за полчаса превратить гемоглобин в крови в бесполезный элемент, лишенный возможности переносить кислород из легких, прежде всего, в мозг и мышцы. Угарный газ бесцветен и не имеет запаха. Он – коварный убийца без особых примет, жертва его не осознает своего отравления. Просто ее начинает сперва подташнивать, затем приходят слабость и головная боль, и – человек теряет сознание… Даже если пострадавшего удается спасти, повреждения организма – особенно мозга – могут оказаться большими, и последствия их непредсказуемы.

В чистом виде монооксид углерода первым выделил в 1776 году Жозеф де Лассон, французский химик. Он нагревал порошкообразную смесь оксида цинка и кокса – то есть углерода – и обратил внимание на то, что возникшее пламя имело голубую окраску. Француз подумал, что такое горение говорит о присутствии водорода, его тогда только открыли. Ученый не стал продолжать свои исследования в этом направлении. А несколько лет спустя, в 1800 году, англичанин Уильям Крюйкшенк определил, что этот газ – ранее неведомый науке монооксид углерода.

Фридрих Гофман, немецкий врач, один из европейских основоположников теории нервизма о приоритетной роли нервной системы в физиологии организма человека и животных, в книге под красноречивым названием «К вопросу о смертоносном воздействии испарений горящего древесного угля», вышедшей в 1716 году, писал о ядовитой природе паров, которые испускает при горении древесный уголь. Токсичность монооксида углерода изучал и француз Клод Бернар, который давал этот газ подопытным собакам. Производя вскрытие после их смерти, он сразу заметил, что кровь погибших животных становилась ярко-красной. Все дело в том, что монооксид углерода связывается с гемоглобином и превращает его в карбоксимеглобин. А у последнего куда более яркая алая окраска, чем обычная форма этого белка, которая насыщена кислородом.

Как это ни парадоксально, но ученые некогда пытались найти в угарном газе и полезные свойства. Так, англичанин Томас Беддоус, медик и философ, основал в Бристоле в 1798 году заведение с оригинальным названием: Пневматический институт ингаляционной газовой терапии. Воюя, в первую очередь, с туберкулезом, этот энтузиаст революционных методов медицины и романтичный поклонник Французской революции – за убеждения он едва не пострадал, когда его клинику хотели закрыть как заведение «французского шпиона», – заставлял пациентов вдыхать воздух, пропитанный различными газами, дымами и парами. И одним из этих веществ стал монооксид углерода. Профессор заметил, что от него люди как бы становились здоровее: на лицах появлялся румянец… При таких экспериментах всего два шага до отравления угарным газом. Но худа без добра не бывает, это верно: Беддоус выяснил нечто полезное. А именно: СО снижает кровяное давление и расширяет кровеносные сосуды. Но как определить необходимую для этого полезную дозу, ввести ее в нужное место, не нанеся при этом никакого вреда? И по сей день этого в точности не знает никто.

Правда, израильские ученые определили, что угарный газ помогает городским жителям преодолевать экологический стресс. Якобы определенный уровень монооксида углерода действует на человека как мягкий наркотик и защищает его от разрушающего воздействия урбанистической цивилизации. Думается, это не более чем смелая гипотеза… А вот согласно итогам предварительных исследований, при правильно контролируемом использовании угарный газ способен защищать ткани головного мозга от повреждения при геморрагическом инсульте. Хоть бы и так: для лечения этого страшного недуга все средства хороши.

Статистика касательно монооксида углерода не может не поразить. С одной стороны, она убивает своей трагичной безнадежностью, с другой – свидетельствует о полной беспечности рода человеческого. Ежегодно от отравления угарным газом на Земле погибает 1,6 миллиона человек. Почти 80 процентов погибших – мужчины, что объясняется их более частыми и тесными контактами с техникой. Автомобильный бум привел к тому, что люди стали угорать не только от печей, но и от автомобилей. Содержание СО в выхлопных газах может достигать 12 процентов, а разрешенная концентрация угарного газа в выхлопах сегодня не превышает 1,5–3 процента.

Не удивительно, что не только в кино люди погибают от того, что вольно или невольно их легкие наполняются выхлопными газами – непосредственно в салоне машины или в замкнутом пространстве личного гаража. Достаточно вспомнить о великом ученом, много лет руководившем Академией наук СССР, космическом математике Мстиславе Келдыше или о замечательной поэтессе фронтового поколения Юлии Друниной. Они встретили смерть в запертых боксах гаражей, в салонах своих автомобилей, оставленных с включенным двигателем.

Наиболее страшное массовое отравление монооксидом углерода произошло 2 марта 1944 года в Италии. «Поезд смерти» – так вошла эта история в летопись самых губительных катастроф человечества.

Большая часть Италии была освобождена от фашизма силами британцев и американцев. В разоренной войной стране царили голод и разруха. Жители южных городов – таких, как Неаполь – устремлялись в переполненных грузовых поездах на север, в более хлебные провинции. Высококачественного угля на Апеннинах для гражданских нужд не оставалось, его заменяли низкосортным суррогатом, сжигание которого приводило к образованию большого количества окиси углерода. В гористой Италии с ее спусками и подъемами, а также с многочисленными туннелями, с ее устаревшим парком локомотивов это легко могло привести к трагедии, что и не замедлило произойти.

Первым тревожным звоночком явился в феврале 1944 года случай с персоналом американского военного поезда. Он проходил в туннеле на железной дороге Баттипалья – Метапонто. Когда эшелон застрял на обледенелых рельсах под горой, началось отравление экипажа и пассажиров выхлопными газами от некачественного угля. Машинист, потеряв сознание, оказался зажатым между двигателем и тендером и скончался на месте. Итальянские железнодорожные власти восприняли это как досадный казус, не более того, и не предприняли никаких мер для избежания повторения аварии.

Вечером 2 марта 1944 года товарный поезд 8017 отправился из Неаполя в Потенцу. Перегруженный эшелон, заполненный – в значительной части – нелегальными пассажирами, ехавшими за продуктами, состоял из 47 грузовых вагонов и имел значительную массу – почти 600 тонн. Ночью поезд подошел к туннелю Арми – узкому и практически не вентилируемому, протяженностью почти два километра и построенному под небольшим углом. Когда локомотив въехал в туннель, колеса его начали прокручиваться по влажным, покрытым инеем рельсам. Не помог и песок из заранее приготовленных ящиков. Поезд неумолимо терял скорость, пока вообще не остановился. Да так – что большая часть вагонов оказалась внутри туннеля. Машинисты тщетно пробовали сдвинуть буксующую махину с места, но двигатель, пока не заглох, только все больше наполнял пространство под горой дымом, а значит – и угарным газом. Впрочем, его было уже достаточно и без этого – после другого, предыдущего, эшелона, только что проползшего по коварному туннелю.

Экипаж и пассажиры умерли под воздействием монооксида углерода так медленно и незаметно, что даже и не осознали происходящего. Во сне скончались. Выжили только сорок счастливчиков, которые оказались в последних вагонах, не влезших в злосчастный туннель и оставшихся снаружи. Когда со станции Бальвано приспела помощь, спасатели нашли 521 труп. Только персонал эшелона со всеми подобающими случаю христианскими традициями предали земле. Пассажиры же, почти все безбилетные южане, были захоронены без богослужения – зачем тратить время на нищих? – в четырех братских могилах.

…Там же – под землей – часто без захоронения оставались и тела шахтеров после катастроф в шахтах, многие из которых были раньше вызваны появлением в забоях монооксида углерода. Впрочем, горняки с давних пор засыпали навсегда в шахтах, и на протяжении веков никто не знал, какой газ в самом прямом смысле слова отравляет шахтерам жизнь. Ясность внес в конце XIX столетия шотландский ученый Джон Холдейн-старший, занимавшийся изучением влияния различных газов на дыхательную систему человека.

Изучая трупы погибших после взрыва шахтеров, он заметил повсеместное покраснение их кожи. Холдейн сразу заподозрил угарный газ и, чтобы найти подтверждение гипотезы, провел эксперимент на себе. Нагнал в закрытое помещение монооксида углерода и остался в комнате, глядя на себя в зеркало. Заметил, что лицо его ощутимо покраснело… Это послужило выводу о том, что угарный газ во много раз активнее кислорода связывается в крови с гемоглобином. Проанализировав собранную им информацию, ученый понял, что шахтеры гибнут под землей от удушья. Ведь монооксид углерода являлся частью летучего яда, который образовывался в шахтах после взрывов рудничного газа.

Но как предупредить горняков об опасности, учитывая, что угарный газ не имеет ни запаха, ни цвета? Холдейн предложил использовать в качестве живых «детекторов» братьев наших меньших: зверей и птиц. Прежде всего – мелких, не занимающих много места в шахтах, и без того уже тесных. Попробовали поначалу белых мышей, однако ничего толкового с грызунами не вышло – зверушки, как сидели тихо, так и умерли тихо, когда пошел газ. Нет, нужен был кто-то, кто проявлял бы признаки отравления! И тогда выбор пал на симпатичнейших канареек: они все время суетятся, щебечут, поют… Как только замолкают и падают, задрав лапки, с жердочки – бей тревогу и выбирайся побыстрее на поверхность!

К тому же канарейки – одомашненные вьюрки с Канарских островов, маленькие и миленькие желтые птички – обладают сложной дыхательной системой. У них, как и у многих других птиц, есть дополнительные воздушные мешки, позволяющие получать газы – кислород или яд, без разницы! – дважды. На вдохе и на выдохе. Значит, при отравлении канарейка умирает быстрее человека, понятно?

По законеам Британии шахтерам было запрещено спускаться в забой без клетки с канарейками. Скольким тысячам шахтеров спасли жизни эти маленькие желтые птички, человечеству неведомо. Несмотря на то что в 1927 году американцами были придуманы первые газовые детекторы на хлориде палладия – дорогущие, громоздкие, в хрупких стеклянных капсулах, – канарейки оставались на шахтерской службе вплоть до шестидесятых годов прошлого века. Только в 1986 году последние две сотни трудолюбивых птичек получили отставку в Великобритании, где вскоре, кстати, не осталось и действующих угольных шахт. Благодарность горняцким канарейкам живет в многочисленных памятниках этим крылатым спасительницам людей от газов, воздвигнутых в самых разных странах…

Все, достаточно! Монооксид углерода настолько бесцветен, что даже не достоин столь обильного разговора о нем. Впрочем, угарный газ стал тихим убийцей и такого человека, которого я не могу не упомянуть. Это великий писатель и великий гражданин Франции Эмиль Золя.

Утром 29 сентября 1902 года в спальне парижского дома Эмиля Золя было обнаружено его бездыханное тело. Полицейский комиссар объявил причиной смерти несчастный случай. Аргументы для этого нашлись: в том месте, где лежало тело писателя, возле кровати, скопление газа достигало смертельной концентрации. Впрочем, не получил никакого объяснения странный факт: почему при наличии тяги угарный газ из камина не уходил в трубу?.. Учитывая значение для Франции фигуры Золя, мало кто в республике поверил в официальный вердикт. Версия же самоубийства отпала сразу. Во-первых, писатель не оставил предсмертной записки, как часто поступают самоубийцы, а во-вторых, с ним рядом находилась его жена Александрина, чудом оставшаяся в живых. Вот что она рассказывала:

– В последнее время мой муж несколько раз признавался мне, что чувствует недоброе, он боялся мести. Ночами просыпался в холодном поту и говорил, что видит один и тот же сон: нас бросают в топку, и геенна огненная пожирает нас!..

В тот злосчатный вечер мы легли спать, как обычно. Но в середине ночи я пробудилась от сильной головной боли и почувствовала, что меня подташнивает… Я попыталась встать и пройти в ванную, но голова закружилась, и я рухнула на пол. Услышав мой стон, муж тоже проснулся. Поднял меня, очнувшуюся, на постель и признался, что ему тоже плохо.

«Надо позвать прислугу», – сказала я. Но Эмиль не захотел никого беспокоить, только сделал запрещающий жест рукой:

– Мне плохо, голова раскалывается. Посмотри, и собака больная. Наверное, мы что-то съели. Ничего, все пройдет. Не надо никого тревожить…

И он потерял сознание. Это были его последние слова.

Эмиль Золя являлся фигурой знаковой не только для литературной жизни Третьей республики, но и для ее жизни политической. Особо остро для страны прозвучали слова писателя и журналиста в открытом письме президенту Феликсу-Франсуа Фору под названием «Я обвиняю», напечатанном в левой газете «Орор» 13 января 1898 года. Письмо было опубликовано в разгар так называемого «Дела Дрейфуса» – судебного процесса, в ходе которого в шпионаже в пользу кайзеровской Германии был обвинен офицер французского генерального штаба капитан Альфред Дрейфус, еврей по происхождению.

Он не признал себя виновным, но был публично, унизительно разжалован военным судом и приговорен к пожизненной ссылке на американскую каторгу, на острове Дьявола в Гвиане, при помощи фальшивых документов и на волне сильных антисемитских настроений в обществе. На военном плацу под крики «Смерть евреям!» с капитана Альфреда Дрейфуса были срезаны знаки отличия. Его сабля была переломлена через колено… Вся Франция – куда там: вся цивилизованная вселенная! – разделилась надвое: на дрейфусаров и антидрейфусаров, между которыми началась ожесточенная борьба. И статья Эмиля Золя, который предметно доказывал, что факты обвинения были фальшивыми, а следствие – подстроенным, имела такой резонанс в мире, что замалчивать правду, отрицая состоявшийся заговор верхушки военных, французским властям уже оказалось невозможным.

Открытое письмо заканчивалось словами: «Негодующие строки моего послания – вопль души моей. Пусть же дерзнут вызвать меня в суд присяжных, и пусть разбирательство состоится при широко открытых дверях! Я жду».

За оскорбление чести армии суд присяжных приговорил Золя к одному году тюрьмы и к 3000 франков штрафа. Это был позор для родины Декларации прав человека и гражданина. На фоне поднявшейся волны антисемитизма полиция вынуждена была охранять писателя от разъяренной толпы. Чтобы избежать тюремного заключения, он с семьей бежал в Англию и вернулся только через год, когда под общественным давлением Альфред Дрейфус был оправдан.

Все понимали: не будь отваги принципиального Эмиля Золя, и исход «дела Дрейфуса» был бы иным… И тут сына итальянского эмигранта, ставшего великим сыном Франции, не стало. Слишком уж произошедшее ночью в доме писателя было похоже на убийство, учитывая болезненную реакцию на окончательное решение судей со стороны французских националистов.

Время – как редко, но тем не менее иногда бывает – расставило все по своим местам. В 1953 году парижская газета «Либерасьон» напечатала расследование «Убит ли Золя?» журналиста Жана Бореля. Он рассказывал о фактах, которые стали сенсационными.

Четверть века после смерти Эмиля Золя священник был вызван к старому, больному рабочему, чтобы принять последнюю исповедь некоего Анри Буронфоссе. Тот, признаваясь в грехах перед уходом в мир иной, рассказал, как в сентябре 1902 года он вместе с товарищем чистил дымоходы на Брюссельской улице. Трубочисты случайно узнали, что в соседнем доме живет «известный защитник евреев» Эмиль Золя. Убедившись, что писатель заночует дома, они набрали на улице щебня, камней и мусора, дождались сумерек, взобрались на крышу и закупорили дымоход квартиры Золя – у камина его апартаментов была своя труба. Рано утром, пока Париж спал, «борцы за национальную идею» вернулись на уже знакомую им крышу и прочистили трубу камина Золя… Нет улик, нет и автора «Жерминаль»…

«Человек создал Бога, чтобы Бог спас человека», – говорил Эмиль Золя. На этот раз Бог писателя не спас.

…Вы погубите себя, принцепс! – Харикл едва не повис на руке Тиберия, потянувшегося к кубку с красным вином. – Вам нельзя ни вина, ни перца, ни соли!..

Престарелый император только оттолкнул своего лекаря:

– Прочь, раб и сын раба! Ты не дождешься моей смерти…

Харикл, грек-вольноотпущенник, всегда твердо следовал клятве Гиппократа, однако в такие минуты, когда Тиберий входил в раж на пиру, эскулап знал, что перечить старику бесполезно.

Император жадно ел все подряд. Так насыщаются только старики, чувствующие, что жить им осталось уже немного и что надо успеть ухватить у бытия еще один момент наслаждений. Вслед за артишоками и яйцами подали рыбу: макрель и камбалу, щуку и сельдь. Немного размялись на устрицах и морских пауках и перешли к «блюдам сопротивления» – к дичи и к мясу: голубям и павлинам, фазанам и перепелам, кабанятине и оленине… И все – под пахучими приправами и острыми соусами.

– Цезарь, позвольте выпить за ваше драгоценное здоровье! – Калигула протянул своему деду кубок с вином.

Тиберий скосил на приемного внука красные глаза под опухшими, тяжелыми веками и принял ватными пальцами бокал. Сильно уставший после дневного путешествия по Лацию и страдающий после сегодняшнего падения на трибуне цирка, где императора развлекали соревновавшиеся между собой легионеры, Тиберий не заметил, как напряглись Калигула и Квинт Невий Корд Суторий Макрон, префект преторианской гвардии.

Принцепс выпил до дна и потребовал, чтобы ему налили еще.

Когда рабы подали глобули, шарики из теста, поджаренные на оливковом масле, политые медом и обсыпанные маком, Тиберий почувствовал, что его подташнивает.

– Хватит! Довольно! – только и вымолвил он. И вяло махнул рукой, давая гостям приказ уходить.

Никто не ожидал, что император поднимется. Но Тиберий натужно встал с ложа и стоя попрощался с каждым. Едва последний из приглашенных ушел, как старика вырвало.

– Опять! – Взвыл верный Харикл. – Нельзя столько есть, и пить так нельзя!..

– Замолчи, безродный! – Сипло осек врача Тиберий. – Лечи меня, если жить хочешь!..

Ближе к ночи все подумали, будто император умер. Тиберий зашелся в кашле, стал весь бледно-синим и принялся ловить ртом воздух. Лицо покрылось потом, крупными каплями. Императора охватила судорога. Он как сидел, так и опрокинулся всем корпусом навзничь. И затих, перестав дышать.

– Все! Конец! Свершилось… – Тихо, почти неслышно прошептал Калигула. Так, чтобы слова не дошли до Макрона.

Но тот уже вышел в атриум, где столпились слуги и солдаты:

– Цезарь Тиберий умер, – деловито сообщил преторианец собравшимся. – Здравия цезарю Калигуле!

– Сальве, цезарь Калигула! – раздалось в толпе.

Калигула ступил во двор, обильно освещенный факелами, и наконец-то расправил плечи. Посмотрел на массу ликующих людей: он теперь император! Свершилось. Сдох мерзкий старик!..

И тут на пороге возник Харикл:

– Слава Юпитеру! Принцепс вернулся к нам!..

Оказывается, грек влил кувшин соленой воды в Тиберия. Того так вывернуло наизнанку, что яд, который Калигула добавил в вино, поданное на пиру императору, не сработал. К тому же Харикл пустил из вены кровь принцепсу и принялся отпаивать его настойкой из лечебных трав с острова Капри. Слуга Асклепия добросовестно делал свое дело, отдаляя встречу тирана с Плутоном. А это показалось Калигуле уже слишком. Он схватил врача за плечо и поволок внутрь. Не дойдя до покоев, припер грека к стенке:

– Сколько он еще будет жить?!..

– Не знаю, – совершенно не испугавшись, твердым голосом промолвил Харикл. – Наверняка не долго, но сколько – знать мне не дано. Я и так свершил чудо, вернув принцепса из царства теней… Не волнуйте императора, он спит.

– И ты иди, отдохни! Ведь ты уже сутки без сна. – Калигула обернулся на голос и увидел Макрона с кубком в руке. – Дай принцепсу этого снотворного на маке и можешь отдыхать, – продолжил префект.

– Это что еще за снотворное? Я приказал вообще не поить его, – удивился лекарь. И тут заметил двух солдат из преторианской гвардии, застывших сзади Макрона с обнаженными короткими мечами. – Хорошо, идемте!

В кубикулуме – жилом покое – кроме Тиберия был еще темнокожий раб, дежуривший у постели. Император спал сидя, приоткрыв беззубый рот, тяжело дыша со свистом.

– Ну! – прикрикнул Калигула на врача. – Пусть принимает лекарство.

Харикл тяжело вздохнул. Умело подхватил под плечи Тиберия и опрокинул мутноватую жидкость ему в рот.

– Теперь прочь все! Уходите… Мы сами последим за принцепсом, – сказал Макрон. И примирительно добавил: – Ни один смертный отныне не посмеет потревожить его драгоценный сон.

Когда Харикл, никому не глядя в глаза, удалился, предводитель преторианцев дал Калигуле одеяло, лежащее в ногах у Тиберия:

– Я подсыпал ему яда, но старик живуч, как саламандра. Не тяни!.. На всякий случай. Ты же – наследник!

Калигула без малейшей дрожи в руках схватил одеяло, поднес его к лицу Тиберия и прислушался: дышит ли? Кажется, нет. На этот раз отрава помогла. Однако действовать надо все равно наверняка. Калигула навалился всем телом на императора, превратившегося вдруг в такого маленького, такого беззащитного, и вжал одеялом его лицо в изголовье. Переждал, чувствуя, как в венах вскипает от возбуждения молодая кровь, и отпрянул в сторону.

– Не та-а-ак! – Брезгливо протянул Макрон. – Не так это делается… Гляди!

Он схватил какую-то тряпку, брошенную на полу, и плотно приложил ее ко рту и к носу Тиберия. Напрягся и замер так, в странной скрюченной позе. И подвел итог. Довольный и утомленный – как легионер, добивший раненного в бою врага и до конца выполнивший на поле брани свою грязную работу:

– Теперь и впрямь все… Сальве, Цезарь! Здравствуй, император! – преклонил перед Калигулой голову Макрон. – Помни, кто для тебя это сделал. Не забывай меня!

– Не сомневайся, всадник, – заверил Калигула. И повторил для убедительности. – Не сомневайся.

На долгие сомнения времени у Макрона, надо признать, не оставалось. Убийство Тиберия произошло в 37 году н. э. А через год Калигула отдаст приказ арестовать Макрона и его жену Эннию как опасных заговорщиков против императорской власти. Оба они покончат с собой под арестом. «Me mortuo terra misceatur igni» («Когда умру, пусть земля огнем горит»), – любил приговаривать Тиберий, опередивший на семнадцать веков хищную философию мадам де Помпадур с ее «После меня хоть потоп».

Он, так всегда ценивший придворных оракулов, не сумел предвидеть, что именно сын убитого ядом Германика тем же самым способом уничтожит его. Что ровно в год его смерти появится на свет новый маньяк отравлений: Агриппина, дочь Германика и сестра Калигулы, произведет на свет Луция Домиция Агенобарба. Вы, конечно, догадались, о ком речь. Неужели нет? Тогда я назову вам то имя, под которым он одиозно, страшно и громко вошел в историю: Нерон. Как говаривали в Древнем Риме: «На пальме апельсины не растут». Нерон лишь продолжил «ядовитый» путь своего родителя.

Став императором, Гай Цезарь, прозванный с детства Калигула («сапожок» по-латински), учел грустный опыт отца, Германика, и своего приемного деда, Тиберия, умерших от ядов, и предпочел травить других, нежели самому быть отравленным. Он возжелал научиться на мастера-отравителя высшей категории и принялся собирать коллекцию ядов. Он был способен часами смешивать их, добиваясь новых губительных сочетаний. Огромный сундук был полон у Калигулы разными отравами. На каждой шкатулке и на любом флаконе с ядами рукой императора было трогательно выписано название. Чаще всего это были имена тех, кого Калигула этой гадостью уже погубил. А предать смерти император, сам едва не погибший однажды от приворотного зелья, которым его напоила жена Юния, мог любого.

«До сих пор речь шла о правителе, далее придется говорить о чудовище», – написал о нем Гай Светоний Транквилл, историк, бывший личным секретарем императора Адриана. После того, как 24 января 41 года всадниками Кассием Херейей и Корнелием Сабином был убит Калигула, его любимый сундук с проклятиями выбросили в море. О, ужас! Произошло то, с чем человечество столкнулось только в конце ХХ столетия с его экологическими катастрофами из-за тонущих нефтеналивных танкеров: от ядов императора-маньяка в Средиземном море вдоль берегов всплыла рыба! Такова была убойная сила этих токсинов.

…Однако вернемся к племяннику Калигулы, к Нерону. Он получил власть с помощью яда и поставил отравления римлян на поток. Воистину: с ядом по жизни!

После расправы над Калигулой принцепсом провозгласили дядю тирана – Клавдия. Когда убивали Калигулу, во дворце началась суматоха. Трусливый Клавдий спрятался за штору, оттуда его и вытянули, чтобы объявить императором. Женой Клавдия, слывшего у современников слабоумным, стала Агриппина. А точнее – четвертой по счету женой (в эпоху империи разводы в Риме творились легко и просто, как написано в законах Двенадцати таблиц: «Приказал своей жене взять принадлежащие ей вещи и, отняв ключ, изгнал»). Императрица, старательно радевшая о Нероне, своем сыне от предыдущего брака, боялась, как бы Клавдий не назначил наследником Британика, сына от Валерии Мессалины, предыдущей супруги императора, вошедшей в историю как символ похоти и блуда.

Средство для обеспечения быстрого возвышения Нерона было найдено без труда. Впрочем, история об этом будет рассказана чуть позже.

«Смерть от жажды райская, блаженная по сравнению с жаждой морфия. Так заживо погребенный, вероятно, ловит последние ничтожные пузырьки воздуха в гробу и раздирает кожу на груди ногтями. Так еретик на костре стонет и шевелится, когда первые языки пламени лижут его ноги… Смерть – сухая, медленная смерть…»

Так писал Михаил Булгаков в рассказе «Морфий», вошедшем в «Записки юного врача», о пристрастии к опиатам. Это название наркотических алкалоидов опиума. Например: морфина, кодеина, тебаина, наркотина и их полусинтетических производных. Таких – как героин (диацетилморфин, диаморфин), дигидрокодеин, дезоморфин, налоксон…

Опиум это, пожалуй, один из самых древних людских ядов. Опиум получают из опиумного мака Papaver somniferum (Мак снотворный). Название его происходит от греческого слова opion – «маковый сок». Цетром распространения этого растения, достигающего метровой высоты, в прошлом была Малая Азия, где эту культуру выращивали аж пять тысяч лет назад.

Еще в древние времена в Междуречье, Египте и Греции опиум глотали, растворяли в напитках – в воде или, чаще, в разбавленном вине – или жевали пластинки из его высушенного млечного сока. Упоминал это вещество и известный греческий эскулап Диоскорид. Впрочем, опиум из-за содержащихся в нем алкалоидов весьма неприятен на вкус. Именно поэтому, чтобы не так противно было его потреблять, опиум древние подслащивали медом или фруктовыми соками, ароматизировали специями, растворяли в молоке.

Прием внутрь сырого опиума приводит, прежде всего, к тошноте. Яд, он и в Антарктиде яд, а у нашего организма существует отличный метод защиты от отравы: рвота, отторжение неприемлемого. Здоровая реакция…

Но вернемся к опиатам.

Важно извлекать опиумный сок в идеальное время – когда зеленоватые коробочки с семенами на маке уже сформировались, но еще не до конца созрели. Сок напористо вскрывает коробочку и застывает в виде густой массы, коричневатой, похожей на смолу. Ее-то собирают и высушивают, чтобы затем измельчить в порошок. Впрочем, в ход, по большому счету, идет все – и стебли, и коробочки, и маковые зерна, – но из них извлекается яда на порядок меньше.

Все главные государства Европы были охвачены войнами в первое десятилетие XIX столетия, но опиум поступил в наполеоновскую армию только для самого императора и его ближайшего окружения. А врачи на фронтах Великой армии – от Пиренеев до Московии – из так называемых средств анестезии могли рассчитывать для пациента перед операцией только на стакан «хлебного вина», то есть – самогона, да на ременную плеть или толстую веревку, которую вкладывали раненому в рот между зубами, чтобы он язык от боли себе не откусил. Успокаивающими медикаментами считались, правда, и ртуть с камфарой, но разве можно такую первобытную «фармакопею» вообще воспринимать серьезно?

В общем, перед лауданумом открылись неограниченные горизонты! Практически бесконтрольный со стороны государств рынок… Но и его со временем заменили в Европе и Америке псевдопатентованные микстуры примерно с одними и теми же основными компонентами: спирт и опиум – только в разных пропорциях. Остальные компоненты добавлялись по вкусу изобретателей. Одним из первых таких снадобий стала… кока-кола!

…Открытие лауданума, который стало возможным приобрести в любой аптеке или бакалейной лавке, облегчило жизни миллиардам страдающих от боли людей и одновременно положило начало широкомасштабной наркомании. По обе стороны Атлантики началось поветрие изобретения новых чудодейственных эликсиров на базе опиатов. Порой даже – собственных, домашних лечебных средств. Так, только одна семья в Лондоне придумала так называемую «микстуру Гасмэна» – гремучий коктейль из лауданума и хлороформа – и еще одну смесь из лауданума с сурьмой – для лечения от кашля. Придумала и, самое главное, коммерциализировала. Сколько людей погибло за милую душу от этого зелья? Науке, как и истории, это неведомо.

Не оставались в стороне от бурного «опиесозидательного» процесса и профессиональные медикусы. Например, подагру лечили «порошком Довера» доктора Томаса Довера: смесью рвотного корня, ипекакуаны – травянистого растения из жарких стран – и опиума, только толченого. На базе того же наркотика – с разной степенью его участия – делали и другие снадобья: порошок Фримана, порошок Тоуэла, порошок Брауна… Появились и снадобья из опиума, предназначенные… для детей! Бальзам Годфри, успокоительный сироп Баттли, слабительное Дэлби…

Все эти, с позволения сказать, медикаменты славились одним замечательным свойством: дети, попробовавшие приторные лекарства на базе опиума, на несколько часов переставали баловаться, шуметь, затихали и, по сути дела, развязывали руки родителям. Лауданум и его производные пригодились и кормящим матерям, и нянькам. Младенцам вливали в рот вместе с молоком несколько капель лауданума, и ребенок, только что задыхающийся в истошном крике, камушком засыпал. В экстренных случаях матроны давали чуть-чуть побольше опиума слишком обременительному милому отпрыску, и вообще, – как свидетельствуют многочисленные судебные дела той поры, – навсегда избавлялись от него.

Первыми очнулись религиозные моралисты, особенно – протестантские и англиканские. Они, в отличие от коммерсантов, видящих в наркотиках не прок, а порок, принялись обличать производителей и продавцов опиатов. Подняли голос и возмущенные врачи. Их, впрочем, моральная сторона распространения ядов не особо интересовала. Медиков волновало, что наркотическими средствами налево и направо бесконтрольно торговали лавочники. Вульгарные и алчные парвеню без медицинского образования. Двойной убыток для практикующих эскулапов получался: и клиенты их мрут из-за дурацких отравлений и фальшивых препаратов, и деньги мимо врачей и фармацевтов проходят. И какие деньги – миллионы! Скажем, в Англии продажей опиатов занимались 25 тысяч человек притом что профессиональных, официально зарегистрированных фармацевтов числилось всего 2,5 тысячи.

В 1868 году парламент Великобритании принял так называемый Аптечный акт. Согласно ему на берегах туманного Альбиона запрещалась свободная продажа опиума и опиатов. Под давлением медицинского лобби вся продукция, содержащая эти наркотики, обязана была теперь продаваться только в склянках с тревожным указанием: «Яд». Лишь фармацевты с официальной лицензией отныне получали право торговать опасным товаром. И неспроста многие британские коммерсанты, специализирующиеся на продаже опиатов, потянулись, как перелетные птицы, по другую сторону Атлантики – в Америку. Не удивительно, что за считаные годы в Штатах возросла статистика убийств с помощью ядов. И если ранее основным инструментом отравителей являлся мышьяк, в конце XIX века его вытеснил опиум.

То столетие вполне можно было бы внести в анналы человечества как «век опиума». Британцы, деловитые и алчные, превратили его в важнейший товар, они же контролировали и масштабную торговлю опиатами, превратившимися в орудие экономического давления. Когда же китайское правительство маньчжурской династии Цин попыталось ограничить такую коммерцию, начались войны, вошедшие в историю нового мира как «опиумные». Это был конфликт невиданного ранее типа: борьба шла не за захват территорий, как в прошлом, начиная с бронзового века, а за контроль над ресурсами и рынками сбыта.

Немного предыстории. В начале XIX века Китай маньчжурской династии Цин вел не интенсивную, но тем не менее выгодную торговлю со странами Европы. В них поступали чай, шелк, фарфор, различные экзотические товары, за все европейцам приходилось платить драгоценными металлами. Большинство коммерческих маршрутов контролировала Великобритания, крупнейшая морская держава эпохи. И англичан сложившееся положение отнюдь не радовало. Ведь для европейцев в Поднебесной, старательно ограждавшейся от «растленного» иностранного влияния, был открыт лишь один порт – Гуанчжоу. Продавать же европейские товары в Китае не разрешалось, исключение делалось лишь для торговцев итальянским стеклом и русскими мехами.

Иными словами: налицо был ощутимый перекос в торговом балансе между Великобританией и Китаем в пользу Поднебесной. Англичан, всегда уверенных в том, что для победы все средства хороши, это устраивать не могло. Они сделали поистине «ход конем»: решили подчинить себе Поднебесную… с помощью наркотиков! В индийской провинции Бенгалия, где издавна культивировали опиумный мак, опиум использовали в ритуальных церемониях. А что если повезти наркотики в Китай с его огромным населением? Тем более что британская Ост-Индская компания, созданная в 1600 году указом доброй «королевы-девы» Елизаветы I, приобрела монополию на закупку бенгальского опиума еще в 1773 году. Всего через два года представители компании приступают к продаже опиума в Китае. Нелегальной, естественно. Ведь в империи действует строжайший запрет на трафик и употребление опиатов. Но англичане знали, что строгость китайских законов с лихвой компенсируется их широким несоблюдением. Миллионы китайцев быстро подсели на наркоту. Если в 1775 году Ост-Индская компания реализовала в Поднебесной лишь 1,5 тонны опиума, к 1830 году продажи – при полной поддержке в Лондоне королевского правительства – возросли до 1500 тонн.

Результат не заставил себя ждать: в 1833 году британцы уже имели в торговле с Китаем положительный баланс, обязанный этим исключительно наркотикам. Процесс пошел!

Иными словами: английские наркоторговцы добились от властей Поднебесной – путем подкупа чиновников, прежде всего, – отмены монополии Ост-Индийской компании. К трафику «дури» присоединились новые лондонские концессионеры – и опиум невиданным ранее широким потоком хлынул в Китай.

С британской предприимчивостью разложение китайского общества было поставлено на конвейер. На опиаты «подсадили» десятки миллионов: чиновников и военных, ремесленников и потомственных аристократов… В некоторых казенных учреждениях до половины работающих превратились в опиумозависимых людей. Армия почти полностью состояла из наркоманов. Древнейшая нация все больше деградировала с каждым новым днем. Император, пребывавший в изоляции в Пурпурном закрытом городе, долго оставался в неведении, а когда – наконец – осознал происходящее, в ужасе схватился за голову: срочно надо было что-то делать! В 1839 году император назначил на пост чрезвычайного представителя по борьбе с контрабандой опиума Линь Цзэсюя, опытного чиновника и талантливого администратора.

Причиной этого коллапса, повторю, была императорская политика ограждения страны от всего, что приходило извне. Британцы, прожженные дипломаты, пытались решить проблему в переговорах, но тщетно. Император Айсиньгёро Мяньнин – восьмой маньчжурский император династии Цин – на послание короля Георга III ответил безапелляционно: «У нас есть все, что можно пожелать, и нам не нужны товары варваров». В Лондоне поначалу расценили эти слова за неудачную шутку в загадочном азиатском стиле, однако все окончательно расставило по своим местам окончание китайской переписки: «Трепеща, повинуйтесь и не выказывайте небрежения».

Это было уже слишком! Китайцы объявляли себя властелинами мира, чуть ли не заявляли, что другие народы обязаны платить им дань. Это что за «мировое господство»? Последней каплей, переполнившей лондонский сосуд терпения, стал в декабре 1839 года декрет императора, закрывающий рынок для любых коммерсантов из Великобритании и Индии. С таким же успехом Пекин мог бы объявить англосаксам войну. И в 1840 году она началась и вошла в историю как первая «опиумная».

Линь Цзэсюй, требующий смертной казни за продажу и курение «заморской отравы», оказался решительным управленцем. Приехав в Гуанчжоу, чиновник предложил англичанам сдать их складские запасы наркотиков. Естественно, получил отказ. И тогда Линь Цзэсюй приказал войскам блокировать купеческие фактории. Изъяли более 19 тысяч ящиков и 2 тысячи тюков опиума, а также перехватили идущие из Индии суда с опиумом. Ставленник императора был человеком расчетливым, он не желал вооруженных столкновений и посему предложил европейцам компенсацию их финансовых потерь. Тем коммерсантам, которые дадут письменное обещание впредь не торговать опиумом, Линь Цзэсюй готов был предоставить взамен традиционные китайские товары… Но предложение о компромисе повисло в воздухе, конфликт уже зашел слишком далеко. К тому же в Пекине оживились сторонники жесткой линии при маньчжурском императорском дворе, они потребовали от «властелина Вселенной» вообще раз и навсегда изгнать опасных чужаков с мертвецким цветом кожи – как казалось китайцам – из Поднебесной.

Так император и поступил. Он был уверен в мощи своей «непобедимой армии», численность которой достигала 888 тысяч человек. (Даже у Наполеона Бонапарта при нападении на Россию в 1812 году было в строю меньше солдат и офицеров.) Самовлюбленный китайский император и не догадывался, какой опрометчивый шаг он совершил. В апреле 1840 года флотилия из сорока кораблей с четырьмя тысячами британских солдат и индийских сипаев на борту отправилась из Индии к берегам Китая. И началось!

Был разгромлен британскими боевыми судами, лучшими в тогдашнем мире, состоящий из джонок китайский флот. Прекрасно вооруженная и прошедшая испытания в колониальных сражениях английская армия с ее дальнобойной артиллерией превратила в пух и прах разрозненные китайские подразделения, вооруженные, в основном, холодным оружием. Британцы нанесли бомбовый удар с моря по основным китайским портам, превращенным в груды развалин… Воинство европейцев, захватывая город за городом, появилось сначала у ворот Пекина, а затем – и Нанкина, южной столицы Поднебесной. Император снял с должности и отправил в унизительную ссылку чересчур принципиального Линь Цзэсюя. «Властелин Небесной империи» старался отложить унизительную капитуляцию, то уступал требованиям англичан, то отказывался от собственных решений, но – в конце концов – в 1842 году был вынужден покорно принять условия Великобритании.

29 августа на борту английского военного корабля «Корнуэллс» с чрезвычайными эмиссарами императора был подписан Нанкинский договор. Наконец-то опиум был легализован и узаконен! Согласно договору Китай должен был выплатить контрибуцию в размере 21 миллиона долларов серебром: астрономическая по тем временам сумма. К тому же шесть миллионов долларов Китай должен был отдать за уничтоженный в Гуанчжоу опиум. И главное: для иностранных торговцев, промышлявших, прежде всего, наркотой, открывались пять портов страны – Гуанчжоу, Сямэнь, Фучжоу, Нинбо и Шанхай. Сами иностранцы и работающие на них китайцы выводились из-под действия законов Поднебесной. Китай передавал Англии в «вечное владение» еще и остров Гонконг. Англичане получали возможность создать в «открытых» портах свои сеттльменты – обособленные кварталы. Вслед за британцами в Китай потянулись и другие западные страны, желающие воспользоваться инерцией английского колониального успеха: Соединенные Штаты, Франция…

Война, впрочем, для китайцев на этом не закончилась. Вслед за «опиумной» пошла гражданская война, вызванная тяжелейшим экономическим и финансовым кризисом. Она, сопровождаемая крестьянскими и мусульманскими восстаниями, длилась четырнадцать лет. Понятно, что европейцы постарались воспользоваться этими бедствиями, чтобы еще больше подчинить себе огромную империю, в которой после смерти Мяньнина появился новый император: Айсиньгьоро Ичжу. С именем этого юного правителя – он взошел на трон в девятнадцать лет – связана еще одна война, вошедшая в историю как вторая «опиумная».

Поводом к ее началу стало задержание в 1856 году мореходного бота «Эрроу», плававшего под флагом Великобритании (порт приписки – Гонконг). Судно это промышляло, в основном, контрабандой опиума. Какое это имеет значение? Был найден прекрасный повод для объявления Великобританией войны империи Цин.

По уже отработанному сценарию британская эскадра подвергла бомбардировке порт Гуанчжоу. Но на этот раз англичан поддержали американские корабли. Следом за Штатами в войну вступила и Франция. Да и Россия в стороне не осталась. Ее дипломатам удалось, используя слабость Китая, заключить Айгунский договор, по которому Россия получила права на левый берег Амура и контроль над Уссурийским краем, а потом – подписать и еще один выгодный договор… Бои продолжались до 1860 года, пока цинской империей не был подписан с Великобританией и Францией Пекинский договор. Помимо получения победителями весомой контрибуции был открыт для иностранной торговли континентальный город Тяньцзинь, а также разрешалось использовать китайцев в качестве рабочей силы – кули – в колониях Великобритании и Франции.

Плантации опиумного мака до миллиона гектаров стали массово возникать и в самом Китае, больше уже не было нужды завозить «дурь» из Индии. Опиаты ввергли Поднебесную в кризис, растянувшийся на многие десятилетия. И никакие государственные рестрикции, вплоть до казни, не уменьшили число наркоманов и торговцев ядом. Остановить это падение нации сумела только коммунистическая диктатура после прихода к власти председателя Мао.

«…К Маргарите приближалась, ковыляя, в странном деревянном сапоге на левой ноге, дама с монашески опущенными глазами, худенькая, скромная и почему-то с широкой зеленой повязкой на шее.

– Какая зеленая? – машинально спросила Маргарита.

– Очаровательнейшая и солиднейшая дама, – шептал Коровьев, – рекомендую вам: госпожа Тофана, была чрезвычайно популярна среди молодых очаровательных неаполитанок, а также жительниц Палермо, и в особенности среди тех, которым надоели их мужья. Ведь бывает же так, королева, чтобы надоел муж.

– Да, – глухо ответила Маргарита, в то же время улыбаясь двум фрачникам, которые один за другим склонялись перед нею, целуя колено и руку.

– Ну вот, – ухитрялся шептать Коровьев Маргарите и в то же время кричать кому-то: – Герцог, бокал шампанского! Я восхищен! Да, так вот-с, госпожа Тофана входила в положение этих бедных женщин и продавала им какую-то воду в пузырьках. Жена вливала эту воду в суп супругу, тот его съедал, благодарил за ласку и чувствовал себя превосходно. Правда, через несколько часов ему начинало очень сильно хотеться пить, затем он ложился в постель, и через день прекрасная неаполитанка, накормившая своего мужа супом, была свободна, как весенний ветер.

– А что это у нее на ноге? – спрашивала Маргарита, не уставая подавать руку гостям, обогнавшим ковыляющую госпожу Тофану, – и зачем эта зелень на шее? Блеклая шея?

– Я в восхищении, князь! – кричал Коровьев и в это же время шептал Маргарите: – Прекрасная шея, но с ней неприятность случилась в тюрьме. На ноге у нее, королева, испанский сапожок, а лента вот отчего: когда тюремщики узнали, что около пятисот неудачно выбранных мужей покинули Неаполь и Палермо навсегда, они сгоряча удавили госпожу Тофану в тюрьме…»

Вы наверняка узнали: это фрагмент из романа «Мастер и Маргарита», одного из крупнейших мировых литературных произведений прошлого века. Михаил Булгаков не зря привел госпожу Тофану на Великий бал Сатаны, который Воланд, Мессир Зла, закатывает в сталинской Москве. Тофана, дефилирующая среди приглашенных Князем Тьмы главных преступников человечества (в фильме режиссера Юрия Кары «Мастер и Маргарита» по роману Булгакова среди них – и Ленин со Сталиным), стала именем нарицательным, ибо Тофана – штатная, профессиональная отравительница. Она – своеобразный скорбный знак своего времени. Эпохи абсолютизма, XVII века, в честь «короля-солнце» прозванного французами «Великим столетием». Именно на его протяжении яды из сомнительной «привилегии» монархов, феодалов и прочей знати превратились в главных странах Европы в атрибут быта филистеров: купцов и ремесленников, мелкопоместных дворян и провинциальных святош…

Если кардинал Ришелье, одержимый фобией отравления, разводил кошек, чтобы они проверяли, ядовиты или нет блюда, подаваемые ему на стол, то зажиточный горожанин шел к знахарке или к аптекарю, чтобы разрубить одним отравленным махом те проблемы, которые иначе он разрешить никак не мог. Отсюда – и целый, можно сказать по-современному, налаженный сервис, предоставляемый обывателям теми, кого с полным основанием называют сегодня великими отравительницами. И госпожа Тофана среди них – первая среди первых.

Парадоксальный факт: это имя принадлежало не одной женщине, а сразу нескольким. Как минимум – трем. Получается, настоящая династия отравительниц. И основательницей ее была госпожа Туфания (так по-южноиталийски) не то из Палермо, не то из Неаполя. Она держала лавку, торгующую самодельными медицинскими и косметическими средствами. И, натурально, яды вполне могли быть среди них, тем более что спрос на бытовую отраву, судя по дошедшим до нас судебным разбирательствам той поры, у горожан активно существовал.

Впрочем, Туфанию – ту самую, стоящую первой в ядовитом генеалогическом древе, – после суда святой инквизиции благополучно сожгли на костре в Палермо примерно в 1634 году за колдовство (не за яды, заметьте!), а одиозную славу клану принесла другая ведьма. Дочь ли она, внучка или племянница Туфании, нам неведомо. Но жила она уже в Неаполе, где имя ее несколько видоизменилось: Теофания ди Адамо, сокращенно – Тофана. Ей-то как раз и приписывают создание яда, принесшего настоящее опустошение на юге Италии.

Называли это пойло по-разному: «Неаполитанская вода», «Перуджийская вода», «Манна Святого Николая Барийского»… Небольшие флаконы с изображением святого Николая Чудотворца, чьи мощи с XI века хранятся в Бари. Но «чудо», которое творилось с содержащейся в склянке прозрачной, как вода, жидкостью, было весьма своеобразного свойства. Ни вкуса, ни запаха… Посему непонятная «святая водичка» и не вызывала ни у кого даже малейших подозрений: достаточно добавлять всего по шесть-семь ее капель в еду или в питие в течение нескольких недель – и человек уходил в мир иной, в ад или в рай – кому что предназначено. Болезненные симптомы наблюдались самые банальные: сначала – потеря аппетита, затем – постоянно увеличивающаяся общая слабость. Плюс еще – рези в животе, несварение, повышение температуры… Или – кашель, ломота в груди, трудности с дыханием, паралич… Обычный недуг, никаких признаков насильственного отравления. «Воспаление легких с последующим отеком», – ставили диагноз одни эскулапы. «Брюшной тиф», – выносили вердикт другие.

«Яд труднее распознать, чем врага», – утверждал Марк Фабий Квинтилиан, знаменитый римский ритор, учитель красноречия. Распознать «аква Тофана» («воду Тофаны») – так современники прозвали фирменную отраву ведьмы – было категорически невозможно. Предполагали, что «аква Тофана» представляла собой разбавленную в дистиллированной воде мышьяковистую кислоту с добавлением трупного яда, шпанской мушки и щитолистника. Не исключаю, что колдунья при создании этой гадости учитывала рекомендации некоего Джакомо Порта, своего предшественника на отравительском поприще. В 1589 году он издал практическое пособие по ядам. Предлагал потчевать «дорогих гостей» пилюлями из сока аконита, извести, мышьяка, горького миндаля и…толченого стекла! Вспоминал и об испанских экспериментах по уничтожению английской королевы Елизаветы I с помощью покрытых ядом седел и монет.

Но «аква Тофана» все равно была гораздо опаснее. Зараза эта убивала с образцовой точностью: по заказу смертельную дозу можно было рассчитать таким образом, чтобы уничтожить жертву в необходимый срок. Кто платит, тот и музыку заказывает. Хотите кого-то уморить прямо завтра? Пожалуйста! Желаете через две недели? И это можно… Какую смерть готовите клиенту? Легкую и незаметную? Это стоит столько-то… Хотите уничтожить человека, как в Ссудный день: чтобы волосы и зубы повыпали, вся кожа полопалась и кровь пошла из пор? Prego, платите по прейскуранту!..

«Лавочка ядов» госпожи Тофаны работала без выходных, исключение делалось лишь для христианских праздников: как учит жизнь, искренняя вера в Бога никогда не мешала негодяям оставаться таковыми. Ноу-хау отравительницы с ее «аква Тофана» (сокращенно: «акветта») усовершенствовала другая Тофана по имени Джулия. Не то сестра, не то дочь неаполитанки. Она жила в Риме и какое-то время была вполне успешной торговкой ядами, пока ее ремесло не раскрыли. Наказанием для нее стало публичное сожжение на костре на римской площади Цветов, куда ведьму привезли на двухколесной тележке, в которой в Италии отправляли преступников на казнь…

Но речь сейчас не столько об этом, сколько о неаполитанской Теофании-Тофане, спокойно практиковавшей аж до начала восемнадцатого столетия. Почему она так долго могла заниматься своим отравительским ремеслом? Кто покровительствовал ей? И, в конце концов, как сыщики вышли на ее запутанный след?

Волна отравлений в конце XVII века, захлестнувшая Рим, не могла остаться без внимания властей. Жертвами ядов неизменно становились мужчины – или активного возраста, незадачливые любовники и мужья, или преклонного, отцы и деды с возможным весомым наследством. Папа Александр VII приказал начать расследование, и вскоре сыщики-инквизиторы обнаружили след некоей Джеронимы (или Джироламы, по другой версии) по фамилии Спера, гадалки, зарабатывающей к тому же и приворотными зельями. От них же до яда – один шаг. И завертелись тяжелые жернова Правосудия!

Лучшее средство в подвалах замка Сант-Анджело развязать рот подозреваемой – надеть ей на ногу «испанский сапожок». Это и было сделано с Джеронимой. Под пыткой она «раскололась» и выдала в качестве организатора смертельной коммерции имя своей матери… Теофании ди Адамо! Круг замкнулся.

Однако Тофану, переехавшую, как выяснилось, в Рим и теперь разоблаченную, почему-то сразу не арестовали. Еще несколько десятилетий «мать ядов» практически открыто торговала склянками с «акветтой», возможно, потому, что следователей и их агентов сбивала с толку благостная этикетка на пузырьках с изображением святого Николая Чудотворца. Власти в Риме, традиционно напичканном поддельными церковными артефактами и всяческими псевдореликвиями, думали, что и в данном случае на продажу выставлено нечто подобное, а значит – вовсе не опасное и не подозрительное.

Так продолжалось до того дня, пока лейб-медик Карла VII Австрийского, императора Священной Римской империи, случайно исследовав жидкость, не нашел в ней следов мышьяка.

И на этот раз госпожу Тофану – что удивительно – не спешили принять в объятия римского Правосудия. Наверное, кого-то очень важного в папском окружении весьма устраивало иметь «под рукой» – свою, карманную – отравительницу такого глобального масштаба, с таким опытом деятельности. И тем не менее в 1719 году все окончательно раскрылось: когда в следствие вмешался сам папа римский, решили, наконец-то, задержать преступницу. Однако влиятельные покровители госпожи Тофаны и тут ее предупредили, и перед самым арестом она успела сбежать. В момент истины обратилась за помощью к Богу: нашла убежище в одном из монастырей в Палермо, которому ранее переводила деньги, готовя возможные пути к отступлению. Надеялась сыграть на противостоянии Сицилии и Рима, светской власти и церковной. Но не тут-то было! Возмущенные люди, узнавшие, кого спасают монахини, окружили монастырь и взяли его в осаду… В конце концов, отравительницу арестовали.

В Вечном городе допрашивали госпожу Тофану с пристрастием. Примерив фирменный «испанский сапожок», она созналась в отравлении… шести сотен человек! Назвала в числе своих жертв многих важных фигур из Италии и Франции: политиков, интеллектуалов, высоких представителей клира…

Существует несколько версий о том, как она окончила жизнь. Кто-то из историков утверждает, будто Тофана была казнена на эшафоте вместе со своей дочерью Джеронимой и еще с тремя женщинами, соучастницами на колдовском поприще. (Одновременно еще двенадцать отравительниц были приговорены к пожизненному заключению.) Обезглавленное тело отравительницы якобы было заброшено за стены монастыря в Палермо, где она когда-то безуспешно пыталась укрыться… В этот заключительный абзац официальной биографии великой отравительницы я не верю: с такими, как она, в ту пору деловито расправлялись на костре, а не на плахе. Если палач и прибегал к топору, все равно расчлененный труп ведьмы потом сжигали… Мне кажется более вероятной версия кончины госпожи Тофаны, которой придерживался Михаил Булгаков в его бессмертном романе «Мастер и Маргарита»: ненавистную отравительницу задушили еще в казематах – так надежнее, а потом уже подвергли символической публичной казни на римском Кампо деи Фиори.

Курьезная деталь: в старинных документах повествуется о том, что папские дознаватели до последнего вздоха ведьмы выбивали из нее секрет проклятой «аква Тофана». Богомерзкая старуха так и не сдалась.

Парадокс ситуации заключается в том, что и по сей день при всех наших умных технологиях и совершенных научных инструментах никому из ученых, даже достаточно точно предполагавших набор возможных ингредиентов, не удалось один к одному повторить процесс составления яда, которым милые дамы когда-то убили столько неугодных им мужей и престарелых богатеев. Так и не удалось потомкам отравленных ведуньями заполучить тайну «акветты» – смертельной «святой воды» адской троицы Тофан. Трех колдуний, трех ведьм, а заодно – и талантливых уличных итальянских химиков.

Первым химическое исследование опиума совершил Арман Сеген, французский ученый, в 1804 году. Он извлек из него кристаллическое вещество, которому дал имя древнегреческого бога сна – Морфея. Так родился морфий. (Современное название «морфин» предложил великий французский химик и физик Жозеф Луи Гей-Люссак.) Ведь опиум содержит, в зависимости от сорта, до двадцати процентов морфина и до двух – кодеина. Параллельно с французом исследование макового яда вел немецкий аптекарь-самоучка и тайный алхимик Фридрих Сертюрнер, он тоже выделил из опиума его «активное начало» – «опиумную, или меконовую кислоту». В 1806 году ему первым в мире удалось экстрагировать растительный алколоид в чистом виде и убедиться в том, что морфий сильнее сырого опиума в десять раз как минимум. (По другим данным, морфин выделил годом ранее французский химик и фармацевт Жан-Франсуа Деросне.)

Сертюрнер проверил свое изобретение на собаках, и они все до одной умерли. Тогда неуёмный экспериментатор предложил испытать новое «лекарство» своим приятелям: бесплатная эйфория куда слаще опьянения от шнапса с пивом! Друзья попробовали, пришли в себя, выжили, и им понравилось… Тогда аптекарь решил избавиться от надоедливой зубной боли и сам принял небольшую дозу вещества. Не только зуб перестал у него болеть, Сертюрнер вырубился без сознания и проспал сутки кряду без задних ног. Вот это да!.. Ему захотелось опять попасть в нирвану. Изобретатель не прожил долго. Он умер от собственного творения, измученный психическими расстройствами и макабрическими видениями, которые были у него вызваны хроническим пристрастием к морфию.

Еще в начале XIX века ученые разобрались в том, что опиум представляет собой сложный клубок из многих веществ, где один компонент является полезно активным, а другие – вызывают отрицательное воздействие на организм. Отсюда – отравление, так называемая «ломка». Дело оставалось только за тем, что надо было выделить чистый, минимально вредный, ингридиент. Им и стал морфин. Он на долгие годы сделался незаменимым медицинским средством, показавшим себя с лучшей стороны в годы Крымской войны (1853–1856) и Гражданской войны в США (1861–1865).

К середине XIX столетия морфин превратится в суперхит мировой фармацевтики. Транснациональная компания «Мерк» (в России ее называли «Марк»), ведущая начало от аптеки Якоба Фридриха Мерка в немецком Дармштадте в 1668 году, сделает миллионы долларов и фунтов стрелингов на производстве и реализации опиатов, прежде всего – морфина. Чтобы «подсесть» на него, хватало двух недель. Чтобы погибнуть от него, было достаточно более ста миллиграммов. Лауданум, который – по сути – был однопроцентным морфином, мог уничтожить человека, если он принимал, постепенно наращивая дозы, чересчур большую порцию раствора. А морфин убивал наотмашь, порой с первого раза. Яд курили, вдыхали его порошок, разбавляли в воде… Люди верили, что морфий в отличие от опиума не вызывает привыкания. Парадокс, но морфий использовали, в частности, для лечения алкоголизма и опиумозависимости. Особенно в этом «упражнялись» женщины и врачи.

Но настоящая, массовая наркомания началась только после инженерного изобретения, ставшего поистине революционным. Для медицины оно столь же велико, как некогда, на заре веков, создание колеса для решения транспортных проблем землян. «Это – маленький шаг для человека, но огромный – для всего человечества», – сказал американский астронавт Нил Армстронг, ступая на лунную поверхность. Самые значимые открытия человечества обычно начинались именно с таких «маленьких шажков».

Во времена Античности для медицинских манипуляций – откачки гноя, переливания крови, освобождения желудка – использовали бычьи и свиные пузыри, в которые вставлялись трубочки из тростника или мягкого дерева. Это был, конечно, еще не шприц, а только его далекий пращур. Впрочем, на многих языках и по сей день название шприца созвучно греческому συρίγγιο (по-английски syrinx, по-французски seringue), что у древних греков означало «тростник». (Русское слово «шприц» пошло от немецкого «spritzen» – «брызгать».)

Приспособление для закачки или отсасывания жидкостей, описанное ещё древними греками, оказалось весьма ценным изобретением. Сегодня схожий «агрегат» мы называем клизмой. Но еще два века назад она успешно использовалась в борьбе со многими недугами и была едва ли не главным символом эскулапов. Введение в ткани лекарств с помощью этого инструмента усложнялось тем, что требовалось предварительно делать разрез кожи. Да и прибор было бы лучше – для удобства манипуляций – иметь непременно с острым наконечником, его и запатентовал в 1841 году американец Зофар Джейн.

Как чаще всего бывает, в разных уголках планеты изобретательская мысль движется параллельно и практически одновременно. Три года после открытия американца врач из ирландского Дублина Фрэнсис Ринд опробовал подкожное введение лекарств с помощью стилета оригинальной конструкции. Раствор вводился в тело больного, страдающего острой невралгией тройничного нерва, под действием силы тяжести через полую иглу. Эффективного обезболивающего средства, если верить собранным об этом эксперименте документам, мистер Ринд тогда так и не нашел, зато подарил человечеству полую иглу.

И эстафета открытий продолжалась! В 1853 году шотландец из Эдинбурга Александр Вуд, отчаявшийся помочь своей супруге, страдающей раком, решился ввести ей под кожу морфин созданным им прибором с полой иглой. Эта женщина, «подсевшая на иглу» – так потом выяснилось, – оказалась первым в мире человеком, который получил яд посредством инъекции. Вуд, секретарь Королевского колледжа врачей Эдинбурга, поспешил сообщить в медицинской среде через специализированный журнал о своем успехе, и вскоре по обе стороны Ла-Манша шприц с морфином начали применять против едва ли не всех видов болезней. Войны, межнациональные, гражданские, колониальные, почти не прекращающиеся, способствовали тому, что с полей сражений домой возвращались законченные морфинисты. Долгое время наркоманию так и называли по обе стороны Атлантики: «болезнь солдата».

Усовершенствование шприца в том виде, каким мы его знаем сейчас, завершил французский хирург Шарль-Габриэль Правас. В созданном им в том же 1853 году инструменте, использованном при лечении аневризмы для введения антикоагулянтов, дозирование медикаментов осуществлялось с помощью медленного поворота поршня в цилиндре. Металлический поначалу, он стал вскоре стеклянным. Это было потрясающе: врач отныне видел, сколько лекарства он вводит больному. Подкожно, внутримышечно или внутривенно.

Именно так чаще всего стали пользоваться морфином, ставшим для человечества ядом номер один. Вещество воздействует непосредственно на нервную систему при периоде его выведения из организма от двух до трех часов. Морфин проходит метаболическую обработку в печени, после чего выводится почками. Зависимость возникает весьма быстро. Без наркотика морфинисты начинают страдать и впадать в истерику. «Ломка» сопровождается болями в спине и в суставах, человека бросает то в жар, то в холод, выступает обильный пот, дрожат и дергаются конечности… Безопасная доза морфина (безусловно, в зависимости от организма человека) составляет 20 миллиграммов. Но способен ли человек, втянувшийся в наркоманию, обезопасить себя от овердозы? Не случайно во многих странах морфин как медикамент официальной медициной почти не используется – из-за опасения, что применение его способно выработать привыкание к яду.

«Наркомания – это многолетнее наслаждение смертью», – сказал Франсуа Мориак, французский писатель. Уверен: если бы человечество те свои старания, которое оно потратило на создание новых наркотиков, вложило в совершенствование здравоохранения, люди сегодня были бы гораздо счастливее. В 1860 году немец Альберт Ниман синтезировал кокаин, а в самом конце XIX века его соотечественник Генрих Дрейзер «подарил» миру снадобье вполне в стиле героического духа набиравшей силы кайзеровской Германии. Он так и назвал синтезированный морфин – диацетилморфин, или диаморфин – «героической силой», а именно – героином.

Есть и другая версия рождения названия: в 1898 году героин запатентовала немецкая компания Bayer, ее сотрудники первыми испытали на своей шкуре новый медикамент и почувствовали себя под его воздействием «героями». Миллениум начался с того, что врачи и фармацевты, решившие расправиться со «старым» морфием, заменили его новым препаратом. Особенно – при выписке рецептов на героиновые средства от кашля, что продолжалось до тридцатых годов прошлого столетия. Удивительно, но многие пациенты начали просить лекарств на героине все чаще и больше. Тут-то и выяснилось, что в печени синтетический героин распадается до состояния своего ближайшего родственника: морфина.

Лекарство это или яд? Скорее – второе. Тем более что хроника отравлений опиатами практически безгранична. Смертельная же статистика их поистине зашкаливает за грань здравого смысла. Достаточно вспомнить об английском докторе Гарольде Шипмане, на совести которого (если она у него, конечно, имелась) было – только неопровержимо доказанных – почти триста убийств инъекциями морфия и его производными.

Об этом самом обычном, вполне банальном и заурядном, «семейном докторе» из провинциальной Британии можно было бы легко снять голливудский фильм ужасов. Терапевт Гарольд Шипман, практиковавший четверть века как любимый всеми врач, на самом деле был серийным киллером-наркоманом. И «дурью» его, переболевшего в молодые годы пристрастием к опиатам, было насилие. Мистер Шипман и месяца не мог прожить, не отравив насмерть нового человека. Жертвами его чаще всего становились старые, одинокие женщины. В молодости вводивший себе до 500 миллиграммов петидина[37], он делал пациенткам укол диаморфина – и тишина!.. Обычно Гарольд Шипман выбирал своей жертвой адептов англиканского ритуала, не имевшего ничего против кремации как способа захоронения. Тело скончавшейся от «естественных причин» дамы преклонного возраста сжигалось – и все улики уходили в дым… Правда, несколько раз врач-убийца обмишурился: не удосужился узнать, что дети нескольких клиенток, убитых им, были ревностными католиками. Они потребовали, чтобы тела их матерей предали земле. Эти-то покойницы и стали после вскрытия могил и эксгумации трупов вещественным доказательством отравлений, поставленных эскулапом на поток.

Суд над доктором Шипманом открылся 5 октября 1999 года. Процесс, в ходе которого выслушали 120 свидетелей, длился шесть недель. Поначалу врач-убийца пытался доказать, что он давал яд своим жертвам по их же собственной просьбе: дескать, все они ранее стали наркоманками и слезно просили у него, доброго сердцем, увеличения «дозы». Ложь! Эсперты изучили волосы и ногти сохранившихся от окончательного разложения тел и заявили, что все пострадавшие от рук доктора Шипмана люди были далеки от наркопристрастия. У того, кто «подсел» на морфий, в одном миллиграмме волос содержится около двух нанограммов – 0,002 микрограмма – этого вещества, а в волосах жертв серийного киллера и следа не нашлось от яда.

Врач-убийца отправлял больных в царство теней не ради денег, не ради присвоения их богатств – как, скажем, в сороковых-пятидесятых годах другой британский морфиевый убийца доктор Джон Бодкин Адамс, специализировавшийся на оформлении на свое имя завещаний состоятельных вдовушек. Нет, доктор Шипман убивал старух из-за пристрастия к чистому «искусству» – искусству умерщвления. Ему нравилось доводить себя с шприцем в руке до состояния наркотического возбуждения, нравилось чувствовать себя Богом, решающим, кому продолжать жить, а кому нет… Непонятно только, как такая повышенная, учащенная смертность его подопечных долгое время не вызывала подозрения ни у медиков-коллег, ни у полиции, ни у аптекарей, у которых маньяк покупал не оправданное разумными мерками количество опиатов. Наверное, за ответом далеко ходить не надо. «Дом англичанина – его крепость» – гласит британская пословица. Этим сказано все.

31 января года Миллениума присяжные, оглушенные жестокостью деяний маньяка и просовещавшиеся на протяжении шести дней, признали виновность Гарольда Шипмана по всем пунктам обвинения. Судья приговорил врача-убийцу (так и вспоминается наш доморощенный историк-расчленитель) к пятнадцати последовательным пожизненным срокам заключения. Маньяк не стал дожидаться окончания отбывания хотя бы первого тюремного срока: 13 января 2004 года врач-убийца повесился в своей камере-одиночке, скрутив из разорванной на ленты простыни веревку и прикрепив ее к прутьям решетки на окне. Он оказался существом (вряд ли его можно назвать «человеком») предусмотрительным. Загодя составил завещание, где в графе о способе распоряжения собственными останками написал: «Кремация».

…Аты-баты, опиаты! Век за веком они шли по свету, завоевывая все новые страны. Как известно, умные мысли приходят политикам сравнительно часто, но реализуются чрезвычайно редко. В 1868 году в Англии было запрещено принимать опиум без назначения врача. (Борьба с потреблением крепких спиртных напитков началась на берегах туманного Альбиона гораздо раньше: парламентский «Закон о джине» был принят в 1751 году.) Впрочем, опиаты все равно оставались в открытой продаже. Только в восьмидесятых годах XIX столетия международная общественность добилась признания наркотических веществ ядами, а злоупотребление ими – болезнью. Пошли поиски антидотов опиума и его производных. Лечить морфинизм предложили… кокаином! За это ратовал, в частности, Зигмунд Фрейд, известный поклонник кокаина.

Сегодня это может показаться удивительным и странным, но в начале XX века те либералы, которые писали о наркомании как о социальной проблеме, порожденной капитализмом, видели в качестве ее основных жертв представителей образованного класса: врачей, художников, артистов, антрепренеров… Богему, которая и в самом деле была главным потребителем опиума и иже с ним. Государство же расценивало опасность наркомании как малозначительную, гораздо более опасным обществу казался алкоголизм. Скажем, в Великобритании это отношение к ядам отразил закон 1908 года. По нему, аптекарю достаточно было лишь записать имя и адрес покупателя наркотика без процедуры проверки сообщенных сведений.

То же самое наблюдалось и в России. Правящие круги империи благодушно смотрели на рост наркомании: ведь это практически не затрагивало широкие народные массы, крестьяне традиционно выращивали мак и коноплю, но вовсе не прибегали к ним как к источникам «дури». Однако свежий ветер нового века приносил в Европу иные общественные настроения. Это ощутили и в Китае, на другом конце света. В 1905 году Цинская империя приняла программу постепенного запрета опиума. И куда покатилось эхо этих устрожений? Конечно, в соседнюю Россию. Работящие китайцы перенесли свой ядовитый промысел на русский Дальний Восток. Брали в аренду плодородную землю у казаков, прекративших крестьянствовать и ставших рантье, выращивали мак, производили опиум и возвращались с ним на «историческую родину». Причем часть урожая отравы при этом круговороте опиатов оседала в Приморском крае и благополучно поступала в дальнейшем в другие уголки России.

Все основные дальневосточные города стали наркозависимыми, опиекурение и производство опиума стали бедствием региона. Донесение об этом Приамурского генерал-губернаторства поступило в 1910 году премьер-министру Петру Столыпину, возглавлявшему также Комитет по заселению Дальнего Востока. Проблема опиекурения требовала скорейшего решения. Энергичный политик дал чиновникам указание готовить необходимые предложения по щекотливому вопросу, но все прервалось: 5 сентября 1911 год Столыпин был застрелен в Киеве террористом Дмитрием Богровым, как выяснилось через много лет после преступления, не без поддержки Охранного отделения. Только с началом Германской войны император издал 20 июня 1915 года указ «О мерах борьбы с опиекурением». Посевы мака на Дальнем Востоке запрещались, под угрозой штрафов прекращался ввоз из-за рубежа опиатов и курительных трубок. Однако стране, погрязшей в войне, уже было не до борьбы с «дурью». Опиум в России как массовый наркотик победила политикой жестоких репрессий только советская власть.

Человечество осознало – лучше поздно, чем никогда – необходимость борьбы с опиатами. В 1909 году в Шанхае собрались тринадцать стран специально созданной Международной опиумной комиссии. Итогом их переговоров стала разработка Международной опиумной конвенции, которая была подписана в Гааге 23 января 1912 года. Это соглашение – первый международный документ о контроле за оборотом наркотических средств. Под ним стояла подпись и российского представителя. Конвенция предусматривала: «Обязующиеся державы должны приложить все возможные усилия для осуществления контроля, в том числе и силового, всех лиц производящих, импортирующих, продающих, распространяющих, и экспортирующих морфий, кокаин и их производные, а также для учёта зданий, в которых эти лица содержат подобные производства и торговые места».

Впрочем, одно дело – казенные бумаги, совсем другое – жизненные реалии. С началом Великого экономического кризиса (1925–1929) употребление наркотиков в некоторых странах приняло размеры национального бедствия. Борьбу с «народными ядами» возглавила Лига Наций[38]. Пересмотренная и дополненная Международная конвенция по опиуму была подписана в Женеве 19 февраля 1925 года и получила название Международной конвенции об опасных наркотиках. Она вступила в силу 25 сентября 1938 года и тогда же была зарегистрирована в Серии договоров Лиги Наций. Учредили Постоянный центральный совет по опиуму, который должен был ввести систему статистического контроля. Это дополнило решение, принятое еще на Десятой Ассамблее Лиги Наций в 1929 году – разработать новый международный договор, строго ограничивающий изготовление наркотических средств медицинскими и научными потребностями. Подписанная в Женеве 13 июля 1931 года и вступившая в силу в 1933 году Международная конвенция об ограничении производства и о регламентации распределения наркотических средств явилась новым важным звеном в международной контрольной системе того периода.

Таким образом, были выявлены мировые потребности в наркотиках для медицинских и научных целей. Расчеты производились на основании данных о потреблении наркотиков в наиболее развитых странах. Каждая из них наряду с этим была обязана предоставлять сведения о необходимом ей количестве наркотических веществ для указанных целей. Чтобы контролировать обоснованность заявок, создавалась Контрольная комиссия, которая каждый год подготавливала сводку потребностей в наркотических веществах всех государств… Трудно судить об эффективности этих мер: началась Вторая мировая война, и жизненные приоритеты государств сделались совсем иными.

В 1961 году в Женеве ООН приняла Единую конвенцию о наркотических средствах – международный договор, запрещающий производство и поставку наркотических средств, кроме как по лицензии в медицинских и научных целях. Благородные старания, но, как известно, благими намерениями вымощена дорога в ад. «Злоупотребление опиодными препаратами становится глобальной эпидемией», – говорится во Всемирном докладе по наркотикам ООН от 2018 года. В нем отмечается, что опиаты становятся причиной смерти в более чем трех четвертях всех случаев летальных исходов – 585 тысяч человек в 2017 году – в результате употребления наркотических средств в мире.

Слова Льва Толстого так и остались гласом вопиющего в пустыне: «Трудно представить то благотворное изменение, которое произошло бы во всей жизни людской, если бы люди перестали одурманивать и отравлять себя водкой, вином, табаком и опиумом».

Так уж получается, что поводом для краха сильных мира сего нередко становится любовь. Гурмана Клавдия подвела его любовь… к грибам! Не к белым грибам, заправленным опием и аконитом, как нередко сообщается в апокрифах об отравлении принцепса, а к лесному плоду куда более экзотическому. В Риме блюда для императорского стола готовили из самых ценных съедобных грибов, так и называемых «цезарскими» (Amanita caesarea). Этот гриб принадлежит к семейству аманитовых, как, прошу заметить, и самый ядовитый гриб Центральной Европы – бледная поганка (Amanita phalloides). Спутать эти два гриба не составляет большого труда. Клавдия отравили именно этой самой банальной, растущей везде бледной поганкой, вереницы которой (она чаще всего размножается так называемыми «ведьмиными кольцами») я не так давно обнаружил даже на своем загородном участке. Чем не отравленная эстафета эпох!

Лишь императорам преподносили редкий цезарский гриб. Если кто-то, найдя его, оставлял гриб себе, то мог лишиться жизни – вне зависимости, гражданин он или раб. Цезарские грибы для рациона цезарей – простите за тавтологию – тушили, жарили, мариновали, но самым изысканным яством считался салат из молодых грибов в сыром виде. Единственный гурманский недостаток – императора грибов можно легко спутать с его плебейской сестрой-поганкой. А ведь взрослому человеку с лихвой хватит одного грибочка бледной поганки, причем при варке-жарке ее ядовитые свойства отнюдь не теряются.

Первые физические признаки отравления цезарским грибом наступают от нескольких часов до двух дней с момента принятия пищи. Возникают боль в животе, тошнота, рвота, понос, жажда, синюшность конечностей и желтушность глаз и кожи. Человек до последнего дыхания мечется между полным облегчением и потерей сознания, затем – обязательные кома и смерть. О спасительной трансплантации печени в Древнем Риме, естественно, и не догадывались.

Вот как описывает эту историю Публий Корнелий Тацит, один из самых известных писателей античности, в своих «Анналах».

Когда слуги, на которых Агриппина могла положиться, были подготовлены к преступлению, она задумалась, какой яд ей избрать. Если его действие будет внезапным и быстрым, то преступление может быть раскрыто. Если же будет избран медленно действующий яд, то Клавдий на пороге смерти сумеет понять, что он жертва коварства Агриппины. Ей требовалось найти нечто такое, от чего окончательно и моментально помутился бы разум Клавдия. И Агриппина, первая женщина, получившая титул Августы (что означает: «священная», «царственная») во время правления мужа, сумела приготовить дорогому супругу поистине адскую отраву.

Подал блюдо принцепсу евнух Галот, в чьи обязанности входило отведывать предназначенные для Клавдия кушанья. (Но на этот раз Галот перед уже пьяным императором лишь имитировал, что он дегустирует грибы.) Это был изысканный грибной деликатес: салат из молодых грибов, точнее – из поганок. Клавдий жадно накинулся на яство, но, как всегда, выпивший много вина, отнюдь не заторопился умирать. У него к тому же начался понос, который принес принцепсу видимое облегчение. Чтобы избавиться от тяжелых ощущений, император потребовал рвотное перо. Обычно к этой уловке с павлиньим оперением знатные римляне прибегали, чтобы подольше посидеть – точнее: полежать на триклинии (каменном ложе) – на пиру и суметь попробовать большее число деликатесов, но тут Клавдию было не до дегустаций. Он понял, что причиной его недомогания явился яд, и захотел поскорее от него избавиться. И тогда придворный врач грек Ксенофонт, подкупленный Агриппиной, принес павлинье перо, обмазанное…тем же ядом! Заговор удался со второй попытки.

Кесарей причисляли после смерти к сонму богов. Как пишет летописец Дион Кассий в «Римской истории», когда после смерти Клавдия сенат – по традиции – дружно обожествил его, Нерон, выступавший на церемонии в форуме преемник, не скрывал своей радости и цинично пошутил. Дескать, поев грибов, Клавдий присоединился к сонму небожителей. Выходит, грибы – «пища богов». Это выражение живо и по сей день, и – по отношению не только к грибам…

Отравления в Риме эпохи принципата – ранней Империи – стали одним из самых распространенных видов преступлений. Количество «ядовитых» убийств выросло до такой степени, что даже была создана специальная коллегия – компания, говоря современным языком, – дегустаторов пищи. Ее члены за определенную мзду предоставляли свои услуги – то есть пробовали еду – любому, у кого были поводы опасаться за собственную жизнь. Тогда-то и появился дошедший до нашего времени обычай чокаться за столом: чтобы вино из одного кубка или бокала выплескивалось в другой. Считалось, что замысливший отравление вином рисковать не решится и не захочет умереть от собственного яда.

O tempora! O mores! У каждого времени, как известно, свои герои. Нарицательным персонажем эпохи Юлиев-Клавдиев стала Локуста. Эта галльская колдунья давно обосновалась в Риме и успешно торговала ядами. В клиентах отбоя не было. Была среди них и Агриппина. Поговаривали, что она когда-то привлекла Локусту к устранению консула Гая Салюстия Пассиена Криспа, одного из ее мужей. Утверждали и другое: будто именно Локуста продумала до деталей и сценарий отравления бледными поганками Клавдия. «Отродье кобылы да женщина-ведьма» – написал о Локусте римский поэт-сатирик Ювенал.

Люди говорили, что Локуста пользовалась в своих преступных трудах каким-то невероятным образом попавшим в ее руки дневником Митридата Евпатора, которому крымский царь поверял секреты своих заветных ядов. Не думаю, что это правда…

Локуста была обычной сельской ведьмой, действовавшей на свой страх и риск. Использовала традиционные яды той поры: аконит, опий, белладонну, цикуту. Вероятно, ей был известен и «король ядов» – оксид мышьяка. Окись мышьяка (As²O³) как нельзя более подходит для преступлений: при растворении в воде она не дает ни цвета, ни запаха. Растворимость ее мала, но достаточна для оказания вредного действия: 60 мг – смертельная доза, симптомы же отравления сходны с признаками заболевания холерой. При длительном применении малых доз картина отравления может быть настолько разной, что встарь ее путали с любыми заболеваниями – вплоть до венерических. Неудивительно, что мышьяк со временем почти вытеснил растительные яды Древнего мира.

В эпоху Калигулы применение мышьяка превратилось во вполне заурядный жизненный атрибут. Надеясь выделить из него золото, император приказал доставлять в Рим с Востока огромное количество этого вещества для своих алхимических опытов, не брезговал он пользоваться мышьяком и по прямому назначению. Не отставал от предшественника и Нерон. Чтобы контролировать деятельность Локусты и превратить ее в свое послушное орудие, он посадил отравительницу за решетку под строгой легионерской охраной и выпускал только тогда, когда надо было кого-то исподволь убить. «Фас!» – и Локуста освобождалась на время, бросалась исполнить очередной заказ Нерона.

Обеспечение его возможности править в Риме без соперников началось с убийства проконсула Азии Марка Юния Силана. По приказу Агриппины и Нерона его в 54 году н. э. отравили на пиру, «и притом так открыто, что это ни для кого не осталось тайной», как сообщал Тацит. Следующим на очереди оказался Тиберий Клавдий Цезарь Британик – любимый сын Клавдия и сводный брат Нерона, которому в 55 году еще не исполнилось и четырнадцати лет. Замаскировать преступление, организованное Локустой, не удалось даже ссылками на то, что юноша с детства страдал эпилепсией – падучей болезнью.

Впрочем, пусть лучше о той печальной истории и об ее главном антигерое Нероне расскажет Тацит («Анналы», глава XIII, 15):

«…Не решаясь взвалить на брата обвинение в каком-нибудь преступном деянии или открыто распорядиться об его умерщвлении, он замышляет устранить его тайными кознями и велит изготовить для него яд, поручив это дело трибуну преторианской когорты Юлию Поллиону, под надзором которого содержалась осуждённая за многие преступления прославленная отравительница по имени Локуста. А о том, чтобы среди приближённых Британика не было никого, кто ставил бы во что-нибудь честность и совесть, позаботились ранее. Итак, сначала он получил отраву из рук своих воспитателей, но яд вызвал понос и не возымел губительного действия, а может быть, его и изготовили с тем расчётом, чтобы он подействовал не сразу. Но Нерону не терпелось увидеть это злодеяние совершённым. Он стал угрожать трибуну и требовать казни отравительницы… И вот, пообещав ему, что Британик умрёт столь же мгновенно, как если бы его поразили мечом, они варят в помещении рядом со спальным покоем Цезаря быстродействующую отраву…»

Локуста, имевшая обыкновение проверять действие изготовленных ею снадобий сначала на животных, в присутствии Нерона выпаривает яд, придавая ему большую концентрацию, затем испытывает мощнейшую отраву на козле, кабане и даже на нескольких рыбах. И все погибают! Тогда довольный император дает команду отравить и Британика. Причем – непременно публично, на пиру, для устрашения соратников и приближенных. Великолепное описание этого убийства есть у замечательного француза Жана Расина. Но я предпочитаю вновь обратиться к другому гению, римскому. К Тациту («Анналы», глава XIII, 16-17):

«…Так как кушанья и напитки Британика отведывал выделенный для этого раб, то, чтобы не был нарушен установленный порядок или смерть их обоих не разоблачила злодейского умысла, была придумана следующая уловка. Ещё безвредное, но недостаточно остуженное и уже отведанное рабом питьё передаётся Британику; отвергнутое им как чрезмерно горячее, оно разбавляется холодной водой с разведённым в ней ядом, который мгновенно проник во все его члены, так что у него разом пресеклись голос и дыхание.

…Одна и та же ночь видела умерщвление и погребальный костер Британика, ибо всё необходимое для его скромно обставленных похорон было предусмотрено и припасено заранее. Впрочем, его погребли всё-таки на Марсовом поле при столь бурном ливне, что народ увидел в нём проявление гнева богов, возмущённых преступлением принцепса, тогда как многие, принимая во внимание известные в прошлом раздоры и усобицы между братьями и то, что верховная власть неделима, отнеслись к нему снисходительно».

От убойного яда, поданного Нарциссом, бывшим секретарем Клавдия, труп Британика начал быстро разлагаться, по всему телу выступили синеватые пятна. Их замазали белым перед водружением покойника на погребальный костер на Марсовом поле. Но сильный дождь моментально смыл грим, и слухи об отравлении сына Клавдия тут же распространились по Вечному городу…

А Локуста? Она была выпущена Нероном из своей «камеры предварительного заключения» и с помпой переселилась в богатое поместье, подаренное ей принцепсом в качестве гонорара за добросовестно проделанную работу. Более того: галльской отравительнице разрешили иметь учеников. Это и понятно: у Нерона, объявившего себя «божественным», зрели великие планы.

Агриппина присутствовала на адском пиру и буквально окаменела, когда увидела страдания Британика на фоне абсолютной невозмутимости с легкой насмешливостью Нерона: «У мальчика очередной приступ. Он скоро заговорит…»

Возможно, она мгновенно – молнией! – осознала, что вот-вот и придет ее черед отправиться на Восток Вечный. И правда, Нерон задумал расправиться с матерью, слишком властолюбивой, слишком интриганкой. Как известно, ни одно доброе деяние не остается безнаказанным. Агриппина привела сына к власти, и теперь ей предстояло за это отвечать. Трижды по тихому приказу Нерона пускалась Локуста в «бой» против Агриппины, и каждый раз умудренная ядовитым опытом мать принцепса спасалась противоядиями, некогда созданными для нее той же самой галльской колдуньей.

Тогда «благодарный» сын, разочаровавшийся в ядах, решил действовать наверняка. Подстроил обрушение потолка в спальне Агриппины. И на этот раз мать-императрицу спасла милость богов, точнее – спинка кровати, задержавшая свинцовую кровлю!..

Однако Нерон рук не опустил. Он затеял в Неаполитанском заливе крушение корабля, на котором августейшая особа возвращалась с курорта в Рим, – опять незадача. Агриппина чудом выжила, несмотря на то, что императором была дана команда матросам забить ее баграми в воде. В юности ныряльщица за губками, императрица, хоть и была ранена, все-таки сумела доплыть до берега. Тогда 20 марта 59 года принцепс посылает в загородный дом матери вольноотпущенника Аникета, своего преданного слугу, с командиром корабля триерархом Геркулеем и флотским центурионом Обаритом (на преторианцев рассчитывать не приходится, они и руки не подняли бы на дочь Германика) с приказом заколоть Агриппину. Моряки застали ее в спальне и обступили с трех сторон. Первым ударил капитан триеры – по голове палкой. Императрица упала, но сознания не потеряла. Лишь кровь потекла изо рта. Когда увидела, как центурион замахнулся мечом, обнажила живот: «Сюда! Бей сюда! Поражай чрево, зачавшее Нерона!»

Ему в момент преступления исполнилось двадцать два, а Агриппина, прожившая до римской старости, умерла в сорок четыре года (как изменилось с тех пор наше восприятие возраста!).

Еще девять лет правил после убийства матери император, в чьей голове яд и власть представляли одно и то же. За этот срок тот, при правлении которого предали казни апостолов Петра и Павла и уничтожали христиан сотнями, тысячами, сотворил немало зла, в том числе – и с помощью ядов. Когда заболело горло у префекта преторианцев Секста Афрания Бурра, принцепс увидел в этом прекрасный повод для избавления от своего наставника: добра Нерон не прощал. Он приказал медику натереть Бурру нёбо ядом. А всадник Коссиний был отравлен микстурой, настоянной на «шпанских мушках» по рецепту дворцового лекаря-египтянина. Ядом были уничтожены любовник Нерона вольноотпущенник Дорифор, а также Паллант, занимавшийся финансами принципата, и шесть крупных африканских земельных собственников…

Удалив от себя Локусту, которая сделалась опасной, ибо слишком много знала, Нерон приблизил к себе врача Андромаха, уроженца Крита. Тот влез в доверие к императору, внушив ему, что овладел тайной противоядия Митридата VI Евпатора. Так называемого «митридациума». Он представлял собой, как утверждают некоторые источники, тонко протертую пасту из лекарственных трав или настойку на винной и медовой основе. Плюс еще 30 веществ, заимствованных из тайного дневника царя Понта, который достался в качестве военного трофея римлянам. Если верить легендам, в первый «териак» (от персидского: «опиум») – универсальный антидот, которым «защищалась» и Агриппина, вошли 54 компонента. Андромах прибавил к исконному крымскому рецепту плоть гадюки и еще – опиум, гиацинт, бобровую струю… Все эти ингредиенты подбирались согласно античному представлению: «Подобное излечивается подобным». Так, лекарство, содержащее змеиное мясо, сможет излечивать от змеиных укусов. Общий состав противоядия был увеличен до 74 компонентов. Свой рецепт Андромах назвал «митридациум-териак» и сопроводил поэмой в 180 строк.

При Нероне яд впервые превратился в оружие массового поражения. Император травил всех подряд – и во врагах, и в близких он видел предателей и заговорщиков. Когда в 68 году заговор против Нерона завершился успехом и тот с помощью своего секретаря Эпафродита перерезал себе горло, пошли слухи, что отравитель готовился с помощью яда покончить во время пира с членами сената. Со всеми сенаторами разом! Если утверждения летописцев о последней фразе Нерона – «Какой великий артист погибает!» – правдивы, вполне можно представить, что последний из Юлиев-Клавдиев имел в виду как раз искусство ядов.

Его жрица Локуста едва пережила своего покровителя. Как только Сервий Сульпиций Гальба, преемник Нерона, пришел к власти, он приказал разыскать галльскую ведьму, когда-то державшую в страхе римлян, и публично казнить ее.

Венценосные особы не боялись становиться королями ядов и в России. Примеров тому – тьма. Но, пожалуй, самый трагичный из них это история «русского Ахилла» – так вошел в летописи князь Михаил Скопин-Шуйский. Герой русского народа, в советские годы остававшийся фигурой едва ли не запретной: ведь Скопин-Шуйский не только победоносно защищал родину от интервентов, но и разгромил бунтовщиков авантюриста Ивана Болотникова, представляемого большевистской пропагандой как «народный герой» и «крестьянский вожак».

…В начале шестидесятых во время работ по укреплению стен и сводов Архангельского собора ученые получили разрешение на вскрытие старинных захоронений в Кремле. И среди могил царей, цариц и царевичей обнаружили саркофаг того, кто не был монархом, но совершил столько подвигов, что заслужил быть похороненным в самом главном некрополе страны. Он прожил только двадцать три года, и звали его Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. В костях и волосах его химики нашли следы комбинированного яда: ртути и мышьяка.

Когда археологи вскрыли саркофаг, они увидели останки рослого человека – совершенного атлета ростом под метр девяносто, по тем временам это казалось очень много, – блондина с короткой стрижкой и с правой рукой, ладонь которой была положена чуть выше сердца на левую ключицу. В такой же позе был ранее похоронен и Иван Грозный. В схожей позиции погребали и византийских басилевсов… В общем, все говорило о том, что был погребен человек как знатный, так и выдающийся.

Полководец, ставший в девятнадцать лет «воеводой московским», не знавший поражений и фактически спасший в первое десятилетие XVII века Москву от занятия польскими войсками, Скопин-Шуйский посвятил свою жизнь только одному – служению России. Той самой многострадальной стране, которой после смерти Бориса Годунова управлял Василий Шуйский, прозванный в народе за подлость и жадность «полуцарем». Царь приходился дядей полководцу, принадлежащему к старшему и, значит, к более знатному роду Рюриковичей – потомков первых правителей Руси, – нежели Василий Шуйский. И, соответственно, больше Шуйского имел права на кремлевский престол, занять который уже однажды ему предлагал Прокопий Ляпунов, предводитель первого земского ополчения. К тому же Скопин-Шуйский, рыцарь «без страха и упрека» – так его изображали в многочисленных народных книгах-лубках, – терпеливо переносивший все фронтовые испытания вместе со своими подчиненными, пользовался огромной популярностью в армии. «Русский Ахилл» был и хорошим организатором, стратегом, берегшим солдат и умело использовавшим артиллерию (еще до Наполеона Бонапарта). Знал, как вести переговоры, убеждать иностранных партнеров и завоевывать их доверие…

В общем, он был настоящим человеком русского Возрождения, какие рождаются лишь несколько раз в столетии. Исключительность и погубила Скопина-Шуйского: обыватели способны простить своему современнику что угодно, кроме его гениальности. Такова аксиома.

Бояре были потрясены и испуганы: этот молодой бог войны пользуется такой народной любовью, которая им и не снилась. Царь Василий видит в нем более явного конкурента своей власти, чем самозванцы и польские шляхтичи. Злодейство притаилось и в замыслах семьи царского брата Дмитрия, бездарного полководца и ничтожного администратора, претендующего на московский престол. Шуйские намеренно запускают слухи о том, что Михаил Скопин-Шуйский якобы тихой сапой подбирается к верховной власти, которой жаждет. И «полуцарь» – подлец, достойный стать шекспировским персонажем, – санкционирует убийство племянника.

Об опасности Скопина-Шуйского предупреждает его фронтовой друг, шведский полководец Якоб Делагарди, воюющий в России с поляками (агентура шведов, соперничающих с Речью Посполитой, работает в Москве на славу). Он уговаривает «русского Ахилла» меньше проводить времени в царских и боярских покоях, считает, что для Скопина-Шуйского безопаснее будет находиться в его штабе, среди преданных ему войск. Тем более что ранней весной придется приступить к новому походу против шляхтичей и запорожских казаков.

Однако наш герой не спешит, верит царю, который зовет его в Белокаменную якобы для воздания ему почестей. Михаил молод, удачлив, полон сил и демонстративно обласкан дядюшкой-царем. Он вступает под колокольный звон в Москву, с которой снята польская осада, как национальный герой: горожане падают перед князем-воеводой ниц, целуют полы его одежды, припадают к стремени его коня… А между тем Василий и Дмитрий Шуйские уже хладнокровно назначили день убийства дорогого племянника.

Повод для того, чтобы заманить полководца в западню, был выбран подходящий. Преступление царь запланировал на празднование крещения новорожденного сына князя Ивана Воротынского. Скопина-Шуйского пригласили крестным отцом, а Екатерину, жену Дмитрия, брата царя, – крестной матерью. Присутствовавшие на пиру вспоминают, что Скопин-Шуйский, видимо, встревоженный предупреждениями Делагарди, к еде не притрагивался. Но когда Екатерина, дочь Малюты Скуратова, главного палача при Иване Грозном, поднесла, по традиции, с поклоном крестному отцу чарку с медом, «русский Ахилл» отказать не смог. Едва сделал глоток, как кровь пошла из носа и изо рта… Изучение останков полководца, найденных в 1963 году в Архангельском соборе Кремля, показало, что Скопин-Шуйский был отравлен комбинированным ядом, составленным из мышьяка и ртути.

Могучий, молодой организм князя еще две недели боролся с отравлением. Не помогли и немецкие врачи, присланные верным другом Делагарди. 24 апреля 1610 года, в день смерти народного героя, вся Москва оделась в траур: хоронили великого сына России. Как напишет о происходившем бывший в ту пору в России лютеранский проповедник из немецких земель Мартин Бер: «Храбрый же Скопин, спасший Россию, получил от Василия Шуйского в награду – яд».

На похоронах в Кремле царь Василий будет безутешен, он станет громко рыдать над гробницей Скопина-Шуйского, поставленной рядом с саркофагами царей. Но обмануть народ Шуйскому не удалось, Василий вошел в историю как «царь-отравитель».

Жадные до власти братья Шуйские не только убили благородного рыцаря, истинного патриота России, но и обрекли страну на новые муки. Поляки, войдя в лишившуюся своего защитника Москву, разорят столицу и возьмут обоих братьев Шуйских в плен. Там – как заложник в Гостынском замке – и закончит свои дни царь Василий, презренный трус и алчный интриган. Еще на три года продлится Смутное время, которое безумно дорого обойдется стране – и потерей на многие годы ее национальных территорий и значительным сокращением активного населения. А Михаил Скопин-Шуйский так и останется навсегда символом несбывшихся надежд разоренной бесконечными войнами России. Недооцененным, к сожалению, и сегодня «русским Ахиллом» из полузабытой легенды.

Последний штрих в этой мрачной картине. Отравительница Екатерина Шуйская ненадолго пережила своего мужа. Она умерла отравленной, как толковали в Белокаменной, тем же самым ядом, которым ею был убит Скопин-Шуйский. Когда в покоях проклятой царицы осматривали шкатулки с ее драгоценностями, в одной из них нашли серый порошок. Его насыпали в ведро, разбавили водой и дали попробовать собаке. У бедного пса пошла носом кровь, и вскоре он умер… Сомнений, что именно Шуйские отравили героя, больше не оставалось.

– Никита, срочно выезжай на Ближнюю (имеется в виду так называемая Ближняя дача в московском пригороде Кунцево. – К.П.)! Хозяину плохо…

– Понял…

Хрущев, ранее вернувшийся домой только под утро, собирался лечь пораньше спать, но теперь ему было не до сна. Никита Сергеевич лихорадочно сглотнул комок в горле, похмельно запил его стаканом теплого нарзана, противно шибанувшего в нос, и облегченно вздохнул. По двум последним, заранее оговоренным, словам Лаврентия Берии он понял: Сталин умер.

Теперь надо было спешить, каждая минута на счету. Не дай бог, кто-то из чужих узнает, что произошло вчера…

А накануне, 28 февраля 1953 года, после просмотра кино в Кремле Сталин с ближайшими соратниками отправился ужинать к себе на Ближнюю дачу. На столе все было привычно: грузинские закуски, шашлык, лобио, киндзмараули, водка… Произнесли, как полагается, тост за «дорогого вождя народов генералиссимуса Сталина», выпили-закусили… И надо было Кагановичу завести разговор о необходимости пересмотра «дела врачей», шесть из которых были евреями, и об отмене намеченной Сталиным высылки в Сибирь евреев!..

Машина мчалась по сумрачной Москве, а на душе у Хрущева кошки скребли.

Какая муха, черт возьми, Лазаря укусила? Каганович, поддержанный Ворошиловым и Молотовым, принялся в запале объяснять, что обвинения против лучших врачей страны грубо сфабрикованы карьеристами с Лубянки и что советские евреи такие же патриоты, как и все остальные граждане СССР. Лицо Сталина словно кровью налилось, он сжал кулаки и, глядя на всех сидящих за столом, закричал:

– Вы все – жиды! Кормитесь у Голды Меир!

Ткнул Кагановича кулаком в грудь:

– Курва, курва!..

Ну и что, если у Кагановича, Молотова и Ворошилова жены – еврейки? Ведь у нас с Берией, Микояном и Булганиным – ничуть нет… Но Хозяин уже разошелся:

– Расстрелять вас всех, сволочей!

Сталин потянулся к кнопке вызова охраны, но Молотов и Микоян перехватили его руку. Оттолкнули – и Сталин упал. Навзничь, ударившись затылком. Это стало сигналом: все скопом навалились на барахтавшегося на полу, как огромный таракан, ненавистного «вождя народов». Булганин разжал ему челюсти. Каганович – лысина мокрая, усы торчком! – извлек из кармана брюк флакон с «лекарством» и протянул его Молотову:

– Ну, давай же!..

«Договорились же, гады, заранее, как действовать! А мне не сказали, – вспоминал Хрущев и было собрался обидеться на стаю соратников, но вовремя спохватился. – В конце концов, это же в общих интересах… Теперь главное – не упустить инициативу… Как там в учебниках марксизма называлось: личную инициативу!».

Автомобиль уже въезжал мимо патрулей по тщательно расчищенным от снега дорожкам в кунцевский лес.

…Молотов дрожащей рукой влил содержимое пузырька в прокуренный сталинский рот.

– Подержите его так, пусть не двигается, – приказал подельникам Каганович.

– Что это, Лазарь? – кивком показал на флакон Берия.

– Лекарство, Лаврентий. Обычный дикумарин[39]. Самое эффективное средство по разжижению крови, уже прописанное врачами Кобе. Увеличенная доза смертельна: полная видимость инсульта с обильным внутренним кровотечением. Правда, не сразу… Через несколько часов.

– Не знал, Лазарь, что ты такой медик, – осклабился Берия, сидевший на ногах Сталина.

«Великий вождь» уже не шевелился.

– Оставим его здесь. Уходим! – поставил точку Берия.

И тут словно проснулся Ворошилов. Пропищал маленьким голосом:

– Может, охрану позвать?

Берия схватил его за грудки:

– С ума сошел, Клим! Никому ни слова… Завтра мы все приедем сюда, чтобы официально зафиксировать преждевременную смерть «отца народов»…

Еще на подъезде к разлапистому, выкрашенному в зеленый цвет дому Хрущев заметил личную охрану Берии: этих хлопцев ничем не запугать, как псы цепные, Лаврентию преданы… Никита Сергеевич определил, что, кроме Берии, никто из ближнего круга вождя еще не прибыл. Это хорошо. Можно поговорить с глазу на глаз.

Лаврентий Павлович ждал в коридоре у порога. Чуть изогнулся, несмотря на толстый живот – так, чтобы поднести губы к волосатому уху Хрущева:

– Хозяин уже мертв, а «этот»… Ну, в общем, он еще дышит.

– Кто дышит? И кто – «этот»? – Заморгал Никита. И спохватился, осознав, что сморозил глупость. – Я хотел сказать, если Хозяин уже мертв?

– Да тише ты! – зацикал Берия, у которого от возбуждения, казалось, стекла на пенсне вспотели. – Готовь официальное сообщение о смерти в Кремле, в его квартире, нашего горячо любимого товарища Сталина… Труп настоящего Кобы ночью тихо и без пыли доставили в Москву. А «этот», – Лаврентий одними глазами показал на сталинский кабинет на даче, – двойник, в общем…

– Как двойник? – опешил Хрущев. – Зачем двойник?

– Эх, Никита, Никита… Ты, как был украинским колхозником, так им и остался! Дело сделано: Хозяина больше нет, это главное. Но нам необходимо время. Пока остальные ждут выздоровления «больного», мы будем брать власть в свои руки. Хозяйство делить будем… – Берия был заметно возбужден, казалось, брызгал энергией. – Мы должны быстро это сделать, пока «этот»… – Лаврентий сделал многозначительную паузу и стрельнул темными глазами куда-то в сторону. – Пока он еще дышит… За Светланой и Василием уже послали (Светлана Аллилуева и Василий Сталин – дети Сталина. – К.П.).

У Хрущева голова пошла кругом. Только Лаврентий-прощелыга мог такую «монте-кристу» придумать!

– Выходит, у нас два Сталина? – прошибла Никиту почти сумасшедшая мысль.

– Целых два, – подтвердил самодовольный Берия, чувствующий, что он сегодня здесь главный. – Травить обоих, там разберемся!..

Это не сценарий для нового бурлеска в стиле разбитной франко-британской комедии «Смерть Сталина», и не бред журналистского щелкопёра, ищущего сенсации любой ценой. Это история, которую я услышал параллельно и примерно в одно и то же время от двух разных людей, которым не имею права не доверять. От самого Лазаря Моисеевича Кагановича и от Сергея Алексеевича Гегечкори, он же – Серго Лаврентьевич Берия.

Поясняю. Ближайший соратник Сталина Лазарь Каганович, проживший огромную жизнь – в России надо жить долго! – и умерший в 1991 году за пять месяцев до распада страны, которую он когда-то создавал, был моим милым соседом. Он обитал в Москве, в районе Хамовники. Прекрасно помню обильные рассказы этого мощного старика, любившего проводить время в дворовой беседке за шахматами и домино. Доморощенные мастера «козла» и «преферанса» до сих пор с благодарностью вспоминают Лазаря Моисеевича, это его, персонального пенсионера, стараниями в дворовую беседку – невиданное дело в Москве! – провели электрический свет.

Да, и еще!.. Серго Берия, сын Лаврентия Павловича, – выдающийся советский инженер-конструктор ракетных систем – был в юности товарищем моего отца, они, ровесники, соседствовали в периметре Никитской и некоторое время даже учились в одной школе. Свои первые книги, вышедшие в начале пятидесятых, отец передал Серго с дарственными надписями Лаврентию Берия. Потом, правда, жутко сожалел об этой своей лизоблюдской уловке: Берия из всесильного сталинского сатрапа в одночасье превратился в «английского шпиона», и за дифирамбы ему можно было жестоко поплатиться. Но, к счастью, пронесло… Когда Серго, после затеянного Хрущевым свержения Лаврентия Павловича вынужденный поменять фамилию и отчество, наезжал из Киева, где жил и работал, в Москву, они пересекались с отцом. Порой и я присутствовал на их поистине братских встречах с обильными воспоминаниями.

В общем, предложенную вам версию о «двух Сталиных» я с небольшими вариациями слышал от вышепредставленных уважаемых людей. История с одновременным отравлением и «вождя народов», и одного из его многочисленных двойников подтверждается и казенными реляциями. Точнее – невероятными противоречиями в документах и мемуарах о смерти Иосифа Сталина.

Начну с того, что в первоначальном официальном сообщении «кровоизлияние в мозг у товарища Сталина произошло в ночь на 2 марта, когда он находился в Москве в своей квартире». А по мемуарам Хрущева и других сталинских вельмож, все случилось в Кунцево, причем – непонятно когда. В многочисленных воспоминаниях Сталин умирал от трех дней и более. Тогда как комендант Ближней дачи Орлов первоначально заявил, что «Сталина сразу нашли мертвым».

Даже болезнь и причину смерти разные источники трактуют по-разному. Преобладающей в медицинском плане версией был инсульт с кровоизлиянием в мозг. А в одной из историй болезни – их в архиве президента Российской Федерации, что на Старой площади, хранится аж три – сообщается, что в желудке, кишечнике и органах пищеварения обнаружилось большое количество жидкости непонятного происхождения и что вздулась, выйдя из-под ребер на два сантиметра (!), печень. Господа-товарищи, у инсульта другие симптомы, а это больше всего смахивает на отравление! Тем более что заключение консилиума куда как красноречиво: «При исследовании крови отмечено увеличение количества белых кровяных телец до 17 000 (вместо 7000–8000 в норме) с токсической зернистостью в лейкоцитах».

Кроме того, сообщается, что с 1 по 5 марта у Сталина были частые позывы к рвоте, однако рвотные массы на анализ так и не отправили. Более того: из медицинского заключения, отданного для публикации в «Правду», тогдашний центральный орган коммунистов, предложения о состоянии желудка вычеркнули. Кто, всевластный, это сделал? Почему? Уж не для того ли, чтобы скрыть истинную причину смерти вождя: отравление?

Или вот еще – из записей профессора Павла Лукомского, бывшего при больном и составлявшем медицинское заключение. От 4 марта: «Резкий цианоз лица и конечностей». Цианоз это посинение и почернение кожи и слизистых оболочек при отравлении такими ядами, как анилин, нитробензол, бертолетова соль… Иными словами: гемоглобин крови превращается в метгемоглобин, при нем прекращается поступление кислорода от легких в ткани. Это гарантированная медленная смерть. Причем тут, скажите, инсульт?

Вопрос: проводились ли токсикологические анализы? Наверняка проводились. Но для их изучения никого не допускают ни в президентский архив, ни в архив ФСБ. Впрочем, почему бы не эксгумировать тело Сталина, мирно спящего на Красной площади? Пустое занятие… Хотя бы потому, что большевистские «бойцы невидимого фронта» после Второй мировой использовали такие яды, которые следов не оставляют. Тем более – по истечении более чем полувека после их применения. Не говоря уже о том, что с большой вероятностью у кремлевской стены погребен не сам «вождь народов», а его дубликат, двойник.

Или этот «клон» мучительно умирал на Ближней даче?

В своей книге «Двадцать писем к другу» Светлана Аллилуева признается, что отца в Кунцево на смертном одре не узнала: он изменился до неузнаваемости. А Василий Сталин, когда приехал прощаться с вождем, сразу закричал:

– Отца отравили!

Это не опровергали и врачи, вызванные к Сталину. Своими действиями не опровергали. Среди их лечебных назначений есть почти все, что тогда считали необходимым применять при отравлении ядами: пузырь со льдом на голову, сладкий чай с лимоном, промывка желудка серно-кислой магнезией…

И вот еще одна прелюбопытнейшая деталь. В 1998 году московский журнал «Здоровье» опубликовал интервью с известным хирургом Галиной Чесноковой. Она вспоминает, что 2 марта 1953 года чекисты прямо из операционной в городской больнице забрали ее, посадили в машину и повезли в неизвестном направлении. Оказалось, ее «похитили», чтобы реанимировать Сталина. Когда она удостоверилась, что все напрасно и Сталин действительно мертв, к Чесноковой подошла Светлана Аллилуева и попросила доктора прикрыть глаза отца. Ей самой это никак не удавалось. Сталин был уже мертв, но глаза его оставались смотрящими с укоризной на оставшихся в живых сограждан…

Чеснокова выполнила просьбу и приблизилась к телу. Попыталась опустить веки Сталина, но они ее рук не слушались. Еще раз попробовала – опять неудача! Только с третьей попытки, когда врач надолго придавила пальцами веки Сталина, тот соблаговолил окончательно уснуть вечным сном.

Не надо быть профессиональным эскулапом, чтобы понять: подобное явление происходит обычно в случае отравления. От ядов мышцы твердеют именно в том положении, в каком их застало отравление. Неужели и теперь могут оставаться сомнения по поводу истинной причины смерти вождя?

«В последнюю уже минуту он вдруг открыл глаза и обвел ими всех, кто стоял вокруг, – вспоминала Светлана Аллилуева. – Поднял вдруг кверху левую руку и не то указал ею куда-то наверх, не то погрозил всем нам».

Всю свою жизнь сеявший зло, Сталин и после смерти обрекал на муки всех причастных к нему. Одни из врачей, участвовавших во вскрытии тела Сталина, внезапно скончались при неясных обстоятельствах. Другие – были сняты с высоких должностей и отправлены «командовать» лагерными больницами в жаркой Воркуте и в солнечном Магадане. Были и такие, которых мнительный и мстительный Хрущев заподозрил в связи с Берией и просто посадил без цивилизованного суда и следствия за решетку… Прямо проклятие какое-то!

…Помню мои разговоры с писателем Феликсом Чуевым, много сил отдавшим изучению биографий соратников Сталина. Чуев дружил с Вячеславом Молотовым, на даче которого в подмосковной Жуковке нередко бывал в гостях и мой отец, последний раз – за считаные дни до своей смерти. Рассуждая о смерти Сталина, Феликс Иванович даже ни мгновения не сомневался в отравлении «отца народов». Только склонялся к версии о напичканном ядом боржоми. И впрямь: в спальне Сталина – согласно официальным описаниям – нашли три пустых бутылки из-под минеральной воды. Одна из них, как раз из-под грузинского боржоми, столь любимого диктатором, впоследствии исчезла. Без следа.

Осенью 1953 года музею Ленина в Москве передали из Кремля в качестве экспонатов лекарственную аптечку Сталина и, если верить описи, три бутылки из-под воды, обнаруженные в день смерти на кунцевской даче. Но вот незадача: по непонятным причинам привезли лишь две бутылки. Уж не являлась ли третья, пропавшая бутылка с боржоми, той самой, роковой?

Неоднозначен был Чуев и в оценке Берии как главного заговорщика, о чем порой сообщали исследователи последних дней Сталина. В пользу Лаврентия Павловича, которого якобы застала врасплох смерть Хозяина, свидетельствовало то, что Берия потребовал к себе на «ковер» Григория Майрановского. Того привезли на допрос в Лубянку из тюрьмы, куда его посадили двумя годами ранее. Казалось бы, бывший начальник токсикологической лаборатории НКВД – МГБ давно находился не у дел. А тут!..

Да, с официальным «инсультом» у вождя что-то явно было нечисто… Впрочем, никаких следов химических ядов в организме у мертвого Сталина не обнаружили. А что если его убил природный, вполне натуральный яд? Такой, который не кончает свою жертву сразу и не оставляет за собой долгого следа? Его, скажем, добавили в минералку – и дело с концом. «Палачи-изобретатели» Майрановского колдовали над созданием и таких отрав. Одной из них был так называемы «паучий» яд. Такое вещество, выделенное из ядов заморских пауков-убийц, нарушает дыхание, сбивает кровообращение, а затем поражает головной мозг, лимфатические узлы… Смерть приходит не сразу, а после мучений. Как облегчение приходит.

Вскрытие недвусмысленно показало патологоанатомам отравление Сталина ядом не синтетического, а натурального происхождения. По этой причине официальное медицинское заключение из девятнадцати врачей подписали только одиннадцать. Остальные «слились», объяснив свое «неподписантство» – факт более чем редкий для советских нравов начала пятидесятых – «научными противоречиями», обнаруженными с именитыми коллегами в ходе экспертизы. Думающий да поймет! Не говоря уже о том, что заключение о смерти «лучшего друга советских детей и физкультурников» переписывалось дважды. Второй раз, в июле 1953 года, после ареста «английского шпиона» Лаврентия Берии, превращенного стараниями Хрущева в казенного «стрелочника» многих сталинских преступлений.

Сталин, одержимый манией величия, стал в раздавленной, расплющенной им стране самым настоящим живым богом. Коммунистическим божеством. А как известно, липовый, языческий бог-истукан требует человеческих жертв. Одно его гнилостное дыхание уже убивает…

Руководитель Коммунистической партии Чехословакии, премьер-министр и президент Чехословакии Климент Готвальд приехал в Москву на похороны Сталина. Заметил в открытом гробу кровь на его губах и вытер ее своим носовым платком. И двух недель не прошло после этого, как Готвальд, жаловавшийся на пойманную в Москве простуду, скоропостижно скончался в Праге. Официальная версия смерти: разрыв аорты… И в самом деле: ядовитые пауки не знают государственных границ.

В соответствии с действовавшей в ту пору в «мире социализма» практикой «культа личности» тело Готвальда решили забальзамировать и выставить в мавзолее у Национального памятника на пражском холме Витков. Но бальзамирование у специалистов никак не получалось, тело лидера чехословацких коммунистов неотвратимо разлагалось. И в Праге заговорили, что Климента Готвальда отравили в Москве тем же самым ядом, что и Сталина, дескать, труп отравленного качественно забальзамировать невозможно.

А что если это правда? Неужели и формалину не все равно, от какого яда «отца народов» умер его соратник? Или убийцы Сталина не могли допустить, чтобы кто-то провел у себя – тем более за рубежом – настоящий, тщательный и гласный, анализ крови единственного советского генералиссимуса? Нет ответа. Его и не будет, пока красные мумии спят у кремлевской стены. В самом сердце Москвы.

– …Ну что, ромей («ромеями» называли себя жители Византии, Восточной Римской империи. – К.П.)! Нравится тебе у меня в Тмутаракани[40]?

– Не скрою, князь, красива и обильна твоя земля. И дружина твоя сильна! – катепан, византийский наместник из Херсонеса (нынешний Севастополь. – К.П.), закатил в демонстративном восторге темные, как маслины, глаза и вдобавок еще щелкнул языком. – Басилевс Константин Дука рад с тобой дружить. Здравия тебе, князь!

Князь Ростислав Владимирович рассмеялся, глядя довольно на предводителей своих воинов, сидящих за широким столом с яствами:

– Велика Русь! А южная Тмутаракань открыта для всех племен. Кто только тут не живет вместе с русами: армяне, хазары, зихи, касоги… Друзьям и гостям мы всегда рады!

– Поднимаю кубок этот за побратимство наших городов! – Византийский катепан (от латинского слова capitaneus, правитель города или области. – К.П.) взял серебряный сосуд, наполненный багровым вином. – Выпьем же, князь, из одной чаши – в знак искреннего доверия и братского союза!

Грек сделал медленный, глубокий глоток и, уважительно, низко поклонившись, передал кубок Ростиславу Владимировичу.

Тот, внук великого князя киевского Ярослава Мудрого, бережно принял братину и, едва отхлебнув, разом отяжелел и оперся о стол:

– Зело густо твое ромейское вино, катепан!..

Византийская делегация уплыла в Херсонес в тот же вечер, а князь Ростислав Владимирович скончался в страшных муках через несколько дней. Прекрасно знавший о коварстве ромеев, он не предвидел изощренного ухищрения катепана. Правитель Херсонеса, подавая кубок русскому князю, незаметно окунул в только что демонстративно опробованное им вино большой палец, под ногтем которого был запрятан сильнейший яд. А этот тихий убийца сделал свою подлую работу.

Чересчур вольнолюбивый русский князь, контролировавший со своей дружиной Керченский пролив (греки называли его Киммерийским Боспором), перестал угрожать из Тьмутаракани интересам Константинополя в Причерноморье. Басилевс Константин Х Дука не умел отстаивать интересы Византии на поле брани, зато знал, как убирать неприятелей «растворимым смертным» – так сказано в русской Троицкой летописи о яде, от которого скончался в 1067 году князь Ростислав Владимирович. Отрава оказалась эффективнее сабель и мечей: не прошло и трех десятилетий, как все Причерноморье превратилось в зону влияния Константинополя.

Той самой Византии, где после разрушения Рима яды нашли вторую родину. Разве не знаменательно: один из первых императоров Константинополя Валент, правивший в середине IV века, выпустил закон, по которому лица, заподозренные – только заподозренные! – в отравлении, подвергались смертной казни. Когда же Юстиниан I в начале VI века привел в новую систему былое римское законодательство, наказания для отравителей стали особенно суровыми. Так, всех отравителей – а к ним причислялись и колдуны, изготовляющие любовные эликсиры, – приговаривали к смерти на кресте. Могли также и бросить в клетку с хищником, могли и сжечь заживо…

Расправлялись подобным жестоким образом и с врачами, когда их лечебные методы были заведомо преступными.

Когда знакомишься с русскими и монгольскими летописями, с записками чужеземцев, побывавших в степях и лесах Евразии в эпоху раннего Средневековья, без труда убеждаешься, что к ядам в ту пору широко прибегали в этих краях ничуть не реже, чем в «просвещенной Европе». Да и была ли она таковой после падения великого Рима? Европа варваров, разрушенная могучим переселением многомиллионных племен от предгорий Алтая до отрогов Пиренеев?

О соперничестве Фредегонды и Брунгильды, властительниц из династии Меровингов, исписаны монбланы бумаги. Одиозно знаменитые королевы сорок лет кряду (575–613). воевали между собой, и немалую роль в этом соперничестве между Нейстрией и Австразией, первыми государствами франков, сыграл яд.

Достаточно вспомнить историю о том, как Фредегонда, став из обычной наложницы-служанки женой Хильперика, короля Нейстрии, северо-западной части владений Меровингов, подослала убийц к епископу Претекстату. Он приютил в Руане Брунгильду, вдову убитого по приказу Фредегонды короля Австразии Сигиберта I, а потом еще осмелился сочетать ее новым браком. За двести золотых наемник нанес священнослужителю удар в спину отравленным ножом. Отъявленный цинизм: Фредегонда как ни в чем не бывало явилась к изголовью умирающего епископа, но тот не дал преступнице обмануть себя.

– Ты, зачинщица этих преступлений, будешь проклята в этом мире, – из последних сил прошептал Претекстат. – И да пошлет Бог кару на главу твою за мою кровь!

Хоронить друга приехал Ромахар, епископ Кутанс. И не побоялся сказать при всем «честном народе», что Фредегонда – убийца. Королева не простила прелату такого откровения, но обиды своей ничуть не показала. Напротив – пригласила Ромахара разделить с нею трапезу. Но мышеловка не сработала: епископ отказался. И тогда Фредегонда «в знак уважения» послала тому амфору с напитком из вина и меда. Отравленным, конечно… Королева Нейстрии, вообще, не жалела служителей церкви при своих расправах. Не гнушалась она, считавшая все средства хорошими для достижения власти, и использовать при отравлениях освященные предметы.

От Фредегонды, перетравившей аконитом и мандрагорой – в итоге – добрый десяток претендентов на власть, не отставала ненавидевшая ее вестготсткая принцесса Брунгильда. Эта соперница стала королевой Австразии, то есть – северо-восточной части Франции. Если королева франков травила конкурентов и свидетелей ее преступлений, то Брунгильда, чье имя переводится со старонемецкого как «Закованная в броню воительница», не гнушалась уничтожать ядом даже собственных потомков, которые – как ей казалось – были способны ограничить или перехватить ее власть. Так, в 613 году по приказу королевы Австразии был умерщвлен ее двадцатишестилетний внук Теодорих II.

После купания ему, королю франков, был поднесен кубок с освежающим напитком. В «Книге истории франков», анонимной хронике VIII века, про гибель Теодориха II Бургундского сказано: «плохая смерть». Так в стародавнюю пору называли смерть от диареи. Видимо, яд, поданный королю от Брунгильды, – не бабушка, а настоящая Баба-яга! – вызывал признаки дизентерии, распространенной болезни того времени.

Кстати, о бане. Если верить истории, многие отравления происходили как раз после принятия героями расслабляющих водных процедур. Вот еще одна «банная», не придуманная легенда. И речь в ней пойдет о красавице Розамунде.

Основателем варварского Лангобардского королевства (не напоминает ли это вам Ломбардию?) был Альбоин. Опытный воин, Альбоин после войны с германским племенем гепидов, на которой он убил в очном поединке их царя Кунимунда, привел лангобардов в Северную Италию и сделал Павию столицей нового государства. Дочь Кунимунда – разоренная, нищая сирота Розамунда – была вынуждена согласиться на унизительный брак с королем лангобардов. Не знаем, колотил ли ее Альбоин или – напротив – баловал, но отношения между венценосными супругами были далеки от идеальных. Чаша терпения Розамунды окончательно переполнилась, когда во время одного из пиров король лангобардов поднес жене наполненный вином кубок, сделанный по его заказу из черепа Кунимунда, и сказал:

– Выпей со своим отцом, женщина!

Красавице стало плохо… С того самого мгновения дни жизни варвара были наперечет.

Розамунда до мелочей продумала и организовала заговор. Привлекла к нему, в частности, Хелмегиса (в некоторых источниках – Алмахильда), оруженосца короля. Во время послеобеденного сна Альбоина заговорщики напали на короля, который не смог защищаться, ибо знаменитый меч его был Розамундой накрепко привязан к кровати (по другим версиям, заклепан в ножнах). Король защищался скамеечкой для ног, но силы были не равны…

Месть свершилась, но дальше пребывать ни в Павии, ни в Вероне Розамунда и Хелмегис, ставшие любовниками, не смогли: слишком преданно лангобарды относились к своему королю, слишком любили его. Заговорщики бежали в византийскую Равенну к Лонгину, наместнику кесаря Константинополя. Тот тоже увлекся темпераментной красавицей и уговорил ее убить Хелмегиса, а его самого взять в мужья. Розамунда, дама без особых принципов, согласилась и пригласила любовника в баню. Когда после горячей ванны Хелмегис захотел пить, поднесла ему заранее подготовленный бокал с отравой. Отхлебнув вина, воин ощутил, как боль разрывает его грудь. Он выхватил меч и заставил Розамунду проглотить до дна остаток яда.

Когда на их крики о помощи прибежали слуги, они увидели на полу два извивающихся в предсмертных муках тела…

«Наши воспоминания сотканы из тьмы и света», – открывает князь Феликс Юсупов (он станет нашим героем несколько позже) двадцать первую главу «Мемуаров», в которой начинается сбивчивый рассказ об убийстве Григория Распутина. В этой истории куда больше темных пятен, нежели светлых откровений. В ней больше пересуд и гипотез, чем реальных фактов. И единственная непреложность тут это – убойная сила цианида калия – соли синильной кислоты. Такая страшная сила, что даже, казалось бы, ожесточенные убийцы не всегда решались прибегнуть к ней.

Цианид – самый быстродействующий из всех ядов. Он – король отравлений, именно поэтому и привлекал издавна отравителей и самоубийц. Жертвы умирают не мгновенно – вопреки праздным утверждениям, – а просто очень быстро, в какие-то минуты. Противоядия существуют, но практически не помогают – ведь давать их нужно тут же, без промедления, кто сумеет это так стремительно сделать?

Токсичность сумасшедшая! В воде цианистый калий даже более ядовит, чем циановодород, то есть – его соответствующая кислота. Она представляет собой бесцветную жидкость, летучую, с легким запахом горького миндаля. Вдыхание даже следовых ее количеств может вызвать летальный исход. Растворяясь в воде, циановодород образует слабокислую среду, вот почему, как бы подчеркивая его кислотную природу, яд называют синильной кислотой. Еще одно название, закрепившееся за ним, это «прусская кислота».

Такова дань памяти о шведском химике Карле Вильгельме Шееле (он родился на территории Германии, принадлежавшей тогда шведской короне), который в конце XVIII века впервые получил это вещество. В 1782 году он нагревал ферроцианид железа – берлинскую лазурь – с серной кислотой… Химика-самоучку, сына пивовара, Шееле по праву считают одним из самых выдающихся экспериментаторов человечества. Первооткрыватель кислорода, сероводорода, глицерина и нескольких химических элементов, он, подобно алхимикам Средневековья, имел обыкновение самолично пробовать на вкус и на запах свои изобретения. Накануне его свадьбы 21 мая 1786 года невеста Шееле пришла к нему в лабораторию, чтобы повести суженого к венцу, и нашла жениха мервым. Ученый, произведший впервые цианид калия, вероятно, не учел разрушительного потенциала сделанного им открытия. Впрочем, ранее Шееле неоднократно работал с соединениями ртути и мышьяка… Уже нам не понять, какой яд его доконал.

Сегодня мировая химическая промышленность выпускает столько синильной кислоты, что ею легко можно одновременно уничтожить все население Земли: каждый год – около 1,4 миллиона тонн. К счастью, этот токсин идет на бытовые нужды, производство красок, моющих и чистящих средств, изготовление косметики и на фармакологию. Циановодород, цианид натрия и калия имеют огромное значение для промышленности. Так, цианид натрия применяется в горнорудном деле, а циановодород идет на производство полимера нейлона и прозрачных пластмасс. Используется он и для обогащения кормов для животных и птиц… Что, понятное дело, вовсе не мешает цианиду быть классическим орудием отравителей и самоубийц.

Цианиды есть в некоторых грибах, водорослях, насекомых. С давних пор в нашем рационе миндаль, шпинат, щавель… Там тоже цианиды. Есть они и в косточках ягод и фруктов: абрикоса, персика, вишни. И, конечно, – яблок. В 100 граммах измельченных яблочных косточек содержатся 200 миллиграммов гликозида амигдалина, который в организме метаболизируется с образованием синильной кислоты. Наибольшее количество амигдалина содержится в горьком миндале, около 3 процентов, несколько меньше – до 2 процентов – присутствует в косточках абрикоса.

Само ядовитое вещество находится в горьких сортах ореха. Оно с легкостью распадается при соответствующей температурной обработке на сахар и цианистый водород. Поэтому есть миндаль стоит только после его обжаривания, а детям вообще лучше не надо. Примерная доза, способная привести к смерти ребёнка – 10 сырых косточек, чтобы убить взрослого, их нужно более 50 штук. Хотя, как мне кажется, надо очень постараться, чтобы отравиться косточками, скажем, абрикоса. Их надо разом съесть две сотни, кто способен на такое? После же нескольких косточек чаще всего люди отделываются головокружением и рвотой. С таким же успехом можно провести ночь в замкнутом помещении с пышным букетом черемухи, в ней тоже содержится цианосодержащая органика. Тяжелая головная боль – и это как минимум – вам надолго обеспечена.

Цианиды для многих растений – эффективная защита от вредителей. И безусловный чемпион по содержанию цианидов в растительном мире это кассава, или маниок. Во многих жарких странах она составляют основу питания местных жителей.

Маниок съедобный это клубнеплодное тропическое растение родом из Южной Америки. Во многих странах кассава (африканское название маниока) является главным продуктом питания, полмиллиарда человек на Земле едят маниок. В пищу идёт похожий на картофелину корнеплод, который может достигать 8 сантиметров в диаметре и метра в длину, его масса – от 3 до 10 килограммов. В сыром виде корнеплоды очень ядовиты и употребляются только варёными или печёными. Из сырого маниока делают крупу (тапиоку), из которой варят кашу, а сушёный маниок перемалывают в муку, из неё пекут тонкие лепёшки, известные как «хлеб из кассавы».

Корень очищают от кожуры, обрабатывают на терке, не менее трех дней вымачивают его в воде. После этого высушивают на солнце и, наконец, превращают плод, богатый крахмалом, в муку. Такая пища сегодня популярна особенно в Африке, некоторые жители потребляют в день более полукилограмма кассавы. Как итог такого «гурманства» для бедных – болезнь под названием «конзо». Среди ее сиптомов наблюдаются паралич ног, головокружение, головная боль с речевыми затруднениями, рвота… Иногда недуг проходит за несколько дней и ночей, а порой делает человека инвалидом. Когда болезнь была впервые зафиксирована европейскими врачами на Черном континенте в тридцатых годах прошлого столетия, медики решили, что причина ее в загадочной инфекции. Но в восьмидесятые годы, изучая статистику заболеваний, произошедших в пораженных засухой районах, специалисты пришли к выводу: конзо – болезнь, вызванная отравлением цианидами. Ведь в корне кассавы достаточно этого яда, чтобы убить двух-трех человек. Все зависит от того, как готовилась пища и в каком количестве она была съедена.

В корне маниока есть линамарин, природное соединение цианидной группы. Свежий корнеплод содержит около 300 миллиграммов цианида на килограмм – это летальная доза для человека. Поэтому корень очищают от кожуры, долго вымачивают, высушивают на солнце, трут… Вся обработка для того, чтобы уменьшить дозу отравы. Довести содержание цианида примерно до 50 миллиграммов на кило. Тогда кассаву можно есть без опаски, и то – после горячего приготовления. Но в период затянувшейся засухи изголодавшееся население стран зоны сахеля не ждет, пока станут совершенно безопасными съедобные корни, и не мучит себя рассуждениями о высоком содержании в них линамарина… Отсюда и целые африканские деревни, пораженные конзо, причем от этой заразы чаще всего страдают мужчины.

При приеме внутрь цианистый калий под влиянием кислоты желудочного сока освобождает синильную кислоту, которая быстро всасывается и парализует клеточное дыхание. В результате этого в организме быстро развивается так называемая тканевая гипоксия (недостаточное снабжение тканей кислородом), что проявляется удушьем, тяжелыми нарушениями работы сердца, судорогами, параличом. Тормозится каскад химических реакций, необходимых для жизненно важных процессов. Как следствие – жизнь очень быстро угасает. Кислород перестает использоваться, именно поэтому симптом отравления – это сильно насыщенная кислородом, а значит – ярко-красная венозная кровь. При вскрытии отравившихся обнаруживаются признаки, характерные для смерти от удушья: ярко-красный, почти вишневый, цвет трупных пятен, ушных раковин, губ, лица… Такой же оттенок имеют и внутренние органы. И от всех тканей исходит запах горького миндаля.

Жертва отравления теряет сознание, падает в судорогах, изгибаясь дугой, но продолжает при этом дышать, пульс становится нитевидным. Пострадавший непроизвольно вскрикивает нечто невразумительное из-за внезапного судорожного сокращения мышц гортани, что вызывает закрытие голосовой щели… Большие дозы яда могут спровоцировать смерть за три минуты, но были случаи, когда жертвы – по неизъяснимым причинам – умирали на продолжении нескольких часов.

Циановодород может появляться и при реакции сгорания. В минимальных дозах он присутствует в автомобильных выхлопных газах и в табачном дыму. В опасных концентрациях яд образуется при горении акриловых полиметров, которые имеются во многих пластмассах и тканях. Неслучайно дым от большого пожара может вызвать отравление циановодородом. В начале прошлого века его применяли и при борьбе с крысами, тараканами, блохами, клопами. В замкнутом помещении закрывали наглухо двери и окна, затыкали щели – и давали циановодород. Паразиты все, конечно, дохли, но несчастных случаев при этом случалось уйма. Не говоря уже о том, что яд абсорбировался паклей, ватой, матрасной набивкой и с опозданием давал о себе знать. В итоге: от остаточных доз циановодорода нередко гибли люди.

Вопреки распространенному мнению газовую камеру изобрели вовсе не немцы, а американцы. И связана эта история с казнью Джи Джона, киллера одной из мафиозных китайских «триад» в Соединенных Штатах. Она прошла в штате Невада с помощью цианида 8 февраля 1924 года и стала для Америки заметным событием.

Калифорнийская цианидная компания из Лос-Анджелеса была единственным дистрибьютором жидкого цианида на западе США и производила яд для уничтожения вредителей цитрусовых плантаций. Когда власти Невады попросили доставить цианид в тюрьму города Карсон-Сити, калифорнийцы отказались сделать это из соображений безопасности: слишком уж мощным был яд. Тогда смотритель тюрьмы Денвер С. Дикерсон отправил своего помощника в Лос-Анджелес, чтобы тот лично забрал 20 фунтов смертоносного газа, который содержался в мобильной фумигационной установке. Сначала власти попытались закачать отравляющий газ прямо в камеру Джи, пока он спал, но безуспешно. Газ просачивался из камеры через щель под дверью. Тогда в мясной кладовой тюрьмы – удаленное и совершенно замкнутое помещение! – решили устроить первую в мире газовую камеру. Для проверки ее летальной эффективности заперли в комнате отловленную на улице бездомную кошку – и дали ей газу! Получилось…

Двадцатидевятилетнего Джи привязали к обыкновенному деревянному стулу. Небольшое окошко рядом с ним давало возможность свидетелям заглядывать внутрь и видеть процесс. Среди участников казни были репортеры, чиновники учреждений здравоохранения, представители армии… В 9 часов 40 минут утра насос закачал в камеру четыре фунта синильной кислоты. Но тюремщики не учли, что погода стояла холодная и влажная. Из-за неисправности электрического нагревателя в камере – и без того студеной – было 52 градуса по Фаренгейту (11 градусов по Цельсию) вместо идеальных 75 градусов, в результате чего часть кислоты не испарилась, а образовала на полу лужицу. Китаец, казалось, потерял сознание примерно через пять секунд после начала экзекуции, однако его голова продолжала совершенно механически кивать – вверх и вниз – в течение шести минут. Через десять минут он неподвижно застыл. Эсперимент, надо признать, получился не совсем совершенным: некоторым свидетелям показалось, будто они почувствовали запах миндаля – признак цианида, непонятным образом вытекающего из камеры. Но пронесло!..

Около 10 часов утра открыли вентиляционное отверстие и включили вентилятор для выпуска ядовитого газа. Персонал тюрьмы подождал, пока оставшаяся лужа синильной кислоты испарится, прежде чем приступить к очистке камеры. Тело Джи было извлечено из камеры и доставлено в тюремную больницу. Семь врачей констатировали смерть заключенного, но на вскрытие покойника не решились из опасений, что из трупа может пойти оставшийся газ.

Дебют газовой камеры вызвал в Америке неоднозначную реакцию. Как написала газета «Сан-Хосе Меркьюри Ньюс»: «Через сто лет Невада будет называться языческим государством, управляемым дикарями, имеющим только внешние символы цивилизации». Не понравилась казнь и ее организатору тюремному надзирателю Дикерсону. Докладывая о совершенной им расправе губернатору Невады Джеймсу Г. Скругхему, он сообщил, что – по его мнению – использование ядовитого газа для наказания преступников-смертников нецелесообразно, куда практичнее для казни «старый добрый» расстрел.

А вот самоубийцам цианид пришелся по душе. Стеклянную капсулу с циановодородом раздавили во рту жена Гитлера Ева Браун, нацистские бонзы Генрих Гиммлер и Герман Геринг. Такая же отрава была спрятана в сигарете и Ким Сен Ира, северокорейского агента-террориста, который заложил бомбу на борту взорвашегося над Индийским океаном 29 ноября 1987 года южнокорейского Боинга 707. С помощью цианида убили себя и такие великие ученые, как американец Уоллес Карозерс, первым синтезировавший нейлон, полимерный материал будущего, и британец Алан Тьюринг, сумевший взломать коды «Энигмы» – немецкой непобедимой шифровальной машины времен Второй мировой войны. Траурный список жертв цианидов можно продолжить. Но все трагедии мира с запахом горького миндаля меркнут рядом с массовым самоубийством членов тоталитарной секты «Храм народов» в Гайяне.

…Американец Джим Джонс (полное имя Джеймс Уоррен Джонс) считал себя «настоящим коммунистом». Поклонник Сталина, Гитлера и Мао, он с детства, как позже вспоминали его школьные товарищи, был одержим религией и смертью. Выросший в кромешной нищете, юный Джим с завистью наблюдал, какие немалые деньги крутятся в Соединенных Штатах вокруг религиозных группок и партийных организаций. Красивый парень и харизматичный оратор, Джонс решил, что и сам в состоянии создать свою, карманную, структуру – нечто среднее между сектой и партией. Так на свет появился «Храм народов».

Очень быстро эта организация, большую часть членов которой составляли афроамериканцы, бывшие хиппи, наркоманы и проститутки, стала популярной в Америке, классической «стране сект». Отделения ее появились в разных частях США, и не удивительно, что, когда число адептов Джонса перевелило за двадцать тысяч, весьма политизированным «храмом» заинтересовались американские спецслужбы. Маккартизм с его охотой на «коммунистических ведьм» ушел в прошлое, и реакционно-патриотической части американского истеблишмента требовались новые козлы отпущения. Тем более что «Храм народов» давал немало поводов для его публичного битья как в массмедиа, так и в структурах власти.

Получивший в 1960 году сан священника, Джим Джонс выступал за «апостольский социализм» и общинную жизнь, проповедовал коммунистические идеи и рьяно пропагандировал расовое равенство. Внутри структуры этого преподобного действовал целый ряд строжайших правил. Так, члены организации должны были жить и воспитывать своих детей исключительно внутри коммуны, полностью разорвав все контакты со своими близкими, не примкнувшими к «храмовой» общине. Все чаще в американских СМИ «Храм народов» стали называть не иначе как «сектой». Тем более что в начале семидесятых восемь разочаровавшихся адептов организации совершили побег в «большой мир». Они рассказали прессе об их насильственном удержании в коммуне, о рабской эксплуатации и жестоких физических наказаниях за малейшие нарушения внутреннего распорядка… Масла в огонь подлило сообщение о том, что репортер-стрингер Дэвид Кон на протяжении едва ли не десяти лет вел частное расследование деятельности «коммунистического проповедника» Джонса и теперь готов сделать публичным досье его деяний, расцениваемых не иначе как преступления.

И революционный гуру решил вместе с паствой бежать. Поначалу думал – в Бразилию, но окончательно остановился на Гайяне. Тем более что ее чернокожие власти декларировали «социалистическую ориентацию» бывшей колонии, да и в Амазонии были обширные еще не освоенные пространства. Так и родился в джунглях еще вчерашней Британской Гвианы «коммунистический город», получивший имя нового «революционного пророка»: Джонстаун. Прошла информация, будто за десять лет аренды участка земли в 1500 гектаров у границ Венесуэлы Джонс пообещал вложить в экономику Гайаны 500 тысяч американских долларов.

Однако спокойной жизни в «городе-саде» у адептов «социалистического рая» не получилось. Очень быстро Джонстаун превратился в ограниченный колючей проволокой Гулаг, где «храмовники» бесплатно горбатились на «пророка» по 12 часов в сутки шесть дней в неделю. Главным развлечением этих обманутых людей были долгие и бессвязные речи Джонса по громкоговорителю о «коммунистическом будущем». Об утопическом «рае» с «промыванием мозгов» узнали в Америке и направили в Гайану запрос о предоставлении разрешения на тщательную инспекцию миссии. Джим Джонс прознал про это и поспешил назвать демарш властей США «глубоким заговором» и «вероломным вмешательством» в мирную жизнь его общины. Когда же 17 ноября 1978 года в Гайану прибыл конгрессмен-демократ из Калифорнии Лео Райан, который вместе с делегацией журналистов должен был провести инспекцию миссии, «пророк» понял, что надо решительно и незамедлительно действовать.

При посадке в самолет, который должен был возвращаться в США, конгрессмен и несколько участников его команды были расстреляны прямо на взлетной полосе. Окончательный выбор Джонсом был сделан! Он собрал членов общины в так называемом «церемониальном» павильоне Джонстауна и заявил, что «отныне жизнь коммуны не будет прежней» и что «капиталистические свиньи» теперь не дадут им покоя. Единственный способ избежать всего этого – совершить коллективное «революционное самоубийство». (Как признаются чудом выжившие в бойне, успевшие спастись в джунглях адепты Джонса, он серьезно надеялся уехать со своей паствой в Советский Союз, даже написал в Кремль письмо с прошением о политическом убежище, но никакого ответа из Москвы не получил.)

И тогда!..

Был заранее подготовлен металлический бак с виноградным соком, смешанным с цианидом и диазепамом[41]. 18 ноября 1978 года все сектанты дружно выстроились в очередь. Сначала смертельный напиток, разлитый по бумажным стаканчикам, выдали детям. Грудничков – в коммуне их было тридцать три – поили при помощи шприцов без игл. Все было отлажено, как часы. Ведь «пастор» Джонс давно готовился к такому «революционному акту». Он называл эти репетиции в поздний час «белыми ночами». Несколько раз члены общины уже проводили имитацию массового самоубийства. Одна из женщин, участвовавших в пробной экзекуции, так описала происходящее:

«Всем, включая детей, было приказано выстроиться в ровную очередь. Каждому из нас дали по бумажному стаканчику с красной жидкостью. Нам объявили, что в стаканах находится виноградный сок с ядом и, выпив его, мы умрем в течение сорока пяти минут. После этого нам приказали выпить сок, и все мы послушно сделали это. Примерно через час, когда мы должны были быть мертвыми, преподобный Джонс объяснил, что яд не настоящий, и что мы прошли тест на лояльность. Но он предупредил нас, что близок тот час, когда нам нужно будет выпить настоящий яд».

А дефицита в отраве в «Храме народов» не было. Ведь еще в 1976 году Джонс официально получил лицензию ювелира, и в течение нескольких лет регулярно закупал в разных странах максимально допустимые порции цианида. Объяснял это необходимостью очистки золота для изготовления ювелирных изделий. В мае 1978 года в Джонстауне решили провести опыты по отравлению цианидом свиней. Генеральная репетиция прошла успешно: все хрюшки благополучно скончались. Теперь приходил черед людей.

…Взрослые, глядя на своих умирающих или уже умерших детей, незамедлительно опорожняли свои стаканы. Тех, которые успели принять яд, охранники преподобного Джонса выводили из жуткого павильона на улицу. И тут случилось непредвиденное: часть сектантов начала сопротивляться, отказываясь умирать добровольно. Они потребовали своей отправки… в СССР! Тогда их заставили принять яд силой. Скрутили им руки и принялись делать несчастным внутривенные инъекции с цианидом. А тем, кто из числа самых непокорных и буйных, вульгарно перерезали горло.

Кто-то скончался уже через несколько минут, а на кого-то яд оказывал действие медленнее. Через час почти все члены общины были мертвы. Последним покончил с собой сам Джим Джонс. Преподобный, в отличие от его адептов, предпочел умереть быстро. Гуру «апостольского социализма», который – по одной из версий – был неизлечимо болен раком, выпустил себе пулю в левый висок. Когда на следующее утро гайанские солдаты прибыли в Джонстаун, они увидели землю вокруг «ядовитого» павильона густо усеянную трупами. Насчитали убитыми более девяти сотен человек, и треть из них – несовершеннолетние.

Там же нашли и предсмертные записки, можно сказать – завещания. Вот одно из них, составленное Марселин Болдуин Джонс, супругой и соратницей Джима Джонса:

«Оставляю все свои банковские активы в пользу Коммунистической партии Советского Союза. Указанные счета находятся в банке в Нассау, Багамские острова. Пожалуйста, проследите, чтоб эти активы действительно оказались в СССР…»

И еще одно проникновенное, почти фронтовое, послание перед уходом в мир иной. От активистки «апостольского социализма» Кэролайн Лейтон:

«Это мое предсмертное письмо. Прошу руководство Коммунистической партии Советского Союза принять меня в свои ряды посмертно».

Перед «революционным самоубийством» написал свое завещание и сам «пророк». Джим Джонс официально заявил о передаче всех активов «Храма народов» опять же Коммунистической партии Советского Союза. Ни много ни мало это 7,3 миллиона долларов США. Интересно было бы узнать, кто, когда и каким образом распорядился этими деньгами.

«Труднее узнать яд, нежели врага», – считал Марк Фабий Квинтилиан, автор самого полного учебника римского ораторского искусства. Ему вторил грек Диоскорид, величайший врач и фармаколог Римской империи начала нашей эры: «Предохраниться от яда трудно, так как его незаметно дают, делают это так, что ошибаются даже знающие. Горечь они снимают, прибавляя сладкое, скверный запах устраняют, добавляя пахучие вещества. Смешивают яд с лекарством, которое, как они знают, дают больному. Прибавляют его в питье, пиво, вино, суп, мед, чечевичные блюда, во все, что съедобно».

Эту озабоченность римского общества распространением ядов прочувствовал принцепс Траян, сказавший: «Я хочу быть таким императором, какого бы я сам себе желал, если бы был подданным».

Он под страхом наказания запретил разводить в садах аконит (так называемый «волчий корень»), ибо сок этого растения применялся для убийств и самоубийств. Рескрипт Антония Пия пошел еще дальше: убийство ядом – более тяжкое преступление, чем уничтожение мечом. А во время царствования Септимия Севера было постановлено: если отравлением занимался человек из народа – отправить его на работу в рудники; если знатное лицо – подвергнуть его заключению, даже если при этом никому не успели нанести вреда. Когда же отравление заканчивалось смертью, такая же участь ожидала и того, кто дал погибшему яд. (И что толку? Подобные проскрипции ранее принимали и Сулла, и Цезарь…)

Этот закон не помешал сыну Траяна Марку Аврелию Антонину по прозвищу Каракалла, правившему на протяжении шести лет, прослыть не только знатоком ядов, но и жестоким отравителем. Веспасиан, Тит, Домициан, Адриан… В разной степени царствие каждого из императоров проходило под знаком ядов. Под их воздействием завершились и жизни некоторых из кесарей: Марка Аврелия, Коммода…

А Каракалла вообще первым организовал настоящий бизнес на ядах. После его смерти, – естественно, насильственной – во дворце было найдено множество ядов, которые император получал из Азии. Порой – в дар, а порой – и платя за них из казны немалые деньги. Каракалла не только содержал колдунов и приобретал яды, но и выгодно перепродавал их в римские провинции.

Власти распространяли слухи об угрозах массовых отравлений, чтобы получить повод для политических репрессий. Тем более что появился идеальный объект для испытания отрав, отработки их эффективности – христиане. Например, Домициан «за слово Божие и за свидетельство Иисуса Христа» не только сослал на пустынный остров Патмос Иоанна, единственного из апостолов, который был ещё жив в то время, но и придумал для римлян новое развлечение. Испытанию отравленным кубком император, не уступавший в своей ядовитой изобретательности Калигуле и Нерону, подвергал каждого, кто выражал сомнение в римских богах. Приказавший называть себя «господином и богом», Домициан стремился доказать таким образом, что бог христианский слабее яда. Это неравное «состязание» дало тему для известного библейского сюжета.

За исповедание пламенной веры в Иисуса Христа апостол Иоанн, будущий Богослов, был приговорён к смерти. Однако, выпив в Риме предложенную ему чашу со смертельным ядом, он остался жив… Противоядием стало обещание Христа: «…И если что смертоносное выпьют, не повредит им» (Евангелие от Марка 16:18). Неслучайно Иоанна Богослова нередко изображают на иконах с сосудом в руках, из которого исходит яд в виде змейки. Не отсюда ли пошла эмблема-символ врачей и фармацевтов? Та самая, которая у юмористов многих стран прозвана «Теща ест мороженое»?

В Библии много раз упоминаются различные яды. В Книге книг их называют «желчь», «горечь», «полынь»… Иеремия 8:14: «Что мы сидим? Собирайтесь, пойдем в укрепленные города и там погибнем: ибо Господь, Бог наш, определил нас на погибель и дает нам пить воду с желчью за то, что мы грешили перед Господом». Иов 20:16: «Змеиный яд он сосет; умертвит его язык ехидны». Амос 6:12: «Вы между тем суд превращаете в яд и плод правды – в горечь».

Отрава упоминается и в «Апокалипсисе». Помните, когда третий Ангел вострубил? «И третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки…» А Пятый Ангел насылает на землю саранчу, и необычную – а с ядом: «И мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека». О массовом отравлении повествуется и в Книге Чисел, когда Господь посылает евреям, странствующим во второй раз по пустыне, стаю ядовитых перепелок из-за моря (Числа 11:13), и в Четвертой Книге Царств (4:38–41), где пророк Елисей показывает свои знания трав ядовитых и лечебных…

Дряхлеет некогда могучий Рим. На рубежах его вырастают новые нации и новые герои. Однако на восточной оконечности Европы появляется огромная страна, где латинские традиции получают достойное продолжение. И – в том, что касается ядов. Византия имя ее.

Каролингов яды тоже не пожалели. От них умер император Карл II, прозванный Лысым. Потомок Шарлеманя – легендарного Карла Великого – возвращался в 877 году домой из Италии после неудачного похода на сарацинов, когда заболел лихорадкой и остановился на ночлег в обычной крестьянской хижине.

Вместо лекарства еврей Седекия, личный врач императора, под давлением его родственников дал Карлу Лысому яд. Погиб от него и Арнульф Каринтийский, один из последних представителей немецкой ветви Каролингов. Во время осады Рима, захваченного врагами папы римского, лазутчики подкупили одного из вельмож Арнульфа, и тот подсыпал в еду своему монарху медленно действующий яд. Целых три года мучился бедняга-император, болезнь которого не могли распознать никакие лекари, и умер в Регенсбурге в 899 году.

Последним из отпрысков Карла Великого был отравлен Людовик V Ленивый, но это уже не трагедия, а почти бурлеск. В 987 году мечтательный король, живший по принципу: «Что бы ни делать, лишь бы ничего не делать», охотился в лесу и упал с лошади. Начались кровотечение, жар. Приближенные не стали долго возиться с анемичным монархом, который предпочитал слоняться по покоям дворца в Компьени, нежели управлять государством. Прозванного окружением Nihil fecit (дословно по-латыни: Ничего не сделал) бездетного Людовика Ленивого отравили, дабы он больше в земной жизни не скучал, не тосковал попусту. А престол Франции перешел к новой династии – к Капетингам.

Их тоже, как и Каролингов, травили – в основном – мышьяком.

Это вещество было хорошо известно франкам и их потомкам. А тут еще в Европе научились получать так называемый «белый мышьяк» (триоксид мышьяка), который ранее обычно привозили с Востока. Дорогой получался яд, но очень уж выгодный, забойный! Как говаривали об этом веществе в ту пору: «Если кто съест хотя бы горошину или даже меньше – погибнет».

Одним из изобретателей его считают арабского алхимика и фармацевта, прозванного на Западе латинизированным именем Гебер. На самом деле это был Абу Абдаллах Джабир ибн Хайян аль-Азди ас-Суфи (уфф, ну и имя!). Он, родом из Йемена, появился на свет в иранском городе Тус (там же, что и гениальный Фирдоуси, создатель гигантской, эпохальной поэмы «Шахнаме») около 721 года. Будучи известным врачом в арабском мире, он написал, в частности, «Книгу ядов и противоядий». Ее идеи продлил в начале XII столетия Исмаил ибн Хасан Джурджани, таджикский последователь великого Ибн-Сины (Авиценны). Его многотомный труд «Сокровище Хорезмшаха» стал одной из первых медицинских энциклопедий, в нем содержится много сведений о токсических веществах и, конечно же, о ядах.

Историки и медики и по сей день не могут прийти к общему мнению, какая болезнь больше всего мучила Петра I. Одни называют рак предстательной железы, другие – мочекаменную болезнь или цистит, то есть воспаление мочевого пузыря и мочеиспускательного канала, третьи уличают царя в хронической гонорее… Впрочем, последнему недугу есть французское подтверждение. Всезнающий разведчик шевалье де Кампредон сообщает, что гонореей самодержца наградила генеральша Евдокия Чернышева, с которой связывали монарха фривольные похождения. Дипломат уверяет, что при воздержании от спиртного, обжорства и секса царская болезнь отступала, но блуждающие боли в нижней части живота сопровождали царя неотступно. Впрочем, Петр слишком дорожил своим загульным образом жизни, чтобы еще считаться с подобными мелкими неприятностями.

Но вот незадача: все эти симптомы и симптомчики, причастные к обычным болезням, имеют мало чего общего с тем состоянием, в которое впал император в начале января 1725 года.

И началось это пронзительное недомогание весьма стремительно. Тем более что в последние годы жизни Петр вовсе не производил впечатление человека, собирающегося вскоре умирать. Как сообщал в донесении в Париж де Кампредон: «Царь не хочет и слушать ни о чем, кроме развлечений и прогулок». Сразу после простуды, схваченной на льду Невы во время церемонии Крещения 6 января, он быстро пришел в себя и отправился по «ассамблеям», так назывались у него пьянки-гулянки. Побывал на свадьбе у своего денщика Василия Поспелова, посетил пир у графа Петра Толстого, заехал выпить к адмиралу-норвежцу Корнелиусу Крюйсу, первому командующему Балтийским флотом, а поутру отправился к контр-адмиралу Науму Сенявину…

И тут, в ходе этих неустанных, путаных похождений монарха, что-то странное и непредвиденное произошло. 16 января Петру без видимых причин стало гораздо хуже. Царь впал в прострацию, принялся бредить, начался сильный озноб. Плюс еще жар и задержка мочеиспускания. Как скажут потом летописцы: «Смерть постучалась в царские ворота». Чем был вызван этот пароксизм? Существует версия о том, что накануне Петра Алексеевича угостили необычайно вкусными конфетами – царь был жутким сладкоежкой. После дегустации у него начались рвота и жжение внизу живота. Руки онемели и ногти посинели. Чем не классические симптомы отравления ртутью или мышьяком? Естественно, яд усугубил воспалительные процессы в подорванном всевозможными излишествами организме царя, в частности – в мочевом пузыре.

Но через сутки больной пришел в себя и, лежа в постели, принимал министров. Петр вовсе не собирался прощаться с жизнью, он встречал гостей, долго беседовал с ними, обсуждал государственные дела… И ни разу не заговаривал о необходимости составить завещание. Однако, сообщает о царе де Компредон, «в ночь с 20 на 21 с ним сделался жестокий припадок задержания мочи…» И здесь не может не быть заметной невероятная медлительность и некомпетентность дворцовых медиков. Придворные эскулапы братья-немцы Иоганн и Лаврентий Блументросты продолжали лечить императора натирками и травами, когда надо было действовать хирургически.

Именно о таком методе лечения заявил Петру итальянский доктор Иоанн Аццарити, имевший частную практику в Санкт-Петербурге, (В записках из России де Кампредон называет итальянца своим лечащим врачом.) Итальянец, близкий приятель де Кампредона, предложил извлечь из мочевого пузыря царя застоявшуюся в нем урину, то есть – предупредить воспаление, а затем приняться за лечение… Но придворные медики побоялись взять на себя ответственность за операцию и не захотели следовать рекомендации стороннего специалиста Аццарити. Приступ следовал за приступом. Пётр I испытывал страшные мучения…

Хронику медленного умирания Петра Великого можно было бы подробно продолжать. Но нас интересуют не медицинские сводки, а несколько другие, более странные, детали.

Лихорадка менялась «операцией» – извлечением гнойной урины с помощью катетера, – с острой задержкой мочи приходила боль с такими криками, что их слышно было едва ли не во всей столице… 24 января Петру стало легче: судороги прошли, боль утихла, лихорадка спала. Любопытна реакция на эту новость французского дипломата, буквально час за часом отслеживавшего происходящее в Зимнем дворце. Де Кампредон выражает уверенность, что царь через считаные дни вернется к исполнению своих монарших обязанностей, и замечает, что это не может не пугать Екатерину и Меншикова.

«Царица и ее друзья, – пишет Людовику XV де Кампредон, – опасались, как бы слабость духа, подавленного бременем страшных страданий, не побудила его изменить как-нибудь свои прежние намерения». Иначе говоря: как бы Петр не написал завещание! В нем, натурально, и намека не будет о Екатерине на русском престоле, не говоря уже о Меншикове рядом с ней.

26 января император приободрился и, ощущая, что идет на поправку, решил заняться делами. Потребовал себе письменный прибор, но перед тем, как сесть за бумагу, решил подкрепиться. Ему подали разварную осетрину с гречневой кашей на воде и заправленной гусиным салом. Согласитесь, блюдо не самое острое, но и не диетическое на сто процентов. И тут у Петра I, еще не успевшего отобедать до конца, неожиданно начался судорожный приступ. И какой! На два с лишним часа император потерял сознание. А когда пришел в себя, оказался неспособным говорить и издавал только глухие, невнятные звуки. Наверное, это были стоны от вернувшихся болей. К тому же перестали двигаться правые рука и нога царя.

Неужели инсульт? Или нечто другое? Едва заметным движением левой руки Петр показал, что ему нужна бумага. Ее дали, и царь вывел на чистом листе: «Отдайте все». Всего два слова. Что бы это значило?.. На большее сил у первого российского императора не хватило. Дыхание его прервалось. Он умер 28 января 1725 года, в 5 часов и 15 минут утра, так и не успев написать свое заветное завещание.

Тихий вопрос: что за кушанье подали Петру так вовремя? Едва император собрался, наконец-то, зафиксировать свою последнюю волю – как вот вам! Горячка, паралич и бред… Не добила ли окончательно царя новая порция яда? Помимо Екатерины и Меншикова лиц, заинтересованных в скорейшем уходе царя, было предостаточно: и его личных врагов, с которыми он расправился за последние годы, и агентов иностранных держав.

Англия? Почему бы и нет? Петр как раз собирался воевать на Кавказе, задумывал поход в Персию, который в случае успеха мог бы вывести Россию к Индийскому океану. К пока что заповедной зоне влияния британцев. (Эта мечта была и у потомка Петра императора Павла.) К тому же царь проявлял интерес к Американскому континенту. Его захватила идея прокладки сухопутного маршрута в эти края – и тут же начались «почечные колики». Русские казаки в Калифорнии и на Аляске – не попытка ли это России окружить Британскую империю со всех сторон? В декабре 1724 года Петр поручил Витусу Берингу открыть путь в Индию через Ледовитый океан, а 28 января 1725 года Петр внезапно умирает. Странное совпадение, не правда ли?

Швеция? Тоже возможно. Тем более что российский император готовился выдать дочь Анну за герцога Голштинского Карла-Фридриха, которому принадлежал Киль, незамерзающий балтийский порт. В нем можно было бы сделать базу российского флота, контролирующего всю Балтику. Не говоря уже о том, что Карл-Фридрих был возможным претендентом на шведский трон. А что если бы Петр Великий заключил унию растущей, набиравшей, как на дрожжах, силу России и изнуренной долговременными войнами, обезлюдевшей Швеции? Все северные моря Европы превратились бы при таком раскладе в «большое русское озеро».

Франция? О ней в роли потенциальной отравительницы мне хотелось бы поговорить особо. Больно уж много вопросов возникает в связи с удивительной активностью в последние месяцы жизни Петра Великого шевалье де Кампредона, получившего от Людовика XV статус полномочного министра и посланника в России. Именно в этот день, 28 января 1725 года, он направляет королю письмо, в котором детально описывает, какими должны стать дипломатические отношения России и Запада после смерти Петра. Силовыми и напряженными должны стать: никак нельзя допускать возвышения России после ее победы в Северной войне со Швецией. Официально о кончине царя вне Зимнего дворца никем еще не объявлено, а бойкий француз уже знает, что в кулуарах и в спальнях происходило. Де Кампредон пишет королю: «не в случае смерти царя», а – «после смерти»! Характерная деталь, не правда ли?

Уж не причастен ли француз к кончине Петра? Не существовала ли некая тайная коалиция западных держав, заинтересованных в смерти российского императора? Тогда все оперативные донельзя реляции де Кампредона в Париж вполне объяснимы.

Тем более что естественная болезнь Петра, загульного выпивохи, основателя «Всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора», была бы хорошим прикрытием его насильственной смерти. А гречневую кашу с осетриной отравить мог кто угодно: от лакея-крестьянина и охранника-гвардейца – до придворного медика-иностранца и царского советника, у которого рыльце в пушку от мздоимства. Лишь одна-две капельки прозрачной жидкости взамен «тридцати серебреников» – и конец! Дело сделано!.. «Грибного человека», дегустировавшего все блюда до того, как их отведывал бы Петр, у царя не существовало. Да это практически и не представлялось возможным при весьма хаотичном образе жизни первого русского императора и при бесконечности пьяных «ассамблей», которые он чуть ли не ежедневно с неизменным энтузиазмом посещал.

…В полдень 10 марта 1725 года три пушечных выстрела известили о начале похорон императора. Мимо выстроившихся вдоль Невы полков гроб Петра снесли по лестнице на набережную, к траурному кортежу. Восьмерка лошадей, покрытых попонами из черного бархата, повезла катафалк к причалам главной пристани, а оттуда – на сооруженный по льду реки деревянный помост. Он вел на другой берег реки, к строящейся Петропавловской крепости, где хотел быть погребенным император.

Первой за гробом Петра Великого скорбно шла – вся в черном – Екатерина, теперь уже вдовствующая императрица. Ее трогательно поддерживал фельдмаршал и Светлейший князь Меншиков. «Алексашка-вор», ставший фактическим правителем империи. На долгие семнадцать лет – до прихода к власти в 1742 году Елизаветы I, дочери Петра Великого, – международные политические амбиции России, управляемой династическими парвеню и их временщиками-казнокрадами, оказались задвинутыми в самый дальний и темный чулан Зимнего дворца.

Что ж, французская миссия на Неве была успешно выполнена!.. Жак де Кампредон, блестящий агент влияния и «дипломат в штатском», – как сейчас говорят про разведчиков, работающих «под прикрытием», – мог возвращаться с чувством выполненного профессионального долга в Версаль, к Людовику XV. Что он и сделал буквально через несколько месяцев после смерти российского императора. В своих дорожных саквояжах и баулах шевалье вез черновик реляции для французского короля о так называемом «Завещании Петра Великого». В нем царь якобы оставлял своим преемникам стратегический план для установления мирового господства России, спящей и видящей, как бы обмыть пыльные сапоги казаков в Индийском океане.

Не пройдет и столетия, как эта фальшивка, дописанная и перелицованная наполеоновскими пропагандистами, превратится в один из официальных программных документов Бонапарта для оправдания агрессии великой армии против России.

Об отравительских восточных премудростях вряд ли знали викинги – русские называли их «варягами», а англичане и французы – норманнами. Они существовали совсем в другом – северном, диком – измерении, но без ядов в нем тоже никак не обходилось.

В скандинавской мифологии жидкость «эйтр» являлась разом источником жизни и смерти (в современном исландском слово «эйтур» означает то же самое). В сагах яд упоминается не реже, чем в античных хрониках.

Так, землетрясения, по легендам викингов, были непосредственно связаны с ядами. Хитроумного бога-шута Локи поймали суровые и безжалостные боги-асы, живущие на небе, и, связав скомороха кишками его сына Нари, приговорили к пыткам. Над головой бедного Локи, почему-то мгновенно потерявшего желание дурачиться, повесили ядовитую змею. Из ее пасти на голову Локи постоянно капал яд. И бог так содрогался от боли и омерзения, что тряслась земля… И еще: в последней битве перед концом света – Рагнареке – бьются на смерть Тор, бог грома и бури, и Ермунганд, обвивающий обитаемую землю змей, который поднимается из океана, чтобы отравить небо. Тор побеждает «гада ползучего», но при этом и сам, пройдя всего девять шагов, умирает от яда, изрыгаемого чудовищем. В исландской версии саги о Нибелунгах один из них, Гуннар, погибает от укуса змеи, брошенный недругами в ров со змеями…

Могу поведать о викингах и еще более страшную историю. Согласно одному из сказаний, в 892 году ярл Оркнейских островов Сигурд Могучий Эйстейнссон, одержав в Шотландии победу, привязал отрубленную голову вождя горцев Маэла Бригте к седлу своего коня. Во время скачки голова врага так болталась взад-вперед, что зубы покойного исцарапали в кровь ногу викинга. Через несколько дней норвежский ярл тяжело скончался от трупного яда… Вот это поворот из фильма ужасов: голова покойника достала своего палача и отомстила за смерть хозяина, то есть – туловища!

А теперь несколько слов о развенчании так называемой варяжской «грибной теории», надо сказать, популярной в последнее время.

И в книгах, и в кино нередко упоминается, что викинги широко использовали мухоморы и другие ядовитые грибы. Для врагов – с целью их отравлений, а для себя – как галлюциногенные средства при достижении боевого транса. Вспомните компьютерные игры и мультфильмы о «берсерках», или «берсеркерах» – «людях-медведях», в одной холщовой рубахе или, вообще, с голым торсом выходящих с двуручным мечом или с боевым топором в одиночку против целого войска и побеждающих его.

О мухоморах в качестве биостимуляторов не говорится, что характерно, ни в одной из саг, да это и закономерно. Дело в том, что «грибная теория» появилась только в конце XVIII века с подачи норвежского священника Самуэля Эдмана. А в середине ХХ столетия рассказы о настойке из мухоморов подхватил американский нейропсихиатр Говард Данинг. Он, впрочем, так ничего никому и не доказал, даже обратившись как к дополнительному аргументу в свою пользу к колдовской практике сибирских шаманов. От пития отвара из мухоморов – вопреки ожиданиям эта жидкость, как утверждают, не столь отвратительна на вкус – наступает апатия и несколько меняется цвет лица. Больше ничего! То же самое одно к одному показал и эксперимент, проведенный несколько лет назад в Швеции среди заключенных в тюрьме.

Кстати, о «людях Севера». Ролло, или Родберт, снискавший себе вселенскую славу под именем Роберта Дьявола (вспомните старинный замок с прекрасным панорамным видом на Сену в Нормандии!), был непосредственно причастен – нет, не к мухоморам, а к ядам. Правнук викинга Хрольва Пешехода (при его комплекции и росте все лошади были малы и слишком хрупки для него), завоевавшего Нормандию на краю Ла-Манша, он вступил на престол в 1027 году после того, как отравил своего брата Ричарда III. И благостно решил замолить грехи. Отправился через Рим и Византию паломником в Иерусалим. На обратном пути был отравлен собственными слугами в Никее, в Малой Азии. Перед смертью Родберт, полухристианин и полуязычник, желая попасть любой ценой или в рай, или в Вальхаллу – в небесный чертог для павших воинов – завещал потомкам: «Передайте на церковь сто золотых и заколите 100 пленников на алтаре Одина»…

Лучше бы Ролло, ставший посмертно одним из героев заокеанского сериала «Викинги», ел одни мухоморы три раза в день!

Прав был замечательный датский сказочник Ганс Христиан Андерсен: «Нет сказок лучше тех, которые создает сама жизнь». И правда, истории, построенные вокруг ядов, похожи на самые настоящие сказки, только – для взрослых и очень-очень страшные. Вот еще одна из них – про Мышиного короля. Я услышал ее лет сорок назад, когда оказался у родственников на Мазурских озерах, природных жемчужинах Польши. А точнее – у подножья старинной башни, стоящей на берегу озера Гопло и неспроста называемой Мышиной.

Попель (еще он известен под именем Помпилиуш) был последним языческим королем полян, большого славянского племени, живущего в VIII веке на северо-востоке Польши. Правил он сурово и был порой демонстративно жесток с подданными. Не лучше была и жена правителя красавица Герда, немка по происхождению. Даже старейшины полян не решались прекратить самодурство Попеля. И задумали они свергнуть не считающегося с их авторитетом властителя, убить его.

Так бы все гладко и вышло, если бы, как в старой сказке, не вступилась за мужа мудрая жена. По-германски расчётливая Герда через своих осведомителей прознала о заговоре и задумала обхитрить коварных князей. Она объявила народу, что Попель скончался, и торжественно пригласила старейшин на скорбную тризну. В королевском замке, радостно глядя на лежащего в темном углу неподвижного Попеля, бывшие соратники наелись-напились, а вот по домам разойтись не успели. Ибо вино, которым угощала гостей Герда, было отравлено.

Когда Попель поднялся со «смертного ложа», в назидание ненадежным подданным он отказался хоронить предателей и велел бросить их тела в подземелье замка. Так слуги и поступили. Однако через несколько дней они услышали из подвала странный шум: шуршание тысяч лапок. Спустились вниз и – о, ужас! – обнаружили там полчища мышей. Они явились со всей округи в замок на мерзкий запах разлагающихся от яда, распухших тел вельмож. Когда от их трупов остались только обглоданные остовы, мыши бросились в атаку на обитателей королевского замка. Вся челядь разом испарилась кто куда, остались только Попель с Гердой и их дети. Ища убежища, они заперлись в восьмиугольной башне, но судьбу не обманешь: сотни мышей и там добрались до отравителей. Серые, хвостатые мстители, одуревшие от яда, до смерти загрызли короля и его семью.

С тех пор башня рядом с живописным городком солеваров Крушвицы называется Мышиной – только она уцелела от проклятого потомками замка, – а жестокий Попель вошел в историю мазурского края как Мышиный король.

Вот такая славянская сказка в готических тонах…

…К вечеру солнце упало за горизонт. Затихли птицы. Улетели спать в их сладкие дома пчелы. Повылезали из нор жирные сурки-байбаки. Вместе со свежим ветром с гор пришла стремительная, прохладная тьма. Степь, утомившаяся от зноя, готовилась ко сну.

Путники, уставшие за день, увидели на горизонте костры, услышали ржание пасущихся лошадей. Значит, там и юрты стоят. Есугей-Баатур (Доблестный воин Есугей – переводится по-тюркски и по-монгольски) погнал коня к самой близкой из них. Спешился и, едва отодвинув кошму, сказал:

– Гостей ждете? – Таков был зачин из древней притчи кочевников, известной в Великой Степи каждому.

Ответом было:

– Не заставляйте меня лгать, входите!

Есугей-Баатур приподнял войлок и вошел в юрту, освещаемую поставленной в центре жаровней. Он не знал, что пришел на встречу с собственной смертью…

Так несколько лет назад начинал рассказ о гибели отца Темучина, или Темуджина – будущего «властелина мира» Чингисхана – старый, морщинистый, как сморчок, казах. Он принимал меня в своей юрте в Заилийском Алатау, в самом центре Евразии. Вот продолжение его неспешного повествования.

В 1171 году, когда Темучину, первому ребенку в семье, исполнилось девять (возраст серьезный в Великой Степи!), Есугей-Баатур, прославленный воитель из рода кият-борджигин, вместе со своими «нухурами» (по-монгольски – дружинниками, «домашними людьми») отправился – согласно степным законам – сватать старшему сыну невесту. По пути встретил Дай-Сэцэна из племени унгиратов, старого боевого товарища. Тот пригласил Есугея к себе в гости, где и показал свою дочь, десятилетнюю Борте (в дальнейшем она станет старшей женой Чингисхана). Девушка со смешными ямочками на щеках и с задорной улыбкой пришельцам понравилась, и сватовство успешно состоялось. Мальчик-жених Темучин остался погостить у новых родственников, а его отец отправился к родным пастбищам.

В степи Шира-Кеере стояли кочевьем татары – ничего общего с нынешним понятием, тогда это было монгольское племя, – у которых Есугей, томившийся жаждой, решил задержаться. То ли переоценил свои силы, то ли не подумал, насколько живуче у татар чувство мести. Начиналось же все вполне мирно: пирующие татары, по законам Степи, пригласили гостя присоединиться к ним… Угостили шурпой – густым бараньим супом, заправленным дикими луком и чесноком, налили плошку-вторую архи – хмельного напитка из забродившего, закисшего молока… Появился седой сказитель-акын, взял цуур[43] и, ударив по струнам, гортанно затянул песню о легендарном народе хунну и об его непобедимом хане Аттиле.

Акын пел о том, как давным-давно люди Великой Степи подчинились Аттиле и пошли за ним к Последнему морю. О том, как завоевали они полземли и доскакали с победоносными боями до небесного города Рум. И там у его стен непобедимый Аттила затеял свадьбу со своей прекрасной пленницей, дочерью бургундских королей, убитых им. Кровавую свадьбу затеял. В самый разгар широкого пира воины Аттилы вошли в его юрту, чтобы поздравить предводителя, и увидели с безумным взглядом обнаженную красавицу Кримхильду (по-монгольски Крымиль), бургундскую невесту хана хунну. А рядом – Аттилу в луже собственной крови.

Великий сын степей стал жертвой мести чужеземки, ничуть не забывшей о смерти ее братьев от меча кочевника. В кубок Аттилы был подлит страшный яд, он и умертвил непобедимого хана хунну, кожа которого лопнула и иссочилась кровью.

Сказитель запнулся и сделал паузу. Долго, значительно посмотрел на Есугей-Баатура. Заиграл и запел опять.

О том, что после воздания последних почестей великому хану народ хунну решил заживо похоронить убийцу Аттилы вместе с ним. Создали золотой гроб, положили его в гроб серебряный, а тот – в гроб из железа: в знак трех степных племен, покорившихся отважным хунну. Заперли все тяжелыми замками. Потом рабы построили из глины и камней огромную плотину и отвели в сторону воды самой главной, самой широкой реки каганата Рум. Выкопали могилу в русле сухой протоки и положили Аттилу вместе с живой невестой под холодным ханским боком. Заговорили всё страшными заклинаниями, зарыли и пустили бурным потоком воду, затопив погребенье на все времена. В ту же ночь тысячи рабов, которые строили плотину и рыли землю, казнили. Дабы никто и никогда не нашел могилы отравленного Аттилы, которую впредь охраняют злые силы, и, если потомки обнаружат и вскроют гробницу, то призовут на многие поколения проклятие на свой род…

Замолчал на высоком всхлипе уставший акын. Есугей-Баатур почувствовал, как от тепла, исходящего от войлока (его делают из бараньей шерсти, которая отпугивает змей и ядовитых насекомых. – К.П.), от выпитого и съеденного глаза его смежились. Он поблагодарил гостеприимных хозяев и пошел спать к костру, разложенному сопровождавшими его воинами. Лег на кошму, подложил под голову седло, а саблю на всякий случай оставил под рукой, поближе к себе. Есугею не хотелось вспоминать о том, что десятью годами ранее он жестоко воевал с татарами – так называлось одно из монгольских племен – и разгромил их, взяв в плен многих воинов, впоследствии убитых. В день казни одного из них, отважного Темучина-Уге, у Есугея родился первенец. Сына отец решил назвать, как положено в Великой Степи, в честь собственноручно заколотого им смелого врага: Темучин.

Наутро Есугей-Баатур отправился из татарского кочевья домой и почувствовал себя плохо уже в седле. Занемог. Догадался: татары, быстро понявшие, кто приехал к ним, и, вспомнив непрощенные обиды, свели старые счеты – отравили его. Через три дня и три ночи отец будущего Чингисхана умер, едва успев добраться до семейной стоянки. Темучин, за которым послали гонцов, живым отца-богатыря уже не увидел.

Смерть Есугей-Баатура ввергла его семью в кромешную нищету, но испытания лишь закалили волю будущего основателя гигантской империи. Вся дальнейшая жизнь Потрясателя Вселенной была посвящена мести: как народ татары, упорно преследуемые по всей Степи, были Чингисханом под корень истреблены, пожалели только детей, чей рост не превышал высоты колеса телеги, и красивых девушек, которых захватили в наложницы.

Дважды татар наказала изменчивая судьба. По ее иронии гонителей начали называть именем гонимых: татары, ставшие жертвами первого геноцида в людской истории, сохранились в памяти народов только для обозначения других монгольских племен, пришедших с мечом в Европу в XIII веке.

Степная легенда рассказывает, что у новорожденного Темучина его отец увидел на маленькой, розовой ладошке сгусток крови. По монгольским поверьям, это означало, что на свет появился завтрашний великий воин. Только сибирские шаманы, предсказавшие младенцу славное ратное будущее, не сообщили Есугей-Баатуру, главного. Что проклятием их рода станет яд. Вслед за его отцом и Чингисхан, который всегда утверждал: «Небо не допустит, чтобы я умер случайной смертью», – был отравлен много лет спустя.

Случилось это в 1247 году в Китае. Потрясателю Вселенной, несмотря на немалый возраст, имевшему до двух тысяч жен и наложниц, привели в шатер новую возлюбленную – молодую тангутскую ханшу Кюрбел-дишин-Хатун. Перед входом в чертог великого хана его телохранители старательно обыскали красавицу и ничего подозрительного не нашли. Они и подозревать не смели, что оружием мстительницы – а принцесса решила воздать должное Чингисхану за уничтожение древнего и некогда могучего государства Си Ся – были ее… зубы! Да, зубы, в которые, как в жале змеи, был спрятан яд. Имитируя порыв любовной страсти, ханум смертельно укусила Чингисхана. После чего, дабы не мучиться самой – она тоже оказалось отравленной – и не подвергаться пыткам монголов, Хатун вырвалась из шатра и бросилась в мутные воды Хуанхэ…

Никому не известно, где погребли Чингисхана. Его верные войны перебили не только людей, вольно или невольно видевших императорскую траурную церемонию, но – даже присутствовавших при этом животных и птиц… И еще: многие потомки Чингисхана тоже погибнут от ядов. Так, есть версии о том, что «злым кумысом» отравлены были Джучи, старший сын «сотрясателя мира», и его внуки Гуюк и Бату… Руси, не один век прожившей «под татарами», эти имена говорят о многом.

У китайцев бытует поговорка о том, что память о плохих поступках более живуча у людей, чем благодарность за деяния поистине добрые. Так оно и есть, если судить по тому, что ни об одном римском понтифике не исписано столько бумаги и не снято столько фильмов, как о папе Александре VI. Развратном, порочном, циничном, преступном… Мне довелось дважды работать журналистом в Ватикане в дни конклавов, и в ожидании заветного белого дыма (для достижения этого цвета сжигают бертолетовую соль, лактозу и канифоль) из трубы Сикстинской капеллы излюбленным занятием корреспондентов, приехавших со всего света на выбор нового понтифика, были поиски в римских проулках и в папских дворцах следов семейства Борджиа.

Гуляя вокруг собора Святого Петра и узнавая в этой «натуре» кадры из сериалов о веселом семействе Борджиа, я, как мне кажется, понял, почему дон Родриго, став наместником Бога на земле, так упоенно грешил. Он, как бы сейчас сказали, просто «отрабатывал свой номер»: должен был любой ценой, отбиваясь от конкурентов, сохранить за собой папский престол. Ведь за это место для него было заплачено звонкой монетой: в 1492 году испанская королевская чета, Изабелла и Фердинанд, не только профинансировали португальскому еврею Кристобалю Колону, ставшему Христофором Колумбом, открытие Америки, но и истратили 50 тысяч дукатов для победы на конклаве в Ватикане своего кандидата, Родриго Борхи, превратившегося в Италии в Борджиа. Поэтому ему, ставшему папой Александром VI, было не до Божьего служения. Надо было и испанские интересы в Европе обеспечивать, и родню на жирные места посадить, и самому при этом заработать… Все остальное – прилагается. Включая – и яды как политический инструмент и орудие личной мести.

А Борджиа было с кого брать пример. Ядом тиару завоевал неаполитанский пират Бальтазар Косса, ставший папой Иоанном XXIII («антипапа» – так говорят о нем сейчас). В начале пятнадцатого столетия индульгенция за отравление равнялась только… дукату с полтиной! И понтифик отравил своего давнего недоброжелателя Владислава I Дураццо, короля неаполитанского. И как это сделал! Подослал к драчливому монарху во время его очередного военного похода на Рим смазливую девицу, дочь аптекаря с его специальным «лекарством». Дело в том, что яд был контактным: сама аппетитная синьорина была заражена смертельной болезнью. В общем, после ночи любви короля довезли до его родного Неаполя, где он и скончался в страшных муках.

Более чем на пять веков имя Иоанн для будущих понтификов было проклято в Ватикане, ни один новый папа за этот срок не решился взять его себе… Не были агнцами Божьими и папы Бонифаций VII, Иннокентий IV и Климент V, не брезговавшие добавлять яд в просфоры перед церемониями освящения. Список отравителей в тиарах без труда можно продолжить. Но Александр VI все равно превзошел своих коллег.

Ядовитая сага семейства Борджиа началась в восточных красках и связана с Джемом, третьим сыном османского султана Мехмеда II Завоевателя и сводного брата султана Баязида II. После смерти Мехмеда (по одной из версий, султан был отравлен своим старшим сыном Баязидом) братья начали гражданскую войну, в которой победил Баязид. Проигравший Джем, любимец отца, бежал и после долгих передряг путешествия по Средиземноморью оказался в Риме, у папы Иннокентия VIII. Практически в роли заложника: Баязид ежегодно выплачивал понтифику 45 тысяч золотых дукатов – едва ли не половину дохода Османской империи – за то, чтобы его брата-конкурента как можно дольше удерживали подальше от Стамбула.

После смерти Иннокентия VIII в 1492 году его преемником стал Александр VI. Родриго Борджиа поручил опеку над молодым турком, наслаждающимся римскими прелестями, своему энергичному сыну Цезарю. Тот продолжил развращение незадавшегося султана, сделав его своим любовником и одновременно подложив под него свою сестру Лукрецию. Все Борджиа этим статус-кво были, казалось бы, довольны, но бурный финансовый поток с берегов Босфора нежданно-негаданно иссяк. Кормушка закончилась в сентябре 1494 года, когда французский король Карл VIII вторгся в Италию. Когда он дошел до Рима, заключил сделку с папой: французы прекращают завоевывать Италию, зато получают «курицу, несущую золотые яйца»: султана Джема. Он – по замыслу короля – должен будет возглавить готовящийся новый крестовый поход, против турок на этот раз.

Униженному папе не оставалось ничего иного, как подчиниться. Правда, Борджиа выторговал для себя у Карла VIII залог в пятьсот тысяч дукатов, который будет им сохранен, если крестовый поход не состоится в течение шести ближайших месяцев. 27 января 1495 года худшие опасения Баязида подтвердились: Джем был передан понтификом Карлу. Однако до французских кораблей турок не доехал, не прошло и месяца, как он, заболев по пути в Неаполь, скоропостижно скончался. На новом европейском крестовом походе под эгидой Франции был поставлен – простите за тавтологию – жирный крест. А это значит, что огромный залог так и остался у хитроумного понтифика.

Слухи о том, что Джем был отравлен папой, пошли почти сразу же. Молва утверждала, будто Джему внесли яд через порез, который ненароком сделали ему во время бритья. Говорили и о том, что султану всыпали в еду порошок, который убивает через несколько недель после попадания в организм. Появилась и еще одна версия. Дескать, Цезарь Борджиа после полученного им от Баязида секретного послания с обещанием трех сотен тысяч дукатов опоил бедного Джема «сладкой отравленной микстурой»… Так начались знаменитые легенды про не менее знаменитых отравителей Борджиа. Людей, надо сказать, весьма практичных: раньше они получали деньги за живого Джема, а теперь нагрели руки и на мертвом.

И в самом деле, неутомимый в разврате (он жил одновременно с несколькими женщинами, включая его собственную дочь Лукрецию), понтифик был изобретательным не только в денежных комбинациях, но и в отравлениях. Какие только смертельные фокусы он не выделывал! Например: фрукт разрезался ножом, натертым ядом лишь с одной стороны (старый прием, вспомним персидскую царицу Парисатиду!). Видя, с каким аппетитом папа римский поглощает свою половину яблока или груши, гость брал другую часть плода, съедал угощение и с наивным удивлением в глазах прямой дорогой отправлялся к праотцам.

Или еще: украшением ядовитого арсенала Борджиа был ключ, которым он предлагал посетителю открыть одну из дворцовых комнат, где можно было полюбоваться редкими произведениями искусства. И невдомек было жертве, что в спинке ключа скрывался шип, намазанный страшным ядом. Борджиа употребляли при убийствах неугодных им и полые иголки, которые моментально впрыскивали в тело яд. Особенно баловаться так любила чаровница Лукреция: на балах, которые часто закатывала «святая семейка», она незаметно подходила к жертве и ненароком ее колола. Любил папа применять и отравленный перстень, который убивал при одном лишь пожатии руки. Яд у Борджиа мог находиться где угодно: в платке, в пуговице на камзоле, под манжетой…

Да, большим затейником был понтифик, прозванный римлянами «аптекарем сатаны»!.. Не отставал от родителя и Цезарь Борджиа, волею отца сначала сделанный кардиналом, а затем и снявший с себя сутану и сан. Отчаянный и пробивной, он был готов на любую пакость ради денег или удовлетворения амбиций. Когда нужно было убрать кого-то с дороги, Цезарь нередко прибегал к помощи придворного врача-грека Никифора Каталаки, слывшего знатоком византийских ядовитых премудростей. В арсенале кардинала был большой выбор колец с ядом: на перстне в нужный момент открывалось углубление, в котором хранилась безвкусная отрава, исподволь высыпаемая в вино или в воду. Использовал Цезарь и другое ухищрение. У него было кольцо, с тыльной стороны которого было закреплено миниатюрное приспособление в виде когтей. В них были проложены желобки, по которым яд легко попадал под кожу. На балах или на маскарадах Цезарю было достаточно схватить человека, которого он хотел убить, за руку, пожать или сжать ее – и конец!..

И все эти преступления вершились под истовую молитву, с полным ощущением полезности и необходимости ядовитой «работы». Неспроста на одном из отравленных колец Цезаря Борджиа был выбит его девиз на старофранцузском: «Выполняй свой долг, что бы ни случилось».

При Борджиа яды перестали быть тайным оружием, к отравлениям – с целью обогащения или ради устранения политического противника – в Риме прибегали совершенно открыто. И никто не мог препятствовать Александру VI, когда он шел к своей цели. Родриго Борджиа задумал отравить кардинала Орсини, своего давнего врага, представителя древнего римского рода, и сделал это, дав ему вино причастия с ядом. После сильной рвоты на протяжении двух дней умер кардинал Джованни Микиели, с теми же симптомами скончались и кардиналы Лопез и Феррари… Священная Коллегия расчищалась для введения в нее нужных, доверенных людей, имущество погибших и их собственность захватывались «святым семейством» отравителей.

Зачастую врагов папы или просто тех, кому он завидовал, травили на званых обедах. «Завтра утром, когда проснутся, Рим узнает имя кардинала, который в эту ночь заснул своим последним сном» – эти слова, сказанные перед праздничным столом в Ватикане, приписывают Александру VI. Им применялась циничная хитрость, заложенная в самом местном кодексе поведения. В присутствии папы не полагалось предварительно пробовать ничьих блюд, кроме тех, что подавались ему самому. Если же учесть, что отказаться от приглашения на трапезу к понтифику было практически нереально, можно представить себе эффективность ядовитого стола, за которым гости оказывались совершенно незащищенными.

Счастливцами считали себя не те, кого приглашали на престижный прием к наместнику Бога на земле, а те, кто подобру-поздорову возвращались из отравленных объятий папы домой.

«В темноте ночи Тибр принимал в свои волны бесчувственное тело жертвы „кантареллы“», – сообщалось в старой хронике. «Кантареллой» Борджиа называли свой фирменный яд. Рецепт его Цезарь якобы получил от матери римской аристократки Ваноцци Катанея, любовницы Родриго. Что представляла собой «кантарелла»? Трудно с точностью сказать. Тем более что с открытием Америки в Европу потянулись на испанских и португальских каравеллах экзотические, индейские, отравы Нового света. А испанец Родриго поддерживал постоянную связь с Мадридом и его «католическими королями»… Но я думаю, что все гораздо проще с определением состава «кантареллы». Помимо старой классики – мышьяка, солей меди и фосфора – «кантарелла» включала в себя и яды по новым формулам, открытым ватиканскими алхимиками. Эти «слуги дьявола» усовершенствовали способ получения птомаинов (трупные яды, от греческого «птома» – труп), применявшийся отравителями раннего Средневековья. Только вместо столь излюбленных ими высушенных легких жабы с мышьяковистой кислотой перемешивали внутренности свиньи.

Трупный яд – безобразная сила! Для его получения живую свинью подвешивали за задние ноги и быстро забивали до смерти. Ее перегнившая на солнце туша – в высушенном или в жидком состоянии – и являлась основным компонентом будущей «кантареллы». Эта гадость в зависимости от дозы отравляющего вещества или стремительно убивала, или провоцировала медленную смерть.

Спросите, откуда само слово «кантарелла»? Ведь звучит оно совершенно не страшно… Слово, и правда, веселое, сродни глаголу «кантаре» – по-итальянски, впрочем, это не только означает «петь», но и «шантажировать». Другое дело, что в «кантарелле» слышен и «кантаридин» – яд жуков-нарывников и шпанских мушек. Существует и другое объяснение: «кантареллой» назывался маленький кубок, который у Борджиа в конце застолья вручался тем из приглашенных, кого хотели отравить.

Действие порождает противодействие. Этот закон Исаака Ньютона действителен не только для физиков, но и для отравителей. Неоднократно «святому семейству» его «доброжелатели» пытались ответить их же монетой. Через папских слуг и придворных музыкантов враги Борджиа – а недостатка в них никогда не было – пробовали отравить блюда и вина понтифика, но Александр VI был начеку. Самая известная попытка убить его ядом связывается с именем той, кого по праву прозвали «тигрицей Романьи». С Екатериной Сфорца, одной из самых ярких женщин итальянского Возрождения.

Родственница римских пап и миланских герцогов, Екатерина с детства обучалась не только воинскому делу, но и алхимии. Ее перу принадлежит трактат о косметике под названием «Сборник экспериментов» (Experimenta), в котором содержались, в том числе, и рецепты ядов и любовных зелий. Сфорца владела по наследству городами Форли и Имола, ранее подпадавшими под юрисдикцию папы римского. Когда Цезарь Борджиа попытался силой отнять их, точнее – вернуть под папский скипетр, началась вражда «святой семьи» Александра VI с «тигрицей Романьи». Не на жизнь, а на смерть.

Силы были, конечно, неравными, ведь на стороне Борджиа выступал французский король. И тогда, устав испытывать судьбу в военных столкновениях, графиня Форли написала Александру VI послание с предложением перемирия и такого соглашения, которое бы удовлетворило папу с его непомерными амбициями. Пропитанное страшным ядом, это письмо – как задумано – должно было быть передано непосредственно в руки Родриго Борджиа. Но как доставить эту «мину замедленного действия» в Ватикан? Для этого отравленное послание было запаковано в плотную материю красного цвета и вложено внутрь полого посоха, который и нес гонец. Но исполнители преступления оказались не на высоте: в поисках кратчайшего подхода к понтифику они попытались завербовать папского камердинера, а тот «протёк» – выдал злоумышленников ватиканским гвардейцам. Посланцев Екатерины Сфорца, которые сознались во всем, повесили по приказу понтифика.

Александр VI не преминул воспользоваться этим покушением на себя и представить его официальным поводом для уничтожения «тигрицы Романьи»: покушение на викария Христа, разве не является оно самым гнусным из предательств для христианина?!.. В конце концов цитадель Равалдино в городе Форли, где с оружием в руках исступленно оборонялась графиня, пала после отчаянного штурма. И торжествующий Цезарь Борджиа привез Екатерину Сфорца, в клетке и закованную в золотые цепи, в Рим…

Но рассказ мой не будет полным, если я не расскажу о том, что в Истории происходят самые любопытные стечения обстоятельств, которые как бы закольцовываются. Сына Екатерины Сфорца от ее третьего, последнего, брака звали Джованни. Когда его мать умерла, ему было одиннадцать лет, и до семнадцати его опекуном был родственник, банкир по фамилии… Медичи! Но ростовщичество отнюдь не интересовало подростка, он стал известным кондотьером, наемным капитаном по кличке Большой дьявол – в мать-воительницу, наверное. Джованни де Медичи, раненный-перераненный, погибнет от гангрены после боя в двадцать восемь лет. Но оставит после себя сына Козимо Медичи, который впоследствии станет Козимо I, великим герцогом Тосканы, прародителем многих королевских фамилий Европы. Да-да, тем самым Козимо Великолепным из «клана отравителей».

…История искусно закольцевала судьбы людей и в ядовитой летописи папской фамилии. Александр VI сам, в конце концов, был отравлен в 1503 году. Причем – собственным ядом.

Вместе с сыном Цезарем папа задумал убийство кардинала Адриано Кастелли де Корнето, владельца обширных сельскохозяйственных угодий. Понтифик приказал своим придворным алхимикам ввести яд в три бутылки красного вина, прихваченных на трапезу с кардиналом на чистом воздухе. Этой отравы, по расчетам Борджиа, было достаточно, чтобы убить и Корнето, и остальных восьмерых кардиналов, приглашенных на обед членов Священной Коллегии у виноградников. Но то ли виночерпий замешкался и перепутал бутылки, то ли дьявол попутал, решив в назидание смертным расправиться со своим чересчур увлекшимся в грехопадении слугой… В общем, первому отравленное вино досталось папе, а затем – и Цезарю, который, правда, по причине стоявшей в августе жары разбавил напиток водой, что его, видимо, и спасло.

Александр VI почувствовал подвох сразу, но виду не подал. По возвращении в Ватикан близким ничего не сказал: думал – пронесет, ведь он регулярно принимал противоядия. Однако через четыре-пять дней дело стало совсем плохо, и вскоре папа скончался, не приходя в сознание. Цезаря же врачи спасли: бросили его, бьющегося в лихорадке, в бочку со льдом. Молодой организм кардинала-расстриги – ему не было и тридцати – оказался более стойким, но все равно после знаменательного обеда у монсеньора Корнето отравитель долго болел. Кожа его слезала кусками, а на лице образовались раны, от которых потом остались шрамы. Утверждали, будто Цезарь Борджиа в течение нескольких месяцев для выведения из организма яда принимал кровавые ванны непосредственно в туше только что освежеванного не то быка, не то мула, подвешенного за ноги на раме.

Новости о смерти понтифика римская паства первоначально не поверила. Чтобы поглазеть на мертвого развратного викария Христа в соборе Святого Петра, собралась огромная толпа. К тому же власти сообщили, что наместник Бога на земле скончался от малярии, усугубленной дизентерией. А было не похоже: на каникулярной жаре тело Александра VI раздулось, распухло и выглядело отвратительно. Вот как описал эту метаморфозу один из современников:

«Его тело начало гнить, рот его стал источать пену, подобно котелку, поставленному на огонь, и это продолжалось до тех пор, пока он не был похоронен. Он так ужасно раздулся, что потерял человеческие формы, и уже не стало разницы между длиной и шириной его тела. От смертного ложа до места погребения его надо было тащить на веревке, привязанной к ноге, поскольку никто не осмеливался тронуть труп».

Как известно, змея не умирает от собственного яда. Но, оказывается, бывают и исключения.

– …О деле потолкуем, когда поправитесь, дорогой Алексей Максимович, – стараясь говорить как можно ласковее, перебил Горького Иосиф Сталин.

Алексей Максимович говорил вождю о необходимости впредь больше печатать женщин-писательниц, о том, что надо поддерживать молодых литераторов, особенно – на периферии… Но Сталин не скрывал, что сегодня все эти мелочи его мало интересуют, и осадил старого писателя:

– Нехорошо, Алексей Максимович, нехорошо! Надумали болеть. Поправляйтесь скорее!.. А быть может, дорогой, в доме найдётся вино, мы бы выпили за ваше здоровье по стаканчику.

Послали за бокалами. Сталин посмотрел на Молотова и Ворошилова, приехавших вместе с ним, и одним лишь взглядом, желтыми глазами своими заставил ссутулившихся, не скрывавших усталость соратников поднять выше головы и взбодриться. Эти двое все на ходу хватали, чувствовали настроение Хозяина без слов.

Раздали бокалы, розлили грузинское вино. Сталин, почему-то непривычно возбужденный, произнес тост:

– За великого писателя и великого сына нашей советской родины! – и взглянул с нежностью на Горького, словно подпитывая его своей энергией. И правда, Алексей Максимович распрямился и расправил плечи.

Заскрипели двери, и в проеме входа в спальню вдруг нарисовались квадратные усики главного чекиста страны Генриха Ягоды, прозванного Троцким «усердным ничтожеством».

– А этот зачем здесь болтается? – не без брегливости удивился Сталин. – Чтобы его здесь не было… И вообще, зачем тут столько народу! – Заметил Петра Крючкова, бессменного личного секретаря Горького, а заодно – и давнего осведомителя НКВД, и с показательным возмущением обвел рукой вокруг себя:

– Кто за все это отвечает? Есть тут ответственный или нет? Вы знаете, что мы можем с вами сделать?

Сталину заметно нравилось на этой даче в Горках-10, которую он не столь давно выделил от своих щедрот живой «иконе революции». Сталин чувствовал себя в бывшем особняке фабриканта Ивана Морозова по-хозяйски. Кавказский вождь пролетариев посмотрел с хитрецой на Горького, на свою кремлевскую компанию, угодливо застывшую с приклеенными улыбками рядом, и начал прощаться. Уже непосредственно в дверях все трое – Сталин, Молотов и Ворошилов – обернулись и, как провожающие на пристани, чуть ли не по-детски трогательно помахали Горькому руками.

Когда они вышли, Алексей Максимович, всегда отличавшийся сентиментальностью, а тут едва не давший слезу, зашелся в кашле и чувственно произнес, обращаясь к жене:

– Какие хорошие ребята! Сколько в них силы…

Таков очередной апокриф одной из прощальных встреч Сталина с Горьким в Горках-10. Произошло это 8 июня 1936 года. Так ли все было на самом деле? Не знаю точно, но – во всяком случае – так рассказывала Екатерина Пешкова, жена писателя. Впрочем, в 1964 году на вопрос американского журналиста Исаака Левина о смерти Горького она воскликнет: «Не спрашивайте меня об этом! Я трое суток заснуть не смогу…» Вероятно, об этой встрече не было бы нужды и говорить, если бы не события, предшествовавшие этому рандеву, и то, что свершилось после него. Писатель, провозглашенный советской властью «пролетарским гением», не скрывал нагрянувшего на него разочарования большевистским переворотом, точнее – жестокими последствиями того, что Ленин и иже с ним назвали «революцией». То, что охватило огромную державу, не имело ничего общего с теми гуманистическими, радужными и либеральными, обещаниями, которые рассыпали перед российским народом Ленин и его подельники в дни их прихода к власти. Чтобы не стать с первых дней советской диктатуры ее врагом, Горький и уехал из России. С благословения Ленина отбыл в 1921 году – сначала в только что созданную Финляндию, затем в Германию, тогдашний заповедный край русской эмиграции, и, наконец, в Сорренто, в любимую им Италию.

Когда же Алескей Максимович окончательно вернулся в Москву в октябре 1932 года по личному приглашению самого Сталина, запоздало спохватился: «Попал! В золотую клетку попал…» Да, Горькому дали в личное пользование особняк Рябушинского у Никитских ворот, дачи дали в Тессели в Крыму и в Горках в Подмосковье, специальный вагон выделили. Именем его с помпой назвали Тверскую улицу в Москве и родной Нижний Новгород, а вот свободу взамен отняли.

Но Горький не мог оставаться без дела, сложа руки сидеть, ему нужно было действовать, не испрашивая ничьих разрешений, общаться с людьми. Кремлю это не понравилось. Тогда, чтобы ограничить активность писателя, его заперли на даче в Крыму. И началось! Его сначала требовательно-возмущенные, а затем и униженно-просительные письма первым лицам режима, неизменно остающиеся без ответа… Жесткая цензура любой корреспонденции… Лишь в мае 1936 года Алексей Максимович сумел вырваться из крымской ссылки. Причина уважательная: в Москве заболела внучка. Однако, едва приехав в столицу, в первый день лета писатель сам странно захворал. Поначалу это вроде бы походило на грипп (Горький, грешным делом, подумал, что им его «наградили» внучки Марфа и Дарья), который очень быстро превратился в воспаление легких и следом – в сердечную недостаточность.

Казалось бы, дело понятное: легкие у Горького, волгаря, человека крепкого от природы, всегда были слабым местом. В молодости он пытался покончить жизнь самоубийством, стрелял себе в грудь и задел легкое. Лечился долгие годы от туберкулеза. К тому же писатель всю жизнь неустанно курил – порой до семидесяти пяти папирос в день! Задыхался, харкал кровью, выслушивал осуждающие нотации родных и врачей, но все равно курил… Да еще стоит учесть и немалый возраст автора «Клима Самгина», перемену климата – крымского на московский. Не говоря уже о том, что, вернувшись в Белокаменную, Горький первым делом поспешил на могилу сына и там, на кладбище, переохладился.

Однако Алексей Максимович вряд ли верил в случайные совпадения. Дело в том, что два года назад при схожих обстоятельствах умер в Подмосковье его Максим, единственный сын. И все у него тоже началось с простуды, при полном равнодушии к больному кремлевских врачей стремительно переросшей в тяжелое легочное и сердечное осложнение. Уже тогда Горький заподозрил отравление, ведь сын работал в НКВД, под началом Генриха Ягоды. (Впрочем, сам Ягода версию отравления Пешкова-младшего на допросе в Лубянке, если верить протоколам допросов, решительно отрицал; все валил на «врачей-убийц».) И что теперь? Неужели пришла и его персональная очередь стать жертвой яда?

Со Сталиным Алексей Максимович никогда не был близок – как, скажем, с Лениным когда-то. Слагать книгу о «вожде народов», как хотелось Сталину, демонстративно не торопился. Более того: отказался писать статью в «Правду» о нерушимой дружбе Ленина и Сталина… Но почему же тогда перед самой смертью писателя Хозяин (его в ту пору только начали называть так) столь упорно к Горькому наведывался? Трижы, и каждый раз – в сопровождении соратников, словно алиби себе обеспечивал? Говорил с классиком о чем угодно: о женщинах-писательницах 8 июня или о восстании Болотникова и о положении французского крестьянства 12 июня… Не получилась только встреча 10 июня – Горький, наконец-то, заснул, и врачи, на удивление, отказали Хозяину будить старого человека.

Зачем Сталину нужен был больной, ослабший и такой беспомощный «буревестник революции»? Уж не для того ли диктатор ездил в деревню за тридевять земель из Кремля, чтобы проконтролировать: Горький с его вечными просьбами за кого-то, интеллигентскими, либеральными воззрениями и с сохранившимися разветвленными международными контактами, ставший для большевиков обузой, воистину умирает? Дни классика были сочтены, Сталину оставалось только определиться окончательно с датой ухода пролетарского героя в мир иной. Как говаривали в Гражданскую войну: лично на местах проверить посты!

Знаменательный факт: еще при жизни Горького в Москве прошел слух о его скорой, неизбежной смерти. Секретарь тогдашнего Союза писателей, философ Павел Юдин, о котором говорили, будто он был «лучшим философом среди сотрудников НКВД и лучшим энкавэдэшником среди философов», заявил знакомым, что пролетарский классик скоро умрет. Это произошло 31 мая. А Горький заболел аккурат в первый день июня. Утечка секретной информации, сенсационное предвидение или глупая оговорка «под банкой»? Скорее всего, приговор старому писателю был кремлевским Хозяином уже вынесен, Сталину оставалось только определиться с датой его исполнения.

Поначалу к Горькому приставили семнадцать (!) врачей. Но после визитов Сталина в Горки, где «буревестнику революции» становилось только хуже, большинство эскулапов в одночасье убрали. Значительную часть времени рядом с ним оставалась только акушерка Олимпиада Черткова («Начал я жить с акушеркой и кончаю жить с акушеркой», – шутил про нее Горький). Она периодически вкалывала писателю, которого – как сама «солнышко Липа» (горьковское прозвище) признается потом – искренне, по-бабьи, любила, лошадиные дозы камфоры. Бывало так, что – как выяснится позднее – больной получал до сорока уколов камфоры в сутки! С советским энтузиазмом происходило это и перед каждым из визитов в Горки Сталина. Получив такой допинг, Горький на время оживлялся, вставал с постели и занимал место в кресле для увлеченной беседы с гостем с большевистского Олимпа. Даже выпивал!.. Казалось, будто он идет на поправку. Однако потом, когда высокий визитер исчезал, мигом «сдувался» и чувствовал себя еще хуже, превращался в живой труп.

«8 июня 6 часов вечера. Состояние Алексея Максимовича настолько ухудшилось, что врачи, потерявшие надежду, предупредили нас, что близкий конец неизбежен, – вспоминала вдова писателя Екатерина Пешкова. – Алексей Максимович – в кресле с закрытыми глазами, с поникшей головой, опираясь то на одну, то на другую руку, прижатую к виску, и опираясь локтем на ручку кресла.

Пульс еле заметный, неровный, дыханье слабело, лицо и уши и конечности рук посинели. Через некоторое время, как вошли мы, началась икота, беспокойные движенья руками, которыми он точно что-то отодвигал или снимал что-то…»

Казалось бы, вот он – конец. Но в Горках горьковских заполошенно сообщают о скором приезде Сталина, и акушерка Черткова вновь обильно колет классику камфору, после которой Алексей Максимович оживает, словно птица-феникс. Всё его пребывание в Горках-10 это хроника отложенной смерти. Словно бы Горький никак не решался уйти в мир иной без персонального соизволения Сталина. Об этом скажет и Мария Закревская-Будберг, бывшая гражданская жена Горького в эмиграции, сохранившая с ним на всю жизнь близкие отношения: «Умирал он, в сущности, 8-го, и если бы не посещение Сталина, вряд ли вернулся к жизни».

16 июня все воспряли: писатель почувствовал себя гораздо лучше. «Кризис миновал!» – поспешли отрапортовать врачи. Но уже на следующий день состояние «буревестника революции» сделалось критическим. Горький принялся задыхаться, пульс его начал бешено скакать, губы посинели… Через сутки великого писателя не стало.

Засуетилась охрана. Явились энкавэдэшники, примчался Ягода. Он сразу приказал изъять все бумаги и опечатать все комнаты. Заявил семье, что тело Горького будет кремировано. Позднее урна с прахом по постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) будет захоронена не на Новодевичьем кладбище, где писатель просил предать его земле рядом с сыном Максимом, а в кремлевской стене. Даже часть праха из траурной урны, как просила Екатерина Пешкова, семье не отдали. Сказали обтекаемо, но более чем понятно: «Нет решения».

Кремация исключала эксгумацию тела. И никто из разом явившихся многочисленных казенных лиц не обратил внимания на странный факт и официально не зафиксировал его. Симптомы заболевания, поразившего Алексея Максимовича, одновременно наблюдались и у некоторых членов обслуживающего персонала усадьбы в Горках-10. Все они ели одну и ту же пищу, которую готовили в столовой при даче, все они дышали одним и тем же воздухом… Не удивительно, что по Москве поползли слухи об отравленных продуктах и о якобы пропитанных ядом обоях особняка, в котором поселили Горького. Абсурдные измышления? Не так-то все просто: примерно в это время активизировали их «научные работы» мастера по ядам в токсикологической лаборатории НКВД. Ягода, не чувствовавший, как кремлевские тучи неумолимо сгущаются над его головой, лично руководил службой отравлений и из кожи вон лез, чтобы доказать Хозяину свою пригодность.

Впрочем, оставлять свидетелей Сталин обыкновения не имел. Хозяин жил по принципу: «Нет человека – нет проблемы». На третьем Московском процессе в 1938 году обвиняемый Генрих Ягода раскрыл планы «правотроцкистских» заговорщиков, «намеревавшихся свергнуть Сталина и захватить власть». Якобы возглавлял заговор Лев Троцкий, который, учитывая высокий авторитет Горького в СССР и за рубежом, решил отдалить писателя от Сталина. Когда же это сделать не удалось, Ягоде поручили ликвидировать Алексея Максимовича. Показания свергнутого шефа НКВД дополнил врач-терапевт Дмитрий Плетнев: «Ягода мне заявил, что я должен помочь ему в физическом устранении некоторых политических руководителей страны. Он прямо предложил мне воспользоваться своим положением лечащего врача у В.В. Куйбышева и А.М. Горького и ускорить их смерть путем применения неправильных методов лечения».

Трое лечащих врачей Горького – И.И. Ходоровский, Л.Г. Левин и Д.Д. Плетнев – были арестованы по делу «антисоветского правотроцкистского блока». Ходоровский вскоре скончался в тюрьме. А Левин и Плетнев уже в марте 1938-го предстали перед судом. Доктора Казаков, Левин и Плетнев, проводившие лечение писателя, поначалу утверждали: «Здесь медицина неповинна», но затем все равно чистосердечно признали «заведомо вредительское лечение». Сознались, что, «применив умышленно неправильное лечение и использовав не соответствующие данному заболеванию лекарства», стали виновниками гибели Горького. 11 марта суд приговорил Левина к расстрелу, а Плетнева, ставшего во Владимирском централе паралитиком, – к 25 годам заключения.

Во время третьего Московского судебного процесса 1938 года Лев Троцкий, находившийся за рубежом с 1929 года, на страницах западных газет пытался доказать абсурдность обвинений, выдвинутых большевистским режимом против него. Но при этом легендарный нарком, превратившийся в политического беженца, считал отравление Горького фактом вполне вероятным. В своей книге «Сталин» Троцкий обвинит в смерти Горького «Каина-Джугашвили»: «Горький, имевший влияние как внутри страны, так и за границей, представлял собой серьезную опасность, а главное, он не мог согласиться с тем уничтожением старых большевиков, которое подготовлял Сталин… Заставить его молчать нечего было и думать; арестовать, выслать или даже „ликвидировать“ было еще менее приемлемо. Оставалось одно – ускорить его кончину при посредстве ядов Ягоды, „не проливая крови“».

Вряд ли «исповеди» под пыткой врачей стоит рассматривать серьезно. Лубянские палачи обладали такими действенными «методами убеждения», что способны были заставить признаться в чем угодно хоть мумии древнеегипетских фараонов. «Организаторы умерщвления» Горького – доктора Левин и Плетнев – за отсутствием состава преступления с началом горбачевской перестройки были реабилитированы. И тем не менее! «Факт убийства Горького можно считать непреложно установленным», – на все лады станут утверждать многочисленные историки-советологи по обе стороны Атлантики. Их, по большому счету, можно понять. Слишком уж запутанная ситуация сложилась в Горках горьковских.

В воспоминаниях Петра Крючкова, многолетнего секретаря Горького и столь же многолетнего чекистского информатора, появится странная запись: «Умер Алексей Максимович 8-го». Но официально-то умер Горький 18 июня… Невозможно списывать такую неточность – целых десять дней! – на рассеянность или халатность Крючкова, человека нестарого и вполне вменяемого. В чем же дело тогда? Впрочем, «непоняток» вокруг смерти «буревестника революции» и так предостаточно. В Париже мне попались на глаза мемуары меньшевика-эмигранта Бориса Николаевского, собиравшего на чужбине материалы о политической истории России, в которых он утверждал, будто Горького отравили бонбоньеркой конфет с ядом. Интересный ход! Но маловероятный. Писатель не любил сладкого. Он бы первым делом принялся угощать «бонбонами» родных, медсестер, челядь… И перетравил бы полдачи, включая собственных внучек.

Казалось бы, на этом можно было и успокоиться. Однако в середине девяностых годов прошлого столетия возникла новая версия гибели писателя. Дескать, по заданию Сталина Горького отравила его бывшая любовница Мария Будберг, получив за это в награду от НКВД права на гонорары от зарубежных изданий произведений писателя и на постановку за границей его пьес (такое завещание и в самом деле было оформлено). «В распоряжении Ягоды была группа врачей, которые отправляли на тот свет неугодных Сталину большевиков… Что касается Максима Горького… то писатель был отравлен по указанию Ягоды одним из самых тайных его агентов, коим была любовница Горького», – сказано в «Истории шпионажа», изданной в Италии.

Неслучайно появилась версия о том, что Железная женщина – так назвала свою книгу, посвященную Муре, баронессе Будберг, Нина Берберова – была последней, с кем встречался 18 июня на протяжении сорока минут Горький. После разговора с писателем Мура якобы ушла из ранее наглухо запертой комнаты в сопровождении лично Ягоды. Через двадцать минут дежурный врач заглянул к Горькому, после чего сообщил собравшимся у спальни: «Алексей Максимович скончался…» Сорее всего, это откровенная чепуха. Уже 17 июня Горький то и дело терял сознание и уже не реагировал на окружающих. А на следующий день он вообще пребывал в глубоком коматозном состоянии, из которого так и не вышел. О какой вразумительной встрече с писателем тут можно говорить?

Впрочем, у этой истории есть продолжение. Говорят, что все заметили на ночном столике у изголовья писателя недопитый стакан с водой. Он бесследно пропал сразу после того, как охранники начали опечатывать помещение до приезда официальных лиц. Если бы это было отравление, медики его бы заметили. Однако патологоанатомы вовсе не поспешили увезти тело Горького в морг, как полагалось бы для тщательного определения причин смерти пролетарского классика, они начали проводить вскрытие прямо в спальне, на обеденном столе. В суете, в спешке, бросив мозг писателя в жестяное ведро… Они знали: им все простят, ведь главное уже достигнуто.

В ночь, когда умирал Горький, на даче в Горках-10 бушевала страшная гроза. Будто бы небо никак не решалось, принимать ему к себе летописца эпохи и отпетого грешника или нет. За день до ухода в мир иной Алексей Максимович скажет «солнышку Липе», акушерке-камфороманке Олимпиаде Чертковой: «А я сейчас с Богом спорил. Ух, как спорил!» Уж не об «опиуме для народа» Горький спорил с Всевышним?..

Мы этого никогда не узнаем.

А теперь о химии. Точнее – об алхимии, которая перестала быть тощим полем ночных опытов гениальных одиночек и демократизировалась до такой степени, что за горелками и ретортами начали колдовать не монахи-аскеты и не фанатики-экспериментаторы, а неверные жены и алчные наследницы. Интересовали же их вовсе не «философский камень» Альберта Великого и не «химические свадьбы» Арнальдо де Вилланова, а яды. Причем такие убойные, как те, что попали в распоряжение Мари-Мадлен Дрё д’Обре, она же – маркиза де Бренвилье.

Эта женщина по-своему, в траурных цветах, окрасила Великий век, который вошел в историю не только как эпоха географических и научных открытий, французского политического лидерства в Европе и мировой экспансии языка Рабле и Корнеля, но и как время темнейшего оккультизма, сатанинского колдовства и агрессивного распространения ядов. И последнее относится не только к Франции, но и к большинству стран Европы.

Аксиома: для реакции на какое-то негативное явление в обществе необходимо дождаться накопления в нем критической массы недовольства. А потом – достаточно малейшей искры, чтобы грянул взрыв. Таким катализатором в Париже стала в 1670 году неожиданная смерть в замке Сен-Клу Генриетты Английской, жены брата «короля-солнце» Филиппа Орлеанского. Носительница двойной королевской крови – Стюартов и Бурбонов, – наследница королей Англии и Франции, двадцатишестилетняя женщина выпила бокал цикориевой воды со льдом и тут же схватилась за бок: «Ах! Какая боль! Что мне делать! Я, должно быть, отравлена!»

Ей принесли лекарство от колик, потом дали противоядие. Доктор Эспри, домашний врач Генриетты, прописал ей растительное масло и… порошок из гадюки! За ними последовали промывания и отпаивание отваром из александрийского листа. Но все тщетно: на следующий день принцесса скончалась в муках.

Семнадцать французских и два английских врача, английский посол и около ста зрителей присутствовали при вскрытии. И, хотя вердикт эскулапов был однозначен: «Смерть от холерной болезни, вызванной подогревом желчи», мало кого это убедило. Тем более что после кончины особы голубой крови по неизвестным причинам в «нежной Франции» начало умирать при подозрительных обстоятельствах множество людей, в том числе – и заметных. Заговорили о возникновении целого общества магов и колдуний, об изготовлении большого количества ядов, которые парижане, по своей страсти во всем видеть, прежде всего, смешную сторону, назвали «порошком наследования».

И в самом деле: Великий век помимо нескончаемых войн был пронизан придворными скандалами и великосветскими изменами, сведением счетов в супружеских парах голубой крови и громкими разорениями аристократов-игроков… Если прибавить к этому и активность проповедников-сатанистов, множащих своих адептов, отказавшихся от христианской веры, можно понять, почему яды сделались серьезной проблемой для французского государства. Это вынудило Людовика XIV провести в обстановке секретности переговоры с монархами Испании и Англии для достижения договоренности – прообраза международных конвенций и коалиций будущего – об отказе отравителям в убежище в случае их бегства в другую страну.

Но вернемся, как считали многие, к убийству Мадам – так во Франции, не только при дворе, называли герцогиню Орлеанскую, жену брата короля. В злодеянии заподозрили, учитывая болезненный интерес Филиппа Орлеанского к мужчинам, его недавнего фаворита шевалье де Лоррена, который мог затаить злобу на Генриетту Английскую после того, как она добилась от короля и от мужа его высылки за границу. Домыслы… Впрочем, отсутствие прямых доказательств против шевалье ничуть не способствовало устранению подозрений о причастности высшего света королевства к участившимся в нем отравлениям.

В 1673 году скончался при не выясненных до конца обстоятельствах граф Эжен-Морис де Суассон. Ему исполнилось тридцать восемь, и он был полон здоровья и задора, как галльский петушок. Подозрение пало на жену графа Олимпию Манчини. Племянница кардинала Мазарини, первого министра двора, эта импозантная дама некогда считалась любовницей Людовика XIV, от которого у нее даже был сын, родившийся вполне доношенным через шесть месяцев после свадьбы с графом де Суассоном. Обладательница поистине южного темперамента, Олимпия – с одной стороны – никак не хотела смириться с отставкой у любвеобильного короля, который предпочитал более молодых фавориток, а с другой – откровенно тяготилась браком с графом, женившимся на ней по приказу монарха.

Впрочем, убедительных улик против итальянки тогда не было. Если бы не одно не очень заметное и тем не менее существенное «но». Дело в том, что племянница Мазарини втихую увлекалась черной магией. Дружила с шевалье де Ванненом, алхимиком-любителем, колдовавшим на внутренностях только что убитого спаниеля, и посещала некую Ла Вуазен, даму приятную во всех отношениях, но открыто занимающуюся ведьмачеством. Кроме того, одновременно со смертью графа де Суассона пролился свет на такие преступления, каких ранее не видывали даже в Париже. На череду отравлений, как две капли воды похожих по их смертельным приметам на безвременную кончину супруга Олимпии Манчини.

…Яд не оставлял следов. Он убивал и будучи растворенным в воде или в вине, и как порошок: достаточно было насыпать эту белоснежную субстанцию в белье, в одежду или в постель, чтобы покончить с жертвой. Можно было и запечь с ним хлеб, это тоже действовало. По слухам, порошок состоял из матового стекла, «свинцового сахара», мышьяка и порошкообразной версии «аква Тофана». Смесь была настолько забористой, что довольно было лишь один раз вдохнуть, втянуть в себя порошок, чтобы мгновенно отдать концы.

Рецепт отравы был подарен маркизе де Бренвилье ее любовником Жаном Батистом Годен де Сент-Круа. Этого капитана кавалерии, алхимика-любителя, суровый отец маркизы Антуан Дрё д’Обре, высокопоставленный чиновник, не взлюбивший тайного избранника его дочери, матери семи детей, по подметному письму засадил в Бастилию. Годен де Сент-Круа времени зря в камере не терял: учился составлению ядов у соседа по нарам. Им оказался известный итальянский алхимик Экзили. Отыскивая во время своих блужданий по Европе заветный «философский камень», он открыл секрет яда, который безвкусен и не оставляет после себя ни малейших следов. Словно легендарный аббат Фариа несчастному капитану Дантесу, Экзили передал свою тайну предприимчивому капитану де Сент-Круа. (Есть версия о том, что он умер, случайно вдохнув свой же собственный порошок после того, как у него разбилась стеклянная защитная маска.) Странно, что Дюма-отец почему-то никак не использовал этот захватывающий сюжет…

Видимо, кавалерист был хорош не только в управлении скакуном, капитан Годен оказался годен и в фармацевты-вредители. Выйдя из недолгого заточения, он посвятил в свой секрет маркизу, которая загорелась идеей поскорее испытать действие яда. Она начала подкладывать его тайком в пищу своей служанки, параллельно описывая в специальном кондуите метаморфозы, происходящие с девушкой. Когда та умерла, врачи признали ее кончину естественной.

И мадам де Бренвилье, как говорится, завелась: ей понравился ядовитый эксперимент. Маркиза собственноручно напекла булочек, замешанных на яде, и занялась «благотворительностью»: отнесла отравленный хлеб в «Божий дом» (Отель-Дьё), старейшую парижскую больницу для бедных. С интересом наблюдала как «сирые и убогие» поедают ее ядовитую продукцию, не забывая деловито записывать в блокнот: «Вот старуха побледнела и ее вырвало… Вот нищий оперся о стену, теряя сознание…»

Яд из Бастилии надежно работал, и маркиза решила действовать более масштабно!

Первым делом де Бренвилье отравила своего отца, опостылевшего ей старого и весьма состоятельного чинушу. Она методично, на протяжении месяца с милой улыбкой подсыпала ему яд в пищу и через восемь месяцев болезни отец благополучно умер. Маркиза рассчитывала на серьезное наследство, но, вопреки ожиданиям, оно оказалось мизерным. К тому же на него еще претендовали и два брата маркизы, далеко не последние люди: один – офицер гражданского суда, другой – советник. Тогда она сделала так, что их лакеем стал некто Ла Шоссе, преданный слуга капитана де Сент-Круа. Де Бренвилье и на этот раз повезло: ее братья скончались в отчаянных муках один за другим с интервалом в полгода, отравленные Ла Шоссе, и ни медики, ни власти ничего предосудительного в этом не нашли.

Правда, неладное почувствовала в этом странном семейном море сестра убийцы. Но, зная неуёмный нрав маркизы, она предпочла не заниматься с ней разборками, ретироваться и, уйдя в монастырь, исчезнуть навсегда из поля зрения Мари-Мадлен. Испугался этого каскада смертей и сам маркиз де Бренвилье. Неисправимый мот, азартный игрок и неутомимый волочила, он ощутил приближающуюся опасность и после неудачной попытки отравления мышьяком стараниями чересчур активной жены (маркиз успел принять противоядие) спрятался за семью замками в своем загородном поместье. Потом, в ходе следствия, мадам де Бренвилье скажет про это покушение пришедшему к ней исповеднику:

– Нельзя было давать слишком много яда в один раз, отравление должно было протекать медленно, чтобы никто не подумал о яде…

А на улице Сен-Поль в Париже, где осталась жить «соломенной вдовой» маркиза, творились лихие дела!.. Де Бренвилье приобрела у почтенного швейцарского алхимика Христофора Глазера, аптекаря самого короля и графа Орлеанского, специальные склянки для яда, расфасовала его по флаконам и открыла свой гибельный бизнес.

Ее отравительским «коньком» стал, как напишут потом следователи, «бульон, несущий смерть». На подхвате был верный Ла Шоссе, перешедший из услужения шевалье де Сент-Круа в подручные маркизы. А сам кавалер-алхимик начал тяготиться ласками своей требовательной и далеко не соблазнительной любовницы. Раздосадованная де Бренвилье, когда узнала, что у офицера есть зазноба на стороне, задумала расправиться с ним. Сдерживало только то, что у шевалье хранились две расписки от маркизы на весьма крупные суммы. Де Бренвилье не терпелось заполучить их обратно, только после этого можно было травить шантажиста. Но – не судьба…

Де Сент-Круа при не выясненных до конца обстоятельствах умер сам. И посмертно приготовил отравительнице неприятный сюрприз. Когда дом шевалье, что в переулке у площади Мобер, осматривали приставы, они обнаружили среди имущества подозрительно скончавшегося нестарого человека вместительную шкатулку. Раскрыли и нашли там вместе с двумя расписками от маркизы – соответственно на 25 и 30 тысяч ливров, кругленькие суммы! – и тридцатью четырьмя страстными, любовными письмами от нее же еще и целый набор тщательно расфасованных ядов. А рядом – письмо, можно сказать, с того света. Де Сент-Круа, клянясь Богом, заверял, что содержимое шкатулки принадлежит маркизе и никому, кроме нее. Королевскому уполномоченному только и оставалось опечатать вещественное доказательство и отнести его в полицейский участок. Там офицеры решили испытать содержимое склянок на бродячих животных, и все несчастные собаки тут же околели.

Когда полицейские явились допросить маркизу, обнаружилось, что той, извещенной кем-то весьма информированным о начале следствия, и след простыл. Зато задержали Ла Шоссе. Верный слуга отравительницы поначалу артачился, но потом, допрошенный с «испанским сапогом»[47], – такая хитрая «обувь» с успехом заменяла в былые времена детектор лжи – сознался во всем и выдал свою хозяйку. Ла Шоссе колесовали в марте 1673 года. Заочно приговорили к смертной казни и маркизу, сбежавшую в Лондон, а затем и в Нидерланды. После трех лет панических блужданий по Европе де Бренвилье выманили хитростью из Льежа во Францию и вернули в кандалах в столицу.

Когда она предстала перед верховным судом парижского парламента, Людовик XIV приказал, чтобы «правосудие было осуществлено независимо от звания». Маркиза заявила трибуналу: «… Половина тех, кого я знаю – людей знатных – занята тем же, что и я… я потяну их за собой, если решу заговорить». Маркиза пыталась и на этот раз уйти от суда Фемиды: тщетно пробовала подкупить тюремную охрану, коррумпировать следователей, глотала булавки и пыталась забить стекло себе в задний проход, чтобы умереть до приговора. Но ничего у де Бренвилье не получалось.

В ту пору серийные киллеры и убийцы-маньяки еще не издавали бульварные бестселлеры. А то бы маркиза-отравительница стала весьма востребованным автором, медиатической звездой. Поняв, что ей уже не выкрутиться, де Бренвилье села за бумагу и поведала ей свои ядовитые «подвиги». Созналась во всем. И в том, что была изнасилована отцовским слугой в семь лет, и в том, что жила в кровосмесительной связи со своими братьями, и в том, что много лет занималась любовью с женатым мужчиной, от которого пробовала делать себе аборт и чуть не умерла…

Она не оправдывалась, просто примитивно, как умела, объясняла свою жизнь. И, прочитав эту исповедь «оскорбленной и униженной», – прямо героиня Достоевского! – вполне можно понять причины ее ядовитого озлобления против всех и вся. Как выяснило следствие, однажды подвыпившая маркиза, зажав в руке склянку с ядом, призналась дочери аптекаря: «У меня есть чем отомстить всем врагам. Здесь лежит не одно наследство!»

Казнь маркизы-отравительницы назначили на 16 июля 1676 года. Не желавшая сотрудничать со следствием и четыре месяца молчавшая на всех допросах даже под пытками, де Бренвилье в последний день во всем созналась. Поведала священнику, что не помнит точную формулу яда, от которого спасает только одно противоядие: молоко… Из тюрьмы Консьержери «прекрасную маркизу» привезли в Нотр-Дам, где она покаялась, а затем – и на Гревскую площадь. Под орудийный залп, словно салютовавший новой соискательнице геростратовой славы, палач отрубил изящную головку Мари-Мадлен де Бренвилье. А тело ее бросили в разожженный рядом костер.

После дела маркизы де Бренвилье французский парламент вынужден был запоздало принять меры против свободной продажи мышьяка. Постановление гласило, что продажа мышьяка может быть разрешена «врачам, фармацевтам, золотых дел мастерам, красильщикам и другим, нуждающимся в нем лицам, после выяснения их имен, положения и места жительства». Имя и фамилия покупателя должны быть обязательно занесены в специальную книгу.

Но яды все равно втихомолку продавались…

Он выглядел совершенно не по-парижски: куцый черный беретик, старый выцветший плащ, штопаные брюки с тщательно выглаженной стрелочкой… Но все равно, несмотря на многолетнюю материальную скромность, – скажем так – чувствовалась великолепная школа старых, белоэмигрантских, манер: в фасоне держать гордо голову, в доброй уверенности взгляда и, конечно же, в изысканности речи… Ну, об этом потом.

– ВДП, – представился он с порога. – Владимир Дмитриевич Поремский.

Сознаюсь, я давно искал этой встречи. Но когда в конце восьмидесятых друзья из русских французов «белой волны» организовали мне, корреспонденту «Литературной газеты» в Париже, знакомство со специально приехавшим для этого из Германии Поремским с его московской твердой репутацией «злобного антисоветчика», я немного испугался: как и о чем говорить с этим незаурядным человеком? Ведь ВДП (так звали его в русской эмиграции) был фигурой поистине легендарной, отметившей собой, без преувеличения, всю вторую половину XX века – от войны с гитлеризмом до горбачевской перестройки. «Как ты выжил? Как ты спасся?» – поется в одной из песен, написанной на живом нерве, Владимиром Высоцким. И в самом деле, как дожил ВДП до уважаемого – не хочу писать: «преклонного» – возраста, для меня сущая загадка.

– Как только чекисты не пробовали меня убрать! В том числе, поелику возможно, – и ядами, – рассказывал Поремский после того, как мы – по русской традиции – «разговелись» водочкой с селедкой и солеными огурцами под черный хлеб.

Говорить о том, как яро его ненавидели в Кремле, это ничего не сказать. Лубянка за ним неустанно охотилась. Агенты КГБ, подстроив катастрофу на мотоцикле, убили его сына Алексея, не раз угрожали жене ВДП Татьяне… А как ему самому неоднократно удавалось избежать смерти, всего и не расскажешь!

– У лубянских бойцов «невидимого фронта» яды всегда были в почете, – продолжил ВДП после того, как мы перешли к чаю с сушками. – Только работали большевистские опричники халтурно, на редкость любительски. Сколько раз они подсылали ко мне во Франкфурт гэбистских убийц. Не поверите: многие из них, – большинство! – едва попадали на Запад, приходили к нам и сами во всем сознавались. Дескать: «Моей миссией было уничтожить вас, но я вынужден был действовать не по своей воле… Меня в КГБ к этому принудили…» Вот, почитайте, поелику возможно, об одном из таких казусов.

Ох, уж это его: «поелику возможно»!.. Я ранее в московской жизни такого оборота речи, пришедшего из «прежнего времени», и не слышал.

Поремский – позднее мы подружились и встречались еще много раз – протянул мне изданную в «Посеве», прописанном в ФРГ издательстве НТС, небольшую книжицу: «Во имя совести». Автор: Николай Хохлов. Еще одна непридуманная детективная история из жизни русской эмиграции, замешанной на борьбе КГБ и западных спецслужб. На ядах замешанная история.

В начале пятидесятых молодого, но уже обстрелянного в диверсионных акциях Второй мировой капитана с Лубянки отправляют в Европу с заданием уничтожить Георгия Околовича. Авторитетнейшего председателя НТС, человека легендарной судьбы (воевавший в юности в Белой армии, он в тридцатые годы неоднократно тайно переходил границу СССР, чтобы вести в нем антибольшевистскую пропаганду)… Кстати, перед тем, как дать задание убить Околовича, Хохлова намеревались отправить с подобной миссией в Париж. Однако операция по отравлению Александра Керенского, главы российского Временного правительства, жившего в ту пору во Франции, была по каким-то причинам в последний момент отменена.

Николаю Хохлову дали в подмогу двух немецких киллеров – завербованных Штази, тайной полицией ГДР, бывших гитлеровских солдат, и сказали: «Вот – твои партнеры». Выдали оружие, необычное – два револьвера, замаскированных под портсигары. Каждый из них мог сделать до четырех выстрелов с близкого расстояния специальными отравленными пулями, металлическими и полыми.

И что потом?

Сомнения начали мучать Хохлова еще в Москве. Он рассказал, куда и зачем его посылают, жене Яне:

– Они хотят, чтобы я уничтожил скромного, честного человека, живущего не для себя, а ради идеи. Я не смогу.

Супруга поддержала его решение:

– Если этого человека убьют, ты станешь убийцей. А я не могу быть женой убийцы!..

В общем, у Хохлова, которому некуда было деваться – если бы он отказался от миссии, с ним бы живенько расправились в КГБ, – созрел план, который он посчитал спасительным. Приехав во Франкфурт по поддельному паспорту, шпион с ядовитыми револьверами в карманах отправился прямиком на квартиру Георгия Околовича. По адресу, полученному на Лубянке.

А дальше – по книге, врученной мне ВДП:

«Над звонковой кнопкой нет никакой надписи. Я слышу, как дребезжит звонок в глубине квартиры. В полуоткрывшейся двери стоит Околович. Смотрит на меня спокойно и вопросительно. Он старше, чем на фотографии, меньше ростом, волосы реже и светлее, другие глаза. Но это должен быть он. Тот же длинный овал лица, острый подбородок, очки, приспущенные на горбинку носа. Околович молчит, придерживая дверь, и изучает меня с настороженным любопытством. Я стараюсь, чтобы мой голос зазвучал как можно естественнее:

– Георгий Сергеевич?

Он все же слышит, наверное, что я волнуюсь.

– Да… я… – отвечает Околович, но войти не приглашает.

Итак, мы встретились. Самое трудное, видимо, позади. Все становится сразу обычным и простым. Я облегченно улыбаюсь и спрашиваю уже совсем спокойно:

– Можно к вам на минутку?

– Д-да… конечно… – говорит он нерешительно, приоткрывает дверь и пропускает меня в квартиру.

Я бегло осматриваю переднюю. К ней примыкает небольшая кухня. Через другую дверь видна часть жилой комнаты. Все тихо, никого нет, ничего подозрительного не заметно. Не закрывая входную дверь, Околович продолжает:

– Собственно говоря, я вас не знаю и…

Я прерываю его почти веселым голосом:

– Зато я вас знаю очень хорошо. Если вы разрешите мне присесть, я все объясню. Вы один дома?

Последние мои слова звучат больше утвердительно. Околович смотрит на меня пристально с секунду, переводит взгляд на пролет лестницы, где по-прежнему никого нет, пожимает слегка плечами и закрывает входную дверь.

– Да, один… – говорит он, наконец, и показывает мне на жилую комнату: – Проходите.

Маленькая комната кажется мне набитой старой мебелью. Широкое окно задернуто шторами. Я сажусь на диван. Околович опускается в кресло напротив. Он, вероятно, уже понял, что происходит что-то совсем необычное, глаза его очень серьезны. Он подался мне навстречу, как делают люди, желающие подбодрить собеседника, и выжидающе молчит. Я стараюсь найти подходящие слова.

– Георгий Сергеевич… Я приехал к вам из Москвы… ЦК КПСС постановил вас убить. Выполнение убийства поручено моей группе…

Околович все еще молчит. На лице его ничего не дрогнуло, и сам он остался неподвижным. Только подбородок чуть опустился книзу, – знак понимания того, что он внимательно слушает. Я продолжаю, стараясь высказать самое главное прежде, чем он примет какое-либо решение:

– Я не могу допустить этого убийства… По разным причинам. А положение сложное. Здесь, в Германии находится целая группа. С надежными документами, крупными суммами денег, специальным оружием. Агенты опытные и хорошо подготовлены к этому заданию. Правда, вся операция находится пока под моим контролем. Но я один не сумел найти выхода. Решил прийти к вам предупредить и посоветоваться, что же делать дальше. И вам, и мне… Могу еще добавить, что я капитан советской разведки. У меня в Москве остались жена и сынишка. При первой нашей с вами ошибке они могут погибнуть…»[48]

В общем, понятно: травить эмигранта лубянскими ядовитыми пулями Хохлов не стал.

Более того – вместе с Околовичем, который представил советского разведчика американскому ЦРУ и британской МИ-6, придумали ход, который позволил бы спасти семью шпиона, остававшуюся в Москве. Естественно, никаких «революционеров-антисоветчиков», способных вывезти Яну с сыном из Советского Союза, – на них надеялся наивный Хохлов – в Первопрестольной не нашлось. Зато ему обещали, что семья перебежчика получит убежище в посольстве США. Сценарий такой: Хохлов выступает в американской дипмисии в Бонне с заявлением о своем «выборе свободы», а в то же самое время западные агенты, работающие в Москве под маской журналистов, вывозят семью перебежчика к американцам в посольство.

Никакие американские «корреспонденты в штатском» домой к Хохловым со спасительной миссией не приехали, предателя из КГБ западники просто подставили: Яну с сыном через полдня после выступления Николая арестовали и судили не по гражданским, а по военным законам… Правда, англичане из МИ-6 экс-шпиона успокоили. Весьма своеобразно, на западный фасон. Сказали про вывезенных в Лефортовский централ Хохловых: «Их жертва не должна быть напрасной». Американцы же оказались менее выспренними, чем британцы: посоветовали Хохлову элементарно развестись с женой. Однако испытания Николая на этом не закончились.

В 1957 году он приехал из Америки, где поселился после бегства, на конференцию во Франкфурт, бывший в годы холодной войны европейским центром антисоветских активистов. В последний день собрания выступил с речью, затем в кофе-брейк вышел на террасу освежиться. Кто-то из-за спины дежурно протянул ему чашку черного кофе. Хохлов об этом не просил, но автоматически взял. Отхлебнул: обычный кофе, ничего особенного… Но что-то не понравилось, выпил лишь полчашечки. А после конференции Николай почувствовал тяжесть в животе, боль в сердце. Его охватил озноб, и он потерял сознание.

К счастью, Георгий Околович – знаток прибамбасов КГБ – был рядом. Его друзья-энтээсовцы срочно отвезли Хохлова в госпиталь. Там медики поставили диагноз острого пищевого отравления. Короче, банальный гастрит. Как бы не так?!..

«Внезапно я почувствовал ужасную усталость, – вспоминал Хохлов в своей книге. – Все начало кружиться перед глазами в зале, электрические лампочки запрыгали, раздвоенные лучи света заплясали передо мной. Казалось, мир вокруг меня куда-то исчез, а мое тело трясли конвульсии борьбы с какой-то странной силой. Никто не подозревал, что химическое вещество с отсроченным действием орудовало в моем теле, как бомба с часовым механизмом. Вечером в пятницу она сработала в моем организме.

Я смотрел в зеркало как загипнотизированный. Я увидел, а потом и почувствовал, что мои растрескавшиеся веки покрыты липкими выделениями, что черные пятна сочатся кровью, а кожа на лице сухая, натянутая и как будто горит. Все это и многое другое, что невозможно описать, превратило мое лицо в маску, напоминающую монстров Бориса Карлоффа[49]. Когда я пощупал прядь волос, которая торчала, как у клоуна, то невольно погладил ее рукой. Прядь осталась в моей ладони. Я потянулся к другой пряди, и снова без малейшего сопротивления и боли она осталась у меня в руке.

Примерно через неделю после начала болезни доктора обнаружили, что в моей кровеносной системе идет стремительный процесс разрушения. Кровь постепенно превращается в бесполезную плазму. Мне стало трудно есть, пить и даже говорить. Я погрузился в апатию. В тот воскресный вечер, рассказывали мне потом друзья, я приобрел вид умирающего человека»[50].

Немецкие врачи не понимали, что происходит. Еще меньше они стали соображать, когда больной сквозь стоны от боли заявил им: «В мире есть силы, которым было бы выгодно отравить меня…»

Вмешались спецслужбы США, и Хохлова перевели в американский военный госпиталь. Шесть докторов трудились там двадцать четыре часа в сутки: переливали кровь, делали массированные инъекции стероидов, кортизона и витаминов. Один из эскулапов, причастных ранее к американской атомной программе, определил, что отравление было произведено с помощью таллия. Правда, делая этот радиоактивный вердикт, эскулап с макабрическим оптимизмом добавил: «Про таллий не было известно, чтобы он разрушал кровеносную систему. Здесь есть еще что-то… Мы узнаем, что именно, при вскрытии».

Однако Хохлов, которому было тридцать пять, выжил всем смертям назло. После шести недель интенсивной терапии его из больницы выписали. Несколько месяцев спустя анализы Николая показали ведущему токсикологу Нью-Йорка. Тот тоже пришел к выводу, что отравление было произведено с помощью радиоактивного таллия. Металл был подвергнут высоким дозам радиации, после чего радиоактивную крупинку его и добавили в кофе. Попав в организм, таллий прожег слизистую желудка и проник в кровоток. Как вспоминал пострадавший: «Я поворачивал голову – и мой профиль отпечатывался на подушке кровью».

Пока появлялись первые симптомы отравления, металл абсолютно распался. Хохлов, показавший пальцем на специалистов «мокрых дел» из 13-го департамента КГБ, написал: «Создатели яда знали, что при вскрытии не будет обнаружено никаких следов».

Так охарактеризовал XVI век Аполлон Майков, прекрасный русский поэт XIX столетия, в поэме «У гроба Грозного». За исключением одного – принадлежности яда, я бы скорее написал: «флорентийский» или «римский» – с этой оценкой трудно не согласиться. Пожалуй, никакое столетие в истории человечества не было столь обильным на отравления, как XVI. И строгость наказания вовсе не отвращала злодеев от преступления.

Первыми запрет на свободный оборот ядов наложили итальянцы – еще в XIV веке. В 1365 году аптекарей в Сиене в обязательном порядке заставили продавать мышьяк и сулему (дихлорид ртути) исключительно знакомым людям. Несколькими десятилетиями ранее в Венгрии при короле Ласло IV Куне, потомке ушедших в Паннонию половцев, вышел закон, по которому, если изготовитель ядов попадался в первый раз, с виновного брали штраф в 100 либр (мера веса для измерения драгоценных металлов, прежде всего – золота, равная примерно 300 граммам). Целое богатство! Если же денег у обвиняемого не находилось, его живьем сжигали. В принятом в 1532 году уголовно-судебном уложении Священной Римской империи германской нации, получившем название в честь императора Карла V – «Каролина», – предписывалось мужчин-отравителей колесовать, а женщин, как ведьм, – топить в реке.

Любопытно, что именно на италийской территории были предприняты первые попытки хоть как-то отрегулировать торговлю медицинскими снадобьями, при желании или из-за досадной ошибки способными превратиться в смертельные яды. Не зря писал средневековый персидский мудрец Кей-Кавус (Унсур аль-Маали): «И противоядие становится ядом, когда его много». И неудивительно, что образ Италии как классической страны средневековых ядов накрепко привязан к семейству, которое в самой фамилии своей причастно к медицине.

По преданию, род Медичи берет начало от простого угольщика, сын которого выучился на врача. Он стал medico – отсюда и знаменитая на весь мир фамилия. Джованни Вилани, автор Nuova Cronica («Новой Хроники») – одного из наиболее значительных произведений флорентийской культуры XIV века, – сообщает, что пращур банкиров и политиков Медичи был хорошим врачом. Однажды даже спас жизнь самому Карлу Великому, вовремя сделав императору Запада кровопускание. Да и первое свое семейное состояние Медичи нажили на торговле лекарствами. Неспроста с тех пор на их фамильном гербе изображены шары. Это не что иное, как обычные аптечные пилюли: пять – красных и одна – синяя с французскими лилиями (это геральдическое право было даровано флорентийской фамилии в 1465 году французским королем Людовиком XI)…

Но мне кажется, что овалы на гербе Медичи напоминают еще и монеты. Так символичнее: ведь история этого рода завязана как на ростовщичестве, так и на использовании в борьбе за власть любых средств – вплоть до самых сомнительных.

«Кланом отравителей» прозвали флорентинцы род Медичи. Безусловно, на этом обидном ярлыке есть отпечаток ненависти ее соперников к могущественной династии, правившей в красивейшем городе Италии и во всей Тоскане несколько столетий. Однако, как говорится, нет дыма без огня. Ибо Медичи из поколения в поколение передавали тайны ядов. Чего стоит лишь один их фамильный рецепт: «Если в персиковом дереве сделать отверстие и вогнать туда мышьяку и реальгару[51], сублимированных и настоянных в граппе, то это имеет силу сделать ядовитыми его плоды».

Первым из Медичи возглавил Тоскану Козимо I. Еще в юные годы он не на шутку увлекся алхимией. Доставляло ему удовольствие и выращивать разные растения, в том числе – с ядовитыми свойствами, на территории сада Боболи, что при дворце Питти, купленном Медичи на холме над Арно. На одной из аллей в саду произрастали ядовитые растения, а на другой – были разбиты плантации растений-антидотов. Козимо словно умел видеть будущее. Ибо у его потомков многое тоже оказалось связанным с ядами.

Великий герцог Тосканы Франческо I был старшим сыном Козимо. Он женился на болезненно бледной, анемичной Иоанне Австрийской – матери будущей королевы Франции Марии Медичи. Иоанна родила восемь детей и умерла при невыясненных обстоятельствах. Во Флоренции поговаривали, будто австриячку отравили. Кто знает? Да и кто бы мог это преступление совершить?.. Однако подозрительно быстро, всего через три месяца, вовсе не безутешный Франческо обручился со своей давней любовницей Бьянкой Каппелло, а потом и женился на ней.

Любезная дама популярностью в городе не пользовалась, скорее – наоборот. Флорентинцы знали об ее увлечении сомнительными лекарствами, за что и прозвали Колдуньей. Впрочем, знание волшебных чар Бьянку не спасало: она и Франческо умерли, как в страшной сказке, в один и тот же день 1587 года. Встречались в загородном доме с Фердинандо, младшим братом-кардиналом Франческо, что-то съели, что-то выпили… И – как сообщалось в официальном сообщении, обнародованном Фердинандо Медичи, – заболели… малярией! Да такой неизлечимой, что агония супругов длилась десять дней, после чего они практически синхронно скончались, с разницей всего в несколько часов.

А что сам Фердинандо? Он ничуть не подвергся болезни и по праву наследства, сложив с себя церковный сан, стал властителем Флоренции. Естественно, никто из горожан не поверил в версию смерти герцога и его жены от козней малярийного комара с болот Тосканы. Но доказательств насильственного отравления Медичи в ту пору не было. Целых четыре столетия потребовались, чтобы старинные захоронения не столь давно, наконец-то, «заговорили».

Сначала ученые вскрыли склеп в заброшенном храме маленького городка Бонисталло неподалеку от виллы, где в последний раз в жизни безмятежно обедали в гостях у брата великий герцог и Бьянка. Там были захоронены отдельно после бальзамирования тел внутренности Франческо и его супруги. Исследователи обнаружили в битом горшке куски печени: один принадлежал, как показали анализы, мужчине, другой – женщине. И самое главное: в обоих фрагментах патологоанатомы нашли повышенные, абсолютно смертельные, дозы мышьяка. Для наемных убийц XVI века этот яд без вкуса и запаха был все равно что пистолет с глушителем для киллеров современности. Теперь оставалось только убедиться, что найденные останки принадлежали некогда Медичи.

Тело Франческо, – кстати, основателя всемирно знаменитого музея Уффици – упокоилось в фамильном склепе, что в базилике Сан-Лоренцо во Флоренции, это известно. Но сохранилось ли там нечто существенное, что ученые могли бы подвергнуть анализу? К счастью, когда вскрыли семейную усыпальницу Медичи, увидели рядом с мощами еще и волосы, как потом выяснили, это был ус герцога. Провели анализ ДНК, и он показал: тут тоже повышенное содержание мышьяка! Двух вариантов быть не может: Франческо и Бьянку Медичи отравили. Как сказал поэт: «Нет повести печальнее на свете…»

Кстати, о литературе. Не знаю, когда и где впервые заговорили о «фамильном яде Медичи». Может, это произошло стараниями Александра Дюма-отца, который представил в «Королеве Марго» и в других своих романах, менее известных, Екатерину Медичи, супругу французского короля Генриха II, в образе «черной королевы» – циничной интриганки и злобной старухи-отравительницы. Скорее всего… Но так или иначе историками пока что найден лишь минимум фактов о непосредственной причастности Екатерины Медичи к отравлениям века. Хотя многие события в жизни дочери повелителя Флоренции Лоренцо II, ставшей в четырнадцать лет будущей королевой Франции, достойны украсить самый увлекательный роман, где фигурируют страшные яды и безобразные отравления.

Само появление Екатерины Медичи во Франции было вызывающим. Внучку папы римского Климента VII, приехавшую в Марсель для бракосочетания с дофином Генрихом, сопровождала целая свита из магов, астрологов и мастеров-оккультистов, умелых на все руки. Шарлатаны? Не все так просто. Флорентинец Ренато Бианки, создававший потрясающие духи и ставший во Франции Рене Бьянко, Козимо Руджери, умевший предсказывать будущее по звездам… Имена, имена!.. Яркие фигуры эпохи Возрождения. Неслучайно к этому созвездию, образовавшемуся вокруг Екатерины, вскоре присоединятся Мишель Нострадамус и Амбруаз Паре, ставший отцом современной медицины.

Да и сама Медичи являла собой неординарную личность. Не обладавшая яркой красотой, Екатерина была такой женщиной, которую бы сегодня назвали «стильной». Скажем, она поразила французов своими выполненными италийскими мастерами туфельками на остром, высоком каблуке – «шпилек» во Франции раньше не видывали. Екатерина с ее острым умом понимала, как прекрасному полу надо демонстрировать свои достоинства. Имеющая хорошие ножки, Медичи, страстная любительница верховой езды и охоты, привезла с собой во Францию невиданное дамское седло с двумя луками, в которое садились боком и которое позволяло амазонке соблазнять мужчин не только правильными икрами, но порой и круглыми коленками – какой вызов нравам эпохи! Плюс еще – утонченные духи италийских парфюмеров, изготовляемые Ренато Бианки, мэтром Рене из Флоренции, специально для Екатерины.

Рене Бьянко, ловкий вор, отпетый негодяй и истинный артист своего ремесла, держал модную парфюмерную лавку на мосту Сен-Мишель. Там продавались созданные флорентийским маэстро изысканные духи, некоторые из которых могли быть и ядовитыми, – конечно, по желанию состоятельного покупателя. Ими можно было обработать перчатки, кольца, головные уборы. Такие итальянские яды там продавались, что достаточно было просто их вдохнуть, чтобы навсегда улететь к праотцам. Как объяснял загадочную силу этих отрав Иоганн Вейер, нидерландский и немецкий врач-оккультист, работавший в то время во Франции:

«Действие ядов, отравляющих своим запахом, внезапно. Это очень летучие вещества, и они без труда попадают в легкие, а оттуда в сердце – основной хранитель жизни. Затем по артериям они циркулируют по всему телу, поражая сначала органы, затем жидкость, затем саму плоть».

Кстати, Вейер, автор культовых трактатов XVI века «О кознях нечистой силы» и «Псевдомонархия демонов», занимаясь классификацией нечистой силы, намекает между строк о принадлежности к ней Медичи и ее окружения. Так оно и есть, в восприятии французов и француженок жена дофина, а потом и короля вызывала недоверие и зависть: из незнатного, провинциального рода – а так высоко взлетела! Без поддержки сатаны тут явно не обошлось… Отсюда – и мифотворчество вокруг Екатерины Медичи, волею судеб оказавшейся на рубеже времен, точнее – у тонкой грани между двумя историческими королевскими династиями: Валуа и Бурбонов.

Классическая история о Медичи связана с отравленными перчатками. Она особенно символична для понимания той далекой эпохи.

Во-первых, почему именно перчатки? Дело в том, что перчатки, вручаемые сеньором своему сюзерену, считались в Средние века символом лояльности последнего и знаком его привязанности к более знатному и сильному. К тому же белые перчатки рассматривались как выражение чистоты и искренности (это сохранилось до наших дней в масонском ритуале Древнего и принятого шотландского устава, когда после посвящения в орден вольных каменщиков неофит приносит белоснежные перчатки той женщине, которую он «больше всего уважает и почитает»).

Во-вторых, почему перчатки, которые Екатерина Медичи якобы вручила своей жертве, были «отравленными»? Начнем с того, что они были густо пропитаны духами. Иначе, если учесть специфику XVI столетия, и быть не могло. Екатерина совершила в буквальном смысле слова переворот в такой части средневекового гардероба, как перчатки. Именно при Медичи они стали во Франции, а затем и по всей Европе предметом высокого престижа. Впрочем, перчатки французские «нобли» носили и раньше, только – какие! И как они пахли!..

Дело в том, что с древних пор при процессе дубления кож ремесленники-кожемяки, дабы сделать материал мягким и эластичным, использовали животные экскременты, обычно подгнившие, к которым иногда добавляли и мочу, свиную или бычью. Не буду уточнять, какой своеобразный амбре исходил от таких «изящных изделий». В Италии же мастера-кожевенники научились делать кожу гладкой, приятной на ощупь и при этом избавлять свою продукцию от непотребных ароматов. Их перчатки пахли травами, цветами, специями, свежей древесиной… Особенным спросом пользовались запахи жасмина, ландыша, фиалки, флердоранжа… Но какой ценой и с каким трудом удавалось достичь этого результата! Сначала парфюмерные ингредиенты смешивались с животным жиром или с маслом, после чего кипятились и, наконец, разделялись на фракции. Перчатки долго «купались» в ароматном растворе и старательно высушивались на ткани-промокашке. И так по нескольку раз…

Можно ли было вместо тонкого парфюма «наароматить» перчатки или, скажем, веер, парик, шляпу убойным ядом? Пуркуа па? Говорят, что служивший при королеве Франции мэтр Рене из Флоренции был способен не только кожу перчаток пропитать убойным ядом, но и изготовить такую свечу, при горении которой сам воздух превращался в яд.

Будучи королевой еще замужем, Екатерина от власти была практически отстранена – в пользу Дианы де Пуатье, любовницы Генриха II. Но после абсурдной гибели короля на рыцарском турнире – кусок от деревянного копья попал ему в глаз сквозь щель забрала – бразды правления Францией достались Медичи. Сначала – регентше, а потом – королеве-матери при трех слабовольных сыновьях. Вынужденная лавировать между двумя властными партиями, католической и протестантской, королева прибегала к самым разным маневрам, порой весьма сомнительным. Неспроста Екатерина как-то похвасталась перед королем, что способна «убить, не нанося удара». Как тут не вспомнить об истории с перчатками, подаренными итальянкой Жанне Наваррской!

Жанна д’Альбре объявила кальвинизм официальной религией в своем горном королевстве. Гугеноты, возглавляемые адмиралом Гаспаром де Колиньи и принцами крови де Конде, набирали все большую силу во Франции. После кровопролитной третьей Религиозной войны Екатерина сочла необходимым закрепить Сен-Жерменский мир, по которому протестантам была предоставлена свобода вероисповедания повсюду, кроме Парижа, браком сына Жанны гугенота Генриха Наваррского со своей дочерью Маргаритой Валуа, сестрой короля Карла IX (Генрих и Маргарита были обручены еще в раннем детстве).

Королева Наварры приехала в 1572 году в столицу на свадебные торжества и, не дождавшись церемонии, скоропостижно скончалась. От туберкулеза, по официальной версии. Но никто во Франции, где уже укоренилась вера в так называемый «фамильный яд» Медичи, в это не поверил.

«Причиной ее смерти был яд, который через надушенные перчатки проник в ее мозг, – писал выдающийся французский поэт эпохи Возрождения Агриппа д’Обинье, стойкий сторонник кальвинизма. – Изготовлен он был по рецепту мессера Рено, флорентийца». Начали утверждать, будто королеву Наварры убили мышьяком, но мне эта гипотеза кажется несостоятельной. Если отравление и было, то для симуляции туберкулеза со всеми его дыхательными осложнениями наверняка использовали более тонкое итальянское средство, сработанное мастаком ядов Ренато Бианки, который в беседах даже хвастал этим убийством. Впрочем, мышьяк вполне мог участвовать в нем в качестве одного из ингредиентов.

Другое дело – гибель весной 1588 года принца Генриха де Конде, признанного вожака протестантской конфедерации. Тут следы отравления мышьяком налицо. После обильного ужина у принца начались внезапные колики, сопровождаемые рвотой. Потом из его рта и ноздрей пошла белая и желтая пена. Когда началась агония, тело приобрело серо-свинцовый оттенок. Пять эскулапов, произведших вскрытие, нашли изъязвление желудка. Обвинить в содеянном королевскую семью не решились. Все грехи возложили на интенданта принца Конде и на жену интенданта. Впрочем, позднее их помиловали, а все документы судебного процесса были сожжены.

В «послужном списке» Медичи как отравительницы обычно называют и два неудавшихся покушения на лидера гугенотов адмирала де Колиньи. После первой попытки отравления по случайности погиб брат отважного адмирала, а сам он отделался желудочными коликами. В ходе второго покушения злодея, при котором был обнаружен мышьяк, удалось поймать, его повесили. На этот раз яд не выполнил свою грязную работу. Однако в итоге, Гаспар де Колиньи одним из первых погиб в Варфоломеевскую ночь.

Как признавался Проспер Мериме, блестящий литературный хроникер Франции времен Карла IX, в истории он предпочитает только анекдоты. Мне кажутся анекдотом рассказы так называемых исследователей о «французской школе отравления», якобы расцветшей при Екатерине Медичи у власти. Не верится мне и в цифры, присовокупляемые к этому утверждению. Так, некоторые историки сообщают, что к 1572 году во Франции действовали… 30 тысяч отравителей! Дескать, под негласной эгидой «черной королевы» они появились в стране за десять лет, отмеченных религиозными войнами. Я не доверяю бойкой статистике, которая порой берется невесть откуда, но самого явления систематического применения яда как способа убийства во Франции отрицать нельзя. Неспроста канцлер Рене де Бираг – тоже, кстати, выходец из Италии – сказал Карлу IX: чтобы избавить короля от его недругов, ему, Бирагу, нужно, мол, всего несколько поваров.

И в самом деле: гугеноты Франциск и Одет де Колиньи, братья адмирала, были отравлены агентами Медичи. А когда ставшее легитимным королевское оружие яда давало осечку, в ход у власти, действующей тайными мерами, вступали аркебуза и меч. Генрих Наваррский, посчитавший, что «Париж стоит мессы» и поэтому ставший королем Франции Генрихом IV, помнил о клане итальянских отравителей. Не желая лишний раз рисковать, сам варил себе крутые яйца и лично ходил к Сене за водой. Чтобы как-то припугнуть отравителей с голубой кровью, «добрый король Анри» учредил тайный суд для дворянства по делам об алхимии, черной магии и отравлений… Впрочем, это вовсе не спасло короля от двух ударов обыкновенным, не отравленным, кинжалом фанатика Франсуа Равальяка.

Не устаю заклинать Всевышнего. Бог мой, если бы человечество расходовало серое вещество талантливых людей не на изобретение новых средств отравления, а на творчество, созидание, изобретательство! А тут – крохотные отравленные иголки, кусающие не больнее комара. А тут – ядовитые спреи, распыляемые из свернутой в рулон газеты. А тут – убивающие сигареты, письма, цветы, чайники, телефонные трубки… Кстати, о телефонных трубках. Так уж получилось, что по касательной я имел отношение к главному герою печальной истории об отравленном телефоне.

Мой коллега (журналист по университетскому образованию) Иван Кивелиди оказался даровитым бизнесменом. Точнее, он попал в нужное время на нужное место. Как утверждал Талейран, для того чтобы иметь много денег, не надо иметь много ума, а надо не иметь брезгливости.

Понтийский грек родом из Сухуми, Иван Харлампиевич Кивелиди в перестройку и в «лихие девностые» перепробовал много ремесел и профессий, пока не стал московским банкиром. Горбачевская перестройка энергичным людям подула в паруса, Иван Харлампиевич был в их числе. Меня с ним, харизматичным, прозванным «последним романтиком бизнеса», свела работа в редакции газеты «Век», делового издания, учрежденного на деньги Кивелиди группой предприимчивых журналистов. А помимо этого он создал Союз объединенных кооперативов СССР, позднее преобразованный в Лигу кооператоров и предпринимателей России (с ней я тоже сотрудничал), возглавлял «Росбизнесбанк», множество крупных коммерческих фирм, не говоря уже об общественном объединении «Круглый стол бизнеса России», что давало ему возможность влиять на курс правительства и общаться с президентом Ельциным.

Но, как показывали мои многолетние наблюдения, больше бизнеса Кивелиди интересовали другие, более «марафетные», вещи. Так, в начале девяностых у него появился первый в Москве представительский мерседес, потом Кивелиди пересел на роскошный кадиллак. Практически каждый вечер он играл в казино. С деньгами, пришедшими быстро, расставался легко, это его, в конце концов, и подвело. Он стал давать партнерам кредиты без убедительных гарантий и достойного обеспечения, только под честное слово – без проверки службой безопасности банка. Казалось бы, без него, обаятельного, остроумного, медиатического, обойтись в ельцинской Москве никак было нельзя, и тут случилось непоправимое.

1 августа 1995 года Кивелиди стало плохо в его кабинете в штаб-квартире «Росбизнесбанка» на Конном, 10. Ивана Харлампиевича положили на диван, он успел только сказать: «Ну все, ребята, конец. Какое синее небо!» и впал в кому… Скорая помощь забрала Кивелиди из банка с вердиктом: «Имел психотравмирующую ситуацию на работе», дескать, бизнесмен пострадал в итоге эмоционального делового совещания. Финансиста госпитализировали в отделении реанимации Центральной клинической больницы. У Кивелиди случались ранее почечные приступы, и врачи с чистой совестью вынесли вердикт: «обострение почечнокаменной болезни» и «обширный инсульт». Однако через сутки с похожими симптомами в больницу была доставлена секретарь бизнесмена Зара Исмаилова, которой фельдшер поставил весьма своеобразный диагноз»: «эпилептический статус»… Но следствие все равно закрутилось по новому сценарию. Тем более что Зара, умершая 2 августа, успела сообщить перед смертью: «Со мной произошло то же, что и с шефом».

Сам Кивелиди, не приходя в сознание, скончался двумя днями позже. И тут с симптомами сильного отравления за медицинской помощью обратились сотрудники милиции, которые проводили обыск в кабинете банкира. Двое из них не выжили. Еще через полтора месяца скончался патологоанатом, вскрывавший тело Кивелиди… 6 августа московская прокуратура возбудила уголовное дело – по признакам отравления «неизвестным ядом», «предположительно, солями кадмия[52]». Отравление кадмием заподозрили родственники и коллеги Кивелиди. Но информация о кадмии не подтвердилась.

Стало понятно, что «следаки» имели дело с сильнейшим, ранее не используемым ядом, судмедэксперты уклончиво назвали его «неизвестным веществом». И, согласно материалам дела, первым и одним из основных показателей его воздействия стало «снижение уровня холинэстеразы в крови». Холинэстераза – жизненно важный фермент, который участвует в передаче нервных импульсов. При отсутствии свободной холинэстеразы в организме наступает практически полный паралич всех основных функций жизнедеятельности… Кто из нас тогда, в «лихие девяностые», мог бы подумать, что термин «холинэстераза» вскоре прочно войдет в наш тезаурус в связи с банализацией «Новичка»?

Однако где он, этот убойный яд, был в кабинете Кивелиди размещен, как спрятан? Сопоставляя факты, сыщики определили, что отравляющее вещество было нанесено на… слуховое отверстие телефонной трубки! Бизнесмен получал минидозу яда каждый раз, когда брал телефон: вибрирующая мембрана распространяла частицы вредоносного вещества, которые постепенно – все в большем количестве – проникали через поры в коже в организм Кивелиди. Бизнесмен к тому же надышался парами высокотоксичного фосфорорганического вещества, когда говорил по телефону, а его секретарь отравилась, стирая с аппарата пыль.

Уж не о таком ли яде заявлял адвокат Михаил Трепашкин, экс-офицер ФСБ, осужденный в 2004 году за разглашение гостайны? В одном из своих писем из колонии в Нижнем Тагиле он писал: «Эти яды не оставляют следов в организме. Чаще всего врачи при вскрытии тел отравленных констатируют сердечную недостаточность. Яд обычно наносится аэрозолем или кисточкой на руль и дверные ручки автомобиля, в месте, где работает кондиционер, на телефонные трубки и т. д.». По утверждению Трепашкина, в арсенале спецслужб имеется, по меньшей мере, десять видов ядов различного действия – через дыхательные пути, кожу рук, слизистую глаз.

Через три дня после того, как банкир внезапно оказался в коме, в его кабинете в «Росбизнесбанке» при участии экспертно-криминалистического управления ГУВД Москвы начали брать пробы – так называемые «смывы» – с поверхностей предметов, чтобы затем определить, есть ли на них следы отравляющих веществ. Пробы брали с рабочего стола, телефонов и личных вещей. Следствие понимало: где-то на поверхностях, к которым прикасались пострадавшие, должно быть вещество, подавляющее холинэстеразу, – ее ингибитор. Изъяли всё – от тарелок до половых тряпок, взяли пробы даже пыли со шкафов, даже воздуха… Образцы отправили на исследование в пять ведущих экспертных учреждений страны (Военную академию химзащиты, криминалистическую лабораторию ФСБ, Экспертно-криминалистический центр МВД, лабораторию экотоксикологии Института проблем экологии и эволюции РАН и Государственный НИИ органической химии и технологии). В то же время московский центр санэпиднадзора изучал, насколько вредны отделочные материалы и мебель в кабинете банкира. Следы азотсодержащего фосфорорганического вещества, которое теоретически могло обладать мощным антихолинэстеразным действием, нашли. Но с его точным определением возникли проблемы – данных о таких веществах в то время еще не было.

«Определить физические и химические свойства выявленного вещества не представляется возможным ввиду его крайне малого количества», – заключил специалист Экспертно-криминалистического центра МВД (ЭКЦ МВД). И Военная академия химзащиты установила следы «сильнодействующего ядовитого вещества с выраженной антихолинэстеразной активностью». Но какого именно, сообщить не смогла. Сведений о таком веществе не было «в существующей справочной литературе и базах данных». В военной академии даже пытались синтезировать аналог выявленного вещества. Но при испытании на лошади и кроликах не выявили у него высокой антихолинэстеразной активности: лошадь и кролики не пострадали.

И тут необходимо отметить, что фосфорорганическое отравляющее вещество действует особым образом. Если его доза была незначительной и человек выжил, отдаленный эффект может и вовсе не походить на отравление. И чем больше проходит времени, тем меньше шансов доказать отравление этим ядом-хамелеоном. Так в ходе допроса по делу об отравлении Кивелиди сообщал Виктор Шульга, в то время – начальник лаборатории государственного института органической химии и технологии, филиалы которого тоже были причастны к разработке «Новичка». Токсиколог объяснил, что со временем признаки поражения боевым фосфорорганическим отравляющим веществом «могут быть отнесены в равной степени и к возрастным изменениям, и к каким-либо заболеваниям и т. д.»

Хорошо помню эти тягостные летние дни: смертельный яд убивал, казалось бы, где-то далеко-далеко, но меня все равно не покидало ощущение, что – образно говоря – пули летят и ложатся где-то совсем рядом. Я позвонил близкому другу, который немало лет проработал в команде Кивелиди:

– Послушай, даже идиоту ясно, что Ивана отравил кто-то из своих, из близких. Кто, как ты думаешь?

Товарищ долго не сомневался:

– Хуцик, кто еще? Володя Хуцишвили (его прозвали в окружении банкира Хуциком. – К.П.) – член совета директоров «Росбизнесбанка» и заместитель генерального директора компании «Интерагро», грузинский земляк Ивана. В последнее время они с Кивеледи, некогда хорошие друзья, были на ножах. Иван, постоянно нуждавшийся в деньгах для его политических амбиций, планировал дополнительную эмиссию акций банка, а это существенно снизило бы долю Хуцика в уставном фонде. Кроме того, Владимир Хуцишвили задолжал Кивелиди немалую сумму… К тому же ребята говорят, что Хуцик заходил в кабинет Ивана за два часа перед тем, как он и его помощница Зара пришли на работу.

Честно говоря, я тогда не поверил. Я не раз встречался с Хуцишвили, который производил на меня впечатление симпатичного, улыбчивого южанина с лукавым взглядом. Но разве преступники внешне чем-то отличаются от остальных людей? На шее опознавательных ярлыков убийцы не носят… И все равно я не поверил. Следствие, однако, уверенно шло по радиоактивному следу, который привел к Владимиру Хуцишвили.

Его арестовали на тридцать суток. Но связать Хуцика и яд у следствия не получилось: было неясно, как именно отравляющее вещество к Хуцишвили попало. Подозреваемого пришлось отпустить из-за отсутствия доказательств. (Его адвокат Борис Кузнецов, вынужденный позднее сбежать в Америку, работал на славу: он выдвинул версию, что Кивелиди, слишком политически амбициозного, отравили люди с Лубянки.) Но через четыре года следователи, наконец, смогли найти свидетеля, который признался: именно он продал бизнесмену яд. Хуцишвили, каким-то образом узнав об этом, тут же уехал из России. А прокуратура через несколько недель отрапортовала, что убийство Кивелиди раскрыто, и заочно предъявила Хуцишвили обвинение.

В общем, беглого бизнесмена осудили на девять лет лишения свободы только в 2007 году, когда он вернулся в Россию, надеясь на прекращение дела против него в связи с истечением срока давности. Но не тут-то было! Трибунал проходил в закрытом режиме, поскольку в материалах дела упоминалась формула боевого отравляющего вещества, а также адрес лаборатории Государственного института технологии органического синтеза в Шиханах Саратовской области, где был изготовлен яд. Адвокатам Хуцишвили даже запретили снимать копии с материалов дела: оно содержало формулу изготовления отравы.

Стоп-стоп! Шиханы – не тот ли это испытательный полигон с лабораторией, где в девяностые годы военным химикам месяцами не платили зарплату, и они любой ценой искали заработок на стороне? Тогда изготовителя ядов сбывали свою продукцию налево и направо, кому угодно – вплоть до чеченских террористов и криминальных группировок. Суд пришел к выводу, что яд попал к Хуцишвили, минуя череду посредников. Отрава в стеклянной ампуле сначала попала к рижскому омоновцу Артуру Таланову, имевшему знакомых в лаборатории в Шиханах. Тот якобы собирался «отравить свою взбесившуюся собаку», но так и не использовал яд. Вместо этого отдал его московским знакомым, а те продали его Хуцишвили, искавшему надежное средство для устранения надоевшего партнера.

Из-за того, что дело об убийстве Кивелиди было засекречено, имя персонажа, сбывшего яд Хуцишвили, так и не было обнародовано. Однако со временем выяснилось, что яд попал к нему от работающего в саратовской лаборатории Леонида Ринка (в первых протоколах полицейские по ошибке назвали его Игорем), который и синтезировал отраву. Ринк был осужден на один год условно, его судили за превышение полномочий – ведь он незаконно производил опасные вещества.

Сам же Хуцишвили свою вину так и не признал. А Ринк, занимавшийся в советское время разработкой химического оружия, рассказал в одном из своих интервью, как он тогда дошел до жизни такой: «Вещество, которое я собирался получить, науке известно. Оно неоднократно синтезировалось специалистами института и составляет государственную тайну. Это вещество отличается от боевого вещества по своей химической формуле, однако по токсичности оно сравнимо с VX[53]. Вещество известно узкому кругу специалистов… Вещества было примерно грамм, как мне кажется. Мы его разлили в ампулы, примерно по 0,25 грамма. Полученные ампулы я унес к себе домой и положил их у себя в гараже».

Полный сюрреализм! Сильнейший, убойный яд хранится в автомобильном гараже, рядом со старыми, лысыми покрышками и с «закатками» соленых огурцов и маринованных патиссонов… Всего приготовили 8–9 ампул, каждой из которых было достаточно, чтобы – по словам Ринка – угробить сто человек как минимум. В дальнейшем химик продавал свои ампулы со сроком действия до тридцати лет самым разным людям, связанным с криминалом. При этом объяснял покупателям, какие меры безопасности нужно соблюдать при использовании вещества: «Будьте в резиновых перчатках!» И предупреждал: «Признаки смерти – как при сердечном заболевании». Ампулы Ринк передавал в футляре от авторучки и за каждую брал от полутора до 1,8 тысяч долларов.

Как говорил Аль Капоне: «Ничего личного, это просто бизнес».

Учитывая, что творилось в посткоммунистической России в «лихие девяностые», в этой ядовитой истории не было бы ничего сногсшибательного, если бы не одно «но». Яд из дела об убийстве Кивелиди, как заявили следователи, относится к той же группе веществ, что и «Новичок». Да-да! Тот самый яд, вокруг которого англичане закатили галактический шум из-за отравления Скрипалей. То есть – секретное отравляющее вещество жуткой силы еще полтора десятка лет назад было продано, кому не лень, и с тех пор хаотично бродило по миру… Менялись только его названия и нумерация, на самом же деле это был, есть и будет все тот же «Новичок».

Традициям в мире ядов не изменяют.

Безжалостное XIII столетие разрубило кривой азиатской саблей историю Руси на две части – До и После степного нашествия. Столетие, принесшее в край восточных славян не только кочевую бытовую культуру (скажем, сапоги, валенки, кафтаны, зипуны) и новый язык (деньги от «тенге», таможня от «тамга», то есть «торговая пошлина», и вообще – вспомним о боевом кличе «Ура!»), но и традицию применения ядов в политических разборках. Не зря начали говорить с тех пор: «Поскреби русского – найдешь татарина».

Как огромная раковая опухоль, Великая Степь, чьи кочевые племена были объединены под монгольской десницей, разрослась от Японского моря до Балтийского, от Индийского океана почти до Северного ледовитого… Практически все русские земли, за исключением самых западных княжеств, белорусских, оказались данниками потомков Чингисхана: главную статью доходов степняков представлял «ясак» – поборы с русских княжеств.

Для того чтобы распоряжаться в своей вотчине, князья обязаны были теперь ездить за «ярлыком» – ханской верительной грамотой, дающей право на управление, – в Сарай Бату (Великий Сарай). Так называлась огромная, глинобитная, в основном, столица Золотой Орды (город был расположен в районе современной Астраханской области). К тому же великий хан нередко вызывал русских князей к себе в ставку для решения различных административных и хозяйственных вопросов. И каждая поездка русичей к Чингизидам была сопряжена со смертельной опасностью. Отправляясь в путь на восток, новгородцы и владимирцы, москвичи и суздальцы заказывали службу в церкви – словно прощались с жизнью.

И в самом деле, много русских князей не вернулось из поездки в ханскую ставку на берегах Волги или – еще дальше! – в столицу кочевой империи монголов Каракорум (в Европе его называли «Римом на повозках»). Кто-то из русских правителей погибал из-за того, что отказывался соблюдать степные, языческие, обряды и законы, кто-то – из-за интриг ханского окружения или даже собственных соплеменников… Убивали же монголы чаще всего ядом, этот обычай через уйгуров и тангутов пришел к ним из Китая. Особенно изощрялась на поприще отравлений Туракин-ханум, старшая жена сына Чингисхана Угедея, и мать Гуюка, хана Великой Орды, что на берегах Амура. Древнеримские профессиональные отравительницы Локуста и Ливия отдыхают рядом с ней.

Поначалу Туракин испытывала яды на членах ханского рода – полным ходом шла борьба за трон в Каракоруме, который, в конце концов, достался Гуюк-хану. В 1241 году ханум отравила своего мужа Угедея, которого сам Чингисхан назначил наследником. Изворотливая Туракин так ловко это сделала, что представила родственникам преступниками совсем невинных людей из Алтан-уруг («Золотого рода»), правящей династии. Был до смерти забит царевич Урджукен, а сестру Угедея обвинили в колдовских чарах, закатали в кошму и бросили в реку. Избавившись от Угедея, который в силу мягкого характера предпочитал не управлять и не воевать, а пировать и заниматься охотой, Туракин принялась управлять Ордой. В том числе – выдавать русским князьям «ярлыки» и собирать с их владений «ясак».

Одной из первых известных на Руси жертв Туракин стал вызванный ею в Каракорум Ярослав Всеволодович, великий князь Владимиро-Суздальский. Вот как посол папы римского монах-францисканец Джованни дель Плано Карпини в своей «Истории монголов» сообщает об этом событии 1246 года: «В то время умер Ярослав… Он только что был приглашен к матери императора (имеется в виду хан Гуюк. – К.П.), которая как бы в знак почета дала ему есть и пить из собственной руки; и он вернулся в свое помещение, тотчас занедужил и умер спустя семь дней, и все тело его удивительно посинело. Поэтому верили, что его там опоили, чтобы свободнее завладеть его землею».

Итальянский путешественник предполагал, что схожая участь была уготована и для сына Ярослава Всеволодовича молодого Александра Невского – победителя шведских и немецких рыцарей. Сразу после смерти князя Ярослава Туракин потребовала к себе и князя Александра, о ратных победах которого знала Великая Степь. Однако Александр Ярославич сумел ответить на это приглашение отказом, прекрасно зная, как убили отца. Но уберечься от монгольского яда Александр Невский все равно не смог. Скончался в 1263 году, когда возвращался на Русь, в Новгород, из Сарая, где пробыл год по вызову хана Золотой Орды Берке, первого из монгольских правителей, принявшего ислам.

Какая непредсказуемая она дама, эта муза истории Клио! Все сводится у нее к одному слову: «Допустим!» Допустим, что князь Юрий Долгорукий умер бы не в 1157 году и не смог бы основать Москву ровно десятью годами ранее… Допустим, что Александр Невский по первому гибельному зову поспешил бы к ногам Туракин-ханум – и не было бы тогда северо-западных русских границ, поставленных князем после его побед над тевтонцами, которые добивались перехода всех русичей в католицизм… Допустим, что, если бы великого московского князя Дмитрия Ивановича отравили в 1378 году, не было бы и победы русских над ордынцами на Куликовом поле два года спустя. А значит, не было бы и начато освобождение Руси от длившегося почти два с половиной века татаро-монгольского ига…

Впрочем, знаменитая Куликовская битва в 1380 году, когда московский великий князь Дмитрий разбил на юго-востоке нынешней Тульской области войско ордынского «беклярбека» (современным языком: премьер-министра) Мамая, была не первой решающей победой русских над степняками. За два года до этого рать Дмитрия Ивановича разгромила на реке Воже пятидесятитысячную армию мурзы Бегича. Среди захваченных пленных москвичи обнаружили русского… попа! Выяснилось, что он, будучи лазутчиком Твери – извечной соперницы быстро набирающей политический вес Москвы – шел со степняками в Москву, чтобы отравить ее князя. В доказательствах нужды не было: при священнослужителе нашли, как записано в летописи, «злых зелий лютых мешок».

У византийцев Москва XIV столетия позаимствовала практику устранения политических противников путем их ослепления (в Константинополе это называлось «гуманной казнью»), а у ордынцев – с помощью отравлений. Яды превращаются на Руси в серьезную реальность. Не случайно при раскопках в Московском Кремле археологи нашли небольшой сфероконус – глиняный сосуд с узкой горловиной и с коническим дном, пробка залита воском. Из тех, которые обычно использовали европейские алхимики. Кувшинчик был полон ртути. Вероятнее всего – привезенной из Средней Азии или с Кавказа, в Европе залежи ртути были свои. В частности – в Словении и в Испании. Каменные саркофаги и большое количество чистой ртути, в слой до 7–8 сантиметров толщиной, были обнаружены в городе Торжок при перестройке Спасо-Преображенского собора XIV столетия. Там же были найдены и осколки сфероконусов из прокаленной до состояния камня глины. С массивными стенками, до 1,5 сантиметра.

Соли ртути (сулема) и «мышье зелье» (так на Руси называли мышьяк) были самыми популярными ядами Московии в первую половину Средневековья. Как только ими не пользовались! Так, Михаила, племянника великого литовского князя Витовта (кстати, он тоже не гнушался использовать яды в политической борьбе, отравил в 1391 году князя Вигунта Кревского), убили в Москве во время церковной службы – ядом в просфоре. Бог это сердобольно позволил. Однако то ли еще было в пору темного Средневековья!.. Шутка ли: в ту пору в церквях и в домах состоятельных людей – в том числе и перед распятиями и иконами – горели свечи, в воск которых добавляли мышьяк. Чтобы свечи горели ярче. Сколько христианских душ отравилось тогда ядовитыми парами мышьяка, ни истории, ни статистике, ни Церкви не известно.

Бог и на это закрыл всевидящие очи.

Чудеса бывают редко, но случаются же.

Впрочем, к смерти Александра III это не относится. Никаких чудес, ибо кончина российского императора-миротворца – во время его царствования не случилось ни одной европейской войны – это результат тщательно продуманного заговора. И авторов его, как и в убийстве императора Павла, как и в натравливании Александра на Наполеона, как и во многих других преступлениях из русской истории, надо бы было искать на берегах туманного Альбиона. А может, – и в Берлине?

«„Марсельеза“ и царь не совместимы», – был убежден немецкий канцлер Бисмарк. Он глубоко заблуждался. Начавшееся в конце восьмидесятых годов XIX века сближение России и Франции отвечало интересам обеих стран. Для Франции, униженной потерей Эльзаса и Лотарингии, это был единственный путь избежать новой войны с Германией. России же был необходим надежный союзник, ибо все прежние оказались предельно ненадежными. Идеологические разногласия? Да, в Париже покровительствовали русским, польским и всем остальным революционерам, борцам с самодержавием, а монархия в России, где за исполнение «Марсельезы» карали как за «государственное преступление», на корню отвергала республиканские идеалы. Но вся эта идеологическая фанаберия была отставлена в сторону, когда встал вопрос о выживании двух стран в раздираемой экономическими и пограничными противоречиями лоскутной Европе.

28 июля Александр III утвердил окончательную редакцию договора, и 15 (27) августа 1891 года русско-французское политическое соглашение вступило в силу. Россия и Франция, наконец-то, стали двумя крыльями новой Европы. Континента мира и сотрудничества. Свершилась мечта полуслепого провидца Кутузова!.. Александр III, могучий гигант, способный завязать в узел кочергу, разогнуть подкову и разорвать одним движением пальцев колоду карт, собирался жить долго. Заключать новые договоры о сотрудничестве и взаимопомощи, строить во имя обеспечения мира новые союзы. Царь был уверен в себе и в своей державе, умен и расчетлив. Он настолько чувственно ощущал себя хозяином жизни, которую любил во всех ее ипостасях, что даже не думал о подготовке наследника. Да и стоит ли об этом заботиться, когда тебе всего сорок восемь! Возраст идеальный для политика.

«Он даже не разрешал Ники (будущему царю Николаю II. – К.П). присутствовать на заседаниях Государственного Совета вплоть до 1893 года. Почему, не могу вам объяснить, – писала дочь императора Великая княгиня Ольга Александровна. – Но промах был допущен. Я знаю, папа не любил, чтобы государственные дела как-то мешали нашим семейным отношениям, но ведь, в конце концов, Ники был его наследником. И какой страшной ценой пришлось платить за этот пробел! Конечно, мой отец, который всегда отличался богатырским здоровьем, не мог даже и представить себе, что конец его наступит так рано…»

Конечно, рано. И – когда? Сравним некоторые даты. 23 декабря 1893 года (по старому стилю) – 4 января 1894 года (по новому) была окончательно утверждена франко-российская военная конвенция. И через три дня, 7 января (опять же по новому стилю), император слег. Сразу после того, как весь мир услышал из Санкт-Петербурга и Парижа: пока существует опасность натравливания англичанами немецкого рейха на Россию или Францию, пусть действует франко-русский союз! Александр не раз давал понять европейцам: сотрудничать с вами – пожалуйста! Но втянуть себя в авантюру за чужие интересы, как неоднократно случалось на протяжении всего XIX века, Россия больше не даст… Он говорил: «У России нет друзей, нашей огромности боятся… У России только два надежных союзника – её армия и её флот».

Да, такая российская самостоятельность Европой не прощалась и до сих пор не прощается. Как-то за обедом в Зимнем дворце австрийский посол, выражая обеспокоенность своего правительства успехами русской политики на Балканах, угрожающе заявил, что Австрия готова мобилизовать два-три армейских корпуса. «Вот что я сделаю с вашими тремя мобилизованными корпусами», – сказал царь, взял серебряную вилку, связал ее в узел и положил на тарелку посла. Пока Александр III жил, невозможна была для России мировая война за чужие интересы. Пока он правил, была невозможна и русская революция, бессмысленная и беспощадная…

«Когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать» – вот его фраза, ставшая афоризмом. Он, думающий не о заработках лондонских банкиров и берлинских промышленников, а о благосостоянии 130 миллионов российских подданных, должен был умереть – как когда-то его предки: Петр Великий, Павел I, Александр II.

Император, о котором вельможи говорили, что он обладает «воловьим здоровьем», зимой 1984 года заболел «инфлюэнцией», так тогда называли грипп. Но в конце января выздоровел и перестал следовать назначенному врачами режиму, он вообще не любил эскулапов. Однако с августа царя начала мучать сильная поясничная боль. Медики определили нефрит и вдобавок к нему осложнения с сердцем. В наши дни Александра III легко бы спасли с помощью диализа, антивоспалительных средств и, конечно же, антибиотиков. Но в конце позапрошлого столетия нефрит был практически неизлечимым…

Бомба, впрочем, императора-гиганта не взяла, как некогда его отца Александра II, и недругам России оставалось уповать только на яд. Германский кайзер, внук недавнего победителя Франции, отобравшего у нее Эльзас и Лотарингию, не отличался хрестоматийной немецкой сентиментальностью и к российской родне относился с нескрываемым цинизмом, припудренным великосветским щебетом. Непреложный факт: Вильгельм II гордился передовой немецкой химической промышленностью и дорожил достижениями ее специалистов в изготовлении отравляющих веществ, которым он лично руководил.

Умер российский император 20 октября 1894 года в Крыму, в своем дворце в Ливадии. Проболел почти весь год, слабея с каждым днем. Врачи вынесут вердикт: «Сначала – простуда, а потом хронический нефрит с поражением сердца и сосудов, болезнь почек». Возможно, возможно… Но слишком уж много получается злых, двусмысленных совпадений. Особенно – когда смертельная болезнь забирает в свои холодные объятия мощнейший организм через три дня после ратификации императором Александром III и президентом Сади Карно исторического союза между Россией и Францией. Сенсационного союза между абсолютной монархией и демократической республикой, еще совсем недавно казавшегося большинству смертных совершенно невозможным. Особенно – после многолетних наполеоновских баталий и не столь давней кровавой Крымской, во Франции ее звали Восточной, войны. Этот альянс, однако, определил международно-политическую конфигурацию всего ХХ столетия, и Александру III пришлось сполна отвечать за смелость продиктовать континенту свою волю.

Известный французский писатель Альфред де Виньи справедливо считал, что, говоря о монархах, люди обычно оспаривают их рождение и смерть, и не признают, что первое было легитимным, а второе – естественным. Все равно я уверен: история странной гибели императора, прозванного Александром-Миротворцем, еще ждет своих честных исследователей, а значит, – и своей разгадки. К власти же в России после трагедии с Александром III пришел его старший сын: слабовольный, недалекий, неуверенный в себе Николай II. К чему это привело Россию, а затем – и почти весь мир, известно каждому.

Яд коммунизма оказался куда как страшнее мышьяка и цикуты.

В 2006 году, 1 ноября, Александр Литвиненко внезапно почувствовал себя плохо. Экс-подполковник российских спецслужб, он стал диссидентом и нашел в 2000 году политическое убежище в Великобритании. Не только подверг критике политику российских властей, но и замахнулся на власти Федерации. Выпустил книги «ФСБ взрывает Россию» и «Лубянская преступная группировка», в которых открыто обвинял спецслужбы в организации взрывов жилых домов в России 1999 года и в других терактах, целью которых, по его мнению, был приход к власти Владимира Путина. А такое на Лубянке не прощается, Литвиненко прекрасно понимал это как профессиональный гэбист.

В среду 1 ноября 2006 года, в день начала «болезни», Литвиненко где-то в три часа перекусил в суши-баре «Ицу», на лондонской Пикадилли, вместе с итальянцем Марио Скарамеллой. Это нужно было для обмена важной информацией. Человек мутный, Скарамелла представлялся как итальянский ученый, на самом же деле он входил в следственную группу, созданную в Риме для поиска на Апеннинах российских шпионов… А в полпятого Александр встретился в баре гостиницы «Миллениум» с двумя бывшими коллегами из «девятки» – Девятого управления КГБ, приехавшими из Москвы на еврокубковый футбол с ЦСКА, а заодно и к опальному олигарху в изгнании Борису Березовскому.

Когда Литвиненко вошел в бар и присоединился к московским знакомым, чайник с зеленым чаем уже стоял на столике. Александр начал пить и заметил, что чай по консистенции несколько густой. Это его не насторожило: поди разбирись, какой китайский сорт здесь заваривают!.. Проглотив роковой напиток, Литвиненко начал оставлять радиационные следы повсюду, где бы он ни бывал и к чему бы ни прикасался. Теперь весь его жизненный маршрут, отмеренный отравлением на чрезвычайно короткий срок, оказался отмеченным коварным радионуклеидом.

Дома у Литвиненко начались сильные диарея и рвота. Он попросил жену вызвать скорую помощь. Врачам местного госпиталя, первыми обследовавшим его, Литвиненко сразу заявил, что был отравлен. Англичане сначала забрали его со страху в больницу Барнета, а потом сочли пациента за «русского психопата» и определили у Александра пищевую инфекцию. Назначили курс антибиотиков, посоветовали пить побольше воды и отправили домой, дав добрый совет: «Постарайтесь отдохнуть!».

Отдыха, однако, никак не получилось. Состояние Литвиненко продолжало ухудшаться. Вызвали «домашнего», лечащего семью, врача, который потребовал от коллег срочной госпитализации больного. Опять отправились в больницу Барнета, где медики принялись давать больному мощные антибиотики. Взяли анализ крови и удивились неожиданно низкому содержанию лейкоцитов в крови. Это было по-настоящему тревожно: костный мозг, значит, перестал вырабатывать новые клетки, которые требовались для борьбы с инфекцией… Несколько дней врачи тщетно пытались определить причину болезни.

На пятый день недуга Александр уже говорил с трудом и пищу принимал только через специальную трубку. «Гепатит или ВИЧ» – вынесли вердикт эскулапы. Но Литвиненко, начавший терять волосы, уже твердо знал: его отравили. И дал интервью Русской службе Би-би-си, которой заявил, что отравили его в суши-баре. Понять экс-офицера ФСБ вполне можно: ему куда проще было обвинить в преступлении итальянского авантюриста, нежели своих бывших коллег, к тому же старых знакомых. Однако полониевый след привел английских сыщиков не в «Ицу» со Скарамеллой, а в чайный салон отеля «Миллениум». Хищный радионуклид отмечал любого, хотя бы по касательной причастного к отравлению.

По всему свету разошлась фотография тяжело больного Литвиненко на больничной койке. «Я хочу, – сказал он, – чтобы мир увидел, что со мной сделали». Пробы крови и мочи больного были отправлены для изучения в Центр исследования ядерного оружия в графстве Беркшир, где они были исследованы на предмет возможного радиоактивного заражения посредством гамма-спектроскопии. Первоначально эксперты не обнаружили никакого ощутимого повышения уровня гамма-излучения. По случайному совпадению об этом узнал ученый, участвовавший в программе по разработке атомного оружия. Он высказал гипотезу, что причина отравления – в радиоактивном распаде полония-210.

23 ноября сердце Литвиненко, изменившегося до неузнаваемости, остановилось. По сведениям газеты The Sunday Times, в конце января 2007 года Скотланд-Ярд заявил вдове Литвиненко Марине, что убийство практически раскрыто: установлено, что Литвиненко скончался от летальной дозы полония-210. Его добавили в чай в отеле Millenium, где Александр встречался с московскими гастролерами из числа бывших гэбистов. Но ведь, как утверждает сам Владимир Путин, «бывших разведчиков не бывает». Официант Норберто Анарде, один из главных свидетелей, в интервью The Sunday Telegraph рассказал подробности произошедшего в холле гостиницы Millennium: в то время как он подавал чай Литвиненко, его отвлекли. Когда же Анарде выливал остатки заварки из чайничка, он заметил, что чай приобрел странный цвет и стал вязким.

Полоний специалисты считают – не без юмора – «ядом для бедных убийц». И добыть его несложно, и следы полония в организме обнаружить не составляет большого труда. Такой яд оставляет их везде и всюду. Следы этой гадости нашли везде, где побывал в день отравления Литвиненко: в суши-баре, в баре отеля, в номере той же гостиницы, в доме покойного… Безопасная для человека доза полония-210 составляет 7 пикограммов (1 пикограмм – одна триллионная грамма). Чтобы убить взрослого человека, достаточно маленькой пылинки яда. Скорее всего, Литвиненко дали дозу в одну десятую миллиграмма, во много крат превышающую возможную летальную. Спасти Александра не могло никакое лечение, ибо противоядия от радиационных повреждений альфа-частицами пока что не существует. И счетчик Гейгера, классический детектор радиации, для выявления альфа-частиц практически не подходит. Для этого нужен специальный, сцинтилляционный[56], детектор.

Токсичность полония – в отличие от других ядов – вызывается не химическими свойствами, как у абсолютного большинства других ядов, а тем, что ущерб организму наносит поток альфа-частиц. Они испускаются атомами полония по мере превращения их в свинец. Сами эти частицы практически безобидны, при желании от них можно защититься обычной бумагой. Однако когда испускающий их атом попадает внутрь живой клетки организма, альфа-частицы решительно нарушают деятельность его главных «составляющих». Все органы начинают отказывать. Прекращается нормальная работа иммунной системы. Полоний, блуждая по организму, сеет смерть всюду, куда попадает: под его воздействием распадаются атомы в клетках различных органов. Первыми страдают волосяные фоликулы – человек стремительно лысеет, – а потом и все остальное выходит из строя.

Лондонскую жертву, вероятнее всего, «потчевали» хлоридом полония, который растворим в воде: помните, несколько вязкий зеленый чай? Миллионы частиц-убийц принялись атаковать все клетки несчастного Литвиненко. Если бы не его сильный организм, он не протянул бы в муках столько времени. Впрочем, если бы он погиб быстрее, не удалось бы и выяснить, что его убили полонием-210… Иначе говоря, киллеры ошиблись – перестарались, переборщили с дозой. Полоний-210 – идеальный яд, его чрезвычайно трудно идентифицировать. Если бы порция яда была меньше, он бы и действовал мягче, медленнее, не столь демонстративно. Сначала бы у жертвы «полетела» иммунная система, затем пошли бы отказывать внутренние органы, кожа пожелтела бы (печень перестала бы выводить из организма токсины)… Все выглядело бы вполне натурально. И медики логично пришли бы к выводу, что больного «сожрал» какой-либо опасный, пока что не выявленный вирус.

А в случае с Литвиненко все пошло не так. Причем – с начала и до конца.

Вопреки утверждениям журналистов, гроб Александра Литвиненко не обшили изнутри свинцом. В этом не было надобности, ибо отравленные радиацией внутренние органы жертвы достали в ходе вскрытия из пораженного тела и потом предали их земле в другом месте с соблюдением необходимых мер безопасности. Гримаса судьбы: Литвиненко, представлявшегося всегда как «убежденный антикоммунист», похоронили на том же самом лондонском Хайгейтском кладбище, где покоится и автор «Манифеста Коммунистической партии» Карл Маркс. Церемонию прощания у могилы проводил мулла: перед самой смертью экс-подполковник ФСБ перешел в ислам.

Так в 30-й песни, 137 «Рая» великий Данте написал в последней кантике «Божественной комедии». Под именем Арриго италийский поэт поместил Генриха VII, императора Священной Римской империи. Эти строки – только на латыни – выбиты и на его усыпальнице. Там же можно прочесть эпитафию по-французски: «Генриху Справедливому, графу Люксембургскому, римскому императору, самому знаменитому своему сыну народ и древняя, свободная люксембургская страна».

Генрих VII, первый германский император из Люксембургского дома, был политиком, попытавшимся, опираясь на немцев, реанимировать римскую имперскую традицию. Он был восторженным проводником той идеи, которую много столетий спустя назовут «единой Европой». Видел люксембуржец объединенной и Италию, где вел борьбу с французами и с королем-анжуйцем Робертом Неаполитанским. В августе 1313 года, в самый разгар похода против него, Генрих, которому едва исполнилось тридцать восемь, скоропостижно умирает. От яда. А дал его императору доминиканский монах во время евхаристии, церемонии причащения «во оставление грехов и жизнь вечную». Под видом хлеба и вина, вкушая истинного Тела и Крови Господа, Генрих VII получил под церковными сводами убойный яд.

В Тоскане стояла страшная жара, и тело императора быстро распухло и начало безобразно пахнуть. Не дожидаясь погребения по всем правилам официального ритуала, рыцари из ближнего круга Генриха отсекли ему голову. А все остальное – по древнему германскому обряду – предали медленному огню… Генрих VII, голову и останки обугленных костей которого похоронили в Пизе на кладбище Кампо Санто, был одной из тех видных фигур Европы, которые стали иллюстрацией явления, окрасившего Средневековье в особые тона. В ядовито-религиозные. И название места погребения императора оказалось многозначительным: Кампо Санто – Святое Поле. Это символическое скорбное поле Европы обильно засеяли те, кто стал в эпоху Средневековья жертвой отравлений, так или иначе причастных к церкви.

В 882 году скончался папа римский Иоанн VIII. Понтифика не просто отравили соперники, жаждавшие овладеть тиарой. Они – для пущей верности – еще добили первосвященника молотом. Можно, конечно, говорить, что папа римский с таким именем, вообще, персонаж скандальный. Ведь, если верить средневековым церковным хронистам (скажем, капеллану Мартину Поляку), под таким же именем понтификом выступала… женщина! Папесса Иоанна, дочь английского миссионера, родившаяся в немецких землях. Она правила в Ватикане, согласно средневековым летописям, два года, пять месяцев и четыре дня. Пол папы был выяснен случайно, когда во время крестного хода у понтифика начались… родовые схватки! Возмущенная толпа закидала папессу и ее ребенка камнями.

Исторический казус, наверное. Однако тезкам Святого Иоанна Богослова на посту Святого Петра и в самом деле было нелегко. Прежде всего – из-за ядов, после приема которых вера в Христа отнюдь не спасала их от гибели. Согласно Книге пап (Liber pontificalis), сборника деяний римских пап, начиная с апостола Петра, яд стал причиной смерти многих наместников Бога на земле: Иоанна XIV, Иоанна XVII, Бенедикта VII, Климента II… Останки некоторых из понтификов были изучены, в них, и правда, нашли следы свинца. Остается только гадать: отрава ли это или свинец, который в эпоху Средневековья содержался во многих лекарствах? В частности – в свинцовом сахаре, точнее – в свинцовой соли уксусной кислоты, этим медикаментом часто лечился папа Климент II.

Любопытно, что деятельность пап на ниве отравлений порой активно использовалась в полемических и пропагандистских целях светскими правителями, оспаривавшими у Ватикана право на верховную власть в Западной Европе. Не секрет, что окружение императора Священной Римской империи Генриха IV распространяло самые страшные слухи о понтифике Григории VII. Естественно, германский монарх мстил папе за унижение, полученное от него в 1077 году в Каноссе, когда император вынужден был надеть власяницу и километрами босиком идти, дабы заслужить прощение от понтифика.

Возмездие последовало незамедлительно. Через три года после демонстративного хождения в тосканскую крепость Каноссу немец-император провел церковный собор, где понтифика на весь мир объявили отравителем. И каким! Папу, навязывавшего свою верховную власть светским правителям Запада, объявили виновным в смертях ни много ни мало шести его предшественников. Серийным отравителем объявили!..

Понтифика назвали не просто «нероном новых времен», но и осудили его как еще более омерзительного преступника: он святотатствовал, прикрываясь именем и постом Церкви, будучи на престоле Святого Петра. Немало антигрегорианских обвинений было откровенно голословных, от лукавого, но порой звучали и факты. Так, доказывалось, что правивший всего два года папа-немец Виктор II умер в 1057 году не от малярии, как утверждалось курией, а был отравлен: ему подали яд в чаше с вином в ходе причастия. Папа-отравитель, окончательно утвердивший в католической церкви целибат – безбрачие духовенства, – плохо кончил: римляне изгнали Григория VII из Вечного города.

Дуализм Ватикана и ядов обозначил собой историю Церкви на многие века. Любое краткое папское правление тут же связывалось в миру с отравлением. Так было вплоть до конца XX века, когда внезапно в мир иной ушел Иоанн Павел I. Как-то мне показали в Ватикане список понтификов Средневековья, которых современники считали убитыми ядами. Так вот, за период с конца XIII столетия до конца XVI века девятнадцать пап из сорока девяти были отравлены. Кризис папства? Не только. Чем решительнее Ватикан утверждал свою независимость от власти европейских монархов, тем более вожделенными делались посты «князей церкви». В борьбе за папскую тиару и епископские жезлы священнослужители разных рангов не гнушались никакими средствами, в том числе – и ядами.

В XI веке погибают от отравлений епископ Мерзебургский Вигберт и епископ Альтман из баварского Пассау. Столетие спустя от яда умирает епископ Фредерик Намюрский… Идет ротация ватиканских кадров, ускоренная мышьяком и другими подручными средствами. Их же становится в Европе все больше, ведь продолжаются крестовые походы. Из Святой земли рыцари и их оруженосцы вместе с ранами привозят домой в своих переметных сумах не только экзотические товары, но и яды.

…Короли Франции и Англии приняли крест паломников вместе и поклялись в походе «быть братьями», даже добычу делить поровну. Но кто из королей когда-либо сдерживал обещания? Пока два воинства крестоносцев, французское, а затем и английское, добрались в 1191 году до Палестины, Филипп II Август и Ричард Львиное Сердце из друзей успели стать врагами. Вскоре первый «король французов» (ранее все Капетинги назывались «королями франков») странно заболел. У Филиппа начали выпадать волосы и ногти, принялась шелушиться кожа, становящаяся подозрительно пунцовой.

Король вернулся во Францию, где всем подданным представили монаршью хворь как результат отравления. Дескать, Ричард задружился с «неверными» и не только опоил Филиппа ядом, но и вступил в преступный сговор с Саладином. Это ему, султану Египта и Сирии, курду по происхождению, англичанин едва не сдал короля французов, спасшегося только чудом. Изменник Ричард завязал дружбу с презренной сектой убийц и отравителей ассасинов («ашашинов», курителей гашиша, на самом деле они, как утверждают многочисленные исследования, использовали опиумный мак). С их помощью якобы собирались опоить ядом или зарезать отравленным кривым кинжалом, любимым оружием ассасинов, Филиппа Августа. Убить его так же, как в 1192 году наемные убийцы и исламские фанатики зарезали в финикийском городе Тир Конрада Монферратского, одного из наиболее видных предводителей крестоносцев, не успевшего стать королем Иерусалимским.

Когда Ричард после провала крестового похода возвращался в Европу, он был по пути заключен в Австрии в тюрьму Леопольдом V Австрийским, кузеном Конрада. Убийство его ассасинами было одним из предъявленных английскому королю обвинений. Тогда же англичанину вменили в вину и намерение покончить с французским королем, «не прикасаясь к нему рукой», то есть на расстоянии – с помощью яда. Ричард отверг все обвинения как наговор и попросил ассасинов оправдать его. Удивительно, но факт: пока король год сидел за решёткой, из Сирии пришло письмо от их лидера, Рашид ад-Дина Синана. Якобы ассасины утверждали, будто Ричард Львиное Сердце не имеет никакого отношения ни к убийству Конрада Монферратского ядовитым кинжалом, ни к посягательствам на отравление Филиппа Августа.

Верится с трудом. Вероятнее всего, по мнению историков, это послание было придумано и исполнено англичанами. Тем более что под пытками выживший убийца-ассасин признался, что заказчиком преступления был Ричард. Не говоря уже о том, что ровно через семь дней после смерти Конрада его вдова Изабелла сыграла свадьбу с новоявленным королем Иерусалимским Генрихом Шампанским, племянником Ричарда Львиное Сердце. Связываться же повторно, для проверки, с самим Синаном следователям было уже бесполезно, имам ассасинов скончался к тому времени в своем замке, затерянном где-то высоко в горах.

Запутанная история, не правда ли? Но все, так или иначе связанное с ядами, всегда непросто. Как минимум подозрительно. Не случайно люди в Средние века так часто называли отравления «чертовщиной, дьявольщиной». Вот еще одна, можно сказать, «медиавальная» история об интригах, страхах, убийствах и, конечно, о большой любви, победить которую и смерть оказалась не в состоянии.

Французский король Карл VII знал, что его сын способен на любую подлость. Особенно это стало очевидным для монарха, когда Людовик демонстративно перестал скрывать своего грубого отношения к Аньес Сорель, фаворитке короля. Эта молодая дама – двадцать лет – сначала была фрейлиной при дворе королевы Марии Анжуйской, супруги Карла VII, а потом, не прилагая к этому никаких усилий, оказалась в королевской спальне. Прекрасно образованная, Аньес отличалась редкой красотой: светлые волосы, голубые глаза, великолепная фигура… Как признавался папа римский: «У неё было самое прекрасное лицо, которое только можно увидеть на этом свете».

Королева, отличавшаяся умом, а ничуть не женскими прелестями, хорошо знала о горячем темпераменте своего мужа и не ревновала его к сопернице. Более того – предусмотрительно сделала ее своей подругой. Мария Анжуйская стала доверять Аньес сокровенные секреты, дарить ей драгоценности и наряды, брать ее с собой на охоту. Так бы этот любовный треугольник, устраивающий всех и вся, и продолжал существовать, если бы не ревнивый, подозрительный и амбициозный дофин.

Людовик знал, что Аньес, подарившая королю трех дочерей, вовсе не претендует на престол, но все равно видел в любимой женщине отца потенциальную конкурентку. Особенно напрягло дофина то, что Карл VII, вопреки отговорам родственников, подарил детям от Сорель родовой титул Валуа, а ей самой – замок под Парижем. «Мадам Боте» («Госпожа Красота») – так называл даму сердца влюбленный, как мальчишка, король. Отношения между фавориткой короля и его сыном становились все более напряженными, но Аньес словно этого не замечала. Она продолжала оставаться тонкой, соблазнительной и очаровательной. Ее женский шарм был неиссякаемым, а фантазия – неисчерпаемой. Именно Аньес Сорель стала первой во Франции женщиной, которая вслед за коронованными особами исключительно мужского пола начала носить бриллианты и вообще украшения из драгоценных камней. Она же ввела в моду длинные шлейфы-трены, которые церковники возмущенно прозвали «дьявольским хвостом». Не говоря уже о ее смелых, глубоких декольте, которые произвели настоящую революцию в моде – и не только Средневековья.

Когда Аньес в 1450 году в тяжелых муках произвела на свет четвертую дочь короля, терпение Людовика лопнуло: он приказал королевским эскулапам вместо медикамента дать любовнице его отца яд. Какой? В сентябре 2004 года гробницу Сорель в Лош вскрыли и после эксгумации ее волос, семи зубов, черепа и фрагментов кожи патологоанатомы из госпиталя университета в Лилле вынесли вердикт. Красавица, которой не было и тридцати в день смерти, скончалась не от дизентерии, как сообщалось при королевском дворе, а от огромной дозы ртути, превышавшей в десять тысяч раз (!) медицинские нормы.

Похоронили Аньес без ее знаменитых украшений. Как издевка: король, не ставший носить траура и быстро предавшийся любовным утехам в объятиях новых фавориток, им передарил драгоценности Сорель. А дофин, вскоре ставший королем Людовиком XI, и после смерти Аньес продолжал ее ненавидеть: он задумал отравить память о Мадам Боте – не разрешил прикасаться к ее усыпальнице даже своим потомкам (так продолжалось вплоть до правления Людовика XV).

Зато Вольтер посвятил Сорель восторженные строки: «Я – Аньес. Да здравствуют Франция и любовь!»

Карл VII через восемь лет после смерти Аньес серьёзно заболел: не заживала рана на ноге (возможно, ранний признак диабета), инфекция вызвала сильную лихорадку. Король призвал Людовика к себе из его изгнания у герцога Бургундского, но дофин отказался вернуться. «Доброжелатели» донесли Карлу, что его сын страстно жаждет занять поскорее его трон, даже нанял астрологов, чтобы узнать точный час смерти отца. И короля заклинило: его стала мучить навязчивая идея, что его отравят по приказу сына. Карл отказался принимать пищу, боясь присланного Людовиком яда, и 22 июля 1461 года умер от голода. (Существует и другая версия. О том, что у короля от переживаний появилась опухоль, перекрывшая горло.)

«Король умер. Да здравствует король!» – эта фраза, по сути, заимствованная с небольшой поправкой у древних римлян (королей в Древнем Риме быть не могло, это слово происходит от имени Карла Великого), впервые была произнесена при коронации Карла VII в 1422 году. Прозвучала она и при восхождении на трон Людовика XI. Человек практичный, он высоко ценил такой тихий способ устранения соперников, как отравление. И вспомнил о нем, когда его младший брат Карл II Беррийский задумал жениться на Марии, единственной дочери и наследнице Карла Смелого, герцога Бургундии, представлявшей собой в те времена весьма обширное государство. В 1472 году Карл II – ему исполнилось двадцать пять – съел в Бордо аппетитный персик, которым его угостил монах-бенедиктинец, и тихо умер.

В Париже поспешили объявить, что принц скончался от туберкулеза, потом диагноз перевели на венерическую болезнь. Но эти официальные версии долго не продержались: Лекке, главный советник Карла, распространил новость о том, что герцог был отравлен по приказу короля и взял под стражу пресловутого монаха. И тут пошли истинные чудеса!

Монах-отравитель, подавший проклятый персик, странным образом исчез из темницы. Испарился, несмотря на многочисленные засовы на дверях тюрьмы и на охрану. Потекли всевозможные слухи, в народе договорились до того, что без колдовства тут явно не обошлось. Кликуши камлали, что дьяволом-то во плоти и был псевдомонах… Между тем после смерти своего бездетного младшего брата Людовик XI присоединил Гиень и Пуату к королевскому домену, а позднее пустился в тяжбу с Габсбургами за бургундское наследство.

Всю жизнь король, веривший в превосходство коварства над силой, а денег – над рыцарской храбростью, провел с уверенностью, что его рано или поздно попытаются отравить. Последние годы скряга Людовик XI, получивший в народе прозвище Паук, провел в уединенном замке Плесси-ле-Тур, где жил в настоящей тюремной камере под неусыпной охраной швейцарских гвардейцев. Там он и умер в 1483 году, не доверяя никому, кроме своего придворного лекаря и астролога Пьера Шуане. Он завоевал расположение короля тем, что не боялся, как требовал от него Людовик, пробовать подаваемые его величеству блюда перед их сервировкой на стол.

– …Верите ли вы, Светлана (имя заменено. – К.П.), во всю эту ядовитую и шумную историю с «Новичком» в Великобритании? В отравление этим агрессивным веществом российского агента-перебежчика Сергея Скрипаля и его дочери Юлии?

С моей собеседницей – энергичной женщиной уже немалых лет – мы договорились встретиться в центре Москвы у нового памятника очередному российскому не то разведчику, не то бандиту. Такие монументы, напоминающие разом языческих истуканов и героя японских «манга» Голдорака, обожает воздвигать на месте снесенных им исторических домов столичный мэр, в прошлом оленевод-тундровик. Больше он только любит заменять едва ли не каждый год на московских тротуарах плитку… Встретились мы со Светланой с соблюдением всех возможных и невозможных предосторожностей – словно в добром старом телевизионном детективе. Таковы неписаные правила поведения моей новой знакомой, согласившейся просветить меня на столь деликатную тему, как «Новичок».

Мы познакомились, когда я делал для одного лакированного издания репортаж о деятельности московских салонов красоты. Светлана была там своим человеком: она, химик-синтетик высшей квалификации, с успехом изобретала для косметологических кабинетов капиталистической Москвы всевозможные мази и эликсиры красоты. Что поделаешь: многие специалисты, когда-то занимавшиеся в Советском Союзе в закрытых «почтовых ящиках» разработкой химических веществ, прежде всего – боевых ядов, в России стали гениями женской красоты. Так уж получается: порой от трагического один шаг не только до смешного, но и до прекрасного… Неслучайно в столичных салонах красоты специалисты-косметологи за глаза прозвали Светлану Мадам Новичок.

Пока благополучно разваливался Советский Союз, Светлана Николаевна Сидорова (назовем ее так!) с энтузиазмом трудилась, начиная со студенческой скамьи, в главном советском НИИ, занимавшемся разработкой химического оружия. В Государственном научно-исследовательском институте органической химии и технологии (сокращенно – ГНИИОХТ). Он также был известен как НИИ-42, или Почтовый ящик – 702.

– Посмотрите-ка во-о-он туда! – Светлана Николаевна, с которой мы обосновались в кафе на Кутузовском проспекте, показывает мне на противоположную сторону широченной московской улицы. – Да-да, туда! На ручку входной двери многоэтажного дома напротив.

Чувствуя таящийся подвох, я все-таки делаю то, о чем меня просят. И при этом кошу глазом на собеседницу:

– Ну и что?

Она же со снисходительной полуулыбкой – дескать, вот недотепа какой! – заключает:

– А то, что, если бы ручка двери в подъезде напротив – в сотне метров от нас – была помазана «Новичком», не только мы бы с вами в считаные мгновения погибли, но – и все живое вокруг в радиусе нескольких километров!.. Такой яд называют «слоном в посудной лавке», он не рассчитан на точечное воздействие.

Британская пресса заявила, будто бы «агенты Кремля» отравили ручку на двери дома Скрипаля в Солсбери. Дилетантизм какой-то!.. Тот яд, который на Западе называют «Новичком» (обратите внимание: название это придумали не в СССР, у нас это соединение было известно под шифром А-234), не имеет с настоящей разработкой ничего общего. Вещество, созданное в нашем институте, относилось к классу фторфосфатов с различными заместителями и было в восемь-десять раз мощнее любого известного отравляющего средства нервно-паралитического действия. Если бы оно использовалось сейчас в Солсбери, как с убедительной наивностью утверждала премьер-министр Великобритании Тереза Мэй, от всего центра города ничего бы не осталось. Ничего живого – как после взрыва нейтронной бомбы. Ведь эффект «Новичка» наступает очень быстро!

– Но британский экс-премьер-министр, женщина незамысловатая, не сама все придумала. Она ссылалась в своих «разоблачениях» на живущего в США российского ученого-диссидента Вила Мирзаянова, которого представляют на Западе как «отца-создателя „Новичка“».

– Все это – откровенная чепуха, рассчитанная на профанов. На доверчивых людей, ничего не понимающих ни в советских, ни в российских реалиях… Создание отравляющих веществ боевого действия – работа коллективная, долгая. Прорыв у нас произошел в начале семидесятых. Под руководством Петра Кирпичева, выдающегося химика-синтетика, в закрытом городе Вольске (Шиханы входили в него), в одном из филиалов ГНИИОХТ был создан новый класс химических агентов. Все делалось в рамках запущенной еще в конце семидесятых программы «Фолиант», заказчиком которой было Минобороны СССР. Искали советский аналог американского нервно-паралитического препарата VX. И нашли! Основное воздействие происходит при вдыхании, хотя абсорбция может произойти также и при попадании на кожу или на слизистую оболочку. Сначала у жертвы резко падает зрение, биение сердца замедляется, сужаются дыхательные пути и начинается удушение, вызывающее поражение головного мозга… Восстановление зависит от того, насколько быстро врачи смогут определить отравляющее вещество… Впрочем, Мирзаянов к «Новичку» не имел никакого отношения.

– Выходит, Мирзаянов, разрекламированный на Западе как «разработчик советского химического оружия», или публично обманывает, или просто-напросто все умышленно запутывает?..

– Факты говорят сами за себя. Мирзаянов работал в Москве и, учитывая секретность опытов, мало что-либо знал об исследованиях Кирпичева и его ученых, которые велись в Саратовской области. Никакого места в создании или хотя бы в проработке «Новичка» у Мирзаянова вообще не было. Он трудился в ГНИИОХТ, насколько мне известно, сначала хромотографистом – определял спектр веществ, – а затем начальником отдела противодействия иностранным разведкам. Повторяю, единственными создателями нового типа фосфорорганических соединений, к которым принадлежат все виды «Новичка», являются Петр Кирпичев и его команда: Владимир Углев, Леонид Ринк… Их было, по-моему, восемь, этих выдающихся ребят. Все остальное – россказни. Другое дело, что Мирзаянов вывез за кордон каким-то образом попавшие в его руки материалы с технологией создания «Новичка» и сделал их публичными. Доступными для любых алхимиков современности… Это циничное преступление.

Мадам Новичок отхлебнула капучино и взяла паузу, которая, как мне показалась, далась ей нелегко. Слишком велико было раздражение собеседницы по поводу придумок западных массмедиа и громко-примитивных рассуждений европейских политиков вокруг «Новичка» и иже с ним.

И все-таки: была же в СССР «продвинутая» в мировом масштабе военная химия! Хорошо помню в брежневско-андроповско-горбачевской Москве тяжелые серые корпуса за колючей проволокой, стоявшие вдоль вечно задыхающегося от автомобильных пробок шоссе Энтузиастов (бывший зловещий Владимирский тракт, по которому еще в царское время гнали в Сибирь каторжан). Это было основное административное здание ГНИИОХТ. Остальные подведомственные лаборатории размещались в разных частях страны, самые важные – в Саратовской области, под Волгоградом и в Нукусе, то есть – в Узбекистане. Целая индустрия!

– Если препарат был синтезирован первоначально в семидесятые годы, то не могло ли быть более поздних, усовершенствованных версий?

– Вряд ли. В рамках программы разрабатывались несколько направлений, включая создание бинарных вариантов уже освоенного вещества Р-33, или VR. Бинарное исполнение – это схема, при которой в боеприпасе содержится не готовое отравляющее вещество, а целых два изолированных компонента. Каждый из них – в собственной емкости. В силу этого они не токсичны по отдельности, зато, когда они вместе, становятся убойными. Испытывались эти яды на полигоне в Шиханах, в Поволжье, а основное производство развернули в Нукусе. Там, в «Лаборатории № 12», специализировались на ядах для разведки. На рубеже Миллениума она была закрыта при американском финансировании и под контролем США…

– Иными словами, «Новички» во всех их ипостасях вполне могли оказаться у американцев?

– И не только в Штатах. После того, как Мирзаянов в начале девяностых опубликовал в своей книге о программе химического оружия в СССР формулу вещества, создать «Новичок» вполне могли многие страны, где развита химия. Скажем, Великобритания, Германия, Франция, Китай, Израиль… Не секрет: в начале «лихих девяностых» Великобритания приобрела у доктора химических наук Льва Федорова, воинствующего экологического активиста, образцы этого яда и технологию его изготовления. В захлебывавшейся от демократии без границ России это было расценено как «акт патриотизма и защиты окружающей среды». Таким было хаотичное состояние умов того времени.

– А мог ли яд попасть в руки террористов? Квалифицированные химики, судя по соратникам бен Ладена, ведь есть и у них?

– Без лабораторных условий и опытного персонала «Новичок» синтезировать трудно. А если и возьмешься, то убьешь себя, кому это надо? Другое дело, что в годы ельцинской разрухи часть образцов попала в руки криминальных структур. Но это уже другая история…

– Безопасно ли было травить в Солсбери Скрипалей? Как образно говорится, и поливальщик нередко становится мокрым: исполнитель отравления – тоже человек и сам способен заразиться в момент реализации преступления.

– Честно говоря, я не понимаю, как яд мог быть незаметно доставлен в Англию самолетом из России. Учитывая смену давления на высоте и при спуске лайнера, он бы оставил за собой целый шлейф следов. Где они?.. Да и непосредственно в самолете яд легко мог бы раскупориться и сработать. Тогда бы фильм «Есть ли пилот в самолете?» вполне сделался реальностью.

– В любом случае, яды это русское проклятие.

– Не только… Никаких доказательств, не говоря уже о существенных, конкретных, кроме «разоблачений» Мирзаянова, причастности России к отравлению Скрипалей, нету. При этом многие эксперты указывают, что само существование того, что британцы представляют как «Новичок», до сих пор окончательно не доказано… Впрочем, не мое это дело. Я – химик, а не следователь и не журналист. Пусть все остается на совести Мирзаянова с его политическими амбициями и британских властей с их горе-пропагандистами…

Впрочем, хватит все о Мирзаянове и об его «разоблачениях»… Поблагодарим Мадам Новичок за откровенность и поговорим-ка о главном герое скандала: о Сергее Скрипале и об его гнездышке в Солсбери.

Почему именно там? О, это вопрос особый! И, надо сказать, с ответом, не совсем удобным для британских властей. Особенно после публикации в авторитетном британском научном издании Clinical Services Journal, которое сообщило: экс-сотрудник ГРУ Сергей Скрипаль и его дочь Юлия отравились фентанилом. Правда, потом журнал скорректировал свою позицию и заменил «фентанил» на абстрактную «некую субстанцию». Об этом в Facebook написала болгарская журналистка Диляна Гайтанджиева. Она известна, в частности, расследованиями о деятельности британской военной биолаборатории DSTL (Defence Science and Technology Laboratory), которая располагается поблизости от того места, где нашли отравленных Скрипалей. В Портон-Дауне.

DSTL выполняет контракты министерств обороны Великобритании и США и внимательно следит за любыми химическими разработками в России. Пример – усыпляющий газ, который использовали спецслужбы во время освобождения заложников в Театральном центре на Дубровке в 2002 году. Эджвудский химический биологический центр (ECBC) Минобороны США опубликовал отчет об исследовании метаболических реакций карфентанила. В нем авторы документа сообщают, что в 2012 году в лаборатории DSTL, используя личные вещи и мочу трех британцев-заложников на Дубровке, выяснили, из чего состоит усыпляющий газ. Британские специалисты пришли к выводу, что это – смесь карфентанила и ремифентанила… Опять эти всевозможные реминисценции фентанила!

Вернемся, однако, к нашим Скрипалям… В редком телеинтервью, сделанном англичанами с Юлией Скрипаль, явно заметен на ее горле небольшой, но глубокий шрамик. У медиков это называется «трахеотомией». Такую операцию делают, когда все мышцы у человека не сжимаются, как при воздействии фосфора, а – наоборот – расслабляются, как при фентаниле. Посему и язык расслабляется так, что он способен заткнуть, как кляпом, гортань. Вот и приходится делать у основания шеи дырочку и вводить туда трубу, чтобы человек смог дышать. «Механизм воздействия полностью обратный „Новичку“», – поясняет Леонид Ринк, один из создателей яда.

«Красота – это страшная сила!» – говорила перед зеркалом, любуясь собой, комедийная героиня одного из самых любимых послевоенных фильмов Иосифа Сталина. С этой цитатой, заимствованной из стихотворения Семена Надсона, русского поэта XIX века, трудно не согласиться. Но тут же всплывает в памяти и другой афоризм, тоже наверняка изреченный – как мне кажется – мужчинами: «Красота требует жертв». И каких! Ради нее, этой столь вожделенной красоты, женщины во все времена готовы были даже превратить отъявленные яды в косметические средства.

Когда ученые определили, какая поистине «гремучая смесь» хранилась в пудреницах красавиц Древнего Египта, они ужаснулись. Это был порошок, изготовленный из свинца и крокодильего помета. Пудра на базе свинцовых белил являлась неотъемлемым атрибутом косметики у гетер и матрон Древнего Рима… Дамы Средневековья в своих ухищрениях ради покорения мужских сердец пошли куда дальше предшественниц.

Белый цвет лица особенно ценился у средневековых женщин. На портретах королевы Англии Елизаветы I поражает бледный тон ее лба и щек. Это закономерно, английская королева, – кстати, состоявшая в активной переписке с русским царем Иваном Грозным и, судя по той же переписке, едва не породнившаяся с ним, – для отбеливания лица пользовалась средствами со свинцом и уксусом. И чем больше становился возраст Елизаветы, тем толще делался слой это «замазки». Лицо ее, идеал красоты для современниц, достигло такой совершенной белизны, что вошло в историю как «Маска молодости». Не видно было ни морщин, ни оспин. Пришедшая к власти в двадцать пять лет (для Средневековья возраст более чем солидный), Елизавета, обладавшая завидным здоровьем и в отличие от сверстниц не изнуренная многочисленными родами и выкидышами, прекрасно переносила ядовитую косметику той поры. А ведь для производства ее любимой пудры использовали природный карбонат свинца. При каждодневном нанесении его на кожу губилось здоровье человека. Альтернатив, однако, не находилось: это отравляющее вещество во многих странах являлось основой косметики вплоть до середины ХХ века.

«У меня тело слабой и немощной женщины», – сказала Елизавета I в своей знаменитой речи в Тилбери, предшествовавшей разгрому испанской Непобедимой армады. Надо признать, что королева умела делать это тело прекрасным, согласно канонам ее времени, даже порой опережая их. Она ввела в моду длинные перчатки, скрывающие дряблость рук, невероятно пышные наряды, маскирующие недостатки фигуры, и ретуширующую возраст косметику, ставшую для современниц показателем аристократического лоска. Попытаемся раскрыть секреты средневековых красавиц.

После того, как лицо дамы было напудрено, обильно наносились на щеки румяна из охры – гидрата окиси железа с примесью глины – или из сульфида ртути красного цвета. Это, впрочем, касается особ состоятельных, простолюдинкам было проще: они «краснели» от обыкновенной свеклы или от фруктовых соков. Что дальше? Да, чуть не забыл! Губы красили специальным карандашом. Его грифель делали из толченого алебастра или гипса, которые смешивали с краской желаемого тона. В довершение всего кожу лица покрывали слоем глазури из сырых яичных белков. Такой непоколебимый глянец считался необходимым для достижения средневекового косметического топ-класса.

Главным врагом модного – наибелейшего! – цвета лица было, естественно, солнце. Поэтому, когда красавица выходила на улицу, она тщательно закрывала лицо маской. Ее вырезали из дерева или из листа металла в форме овала с отверстиями для глаз. Как несли это «пугало»? Не поверите: при помощи специально закрепленной пуговицы или ручки, которую держали… зубами! Требовалось, прежде всего, сохранить белизну кожи, и не беда, что под слоями яичного белка, свинца и ртути создавался так называемый «парниковый эффект». Под его воздействием вредные вещества с непредсказуемым результатом усиленно проникали через поры в организм.

Если же еще и помножить все это на практически отсутствующую в Средневековье гигиену!.. Что говорить о простых смертных, если сама королева Англии Елизавета I принимала ванну максимум раз в месяц. Запах давно не мытого тела приходилось забивать духами (на тот момент итальянец Джованни Фарина еще не создал одеколон), которыми пользовались в неимоверных количествах. Они изготовлялись из подручных средств опять же без соблюдения элементарных санитарных норм.

Остается только удивляться, как при таком раскладе Королева-дева, так прозвали англичане Елизавету I, никогда не бывшую замужем, дожила почти до семидесяти лет – возраст для людей Средних веков ветхозаветный. Правда, на шестом десятке она потеряла едва ли не все зубы (уж не от ядовитой ли косметики?) и впала в затянувшуюся депрессию (по той же самой причине?). В любом случае, Елизавете, сумевшей достаточно долго сохранять свою природную красоту и свежесть, больше повезло, чем другим гранд-дамам Средневековья. Для примера – вспомним о Диане де Пуатье, даме сердца короля Франции Генриха II.

«Пусть дамочка из Пуатье знает: женщинам не дано возрождаться, потому что те, кого время выбрало, чтобы использовать, вместе со временем выходят из употребления. Раскрашенная наживка не притягивает дичь, и даже если бы ты купила всё необходимое женщине, не добилась бы от любовника желаемого, потому что для любви надо быть живой, а ты уже мертва… Она не жалеет для своего лица ни белил, ни губной помады, скрывает, что у нее вставные зубы и накладные волосы», – злобствовал о Диане де Пуатье в эпиграмме, написанной по-латыни, поэт из Шампани Жан Вульте. Составлено грубо, утверждено безосновательно. Гнусные стишки по заказу Анны де Писсле, герцогини д’Этамп, извечного врага Дианы.

Когда она стала любовницей Генриха, еще дофина, между ними была разница в возрасте в двадцать лет. Но устоять перед красотой вдовы сенешаля Нормандии Луи де Брезе не смел ни один мужчина. Дамы подражали ее походке, ее жестам, ее прическам. Кстати, именно Диана утвердила эталоны красоты, к которым в Средневековье яростно стремились приблизиться все женщины. Как учила мадам де Пуатье, каждой из них следовало иметь:

три вещи белые: кожа, зубы, кисти рук;

три черные: глаза, брови, ресницы;

три красные: губы, щеки, ногти;

три длинные: тело, волосы, пальцы;

три короткие: зубы, уши, ступни;

три тонкие: губы, талия, ступни;

три полные: руки, бедра, верхняя часть голени;

три маленькие: соски, нос, голова.

Только вот с зубами у нее самой случилась незадача. Особенно – с передними, которых, если верить мемуарам современников, явно не хватало. Неудивительно, что ни на одном из портретов красавицы она не изображена улыбающейся: губы всегда сжаты, а зубов вообще не видно. Чтобы скрыть этот заметный дефект, мадам де Пуатье применяла зубные протезы. Конечно, они имели мало общего с теми коронками, имплантами и вставными челюстями, которые мы знаем сегодня. Это были примитивные «мосты», вырезанные из кости животных и крепившиеся во рту с помощью тонкой золотой проволоки.

При эксгумации останков Дианы, произведенной в 2008 году, выяснили причину стоматологических проблем фаворитки Генриха II. Умнейшая женщина эпохи, Диана не скрывала своего возраста. Она не злоупотребляла традиционной косметикой того времени, видимо, знала о пагубном воздействии на здоровье свинца и ртути: токсичные составляющие пудр и румян рано приводили к увяданию женской красоты. Зато она регулярно пользовалась «эликсиром молодости».

Состав его удалось узнать исследователям XXI века. Изучение останков Дианы показало, что они содержали золото. В огромных количествах, более чем в пятьсот раз превышающих общепринятые медицинские нормы. Мадам де Пуатье увлекалась алхимией – это известно, – а «маги реторт и пробирок» полагали, что именно золото является основным элементом волшебного «эликсира молодости». Однако при усиленном введении золота в организм появляется угроза его интоксикации металлами, тем более что они были тогда далеко не самого лучшего качества. В общем, признаки недуга, который сразил Диану задолго до ее «третьей молодости», походят на интоксикацию золотом. Благороднее отравления для любой женщины вряд ли придумаешь.

По портретам Дианы де Пуатье трудно сказать, были ли у нее проблемы с волосами. Скорее всего, она не являлась исключением на фоне своих современниц. «Медиавальные» дамы обычно мыли волосы щелоком: водным настоем древесной золы в растворе из карбонатов калия (поташ) и натрия (сода). Из-за регулярных упражнений с этим примитивным снадобьем волосы истончались и выпадали. Понятно, что именно тогда, в XVI веке, пошла мода на всевозможные парики, которая продержалась аж до начала XIX столетия.

Знавали в Средневековье и тоники для поддержания, как верили люди тогда, «вечной красоты и молодости». Самым известным средством была так называемая «вода Сулеймана» (по-видимому, названием своим тоник обязан оттоманскому султану Сулейману Великолепному, который – по бытовавшему в Европе в ту пору преданию – владел секретом мужской силы и неизбывной молодости). Считалось, что эта чудодейственная жидкость помогала избавляться от пятен, бородавок, веснушек – от любых образований на коже. Средство вполне «рабочее», но вовсе не безопасное, ведь состояло оно – в частности – из ртути, серы и скипидара. Одним словом, держитесь! От «воды Сулеймана» кожа покрывалась язвами, а зубы портились. В полном смысле слова получалась убийственная красота!

А теперь давайте пройдемся по главным компонентам средневековой косметики, парадоксально подтверждающим тезис о том, что красота способна убивать. Причем – в самом прямом смысле этого слова.

Безусловным лидером континента в производстве и распространении ядов в Средневековье была Италия. В Московию, однако, ядовитое поветрие пришло из другой части Европы.

… – Кто такой? Как звать? – Царь Иван грозно взглянул на худощавого, нестарого иностранца с ранними залысинами и редкой бородкой.

– Элизеус Бомелиус, великий государь, – опередил всех Савин, царский посол в Англии, привезший заморского эскулапа в Московию. – Елисеем зовут.

– Елисейка, значит, – на тонких губах Ивана Грозного наметилось нечто вроде улыбки. – Немчин?

– Немчин, но доктор он аглицкий, – поспешил с ответом Андрей Григорьевич Савин, дипломат настолько же опытный, как и царедворец. – Пользовал самых знатных и именитых господ в Лондоне.

– Нишкни, Андрейка! – насупил брови царь. – Пусть немчин сам говорит.

Чужеземец поклонился с церемонной учтивостью, чуть ли не до кремлевских плит, и уверенно заговорил, путая русские слова с английскими и немецкими. Он вещал скороговоркой, что некогда лечил даже саму королеву Елизавету Английскую и что почтет великой честью быть теперь лейб-медиком властителя Руси.

При упоминании Елизаветы Иван Грозный, не все уразумевший из сказанного, самодовольно осклабился:

– Так! Королева аглицкая зовет меня в своих грамотах «дорогим братом, императором и великим князем», а сама подписывает: «Любезная сестра»… Какие хвори умеешь лечить, Елисейка? Пошто прибыл?

Лондонский «дохтур» отступил, шаркая, на два шага и сделал широкий знак рукой. Тут же из темного предела освещенной свечами палаты появились двое слуг, которые несли за кованые ручки весомый дорожный сундук. Иностранец показал, куда его поставить – прямо перед царским престолом. Полез за пазуху, словно не замечая, как напряглись Малюта Скуратов и его ближние опричники, стоявшие у трона. Достал толстый ключ, но открыть ларь не успел.

Начальник опричников Малюта встал стеной на пути: ударил стальным кулаком по замку и снес его вместе с ушками.

Немчин не испугался, даже не вздрогнул – только словно остекленел, затаив дыхание. Выдохнул полной грудью, натужно выгнав воздух из легких, и бережно приподнял скрепленную медными пластинами крышку сундука. И запрокинул ее, выдержав заметную паузу. Перед взорами присутствующих предстали тесные ряды разноцветных, разнокалиберных склянок, заигравших цветными боками и гранями при свечах.

– Что сие значит? – не сдержал любопытства царь Иван.

– Poisons. Only poisons… – Высоким голосом ответил, сглотнув слюну, лондонский лекарь.

– Это яды. Только яды, великий государь, – услужливо перевел с английского Савин.

И ощутил, как по желобку на его спине предательски побежал под стеганым кафтаном холодный пот. Дипломату и политику, прошедшему, казалось бы, сквозь огонь, воду и медные трубы, стало страшно. Он запоздало почувствовал и опасность, которой подвергал всех в зале Малюта, если бы от его молодецкого удара разбилась хоть одна из склянок, и жуткий смысл этих слов, означающих предшествие новых испытаний для русской земли…

Сундук, привезенный Бомелиусом, новым «медикусом» царя, в посольском обозе из Европы в Москву, стал тем самым ящиком Пандоры, из которого разлетелись по Руси самые отъявленные яды. Если подсчитать количество жертв Ивана Грозного, уничтоженных отравлением, можно без угрызений совести прийти к выводу, что этот человек – по нормам сегодняшней цивилизованной жизни – с лихвой был бы достоин пожизненного заключения. Или – тройного, четвертного, как практикуют в Соединенных Штатах. Впрочем, современные медики и другие всевозможные эксперты, изучавшие русскую историю середины XVI столетия, утверждают, будто Иван IV был хроническим параноиком, чья болезнь заметно обострилась к тридцати годам. Это означает, что еще примерно четверть века страна жила в атмосфере разнузданной, ядовитой паранойи великого князя Московского, провозгласившего себя первым царем «всея Руси».

О насильственной смерти первой русской царицы писал церковным властям и сам Иван IV. Впрочем, он много лет использовал этот факт как повод для расправы с неугодными ему боярами. Так было ли на самом деле это отравление или нет? «Несомненно, было», – заявили эксперты-криминалисты, проведшие несколько лет назад исследования костных останков царицы и ее волос. По итогам анализов все стало очевидно: молодая женщина была отравлена сулемой – солями ртути. И ядовитый металл был введен, вопреки некоторым утверждениям, вовсе не с медикаментами (в псевдолитературе «научпоп» бытует версия о том, что царь перезаражал всех своих жен сифилисом). Царица не могла накопить столь значительную массу вредного вещества через лекарства и косметику.

Второй женой царя Ивана стала представительница одного из северокавказских народов – черкесская княжна Мария Темрюковна. Как писал об их брачной церемонии англичанин Джером Горсей: «Обряды и празднества, сопровождавшие эту женитьбу, были столь странными и языческими, что трудно поверить, что всё происходило в действительности».

Темпераментная царица из Кабарды, отличавшаяся неуёмной ревностью и замучившая царя нескончаемыми упреками, вскоре отправилась к праотцам вслед за своей предшественницей. И в этой смерти Иван Грозный не преминул обвинить царское окружение. Тем более что идею о том, как надо расправиться с ним, царю подсказала сама жена-горянка, отнюдь не отличавшаяся голубиным нравом. Мария, крещеная в Кремле в честь Марии Магдалины, посоветовала мужу по образу и подобию диких нукеров ее отца Темрюка создать опричнину – личную гвардию самодержца. Безнаказанную и не знающую пределов, подчиняющуюся исключительно самому государю. Ивану идея понравилась. Тем более что царь все время повторял обвинение боярам в отравлении Анастасии и в их намерении отравить его детей.

Руки у царя-отравителя были теперь совершенно развязаны, и тут еще в Москве – как по заказу – появился залетный английский маг и астролог. Тут необходимо небольшое отступление.

Русский посол Андрей Савин, опытный политический игрок, выручая Элизеуса Бомелиуса, сына нидерландских беженцев в Германии, из лондонской тюрьмы, куда он попал с подачи местного архиепископа за шарлатанство и долги, знал, что Иван Грозный «неровно дышит» к ядам. Царь регулярно травил не только тех, в ком видел своих потенциальных конкурентов, но и их семьи. Так, был под корень уничтожен род Старицких, последних удельных князей, ближайших родственников царской фамилии. Трудно верить русским летописцам той поры, мне кажутся более правдивыми заметки иностранных наблюдателей. И большинство из них уверено, что Старицких – князя Владимира, его жену и двух детей – отравили. Царь вызвал всю эту семью к себе в Александрову слободу и поставил перед ними на стол чашу с ядом: «Слыхал я, хотели вы меня отравить. А теперь вот сами пейте».

И «гости дорогие» выпили – молча, не ропща, до дна.

Тиран ввел в практику новые правила. Теперь служилые люди в обязательном порядке давали перед крестом клятву Грозному: «Мне над государем моим царем и над царицею и над их детьми, в еде, питье и платье, и ни в чем другом лиха никакого ни учинять и не испортить, зелья лихого и кореньев не давать и не велеть никому давать, и мне такого человека не слушать, зелья лихого и кореньев у него не брать; людей своих с ведовством, со всяким зельем и кореньем не посылать, ведунов и ведуний не добывать на государское лихо…» В каком еще государстве чиновники клялись на Библии, что не будут травить ядом своего правителя?

Лондонский лекарь Элизеус Бомелиус, ставший в Москве Елисеем Бомелием, почувствовал себя при дворе Ивана Грозного словно рыба в воде. И отравления в Кремле пошли, как снег в январе. В народе заговорили про «лютого волхва», по чьей воле «на русских людей царю возложи сверепство, а к немцам на любовь преложи». Бомелий не только лечил царя, составлял для него гороскопы, но и приготовлял яды по заказу Ивана Грозного. Особенно ему было по душе умение Бомелия насылать смерть на людей в заранее указанное, точное время. Как писал историк и писатель Николай Карамзин, создатель монументальной «Истории государства Российского»: «Злобный клеветник Бомелий составлял губительное зелье с таким адским искусством, что отравляемый издыхал в назначенную тираном минуту».

Грозному доставляло особое наслаждение самолично вручать жертве кубок с ядом. По подсказке своего ручного «мага Елисея», которого возненавидела вся Московия, царь завел чаши, вырезанные из ядовитого плюща. Как удобно: наливаешь в них вино, подождешь, пока оно настоится-пропитается ядом, угощаешь любезного гостя – и крышка ему!..

Но особенно царю нравилось сначала пытать, а потом собственноручно давать приговоренному к смерти сосуд с отравой. Своего ближайшего охранника спальника – был на Руси такой высокий титул – Григория Грязного Иван после истязаний горячим металлом напоил ядом по обвинению, будто он отравил третью по счету царскую жену Марфу Собакину. Дескать, опричник был в нее тайно влюблен. Исследование ее костных останков, проведенное в XXI веке, показало, что в молодом организме «царской невесты» (вспомните одноименную прекрасную оперу Римского-Корсакова!) – она умерла в девятнадцать лет и пробыла царицей лишь пятнадцать дней – содержание свинца было превышено в 20 раз, а мышьяка – до 5 раз.

Официально же было заявлено, что Марфу «извел Дьявол». Лукавого, понятное дело, наказать было невозможно, поэтому Грозный казнил на всякий случай двадцать человек из своего окружения, включая и некоторых родственников Собакиной. Царь не жалел никого: отравлены один за другим – по строевой шеренге – сто заподозренных в измене опричников, с подачи Бомелия отдан под суд и умерщвлен архиепископ Леонид, компанию ему составили монахини, которых объявили «ведьмами-отравительницами»…

Первый русский царь, надо признать, был большим мастером находить любых виновных в отравлениях, кроме себя. В его представлении, если травили московитов не царские вельможи, то… евреи! Да-да, Иван Грозный был записным антисемитом! Вот что он сообщал польскому королю Сигизмунду-Августу: «Мы к тебе не раз писал о лихих делах от жидов, как они наших людей от христианства отвадили, отравные зелья к нам привозили и пакости многие нашим людям делали».

Вероятнее всего, под «отравными зельями» подразумевались заграничные лекарства, настолько экзотические в восприятии русских, что их сочли опасными. Это подтверждает и тот факт, что при правлении в Польше короля Сигизмунда Старого «евреи брестские были выгнаны из Москвы, и товары их сожжены за то, что они привозили продавать мумею[61]».

Четвертая и пятая жены царя, как и предыдущие, навсегда упокоились тоже без хронических болезней. Сочтены были и дни существования самого Бомелия, который явно заигрался в роли придворного злого волшебника. В 1579 году Иван Грозный потребовал от Бомелия предсказать будущее его рода.

Заморский маг, как происходило и раньше, заученно выступил в роли пророка. Совершил несколько многозначительных магических пассов, затем приложил руки к хрустальному шару и забился в судорогах. А затем!.. То ли звездочет был пьян, то ли устал изо дня в день нести сумасшедшему государю совершенную чертовщину. А может, изгнанный из Лондона доктор и в самом деле был новым Нострадамусом, а талант – как не зря говорят – сильнее чувства самосохранения? Во всяком случае, он взял и заявил во всеуслышание, что вторая жена старшего сына царя умрет при родах, самого же царевича Иван убьет собственноручно. Да и младший царевич Федор не проживет долго, сгубят его бояре. И самое страшное: древний и славный род Рюриковичей более не продолжится, кончится – и начнется Великая Смута. Яды будут множиться и самовольно царствовать на Руси, лютые яды!..

Царь сначала ушам своим не поверил, а потом пришел в неистовую ярость. Запустил в Бомелия массивным серебряным кубком. Так, что после этого колдун три дня отлеживался. Затем пришел в себя и понял: самым разумным исходом при таком раскладе будет поскорее бежать подальше из Московии. Чародей сговорился с псковскими боярами, неизменными недругами Грозного, и попытался с их помощью скрыться. Но не тут-то было: на границе стрельцы схватили Бомелия и в кандалах отдали на попечение Малюте Скуратову, «верный пес государев» сам не столь давно до смерти боялся коварного «аглицкого медикуса».

И тут пошло-понеслось самое интересное! Под пытками Елисей Бомелий принялся оговаривать всех подряд и, наконец, признался, что готовился отравить царя. А заодно – и всю Русь-матушку, где он заработал кучу денег и которую при этом глубоко ненавидел. Что произошло потом с царским ведьмаком-отравителем под торжествующее улюлюканье толпы на Болотной площади, описано у англичанина Джерома Горсея, жившего тогда в Москве: «Ему выворотили из суставов руки, изрезали спину проволочными плетьми, потом в этом виде привязали к деревянному столбу и поджаривали, наконец, еле живого посадили на сани и повезли через Кремль, где он тотчас умер».

Маленькая деталь: когда опричники его поджаривали на вертеле на глазах у собравшихся на сочное зрелище москвичей, Бомель успел проклясть царя-отравителя. Крикнул так, что все окрест услышали: «И царь вскоре умрет от яда!»

Грозного это впечатлило до глубины его темной души. Царь не скрывал, что верил в силу чародея, и принял его предсмертное витийство очень озабоченно. Первым делом потребовал от главы Аптекарского приказа Богдана Бельского подыскать нового «медикуса». Им стал Иоанн Ейлоф – голландский анабаптист Джованни Эйлоф. Теперь новый иностранец отвечал за здоровье царя, а заодно и за смерти людей из его окружения. И, никак не скрыть, неважно это делал. Прошло всего несколько лет после проклятия Бомелия, как Грозный подозрительно заболел: весь распух, и внутренности его начали гнить… От царя исходил такой отвратительный запах, что находиться рядом с ним не было сил. Тело покрылось волдырями, ранами и пролежнями. Вызвали в Кремль западных врачей – бесполезно. Привезли шаманов с Севера – тоже пустое, нет Ивану облегчения…

Великий государь разлагался прямо на глазах у своих подданных. Царь был убежден, что так срабатывает «долгоиграющий» яд Бомелия, ведь Елисейка умел убивать по расписанию. Русский кесарь решил поправлять свое здоровье с помощью драгоценных камней-антидотов, как когда-то римские императоры и византийские басилевсы. Вот как рассказывает о посещении сокровищницы Ивана Грозного англичанин Джером Горсей, по одним источникам – купец, по другим – дипломат (скорее всего, просто британский шпион). Великий государь прочитал гостю целую лекцию по геммологии от отравлений:

«Вот прекрасный коралл и прекрасная бирюза, которые вы видите, возьмите их в руку, их природный цвет ярок; а теперь положите их на мою руку. Я отравлен болезнью, вы видите, они показывают свое свойство изменением цвета из чистого в тусклый, они предсказывают мою смерть… Взгляните на эти драгоценные камни. Этот алмаз – самый дорогой из всех и редкостный по происхождению. Я никогда не пленялся им, он укрощает гнев и сластолюбие и сохраняет воздержание и целомудрие; маленькая его частица, стертая в порошок, может отравить в питье не только человека, но даже лошадь».

И еще: «Принесите мой царский жезл, сделанный из рога единорога, с великолепными алмазами, рубинами, сапфирами, изумрудами, другими драгоценными камнями большой стоимости; жезл этот стоил мне семьдесят тысяч марок, я купил его у Давида Говера, доставшего его у богачей из Аугсбурга. Найдите мне несколько пауков…» Он приказал своему лекарю Иоанну Ейлофу обвести на столе круг: пуская в этот круг пауков, он видел, как некоторые из них умирали. «Слишком поздно, он (то есть жезл) не убережет меня теперь». Так оно и случилось.

Надо сказать, что русский царь-маньяк был далеко не единственным из сильных мира того, кто верил в магическую силу «рога единорога» как антидота. В Средние века считалось, что против ядов успешно действуют змеиные зубы и язык, а также некоторые драгоценные камни, особенно – рубины и алмазы. Считалось, что они меняют цвет, когда находятся рядом с ядами. Волшебными амулетами от отравлений были и чаши из яшмы или горного хрусталя, люди верили, что при контакте с ядом они темнеют. Но ничто, поистине ничто было не сравнимо в восприятии поколений того времени с рогом «инкорна», или «ликорна» – так по-латыни и по-французски называли мифических, никогда не существовавших животных. Ибо рог ликорна считался идеальным антидотом.

Первым, кто упомянул об удивительных способностях единорога, был древнегреческий историк второй половины V – начала IV вв. до н. э. Ктесий, который семнадцать лет отслужил лекарем при персидском дворе. В «Описаниях Индии» он утверждал, что каждый, кто выпьет воды или вина из рога этого животного, никогда не будет подвержен болезням. Дескать, водоем, в котором купался «инкорн», никогда не зацветет и не покроется тиной. Порошок же, соскобленный с его единственного рога, способен спасти от смертоносного яда. Повествование Ктесия о виденных им стремительных «индийских ослах» с одним рогом на лбу (может, прообразом их являлись среднеазиатские степные сайгаки?) было пересказано и великим Аристотелем, основоположником естественных наук, в его «Истории животных».

Не удивительно, что властители Европы соревновались между собой в обладании «рогами единорогов». Особенно изощрялись римские понтифики, ведь в сочинениях христианских писателей это животное фигурировало как символ Благовещения и Боговоплощения, как одна из эмблем Девы Марии.

Люди Средневековья верили, что от одного только прикосновения к «рогу единорога» яд «горячей природы» закипает, а «холодной природы» – начинает дымиться. А сам рог запотевает при приближении к отраве. В сокровищнице папы римского Бонифация VIII хранились четыре «рога единорога». Понтифик Юлий III, живший в XVI веке, не пожалел отдать немецкому торговцу за «рог единорога» 12 тысяч экю – космическую сумму по тем временам! А королева Елизавета I Английская приобрела рог за 10 тысяч фунтов. Считалось, что от частого применения – а «рог единорога» опускали в предположительно отравленный напиток или прикладывали его к подозрительному блюду – антидот сокращается в размерах. Так, во всяком случае, утверждал папа Лев Х из флорентийского семейства, славного наследственным искусством ядов. Впрочем, этого понтифика, в миру – Джованни Медичи, «рог», купленный за год до смерти папы, в 1521 году, вовсе не спас от смертоносного отравления.

По всей Европе процветала торговля чашечками и другими сосудами, как убеждали покупателей лавочники, из этого волшебного рога, можно было подумать, будто на единорогов велась систематическая охота (на самом деле это была заурядная коровья или свиная кость). На одной европейской миниатюре XV века изображён святой Бенедикт, отказывающийся от милостиво подаваемого ему куска хлеба: средневековый читатель, узрев рядом со святым единорога, мог догадаться, что хлеб был отравлен, а святой с помощью Божьей – точнее, единорога-антидота – это угадал. Символично, что фигурку единорога помещали в странах Европы над аптеками. Создавались и многочисленные картины с ним: единорог изображался средневековыми художниками то милым жеребенком миниатюрнее пони, то жуткой бестией, способной сразиться на равных со львом и пропороть живот слону.

К 1600 году в Европе насчитывалось, по крайней мере, двенадцать цельных «рогов единорога». Один из них – московский царский скипетр, захваченный поляками в Смутное время. Как сообщали польские очевидцы – «из цельной кости единорога, осыпанный яхонтами, он затмевал все драгоценности в мире». Литовский офицер Самуил Маскевич в 1614 году сообщал в своих «Дневниках», что полякам за воинскую службу выдали в Москве две или три кости единорога – высокая оценка ратного труда наемников! Адам Жолкевский, один из предводителей польского воинства в дни Смуты, удивился, увидав, какие громадные «рога единорога» нашлись в оккупированной Речью Посполитой Москве. Шляхтич заметил, что цельного рога в других государствах он никогда не видывал, а вот московский царский рог купцы оценивали в 200 000 венгерских золотых дукатов.

Забавно, конечно… Ведь за рог магического «ликорна» принимали чаще всего бивень нарвала, крупного полярного морского животного, называемого еще зубатым китом или морским единорогом. Он попадал в средневековую Европу стараниями северных китобоев – скандинавов, гренландцев, исландцев. Добывали нарвала, ценимого за его жир, и русские поморы, бороздившие арктические просторы на своих плоскодонных «кочах». Тем более что воды Груманта – так русские называли остров Шпицберген – и северные берега острова Новая Земля были давно и прочно освоены беломорскими мореходами.

А теперь о главном: китовый «мегазуб» океанского обитателя высоких широт порой достигает в длину трех метров и весит до десяти килограммов! Отсюда – и знаменитый посох-антидот Ивана Грозного, и папские драгоценные жезлы… Но бывало и так, что за «рог единорога» мошенники выдавали и бивни сибирского мамонта, и даже рога африканского носорога, которые сбывались жаждущим защититься от ядомании за баснословные деньги.

И вот ту необходимо небольшое уточнение. Не исключено, что у Ивана Грозного был совершенно уникальный посох – из рога… сибирского носорога! Это гигантское, давным-давно вымершее животное кочевало по пространствам Евразии где-то около 40 тысяч лет назад. С началом Ледникового периода началось сокращение пастбищ, но некоторые особи могли попасть в западню – свалиться, скажем, в яму или потонуть в болоте – и замерзнуть навсегда во льду. Вместе с мамонтами их находили в Сибири. Почему бы посоху первого из царей не быть выполненным именно из рога сибирского единорога? Не путать его с доисторическим шерстистым носорогом! Эласмотерий или сибирский единорог был его куда крупнее: длина – до 6 метров, высота – до 2,5 метра, вес – до 5 тонн. Главная особенность – крупный куполообразный вырост на лбу, на котором находился длинный, более 1,5 метра, массивный рог. Из такой штуки можно было вырезать любой царский посох.

Впрочем, кремлевского тирана легендарный единорог не спас. 18 марта 1584 года, когда царь, играя против Бельского, обдумывал очередной ход за шахматной доской, Ивану Грозному стало плохо. Среди придворных началась паника: кто-то послал за водкой, кто-то – за врачом… А полумертвый царь, смердящий, немощный, потребовал священника. Тот совершил над этим живым трупом обряд монашеского пострижения и окрестил нового «слугу Божьего» Ионой. За православным ритуалом пристально наблюдали со стороны «медикус» голландец Ейлоф и глава Аптекарского приказа Богдан Бельский, племянник главного опричника Малюты Скуратова.

– Лекарство! – скомандовал Бельский, когда седой, мокрый от волнения попик наконец-то отошел от царского скорбного ложа.

Голландец накапал в кубок лавандовой воды. Скользнул взглядом по вельможным лакеям, демонстративно суетящимся у изголовья обессилевшего монарха, и, прикрываясь ото всех локтем левой руки с зажатым в ней сосудом, влил в лекарство один из ядов, оставшихся от пресловутого Бомелия:

– Пей, великий государь!..

Цыси. Вам это имя говорит что-нибудь? Вовсе нет? Ничего ровным счетом!.. Тогда слушайте.

Во всех концах Земли существовали монархи, которые восходили на трон и царствовали благодаря ядам. Им обязана была в Китае своей головокружительной карьерой и Цыси. Начав взрослую жизнь обыкновенной маньчжурской наложницей, Цыси, будучи от природы бойкой и сообразительной, подружилась с императрицей Цыань. Та была младше неё на год, но никак не могла родить императору наследника. Однажды Цыси спасла жизнь императрицы, распознав в её бокале яд (по одной из версий, Цыси сама его туда и ввела). И вскоре последовала благодарность: император Сяньфэнь решил, что ему срочно нужен наследник и предложил императрице, не способной рожать, выбрать для этого наложницу. Цыань остановилась на Цыси. Таким образом, девушка перешла в ранг Драгоценных наложниц (второй ранг, следующий за самой императрицей).

В 1856 году Цыси дала свет мальчику, наречённому Цзайчунь. Многие историки считают, что на самом деле ребёнок был рождён молодой служанкой Чуин, убитой сразу после родов. Статус матери наследника престола усилил влияние Цыси при пекинском дворе. Постепенно император передавал ей всё больше полномочий, благодаря чему она стала фактически правительницей Китая.

Не напрасно утверждают, будто безраздельная власть развращает безраздельно. Цыси очень хотела именно такой власти, но на пути к ней стояла вдовствующая императрица Цыань. После смерти Сяньфэня она стала регентшей вместе с Цыси. По праву. Но кого волнуют умозрительно-казенные права? Тем более что политическая власть в равной степени принадлежала обеим женщинам, однако статус Цыань был все равно выше. Это она занималась молодым императором, который больше прислушивался к ней, чем даже к своей официальной биологической матери. С этим Цыси решила разобраться и – побыстрее!

8 апреля 1881 года Цыань скончалась от пищевого отравления. Маленькая деталь: за несколько часов до ее смерти Цыси послала императрице лепёшки из отварного риса. А запила их Цыань наваристым бульоном, который Цыси тоже приготовила собственными нежными ручками.

После устранения императрицы бывшая наложница вошла во вкус: травила неугодных и во время придворных трапез, и у себя дома, куда приглашала дорогих гостей. Никакие ухищрения жертвам не помогали: ни серебряные пластинки, которыми они проверяли пищу (думали, что, если еда отравлена, пластинки должны темнеть), ни евнухи, которых первыми заставляли пробовать блюда, ни истовые молитвы богине Гуаньинь, небесной защитнице от ядов… Зная о смертоносном увлечении Цыси, ставшей императрицей, некоторые пекинские вельможи завели целый синклит аптекарей, каждый – со своим замечательным противоядием. Пу И, внучатый племянник Цыси и последний император Поднебесной, свергнутый сначала японцами, а потом и маоистской революцией, вспоминал в своих мемуарах, что он приступал к еде только после того, как его пищу отведает младший брат.

Пу И стал императором, когда ему едва исполнилось два года. А его предшественника Цзяйтяня, он же – Гуюнсюй, племянника Цыси, усыновленного ею, отравительница уничтожила как опасного реформатора. Официальной причиной смерти объявили, как нередко бывает, туберкулез. Однако в 2008 году китайские ученые опубликовали материалы исследования останков молодого императора, согласно которым Гуансюя в действительности отравили мышьяком.

Поразительно, но факт: отравительница-рецидивистка пережила свою последнюю жертву всего на один день. Через сутки после смерти императора, объявленного ею «недостойным сана», Цыси тоже отправилась на тот свет. Формальной причиной ее смерти назвали дизентерию, однако, на мой взгляд, возможен и другой исход. Или Цыси стала жертвой неизвестных нам мстителей, действовавших ее же методами, или у императрицы, которой перевалило на восьмой десяток, вдруг запоздало заговорила совесть, и она решила утопить в яде угрызения своей совести?..

В тихом западном курортном городке Даргейте под вывеской фармацевтического центра нацистский военный преступник доктор Хасс заканчивает работу над новым психохимическим оружием массового поражения – газом RH. В малых дозах он стимулирует интеллектуальный потенциал человека, в больших – превращает его в послушного идиота, довольного любой формой существования. Разоблачить гитлеровского палача поручено советскому разведчику-нелегалу Константину Ладейникову…

Так начинался вышедший на экраны стран соцлагеря в конце 1968 года фильм режиссера Саввы Кулиша «Мёртвый сезон» с литовцем Донатасом Банионисом в главной роли. «Мёртвый сезон» стал первой советской картиной, посвящённой деятельности КГБ в годы холодной войны. Сюжет не придуманный, за основу взята биография знаменитого советского разведчика-нелегала Конона Молодого, много лет работавшего в Англии под именем Гордона Лонсдейла.

Я не случайно вспомнил об этом прекрасном кинодетективе, в котором снималось настоящее созвездие прибалтийских актеров: кому, как не им, приходилось изображать для советских обывателей «западную жизнь»? Дело в том, что полковник Молодый, он же – процветающий лондонский бизнесмен Лонсдейл, в числе других сведений о британском военно-промышленном комплексе поставлял в Москву и донесения о работе секретной лаборатории ядов в Портон-Даун.

Маленькая деталь с большим значением: это буквально в двух шагах от Солсбери, где были отравлены в начале 2018 года российский шпион-перебежчик Скрипаль и его дочь Юлия. И вот что странно! Европейская пресса на все лады муссирует похождения в Солсбери неких засланных с Лубянки Петрова и Боширова, «агентов Путина» и «отравителей», но при этом совершенно оставляет ad marginem существование местного полигона ядов в Портон-Дауне. А зря!.. Ибо специфика этой засекреченной лаборатории, как и ее история, достойны подробного описания.

Именно здесь в годы Первой мировой войны начались испытания британского химического оружия. И во время Второй мировой исследования в CDES (Chemical Defence Experimental Station) были сосредоточены на нем. Прежде всего – на нитрогене мустарды (азотистых аналогах иприта) и на нервно-паралитических отравляющих веществах вроде высокотоксичного фосфорорганического зарина. До победы над Германией он был не известен странам Антигитлеровской коалиции.

В середине прошлого века, по некоторым сведениям, в Портон-Дауне проходили и испытания действия ЛСД, сильнейшего психотропного вещества. Страшные опыты с ядами проводились не только на животных, но и на людях. Так, в 1953 году двадцатилетний рядовой военно-воздушных сил Британии Рональд Мэддисон скончался после эксперимента с зарином. Сообщалось о хранении в лаборатории и самых агрессивных вирусов в мире, таких, как лихорадка Эбола. А в 2008 году британская газета The Daily Mail написала, что в Портон-Дауне даже исследовали тела инопланетян, погибших при крушении космического корабля. С марсиан, конечно, взятки гладки, а вот полсотни английских ветеранов в 2006 году заявили, что пострадали от экспериментов в лаборатории. Минобороны Британии согласилось им выплатить компенсацию, но признавать ответственность за ущерб отказалось.

Ядовитый полигон в Портон-Дауне – солидное учреждение: два ряда колючей проволоки, контрольно-следовая полоса, поле солнечных батарей, автостоянка мест на пятьсот, два открытых, доступных для прессы научных производства – вакцины от сибирской язвы и средства от лучевой болезни… Именно здесь сумели определить, что будущего президента Украины Виктора Ющенко отравили ядом якобы из России. Тут и наполнили какой-то гадостью пробирку госсекретарю США Колину Пауэллу, сумевшему убедить Запад в наличии оружия массового поражения в Ираке – как оказалось, несуществующего.

Леса вокруг имеют репутацию смертельно опасных: здесь без признаков жизни регулярно находят ученых, которые поставили себя на службу дьяволу… Советский ученый-микробиолог, генерал-майор Владимир Пасечник в восьмидесятых годах возглавлял ленинградский Институт особо чистых биопрепаратов[62]. В 1989 году, будучи в командировке во Франции (велись переговоры с заводом в Тулузе о поставках в СССР оборудования для химических лабораторий), он выдал секретную информацию и попросил политического убежища у Великобритании. После чего перебрался жить в Солсбери, сотрудничал с лабораторией в Портон-Дауне.

В 2001 году Пасечника нашли мертвым в его доме. По официальной версии, он погиб в шестьдесят четыре года от инсульта, хотя знавшие перебежчика люди отмечали его прекрасную физическую форму. Сын микробиолога Никита Пасечник убежден, что его отца отравили российские «органы». Однако некоторые издания связали кончину Пасечника с чередой смертей других ученых, умерших в окрестностях Солсбери в начале Миллениума.

Сотрудник лаборатории в Портон-Дауне доктор Дэвид Келли, допрашивавший Пасечника после его побега из СССР, а в дальнейшем сознавшийся, что пресловутая пробирка с иракским оружием массового поражения – дешевая фальшивка, был найден мертвым в лесу близ ядовитого полигона в 2003 году. Британские журналисты сообщали, что чуть ли не за день до смерти ученый передал им данные о сфабрикованном поводе для вторжения в Ирак, а в день смерти в его доме были замечены офицеры натовских спецслужб. Не прошло и двух лет, как сотрудничавший с Келли американский ученый Ларри Форд застрелился в Калифорнии. Плюс еще преемник Келли в лаборатории Пол Норман разбился в 2004 году на частном самолете…

Всего же в 2001–2002 годах одиннадцать ученых умерли в течение полугода при странных обстоятельствах. Все они тем или иным образом были связаны с разработкой бактериологического оружия. Бывают же совпадения… А что если монополия на отравления принадлежит не только КГБ, как уверенно утверждают на Западе?

Покушение на Сергея Скрипаля – в числе этих энигм в масштабах провинциального Солсбери с его окрестными ядами. В Великобритании сделали из этого события настоящий казус белли по отношению к России. А событие-то – мутное, неясное и весьма противоречивое. Вопросов тут больше, чем ответов. Не желаю вступать в полемику по поводу причастности или нет к отравлению экс-полковника ГРУ и его дочери российских спецслужб (их работа и в самом деле частенько бывает топорной). Поставлю только несколько вопросов, без ответа на которые трудно вообще рассуждать о «руке Москвы» в Солсбери.

Кто они – «Александр Петров» и «Руслан Боширов», которых опознали британские спецслужбы? У меня складывается твердое впечатление, что они – кто угодно, но только не российские профессиональные разведчики. Настолько покушение на Скрипалей было организовано и проведено грубо и беспомощно – средь бела дня, под прицелом камер наружного наблюдения, с дурацкими паспортами, оформленными чуть ли не под одним номером и чуть ли не на один казенный адрес, с демонстративным шлейфом следов, которые они оставляли повсюду на своем пути в Англии… Я от всей души поздравляю Запад: если у Путина такие джеймсы бонды, Европе и Америке бояться «грозной России» ничуть не стоит.

Удивительно только, как эти двое чудиков, поначалу смахивавших на пару влюбленных «голубых», а потом оказавшихся бизнесменами, точнее – торговцами «витаминами и протеинами», любящими туризм (так они представились по российскому телевидению – полный бред, конечно), вообще сами не погибли к чертовой матери, если они действительно были отравителями? Для того, чтобы безвредно для себя обработать отравой ручку двери Скрипалей, им надо бы было натянуть специальное обмундирование и предусмотреть – как минимум – противогазы, резиновые перчатки и сапоги… Такой импровизированный «хеллуин» надолго бы стал памятным событием в маленьком Солсбери.

Мой французский коллега, работающий в Москве, когда я поведал ему о мучающих меня вопросах по поводу отравления Скрипалей, сразу обрезал меня: «Эти странные русские всегда задают неудобные вопросы, чтобы посеять сомнения и запутать дело!..» Я же ответил, что в Европе боятся неудобных ответов, которые куда опаснее таких же вопросов.

Например:

Где сейчас Сергей и Юлия Скрипаль? Если – в Великобритании, а не у антиподов в Новой Зеландии, как проскользнуло в прессе, почему они скрываются от журналистов? При таком яром желании Терезы Мэй, а следом – других лидеров Великобритании и остальных стран НАТО раскрутить на Западе антироссийскую истерию, почему бы англичанам не организовать широко медиатизированную пресс-конференцию Скрипалей? По телевидению, по интернету! На весь мир!.. Если же Сергей Скрипаль сделался инвалидом после покушения (прошло сообщение, что он существует со специальной трубкой – стомой – в горле), дайте его жалостливое фото на больничной койке. Такой снимок нанесет путинскому режиму куда больший урон, чем все антироссийские декларации западных политиков… А то складывается твердое впечатление, будто британское правительство тщательно прячет шпиона-двойника и его дочь, боясь обнародовать реальную историю, которая станет решительно отличаться от официальной, старательно раздутой на Западе версии.

Skripal forever – дело об отравлении Сергея Скрипаля долгоиграющее, я абсолютно уверен в этом. Еще немало подробностей выплывет на поверхность, и они доставят, убежден, немало неприятностей самым разным людям, включая и сильных мира сего. Как говаривал сталинский прокурор Роман Руденко: «Главное в расследовании – не выйти на самих себя». В Москве ли, в Лондоне или еще где-то?..

Экс-полковник ГРУ Скрипаль, хоть и являлся «сбитым летчиком», вовсе не был «севшей батарейкой», как его представляют некоторые журналисты. Он не зря жил в доме, подаренном ему британской разведкой. Еще минимум у четырех разведок стран – членов НАТО он подвизался консультантом и к тому же работал на известную фирму частной разведки «Орбис» в Лондоне. Ее создал Кристофер Стил, бывший начальник русского отдела МИ-6 и куратор Скрипаля в бытность его «кротом» в ГРУ.

Фирма Стила знаменита тем, что по заказам различных структур (в том числе ФБР) расследовала острые темы, связанные с мафией и с коррупцией в России. Фирма также запустила знаменитое досье на Трампа – досье Стила – о вмешательстве Кремля в выборы президента США. Остальное известно: к расследованию спецпрокурора Мюллера в Штатах привело досье Стила. В его написание внес свою лепту и Скрипаль. Надо сказать: оно вызвало крайнее раздражение у Путина, он публично назвал авторов досье «людьми, у которых нет никаких моральных ограничений», которые «хуже чем проститутки». Не говоря уже о том, что у Сергея Скрипаля, ранее работавшего от ГРУ в Испании, были давние счеты с прописавшимися там российскими организованными преступными группировками. Как говорится: мафия вечна.

В общем, существует немало версий о том, кто бы мог покуситься на жизнь Скрипаля, а заодно – и его дочь. Гипотезы могут быть связаны и с ядовитым полигоном под Солсбери. Развязка химического детектива со Скрипалями и иже с ними, достойного пера Агаты Кристи, вполне способна привести как в штаб-квартиру ГРУ в Москве, так и к секретной лаборатории в Портон-Дауне. Только найдется ли в этом затянувшемся и засекреченном – со всех сторон – расследовании свой Шерлок Холмс?

Свершились «ядовитые» предсказания Елисея Бомелия – и для Ивана Грозного, и для тех, кто занимал московский престол после него.

Был отравлен ртутью, как теперь видно по его останкам, царь Федор, сын – наследник Грозного, последний из Рюриковичей. Не обошлось без яда и устранение царевича Дмитрия, самого младшего отпрыска Ивана Грозного от Марии Нагой, седьмой, незаконной по церковному праву жены царя. До того, как мальчик «упал на ножичек» в Угличе, царевича пытались отравить: подлили в напиток яду, но из кубка первой случайно выпила преданная кормилица Дмитрия. Добил яд и Бориса Годунова, потомка татарского мурзы Чета.

Годунов – при Грозном он был кравчим, то есть отвечал за чистоту подаваемых царю блюд и напитков – командовал страной два десятилетия: сначала как правитель, а позднее и как самодержец. Умер в 1605 году после застолья. Поползли слухи, будто царь Борис собственных злодеяний не выдержал – и сам принял яд, и ближних своих принудил. Вот как описывает в «Записках о России» смерть Годунова и его семьи Джером Горсей, восемнадцать лет беспрерывно пребывавший в России на английской службе: «Царь Борис Федорович, его жена царица, сын и дочь выпили яд, легли головами вместе, трое из них умерли сразу, а сын еще мучился, и некоторые видные люди из семьи провозгласили его царем…»

Вряд ли стоит к этой исторической версии однозначно прислушиваться как к достоверной. Тем более что на Руси началось Смутное время, и пошла война «подметных писем» между Московией и Речью Посполитой. Каждая из соперничающих сторон изощрялась в клевете и пасквилях, обвиняла противника во всех смертных грехах, включая и отравления. Впрочем, одна история в контексте старинных русско-польских разборок кажется мне особенно интересной. Хотя бы потому, что в самом начале VII столетия она предваряет ядовитую технику, проклятую человечеством в веке XX. А именно – ядовитые газы.

Прав оказался «лютый волхв» Бомелий: после казни над ним и Великая Смута на Руси началась, и яды в Московии стали множиться, как плесень в душном, глухом подвале. А горюшка-то русский люд испил под самое «Боженька, упаси»!..

Три года подряд – с 1601 по 1603 – летом не прекращались заморозки, а в сентябре выпадал и ложился снег. Люди в Московии не знали – не гадали, что причиной трех лет кромешного неурожая была так называемая вулканическая зима: 19 февраля 1600 года в южном Перу ожил вулкан Уайнапутина, и выбросы пепла и газа в атмосферу спрятали планету от солнца. Подобный антитепличный эффект, утверждают ученые, вызывается ядерной войной. Но русских людей, привыкших к морозам, тогда убивало другое: хронический голод, жертвой которого стали полмиллиона человек при всем населении страны около 8 миллионов. На фоне всеобщего хаоса – хозяйственной дезорганизации, бездарности и жадности властей, массового бандитизма, бродяжничества – из польских пределов появился новый спаситель-мессия: царевич Дмитрий. Венценосный отрок, чудесным образом воскресший, а, как утверждало его окружение, вовсе не зарезанный в Угличе царскими сбирами полтора десятилетия ранее.

В апреле 1605 года Борис Годунов скончался, и через два месяца Лжедмитрий – на самом деле это был беглый монах Григорий Отрепьев, принявший католичество у поляков и приведший в Москву их воинство, – торжественно вступил в столицу. Но речь пойдет не об оккупации Белокаменной ляхами и не о венчании на царство наглого авантюриста, а об отчаянной попытке царя Бориса, чувствующего близкую кончину, спасти кремлевскую власть. Разлагающаяся армия Годунова не могла противостоять польским панам, усиленным украинскими казаками, и царь решил прибегнуть к помощи ядов. И каких!

8 марта 1605 года, как сказано в летописи, «три инока» (монаха – на старорусском) прибыли в Путивль, где расположились войска Лжедмитрия. Задачей лазутчиков было проникнуть в окружение псевдоцаревича, но диверсантов опознали, поймали и принялись с пристрастием допрашивать. И тогда самый старший из трех сознался, как они должны были убить царевича: «У моего товарища есть в сапоге яд. Страшный яд. Если к нему прикоснуться голым телом, то тело распухнет, и человек в девятый день умрет». Более того, шпион раскололся Лжедмитрию. Оказывается, московскими лазутчиками были уже завербованы предатели в польском воинстве: «Твои приближенные решили яд положить в кадило и окурить тебя в храме этим ядом вместе с ладаном». Изощренную, невиданную ранее отраву и на самом деле обнаружили в сапоге у младшего инока…

Получается, что боевые отравляющие вещества современности – почему бы и не «Новичок»? – имели «летучего» предшественника в церковном кадиле еще пять веков назад. При советской власти, претендующей на мировое первенство во всем, бытовала ироничная поговорка: «Россия – родина слонов». Нет, млекопитающие из симпатичного отряда хоботных тут, по большому счету, ни при чем. Правильнее, наверное, будет: «Россия – родина ядов и единорогов».

На другой день после казни де Бренвилье вместе с пеплом над Парижем был развеян и прах маркизы. Интересно, долетел ли он до холма Бон-Нувель? Именно там расположилась и развернула свою деятельность по массовому отравлению парижан Катрин Дезе, она же – Катрин Монвуазен по прозвищу Ла Вуазен, известная в высшем обществе столицы Франции как знаток Таро и гадалка на картах.

Вдова галантерейщика-ювелира, привыкшая рассчитывать только на собственные силы, она сразу почуяла огромную потенциальную выгоду от умелого использования смертельных снадобий. Теперь она могла не только предсказывать наследникам близкий уход в мир иной их богатых родственников, но и получила возможность исполнять свои предзнаменования. Тем более что «группа реагирования», говоря армейским языком, была чаяниями Ла Вуазен давно сформирована. В нее вошли Ла Вигуре, супруга дамского портного, а по совместительству тоже гадалка и колдунья, горничная и профессиональная сводня мадам Филатр, ее хозяйка Мадлен Шаппелен, жена главного инспектора церковных налогов и учетчика королевских даров, и двое священников-расстриг: Лессаж, фокусник, шут и карточный шулер, а заодно и штатный любовник Ла Вуазен, и аббат Мариетт. Насчет святош: эти нищие коллеги мольеровского Тартюфа с энтузиазмом сотрудничали с Ла Вуазен в надежде если не обогатиться, то хотя бы наестся досыта.

Перечислять всех этих извращенцев не имеет смысла. Достаточно упомянуть аббата Турне, в дальнейшем казненного за изнасилование и за расчленение пятнадцатилетней девушки во время сатанинского обряда, и аббата Гибура, специализировавшегося для обрядов демонического заклинания на производстве хлебцев из теста, крови и экскрементов.

В клиентах дефицита тоже не наблюдалось. Дом Ла Вуазен на улице Борегар превратился в храм для магических представлений. Мистическая атрибутика, позаимствованная у кладбищенских сторожей и розенкрейцеров, тяжелые драпри на вечно прикрытых окнах, сама хозяйка в платье из бордового дорогого бархата с вышитым на нем золотым двуглавым орлом… В бледном свете канделябров, под заклинания на несуществующем языке… Под вкрадчивую музыку, звучащую из-за роскошных гобеленов…

Ла Вуазен не была записной красавицей, но умела себя искусно подавать, как бы сейчас сказали: пиарить. К тому же вокруг нее, представляющейся как «ангел смерти», витал – созданный ею самой – ореол тайны. Утверждали, будто чародейка использует для изготовления своих свечей человеческий жир, который покупает после казней на Гревской площади у городского палача. Неудивительно, что к колдунье потянулись дамы из высшего света, ищущие помощи не от Бога, а от дьявола.

«Для меня не существует невозможного!» – хвасталась Ла Вуазен. Все было поставлено на широкую ногу: прекрасный стол с яствами для гостей, дорогие вина… Фирменной церемонией ритуала, предлагаемого Ла Вуазен, стали так называемые «черные мессы» – сатанинские литургии, сопровождаемые человеческим жертвоприношением. Найти младенцев на заклание – это их кровь выпускали в «магическую чашу», которую ставили на тело обнаженной клиентки, – труда не составляло. Ведьмы, завербованные Ла Вуазен, – как определило следствие, их было четыреста! – или похищали новорожденных, или покупали их за медные деньги у проституток, или получали грудничков вовсе даром – от великосветских дам, скрывающих от мужей плоды своих альковных интрижек на стороне. Когда позднее, после начала расследования, провели обыски в саду особняка Ла-Вуазен, полиция обнаружила в земле более тысячи крошечных трупиков. Еще столько же младенцев было сожжено ведьмой в гончарной, обжигательной печи. Это были невинные малыши, принесенные в жертву сатане.

Сущий кошмар за четыре столетия до Освенцима и Бухенвальда! Колдунье было мало дьявольских литургий, больше всего она могла зарабатывать на отравлениях. Тут-то и пригодился яд в стиле де Бренвилье. На парижских улицах бойко шла торговля из-под полы пакетиками с порошкообразными зельями и склянками со всевозможной отравой. За десять тысяч ливров отравительницы брались отправить на тот свет кого угодно. Получается почти тайная организация, которая имела своих людей и в провинции. Как заявит потом на допросе беглый аббат Лессаж – рядом с этим проходимцем отдыхает «Хромой бес», знаменитый плутовской роман другого Лессажа, Алена-Рене, писателя! – гордящийся своей службой у Ла Вуазен: «Связи тех, кто занимался торговлей ядами, распространялись повсюду, даже за границу: в Германию, Швецию и другие страны».

За короткий период по неизвестным для родственников причинам в столице Франции скончалось около пяти сотен представителей знатных родов. Париж буквально парализовало страхом. Множество глав благородных семейств, доверяя теперь только себе, вынуждены были лично закупать продукты и самостоятельно готовить пищу, опасаясь предательства со стороны родных и близких. Флёр демонизма, который окружал происходящее бедствие, пронизывал французское общество, прежде всего – в Париже и в его окрестностях с многочисленными дворянскими поместьями, сверху донизу. Значит, подвергалась угрозе безопасность христианнейшего из государств, «король-солнце» это понял и начал действовать с удвоенной энергией.

10 апреля 1679 года Людовик XIV учредил из Версаля специальный трибунал: Огненную палату, или Палату Арсенала (она заседала в здании Арсенала). Раньше так назывался орган по преследованию инквизицией еретиков, которых отправляли на костер, теперь это был государственный инструмент по борьбе с серийными отравителями. Его возглавил Габриэль Николя де Ла Рейни, первый глава полиции Парижа. Он, назначенный королем генерал-лейтенантом, уверенно повел расследование, вошедшее в историю как «Дело о ядах». И с самого начала появились неопровержимые улики. Очень быстро из, казалось бы, банального скандала вокруг ядовитого «порошка наследования» выросло дело об отравлении самого государства и его непоколебимых устоев. А это уже политика!

Довольно долго сыщики Ла Рейни, несмотря на все их вящие старания, нападали лишь на мелкую сошку: на фальшивомонетчиков, умевших обрабатывать металлы и извлекать из них минеральные токсины, на проституток, травивших своих клиентов ради минутной добычи, на цыган, торговавших на рынках из-под полы поддельными ядами… Суета сует, потеря времени и дежурное наполнение и так перенаселенных тюремных камер. И вдруг «следакам» неожиданно улыбнулась удача!

На одном из званых ужинов в доме Ла Вигуре и ее мужа-портного мэтр Перрен, адвокат-неудачник, подрабатывавший полицейским осведомителем, встретил некую Мари Босс. Эта прорицательница и авантюристка, приняв изрядную дозу спиртного, увлеченная светской беседой с каким-то случайным кавалером, воскликнула в сердцах: «Еще три отравления – и я буду богата! Отличное ремесло!»

На следующее утро услужливый месье Перрен опрометью побежал в полицию и выложил все, что слышал у мадам Вигуре. В начале января 1679 года Мари Босс была арестована в собственном доме, среди персонажей «Дела о ядах», или – как его еще называли – «Дела о версальских отравительницах» оказалась и Ла Вуазен. Оставалось только взять ее с поличным, что и было сделано в марте 1679 года. В ходе расследования даже у парижских полицейских, повидавших немало кровавых преступлений, волосы вставали дыбом от подробностей, которые всплывали на допросах…

Список клиентов серийной убийцы был более чем впечатляющим. В их число попал даже граф Орлеанский, брат короля, трижды приходивший на прием к Ла Вуазен в поисках помощи. Там же фигурировал и знаменитый драматург Жан Расин, которого заподозрили в убийстве его жены. Плюс еще маркиза де Монтеспан, которая, будучи фавориткой «короля-солнце», использовала яды и колдовство для устранения соперниц в окружении короля и для удержания его при себе с помощью любовного порошка. Его, кстати, изготовили из компонентов яда де Бренвилье.

Она же после пытки водой («Пей, пей! Пока не лопнешь…») и перед казнью созналась, что готовила покушения на кардинала Мазарини и на Жана-Батиста Кольбера, министра финансов. Замышлялось отравление и самого Людовика XIV. Король чудом избежал смерти и от отравленного прошения, которое должна была в аббатстве Сен-Жермен передать ему Ла Вуазен. (По одной из версий, убийство короля заказывалось сгорающей от ревности маркизой де Монтеспан, которая соблазнила Ла Вуазен гонораром в пять тысяч экю.) Покушение сорвалось за два дня до ареста колдуньи. Это было уже слишком!..

«Король-солнце» счел большой глупостью выводить на дневной свет скандальное расследование, ведь при таком раскладе тень отравителей и отравительниц неизбежно бросалась на все великосветское общество Франции. Нельзя было далее ворошить этот клубок змей: ведь могли быть поколеблены устои абсолютизма, последствия этого скандала в государственном масштабе грозили превратиться в непредсказуемые. Тем более что в число подследственных попали восемь государственных советников и шесть докладчиков в Государственном совете. И в 1680 году, к огромному разочарованию Ла Рейни и его ищеек, следствие было сначала заморожено, а затем и остановлено. Никакой гласности!

Однако специально учрежденный трибунал действовал еще два года. Он рассмотрел дела четырех сотен лиц и решения вынес более чем спорные. Около шестидесяти персон, фигурировавших в деле, под сурдинку отправили в ссылку с сопроводительными тайными письмами за подписью Людовика XIV. Только тридцать шесть обвиняемых казнили, прежде всего – простолюдинок и простолюдинов. Им отрезали кисть руки, потом вешали и тела сжигали.

Многие же подозреваемые были отпущены или успели сбежать при немой поддержке тайных высокопоставленных друзей. Так, король лично организовал отъезд в Нидерланды графини де Суассон – Олимпии Манчини, пассии своей юности. Пожалел Людовик XIV и свою экс-фаворитку Франсуазу-Атенаис де Монтеспан, восьмерых незаконнорожденных детей которой он признал и обеспечил на всю жизнь.

Увядающая мадам де Монтеспан была одной из постоянных клиенток Ла Вуазен. Как выяснилось, за последние годы в Версале некогда могущественная де Монтеспан, чувствуя, что монарх к ней охладел, неоднократно пыталась вернуть его расположение с помощью приворотного «фильтра». Компонентами этого любовного зелья были порошки из останков крота и летучей мыши, плюс еще ядовитая шпанская мушка. К тому же маркиза трижды заказывала черные мессы, где алтарем служило ее обнаженное тело. А однажды де Монтеспан, жаждущая дьявольскими чарами вернуть себе расположение «короля-солнце», заказала для него возбуждающие снадобья и заодно – на всякий случай, для надежности – совершила жертвенный ритуал с убитым в корыте уже крещенным младенцем. Она лежала, высоко задрав ноги, а детская кровь, освященная с помощью просфоры, лилась на ее чресла…

В общем, следствие закончено – забудьте! Ла Рейни, вложивший много сил в расследование, болезненно переживал происходящее. Единственным утешением для этого честного, исполнительного чиновника стало поступившее ему приглашение участвовать в составлении королевского указа по следам «Дела о ядах». В этом ордонансе отравительство приравнивалось к колдовству, что каралось по максимуму. После смерти Ла Рейни большинство документов следствия было уничтожено по приказу свыше.

А что Ла Вуазен? Она призналась в совершенных ею преступлениях. Правда, от публичного покаяния, которое священник, согласно традиции, предложил ей совершить в соборе парижской Богоматери, серийная убийца решительно отказалась. Когда же 20 февраля 1680 года ее привезли для казни на Гревскую площадь, ведьма неожиданно для палача рванулась в сторону, изловчилась и освободилась от пут. С трудом ее сумели поймать и приковать к позорному столбу на лобном месте. Обложили поверх дров, собранных загодя у столба, соломой и попробовали поджечь ее. Но не тут-то было! Рыча и захлебываясь в проклятиях, Ла Вуазен разбросала ногами подмокшую солому, не дав ей разгореться. Так повторялось пять или шесть раз, пока растерявшимся палачам все-таки не удалось запалить костер. Даже когда пламя поднялось, сотни зевак, собравшихся на площади, слышали, как сквозь едкий дым их поносит из пекла самыми последними словами разъяренная отравительница.

Ла Вуазен, не смирившаяся фурия, грозила праздным парижанам неизбежным, скорым адом. Устрашала «честных буржуа» тем самым злополучным последним пристанищем, куда она уже послала столько грешников и куда прямым ходом сама отправилась в этот холодный, дождливый день.

Знаменитый мастер комедий Эжен Лабиш превратил соломенную шляпку в главный атрибут сюжетной интриги одного из своих лучших произведений. Веселому французу-бонвивану и в голову не могло прийти, что однажды героем истории, не уступающей по детективной закрученности самым крутым голливудским боевикам, станут… трусы! Впрочем – не обычные, а синего цвета, к тому же принадлежащие Алексею Навальному. А какой фарс получился вокруг интимного белья оппозиционера!.. Только одна деталь портит этот написанный самой жизнью водевиль в стиле «театра абсурда» – яд, которым пробовали отравить основателя Фонда борьбы с коррупцией.

Первый акт спектакля под интригующим названием «Тайна трусов Навального» начался 20 августа 2020 года, когда отчаянный блогер, выпив натощак чашку чая в кафе перед посадкой в лайнер, отправился из аэропорта Томска в Москву. Какое страшное слово: «терминал»[63]! Навальный осознал это, покинув томский терминал и сев в самолет. В течение первого получаса полета Навальный почувствовал недомогание. Он отказался от напитков, которые развозили бортпроводники, и вышел в туалет. Находился там двадцать минут, за которые у дверцы успела собраться очередь, когда же вышел, успел сообщить бортпроводнику: «Меня отравили. Я умираю». И лег на пол… Алексей кричал во весь голос – не как человек, а как зверь, которого добивают. Впоследствии Навальный расскажет, что в тот момент не испытывал боли, но чувствовал, что умирает.

Командир корабля принял единственно верное решение – об экстренной посадке – и взял курс на Омск. Своевременный маневр не сорвало и то, что через пять минут после этого в омский аэропорт поступило сообщение об его минировании. Оно оказалось впоследствии ложным, тем не менее началась эвакуация людей из аэровокзала… Позднее служба аэропорта Омска сообщит, что такая тревога «никак не повлияла на оперативные действия служб аэропорта, связанных с оказанием своевременной медицинской помощи». Большое человеческое спасибо им за это. Тем более что хождение по мукам юриста-блогера только начиналось.

Навальный в бессознательном состоянии был доставлен в отделение токсикореанимации городской клинической больницы № 1 г. Омска. Ему повезло: Навального поместили именно в токсикологическое отделение потому, что врачи скорой помощи поставили ему точный диагноз: «отравление». Определили бы «инфаркт» или какие-нибудь «почечные колики» – и прощай, жизнь! А так в первые же минуты кризиса врачи начали колоть Навальному атропин – антидот при отравлении фосфорорганическими отравляющими веществами – и попали в самую десятку. Спасли! Медикам тоже низкий поклон.

Остальное хорошо известно.

Через десять минут после поступления Навального в клинику врачи больницы ввели его в искусственную кому и подключили к аппарату вентиляции лёгких. И началось странное «бодание» между разными командами медиков… 21 августа лечащий врач Навального Анастасия Васильева заявила, что в ее присутствии представитель транспортной полиции (главное управление на транспорте МВД России) сообщил главному врачу больницы об обнаружении в организме Навального отравляющего вещества. Оно представляло смертельную опасность не только для самого пострадавшего, но и для окружающих: всем находящимся рядом с ним рекомендовали одеться в специальные костюмы химзащиты. Однако чуть позднее, в тот же день, главный врач больницы Александр Мураховский, по совместительству – депутат горсовета Омска от фракции «Единая Россия», сообщил, что в крови и моче Навального не были обнаружены следы ядов. А в Минздраве Омской области объявили, что в результате анализов «оксибутираты, барбитураты, стрихнин, судорожные или синтетические яды не обнаружены. В моче обнаружен алкоголь и кофеин».

Если отравления не было, почему у больного столь критическое состояние? Ответ Мураховского на это вопрос: «На сегодняшний день у нас есть рабочие диагнозы. Основной… это нарушение углеводного баланса, то бишь нарушение обмена веществ. Вызвано это может быть резким понижением сахара в крови в самолёте, что вызвало потерю сознания». Дальше – больше! Мураховский также сообщил, что «окончательно был исключен диагноз «отравление» на основании химико-токсикологической экспертизы». Омские эскулапы поспешили определиться и с клиническим диагнозом: «основной – нарушение углеводного обмена, сопутствующий – хронический панкреатит с нарушением внешне– и внутрисекреторной функции, обострение». При таком раскладе получается: никакого отравления и вовсе не было. Зачем тогда Навальному сразу принялись вводить антидот атропин? Только ли потому, что омскими медиками было обнаружено у оппозиционера понижение холинэстеразы?

В полдень в Омск из Германии прибыл реанимационный самолёт Bombardier Challenger 604 для транспортировки Навального в берлинскую клинику «Шарите». Мир не без добрых людей: расходы по эвакуации взяли на себя бизнесмен Борис Зимин и фонд его семьи. Приехавшая в Сибирь бригада немецких врачей пришла к выводу, что Навального необходимо срочно перевезти в Германию, где накоплен богатый опыт борьбы с подобными отравлениями. Онако консилиум российских специалистов, в принципе отрицающих такую версию, счёл состояние Навального «нестабильным» и «нетранспортабельным» и отказал в разрешении на транспортировку. Потом отказ омских врачей в перевозке коллеги Навального свяжут с появлением в больнице «людей в серых костюмах, которые заняли кабинет главврача».

Впрочем, токсикологи в штатском вскоре отошли в сторону. Коллеги и родственники Навального обратились в Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) с просьбой запретить российским властям препятствовать транспортировке. Также активно выступили в поддержку оппозиционера, нуждающегося в адекватном лечении, и лидеры многих стран. ЕСПЧ 21 августа приступил к рассмотрению заявления о срочных мерах по перевозке Навального в Германию и на следующий день обязал российские власти предоставить Юлии Навальной, жене заболевшего, медицинскую карту мужа, к тому же допустить к нему его лечащего врача и проинформировать суд о лечении.

Юлия Навальная, сама – как выяснится позднее – бывшая однажды жертвой отравления во время поездки с мужем в Калининград, заявила, что не доверяет омским врачам. По её мнению, они удерживают её супруга в клинике и не дают разрешения на его транспортировку в Европу, «чтобы то химическое вещество, которое находится в организме Алексея, исчезло». Юлия Навальная направила обращение к Путину, в котором потребовала разрешить его отправку на лечение в Германию. И все сработало, как по мановению волшебной палочки. Как сообщал один из сотрудников омской больницы в интервью агентству «Рейтер», разрешение на перевозку Навального в Германию было дано сотрудником администрации президента без объяснения причин: «Мы сидели в кабинете, когда раздался звонок из Кремля, и они сказали отпустить пациента…»

В стеклянной призме Навального, подключенного к самым «продвинутым» портативным аппаратам по спасению жизни, перевезли в берлинскую клинику «Шарите». Там «сибирского пациента» не только спасли, но и вынесли его недугу поистине зубодробительный диагноз. 2 сентября Федеральное правительство Германии со ссылкой на исследования, проведенные спецлабораторией бундесвера, заявило, что Навальный был поражен боевым отравляющим веществом из группы «Новичок». Позже отравление «Новичком» со ссылкой на результаты собственных исследований в лабораториях, сертифицированных Организацией по запрещению химического оружия (ОЗХО), независимо друг от друга подтвердили Франция и Швеция. При этом в отчёте ОЗХО уточнялось, что Навального отравили новой разновидностью «Новичка», которая не была включена в список контролируемых химикатов Конвенции о запрещении химического оружия.

Опять этот «Новичок», будь он неладен! То Скрипали, то Навальный… Российские власти на корню отвергли обвинения в свой адрес и сослались на то, что в анализах, проведенных в России, никаких ядов выявлено не было. Наш МИД назвал отравление Навального «Новичком» «фантастической, по сути, историей, инициированной с подачи Берлина его евроатлантическими союзниками вкупе с руководством Технического секретариата ОЗХО»… Так был ли у Навального «Новичок» или его не было?

Один из разработчиков «Новичка» Владимир Углев тоже сперва исключил возможность использования этого яда против Навального в томском аэропорту. Он исходил из того, что «Новичок» действует стремительно, следовательно – «с Навальным было бы покончено ещё за тем же столиком, за которым он пил чай». Также, по мнению химика, применение «Новичка» в заведении общепита привело бы «к поражению самого исполнителя акции». Но после того как авторитетная немецкая военная лаборатория установила, что Навального отравили именно «Новичком», Углев поменял свое мнение. Предположил, что для отравления веществом из системы «Новичков» мог быть использован «раствор (допустим, в диметилформамиде) твердого аналога A-234, а именно, твёрдого A-242, которым пропитали нижнее бельё Навального, плюс добавка какого-то более быстродействующего вещества, скрывающего симптомы (например, клофелин)». Углев предположил, что «Новичок» нанесли в гостинице на белье Навального, и таким образом яд попал в его организм за несколько часов до вылета. Яд, рассчитанный по часам.

Вот отсюда, пожалуйста, поподробнее! Потому что тут начинается второй акт спектакля под названием «Тайна трусов Навального».

Поначалу коллеги Навального из Фонда борьбы с коррупцией, равно как и западные эксперты, увидели источник отравления в чашке чая, выпитой Навальным в аэропорту перед посадкой, а затем – в бутылке минеральной воды, которая была в номере Алексея в томской гостинице Xander Hotel. Однако специалисты-токсикологи очень быстро отвергли эти предположения как несостоятельные. Правда, сначала немцы зацепились за гостиничную бутылку, вывезенную бдительными соратниками блогера за рубеж. Германская военная лаборатория, привлеченная к расследованию, нашла на бутылке минимальные следы отравляющего вещества из группы «Новичок». Позднее сам Навальный в интернет-интервью Юрию Дудю выдвинет версию о том, что он дотронулся до бутылки, видимо, сразу после того, как прикоснулся к другой поверхности, на которую ранее был нанесен яд. Уж не о злополучных ли трусах тут речь? Одежда, в частности, белье – вот классический инструмент отравлений еще со времен Античности!

21 сентября в блоге на своем сайте Навальный потребовал вернуть ему одежду, в которой он был в день отравления. Время, отведенное законом на проведение доследственной проверки (судебное следствие так и не было открыто), истекло, а посему: «Верните собственность!» Как выразился сам оппозиционер, его отправили в Германию «абсолютно голого», а «тридцать дней „доследственной проверки“ были использованы для того, чтобы прятать эту важнейшую улику»… Честно говоря, мне такая демонстративная настойчивость неисправимого резонера сначала не понравилась. Я почувствовал в ней привкус провокации: «Причем тут трусы и носки, когда речь идет об убойном яде?» Но дальнейшие события показали убедительность логики Навального. Ведь белье со следами яда это неопровержимая улика. Если отравители хотят остаться инкогнито, они должны ее уничтожить.

После своего выздоровления – поистине чрезвычайного, надо сказать – Навальный, оставшийся в Германии, развернул привычную для него активную деятельность. В рамках журналистского расследования сайтов Bellingcat и The Insider о причастности ФСБ к его отравлению оппозиционер 14 декабря 2020 года позвонил военному химику из Института криминалистики ФСБ Константину Кудрявцеву, вычисленному журналистами-расследователями как один из предполагаемых фигурантов дела. Алексей, словно заядлый пранкер, представился помощником секретаря СБ РФ Николая Патрушева и принялся расспрашивать офицера об его роли в слежке за Навальным.

Удивительное дело: Кудрявцев, ничтоже сумняшеся, «повелся» на распросы блогера и подтвердил уже начавшую предметно выстраиваться гипотезу журналистов об отравленном нижнем белье Навального. Эфэсбэшник, разбуженный звонком, рассказал, что летал в Омск 25 августа за одеждой Навального. Того уже увезли в Германию, и требовалось срочно забрать из отеля, давно «прикормленного» силовиками, его вещи для устранения на них следов боевого отравляющего вещества. Кудрявцев признался, что ему поручили уделить особое внимание при очистке внутренней стороны трусов. Получается – в их гульфиковой части.

Есть такая профессия – подштанники зачищать!..

Развязка пьесы «Тайна трусов Навального» состоялась, и нагрянул апофеоз. После телефонной исповеди офицера ФСБ смелая гипотеза подтверждалась: яд нанесли непосредственно на трусы политика в их интимной части. Так, по мнению химика Владимира Углева, Навальный получил всего 20 процентов от смертельной дозы, именно это его впоследствии и спасло.

На этой ноте – пониже пояса – грустный водевиль с трусами синего цвета подходит к концу. Точнее – к эпилогу. И тут вновь возникает сакраментальный вопрос: а был ли это «Новичок? Не происходит ли тут обыкновенной подмены понятий? Ведь после отравления Скрипалей с тяжелой руки британского экс-премьера Терезы Мэй «Новичком» налево и направо называют на Западе любой яд, в той или иной степени условно причастный к России. А «Новичок» – на самом деле – это оружие стопроцентной летальности. Если он бьет, то – наверняка. Для смертельного отравления достаточно прикоснуться к едва заметной капле этого вещества. Причем все сопровождается конкретными внешними признаками отравления и молекулярными следами в крови, определяемыми современной аппаратурой. Это значит, что почерк «Новичка», может, и не легко, но тем не менее четко опознается. А какой преступник стремится к тому, чтобы его быстро и точно определили?

В таком контексте жестокие в их реализме слова Владимира Путина о казусе Навального: «Хотели бы убить – убили бы» – обретают особый смысл. Атаковал ли, вообще, кого-либо «Новичок», который вместе со всеми запасами химических ОВ СССР – как утверждают российские власти – был уничтожен еще много лет назад? Впрочем, при любом раскладе факт отравления Алексея Навального отрицать более чем глупо. Но каким был этот яд? Неужели новой версией «Новичка», рассчитанной на точечное применение, плохо опознаваемой и пока что малоизвестной специалистам?..

Синие трусы уже не помогут ответить на эти вопросы.

Аптекарь из Мантуи так говорил Ромео Монтекки, явившемуся к нему купить тайком яд. Эти строки из шекспировского шедевра «Ромео и Джульетта», написанного на рубеже XVI и XVII веков, как нельзя лучше показывают повсеместное проникновение ядов в Европе на излете Средневековья. Свой вердикт Великому веку вынес известный мемуарист, автор подробнейшей хроники версальского двора герцог Луи де Рувруа Сен-Симон: «Похоже, что в преступлениях, как и в одежде, существует мода. Во времена дам Ла Вуазен и Бренвилье модны были только отравления».

И это относится не только к Франции той поры. Без преувеличения: не существовало тогда в Европе такого государства, где бы не пользовались ядами – и в династических разборках, и в самых банальных, материальных, делах.

Чудом избежали смерти Ян Собесский и его жена Мария-Казимира. Польско-литовская королевская чета, как заведено, пила утром кофе. Его подавал русский мальчик-слуга. Происходило это в замке в Вилануве, под Варшавой, в покое рядом со спальней. Там же обычно хранился и сахар в специальной вазочке. Прежде чем насыпать его в чашки короля и его супруги, слуга – по сложившейся практике – попробовал, совсем немного, уже сладкий напиток и сразу ощутил страшную боль в животе. Чтобы спасти мальчика, вызвали врачей. Они определили, что какие-то злодеи всыпали в сахарницу мышьяк и сублимат – хлорную ртуть. Кто это сделал? Вероятнее всего – те придворные шляхтичи, которые защищали интересы Габсбургов и не хотели продолжающегося сближения Речи Посполитой с Францией Людовика XIV…

Кстати, о «короле-солнце». После «Дела о ядах» монарх вспомнил, как бдительны были, опасаясь отравлений, его предшественники и ввел особые предохранительные меры в Версале. Теперь все блюда и напитки во дворце, равно как посуда и столовые приборы, подвергались «пробам». Белье, одежда и посуда хранились в потайных комнатах, за надежными замками. Король и королева взяли особо доверенных слуг, обязанностью которых было оставаться на кухне во время приготовления трапезы и пробовать еду и напитки до того, как за них примутся господа… Все эти предосторожности не мешали, однако, Людовику XIV, гордящемуся своими «мужскими подвигами», в течение многих лет прибегать к приему в качестве афродизиака сомнительного порошка. В его составе были кантаридин, яды жабы и мандрагоры. Маркиза де Монтеспан потчевала короля пирогами с железной пылью, которая тоже считалась возбуждающим средством.

Как написано в сборнике «Знаменитые дела», изданном в 1739 году: «…Яд – настоящее бедствие монархов, ведь это – единственный вид смерти, от которого им так сложно уберечь себя». Это касается даже того, кого считают наместником Бога на земле. Когда скончался папа римский Климент XIV, в миру – Лоренцо Ганганелли, ни у кого не оставалось сомнений в том, что его отравили. Знали, и кто это совершил: Общество Иисуса, иначе говоря – иезуиты. Понтифик осмелился в 1773 году официально распустить их орден Святого Игнатия, на протяжении двух веков бывший опорой папства и грозой еретиков. Иезуитов изгнали практически из всех латинских стран по обе стороны Атлантики. Такое не прощается.

Первосвященник, отличавшийся крепким здоровьем, умер через год после своего послания о запрете иезуитов, когда ему не было и семидесяти. По результатам вскрытия врачи не нашли у понтифика ничего подозрительного, кроме… цинги и геморроя! Эскулапов не смутило, что тело папы римского после его смерти слишком быстро почернело и начало разлагаться. Как напишут современники, «на нем стали появляться признаки самого сильного яда»… И меньше всех собственному отравлению, как мне кажется, удивился сам папа. Поговаривали, что прежде, чем приложить папское Кольцо рыбака – свою неповторимую, личную, печать – к сургучу на документе о запрете иезуитов, понтифик вымолвил: «Я подписываю свой смертный приговор, но это долг моей совести…»

Иезуиты не только хотели умертвить папу, но и сделали все, чтобы он скончался в адских муках. Вероятнее всего, в качестве основного яда был применен мышьяк. Папа умирал тяжело. Говорят, что он часто повторял: «Знал, что меня отравят. Но не предполагал, что буду умирать так долго и мучительно».

Есть версия о том, что иезуиты пропитали ядом аппетитный финиковый плод, и понтифик, большой любитель этих своеобразных фруктов (многие считают их ягодами), съел его в числе других. После чего у первосвященника сделалось воспаление в горле, переросшее в болезнь. Агония длилась три месяца…

так писал о иезуитах в драматической поэме «Дон Жуан» Алексей Толстой, замечательный русский писатель XIX века. Все верно: орден Иисуса не отличался щепетильностью в выборе средств для проведения в жизнь своей воли. Одной из первых его жертв едва не стал император Священной Римской империи германской нации Леопольд I. Иезуиты требовали, чтобы Леопольд, некогда воспитывавшийся у них для принятия духовного сана, вернул в лоно католической церкви Венгрию, в которой значительную часть правящего класса увлек протестантизм кальвинистского толка. Император же, нерешительный и склонный к депрессии, не захотел, нарушая религиозную свободу, превращать венгров в союзников турок. И этим чуть не подписал себе смертный приговор.

В 1670 году император огромной, расплывшейся державы слег от какой-то непонятной болезни. Медики, вызванные к изголовью Леопольда, тающего буквально на глазах, ничего не могли определить. Пригласили специалистов со стороны, и лишь один зарубежный лекарь обратил внимание окружения императора на странное, неестественно красное пламя многочисленных светильников в монаршем будуаре. Кроме того, от этих свечей исходило какое-то подозрительное, белое испарение. Проверили освещение в спальне и выяснили, что воск на многочисленных канделябрах был густо пропитан ядом: каждая свеча была орудием медленного, но верного умерщвления Леопольда.

На следствии, однако, император не настаивал. Тем более что первым его поздравили с выздоровлением сами же братья-иезуиты. Скорее всего, Леопольд, верный католик, женатый на испанской инфанте, понимал бесполезность долгих разбирательств, которые только привели бы к обострению отношений с римским папой… Австриец предпочел удовлетворить ультимативное требование иезуитов и ограничил религиозную свободу в Венгрии. Он предпочел опасности для собственной жизни опасность для государства. То есть – возобновление войны: мадьярские протестанты начали мятеж, который охотно поддержали турки, едва не взявшие Вену в ходе трехмесячной осады… А столетием раньше шведский король Эрик XIV умер, съев гороховый суп, который его брат, наследник престола, умело «приправил» мышьяком. В 1958 гожу могила Эрика XIV была вскрыта с целью установить истинную причину смерти короля: была ли это язва желудка или монарха отравили? И все сомнения отпали. Шведские власти заявили, что в забальзамированном теле сына Густава Вазы были найдены целые сгустки мышьяка…

Испанского короля Филиппа II, считавшегося обладателем формулы яда Борджиа, подозревали в убийстве при помощи «кантареллы» дона Карлоса, собственного сына. По подозрению в заговоре против него отец заключил принца Астурийского дона Карлоса, единственного наследника, в тюрьму и заколотил в его покоях все окна. Современники утверждали, что яд действовал очень медленно – на протяжении четырех месяцев – и дон Карлос, и так с детских лет отличавшийся плохим здоровьем, умер в состоянии полнейшего физического истощения. С благословения ордена Святого Игнатия – инквизиции, – наследнику давали отравленный бульон, что не замедлило сказаться…

Иезуитское «эхо» сработало и во Франции. Когда в декабре 1765 года формально от туберкулеза умер дофин Людовик Фердинанд – ему было всего тридцать шесть лет, – заговорили, будто его отравил могущественный герцог Этьен Франсуа де Шуазель. Это был ставленник маркизы де Помпадур, который определял всю внешнюю политику королевства, в частности – добивался изгнания иезуитов из Франции. Дофин же благоволил к ордену Иисуса и вполне мог поплатиться жизнью за такое религиозное пристрастие.

Кстати, о Жанне-Антуанетте Пуассон, она же – мадам де Помпадур (в ее Елисейском дворце сегодня резиденция президента Французской Республики). Официальная фаворитка Людовика XV, остававшаяся таковой на протяжении двадцати лет, настолько боялась отравления, что всегда имела под рукой противоядие. Не исключаю, что страх прекрасной дамы был деланым, но при этом настолько широко известным, что оскорбительные для маркизы стишки и песни, распространяемые в народе, так и назывались «пуазоннадами» (яд по-французски: poison).

Впрочем, эта фобия вполне соответствовала настроению, царившему при дворе Людовика XV. После того, как в 1744 году умерла в двадцать семь лет герцогиня Мари-Анн де Шатору – страстное увлечение короля, монарх уверовал в то, что ее отравили. Под подозрением оказались некоторые вельможи. У короля, утверждавшего, будто в Версале убивают каким-то медленным, долгоиграющим ядом, начался настоящий психоз. Даже книги, которые приносились Людовику, просматривались сначала специально обученными людьми, искавшими ядовитые западни. Этот страх унаследовал и внук короля – Людовик XVI. Он, веривший в отравление своего отца – дофина Людовика Фердинанда, – выпустил «Декларацию против отравителей».

Екатерина сидела у изголовья мужа, не покидая его ни на минуту. Петр I, при жизни прозванный подданными и недругами Великим, умирал. Ему было пятьдесят два – не столь уж большой возраст для человека его статуса и образа жизни. Но Петр умирал. Мучительно, в полной беспомощности.

Русский царь сначала впал в беспамятство, а потом победителя шведов разбил паралич. Иначе бы Петр никогда не допустил, чтобы та женщина, которая предала его, оставалась рядом с ним в последние минуты его земного бытия, изображая на людях саму безутешность.

Первый российский император ушел из жизни 28 января 1725 года. В начале шестого утра. Екатерина закрыла мертвому царю рот и глаза. Застыла в раздумьях: что теперь с ней будет? Во всяком случае, что бы Господь ни делал, все к лучшему. Иного все равно не дано… Царица вышла на ватных, неверных ногах из маленького, полутемного кабинета, столь любимого Петром – царь прозвал эту коморку «конторкой», – в залитую светом канделябров соседнюю залу.

Она была неожиданно оживленной. Зимой в Санкт-Петербурге светает поздно. Несмотря на ночь, в зале быстро собирались сановники. Их никто не звал сюда, но они шли и шли… Сенаторы, министры, полководцы, члены Святейшего синода, учитывая драматизм момента, разговаривали между собой вполголоса, но чувствовалось, что еще чуть-чуть – и все во дворце взорвется истошным криком: ведь, по сути дела, решалась судьба России. Через боковую дверь к собравшимся вышел характерными, выверенными шагами Алексей Макаров, тайный кабинет-секретарь Петра I, ведавший секретными бумагами императора. Все тут же смолкли. И в звенящей тишине Макаров, один из главных «верховников» царя, сначала взглянул многозначительно на офицеров-преображенцев, выломавших парадную дверь и теперь толпящихся в одном из углов залы, а потом объявил, что прямого наследника по мужской линии нет и что завещание императором так и не было составлено. А значит?..

Слова кабинет-секретаря вызвали явное замешательство. Ведь наследниками престола могли считаться многие. И сын казненного императором его сына Алексея – Петр, и малолетние дочери Петра I и Екатерины – Анна и Елизавета, и племянницы Петра I, дочери его старшего брата Ивана – Анна, Екатерина и Прасковья. Анна занимала герцогский трон в Курляндии, Екатерина была герцогиней в Мекленбурге, а Прасковья жила в Москве, не будучи замужем. Не говоря уже о том, что претенденткой на трон оставалась венчанная годом ранее императорской короной Екатерина Алексеевна, жена самодержца российского.

Кто-то выкрикнул призыв спросить изволения у народа: выбрать преемника Петра, как веком ранее призвали на московский престол Михаила Романова и как сорок с лишним лет назад избирали самого государя!.. Но на крикуна зацыкали со всех сторон: довольно стране прежних смутных времен!

Один за другим сановники наперегонки принялись высказывать свои предпочтения. Это длилось недолго. Обрезав всех, слово взял граф Петр Толстой, глава петровской Тайной канцелярии. С присущей ему подчеркнутой обходительностью он напомнил, что в 1722 году император отменил действовавший прежде порядок престолонаследия: не может больше быть никакого соборного избрания государя, теперь действует только его собственное завещание.

– А раз личного назначения преемника царствовавшим монархом нет, – закончил свою речь Толстой, – править Россией должна та, которую сам государь провозгласил во время коронации своей наследницей. Та, кому он больше всех доверял…

Сановник поправил букли пышного парика и под одобрительный гул гвардейских офицеров многозначительно взглянул на Екатерину.

Противники Екатерины из лагеря юного Петра, сына убитого царевича Алексея, зароптали и затопали. Но не растерявшийся Александр Меншиков, некогда ближайший наперсник царя, четверть века назад подаривший ему как военный трофей латышскую служанку Марту Скавронскую, ставшую женой императора Екатериной, вытолкнул вперед архиепископа Псковского и Нарвского Феофана Прокоповича. Тот, известный говорун, нужных слов долго искать не стал. Сославшись на всякий случай на Святое Писание, перешел к главному:

– Да помните ли вы, дети Господни, слова государя во время коронации матушки Екатерины? Петр Великий сказал, что возводит ее на престол, дабы та царствовала после его смерти. Разве не так? Али у кого-то из вас память укоротило?..

Никого с короткой памятью в зале, на удивление, не оказалось. Правда, еще убедительнее забывчивых вразумил сразу после попрека Феофана генерал-аншеф Преображенского полка старый боец Иван Бутурлин. Он подошел к затянутому инеем окну, отворил его и махнул рукой: со стороны Невы раздался барабанный бой двух полков. Окружившие дворец гвардейцы оказались лучшим аргументом в пользу провозглашения первой российской императрицы – Екатерины.

Не терявший инициативы Меншиков, опальный Светлейший князь и генералиссимус всех Российских войск, бросился коршуном в центр залы. И зазвучал, захлебываясь от демонстративного восторга:

– Любезные господа, возлюбленные браты мои, теперь мне не нужно никакого духовного завещания государя! Свидетельство ваше слишком ценно и достаточно. Да здравствует наша государыня-императрица Екатерина, самодержица всероссийская!

Гул одобрения этих слов разрастался среди присутствовавших по мере того, как до них доходило тихо оброненное – вроде бы ненароком – обещание одного из гвардейских офицеров размозжить о стену голову любому, кому неугодна будет императрица Екатерина. А торжествующий Меншиков, ранее других почувствовавший остроту момента, подошел к застывшей в ожидании своей судьбы, едва дышащей Екатерине и, подобострастно наклонившись, словно припадая к ее ногам, высокопарно изрек:

– Всемилостивейшая государыня, мы признаем тебя на шею и посвящаем тебе и имущество, и жизнь нашу!..

Так завершилась история скоропостижной смерти Петра Великого. История поистине детективная. Ведь, по многочисленным отзывам современников, первый российский император скончался при более чем странных обстоятельствах. И тут не совсем понятна роль шевалье Жака де Кампредона, первого дипломатического представителя Франции в России. Этот ловкий дипломат и царедворец был так точно и детально информирован о происходящем в санкт-петербургском дворе и так оперативно – при тогдашнем отсутствии, естественно, интернета, телеграфа и телефона – сообщал свои реляции в Париж королю Людовику XV, что сегодня остается только восхищаться. Или теряться в догадках о непосредственной причастности шевалье к трагическим событиям в России трехсотлетней давности?

Судите сами. То, о чем я буду рассказывать, в значительной степени составлено по дипломатическим реляциям Жака де Кампредона.

…Кто бы мог знать или гадать, что Виллим – безвестный сын золотых дел мастера Иоганна-Георга Монса, переехавшего с семьей в конце XVII столетия в московскую Немецкую слободу, – окажет такое влияние на судьбы огромной страны России. Виллим был братом Анны Монс, обладательницы редкой красоты. Первая фаворитка юного Петра I, она оставалась ею десять лет. Как образно и точно написал о ней российский историк Даниил Мордовцев, немочка Анна был той девушкой, «из любви к которой Петр особенно усердно поворачивал старую Русь лицом к Западу и поворачивал так круто, что Россия доселе остается немножко кривошейкою».

Дело в том, что Виллим Монс, красавец, боевой офицер и камергер императорского двора, стал любовником императрицы Екатерины. «Доброжелатели» радостно донесли Петру об этой связи. Говорят, что царь из укромного убежища возжелал лично стать свидетелем адюльтера. После такого унижения самодержца, украдкой подглядывавшего за неверной женой, ни о какой пощаде к любовнику речь идти не могла. И когда злосчастный роман, длившийся дольше года, стал явным? Буквально через считаные месяцы после торжественной, с общероссийской помпой, церемонии императорской коронации Екатерины, специально для которой была изготовлена первая в России корона!..

В начале ноября 1724 года Монса арестовали. Царь, присутствовший на его допросе, который проходил с особым пристрастием – с пытками – вернулся к себе абсолютно невменяемым. Бретонец Франсуа Гиймо де Вильбуа, ставший в Санкт-Петербурге русским вице-адмиралом Никитой Вильбоа, так описывал императора: «Он имел такой ужасный, такой угрожающий вид, был настолько вне себя, что все, увидев его, были охвачены страхом».

Петр I задумал учинить над своей женой-изменщицей трибунал в Сенате и устроить ей публичную казнь. Однако выходец из Вестфалии Андрей Остерман, рассудительный немец, руководивший всей внешней политикой России при Петре, отговорил его от разжигания скандала. В случае казни императрицы, объяснил дипломат, ее дочери от брака с Петром останутся без достойных европейских женихов. И царь – на удивление – внял германской логике, послушался.

Но с Монсом Петр расправился по-русски жестоко. После формального следствия камергеру, официально осужденному за взятки, отсекли голову, а его родных и близких, попавших под руку, били кнутом, батогами и сослали кого куда. Тело Монса долго не убирали с эшафота, а голову его заспиртовали и принесли на подносе Екатерине (потом голова эта в стеклянной банке пролежала в санкт-петербургской кунсткамере едва ли не до конца XVIII века). Царице, находящейся теперь под арестом, запретили убирать этот экспонат «камеры ужасов» с ее ночного столика. Царь откровенно изводил супругу неведением: Екатерине оставалось или уйти собственной волею в какой-нибудь отдаленный, северный монастырь, или ждать, пока ее не задушат или тайно не отравят в Санкт-Петербурге. Ей едва исполнилось сорок, а впереди ждала только печальная, одинокая и бедная, старость. Причем это в лучшем случае. Если только не произойдет… Смерть императора устраивала очень многих значительных людей…

Царь размашисто написал на смертном акте суда: «Учинить по приговору». Отправляя Виллима Монса на плаху Петр, на самом деле, приговаривал к смерти самого себя. Как оценивал Екатерину русский француз Никита Вильбоа, бывший шафером на ее бракосочетании с Петром: «Она была женщиной достаточно ловкой и смелой для того, чтобы попытаться быстро и любым способом отделаться от оскорбленного и беспощадного мужа».

Сценарий был предсказуемым: в случае скоропостижной смерти супруга она за неимением завещания становилась царицей, согласно действующему закону о престолонаследии. Тем более что у императрицы сохранились в Санкт-Петербурге влиятельные союзники. И первый из них – «Алексашка-вор». Так царь звал своего ближайшего соратника и друга юности Александра Меншикова.

«Рукой вороватой, но верной» считал царь этого небрезгливого собирателя имений, земель, орденов и высоких титулов. Неоднократно уличавшийся в присвоении казенных средств, первый Петербургский генерал-губернатор, благодаря своей харизме и полному отсутствию стыда, выходил сухим там, где карьера другого сановника была бы загублена раз и навсегда. Но не напрасно говорят, как веревочке ни виться, а кончику быть. В том же самом 1724 году, примерно одновременно с любовной интрижкой Екатерины, терпение Петра I лопнуло и в отношении друга юности. За значительные, грубые злоупотребления Меншиков, наконец, лишился своих основных должностей: президента Военной коллегии и генерал-губернатора Санкт-Петербургской губернии.

Контрольная комиссия обнаружила, что он за последнее время прикарманил более миллиона государственных рублей. Не самая значительная сумма по сравнению с прежним казнокрадством «Алексашки-вора», но вот закавыка: прибыль от своих последних махинаций Меншиков, как выяснилось, перевел за границу, в амстердамский банк. А это уже предательство!

«За кордон, пакостник, задумал бежать!» – возмутился Петр и снарядил по Меншикову особо строгое следствие. В его ходе всплыли, как на грех, письма казнокрада Монсу, у которого как у фаворита императрицы изворотливый Меншиков искал заступничества. И – какая трогательная переписка! В своих посланиях Александр Данилович заверял камергера в «вечной дружбе и преданности». Царь взвыл, когда увидел это: «Опять измена!..»

Теперь находившемуся под домашним арестом Меншикову только и оставалось что считать оставшиеся дни на свободе и ждать решения его участи. А на что было рассчитывать хроническому казнокраду? Только на чудеса. Но сами собой они не случаются, их надо подготавливать. Ведь смерть царей зависит не только от степени расположения к ним Господа Бога. Монархи – тоже люди, а значит – ничто человеческое им не чуждо со всеми вытекающими отсюда последствиями. Порой – весьма ядовитыми.

Среди многочисленных апокрифов про Петра I, сочиненных и романовскими летописцами, и сталинскими, особой народной популярностью пользуется история о том, как император, возвращаясь 5 ноября 1724 года на яхте с Ладожского канала, увидел у деревни Лахты севший на мель бот. Царь бросился толкать лодку, спасать гибнущих женщин и детей и в студеной воде Балтики, дескать, заработал пневмонию, в итоге сведшую его в могилу. Эта легенда так же не правдоподобна, как классическая советская байка о Ленине, таскавшем бревно с сотнями рабочих (каждый из пролетариев претендовал на то, что именно он нес деревяшку на пару с вождем) на так называемом коммунистическом субботнике. Дело в том, что, по зафиксированным свидетельствам, уже 27 октября Петр из поездки на канал вернулся в Санкт-Петербург, где и оставался безвылазно.

Гораздо серьезнее другое. По реляциям шевалье де Компредона, французского посланника, последние четыре года своей жизни царь постоянно болел. Вопреки расхожему мнению, Петр не отличался крепким здоровьем. Да, рост его был впечатляющим даже по нынешним меркам: два метра четыре сантиметра. Но первый русский император был худым, тонкокостным и с детства подверженным хроническим простудам. Он рано облысел (бытовала версия о том, что Петр потерял волосы, когда пробовал лечить сифилис лекарствами на базе ртути), страдал судорогами и нервным тиком.

Замечательный русский художник Михаил Шемякин в своей скульптуре, поставленной ныне в Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге, изобразил царя гигантом с маленькой, как бильярдный шар, головкой. На мой вопрос, почему художник изобразил Петра именно таким – не соответствующим казенной, привычной «иконописи», – Михаил Шемякин сказал, что он лишь стремился к максимальному физическому сходству.

Много лет спустя после ее гибели османская красавица Нахши-диль превратится из важной политической фигуры на рубеже XVIII и XIX столетий в героиню романтических телесериалов и окололитературных бурлесков XX–XXI веков. В этой метаморфозе – классическая судьба многих удивительных женщин, вошедших в историю. Такова судьба и Жозефины де Богарне! Тем более что в кончине и этой прекрасной уроженки Мартиники, по многим версиям, виноваты яды. Орудием убийства первой супруги Бонапарта стал отравленный букет цветов.

«Единственный правильный принцип – не иметь никаких принципов», – не скрывал своего кредо Шарль Морис де Талейран-Перигор, французский политик, умудрившийся не терять власть при трех разных режимах. Он, не стесняясь, проводил этот циничный антипринцип в жизнь.

…Александр I любил всех женщин, кроме своей жены – так несправедливо считали в европейском высшем свете. А прекрасный пол был всегда без ума от него. Как писала о русском царе влюбленная в него королева Луиза Прусская, одна из умнейших и прекраснейших женщин своей эпохи: «Он великолепно сложен и имеет очень статный вид. Он выглядит, как молодой Геркулес». Об Александре современники сообщали, что у него есть «сильные физические желания, как в разговорах, так и по сонным грезам, которые умножаются по мере частых бесед с хорошенькими женщинами». И это правда. Одно из свидетельств тому – дружба, я выбрал именно это слово, царя с Жозефиной де Богарне.

Они познакомились в сентябре 1808 года в немецком городе Эрфурте, куда Наполеон пригласил Александра на «дипломатическое совещание». Жозефина была женщиной многоопытной и знала толк в мужчинах, но Александр поразил ее с первого взгляда своим, как бы сейчас сказали, высоким классом. Французскую императрицу притягивала мощная энергия, которая исходила от тридцатилетнего северного гиганта, прекрасно образованного и великолепно говорившего по-французски. Жозефина, прошедшая в ее годы – а она была старше Александра на четырнадцать лет – огонь, воду и запоздалые медные трубы, таких породистых мужчин еще не встречала.

Как-то после очередного бала, когда шампанское было уже выпито до дна, все свечи сожжены и утомленные гости начали расходиться, Александр предложил Жозефине проводить ее до спальни. Она находилась на втором этаже дворца, выбранного для встречи двух императоров. Перед самой дверью царь взял руку креолки и трепетно приложил к своему сердцу. Сквозь парадный мундир взволнованная Жозефина почувствовала гулкие, учащенные удары. Словно завороженная, она толкнула дверь, и та неслышно отворилась…

Пробыл ли царь у Жозефины до полуночи или до самого утра – как сообщают некоторые историки, – нам неведомо. Известно зато, что Наполеон, уставший после напряженного дня, в это время спокойно храпел – как всегда, полусидя – в своей спальне на другом конце длинного коридора. Он, на свою самоуверенную голову, и на этот раз не нарушил установленного им правила «раздельных спален». Александр уже тогда начал приобретать привычку побеждать Бонапарта… По свидетельству Луи Констана Вери, камердинера Наполеона, «после первой интимной встречи Александра и Жозефины русский царь каждое утро приходил в спальню к императрице, и они подолгу беседовали с ним наедине, как старые знакомые». (По одной версии, Александр подчеркнуто интересовался женщинами только для публичного подтверждения своей хорошей «мужской формы», дальше ухаживаний за ними – желательно у всех на виду – дело у него не заходило.)

После заключения секретной союзной конвенции между Россией и Францией в 1808 году император Александр уехал из Эрфурта, попрощавшись с Жозефиной, казалось бы, навсегда… Однако…

16 апреля 1814 года, когда русские войска уже заняли Париж, император Александр I в сопровождении князя Александра Чернышева, выдающегося авантюриста и дипломата, прибыл в Мальмезон. Специально для встречи с Жозефиной, бывшей женой теперь уже бывшего императора французов: «Я сгорал от нетерпения увидеть вас, мадам! С тех пор как я нахожусь во Франции, эта мысль не оставляла меня ни на минуту».

Жозефина встретила Александра у камина в картинной галерее дворца. Она была очень взволнованна. Но, следуя правилам хорошего тона эпохи, заявила, что считает для себя огромной честью этот визит к ней в Мальмезон главы величайшей из держав и вождя «бессмертной коалиции, стяжавшего славу умиротворителя вселенной».

«Я прибыл бы к вам раньше, – непринужденно пошутил Александр, – но меня задержала храбрость ваших солдат». Жозефина не знала, что эта фраза была одной из дежурных заготовок царя, которые он, мастер пропаганды, не уступавший в этом искусстве самому Наполеону, заранее приготовил для французов. Креолка рассмеялась. Она протянула императору руку, и он ее медленно, не скрывая возбуждения, поцеловал. Потом они прошли в гостиную, где Жозефина представила Александру свою дочь Гортензию и двух внуков…

При прощании с Александром Жозефина подарила царю камею, подарок от папы римского, преподнесенный ей в день коронации, и великолепную чашу со своим миниатюрным портретом. Эти трогательные отношения русского императора и супруги разжалованного Наполеона очень не понравились Талейрану, которому о вояжах Александра тут же донесли. У Талейрана, чье имя стало нарицательным на века для обозначения двуличности и изворотливости, были свои планы на пребывание царя во Франции. Вельможа, утверждавший, что в политике нет убеждений, а – одни только обстоятельства, хотел убедить его вернуть на французский престол Бурбонов, но предлагавшийся Талейраном Людовик XVIII был русскому императору в высшей степени неприятен, более того – противен. Александр думал посадить на трон во Франции трехлетнего сына Наполеона с регентством его матери-австриячки Марии-Луизы. Помнил он и об Эжене де Богарне, пользовавшемся в России имиджем эстетического русофила, уважающего православие. Александр и принц Евгений (так звали в России де Богарне) симпатизировали другу. (Неудивительно, что младший сын де Богарне – Максимилиан – позднее, в 1839 году, обвенчается с Марией, дочерью младшего брата Александра – царя Николая I, – и, переехав в Россию, примет фамилию Романовский, чин генерал-майора русской службы и титул Императорского Высочества.)

Эти метаморфозы, впрочем, были в замыслах царя до тех пор, пока он не встретился вновь в Мальмезоне с Жозефиной. Де Богарне во время очередного чаепития в салоне для гостей рассказала императору совершенно фантастическую историю:

– Людовик XVII, младший сын казненного короля, жив, это я помогла ему бежать из тюрьмы Тампль. Побег помог мне организовать Поль Баррас, один из вожаков термидорианцев.

Жозефина сделала паузу и, увидев, как пристально, почти не дыша, слушает ее царь, продолжила:

– Вместо сапожника Симона, бывшего ранее охранником маленького дофина, которому едва исполнилось девять, я устроила в Тампль одного моего юного земляка с Мартиники. А Баррас подменил Людовика XVII больным, золотушным и хилым ребенком, взятым из приюта… После чего нам удалось переправить наследника французского престола в Вандею. Четыре года его скрывали там в заброшенном замке, а затем дофину удалось перебраться в одну из сочувствующих французской трагедии стран…

– В какую? – не сдержал своего возбуждения Александр. – И зачем вам надо было это предпринимать, не понимаю?

– Я знала, что Наполеон еще чуть-чуть – и оставит меня ради другой женщины. Что он и сделал вскоре с Марией-Луизой… Франция достойна законного правителя… А в какой стране сейчас находится дофин, я скажу вам позже.

– Я все понял, – вскипел Александр, – завтра же пойду к Талейрану и выскажу ему, что французский престол законно принадлежит сыну убиенного монарха, а не какому-то провансальскому графу. Я все понял!

Состоялась ли на следующий день беседа императора России с Талейраном или разговор царя и Жозефины в Мальмезоне был вульгарно подслушан соглядатаями хитрого вельможи? Но на следующий день, 10 мая 1814 года, прекрасная креолка получила с посыльным из Парижа роскошный букет, и здоровье экс-императрицы мгновенно испортилось.

Произошло это сразу после того, как император Александр в очередной раз прибыл повидать Жозефину и, как уже стало заведено, собрался отобедать в Мальмезоне. Пересиливая слабость, она осталась в салоне для беседы с царем. После обеда все – дети, а с ними Гортензия и Александр – стали бегать взапуски на прекрасном газоне перед дворцом. Жозефина тоже попыталась принять участие в игре, но силы вдруг изменили ей, и она была вынуждена присесть. Изменение ее настроения не осталось незамеченным. Ее стали расспрашивать о самочувствии, и на все вопросы она старалась отвечать с улыбкой что-то незначительное, обтекаемое. Уверяла, что ей надо лишь немного отдохнуть. Гости поспешно удалились, полагая, что назавтра она – и в самом деле – будет чувствовать себя лучше…

Но вскоре Жозефина впала в пятичасовой летаргический сон, после чего умерла. Врачи, присланные из столицы, поспешили вынести диагноз: де Богарне скончалась от простуды. Но Александр, не зря прозванный подданными Благословенным, все понял. Прощаясь навсегда с Жозефиной в ее спальне, русский царь, не на шутку интересовавшийся за годы бесконечных войн различными ухищрениями разведок, глаз не сводил с роскошного букета, как раз перед самой смертью экс-императрицы присланного из Парижа в Мальмезон. Не сдержался и резко приказал слугам Гортензии выбросить букет куда подальше, с кровавыми зевами цветов застывший у изголовья мертвой Жозефины.

Уходя, победитель Бонапарта многозначительно произнес со слезами на глазах лишь одну фразу:

– Так вот он каков, ответ Талейрана!..

Вот и завершилось наше краткое путешествие по планете под названием Poisonland. Планете пестрой, опасной и так плохо приспособленной для спокойной, жизни. Путь познания, который мы прошли вместе, не может не впечатлять: от растительных и животных стрельных ядов Античности – до палитры химических снадобий ядерно-компьютерной эры.

Когда некоторое время назад я начал публиковать в различных изданиях – «Независимая газета», «Вечерняя Москва», «Литературная газета» – очерки о королях ядов и ядах королей, читатели, выкладывая в Сети отклики на мои публикации, порой спрашивали: почему я взялся за столь необычную тему? Я предпочитал не отвечать на сей вопрос. Слишком уж больно мне было… Теперь же, по прошествии времени (оно – универсальный лекарь), могу сказать: тема эта сугубо личная.

Дело в том, что мой отец погиб от яда. Да-да, был отравлен.

… Я не знал его. И до того ни разу не встречал. Совершенно точно. Да-да, я никогда раньше даже не видел этого человека… Или – того, что от него осталось. Впрочем, нет! Точнее – не видел его таким: иссохшим, маленьким, похожим на старого мальчика. Желтая, точно пергамент, кожа с подозрительными темными пятнами и с бляшками засохшей крови, абсолютно лысая голова, резкий, тонкогубый рот и нос… Заострившийся, долгий, прямо-таки хищный клюв, а не нос.

Однако этот уродливый старик, похожий на иссохшуюся мумию египетского фараона, который лежал передо мной в морге московского Института скорой помощи имени Склифосовского, еще совсем недавно был моим отцом. Всего полгода назад он провожал меня в Париж в аэропорту Шереметьево. Как всегда – большой, вальяжный, уверенный в себе, благоухающий дорогим одеколоном. А теперь вместо бонвивана и неисправимого гурмана – сто сорок килограммов живого веса! – передо мной тлели в гробу настоящие мощи… Не покидало ощущение, что съемки фильма ужасов, в котором я участвую почему-то в главной роли, вот-вот закончатся, и я выйду невредимым из всех этих кошмаров. (С годами подобное чувство будет накатывать на меня, к сожалению, не раз из-за превратностей судьбы и неверности друзей, но тогда все было обостренно впервые.)

Происходившее со мной в те три весенних дня сплелось в одну тусклую, тягостную ленту. Причем – на головокружительном контрасте. Я вернулся в приподнятом настроении в парижский корпункт «Комсомольской правды», в которой тогда работал, после веселого интервью с обаятельнейшим Жан-Полем Бельмондо. (Оно потом вошло в мою книгу «Звездные исповеди», написанную по впечатлениям рандеву со знаменитостями.) Я долго искал встречи со звездой французского кино и вот наша беседа состоялась. Не успел я усесться за рабочий стол, чтобы заняться расшифровкой записи в диктофоне, как раздался телефонный звонок. Это была Москва. Я услышал голос коллеги, тесно дружившего и со мной, и с моим отцом:

– Бори больше нет. Он умер сегодня. Срочно вылетай на похороны отца.

Как дубинкой по голове!

Все, творившееся тогда в зале прощаний Института Склифосовского, воспринималось мной совершенно автоматически. Мозг спасительно отключился, предоставив фиксацию событий зрению и – особенно – слуху. Сначала я не различал отдельных голосов в скорбно-приглушенном гуле, нет, скорее – в задавленном шелесте, царившем в тесной, душной комнате с гробом посередине. А потом я чудным образом стал слышать, как мне показалось, не только то, что творилось рядом, но и все, что жило в тот апрельский день 1985 года – на Садовом кольце, на проспекте Мира. Через много лет я узнаю, что подобные обострения чувств случаются в минуты особых потрясений, близких к шоку.

Друзья отца и те, которые хотели казаться таковыми, произносили грустно-суровыми голосами прощальные речи. А справа от меня два известных литератора обсуждали, по какой причине не прислали венок от руководства Союза писателей СССР… И тут по замысловатой траектории до меня долетели обрывки разговора двух приятелей-журналистов:

– Скорее всего, Борю отравили… Сгорел, как щепочка, за неполный месяц… Ах, Узбекистан, Узбекистан! Яд наверняка оттуда…

Подавленный траурной чередой событий, я не сразу понял страшного смысла этих слов. Они всплыли в моем сознании только на следующий день. Тем более что поутру у меня зазвонил телефон, и незнакомый мужской голос (как мне показалось, с легким среднеазиатским акцентом) без долгих преамбул срезал меня:

– Вы журналист Привалов, сын писателя? Знайте, вашего отца убили!

Бесполезно было спрашивать, кто говорит, трубку быстро повесили. И я поспешил набрать номер коллеги, который, как мне известно, не раз ездил в командировки в Узбекистан вместе с моим отцом и находился рядом с ним в последний день его жизни:

– Надо бы увидеться.

Когда мы пересеклись на Ленинском проспекте в дешевой забегаловке с украинским названием, я поймал себя на мысли, что никак не могу встретиться взглядом с глазами за очками товарища.

– Что происходит? – не сдержался я. – Мне сказали, что моего отца отравили?

Коллега заерзал на стуле, явно не спеша отвечать на мой вопрос. Но я настаивал:

– Скажите мне всю правду!

– Что и говорить, – начал издалека мой собеседник. – Меня тоже «следаки» допрашивали по «узбекскому делу»: не били, но сутки держали без еды и питья в камере-одиночке. А теперь, судя по всему, следствие в полном разгаре. По всем азимутам идут посадки, да и смертей не счесть… В том числе – и отравлений. После гибели Рашидова андроповцы словно с цепи сорвались.

Он боязливо оглянулся, повертел головой, опасаясь, что нас подслушивают, и, не заметив вокруг ничего подозрительного, продолжил:

– Это заговор, пойми, гэбушный заговор… Убирают всех, кто не пошел на сговор со следствием. Прежде всего, убирают причастных к фигуре Рашидова. Твой отец – один из них. Из числа приговоренных КГБ к смерти. А по азиатской практике, уничтожить человека – раз чихнуть… Поел он вечером сахарной дыни, напичканной намедни прямо на бахче какой-то дрянью, попил чайку, а с утренней росой отправился к праотцам.

«Узбекское дело». Под этим названием вошел в историю последних лет СССР скандал вокруг, как утверждало следствие, систематических, массовых приписок при сборе «белого золота» – так называли хлопок. Бытует расхожее представление о нем как о сырье для текстильной промышленности. Так оно и есть. Но хлопок это, прежде всего, важный компонент в производстве ракетного топлива, включая космическое. В условиях не прекращающейся гонки вооружений в последние годы советской власти от Узбекистана, главного производителя хлопка в СССР, Кремль требовал все больше ценного сырья. А управлял республикой Шараф Рашидов. Харизматичный лидер, контролировавший местные родовые кланы: Восток есть Восток. Один из редких образованных высоких коммунистических деятелей – профессиональный журналист, писатель, – Рашидов сумел превратить Узбекистан из дикой окраины большевистской России в «международную витрину» советской Азии. Хитрый и расчетливый, этот советский падишах пользовался огромным авторитетом не только в азиатском регионе, где сумел в 1966 году примирить Индию и Пакистан, затеявших в Кашмире войну, но и – что самое главное! – в Москве. Генсек Леонид Брежнев обожал наведываться в Узбекистан, где его принимали непременно в атмосфере всенародного ликования.

О том, почему «борьба с коррупцией» началась на Лубянке именно с Узбекистана, уже много написано. Атака на Ташкент готовилась в недрах КГБ не один месяц. Спорить трудно: у партийной элиты Узбекистана, что называется, «рыльце было в пушку» – коррупция там, как и везде в СССР, была чрезвычайно развита. Однако то же самое можно было сказать – на выбор – про любую союзную республику: Украину, Молдавию, Казахстан… Особенно – про закавказские, где мздоимство и кумовство зашкаливали. Но туда «андроповские десанты», составленные в немалой степени как раз из следователей-кавказцев – грузин и армян, – отправлены не были, а в качестве «козла отпущения» чекисты выбрали Узбекистан, где правил Рашидов – слишком авторитетный, слишком умный. А мой отец был не только одним из «шерп» (редактировал его романы и сценарии, а порой и писал за вождя программные речи), но и личным другом первого из узбеков, его поверенным. Вот и вышло то, что вышло…

После пережитого – отравления отца, затем Юры Щекочихина, Кивелиди – у меня сложились собственные счеты с ядами. Отсюда и этот сборник «отравленных» историй, написанный, сознаюсь, – тема обязывает – не в самом лучшем состоянии духа. Зато, надо отметить, большинство специалистов-токсикологов, помогавших мне в работе над книгой, пребывало в оптимистическом настроении. Они убеждали меня, что золотой век ядов остался далеко позади. Что в наше благословенное время, омраченное лишь коронавирусом, обычному человеку практически невозможно заполучить в его полное распоряжение токсичное вещество. Что причина смерти жертвы в любом случае будет обнаружена, и преступника неумолимо накажут… Дескать, в отличие от лихих телесериалов и черных бульварных романов убийство посредством отравления в реальной жизни встречается невероятно редко. И правда, если верить статистике по развитым странам, отравления составляют менее пяти процентов от всех совершаемых в год преступлений с летальным исходом. И виной тому чаще всего наркотики и «паленый» алкоголь.

«Эликсир бессмертия», «Таблетка счастья», «Панацея от усталости»… Под какими только условными названиями ни ведутся исследования ядов под грифом «Особо секретно»! Мне очень хочется верить, что все описанные мною ужасы с отравлениями – лишь дань далеким временам. Но на душе неспокойно, и не только потому, что по планете «гуляет» опасный вирус и заставляет нас решительно пересмотреть свой modus vivendi. Каждый век преподносил людям различные ядовитые сюрпризы, это аксиома. А что, если XXI столетие оглушит человечество симбиозом терроризма и отравительства? Ведь терроризм уже стал частью нашей жизни, за примерами присутствия ядов в арсеналах террористов всех мастей далеко ходить не надо. Тем более что террористы предпочитают массовые атаки, а не «точечные» отравления.

Только за последние десятилетия угрозы использования отравляющих веществ против гражданского населения исходили от тамильских сепаратистов (Шри-Ланка) и от сторонников защиты диких животных, от бывших агентов восточногерманской спецслужбы Штази и от немецких так называемых «городских партизан»… Ядовитые сигналы были зафиксированы в Турции, США, Великобритании, Филиппинах, Чили, Индии… Не говоря уже о России, где боевые отравляющие вещества попали в ельцинские девяностые в руки исламских террористов с Кавказа…

Меры, принимаемые сегодня международными организациями, не в состоянии стопроцентно сдержать вдохновение отравителей. Но мне хочется надеяться на то, что сегодня времена ядовитого террора канули в Лету. Ядов королей больше не существует – это уже хорошо, а вот короли ядов по-прежнему на коне – это все еще плохо. Может быть, не за горами время, когда бесшумное оружие трусов превратится в исключительную принадлежность одной лишь Истории?

Или я благодушно заблуждаюсь? Ведь мне так хочется в это поверить.

И все равно я громко говорю: «Прощай, Poisonland!»

Неужели – навсегда?..

Геракл, герой греческих легенд. Убив Гидру, мифическую многоголовую змею, смочил ее ядом свои стрелы. Отсюда слово «токсин» – отравленная стрела по-гречески.

IV век до н. э. – В китайских текстах описывается использование ядовитых газов для борьбы с подкопами врага под стены крепости: в контрподкопы нагнетался дым горящей смеси горчицы и полыни, который вызывал удушье и даже смерть. А в военных трактатах времен более поздней китайской династии Сун (960–1279) упоминается о применении токсичного дыма, получаемого путем сжигания минерала арсенопирита, содержащего мышьяк.

399 г. до н. э. – Сократ, древнегреческий философ. Был приговорен к смерти судом в Афинах по обвинению в развращении молодежи и вмешательстве в дела религии. Выпил яд цикуты и умер, окруженный друзьями.

323 г. до н. э. – Александр Македонский, создатель крупнейшей монархии древности. Историки спорят, чем царь был отравлен: индийским стрихнином или белой чемерицей – травой, растущей, в частности, в Средней Азии? Симптомы при отравлениях этими растительными ядами в значительной степени схожи.

63 г. до н. э. – Митридат IV Евпатор, царь Понтийского царства. Боясь быть отравленным, долго приучал себя к различным ядам. Решив покончить жизнь самоубийством, заколол себя мечом, так как яды уже не брали его.

30 г. до н. э. – Клеопатра, последняя из фараонов Египта. Умерла или от укуса ядовитой змеи, совершив самоубийство, или от укола отравленной булавкой.

62 г. н. э. – Бурр, командир римской преторианской гвардии. Отравлен императором Нероном с помощью яда под видом лекарства от боли в горле.

256 г. н. э. – Осада города Дура-Европос персами. Они пытались прорыть подкоп под стену крепости, но римляне сделали контрподкоп. И тогда персы установили в подкопе жаровню, на которой подожгли серу и битум. Ядовитые пары погубили жизнь двадцати римских легионеров. В их останках британский археолог Саймон Джеймс нашел следы этих двух веществ, которые при сгорании дают ядовитые испарения.

1216 г. – Иоанн, английский король. Отравлен мышьяком из-за разногласий с Ватиканом.

1250 г. – Фридрих II Штауфен, император Священной Римской империи, прозванный современниками Чудо мира. Отравлен своим канцлером, подкупленным римским папой.

1295 г. – Состояалась попытка отравления герцога Австрийского Альберта, прозванного Одноглазым. В ту пору полагали, что только благодаря подвешиванию за ноги и долгому стоянию на голове можно избавиться от токсичного вещества, попавшего в тело. Считалось, что яд вышел из герцога после столь своеобразной «перевернутой терапии» через утраченный им глаз.

1357 г. – Ядовитое покушение было совершено на будущего короля Франции Карла V, еще бывшего дофином. Отравление покалечило его на всю жизнь. Двадцать лет у него сохранялась фистула на плече, из которой тек гной, дурно пахнущий ядом.

1397 г. – Во время трапезы во дворе у митрополита, расположенном у Софийского собора в Киеве, был отравлен литовский князь Скригайло Ольгердович, правивший в Киеве в конце XIV века. После семи дней страданий Скригайло, претендовавший на престол Великого княжества Литовского, скончался.

1400 г. – Разоблачение заговора против английского короля Генриха IV. Духовник молодого монарха должен был намазать его седло смертоносной мазью. После того, как этот замысел не удался, королю приподнесли на Рождество отравленное блюдо, но он не стал его пробовать.

1440 г. – Провалился план отравления короля Англии Генриха VI, заговорщики готовили для него микстуру из девятидневных человечьих останков, смешанных с пахучими травами.

1453 г. – В Новгороде вслед за своим младшим братом Дмитрием Красным погибает от отравы, полученной – как сказано в летописи – «от домашних своих», князь Дмитрий Шемяка. Приказал подать себе курицу пополудни, которую приготовил повар с характерным именем-прозвищем Поганка, и заболел. Виной всему был мышьяк, как показало изучение мумифицированных останков Дмитрия Шемяки в Софийском соборе Новгорода.

1475 г. – Скончался восемнадцатилетний король Венгрии и Богемии Ладислас. Яд был введен в рукоятку ножа, которым юный монарх разрезал яблоко. Как написал летописец, яд был «такого состава, что воздействие его на тело походило на признаки чумы».

1503 г. – Римский папа Александр VI Борджиа. Принял по ошибке яд, приготовленный для отравления одного из кардиналов.

1572 г. – Жанна д’Альбре, королева Наварры, мать будущего короля Генриха IV. По одной из версий, умерла от отравленных перчаток, присланных ей королевой Екатериной Медичи.

1667 г. – Маркиза де Ганж. Отравлена с помощью мышьяка мужем и его братьями из-за наследства.

1672 г. – во время осады города Гронинген епископ Кристоф-Бернар ван Гален распорядился добавлять в зажигательные составы метательных снарядов красавку, растение семейства паслёновых.

1802 г. – Александр Радищев, выдающийся русский писатель. Отравился «царской водкой» – смесью концентрированных азотной и соляной кислот.

1829 г. – Альфонс Рабб, известный французский писатель. Принял смертельную дозу кокаина.

1852 г. – Генри Джозеф Брэдфилд, английский прозаик и поэт. Принял мышьяк.

1854 г. – Париж и Лондон, руководствуясь моральными соображениями, отрицательно ответили на просьбы военных их стран использовать газ в Крымской войне против осажденного Севастополя.

1856 г. – Суд над Уильямом Палмером, прозванным в Англии «Палмером-отравителем», серийный убийца занимался отравлениями с целью получения страховых выплат. Приговоренный к смерти, перед казнью он выкрикнул: «Вы уверены, что это безопасно?».

1865 г. – Казнь через повешение в Глазго Эдварда Причарда, английского врача, который был осужден за убийство жены и тещи путем отравления сурьмой. Это о нем напишет Артур Конан Дойл в рассказе «Пестрая лента»: «Когда врач совершает преступление, он опаснее всех прочих преступников. У него крепкие нервы и большие знания».

1873 г. – Мануэль Акунья, мексиканский романтический поэт и драматург. Отравился цианидом.

1875 г. – Алексей К. Толстой, выдающийся русский писатель. Покончил с собой, приняв смертельную дозу морфия.

1887 г. – Александр Ульянов, старший брат будущего руководителя советского государства Владимира Ленина, вместе с товарищами по «Народной воле» будет готовить покушение на императора. «Борцы за свободу» планировали во время проезда царского кортежа по Невскому проспекту взорвать несколько бомб. Чтобы эффект от взрывов был больше – взрывные устройства нафаршировали металлическими изделиями и добавили в заряды… цианистый калий! Полиция задержала террористов буквально в последний момент. Вердикт суда – казнь через повешение.

1899 г. – Принятие Гаагской декларации о запрете использования ядовитых газов и других отравляющих веществ (ОВ). Отныне нарушение запрета вызывало возмущение сообщества наций и должно было обрекать виновного на изоляцию.

1915 г. – Сражение в районе Ипра между союзными и германскими войсками во время Первой мировой войны, в котором впервые после Болимовского сражения в Польше немцами активно применилось химическое оружие. Иприт – по имени бельгийского города Ипр назвали горчичный газ, боевое отравляющее вещество.

1916 г. – Джек Лондон, американский писатель. Пытался покончить с собой, приняв большую дозу атропина, но умер, приняв смертельную дозу морфия.

1924 г. – Николай Соколов, уехавший в эмиграцию следователь, который собирал свидетельства об убийстве царской семьи в Екатеринбурге, был найден мертвым в саду своего французского дома. Никаких следов насилия на его теле не было. Предполагается, что убийцы использовали ядовитый раствор, которым была смочена ткань, приложенная к лицу жертвы.

1928 г. – При странных обстоятельствах в Брюсселе скончался Петр Врангель, один из главных руководителей Белого движения в годы Гражданской войны. Он жил в Брюсселе и с незнакомыми людьми не встречался. Внезапно в доме барона появился некий «брат» его денщика. О том, что это был матрос советского судна, стоявшего в то время в Антверпене, стало известно лишь десятилетия спустя… Свидание «братьев» длилось весь день. Как только визитер уехал, Врангель заболел, и ни один врач не сумел поставить точный диагноз. Генерал, как показывали свидетели, «метался, его бросало то в жар, то в холод, и все внутренности словно выворачивало наизнанку». Через тридцать восемь дней мучений Врангель умер.

1930 г. – Александр Кутепов, один из лидеров белой эмиграции, глава Русского общевойскового союза. Был одурманен наркотиком и – по одной из версий – выкраден гэбистами из Парижа. Умер от сердечного приступа в связи с передозировкой введенных ему наркотиков.

1933 г. – Аркадий Полунин, белоэмигрант, соучастник убийства в Лозанне в 1923 году совместно с Морисом Конради Вацлава Воровского. С Полуниным чекисты расправились в пригородном поезде под Парижем – предположительно, с помощью отравленного пива.

1936 г. – Умер Нестор Лакоба, Первый председатель Совета народных комиссаров Абхазии. В декабре он приехал в Тбилиси на конференцию партийного актива. Лаврентий Берия пригласил его на ужин, а потом отвез в театр. Лакобе стало плохо, он корчился от боли, но сознания не терял. Перед смертью успел сказать своему шоферу, что отравлен.

1937 г. – Евгений Миллер, русский генерал в эмиграции, один из лидеров Белого движения. Одурманен в Париже и похищен. В дальнейшем был казнен на Лубянке.

1938 г. – Якова Юровского, чекиста, руководившего в Екатеринбурге расстрелом царской семьи, доставили в Кремлевскую больницу с признаками отравления неизвестным веществом. Через несколько часов он умер. Официальная версия: прободение язвы двенадцатиперстной кишки.

1938 г. – Евгения Хаютина-Ежова, светская дама сталинской Москвы и жена всесильного народного комиссара внутренних дел СССР Николая Ежова. По одной из версий, покончила с собой, отравившись снотворным – люминалом.

1938 г. – 17 февраля Абрам Слуцкий, руководитель Иностранного отдела НКВД, был вызван заместителем Ежова, народного комиссара внутренних дел СССР, Михаилом Фриновским. Сначала Слуцкий был усыплен хлороформом, а затем ему впрыснули яд в мышцу правой руки.

1939 г. – Надежда Крупская, единственная официальная жена Ленина, скоропостижно скончалась на следующий день после своего семидесятилетия. Начальник сталинского секретариата Александр Поскребышев, которого дочь Сталина Светлана спросила о судьбе Крупской, ответил: «Вы даже не представляете, сколь часто Хозяин прибегал к яду как к испытанному средству устранения неугодных ему людей».

1939 г. – Зигмунд Фрейд, австрийский ученый, врач, основоположник теории и практики психоанализа. Умер от инъекции морфия, укол сделал по просьбе Фрейда его близкий друг доктор Макс Шур.

1942 г. – Стефан Цвейг, австрийский писатель. Вместе с женой принял смертельную дозу снотворного.

1945 г. – Адольф Гитлер, нацистский диктатор. Вместе с женой актрисой Евой Браун покончил с собой цианидом, предварительно испробовав яд на своей любимой овчарке.

1946 г. – Группа евреев-сионистов, бывших узников нацистских лагерей смерти, приняла решение отомстить немцам. Мстители попытались использовать бациллы холеры, чтобы заразить ими питьевую воду в некоторых крупных германских городах. К счастью, эта акция возмездия не удалась. Однако сионисты достигли успеха, отравив питьевую воду в лагере союзников, где содержались бывшие эсэсовцы. «Око – за око, зуб – за зуб» – так сказано в Пятикнижии Моисея.

1947 г. – Теодор Ромжа, архиепископ украинской католической церкви, чудом выжил под колесами грузовика, когда лубянские «специалисты» организовали ему автомобильную аварию. Зато позднее был убит путем инъекции ядом кураре, который ввела ему медсестра в больнице.

1953 г. – В одном из госпиталей Мюнхена умер Вольфганг Залус, телохранитель и секретарь Льва Троцкого. Шеф госбезопасности СССР Семен Игнатьев докладывал: «Ликвидация Залуса осуществлена через агента, немца по национальности, всыпавшего ему 13 февраля специальный препарат, вызывающий смерть через 10–12 дней… Отравление Залуса не вызвало у противника каких-либо подозрений. Врачи констатировали, что его смерть наступила в результате воспаления легких».

1953 г. – Министр госбезопасности СССР С. Д. Игнатьев представил Иосифу Сталину докладную записку, в которой предлагал организовать убийство главы Югославии Тито «с использованием агента-нелегала „Макса“». (Под этим псевдонимом выступал Иосиф Григулевич.) Был выработан следующий вариант устранения противника: «Поручить „Максу“ добиться личной аудиенции у Тито, во время которой он должен будет из замаскированного в одежде бесшумно действующего механизма выпустить дозу бактерий легочной чумы, что гарантирует заражение и смерть Тито и присутствующих в помещении лиц. Сам „Макс“ не будет знать о существе применяемого препарата. В целях сохранения жизни „Максу“ будет предварительно привита противочумная сыворотка». (Это не фантазийный боевик в стиле похождений агента 007, об этом член-корреспондент Академии наук СССР Иосиф Ромуальдович Григулевич рассказывал мне лично).

1956 г. – Официальное признание так называемой «болезни Минамата». В Японии, в префектуре Кумамото в городе Минамата на протяжении многих лет компания Chisso сбрасывала в воду залива Минамата отходы неорганической ртути. Донные микроорганизмы в своем метаболизме преобразовывали ее в метилртуть. Это опасное соединение накапливалось в рыбе, устрицах, креветках… Многолетнее потребление зараженных «морских фруктов» привело к массовому отравлению населения. Люди сходили с ума, теряли сознание и умирали в течение месяца после начала болезни.

1959–1960 гг. – В СССР едва не разразилась эпидемия черной оспы. Зараза была завезена под Новый год в Москву из Индии дважды лауреатом Сталинской премии художником Александром Кокорекиным. За месяц советским властям, удалось определить и посадить на карантин до десяти тысяч потенциально инфицированных. Из 46 заразившихся умерли только трое. Практически все население Москвы и Подмосковья было вакцинировано против оспы, чего в стране не делалось с тридцатых годов, когда со страшной болезнью в Советском Союзе было вроде бы покончено.

1962 г. – Звезда Голливуда Мерилин Монро скончалась в Лос-Анджелесе от передозировки барбитуратов – производных барбитуровой кислоты, оказывающих угнетающее действие на состояние центральной нервной системы и используемых как седативные средства. Очаровательной Мерилин была введена клизма из нембутала и хлоралгидрата. Именно сочетание этих двух средств оказалось смертельным. Передозировка снотворного была роковой случайностью.

1966 г. – На протяжении двух с небольшим лет американка Дженни Лу Гибс, заведующая детским садом, отравила мышьяком – поочередно! – всех членов своей семьи: мужа, троих сыновей и маленького внука. За потерю близких она получила немалую по тем временам страховку: более 30 тысяч долларов. За пять убийств ей присудили пять пожизненных сроков.

1971 г. – Нападение на Александра Солженицына с попыткой отравления его рицином во время поездки писателя на юг России. Лишь двадцать лет спустя нобелевский лауреат узнает, что ожог, покрывший тогда значительную часть его тела, это не аллергия, а последствия яда, изготовленного по заказу КГБ.

1975 г. – Агенты КГБ заманили в Австрию советского перебежчика – «выбравшего свободу» офицера военно-морского флота Николая Артамонова. В Вене сотрудники Лубянки схватили его на улице и затолкали в машину, где накинули на лицо маску с хлороформом. Но крепкий и рослый моряк продолжал оказывать сопротивление, и тогда ему сделали укол. Всего один. Артамонов скончался от сердечного приступа.

1976 г. – Взрыв на химическом заводе швейцарской фирмы ICMESA привёл к выбросу в итальянском городе Севезо в атмосферу облака диоксина, того самого вещества, которое употреблялось американцами во время войны во Вьетнаме для уничтожения растительности в джунглях.

1981 г. – Борис Коржак, разоблаченный двойной агент ЦРУ. Во время посещения продуктового магазина в американском штате Вирджиния был ранен в почку рициновым шариком, выпущенным из духового оружия. Пострадавший выжил.

1982 г. – Президент США Рональд Рейган санкционировал начало производства бинарного химического оружия, состоящего из двух сравнительно безвредных веществ. Их смесь превращается в высокотоксичное ОВ за время полета снаряда или ракеты.

1984 г. – В американском Далласе, в штате Орегон, последователи индийского гуру Бхагвана Шри Раджнеша заразили мясные салаты в десяти ресторанах. Так сектанты-вегетарианцы протестовали против употребления в пищу мясных продуктов, а заодно пытались повлиять на результаты выборов в местные органы власти. 751 человек, съевший салаты, отравились и оказались в клиниках с серьезными желудочными осложнениями.

1990 г. – Испанка Франциска Баллестерос отравила свою восьмимесячную дочь с помощью препарата для лечения от алкоголизма. Спустя четырнадцать лет, смешав имеющиеся в доме седативные препараты, она отравила своего мужа и старшую дочь. Но это далеко не все. Испанка попыталась отравить и сына, однако ему удалось выжить. Была приговорена к 84 годам тюрьмы в 2005 году.

1995 г. – Токио. Япония. Члены секты «Аум Синрикё» распылили яд зарин в метро. Погибли 12 человек.

1997 г. – Халед Мешаль, один из лидеров организации «Хамас», стал жертвой отравления, осуществленного агентами израильского «Моссада». Палестинцу влили яд в ухо. Однако агентов с поддельными канадскими паспортами поймали. Чтобы добиться их освобождения, Израиль вынужден был согласиться срочно предоставить Мешалю противоядие.

1997 г. – Карен Уэттерхен, токсиколог и профессор химии Дортмундского колледжа в США. Случайно во время эксперимента на ее левую руку в перчатке из латекса попала капля диметила ртути. Пять месяцев спустя у Карен нарушилась координация движений – она начала спотыкаться, врезаться в двери, плохо говорить. Через три недели ученая впала в кому и вскоре умерла в возрасте сорока восьми лет. Молекулы яда оказались настолько малы, что проникли в организм сквозь специальные защитные перчатки. Мозг женщины оказался полностью разрушенным.

1997 г. – Эльфрида Блауэнштайнер по кличке «Черная вдова» убивала мужчин комбинацией средств для понижения сахара в крови и антидепрессантов. Она давала объявления в газету о поиске больных, нуждающихся в уходе. Находя богатого клиента, «Черная вдова» отравляла его и присваивала имущество себе. Таким образом женщина убила трех мужчин, после чего была поймана и получила пожизненный срок в 1997 году.

1999–2000 гг. – Палестинскими боевиками была проведена в Израиле масштабная акция по заражению куриных яиц сальмонеллой. В итоге два человека погибли, многие получили отравление. Но подрыва экономики Израиля, как надеялись террористы, не состоялось.

2000 г. – Усама бен Ладен любил крепкий кофе, этим и решили воспользоваться американцы, чтобы извести террориста номер один. Пакистанский секретный агент ЦРУ втерся в доверие к ваххабитам и сумел угостить шефа «Аль-Каиды» чашечкой ароматного кофе, в который капнул яду. Не стал более искушать судьбу и, не дожидаясь итога, поспешил с реляцией в ЦРУ. В Лэнгли, где знали об убойной силе яда, начали праздновать победу. Но не все так элементарно!..

Бен Ладен – зверюга! – каким-то невероятным чутьем кофе только пригубил, пить не стал. Но и одного глотка оказалось достаточно, чтобы саудовец почти ослеп и «посадил» почки. Выжил, однако! Месть Усамы не заставила себя долго ждать: через год самолеты исламских камикадзе врезались в нью-йоркские небоскребы.

2001 г. – Десятки адресатов в США, включая и некоторых высоких должностных лиц Америки, получили письма со спорами сибирской язвы. Пять человек в итоге погибли, сотни людей прошли лечение из-за инфицирования или подозрения на него. Террористы так и не были найдены. Не установлен и источник получения спор сибирской язвы.

2004 г. – солдат-срочник Виталий Смирнов, служивший в воинской части в Амурской области в России, желая отомстить «дедам», измывавшимся над ним, подсыпал в сахар таллий. Двадцать пять человек получили тяжелые отравления, один скончался. Суд приговорил Смирнова к семи годам заключения.

2004 г. – представитель президента Чеченской Республики Ичкерия (чеченские сепаратисты) в соседней Грузии Хизри Алдамов, его сын и племянник были доставлены в больницу с диагнозом: «отравление». Машина Алдамовых была обработана отравляющим веществом, содержащим фтор.

2004 г. – в Санкт-Петербурге скончался Роман Цепов, генеральный директор охранного предприятия «Балтия-эскорт», в середине девяностых занимавшегося охраной руководства города, включая Владимира Путина.

После завтрака Цепов, прозванный «серым кардиналом» Северной столицы, почувствовал себя плохо. Вскоре врач зафиксировал у него признаки пищевого отравления. Пациента буквально выворачивало наизнанку, но при этом у него не наблюдалось ни озноба, ни высокой температуры. Не оказалось в крови Цепова и тяжелых металлов. Однако уровень лейкоцитов был очень высоким. После трех дней непрерывных капельниц Цепову стало лучше, и он уехал домой за рулем собственной машины. Но уже на следующий день медсестра, которая пришла делать ему укол, обратила внимание, что, едва она прикасалась иглой к венам пациента, как те буквально лопались. Рот и язык Цепова покрылись язвами. Еще через сутки он умер.

Официальной причиной смерти стало отравление колхицидом, лекарством, обычно применяемым… при лечении лейкемии! Следствие дело закрыло, а Цепов получил посмертно звание генерал-майора.

2004 г. – Журналистка «Новой газеты» Анна Политковская выпила чаю в самолете, следовавшем из Москвы в Ростов-на-Дону. Но сразу после приземления журналистка потеряла сознание, ее госпитализировали в реанимацию Центральной клинической больницы Ростова с признаками серьезного отравления. Официально так и не было установлено, что случилось с Анной Политковской в самолете. Но, по мнению Политковской и ее коллег, к инциденту имела отношение 13-я лаборатория КГБ, перешедшая «по наследству» ФСБ, которая после большого перерыва возобновила свою работу по производству ядов, что быстро разлагаются и не оставляют следов.

2004 г. – Ясир Арафат, первый глава Палестинской автономии, умер в военном госпитале под Парижем. Сразу заговорили об его отравлении. Правда, никаких доказательств убийства длительное время не удавалось обнаружить. Только в 2011 году, когда катарский телеканал «Аль-Джазира» сообщил об обнаружении полония-210 в личных вещах Арафата и в пробах его биологических жидкостей, было начато официальное расследование причин смерти палестинского лидера. По информации канала «Аль-Джазира», в распоряжение журналистов которого попал отчет швейцарских экспертов из Института радиофизики, ученые сделали вывод: «Арафат был отравлен с вероятностью до 83 процентов».

2005 г. – Виктор Ющенко, кандидат в президенты Украины. Отравлен в ходе обеда тетрахлордибензодиоксином (ТХДД), ядом, которым американцы обрабатывали леса во Вьетнаме в годы войны. Яд превратил лицо политика в маску из гнойников, после которых образуются шрамы. ТХДД вызывает тяжелое кожное заболевание: «хлоракне». Ющенко обвинил в покушении Службу безопасности Украины, которая хотела избавиться от соперника на выборах кандидата от партии власти.

2006 г. – Егор Гайдар, экс-премьер-министр России, отец «шоковой терапии». Был отравлен чаем в Дублине во время перерыва на политологическом форуме. Выжил.

2012 г. – На островах Пхи Пхи в Таиланде были найдены тела двух канадских сестер, приехавших отдохнуть в экзотическую страну. Официальная версия полиции склоняется к тому, что девушек отравили веществом под названием диэтилтолуамид, которое является популярным ингредиентом в местных коктейлях.

2012 г. – Александр Перепеличный. Критик Кремля и сомнительный бизнесмен со связями в мафиозной среде. Получивший убежище в Великобритании, участвовал в расследовании российских схем отмывания денег. Отравлен веществом, полученным из гельземия (желтого жасмина), высокотоксичного растения.

2015 г. – Попытка отравления Емельяна Гебрева, болгарского предпринимателя, специализирующегося на экспорте оружия (в частности, в Грузию). На приеме в Софии, который компания устроила для деловых партнеров, Гебрев внезапно почувствовал себя плохо и потерял сознание. Одновременно недомогание ощутили сын бизнесмена, находившийся в другой части города, и директор оружейной компании, который тоже был далеко от Гебрева. Все три случая объединяло одно обстоятельство: накануне приема все пострадавшие находились в офисе компании Гебрева. Там, видимо, они и получили отравление. Экспертиза обнаружила в организме Гебрева следы органофосфатов. Это позволило европейским специалистам предположить, что для покушения использовали нервно-паралитическое вещество из семейства «Новичка».

2016 г. – Неизвестный вколол токсин социологу и издателю журнала «Археология русской смерти» Сергею Мохову – мужу юриста ФБК Алексея Навального Любови Соболь. У Мохова начались конвульсии, он потерял сознание и был госпитализирован. В ФБК связали нападение на Мохова с деятельностью Любови Соболь, а сам Мохов отмечал, что инцидент мог быть связан с его собственной работой: он занимался исследованием похоронного бизнеса.

2017 г. – Ким Чен Нам, единокровный старший брат лидера КНДР Ким Чен Ына, отравлен фосфорорганическим боевым отравляющим веществом нервно-паралитического действия VX. Оно было создано в 1955 году в Великобритании на основе амитона, изначально разрабатывавшегося как пестицид, однако из-за своей крайней токсичности не нашедшего применения в сельском хозяйстве. Убийство состоялось в Куала-Лумпуре, главном в Малайзии международном аэропорту. Киллерами выступили две симпатичные молодые женщины. Одна отвлекала внимание брата вождя, а другая подошла сзади и набросила на лицо Ким Чен Наму платок, пропитанный ядом. Бедняга скончался в карете «скорой» на пути в госпиталь.

2018 г. – Петр Верзилов, акционист и издатель «Медиазоны», был госпитализирован в токсикореанимационное отделение московской городской клинической больницы имени Бахрушиных с признаками тяжелого отравления. У активиста стало ухудшаться зрение, речь и моторика, начались судороги. Был доставлен частным самолетом в Берлин, где его лечением занялись в клинике «Шарите». 18 сентября 2018 года берлинские врачи заявили, что скорее всего Верзилов был отравлен веществом того же класса, что и скополамин. Это алкалоид, содержащийся вместе с атропином в растениях семейства паслёновых (скополии, красавке, белене, дурмане и некоторых других). В медицине применяется как антихолинергическое средство.

2020 г. – Американские правоохранители перехватили посылку, в которой содержался яд рицин. Она была адресована президенту США Донадьду Трампу. Рицин – это высокотоксичный яд растительного происхождения. Его получают из семян клещевины. Для человека рицин может быть смертельно опасен. Расследованием дела занимаются ФБР и Секретная служба США.

Ревень

Любой цивилизованный, даже однозначно городской, человек должен знать: ревень можно есть только ранней весной. Когда температура воздуха не прогрелась выше 15–17 градусов по Цельсию. Дело в том, что ранней весной в ревене пропадает яблочная кислота. В тепле ее содержание увеличивается, а в жаркую погоду в черешках начинает накапливаться щавелевая кислота, весьма вредная для организма. Она образует плохо выводимые соли и удаляет из крови кальций.

Достаточно 3–4 граммов этой кислоты, чтобы даже у взрослого человека начались рвота и судороги, а затем – и почечная недостаточность. В первые двое суток смерть может наступить от асфиксии и сердечно-сосудистой недостаточности. Даже если первоначальное отравление удастся «сбить», радоваться рано. В последующие две недели после поражения ядом могут дать знать о себе почечная недостаточность, геморрагическая пневмония, прободение желудка…

Ландыш

Да-да, казалось бы, такое ароматное, безобидное растение из веселых весенних песен!.. Он содержит в высокой концентрации сердечный гликозид, который в малых дозах стимулирует работу сердечной мышцы, а в больших – ведет к сердечной аритмии и к блокаде сердечной электрической проводимости. Без нее не может быть нормальных сокращений нашего «живого мотора». Надо учесть: все части ландыша ядовиты. Отравление проявляется в тошноте, диарее, сильной головной боли и – особенно – болью в поджелудочной области. Могут нарушиться ритм и частота сердечных сокращений, редеет пульс. Поражается порой и нервная система. Ухудшается зрение и теряется сознание… Так что – ни в коем случае не пейте воду, в которой хотя бы одну ночь простояли ландыши!

Олеандр

Потрясающе красивый вечнозеленый кустарник! Все части растения ядовиты. Более того: ядовиты даже дым от сжигания олеандра и вода, в которой стояли его цветы. Растение содержит немалое число сердечных гликозидов: олеандрин, корнерин… Сок олеандра, когда попадает в желудок, вызывает колики, тошноту, диарею… Это и удар по нервной системе, вплоть до остановки сердца. Цербера, дерево самоубийц, или Cerbera odollam, представляет то же семейство, что и олеандр. Растение раньше использовалось в Африке – особенно на Мадагаскаре – для проведения «теста на невиновность». Во время этой процедуры, объявленной вне закона в 1861 году, до трех тысяч человек умирало каждый год: если сок дерева не убивал, обвиняемый признавался невиновным, если умирал, тем хуже для преступника…

Диоксины

Смесь различных полихлорпроизводных дибензодиоксина. Все диоксины являются кумулятивными ядами и относятся к группе ксенобиотиков, в природе таких веществ не существует, их автор – человек. Впервые о диоксинах заговорили во время войны во Вьетнаме – в шестидесятые годы в рамках программы по уничтожению растительности Ranch Hand. Тогда в качестве дефолианта применялся Agent Orange, из-за воздействия которого пострадали как тысячи вьетнамцев, так и многие из американских солдат, контактировавших с ядом. Потом о диоксине вспомнили 11 июля 1976 года, когда в итальянском Севезо произошел взрыв на химическом заводе швейцарской фирмы ICMESA.

Диаксиновое облако накрыло город. Яд стал оседать на дома и сады. Последствия случившегося начали проявляться через несколько дней. Амбулатории и клиники Севезо переполнили заболевшие люди. Они жаловались на боли в спине, слабость и тупые головные боли. Пациенты рассказывали докторам, что животные и птицы в их дворах начали внезапно умирать. На протяжении нескольких лет после аварии в районах вокруг фабрики наблюдалось резкое увеличение аномалий у новорожденных, в том числе так называемая «spina bifida» – расщепление позвоночника, открытый спинной мозг.

Причина токсичности диоксинов – в способности этих веществ вписываться в рецепторы живых организмов и изменять их жизненные функции. Диоксины, подавляя иммунитет и интенсивно воздействуя на процессы деления и специализации клеток, провоцируют развитие онкологических заболеваний. Вторгаются диоксины и в отлаженную работу эндокринных желез. Они вызывают глубокие нарушения практически во всех обменных процессах, подавляют и ломают работу иммунной системы, приводя к состоянию так называемого «химического СПИДа». Нет ни способов полного вывода диоксинов из организма, ни действенных антидотов против них.

Тис

Его древесина, кора и листья содержат терпеноиды: таксол, баккатин, таксин… Плюс еще – стероиды: систостерин, кампестерин… Добавлю еще цианогенные соединения, лигнаны, фенолы… Токсин вызывает резкое раздражение слизистых пищеварительного тракта, сопровождаемое рвотой и диареей. Останавливается дыхание. Отравление человека возможно при попадании внутрь ядовитых семян. Летальный исход возможен уже в течение первого часа отравления. Чем старше хвоя тиса, тем она ядовитее.

Еще древнеримский историк Плиний Старший повествовал об истории отравления с помощью тисового кубка, из которого выпил человек.

Тетраэтилсвинец

Про токсичность свинца известно всем. А знаете ли вы, что ацетат свинца сладкий на вкус? Его потому и называют «свинцовым сахаром». М.Е. Салтыков-Щедрин упоминал об этом, рассказывая об изготовлении поддельных вин: «На бочку вливается ведро спирта, и затем, смотря по свойству выделываемого вина: на мадеру – столько-то патоки, на малагу – дегтя, на рейнвейн – сахарного свинца и т. д. Эту смесь мешают до тех пор, пока она не сделается однородною, и потом закупоривают…» (У меня складывается твердое впечатление, что производители многих вин, стоящих на полках российских магазинов, и по сей день пользуются той же технологией производства хмельных «фейков»). Не зря же существует гипотеза о том, что русское слово «свинец» происходит от слова «вино»: в давние времена вино хранили в свинцовых сосудах, придававших ему своеобразный вкус.

Впрочем, речь не о спиртном, а о тетраэтилсвинце – бесцветной маслянистой летучей жидкости, использовавшейся как антидетонационная присадка к недорогому бензину, раскрашиваемому в разные цвета с целью маркировки. Тетраэтилсвинец обладает высокой токсичностью и канцерогенно опасен. Он проникает в организм как с парами, так и через кожу. Это вещество накапливается и избирательно поражает нервную систему, кору головного мозга. В начальной стадии острого отравления отмечаются выраженные вегетативные расстройства: падают температура тела и артериальное давление, сон нарушается, появляются стойкий страх смерти по ночам и подавленное настроение. Плюс еще (какая гадость!) – ощущение клубка волос на языке. Агрессивность, спутанное сознание, бред с манией преследования… Одним словом: коллапс.

Токсикоманы бедных, послевоенных годов XX века, упоенно нюхавшие в СССР бензин, – тоже дань тетраэтилсвинцу. По одной из версий, отравление им в детстве влекло за собой нарушение развития центральной нервной системы с последствиями в неадекватном поведении во взрослом возрасте. Это одно из объяснений роста преступности в нашей стране в период с конца 60-х до середины 90-х годов. Начиная с конца 70-х годов потребление бензина с добавками тетраэтилсвинца в Советском Союзе снижается, и общество становится здоровее.

Таллий

Химический элемент, тяжелый металл, содержащийся в калиевых рудах. А также – побочный продукт при очистке сульфидных руд. Небольшое и не являющееся токсичным количество радиоизотопа таллия-201 используется в медицине при рентгеноскопии. При этом соли таллия – высокотоксичные вещества. Их применяют при производстве крысиных ядов и препаратов-инсектицидов. Еще таллий используют как оружие убийства, известны многие случаи отравления им, прозванным «ядом отравителя». Отравление таллием тем более опасно, что проявляющиеся признаки отравления напоминают воспалительные процессы, с которыми человечество научилось бороться. Действие яда маскируется под грипп или бронхопневмонию. Назначаемые обычно в таких случаях антибиотики не оказывают лечебного действия… Симптомами отравления таллием являются – поражение нервной системы, почек, желудка, выпадение волос.

Достаточно вспомнить так называемое «таллиевое безумие» в Австралии пятидесятых годов, где уровень убийств или покушений на убийства при помощи таллия зашкалил за все пределы. В то время ввиду постоянного присутствия крыс в переполненных городских кварталах и эффективности таллия как крысиного яда, сульфат таллия стал доступен в Новом Южном Уэльсе в виде коммерческого бренда – крысиного яда «Таллрат» (Thall-rat).

Боевые отравляющие вещества (ОВ)

Начали создаваться накануне Первой мировой войны и стали одним из символов XX века. Массовое использование боевых ОВ официально прекращено в 1997 году, но во многих странах тайные исследования в этой области вооружения продолжают вестись. Среди известных ОВ самыми опасными считаются:

– VX,или V-газ. Это группа химических соединений с нервно-паралитическими (нейротоксическими) свойствами. Внешне напоминает густую, маслянистую, прозрачную жидкость с высокой степенью летучести. Вдыхание газа вызывает смерть уже спустя четверть часа, при контакте яда с кожей его действие замедляется вплоть до нескольких часов. В случае распространения на окружающей территории действие яда сохраняется на протяжении 1–2 недель. Его вариант под кодовым названием Purple Possum – самый мощный нервнопаралитический газ на Земле. Он полностью сотворен человеком, и мы можем «поблагодарить» за это Соединенное Королевство.

– Хлор, или иприт. Одно из первых ОВ, применённых во время Первой мировой войны. При попадании в лёгкие вызывает сильный ожог тканей и удушье. Наиболее известный случай применения – битва при Ипре (Бельгия) в 1915 году.

– Зарин. Прозрачная жидкость с нервно-паралитическими свойствами, легко растворяющаяся в воде. На территории способен сохраняться до четырех часов после распространения. Приводит к летальному исходу через минуту после вдыхания или контакта с кожей.

– Зоман. Прозрачная жидкость с нервно-паралитическими свойствами, имеет запах яблок или свежескошенного сена. Более токсичный – в 2,5 раза – и более стойкий аналог зарина.

– Фосген. Токсичный удушливый газ со специфическим запахом, напоминающим аромат прелого сена. Относится к категории удушающих ОВ, спустя четверть часа летальная концентрация приводит к отеку легких и к смерти. Чрезвычайно опасен, но только при контакте с органами дыхания.

– Адамсит. Желтый порошок, применявшийся в виде аэрозолей в Первой мировой войне. Оказывает влияние только на дыхательные пути, приводит к их сильному раздражению и удушью. Высокая концентрация этого вещества приводит к смерти спустя минуту после контакта.

– Фтор. Бледно-желтый газ, который является очень ядовитым, обладает разъедающими свойствами и вступает в реакцию почти с чем угодно. Чтобы фтор оказался смертельным, достаточно его концентрации в 0,000025 процента. Он вызывает слепоту и удушает жертву, как горчичный газ, но его воздействие намного хуже.

Вех ядовитый, а еще – цикута, или бешеница

Самое ядовитое растение, встречающееся в Европе. Многолетнее травянистое растение из семейства зонтичных с гладким ветвистым стеблем высотой до 1,5 метра. Листья дважды или трижды перисторазделенные, с остропильчатыми долями. Цветки мелкие, собраны в сложный зонтик, напоминающий цветущий укроп, корневище крупное, короткое, по виду похоже на брюкву или репу. Корни сочные, толщиной до 4–5 миллиметров. Корневища и корни имеют сладкий вкус – на это в голодные годы люди и «попадали», после дегустации отправляясь прямо к праотцам. Умоляю вас: пробовать корень цикуты ни при каком раскладе не стоит, поверьте мне на слово!

Растет вех ядовитый почти везде – на влажных и заливаемых водой лугах, на развалинах, по берегам рек и на болотах, в оврагах… Все части этого растения ядовиты. Свойство это сохраняется и в высушенном виде. Корневища цикуты особенно токсичны весной. В них содержится ядовитое вещество: цикутотоксин, или цикутол. После попадания частей растения в организм человека стремительно развивается отравление. Приметы? Сладковатый, а затем и горьковатый привкус во рту, боль в животе, слюнотечение, рвота, расстройство дыхания и кровообращения, бред и судороги. Смерть наступает от остановки дыхания из-за паралича дыхательного центра.

Ипритка

Учеными этот ядовитый плющ называется «токсикодендрон», а в быту прижились другое, более говорящее название – ипритка (не напоминает ли это вам отравляющий газ «иприт»?). Внешне это самое обычное растение, но отличить его от простого плюща несложно. Дело в том, что листья у ипритки достигают длины до 45 сантиметров, а высота растения может достигать восьми метров.

По большому счету, любое растение, напоминающее плющ, трогать руками не стоит. Особенно если вы находитесь на каникулах в незнакомой вам местности. Если же дотронетесь до ипритки, то заработаете себе настоящие проблемы. Прикосновение к ее листьям это гарантия ожогов с волдырями, пузырей с желтой жидкостью, которые со временем превращаются в плохо и долго заживающие раны.

Борщевик Сосновского

Это растение – словно снаряд с отравляющим веществом, заброшенный родиной Сталина в Европу. Названо в честь Дмитрия Сосновского, исследователя флоры Кавказа, откуда растение родом. Оно держит сегодня в страхе все страны Восточной Европы, Прибалтику и Скандинавию и уже начинает наводить ужас на запад континента. Борщевик это многолетнее зонтичное растение, которое напоминает огромный укроп и достигает 2–3 метров высотой. Он имеет толстый, до 10 сантиметров в диаметре, полый стебель и крупные перистые листья. Основными местами произрастания являются пустыри, обочины дорог, берега рек, заброшенные пастбища и поля, животноводческие фермы, сады и парки. Из-за внушительных размеров листьев, соцветий и самого растения в Советском Союзе его прозвали – «трава Геракла».

Тщаниями агрономов Сталина и Хрущева после Второй мировой войны борщевик стал в СССР популярной силосной культурой, но очень скоро колхозники поняли, что молоко у коров после питания этой гадостью становится горьким, кроме того буренки делались бесплодными. Пока директора социалистического производства решали, стоит ли и в дальнейшем рассчитывать на борщевик как на кормовую культуру или надо окрестить его сорным растением, гигантские зонтики распространились по всему Советскому Союзу и по сей день наносят урон природе и обывателям. Основная угроза борщевика Сосновского в том, что он способен вызвать ожоги на теле человека. Зеленая масса борщевика содержит фуранокумарины. Эти вещества при облучении кожи солнцем вызывают ожоги. Коварство монструозного растения в том, что в отличие от крапивы, которая жалит сразу, реакция на ожог борщевика наступает через несколько часов. Кожа вначале краснеет, потом возникают боль, отек, появляются пузыри. Ожоги глубокие, долго заживающие. Если участок поражения значителен, человека лихорадит, тошнит, повышается его температура. У астматиков возможен приступ удушья.

Особую угрозу борщевик представляет для детей. Играя в зарослях этих растений, они из его стеблей делают свирели, сабли, стрелы, подвергая себя большой опасности. Даже однократное прикосновение к растению приводит к ожогам 1–2 степеней. В случае контакта тела с соком борщевика необходимо срочно промыть пораженный участок проточной водой с растворенным в ней хозяйственным мылом. Ни в коем случае место ранки не смазывают йодом и не накладывают на него никаких фиксирующих повязок. Необходимы те действия, которые традиционно назначают при ожогах.

И не надо думать, будто борщевик Сосновского является сегодня реалией исключительно России, где власти уже который год никак не могут справиться с агрессивной «травой Геракла». Она уже пошла в наступление на Европейский союз…

«Карты на столе» Агаты Кристи

Кристи, которая в молодые годы успела поработать помощницей фармацевта, в 66 романах прикончила ядом более трех десятков своих героев. В «Картах на столе» Эркюль Пуаро – поистине самый известный в мире бельгиец – раскрывает коварный план доктора Робертса, который убивает одну жертву при помощи укола анестетика (обезболивающего средства), а другую – с применением возбудителя сибирской язвы. Бацилла заносится в кисточку для бритья.

Для справки: в книге химика Кэтрин Харкап «М – как Мышьяк» разбираются все случаи отравлений, когда-либо описанных в романах Кристи.

«Саван для соловья» (Тайна «Найтингейла») Филис Дороти Джеймс

В престижной школе медсестер стажер Джо Фэллон умирает от инсектицида, который ей подлили в бокал с виски. Обстоятельства указывают на то, что злодей – кто-то из своих, благопристойных и респектабельных сотрудников. Все в недоумении: кому понадобилось убивать невинную девушку? Сыщик-интеллектуал Адам Делглиш, мастер распутывать хитроумные ходы преступника, пытается разобраться в этом таинственном деле, пока не выводит на чистую воду медсестру с сокрытым нацистским прошлым.

«Знак четырех» Артура Конан Дойля

Англичанин Конан Дойль был врачом по профессии и без труда сделал Шерлока Холмса, своего героя, знатоком токсикологии. Когда тому потребовалось разобраться с загадкой «закрытой комнаты» и с убийством майора Шолто, Шерлок понял, что жертва была отравлена шипом, проткнувшим кожу. Сыщик вычислил, что убийца воспользовался отравленным дротиком с Андаманских островов в Индийском океане.

«Лаборатория» Роберта Браунинга

Этот драматический монолог в стихах произносит отвергнутая любовница, которая спит и видит, как бы отомстить счастливой сопернице. Обиженная женщина посетила местного изготовителя ядов с одной лишь просьбой: «Смерть, заключенной в перчатку, в печать,/ В перстень, в серьгу, я могла бы вручать». Из лаборатории ядов она уходит с отравленным флаконом и направляется прямо на бал, где намеривает встретиться с соперницей.

«33 несчастья» Лемони Сникета

В этой серии детских книг писателя Дэниела Хэндлера, пишущего под псевдонимом Лемони Сникет, особенно любопытен роман «Змеиный зал». В нем дядя Монти, увлеченный серпентолог, умирает, казалось бы, от укуса одной из его змей. На самом деле, добросердечный опекун сирот-погорельцев был в готических традициях отравлен демоническим графом Олафом, который устранял возможных конкурентов на наследство.

«Метаморфозы» Овидия

В поэме древнеримского поэта Публия Овидия Назона в пятнадцати книгах рассказывается, в частности, о легендарном Геркулесе. Когда он видит, что кентавр Несс посягает на его жену Деяниру, стреляет в насильника и пронзает его стрелой, смоченной в ядовитой крови гидры. Умирая, коварный Несс говорит Деянире, что его кровь и семя можно применять как приворотное зелье. На самом же деле, кровь кентавра была ядовитой. Но Деянира, чтобы привлечь к себе Геракла, пропитала его тунику кровью Несса, и богатырь умер от отравления в страшных муках.

«Мальтийский еврей» Кристофера Марло

Совершенно удручающий список жертв Вараввы, мальтийского еврея-банкира и злобного интригана, включает его собственную дочь-красавицу Авигею. Отец убивает ее ядом за то, что она приняла христианство и ушла в монастырь. Заодно Варавва лишает жизни и всех остальных монахинь, которым он отсылает отравленную рисовую похлебку. В конце трагедии злодей попадает в ловушку – падает в кипящий котел и гибнет там.

«Гамлет» Уильяма Шекспира

Яд подводит итого жизни четырех главных героев пьесы. В фехтовальной дуэли Гамлет и Лаэрт погибают от одной и той же отравленной рапиры. Королева Гертруда осушает кубок с ядовитым вином, которое коварный Клавдий приготовил для ее сына Гамлета. Кроме того, и злодей Клавдий получает удар отравленным клинком от Гамлета, который заставляет его к тому же выпить собственное адское зелье… И в заключение Горацио предлагает всем присоединиться к отравившимся, допив оставшееся пагубное вино.

«Трагедия мстителя» Кристофера Миддлтона

Самая кровавая пьеса автора «шекспировского круга». Один из наиболее гениальных примеров использования яда в литературе. Герой мстит за отравление своей любимой Глорианы. Она погибла после того, как отвергла ухаживания похотливого герцога. Развратный правитель в итоге долгих интриг против него оказывается вовлеченным в опасную игру: он целует череп прекрасной Глорианы, который смазан убийственным ядом.

«Я, Клавдий» Роберта Грейвза

Историко-биографический роман, написанный от лица римского императора Клавдия. Самым искусным отравителем из числа всевозможных негодяев, описанных в вымышленных мемуарах деспота, является, конечно, Ливия, бабушка рассказчика и жена императора Августа. Он, опасаясь отравления, будет питаться только инжиром, который самолично станет срывать с ветки, но все равно умрет от яда. Его введут в те плоды, которые еще висят на дереве и созревают, уже будучи отравленными. Уж не атропин ли из выжимки белладонны тут «поработал»?

«Что творится в воде» Шарлотты Маклеод

Таинственный детектив из серии о Питере Шенди, вышедший в 1994 году. Американская писательница сделала орудием убийства атропин, содержащийся в глазных каплях.

Самым ядовитым существом на нашей планете, вероятно, можно считать австралийскую кубомедузу – морскую осу. Токсин, который выделяется из ее щупальцев, угнетает нервную систему, вызывает сильнейшие ожоги и нестерпимую боль. В результате развивается сердечный приступ, способный привести к остановке сердца. При полном контакте с ее щупальцами взрослый человек может умереть всего за три минуты. В состоянии покоя щупальца небольшие – 15 сантиметров, а в момент охоты утончаются и растягиваются до 3 метров. Решающим смертельным фактором при нападении является общий размер ужаливших щупалец. Количества яда одной такой медузы хватит, чтобы 60 человек за три минуты попрощались с жизнью.

Опасность австралийской морской осы и в том, что ее практически не видно в воде, поэтому встреча с ней происходит внезапно. Самой большой загадкой для зоологов являются 24 глаза этой медузы. На каждом из углов купола они расположены по шесть, четыре из которых реагируют на изображение, а два оставшихся – на свет.

Мало в чем уступает морской осе по своей убойной силе и тайпан – крупная змея, проживающая тоже в Австралии. Укус ее считается самым опасным среди современных змей – до выработки антидота к нему в 1955 году от нападения тайпана люди умирали более чем в девяноста процентах случаев. Ядовитые зубы змеи достигают до 13 миллиметров в длину. Железы тайпана содержат до 400 миллиграммов яда. Он оказывает преимущественно нейротоксическое (блокирует мускульные сокращения, что вызывает паралич дыхательной мускулатуры) и коагулопатическое (нарушает свертываемость крови) действие. Яда, выделяющегося при одном укусе, достаточно, чтобы убить сто взрослых человек.

Австралия – вот, наверное, чемпион среди всех континентов по числу разновидностей животных-отравителей…

Вспомним и об экзотическом «красавце» утконосе. Он относится к одному из немногих видов млекопитающих наряду с некоторыми из землероек и щелезубов, которые обладают токсичной слюной. После исследования генов, которые кодируют состав яда животных, выяснилось, что он удивительно схож с ядами змей, ящериц, морских звезд и актиний. Молодые утконосы на задних ногах имеют зачатки роговых шпор. К годовалому возрасту у самок они отваливаются, а у самцов растут дальше, достигая к половому созреванию длины в 1,2–1,5 сантиметра. Каждая из шпор связана с бедренной железой протоком. Именно она и вырабатывает «коктейль» из ядов в период брачного сезона. Ядом утконоса может быть легко убито некрупное животное, например динго. Для людей яд утконоса не смертелен, но способен вызвать сильнейшую боль. В месте укола появляется отек, распространяющийся постепенно на всю конечность. Боль в этом месте может мучить человека далеко не один день, а иногда даже и не один месяц.

Генрих Семирадский. Доверие Александра Македонского врачу Филиппу. 1870

Эвелин де Морган. Любовное зелье. 1903

Жан Андре Риксен. Смерть Клеопатры. 1874

Джон Уильям Уотерхаус. Ясон и Медея. 1907

И. Бунин. Мандрагора, 1907 г.

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

Мойра – по-гречески: «доля, участь».

Стереоизомеры (от др.-греч. στερεός «объёмный, пространственный») – химические соединения, имеющие одинаковое строение, но отличающиеся пространственным расположением атомов. Стереоизомеры имеют одинаковую конституцию, но различную конфигурацию.

Коронер – в некоторых странах англосаксонской правовой семьи так называется должностное лицо, специально расследующее смерти, которые имеют необычные обстоятельства или произошли внезапно.

В дневнике Виллие перед самой датой смерти царя имеется загадочная фраза, привлекающая внимание историков, которые верят в отречение Александра I: «Мы приехали в Таганрог, где кончилась первая часть вояжа. Finis!».

Кузаз – в данном случае это горловая судорога, начинающаяся от мышц ключицы.

Фе́рула вонючая, или асафетида – многолетнее травянистое растение; применяется как ветрогонное, противосудорожное и отхаркивающее средство.

Баврак, или бае рак – восточное название соды, бикарбоната натрия.

Сычужина – сывороточная закваска, содержащаяся в сычуге, т. е. в четвертом отделе желудка молодых жвачных животных.

Меликрат – медовая вода (греч., от meli – мед, и kerannynai – смешивать).

В приговоре Наума Эйтингтона, прозвучавшем после смерти Сталина и расстрела Берии, будет сказано: «…Установлено непосредственное участие Эйтингтона в умерщвлении людей путем инъекции яда».

Под этим именем вошла в историю шпионажа мещанка из Ростова Лидия Шкалова, ставшая после брака с отсзейским аристократом баронессой Сталь (фон Шталь) и возглавлявшая в Париже под кодовым именем Ольга разведгруппу чекистов, которая действовала в эмиграции под прикрытием великосветского лупанария. «Стальная женщина» – так называли Лидию ее сотрудники – оказалась двойным агентом, работавшим также и на гитлеровский абвер; была арестована французской службой безопасности «Сюрте».

Так в отчете зашифровали инженера Самета.

Дигитоксин – сердечный гликозид из листьев наперстянки шерстистой. Сердечные гликозиды также содержат олеандр обыкновенный, наперстянка пурпурная, ландыш майский, желтый олеандр и ургинея приморская. В малых дозах – лекарство для лечения хронической сердечной недостаточности, в чрезмерных – яд.

Бактрия – исторический регион, расположенный на месте сегодняшних Узбекистана и Афганистана.

Геллеборус – так в гомеопатии называется черная чемерица, морозник.

Хорея – разновидность непроизвольных движений, для которых свойственен размашистый или трясущий характер.

Эклампсия – приступ судорог или серия судорожных припадков, особенно – у беременных женщин, в основе которого лежит расстройство общего кровообращения.

Диспепсия – нарушение нормальной деятельности желудка, затрудненное и болезненное пищеварение.

По-латински: Наше море.

Перевод Б. Пастернака.

Ацетилхолин – один из главных нейротрансмиттеров организма. Когда сигнал достигает конца нервного волокна, оно открывает канал, позволяющий ионам кальция проникать в клетки, тем самым запуская процесс высвобождения ацетилхолина.

Синапс – особый тип межклеточного взаимодействия, обеспечивающий передачу сигнала от нервной клетки к другой нервной клетке или же от нервной клетки к клетке-мишени. Синаптическая щель – это пространство между пре– и постсинаптической частью.

Холинэстеразы (от холин – греч. χολή «жёлчь» и эстеразы) – группа ферментов из класса гидролазкарбоновых кислот.

Бестиарий (от лат. bestia «зверь») – сочинение о животном и минеральном царствах символико-аллегорического характера.

Орден посещения Пресвятой Девы Марии (лат. Ordo Visitationis Mariae, OVM) – женский католический монашеский орден.

Перевод М. Донского.

«Страна картвелов» – так называется по-грузински Грузия.

New-York Daily Tribune. № 5438, 25 сентября 1858 г.

Химическое вещество, содержащее два атома хлора, а «кват» в термине «паракват» указывает на четвертичные амониевые соли.

Глифосат является N-фосфонометильным производным аминокислоты глицина, что отражено в его названии (Гли-Фос-ат).

К паренхиматозным органам относятся такие органы как печень, селезенка, эндокринные и экзокринные железы, головной мозг и другие.

Диффузное воспалительное поражение терминальных отделов дыхательных путей (лёгочных пузырьков – альвеол) с тенденцией к формированию фиброза ткани лёгких.

Роберт Монтгомери Мартин (ок. 1801 – 6 сентября 1868) – англо-ирландский писатель и государственный деятель. Служил колониальным казначеем Гонконга с 1844 по 1845 год.

New-York Daily Tribune. № 5438, 25 сентября 1858 г.

Петидин, или меперидин – мощный анальгетик, обычно прописываемый больным в форме гидрохлорида; в большинстве стран применение его строго контролируется.

Международная организация, основанная в результате Версальско-Вашингтонской системы Версальского соглашения в 1919–1920 годах.

Дикумарин (дикумарол) – производное 4-гидроксикумарина, антикоагулянт непрямого действия, белый или кремово-белый мелкокристаллический порошок без запаха; выделен в 1940 году из гниющего донника; применялся для профилактики тромбозов и эмболий.

Сегодня это Тамань, в Краснодарском крае.

Диазепам – лекарственное средство группы бензодиазепинов, препарат обладает седативным, снотворным, противотревожным и амнестическим действием.

Кумарин – это соединение из группы бензопиренов.

Цуур – монгольский и тюркский струнный инструмент.

Приём лекарственных средств через рот (лат. per os, oris), путём проглатывания лекарства.

Симптомы такой депрессии могут включать в себя чрезмерную подавленность настроения, плаксивость, бессонницу или повышенную сонливость, сильную усталость, вплоть до комы.

Лев Троцкий. Сталин. Chalidze Publications. Vermont. 1985. С. 255, 256–257.

Изобретенное испанской инквизицией орудие пытки посредством сжатия коленного и голеностопного суставов, мышц и голени.

Николай Хохлов. Право на совесть. Посев. Франкфурт-на-Майне. 1957. С. 111.

Снимавшийся под русским псевдонимом английский актер Уильям Генри Пратт, игравший в фильмах ужасов.

Николай Хохлов. Право на совесть. Посев. Франкфурт-на-Майне. 1957. С. 159–160.

Реальгар – это соединение мышьяка, которое чрезвычайно ядовито, кристаллический минерал ярко-красного цвета; встречаются также и образования желто-оранжевого цвета.

Кадмий – ковкий, тягучий металл серебристо-белого цвета; он и многие его соединения ядовиты в больших концентрациях, особенно опасным считается вдыхание паров его оксида (CdO); кумулятивный яд, накапливающийся в организме, является канцерогеном.

VX – фосфороорганическое боевое отравляющее вещество нервнопаралитического действия.

Время, необходимое для снижения концентрации лекарства или вещества в крови, сыворотке или плазме (вдвое во время фазы выведения).

Триггер – это небольшой плутониевый ядерный заряд в центре бомбы с термоядерным усилением и мощностью в несколько килотонн. «Спусковой крючок» бомбы.

Такой детектор фиксирует каждую вспышку света, когда альфа-частицы сталкиваются со встреченными ими атомами.

Хроматография – наиболее распространенный метод разделения смеси на компоненты; способна использоваться для достаточно малых количеств вещества.

Масс-спектрометрия – метод усиления надежности хроматографического процесса, позволяющий идентифицировать компоненты смеси после их разделения.

Экстрагенты – (от лат. extraho – вытягиваю, извлекаю), вещества, способные избирательно извлекать отдельные компоненты из исходных твердых материалов или жидких смесей.

Болезнь Минаматы (яп. 水俣病 минамата-бё:) – синдром, вызываемый отравлением органическими соединениями ртути. Симптомы включают нарушение моторики, ухудшение внятности речи, ослабление зрения и слуха, а в тяжёлых случаях – паралич и нарушение сознания, завершающиеся летальным исходом.

Мумие – природный органический бальзам, лечебные свойства которого были описаны еще Аристотелем.

В этом учреждении занимались белками, пептидами: в частности, считалось, что с их помощью можно управлять психикой человека; стремились добиться того, чтобы смертоносные бактерии в процессе своей жизнедеятельности выделяли белок, который мог бы воздействовать на мозг солдат противника.

Терминал – англ. Terminal: «предел, конец» – от латинского Terminalis: «последний, конечный».

https://ria.ru/20200925/novichok-1577748393.html