Даже сейчас, спустя тысячу лет, нормандское завоевание Англии продолжает вызывать живой интерес. В истории этой страны были и другие успешные вторжения — от римского завоевания в правление императора Клавдия и переселения англов, саксов и ютов в V веке до натиска викингов в IX веке и захвата власти датчанином Кнутом Могучим в начале XI века. Но вторжение нормандского герцога Вильгельма Незаконнорожденного во многих отношениях отличалось от всех прежних завоеваний.

Кнут Могучий захватил власть над страной и разделил властные полномочия и сферы влияния между своими знатными сторонниками, позволив рядовым воинам занять территории, обезлюдевшие после битв между датскими и английскими войсками. Но он почти не тронул местную английскую знать и не устраивал массового перераспределения земель и влияний. В действительности двое из самых влиятельных его приближенных, которым он дал статус и полномочия губернатора провинции, были англичанами. Это были сын английского элдормена Леофрик, эрл Мерсии, и сассекский тэн Годвине, ставший эрлом Уэссекса.

Но герцог Вильгельм не только провозгласил себя королем, как делали его предшественники; он не просто добавил к списку знатных вельмож еще десяток имен. Вместо этого он буквально уничтожил все правящее сословие, передав их земли пестрой компании своих сторонников: бретонцев, фламандцев, пуатевинцев и, конечно же, нормандцев.

В этой книге я попытался подробно рассказать, как происходило вторжение и завоевание Англии, как оно было спланировано и реализовано. В ней я показал, какие шаги предпринял герцог Вильгельм для того, чтобы узаконить в глазах прочих европейских правителей и папства свои «права» на английский престол, как герцог заявил о своем «наследственном» праве на трон в качестве родича почившего святого короля Эдуарда, который, по утверждению нормандца, сам назначил его своим преемником; как ловко Вильгельм поставил наследника Эдуарда, эрла Уэссекса, Гарольда II (которого сами нормандцы признавали Dux Atiglorum, герцогом английским, так же как сам Вильгельм был Dux Normannorum, герцогом нормандским), в двусмысленное положение, чтобы иметь возможность ославить Гарольда перед другими властителями как вероломного вассала и, следовательно, самозванца на троне.

Завоеванию Англии предшествовала колоссальная пропагандистская кампания, и ее главные элементы были зафиксированы потом, — когда все, кто мог бы оспорить написанное, были мертвы, лишены всех владений или отправлены в изгнание, — на страницах хроник. Деяния Вильгельма изображены на гобелене из Байё, так что Вильгельм мог быть уверен, что смысл послания дойдет даже до тех, кто не умел ни читать, ни писать. Развернутая нормандцами кампания была так хорошо продумана, что даже современные историки зачастую не могут освободиться от ее подспудного влияния.

Большая часть этой книги посвящена поэтапному описанию самого завоевания и его последствий для знати, духовенства и простого народа Англии. Я подробно останавливаюсь на военных приготовлениях герцога Вильгельма и начальном этапе вторжения. Значительное внимание уделено битве при Гастингсе и развернутому герцогом-бастардом террору, который заставил сдаться выживших в решающей схватке. Далее идет рассказ об установлении нормандского правления, последовавшей за этим реакции и безрезультатных попытках англичан стряхнуть с себя «норманнское иго». Затем я перехожу к описанию того, как осуществлялась нормандская колонизация, как лишались своих земель английская знать, как произошло опустошение Севера, чистки в церковных кругах и прочее. Последняя глава книги посвящена загадочному мятежу двух нормандских графов — и казни за участие в этом мятеже эрла Вальтеофа, сына Сиварда Нортумбрийского, эрла Кнута Могучего.

Я чувствую себя в долгу перед всеми учеными, с чьими работами я сверялся и без которых эта книга не появилась бы на свет. Все они, разумеется, ни в коей мере не несут ответственности за мое видение и интерпретацию событий, изложенные в книге.[1] Все допущенные здесь ошибки целиком и полностью остаются на моей совести.

Я, как и всегда, признателен заведующему библиотекой Сент-Джонс-колледжа в Кембридже за разрешение пользоваться библиотекой колледжа.

В начале января 1066 года Эдуард, король Англии, сын Этельреда II, лежал на смертном одре в Вестминстерском дворце. Болезнь настигла его примерно в конце ноября или начале декабря предыдущего года, и 28 декабря, в День избиения младенцев, он уже не смог присутствовать на освящении своего любимого Вестминстерского аббатства.

Природа его заболевания осталась неясной для современников; ходили слухи о «болезни духа», иначе говоря, о «глубокой скорби» или меланхолии, вызванной неудачной попыткой предотвратить угрозу междоусобной войны в Нортумбрии. В наше время его болезнь назвали бы депрессией. Но зима 1065 года выдалась морозной, и болезнь короля переросла в телесный недуг, усугубленный его преклонным возрастом. В канун Рождества Эдуарду стало хуже. В Рождество он более не мог скрывать упадок сил, и церемонию освящения аббатства решили провести в его отсутствие.

Состояние Эдуарда все ухудшалось; у короля пропал аппетит, он стал отказываться от пищи, проводя все больше времени в постели. К 28 декабря у него начался жар, и старый король, «пожираемый огнем своей болезни», почувствовал приближение конца. «Истомленный страданиями», он забылся глубоким, но беспокойным сном, от которого его старались пробудить слуги. Король говорил в забытьи, но присутствовавшим удалось разобрать лишь обрывки слов. Архиепископ Стиганд, находившийся при короле, тихо сказал эрлу Гарольду: «Он сломлен возрастом и недугом и не знает, что говорит». Но через два или три дня король пришел в себя настолько, чтобы описать, что тревожило его сон.

Во сне, якобы поведал Эдуард, он видел двух монахов, которых знавал в молодости в Нормандии. Они сказали ему, что принесли весть от Господа. Вся знать и духовенство в стране, сказали они, были «прислужниками дьявола», и «спустя год и один день после смерти Эдуарда Господь ввергнет это проклятое Им королевство в руки врага, и дьяволы будут свободно бродить по всей стране, неся с собой огонь, меч и хаос войны». Затем они рассказали королю притчу о Зеленом древе, повествовавшую о несбыточном; это значило, что день, когда Англия освободится от своих горестей, никогда не придет. Элред из Риво[2] прибавляет, что король сказал: «Господь натянул Свой лук и приготовил Свой меч. Он потрясает оружием, словно воин. Гнев Его грядет с огнем и мечом».[3]

Вильгельм Незаконнорожденный, герцог Нормандии и граф Руанский, проснулся на борту своего флагмана, «Моры». Этот корабль, великолепный подарок его жены, герцогини Матильды, вероятно, был самым большим судном во всей флотилии. «Мора» шла под алыми парусами; ее носовая фигура изображала мальчика с натянутым луком, готового поразить врага. На гобелене из Байё[4] этой фигуры нет — вместо нее на корме стоит человек, держащий знамя и дующий в рог. Оглядевшись, Вильгельм не увидел своей боевой флотилии со всеми воинами, лошадьми, оружием и провиантом. С борта флагмана ему открывался обзор на шесть миль во все стороны, и на всем этом пространстве — ни одного корабля.

Не смутившись этим обстоятельством, герцог приказал одному из гребцов вскарабкаться на верхушку мачты и доложить об увиденном. Но и этот моряк разглядел только морскую гладь и небо, хотя с мачты можно было видеть на верные двенадцать миль. Солнце еще не взошло, но на востоке уже разгоралась заря.

Герцог Вильгельм приказал подать сытный завтрак и приступил к нему без спешки, «будто во дворце в Руане», запивая явства большой чашей вина с пряностями. Когда он закончил трапезу, солнце встало, разогнав остатки тумана. Было примерно 6.45 утра, пошел прилив, и капитан флагманского корабля, Стефан, сын Эйрауда, сказал, что будь корабли герцога здесь, войско могло бы высадиться на английском берегу к 9 часам утра.

По-прежнему не было видно никаких признаков прочих кораблей, и герцог послал на мачту другого гребца. Тот доложил, что видит четыре корабля; немного погодя целый лес мачт возник из тумана на горизонте. Как только флот догнал флагманский корабль, герцог, уверенный, что ведет своих людей к победе, поднял якорь и направил суда к берегам Англии, надеясь поймать утренний прилив. Этот поход Вильгельм из Пуатье[5] описывает в словах, заимствованных у Ливия из описания похода Сципиона.[6]

Итак, этот дюжий воин с зычным голосом повел своих людей в Англию. Громадный, но не лишенный ловкости, он легко переносил тяготы похода — как и его противник, король Гарольд. Высокий, с длинными руками и ногами, он, возможно, чем-то походил на Генриха VIII. (Существовал портрет Вильгельма, написанный в 1522 году после эксгумации его останков. Оригинал портрета не сохранился, но есть полотно, считающееся его копией: на нем изображен могучий мужчина, привыкший повелевать, с мясистым лицом и каштаново-рыжими волосами.)

Возможно (и даже вероятно), что герцог Вильгельм уже знал о том, что с севера в Англию вторгся норвежский король Харальд Суровый. Он высадился на английский берег двумя неделями раньше — примерно в то время, когда сам герцог двигался из Дива к Сен-Валери-сюр-Сомм. Но Вильгельм не мог знать об исходе битвы и даже о том, что она произошла. Ему не было известно о разгроме братьев-эрлов, Эдвина Мерсийского и Моркара Нортумбрийского, 20 сентября в битве при Фулфорд-гейт возле Йорка и о решительной победе короля Гарольда, сына Годвине, над норвежцами при Стамфорд-Бридже 25 сентября. Однако он знал (возможно, от феканских монахов, живших в Стейнинге, Рае и ныне исчезнувшем с карты местечке Реймсли в Сассексе, а возможно, и от пронормандски настроенных приближенных Гарольда), что английский король ушел с южного побережья не позднее 8 сентября, оставив его полностью открытым для нападения. В любом случае, монахи Фекана сопровождали герцога Вильгельма в его походе, и они могли рассказать ему о подходящих местах для высадки. Известно, что Ремигий Феканский (монах, позднее ставший епископом Дорчестера) предоставил Вильгельму корабль и снарядил двадцать рыцарей для войска герцога.

Тем не менее, когда Вильгельм начинал свой поход во вторник 27 сентября, рассчитывая подойти как можно ближе к английскому берегу под покровом ночи и высадиться на рассвете следующего дня, он не мог знать, с каким из королей ему придется сражаться — с норвежцем Харальдом или с «неверным вассалом» Гарольдом, сыном Годвине.[7]

Он затеял вторжение из чистой гордыни: оспорив право Гарольда на трон, он уже не мог отступиться, чтобы не стать посмешищем для всей Европы.

«Мора» опередила остальную флотилию на двенадцать миль. Это был прекрасный корабль, большой и вместительный; поскольку на борту находились только сам герцог, его свита и их лошади, он шел быстрее остальных тяжелогруженых судов. Корабли вроде «Моры» могли перевозить до шестидесяти человек, и это помимо скота, лошадей и прочего груза.

Нормандский флот достиг бухты Певенси-Бэй, которая представляла собой мелководную лагуну (сейчас в этом месте располагается заповедник Певенси-Левелз) шириной около четырех миль и протяженностью шесть миль. С 1066 года уровень моря в этом месте понизился; современная береговая линия имеет совершенно иные очертания. Во времена Вильгельма она шла от Бичи-Хед до Рая и с глубокими узкими заливами — до гавани Певенси возле римского форта Андерида. Один особенно глубокий залив достигал Эшбернхема. Местная легенда гласит, что на самом деле нормандцы высадились на холме Стандард-Хилл в Нинфилде — и действительно, в те времена море доходило и до Нинфилда. У Булверхита залив вдавался в берег, достигая Кроухерста. Вероятно, флот растянулся по всей ширине бухты, начиная от того места, где сейчас находятся Истборн и Бексхилл. Еще дальше лежала гавань Гастингса, а затем берег уходил на север, к устью реки Бред, проходя у Сэдлскомба. Возможно, Бичи-Хед служил ориентиром штурману герцога Вильгельма, который повел корабль курсом норд-вест-вест от Сен-Валери, надеясь издалека заметить утесы.[8]

Теперь все шло по плану. Корабли достигли берега примерно в 9 утра, а если учесть прилив и время, потребовавшееся кораблям, чтобы причалить, высадка началась, вероятно, около десяти. Сопротивления нормандцы не встретили. Пристав к берегу, герцог, как пишет Вильгельм из Пуатье, «восславил милость Господа из самых глубин своего сердца», не упустив очередной возможности объявить себя посланцем Божьим. Английский флот не нес стражу у берегов. Корабли вскоре после 8 сентября отправились в Лондон и сильно пострадали во время шторма в Ла-Манше, который потрепал и корабли герцога, вышедшие из гаваней близ устья Дива. Так что англичане не могли (да и не считали нужным) поджидать флотилию нормандцев. Вероятно, король Гарольд решил, что Вильгельм не захочет начинать поход, когда погода уже начала портиться в предверии зимы.

Флот герцога, состоявший примерно из 700 кораблей разного водоизмещения, подошел к берегу Англии, воспользовавшись высокой водой. Более крупные суда бросили якорь подальше от берега, и людям пришлось прыгать в воду и добираться до суши вброд. Лошадей свели по сходням и повели к берегу по воде. Другие корабли, которые были всего лишь плоскодонными однопарусными баржами, предназначенными для путешествия в один конец, попросту выволокли на песок.

Войско завоевателей, состоявшее из конных отрядов, лучников, арбалетчиков и пеших воинов в кольчугах и кожаных доспехах, насчитывало, по словам аквитанского хрониста, 14 000 человек, из которых не менее 10 000 были собственно воинами.[9] Таким образом, на каждом из семисот кораблей плыло в среднем 20 человек, и много места оставалось для лошадей, припасов и многочисленных слуг: кузнецов (выполнявших функции оружейников), конюхов, плотников, поваров и прочих. Все они запечатлены на гобелене из Байё, в сценах, изображающих приготовления к походу и высадку в Певенси. В списке судов Вильгельма Завоевателя (этот документ восходит к оригиналу, написанному в аббатстве Бэттл) упомянуты 776 кораблей и названы имена четырнадцати магнатов, которые снарядили их и передали в распоряжение Вильгельма вместе с 280 рыцарями.[10]

Герцог отдал приказ кораблям, везущим пехоту и лучников, пристать к берегу первыми, а воинам, плывшим на них, в полной боевой готовности двигаться вперед. Они обшарили всю бухту, не встретив никакого сопротивления, но выставили дозорных на случай внезапного нападения. Бароны и рыцари следили за тем, как конюхи вели на берег их драгоценных коней; лошадям дали размяться, а затем их накормили и напоили. Другие слуги выгружали всевозможные припасы и поклажу, в том числе шатры для герцога и других баронов. Повара и их помощники занялись приготовлением обеда. Когда все было готово, высадились герцог и его приближенные.

Уильям Мальмсберийский пишет, что, выходя на берег, Вильгельм оступился и упал. Окружающие оцепенели, но когда он поднялся, все увидели, что герцог держит в руках пригоршни земли. Стоявший неподалеку Вильгельм Фиц-Осберн воскликнул: «Вы держите в руках Англию, герцог, вы будете королем!» Вильгельм, также стремясь перетолковать дурное предзнаменование, ответил: «Клянусь Господом! Я вступил во владение своим королевством, земля Англии в моих руках». Один из караульных принес клок соломы с крыши стоявшей неподалеку хижины и дал его герцогу. Тот взял солому со словами: «Я принимаю ее, и да будет с нами Бог!»[11]

В то время Певенси-Бэй была большой и довольно мелководной лагуной с обширными топями в северо-восточной части. С тех пор уровень моря понизился, и береговая линия на несколько миль сдвинулась к югу. У нас нет подтверждений того, что Вильгельм сознательно выбрал Певенси в качестве опорного пункта, но эти места были хорошо знакомы феканским монахам, от которых герцог мог получить информацию о подходящих местах для высадки. Возможно, он выбрал бухту Певенси из-за ее удаленности от укрепленных прибрежных городов, — Дувра, Сандвича и Ромни.

При короле Эдуарде эти города, как, возможно, и некоторые другие, выставляли небольшие боевые корабли с командой примерно из двадцати человек для обороны побережья. В береговой флотилии насчитывалось 40–50 таких судов. Кроме того, все порты имели собственные укрепления.

Певенси был не лучшим плацдармом: окружавшие его болота затрудняли продвижение вперед, и герцог удовольствовался тем, что занял старый римский форт Андерида. Там его люди быстро возвели земляную насыпь с деревянной башней и палисадом, собрав их из привезенных с собой готовых частей. Укрепление находилось в юго-восточном углу старой крепости в Андериде и было защищено насыпью и рвом. Герцог привез из Нормандии все необходимые деревянные части для нескольких крепостей: их можно было быстро собрать, как только были готовы насыпь (не меньше 10–20 футов высотой) и сухой ров.

Данные «Книги Страшного суда»[12] свидетельствуют о сокращении годового дохода (и, соответственно, урожая) в поместьях, расположенных к западу от Певенси сразу после Нормандского завоевания. Таким образом, мы имеем подтверждение того, что эти земли — на юг современного шоссе А27 и до города Льюис — были разорены нормандцами. Можно предположить, что, укрепившись в этой местности, захватчики решили пополнить запасы свежего мяса и прочих съестных припасов. За этим последовало логичное продолжение: уже после победы на Гастингсе в лагере нормандцев началась дизентерия. Помимо своей сугубо практической цели эти грабежи служили средством устрашения местного населения. Взяв то, что было им нужно, нормандцы уничтожили крестьянские дома. Это было спланировано заранее: герцог Вильгельм знал, что даже при такой внушительной флотилии он не сумеет привезти провиант для столь многочисленного войска. Он знал также, что на правах захватчика сможет кормить своих людей, безжалостно разоряя всю территорию вокруг лагеря. Он делал то, чего король Гарольд не мог допустить: земли Сассекса были его вотчиной, а местные жители — его людьми.

Либо 29, либо 30 сентября герцог решил отвести свой флот вдоль берега к Гастингсу, в то время как конники и пехота двигались по суше, наводя грабежами ужас на местное население. Решение Вильгельма перенести лагерь было обусловлено тем, что Певенси-Бэй был слишком открыт, а окружавшие его болота оставляли мало мест для маневра; кораблям нужна была более безопасная гавань. Перемещение целого флота могло занять не один день. Корабли двигались вдоль северного берега гавани. Их путь можно проследить по списку «опустошенных» поместий в «Книге Страшного суда» (они утратили до трех четвертей своего дохода). Одновременно сухопутное войско прошло по побережью, там следы разрушений видны еще больше. Не имея карт, нормандцы двигались от одного поселения к другому, ориентируясь по солнцу и линии берега. Нормандские хронисты упоминают, что воины Вильгельма, приходя в деревни, уводили с собой весь скот, а также брали в плен юношей, девушек и даже вдов — чтобы использовать их как слуг. Местные жители бежали, захватив с собой свое добро и скот. Со временем грабителям-фуражерам приходилось отправляться все дальше, чтобы обеспечить войско необходимыми припасами. Флот отплыл с утренним приливом и примерно через два часа достиг пункта назначения, по-прежнему не встретив никакого организованного сопротивления. Местный фюрд — воинское ополчение — был распущен 8 сентября, и затем многие из тэнов ушли на север, к Стамфорд-Бриджу, вместе с войском короля Гарольда.

Нормандские суда расположились в устье реки Булверхит и заливе Кумб-Хейвен, а войско встало лагерем у Гастингса. Герцог Вильгельм понимал, что должен сберечь свой флот. Город располагался на берегу, на южном конце маленького полуострова размером 10 на 6 миль, защищенного с трех сторон морем и реками Бред и Кукмир. Единственная дорога от побережья вела на север, по гряде холмов, через Андредский лес. Она проходила там, где сейчас находятся города Седлскомб и Кэт-сфилд — это была построенная еще римлянами дорога к Мэйдстону. Герцог приказал возвести вторую крепость, которая контролировала бы город и прилегающие земли. Таким образом он обеспечил себе плацдарм для обороны и занял гавань, в которую можно было доставить подкрепления и припасы и из которой в случае надобности он и его люди могли бы отплыть на континент. Ожидая реакции англичан, Вильгельм держался поблизости от своих укреплений и кораблей. Сведения о падении доходности местных угодий свидетельствуют о нормандских грабежах в окрестностях Гастингса.

Основным намерением герцога в этот момент было выбраться с узкой полоски земли и найти подходящее место, где можно было бы дать бой противнику — кем бы он ни оказался. Он выбрал Гастингс потому, что к северу от города проходила дорога в Лондон, так что разведчики Вильгельма могли следить за приближением сил противника. Полуостров между Гастингсом и Раем принадлежал Феканскому аббатству. Его выбор обусловил и место битвы, навсегда вошедшей в историю.

Возможно, еще в Певенси (но более вероятно, в Гастингсе) герцог сделал смотр своей флотилии и обнаружил нехватку двух кораблей. Тогда же он узнал о судьбе нормандского священника, предсказавшего, что Вильгельм завоюет Англию без единой битвы: бедняга выпал за борт и утонул во время перехода через Ла-Манш. Герцог иронически заметил: «Плох тот провидец, который не может предугадать свою судьбу и час собственной смерти. Глупо полагаться на слова такого пророка».[13]

Спустя несколько дней выяснилось, что пропавшие корабли отстали от остального флота и пристали к берегу в Ромни; их команды и пассажиры были убиты местными жителями. Придет время, и жители Ромни поплатятся за этот опрометчивый поступок.[14]

Прибытие нормандского флота, конечно же, не осталось незамеченным. Местные тэны следили за передвижением нормандского войска и в Певенси, и в Гастингсе. По меньшей мере один человек наблюдал высадку пеших воинов и лучников и видел рыцарей и их коней. Его, наверное, поразил воинственный вид этих людей с коротко обрезанными волосами: короткий ежик сзади и с боков, а спереди — густая челка (похожую стрижку носят американские военные моряки). Бретонцы, вероятно, выделялись среди гладко выбритых нормандцев своими бородами.

Тэн, видевший высадку, помчался в Лондон, чтобы предупредить короля Гарольда. Логично предположить, что подобная мысль возникла не у одного человека. Не менее пяти дней требуется, чтобы весть о вторжении достигла Йорка, расположенного в 250 милях от Гастингса, следовательно, Гарольд мог узнать о нападении не раньше 3 или 4 октября. Некоторые авторы полагали, что это произошло еще в Йорке, где король праздновал победу при Стамфорд-Бридже. Но более вероятно, что весть застала его уже на пути в Лондон. Какое-то время потребовалось королю, чтобы устроить дела в Йорке: в отсутствие эрла Моркара провинцией должен был править герефа[15] Линкольншира Мэрлсвейн. Только после этого, оставив добычу, захваченную в битве, в надежных руках Элдреда, архиепископа Йоркского, Гарольд отправился в обратный путь и добрался до Лондона 5 октября.

В это время герцог Нормандский предпринял очередную вылазку — одну из тех, что стали его типичной тактикой в завоевании Англии. Он прошел вдоль южного побережья, разрушая и сжигая все на своем пути и убивая местных жителей. Не дожидаясь ответных действий, он приказал своим воинам применить тактику выжженной земли и на побережье к северу от Гастингса. Герцог и сам выехал из лагеря в сопровождении двадцати пяти рыцарей, чтобы добыть провиант и разведать местность между Гастингсом и Андредским лесом. Он вполне мог добраться до холма Тэлем-Хилл или даже до Старс-Грин в долине, где должна была состояться битва. Вильгельм из Пуатье пишет, что рельеф в тех местах был такой неровный, что на обратном пути герцогу пришлось пройти часть дороги пешком. В какой-то момент он даже нес не только собственный хауберк (кольчугу с капюшоном), снятый из-за жары, но и хауберк своего спутника, Вильгельма Фиц-Осберна.

По свидетельству нормандского хрониста Вильгельма из Пуатье, до битвы происходили переговоры между герцогом Вильгельмом и королем Гарольдом. Герцог, утверждает Вильгельм, отправил гонцом к Гарольду феканского монаха. Передавая содержание этого гипотетического послания, Вильгельм из Пуатье, по сути, излагает аргументы, которыми нормандцы оправдывали вторжение. Если отбросить все сентиментальные красоты, они утверждали, что король Эдуард сделал своим наследником герцога Вильгельма, что Гарольд отправился в Нормандию, чтобы подтвердить право герцога на престол, и поклялся помочь ему получить причитающееся, а затем нарушил клятву, захватил трон и тем самым предал своего законного повелителя. Король Гарольд, как говорит далее хронист, с презрением отверг притязания Вильгельма и заявил, что именно его, а не герцога, умирающий король назвал своим наследником.[16]

Во время своего пребывания в Гастингсе Вильгельм получил послание также из другого источника. Конюший (придворный, занимавший важное место при дворе) Роберт Фиц-Уимарк, бретонец по рождению, отправил герцогу предупреждение, составленное в довольно резких выражениях. Он описал сокрушительную победу Гарольда над норвежцами при Стамфорд-Бридже и гибель Харальда Сурового и эрла Тости.

Он сообщил Вильгельму, что король Гарольд движется к Гастингсу «со всей скоростью… и… с огромным войском, готовым к войне», в сравнении с которым Вильгельм и его нормандцы выглядят лишь «сворой дворняг». Фиц-Уимарк советовал герцогу Вильгельму скрыться за укреплениями и не вступать в битву.

Герцог, вероятно считая, что послание отправлено самим Гарольдом или по его наущению, ответил конюшему, что лучше бы ему «не сдабривать оскорблениями» свои вести и что сам он, герцог, намерен выйти на битву «как можно скорее». Он похвалялся, что дал бы бой, даже если бы в его распоряжении было всего десять тысяч воинов, а не шестьдесят (sic!). Эта цифра, конечно же, сильно преувеличена и должна была лишь показать, что войско Вильгельма насчитывало существенно больше десяти тысяч.[17]

Вильгельм из Пуатье рассказывает, что еще до того, как герцог отправил к Гарольду своего гонца, он, находясь у своих кораблей, выслушал послание от Гарольда из уст безымянного английского монаха. Похоже хронист изменил порядок событий: то, что говорит монах, больше похоже на опровержение, выдвинутое Гарольдом против притязаний Вильгельма, которые в тексте представлены как ответ герцога.

Поскольку между высадкой нормандцев и событиями при Гастингсе счет шел на дни, а не на недели, едва ли переговоры между герцогом и королем заняли много времени. Скорее, они свелись к ультиматуму, посланному Бастардом, и полному негодования ответу короля. Но в речи, вложенной в уста герцога нормандским хронистом, повторяются обвинения, выдвинутые Вильгельмом против Гарольда в начале 1066 года в качестве оправдания своего вторжения, и приводятся известные ему ответные слова Гарольда.

Вильгельм из Пуатье, по его собственному признанию, не был с герцогом перед битвой и не мог знать, что происходило между ним и королем Гарольдом. Но зато он мог знать содержание требований, предъявленных английскому королю в начале года.

Таким образом, Вильгельм из Пуатье признает, что не знает, что говорил герцог перед битвой, а затем излагает читателю якобы его собственные слова! Таков был обычай хронистов той эпохи, берущий начало еще в трудах римских историков: автор попросту выдумывал подходящую речь для того или иного исторического лица, где излагалось то, что от него ожидали услышать.

Единственным новым элементом в этом обмене посланиями было предложение Вильгельма решить спор в поединке один на один. Нормандский обычай судебного поединка не был известен в Англии и, следовательно, был неприемлем для Гарольда, о чем Вильгельм хорошо знал. В Нормандии часто бросали такие вызовы перед боем, чтобы сбить противника с толку и тем самым обеспечить себе преимущество.

Без сомнения, король и герцог обменялись краткими посланиями. Герольд передал Вильгельму слова Гарольда: «Возвращайся в свою страну вместе с твоими людьми!», на что Бастард отозвался: «Королевство мое! Пусть Гарольд отдаст его. Я готов рискнуть в бою своей жизнью!» Говорят, что, услышав эти слова, Гарольд воскликнул: «Передайте герцогу мои слова: пусть Бог решит спор между нами!» А своим приближенным он сказал: «Вперед! Вперед, на битву!».[18]

Сцены перед боем, запечатленные на гобелене из Байё, иллюстрируют этот рассказ. Нормандские рыцари изображены выезжающими из Гастингса на поиски провианта. Нормандца по имени Виталий спрашивают, не видел ли он войско Гарольда, а человек в доспехах докладывает Гарольду, что войско герцога уже близко.[19] Итак, в понедельник 9 или во вторник 10 октября герцог Вильгельм узнал, что за корону ему придется сражаться. Какие же события породили эту критическую ситуацию?

Король Эдуард Исповедник умер, вероятно, от пневмонии, в ночь с 4 на 5 января, возможно, около полуночи 4-го числа. В Англосаксонской хронике[20] сказано, что король скончался 5 января и был похоронен 6-го, но в «Жизнеописании короля Эдуарда, который покоится в Вестминстере», написанном по заказу Эдиты, вдовы короля, сестры Гарольда, говорится, что Эдуард умер 4 января. Он был похоронен 6 января, в праздник Богоявления, в только что освященной церкви Вестминстерского аббатства,[21] согласно его последней воле.

Незадолго до смерти король собрал все силы, чтобы произнести слова своего завещания; эти последние повеления умирающего в XI веке называли verba novissima, или «последнее слово», и считали обязательными для исполнения. Высказанные в присутствии духовного лица и прочих свидетелей, они, по давней традиции, лишали силы все противоречащие им пункты предыдущего завещания. Последние слова короля Эдуарда были засвидетельствованы, как подтверждают «Жизнеописание» и гобелен из Байё, его женой, королевой Эдитой, его главным советником, эрлом Гарольдом, архиепископом Кентерберийским Стигандом и Робертом Фиц-Уимарком, сенешалем королевского дворца. Вполне вероятно, что при этом присутствовали и другие приближенные и слуги короля — к примеру, королевские капелланы и прочие слуги-французы. Примечательно (если учесть притязания нормандцев), что Вильгельма, герцога Нормандии, там не было. Ведь если он был законным наследником Эдуарда, его бы наверняка призвали, чтобы представить его кандидатуру уитенагемоту.[22]

Удивительный факт: согласно «Жизнеописанию короля Эдуарда», умирающий король начал свое завещание с того, что поручил заботам эрла Гарольда его сестру, королеву Эдиту. В источнике так переданы его слова: «Я отдаю эту женщину и все королевство под твою [то есть Гарольда] защиту; служи ей и почитай ее со всей преданностью, как сестру и королеву, каковой она и является, и не лишай ее, пока она жива, тех почестей, которые она имела, пока была моей женой». Затем король попросил эрла принять клятву верности от его приближенных-французов, взять их под покровительство и оставить у себя на службе либо, если они того пожелают, позволить им вернуться на родину, обеспечив их надлежащей охраной. Наконец, он пожелал быть похороненным, как и предполагалось ранее, в новом аббатстве и попросил незамедлительно сообщить о его смерти народу, чтобы люди могли помолиться за упокой его души. Затем король был соборован и причастился святых даров. Вскоре после этого он мирно скончался.[23]

Все прочие источники, даже труды панегириста герцога Вильгельма, Вильгельма из Пуатье, утверждают, что король недвусмысленно назвал наследником английской короны эрла Гарольда, и уитенагемот подтвердил это решение. Так что, похоже, автор «Жизнеописания…», стремясь защитить интересы своей покровительницы, королевы, намеренно принизил значение последних слов короля, представив дело так, что эрл Гарольд должен был в определенной степени подчиняться Эдите или быть регентом при истинном наследнике. Впрочем, это последнее толкование, к которому прибегают нормандские хронисты, можно исключить, поскольку никакой другой наследник не назван. По-видимому, в «Жизнеописании» изменен порядок, в котором король отдавал свои последние распоряжения, так что слова о наследовании королевства говорятся после требования особого покровительства для Эдиты. Король Эдуард, безусловно, прежде всего распорядился судьбой трона, сказав что-нибудь вроде «Я отдаю свое королевство моему благородному эрлу, Гарольду, который всегда был верен мне и не оставлял без внимания ни одной моей просьбы», а затем уже вверил королеву Эдиту заботам Гарольда и попросил эрла принять клятву от его французских слуг, как если бы они присягали королю. Глагол commendare (лат. «вверять, поручать») — термин из правового лексикона: король отдавал свою страну и королеву Эдиту под защиту эрла Гарольда; все жители королевства становились вассалами и подданными Гарольда. Этот глагол может также иметь значение «дарить, жаловать», и в Англосаксонской хронике недвусмысленно сказано, что король Эдуард «пожаловал» королевство эрлу Гарольду, который должен был еще получить поддержку уитенагемота.

Адресованная Гарольду просьба короля позаботиться о королеве Эдите и принять клятву от тех французов, которые пожелают остаться в Англии, звучит так, словно власть уже находится в руках эрла. На гобелене из Байё сцена, где умирающий король Эдуард обращается к эрлу Гарольду и прочим приближенным, находится над изображением мертвого короля, и обе они следуют после изображения похоронного шествия. Таким образом, сцена речи на смертном одре непосредственно соседствует со сценой, где придворные вручают корону Гарольду, логически связывая один эпизод с другим. Изображения снабжены подписью: «Здесь король Эдуард на ложе обращается к своим подданным; здесь они передают королевскую корону Гарольду», и сразу вслед за этим — «Вот сидит Гарольд, король Англии». Причина и следствие указаны четко. Англосаксонская хроника воздает должные почести королю и добавляет, что он «передал королевство человеку достойному, благородному эрлу, самому Гарольду, который верно служил своему повелителю словами и делами, не оставляя без внимания ни одной его просьбы».[24]

То, что король назвал Гарольда своим преемником, не отрицал никто, даже герцог Вильгельм. Нормандцы просто решили проигнорировать непреложность verba novissima, утверждая, что обещание, которое Эдуард предположительно дал Вильгельму, имеет большую силу из-за их родства (Вильгельм приходился Эдуарду внучатым племянником) и что эрл Гарольд, якобы являвшийся вассалом герцога, должен был отказаться от оказанной ему чести. Нет никаких свидетельств того, что король Эдуард когда-либо заявлял о своем намерении передать трон нормандскому герцогу, за исключением утверждений самих нормандцев. Если бы король сделал такое заявление, это непременно было бы отражено в Англосаксонской хронике. Эдуард не оставил и письменного завещания: если бы оно существовало, Вильгельм приложил бы все усилия, чтобы его заполучить.

В субботу, как только тело короля предали земле, уитенагемот собрался, чтобы подтвердить права Гарольда на корону. За этим сразу последовала коронация. Не стоит усматривать здесь неуместную спешку: причиной были исключительно соображения удобства и насущная необходимость как можно быстрее возвести на трон нового короля. 6 января праздновали день Богоявления, магнаты и духовенство все еще находились при дворе, ожидая стремительно приближавшейся смерти короля и его похорон. Они съехались в декабре на традиционное рождественское собрание уитенагемота, остались, чтобы присутствовать при освящении Вестминстерского аббатства, и вынуждены были задерживаться из-за возникшей ситуации. Сопоставление со списками свидетелей в грамотах, выпущенных в 1064–1065 годах, ясно показывает, что практически все влиятельные лица собрались в те дни в Лондоне. Они едва ли могли просто склониться перед авторитетом эрла Гарольда. Но в условиях постоянной угрозы со стороны скандинавских королей, при том, что изгнанный эрл Тости в любой момент мог попытаться вернуть себе власть, и с учетом притязаний Вильгельма Незаконнорожденного (о которых Гарольд знал), необходимо было выбрать короля как можно скорее. Поэтому казалось вполне логичным воспользоваться присутствием в Лондоне всех членов уитенагемота и решить вопрос немедля.

Все источники подтверждают, что корона была предложена Гарольду как назначенному Эдуардом наследнику, и он ее принял. Гарольд был помазан и коронован в соответствии с установленным ритуалом архиепископом Элдредом Йоркским, обладателем палия, который он получил от папы Николая II (что не оставляло сомнений в законности коронации, которые могли бы возникнуть из-за двусмысленного положения архиепископа Стиганда).[25] Так на коронационное торжество «с похорон… пошел пирог поминный».[26] С того дня Гарольд, как с грустью замечает составитель Англосаксонской хроники, «мало ведал покоя, пока правил королевством».[27]

Начало правления Гарольда выглядело весьма убедительно. Он укрепил союз с эрлами Мерсии и Нортумбрии Эдвином и Моркаром, женившись на их сестре Элдгюте. Этот брак, как некоторые полагают, должен был продемонстрировать герцогу Вильгельму, что Гарольд не собирается выполнять свое обещание жениться на герцогской дочери. Гарольд отправился на север, в Йорк, в сопровождении епископа Вульфстана Вустерского (которого хорошо знали в Йорке, поскольку с 1062 года он был викарным епископом Йоркского архиепископа Элдреда). Целью нового короля было убедить северных магнатов, многие из которых не присутствовали в Вестминстере, в законности своего правления и уверить их, что законы Кнута, соблюдение которых он гарантировал от имени короля Эдуарда в октябре 1065 года, по-прежнему остаются в силе.

Вернувшись в Лондон, он занялся делами королевства, отчеканив новые монеты с собственным изображением. На монетах Гарольд изображен бородатым и с короной на голове. На последних монетах, выпушенных королем Эдуардом, изображение повернуто направо; Гарольд на своих монетах смотрит влево. Хронист Иоанн Вустерский[28] пишет, что Гарольд воздавал должные почести всем «епископам, аббатам, монахам и прочим духовным лицам» и показал себя человеком «благочестивым, смиренным и учтивым со всеми добрыми людьми». Но он также с должной твердостью приказал «своим эрлам, элдорменам, герефам и тэнам» взять под стражу всех «воров, разбойников и нарушителей мира в королевстве». Этих «злодеев» ждала суровая расправа. Гарольд начал очень неплохо, упразднив законы, которые считал несправедливыми, и заменив их лучшими.[29]

Затем он стал готовиться к войне, «трудясь и в море, и на суше для защиты королевства». Гарольд вряд ли предвидел нормандское нашествие, но совершенно точно ждал неприятностей от своего изгнанного брата, эрла Тости,[30] а также рейдов викингов и возможного нападения датчан или других скандинавов. Большая часть его распоряжений на этот счет была, вероятно, отдана во время пасхального уитенагемота, 16 апреля.

Что до Вильгельма Незаконнорожденного, то он узнал о коронации Гарольда во время охоты в Кевии, близ Руана.[31] В Нормандии уже наверняка было известно о смерти Эдуарда Исповедника: купеческие корабли постоянно курсировали между Англией и Нормандией; некоторые из слуг умершего короля (не все остались служить Гарольду), вероятно, почти сразу вернулись домой; а монастырь Фекан поддерживал постоянные связи со своими английскими владениями. Весть о кончине Эдуарда могла достичь Нормандии любым из этих путей. Говорится, что «в конце правления» короля Эдуарда Гарольд снова вступил во владение землями в Стейнинге, которые Эдуард пожаловал (вероятно, в аренду) монастырю Фекан, и выгнал оттуда монахов. Возможно, на самом деле это было сделано сразу после смерти старого короля. В июне 1066 года герцог Вильгельм отдал Стейнинг во владение аббату Фекана — дар, который вступал в силу, только «если Господь подарит ему [Вильгельму] победу в Англии».[32]

Услышав новость, герцог Вильгельм помчался в Руан; он был в такой ярости, что никто не смел заговаривать с ним. Вернувшись в свои покои, он несколько часов просидел, обдумывая сложившееся положение, пока его не вывел из мрачного раздумья Вильгельм Фиц-Осберн. Какое-то время герцог ждал, пока соберутся на совет его бароны. В качестве первого шага Вильгельм, с одобрения советников, отправил в Англию посланцев с протестом против того, что он назвал «английским вероломством». Нормандский герцог потребовал от Гарольда, чтобы тот отдал ему корону Англии и «исполнил обет, скрепленный его собственной клятвой».[33] Во всяком случае, так описывает действия герцога Вильгельм Жюмьежский.[34] Притязания нормандцев были сформулированы весьма искусно: Вильгельм в них представал поборником феодальной морали, а Гарольд — клятвопреступником[35].

Естественно, король Гарольд отказался признать требования нормандцев, и Вильгельм незамедлительно обвинил его в том, что он «склонил всех англичан к тому, чтобы нарушить верность своему герцогу». После событий при Гастингсе Бастард, по словам хронистов, «сразил тех, кто бунтовал против него, своего короля, и потому заслуживал смерти». Разумеется, англичане слыхом не слыхивали ни о какой верности герцогу Нормандии, и обвинения герцога носили чисто риторический характер. В свою очередь, Гарольд следовал английским обычаям и приказал всем своим подданным явиться на собрания скиров и сотен[36] и принести клятву верности английскому королю.

Вильгельм из Пуатье, описывая жизненный путь герцога спустя несколько лет после того, как нормандское завоевание Англии стало свершившимся фактом, воспользовался сведениями о переговорах короля и герцога в начале 1066 года, чтобы создать свою версию событий перед битвой при Гастингсе. Хронисту пришлось прибегнуть к вымыслу, потому что, по его собственному признанию, он не был в Англии в 1066 году и вынужден был опираться на рассказы очевидцев.

Вильгельм из Пуатье, следом за Вильгельмом Жюмьежским, оправдывают вторжение тем, что король Эдуард завещал Англию герцогу Вильгельму; соответственно, Вильгельм был законным наследником старого короля и имел все права на корону. Подобная аргументация (вкупе со слухами о якобы заключенном Гарольдом брачном союзе) была уже опробована Вильгельмом, когда в 1063 году он заявил о своих правах на графство Мэн, которым с 1025-го правил графский дом Анжу. Вильгельм заявил, что графство было ранее пожаловано герцогам Нормандским и что ему, Вильгельму, оно было завещано графом Гербертом II, умершим в 1062 году. Граф (как и король Эдуард) жил одно время в изгнании, и Вильгельм поддержал его в борьбе за власть. К тому же герцог объявил, что выдал за Герберта одну из своих дочерей и устроил брак своего сына, Роберта Куртгёза (Коротконогий) с сестрой Герберта, Маргаритой. У нас нет никаких подтверждений того, что брак с Гербертом был заключен, об этом эпизоде упоминает лишь Вильгельм из Пуатье, и имя дочери у него не названо. Сходство между притязаниями герцога на графство Мэн и на английский трон не кажется простым совпадением. Более того, Готье III Вексенский и Мантский, старший брат графа Ральфа Мантского и, как и он, племянник короля Эдуарда, женатый на Бьоте, дочери тетки графа Герберта, тоже заявил о своих правах на графство Мэн. Он и его жена Бьота умерли в плену у Вильгельма (очень удачно для последнего). Хронист Ордерик Виталий даже обвинил Вильгельма в том, что он их отравил! (Хотя, скорее всего, это было пищевое отравление.) Жоффруа Майенский решительно воспротивился планам Вильгельма, поддержав графа Готье. В результате в 1063 году Вильгельм вторгся в Мэн, опустошил его и «предал огню, чтобы стереть с лица земли целый город и наказать виновных» (то есть тех, кто решился ему перечить).[37] Маргарита умерла до свадьбы с Робертом (еще одна параллель!), но, несмотря на это, герцог Вильгельм объявил себя графом Мэнским. Вильгельм из Пуатье утверждает, что Вильгельм овладел «графством Мэнским, как и королевством Английским, не только силой, но и по справедливости».

Он утверждает, что Гарольд признавал справедливость притязаний Вильгельма, поскольку король Эдуард, назначив герцога своим наследником, послал Гарольда в Нормандию, чтобы тот подтвердил его права. Хронист пишет, что в Нормандии Гарольд «принес оммаж и… поклялся [Вильгельму]… сохранить для него королевство». Сомнительно, чтобы Гарольд приносил подобные клятвы. Эти слова вложены в его уста, чтобы обосновать притязания герцога. А вот опровержение Гарольда, также изложенное Вильгельмом из Пуатье, звучит правдоподобно: Гарольд настаивает, что король Эдуард, которого он именует своим господином (подразумевая, что Вильгельм его господином быть не может), на смертном одре передал королевство ему. Затем он заявляет, что в Англии «со времени прихода св. Августина[38] считают нерушимой последнюю волю, высказанную на смертном одре». Соответственно, он, Гарольд, «расторгает узы дружбы и договор», связавший его с Вильгельмом в Нормандии. Суть этого договора не раскрывается. Этот обмен репликами, по утверждению Вильгельма из Пуатье, состоявшийся в дни перед битвой при Гастингсе, возможно, передает содержание переговоров, происходивших весной 1066 года. Примечательно, что ни в одном из этих посланий не поднимается вопрос о заложниках, якобы отправленных Вильгельму королем Эдуардом.[39]

Гарольд, по-видимому, получил послание от герцога 17 января или около того, вероятно, после своего возвращения из Йорка (более поздний и ненадежный источник утверждает, что послание от Вильгельма прибыло спустя десять дней после смерти Эдуарда, что, в сущности, не так уж невероятно). В последующие дни король принял ряд решений. Ему нужно было заполнить несколько церковных вакансий: не было настоятеля в монастыре Или, а 22 января, через семнадцать дней после кончины короля Эдуарда, умер настоятель монастыря Абингдон Ордрик. Гарольд назначил в Или своего сторонника, Турстана, а в Абингдон — Элдреда, именуемого также Брихтвине. Абингдонская хроника[40] относит оба назначения скорее к периоду после коронации, нежели к пасхальному собранию уитенагемота. Ившемская хроника указывает, что аббат Манни, разбитый параличом, попросил короля Эдуарда, чтобы тот назначил ему помощника-коадъютора, поскольку сам не мог выполнять свои обязанности. Управлять монастырем от имени Манни был назначен Этельви, которого посвятил в сан епископ Элдред (а значит, это могло произойти не позже 1058 года). Манни умер не раньше 1066 года, так как, судя по записям, Этельви управлял от его имени примерно семь лет и несколько месяцев. Но когда тот скончался, король Гарольд утвердил Этельви в должности настоятеля, так что формально срок его служения отсчитывается от этой даты.

Вильгельм из Пуатье, стремящийся, как обычно, показать законность действий Вильгельма, утверждает, что герцог по крайней мере дважды пытался убедить Гарольда, чтобы тот прислушался к его требованиям; при этом он предлагал оставить за Гарольдом титул эрла Уэссекса и вновь обещал отдать ему в жены одну из своих дочерей (не зная о браке Гарольда с Элдгютой). Хронист пишет, что герцог Вильгельм «не желал его [Гарольда] смерти, но хотел даже усилить его власть в сравнении с властью его отца Годвине и дать ему в жены собственную дочь». Эти повторяющиеся упоминания о предполагавшемся брачном союзе заслуживают внимания. Вильгельм уже прибегал к такой уловке, чтобы закрепить свое право на графство Мэн. Вильгельм Жюмьежский подтверждает, что герцог отправил послание Гарольду, как только услышал вести из Англии, и добавляет, что Вильгельм предложил Гарольду «половину королевства» и руку своей дочери! Кое-кто считает, что речь шла об Агате. Подругам версиям, Гарольду было предложено эрлство Уэссекса. Но это уже легенды, а не история.

В «Круге земном», собрании скандинавских саг, отразились отзвуки этих событий, дошедшие до Скандинавии, и там говорится, что брак между Гарольдом и дочерью герцога организовала жена Вильгельма Матильда в беседе с Гарольдом во время его пребывания в Нормандии и что вторжение герцога в Англию объяснялось желанием наказать Гарольда за отказ от свадьбы.[41] Нейтральный источник, написанный во Фландрии, говорят, что Гарольд был убит, потому что «отказался взять в жены дочь Вильгельма». Вторит им и хроника монастыря св. Андрея в Камбре[42], утверждающая, что война началась из-за того, что Гарольд не исполнил своего обещания жениться на дочери Вильгельма.[43] Это — фламандские источники, независимые от Нормандии. Есть и некоторые другие источники, в которых несостоявшийся брак представлен как основной повод для вторжения, хотя чаще он упомянут лишь как второстепенная причина.[44] Создается впечатление, что эрла Гарольда вынудили поклясться, что он женится на герцогской дочери, и его отказ стал причиной конфликта. В XI веке при обручении приносились клятвы. Известно, что Ричард Бесстрашный, герцог Нормандии, пообещал взять в жены дочь Гуго Капета и должен был за это принести оммаж ее отцу. Возможно, Гарольду тоже пришлось дать вассальную клятву Вильгельму и даже принять от него посвящение в рыцари. Ни то, ни другое не подразумевало никаких обязательств по поводу английской короны. Но оммаж легко можно было представить как клятву содействовать герцогу во всех его устремлениях, включая желание получить английский трон. Когда Гарольд не выполнил то, что, как утверждал Вильгельм, являлось его обязанностью, появилась возможность выставить его в глазах феодальных властителей Западной Европы вероломным вассалом, клятвопреступником, предавшим своего господина. Создатели гобелена из Байё не жалели сил, чтобы донести эту мысль: предатель губит и себя, и других. Апеллируя к клятвопреступлению Гарольда, нормандцы стремились затушевать шаткость своих притязаний.

Все источники единодушно утверждают, что соперники несколько раз обменялись посланиями; за этой перепиской просматривается стремление герцога очернить Гарольда в глазах нормандских баронов и европейских правителей. Последнее послание герцога было, очевидно, почти отчаянной мольбой, чтобы Гарольд хотя бы женился на его дочери! Посредником Вильгельма в этих дипломатических играх выступил феканский монах Гуго Марго. Как отмечает Дэвид Бейтс, Вильгельм, заручившись поддержкой папы, «сделал гениальный ход, мгновенно превративший разбойничье нападение в справедливый поход против короля-узурпатора».[45] Каковы бы ни были детали, Гарольда представили вассалом, восставший против своего сеньора.

Повторяющиеся предложения Вильгельма и неизменные отказы Гарольда стали известны баронам, и Вильгельм Фиц-Осберн, сенешаль и правая рука герцога, побуждал Вильгельма к активным действиям. Герцог заявил Гарольду, что если тот не готов уступить его требованиям, то он, Вильгельм, придет в Англию с оружием, и тогда «он узнает наши замыслы скорее, чем рассчитывает, и лучше, чем сам того хотел бы, ибо встретится со мной лицом к лицу. Передай ему эти слова; скажи, что если в течение года он не увидит меня в землях, которые сейчас пытается защитить от меня, то сможет жить в покое до конца своих дней и не бояться моего гнева». Эти слова были переданы Гарольду через одного из его соглядатаев, пойманного в Нормандии; самому же разведчику Вильгельм сказал, что Гарольду не стоит «тратить золото и серебро, чтобы купить верность и коварство людей вроде тебя, готовых шнырять среди нас и вынюхивать наши планы».[46]

Согласно версии Эадмера,[47] Гарольд ответил на послание Вильгельма, что дочь герцога, на которой он должен был жениться, умерла, и, кроме того, король не может жениться на чужеземке без позволения советников. Он добавил, что все предполагаемые клятвы, касающиеся передачи королевства, в любом случае не имеют силы. Что же касается другого пункта соглашения, по которому его сестра должна была выйти замуж за благородного нормандца, то сестра, увы, умерла: «Если ты, герцог, все же хочешь получить ее останки, я могу отправить их тебе, чтобы меня не обвиняли в нарушении данной клятвы». С точки зрения Гарольда, его и Вильгельма связывало исключительно соглашение о брачном союзе. Весь этот спор весьма в стиле саг, описывающих отношения между соперничающими монархами в терминах личной распри.

Все эти дипломатические маневры закончились после Пасхи, которая в тот год отмечалась 16 апреля. Англосаксонская хроника лаконично сообщает о том, что Гарольд знал о планах «Вильгельма Незаконнорожденного прийти и завоевать эту землю». В ней ни словом не объясняется, почему герцог задумал вторжение. События тех дней связываются с появлением кометы Галлея, которая засияла на небосклоне в понедельник, 24 апреля, и была видна по меньшей мере семь ночей. Ее наблюдали по всей Европе и соотнесли сначала со смертью короля Эдуарда, а затем — с гибелью Гарольда и вторжением нормандцев в Англию.[48] Возможно, под влиянием этого пугающего знамения пошли слухи о кораблях-призраках, угрожающих Англии с моря. На это намекает гобелен из Байё, на котором призрачные корабли изображены по нижнему краю, под сценой, где королю Гарольду сообщают о появлении кометы[49]. На крыше королевского дворца сидят две птицы, вероятно, пророчащие беду. Даже Вильгельм из Пуатье отсылает нас к появлению кометы, обращаясь к Гарольду с такими словами: «Комета, Ужас королей, освещает начало твоего правления, пророча тебе скорую погибель».[50] Как позже напишет Шекспир, «В день смерти нищих не горят кометы, / Лишь смерть царей огнем вещает небо».[51]

По утверждению некоторых источников, комета была видна в течение тридцати дней (возможно, это преувеличение), тогда как другие говорят о четырнадцати днях. В подобных расхождениях могут быть повинны и облачность, и местоположение наблюдателя. А Этельмер, «летающий монах» из Мальмсбери, якобы произнес, пав на землю от страха при виде кометы: «Так ты пришла? Ты, причина слез для тысяч матерей. Много лет прошло с тех пор, как я смотрел на тебя в последний раз; но теперь твой вид еще ужаснее, чем прежде, ибо в тебе я вижу предвестие гибели моей страны».[52] В 1066 году Этельмер был уже в преклонном возрасте, и он мог наблюдать комету в детстве, за семьдесят шесть лет до описываемых событий.

Тем временем, как сказано в Англосаксонской хронике, король Гарольд принялся собирать «войско и флот большие, чем были до сей поры у любого из королей этой земли». Но и герцог не сидел сложа руки. Он не стал даже дожидаться окончания переговоров: стремясь создать коалицию против англичан или хотя бы обезопасить границы герцогства на время своего отсутствия, он принял срочные меры, поведя массированное дипломатическое наступление на Гарольда. Вильгельм заключил довольно туманный договор с императором Германии Генрихом IV, который через своих советников изъявил согласие прийти на помощь Нормандии в случае нападения. Тесть Вильгельма, Бодуэн V, который был регентом Франции при малолетнем Филиппе I, подтвердил свой нейтралитет, позволив французским рыцарям присоединиться к армии Бастарда. На тот момент Вильгельм уже захватил Мэн, а благодаря кампании против Бретани в 1064 году мог быть уверен в безопасности своих южных границ, несмотря на угрозы бретонского герцога Конана.

Вильгельм разослал по Европе своих людей для вербовки наемников, и к нему стали стекаться воины из Франции, Бретани, Аквитании и Пуату, из Фландрии и Бургундии и, возможно, с Сицилии, а также из Апулии и Калабрии.

С помощью хитроумного Ланфранка Павийского, настоятеля монастыря Ле-Бек-Эллуэн, было составлено послание в папскую курию, и в Рим отправилось посольство во главе с Гилбертом Мамино, архидьяконом Лизьё, которое должно было представить дело папе Александру II.[53] В этом послании Вильгельм представил короля Гарольда как клятвопреступника и узурпатора, коронованного и помазанного на царство — на это особенно упирали нормандцы — схизматиком Стигандом (которого обвиняли помимо прочего в симонии и совмещении нескольких церковных должностей). Послы Вильгельма от его имени обещали «реформировать» английскую церковь, которую они описывали как погрязшую в грехе и невежестве. Папа, вероятно, был польщен тем, что Вильгельм обратился в Рим с просьбой решить его дело. Сыграло свою роль и ходатайство Ланфранка, друга папы и его бывшего наставника.

Король Гарольд не знал, что Римская курия уже рассматривает выдвинутые против него обвинения и что Вильгельм, контролировавший все порты на берегу Ла-Манша от Бретани на западе до Фландрии на востоке, позаботился, чтобы ни один гонец из Англии не смог достичь Рима.

Сторонники Вильгельма также заручились поддержкой всемогущего архидьякона Гильдебранда (сменившего позднее папу Александра И на папском престоле под именем Григория VII). Несмотря на испуганный ропот тех кардиналов, которые возражали против его политики и которых тревожила перспектива войны между христианами, Гильдебранд склонил папу на свою сторону. В исполненном возмущения письме от 24 апреля 1080 года Гильдебранд (тогда уже папа Григорий) напоминал Вильгельму, что «еще до того, как я взошел на папский престол… сколь усердно я трудился, чтобы добыть тебе королевскую корону. Через это я пал жертвой злой клеветы некоторых братьев, говоривших, что своей поддержкой я попустительствовал великому кровопролитию».[54] Архидьякона Гильдебранда многие считали той истинной силой, которая действует в тени папского трона. По рассказам, кардинал Петр Дамиани как-то обмолвился: если хочешь безбедно жить в Риме, крикни погромче: «Больше папы я почитаю его повелителя!»

Герцог Вильгельм получил наказ папы свергнуть узурпатора и реформировать английскую церковь. Как пишет Вильгельм из Пуатье (часто эту фразу приводят как пример его «чудовищной мести и лицемерия»), целью герцога было «не столько расширить свою власть, сколько утвердить правильное исполнение христианских заповедей в тех краях».[55] Нормандцы заявляли, что роль благодетелей английской церкви была поручена им в папской булле, но эта булла, если и существовала, до нас не дошла, из нее не сохранилось ни одной цитаты, и сведения о ней относятся к более позднему периоду и никем не подтверждены. Что еще более важно, герцогу вручили папское знамя с символикой апостола Петра (вероятно — скрещенными ключами), которое должно было обеспечить Вильгельму покровительство апостола в битве, и кольцо, в котором, как говорили, были заключены несколько волосков с головы этого святого. Хотя идеология крестовых походов в то время еще не сформировалась, одобрение войны против Англии было существенным шагом в этом направлении. За предшествовавшее 1066 году десятилетие, во время войн в Италии, папа раздал своим сторонникам множество папских знамен. После убийства испанскими мусульманами короля Арагона Александр II организовал военный поход, превратившийся в итоге в крестовый. Папа благословил завоевание Сицилии, а в 1063 году послал папское знамя Рожеру Готвильскому, даруя отпущение грехов всем, кто отправится вместе с ним воевать против безбожников.[56]

В какой-то момент (дата нам не известна: нормандские хронисты печально известны своим пренебрежением к хронологии), предположительно после возвращения посольства из Рима, герцог собрал в Лиллебонне совет, на котором объявил баронам о своем намерении силой заставить англичан признать его притязания и потребовал от них участия в этом военном походе. Вероятнее всего, это случилось на Пасху, поскольку говорится, что герцогу потребовалось шесть месяцев для подготовки ко вторжению. Пасха была главным праздником года, на торжества съезжалась почти вся знать, и Вильгельм мог посвятить всех баронов в свои планы. В действительности труднее всего ему оказалось добиться поддержки от собственных подданных.[57]

Герцог не ждал, что бароны отправятся с ним за море из одной только вассальной верности, поэтому он изложил им суть своих притязаний и поведал о желании отомстить Гарольду, которого представил клятвопреступником и вероломным вассалом. Но многим пришлась не по вкусу идея похода на Англию. Они заявили, что англичане — умелые мореходы и у них много кораблей, что это богатая и могущественная страна, во много раз богаче Нормандии. В любом случае, говорили они, «как можно надеяться, что наши корабли будут готовы к сроку и что всего за год мы сыщем столько гребцов?»

Но герцог решительно возразил, что Гарольд, пытаясь смутить нормандцев и вселить в них страх, лишь бесцельно тратит золото и серебро, не становясь при этом сильнее. «Несомненно, — сказал Вильгельм, — победа достанется тому, кто посмеет раздать сторонникам не только свое, но и то, что принадлежит сейчас врагу. Нехватка кораблей не станет нам помехой, ибо очень скоро мы возрадуемся при виде нового флота». Далее он заявил, что «войны выигрывают не числом, а мужеством. Гарольд будет бороться, чтобы сохранить неправедно захваченное; мы же станем биться, чтобы взять то, что получили как законный дар. Укрепившись этим знанием, мы преодолеем все препятствия и завоюем победу, великую честь и высокую награду».[58]

Тем не менее многие бароны преувеличивали силы Гарольда и преуменьшали свои собственные. Как писал Ордерик Виталий, убедить вассалов поддержать английскую кампанию оказалось куда труднее, чем рассчитывал герцог. Вильгельма спасла хитрость Вильгельма Фиц-Осберна: в отсутствие герцога он обсудил дело с другими баронами; позволив им свободно высказать свои сомнения, он пообещал представить все их возражения герцогу. Когда совет собрался вновь, Фиц-Осберн выступил от имени всех, но, к ужасу баронов, заявил исключительно об их верности герцогу и пообещал предоставить требуемое количество кораблей и людей, лично обязавшись подготовить 60 судов. Сводные братья герцога — Одо, епископ Байё, и Роберт, граф Мортен, — взялись снарядить соответственно 100 и 120 кораблей. Их примеру последовали и другие представители знати. Вильгельма поддержали самые могущественные семейства Нормандии; графы Э, Монтгомери, Бомона и Авранша предоставили каждый по 60 кораблей; Эвре, чтобы перещеголять прочих, дал 80, еще 40 снарядил де Монфор, и т. д. Наконец, герцогиня Матильда подарила мужу самое большое судно во всей флотилии — «Мору». Всего Вильгельму обещали 812 кораблей и примерно 280 рыцарей. Таким образом, сторонники похода перехитрили противников похода, и тем пришлось участвовать в предприятии.

Позднее, в XII веке, Роберт Вас[59] писал, что, по словам его отца, 696 кораблей стояли в гавани Сен-Валери; хотя в другом месте он говорит о 776 кораблях. Это расхождение объяснить нетрудно: вероятно, некоторые корабли не были готовы вовремя, а часть готовых судов пропала во время шторма при переходе от Дива к Сен-Валери. Монах Гуго из Флёри заявлял, явно преувеличивая, что у Вильгельма было 700 кораблей и 150 000 воинов.[60] Другие авторы бросаются огромными числами, вероятно, путая число реально составлявших флот кораблей с количеством грузовых суден, доставлявших припасы.[61]

Собирая конное и пешее войско, герцог Вильгельм пользовался ресурсами не одной только Нормандии. Большую часть его армии составляли не отряды, выставленные его вассалами, а наемники, завербованные по всей Европе. На строительство флота и сбор войска ушло почти полгода. Нужно было построить корабли, способные перевозить не только людей и припасы, но и лошадей. Многие суда, как показано на гобелене из Байё, имели небольшую осадку и скорее напоминали баржи. Художник изобразил, что конские головы торчат над бортами, и это, судя по всему, не просто художественный прием. Корабли оснащены одним квадратным парусом, и ничто не указывает на наличие гребцов. Такие суда могли выйти в море только при благоприятном юго-западном ветре, который направил бы их прямиком к берегам Англии.[62]

Некоторые исследователи полагают, что первоначально Вильгельм предполагал высадиться на острове Уайт, но этому помешали военные корабли Гарольда. К тому же в августе дуют обычно северо-восточные ветры или иногда юго-западные. Северо-восточный ветер уничтожил флот герцога Роберта Великолепного у берегов Джерси, а юго-западный в 1064-м пригнал корабль Гарольда к Понтье.

Однако, когда атмосферное давление над Британскими островами падает, юго-западный ветер уступает место южному; несомненно, именно на это и рассчитывал Вильгельм. За весь август попутный ветер так и не подул, и боевой дух войска упал. Северо-восточный ветер доставил в Англию Харальда Норвежского, а корабли герцога оставались на берегу. Поэтому Вильгельм решил двигаться вдоль берега к Сен-Валери со страшными для себя последствиями.

Незадолго до 1 мая 1066 года король Гарольд собрал все военные силы для защиты королевства. Он расположил свои военные гарнизоны главным образом вдоль южного побережья, ожидая нападения из Нормандии. Территории вдоль восточного берега, включая устье Темзы, были надежно защищены, поскольку там простирались владения брата Гарольда, эрла Леофвине, так же как и Восточная Англия, где в Норфолке и Саффолке располагались земли другого брата, Гюрта. Северное побережье Англии, между Уошем и Хамбером, и берега Нортумбрии защищали братья-эрлы Эдвин и Моркар. В отличие от своих предшественников,[63] Гарольд избрал главной своей резиденцией Лондон: оттуда ему проще было руководить обороной своего королевства. Оставив прежнюю столицу, Винчестер, своей сестре королеве Эдите, он отпраздновал в Лондоне Пасху и Пятидесятницу.

Король Гарольд держал свои войска наготове с мая по сентябрь — это само по себе немалое достижение. Дружины из хускерлов и королевских тэнов, т. е. профессиональных воинов короля и его братьев, были размещены в наиболее вероятных местах высадки, а отряды местного ополчения-фюрда поджидали врага в портах и бургах (укрепленных городах) южного побережья.

Запись в «Книге Страшного суда», фиксирующая традиционные повинности жителей Беркшира, говорит, что во многих, хотя, возможно, не во всех, скирах владельцы земли были обязаны выставить в войско короля одного человека за каждые пять гайд.[64] У нас есть также сведения, что на территории Дэнло[65] полагалось отправлять по одному ополченцу от каждых шести карукат. (Термины «гайда» и «карукат», первоначально обозначавшие надел пахотной земли, достаточный, чтобы прокормить одного мужчину и его семью, к XI веку превратились в некие условные единицы, использовавшиеся для установления размера налога с поместья.)

Каждый ополченец, призванный таким образом, должен был (если принять беркширские правила за норму) иметь при себе 1 фунт в серебряных пенни в качестве обеспечения на 2 месяца (то есть по 4 шиллинга с каждой гайды). Соответственно, сначала король Гарольд собрал свое войско, фюрд, на май и июнь, а затем устроил второй призыв на июль и август. Однако его попытка удержать ополчение на службе еще и в сентябре потерпела неудачу, поскольку людям надо было убрать урожай. В результате в среду, 12 сентября, ополчение было распущено. В Англосаксонской хронике сказано: «тогда их припасы подошли к концу, и нельзя было более держать их».[66] Королю Гарольду пришлось вскоре распустить и флот: опасаясь обычно начинавшихся во второй половине сентября штормов, корабли отправились в Лондон. Но они попали в тот же шторм, который чуть не погубил флотилию Вильгельма.

Изгнанный эрл Тости провел большую часть зимы при дворе графа Бодуэна V Фламандского (жена Тости Юдита приходилась Бодуэну племянницей). Но он не забыл свою обиду на брата и обдумывал план мести. Граф не поддерживал Тости в его замыслах, однако позволил ему нанять во Фландрии людей и корабли. Получив весть о смерти короля Эдуарда и коронации Гарольда, Тости, вероятно, пришел в ярость и решил во что бы то ни стало получить назад свои владения в Англии и сместить брата. Он надеялся повторить успех своего отца, эрла Годвине, который, будучи изгнан в 1051-м, сумел силой возвратить себе все земли и титул в 1052 году. Другой опальный эрл, Эльфгар Мерсийский, также умудрился, причем дважды, вернуться к власти при поддержке валлийцев и викингов.

Снарядив корабли, эрл Тости сначала попытался заручиться поддержкой Вильгельма. Прибыв ко двору герцога, он искал встречи с ним и дерзко упрекал его за то, что тот позволил клятвопреступнику занять трон, который по праву принадлежит ему. Эрл обещал помочь герцогу получить английскую корону, если он решится выступить против Гарольда с нормандским войском. Описывая эту встречу Ордерик Виталий даже утверждает, что герцог Вильгельм и эрл Тости были давними друзьями, поскольку они были женаты на сестрах (на самом деле их жены Юдита и Матильда приходились друг другу кузинами).

Вильгельм, однако, не собирался помогать эрлу Тости в его попытках вернуть потерянный титул и земли, а использовал его только для того, чтобы умножить тревоги Гарольда. Он воодушевил Тости на то, чтобы выступить в поход немедленно, позволив ему отплыть к английским берегам из Нормандии с полуострова Котантен. Но эрлу Тости не удалось даже высадиться на английскую землю, поскольку, по приказу Гарольда, «все море было усеяно кораблями». Тости преградили путь суда, патрулировавшие прибрежные воды возле Сандуича, Дувра и Ромни. Из-за неблагоприятного ветра эрл-изгнанник не мог вернуться в Нормандию. Поэтому, заключив, что его собственных сил не хватит на то, чтобы выполнить данные нормандскому герцогу обещания, Тости отправился искать помощи у других правителей.

Выйдя из Ла-Манша, он сначала отправился к королю Дании Свейну. Свейн пообещал эрлу всемерную поддержку, но ограничился только тем, что позволил Тости нанять в Дании корабли. Последней надеждой Тости был Харальд, король Норвегии.

Появившись у норвежского короля, эрл сделал ему приблизительно то же предложение, которое делал и Вильгельму. Он якобы сказал Харальду: «Я предлагаю вам себя и свою службу», добавив, что надеется вернуть «богатства и почести, положенные мне по наследству от отца». По словам Ордерика Виталия, эрл обвинил своего брата Гарольда в том, что тот отнял его земли и сам стал клятвопреступником и узурпатором. Ордерик вкладывает в уста Тости слова, призванные подкрепить притязания нормандцев. Вот что требует эрл от Харальда: «Смири гордыню моего вероломного брата, пойдя на него войной; возьми себе половину Англии, а вторую половину отдай мне, чтобы я мог верно служить тебе до конца своих дней».[67] Ордерик здесь, судя по всему, полагает, что эрл Тости использовал в беседе с Харальдом те же доводы, которые он наверняка приводил Вильгельму. Заявление о «вероломности» Гарольда, видимо, отражает подлинную точку зрения Тости: в октябре 1065 года он обвинил Гарольда в том, что тот составил заговор против него, утверждая, что именно Гарольд убедил жителей Нортумбрии поднять мятеж.

Сами по себе аргументы эрла не убедили короля Харальда, но они подогрели его амбиции; он был польщен тем, что эрл пытается заручиться его помощью. Сомнительно, чтобы королю Харальду приходили в голову мысли о завоевании Англии, пока был жив король Эдуард: до 1066 года он не проявлял никакого интереса к английским делам.

Говорится, что эрл Тости принес оммаж королю Харальду и стал его вассалом. Он заявил королю, как раньше говорил и герцогу, что большая часть английской знати поддержит его, если ему удастся вернуться в Англию.

В «Саге о Харальде Суровом», составленной Снорри Стурлуссоном в XIII веке говорится, что некоторые из приближенных Харальда не хотели ввязываться в эту авантюру. Главный советник короля, Ульв Окольничий, выступил резко против похода, предупредив короля, что завоевать Англию будет нелегко из-за «войска, которое в Англии зовут "хускерлами" короля». Он сказал, что в этом войске «люди так доблестны, что любой из них стоит двух лучших твоих воинов». Это, добавил Ульв, дружина, которой «нет равных на свете, одинаково владеющая и мечом, и боевым топором».

Но король Харальд решил последовать примеру Свейна Вилобородого и Кнута Могучего и стать властителем Англии. Сделав это, он мог достичь сразу двух целей: отомстить за гибель сводного брата, короля Норвегии Олафа Святого, убитого при Стикластадире в 1030 году,[68] и «утолить свое великое желание завоевать английскую корону». В августе, прежде чем отправиться в английский поход, король Харальд посетил гробницу святого Олафа в Нидаросе.[69] Он, возможно, попросил у святого помощи в своем начинании и обрезал часть бороды и волос Олафа, лежащего в гробу.

Тем временем эрл Тости вернулся на юг, оставив Харальда готовить флот и договорившись встретиться с ним у северных берегов Англии летом. Король Харальд незамедлительно повелел собирать войско для похода в Англию и строить корабли. Как и у герцога Вильгельма, эти приготовления заняли у него полгода. И норвежцы, и нормандцы были готовы выступить в начале августа. Переговоры Тости с герцогом и королем происходили в феврале 1066 года. Завершив свои дела на севере, Тости, вероятно, посетил Фландрию и Данию, где нанял боевые корабли для рейдов против Англии.

Некоторые исследователи сомневаются в том, что встреча Харальда и Тости произошла в начале 1066 года, поскольку, по их мнению, Тости не успел бы посетить Норвегию и вернуться обратно до Пасхи. Но они недооценивают скорость, с которой передвигался Тости с января по май, осуществляя своего рода челночную дипломатию. Принятые королем меры по защите южного побережья оправдали себя, когда изгнанный эрл, «собрав столько хускерлов, сколько мог», явился с боевой флотилией к острову Уайт, немалая часть которого ранее принадлежала ему. Он высадился на берег, захватив большое количество людей и припасов. Оттуда он совершал вылазки вдоль всего южного берега, но ему нигде не удавалось закрепиться, пока он не добрался до Сандуича. Поскольку эти нападения начались вслед за появлением кометы Галлея, многим могло показаться, что это — начало бед, которые она предвещала.

К тому моменту король Гарольд, находившийся в Лондоне, узнал о действиях своего брата и отправился с флотом, чтобы перехватить Тости. Эрл, несомненно, прослышавший об этом от своих сторонников, заставил бутскерлов — опытных воинов-корабелыциков из Сандуича — присоединиться к его войску (впрочем, некоторые примкнули к нему по собственному желанию) и, проплыв вдоль берегов Восточной Англии, вошел в устье Хамбера. Жоффруа Гаймар,[70] писавший в XII веке, сообщает, что Тости по пути из Сандуича к Хамберу разорил поселение под названием Уордстейн (ныне не существующее) и остров Танет. Затем он встретился со своим соратником времен правления в Нортумбрии, тэном по имени Копсиге, который привел с собой несколько кораблей с Оркнейских островов. Тости и Копсиге напали на поселение Брунмью, где-то на побережье Восточной Англии (его местонахождение определить не удалось; возможно, это Бернхэм-Стейт), а затем двинулись вверх по Хамберу. Там Тости разорил Линдси в северном Линкольншире, поджег, по освященному временем обычаю, несколько деревень и убил множество местных жителей.

Однако эрлы Эдвин и Моркар, выступив против Тости со своими войсками, заставили его отступить. Тости прибыл в Линдси с шестьюдесятью кораблями, но после поражения большая часть людей его покинула; у него остались лишь 12 его судов и оркнейские корабли Копсиге. Наемники, предоставленные ему датским королем Свейном Эстридсеном, и корабельщики, насильно набранные в Сандуиче, попросту отказались идти с Тости на север, в Шотландию, и вернулись домой.

Король Малькольм III, прозванный «Канмор», то есть «Большеголовый», любезно принял эрла Тости. Он позволил ему остаться при дворе, вероятно в Данфермлине, на все лето. Королю Гарольду, потратившему немало времени на то, чтобы снарядить свой флот и дождаться кораблей от своих эрлов и тэнов, уже не понадобилось отражать набеги Тости, поэтому он отправил корабли патрулировать Ла-Манш. Большую часть лета он провел, курсируя между Сандуичем и островом Уайт. Как пишет Англосаксонская хроника, он «выступил с кораблями против герцога Вильгельма».

Тем временем Вильгельм развивал бурную деятельность. Он обосновался в монастыре Фекан на северном побережье Нормандии, наблюдал за строительством кораблей, набирал все новых и новых воинов. Из окрестностей в Фекан доставляли всевозможные припасы. Это было нетрудно: местность вокруг Кана была богата зерном и давала вдоволь сена для лошадей. С плоскогорья Ож и из полей и долин рек Див и Тук поставляли скот. Также герцог преградил входы во все порты на Ла-Манше от Фландрии до Бретани, чтобы не дать посланцам короля Гарольда добраться до Рима и защитить свои права в спорном деле, а заодно — чтобы схватить всех английских соглядатаев, пытающихся разведать его намерения. Хозяином местности, где располагалось войско и где планировалось погрузиться на корабли, был Роберт Монтгомери. Он принимал активное участие в подготовке экспедиции.

В июне, вскоре после Пятидесятницы, герцог собрал на совет своих баронов в Бонвиль-сюр-Туке. Еще одно совещание он провел в Кане, куда приехал на освящение построенного Матильдой церкви Святой Троицы, состоявшееся 18 июня. Не сомневаясь в успехе предприятия, герцог пожаловал Фекану права на земли Стейнинга, если Господь дарует ему победу. На совете присутствовали самые влиятельные люди Нормандии. Судя по сохранившимся грамотам и указам, в течение нескольких месяцев, предшествующих вторжению, герцог регулярно встречался со своими главными вассалами. По сути, он устраивал смотры, чтобы укрепить боевой дух в войске. Шансы на успех ему могло обеспечить лишь абсолютное единодушие в рядах его сторонников. Самыми близкими его соратниками были Вильгельм Фиц-Осберн и Рожер Монтгомери. Он встретился с Эсташем, графом Булонским, и Эмери, виконтом Туарским из Пуату.

Герцогиня Матильда была официально назначена регентом на время отсутствия герцога, при ней оставались Рожер де Бомон и Рожер Монтгомери. Старшего сына герцога, Роберта, ввели в регентский совет. Роберту не исполнилось и двенадцати лет, но он еще в 1063 году был объявлен наследником Вильгельма. В 1066-м это было чрезвычайно важно: ведь отец Роберта уходил в рискованный поход, из которого мог и не вернуться. Статус Роберта как наследника был подтвержден, и бароны присягнули ему на верность. «По просьбе отца, который готовится пересечь море и начать войну против англичан», Роберт подтвердил пожалования Вильгельма аббатству Мармутье. Другие нормандские бароны сделали различные пожертвования церквям, особенно — церкви Святой Троицы. Эти дарственные датированы временем, «когда нормандский герцог отправился за море со своими кораблями».

Нормандский флот стал собираться возле устья реки Див в конце июля и был готов к походу к 12 августа. Новые корабли строились в гаванях в окрестностях Дива на протяжении всего лета. Флот стоял в Диве целый месяц, прежде чем двинулся к Сен-Валери, где оставался «трижды пять дней», якобы ожидая попутного ветра. Корабли Вильгельма отплыли к берегам Англии 27 сентября. Следовательно, флот переместился в Сен-Валери около 12 сентября, т. е. примерно в то время, когда король Гарольд увел свои суда в Лондон. (Известно, что в 1067 году, когда Вильгельм, уже ставший королем, возвращался в Англию из Нормандии, он не потратил ни дня на ожидание благоприятной погоды; в свете этого кажется сомнительным, что задержка в целый месяц объясняется необходимостью дождаться попутного ветра.) У герцога имелся и другой, более весомый повод для того, чтобы отложить поход: присутствие в Ла-Манше флота Гарольда, который, как сказано в Англосаксонской хронике, «отправился к острову Уайт и был там все лето и всю осень». Герцогу Вильгельму требовался не только попутный ветер: ему нужна была возможность беспрепятственного достичь берега, умелые моряки и знание фарватера. Сведения об особенностях дна в проливе ему предоставили моряки из маленьких портов, принадлежавших Фекану, через которые шла торговля с Англией. Но флот Гарольда был, вероятно, главной причиной для беспокойства.

Вильгельм из Пуатье в вычурной и отвратительно льстивой манере повествует, что в процессе подготовки к походу герцог проявлял мудрость и дальновидность. Он восхваляет Вильгельма за щедрость к нанявшимся к нему на службу, хотя тот обещал им награды только в случае удачного исхода предприятия. Вильгельм, говорит хронист, категорически запретил своим воинам прибегать к насилию для добывания провианта в ожидании отплытия и принял меры для предотвращения грабежей со стороны иностранных наемников. Если верить Вильгельму из Пуатье, герцог, не скупясь, кормил воинов за свой счет в течение месяца вынужденного бездействия. Кроме того, он, должно быть, воспользовался возможностью обучить свою армию маневрам, которые затем применил при Гастингсе.

Вильгельм из Пуатье хвалится, что «урожай мирно ждал серпа, не сгубленный ни гордостью королей, ни жадностью воров. Богатый безоружный человек мог безбоязненно ехать верхом, распевая песни, куда ему вздумается, в виду целого военного лагеря».[71] Но читателю этих строк простительно задаться вопросом о чрезмерной благостности этих уверений. Невозможно поверить, что военный лагерь существовал так мирно и дисциплинированно, как это описывает вышеупомянутый архидьякон Пуатье. Читая между строк, можно предположить, что герцогу Вильгельму пришлось устроить показательную расправу над наемниками, вытаптывавшими поля и грабившими дома крестьян, и что жестокая необходимость вынудила его закупать провиант, когда отправка войска задержалась из-за противного ветра.

Наконец флот собрался в устье Дива; учитывая его предполагаемые размеры, он должен был занять все заливы и бухты вокруг устья. Вероятно, отплытие намечалось на 15 августа, праздник Успения Пресвятой Богородицы. Но южного ветра не было, флот попал в штиль. Большинство судов представляло собой простые баржи, оснащенные единственным прямым парусом, полностью отданные на милость ветров. А английский флот по-прежнему грозно стоял у своих берегов. Гобелен из Байё дает приблизительное представление о размерах некоторых кораблей во флотилии Вильгельма. Суда, изображенные на нем, напоминают скандинавские драккары, однако считается, что Вильгельм использовал также корабли «кнорр», с более глубокой осадкой и высокими бортами. На бортах некоторых кораблей изображены отверстия, отмечающие расположение уключин, в которых закреплялись весла во время гребли. У самого большого корабля — 16 уключин (что подразумевает размеры, приблизительно равные размерам гокстадтского корабля,[72] то есть около 75 футов в длину). Большинство прочих кораблей имеет 10–12 уключин, что соответствует длине примерно в 45–55 футов. Более крупные суда могли перевозить 60 человек или 30 человек и десяток лошадей, суда поменьше — 10 человек и несколько лошадей. Согласно «Чудесам св. Эдуарда» (написанным во времена, когда настоятелем Бэри-Сент-Эдмундс был Бодуэн, то есть до 1097 года), корабль мог перевозить 60 человек, 30 голов скота и 16 лошадей, не считая припасов.[73] Таким образом, можно принять, что в среднем на каждом корабле размещалось 20 человек. Если во флотилии было, как пишет Роберт Вас, около семисот кораблей, то войско Вильгельма насчитывало 14 000 человек — именно эта цифра названа в хронике монастыря Сен-Мексен.

Не все они были воинами: нормандских рыцарей сопровождали слуги, носильщики, конюхи, повара и т. д. Соответственно, можно принять, что боевую мощь армии герцога Вильгельма составляли 10–12 тысяч человек.

В начале сентября, возможно, во вторник, 12-го, вскоре после того, как королю Гарольду пришлось распустить ополчение и флот (частично из-за необходимости убрать с полей урожай, частично из-за того, что традиционный период военных кампаний закончился с приходом осенних штормов), Вильгельм воспользовался кратковременной сменой ветра для того, чтобы пересечь пролив или хотя бы продвинуться вдоль нормандского побережья. Несомненно, друзья герцога в Англии доложили ему о том, что войско Гарольда ушло, и он не желал упустить представившийся случай. Кроме того, судя по словам Вильгельма из Пуатье, герцогское войско израсходовало все предоставленные ему запасы провианта и фуража, и Вильгельм не мог позволить рыцарям приняться за припасы, заготовленные для похода.

На тот момент флотилия насчитывала от 800 до 1000 кораблей (в зависимости от того, какого размера суда включить в это число; некоторые из них были просто шаландами, предназначенными для доставки людей и припасов на борт). Не вполне ясно, действительно ли герцог намеревался пересечь пролив или только хотел переместиться к новому месту для погрузки. В любом случае, он просчитался: его флот застала врасплох одна из внезапных перемен погоды, которыми славится Ла-Манш. Корабли Вильгельма попали в бурю. Флот, только что вышедший из гавани «был унесен из устья Дива и близлежащих портов… влекомый дыханием западного ветра к причалам Сен-Валери».[74] В «Песне о битве при Гастингсе»[75] сказано, что неблагоприятный ветер превратился в ураган, на море поднялось волнение, и шторм потопил множество кораблей.

Вильгельм из Пуатье, утверждая, что герцога «не смутили ни задержка, ни встречный ветер, ни потеря кораблей, ни даже малодушное бегство отступившихся от него», негласно признает, что затея герцога была близка к провалу. К берегам Англии отплыло, согласно одному из источников, чуть меньше семисот кораблей, то есть потери Вильгельма, учитывая корабли отступившихся, составили порядка сотни судов. Помимо того, войско лишилось значительной части припасов, нехватку которых герцог старался, насколько возможно, скрыть за увеличением дневного рациона.

Кроме всего прочего, он потерял гораздо больше людей (утонувшими или погибшими во время шторма), чем можно подумать по скупому описанию Вильгельма из Пуатье. Тот же хронист сообщает, что герцогу пришлось собрать и похоронить тела тайком, чтобы скрыть истинные масштабы потерь, которые могли испугать его людей. Он приложил титанические усилия, чтобы восстановить боевой дух войска, вселяя «мужество в робких и уверенность в павших духом». Независимым свидетельством случившегося является грамота монастыря Святой Троицы в Руане, в которой упоминается Осмунд из Боде, раненный и измученный во время шторма в Ла-Манше в начале английской кампании Вильгельма. Шторм гнал корабли на восток, пока они не нашли укрытие в Сен-Валери. Там флотилия пережидала шторм и ливневый дождь.

Переход к Сен-Валери совпал по времени с решением короля Гарольда, принятым после роспуска фюрда, перевести свой флот в Лондон. Английские корабли тоже попали в бурю; Англосаксонская хроника утверждает, что «многие сгинули, прежде чем пришли» в Лондон. Любопытно, что две флотилии вполне могли (пусть лишь ненадолго и в большой сумятице) встретиться в проливе во время шторма. Английские источники весьма четко указывают, что король Гарольд «вышел против» Вильгельма с флотом,[76] а в «Книге Страшного суда» утверждается касательно тэна Этельрика из Келведона (Эссекс), что «вышеупомянутый Этельрик погиб в морском бою (proelium navale) против короля Вильгельма». Он вернулся домой больным и, возможно, раненым и завещал свои земли Вестминстерскому аббатству. Эдрик, которого называют rector navis regis Edwardi («капитан корабля короля Эдуарда»), после завоевания был изгнан как один из тех, кто сражался против герцога, и бежал в Данию. Даже «Деяния Хереварда» повествуют о неком Брумане, который отправился в море сражаться против нормандцев, встретил нормандский корабль, везущий священников, и потопил его со всем экипажем. Судя по сообщениям английских соглядатаев Гарольду, англичане принимали всех нормандских воинов за лиц духовного звания из-за их короткой стрижки.

Нам известно, что один нормандский рыцарь погиб в море. Рожер Фиц-Турольд составил завещание, по которому его земли отходили церкви Святого Семейства в Руане. В этом документе он говорил о своем намерении присоединиться к войску Вильгельма «и собирался отправиться с ним за море», но умер в пути. Завещание так и не было исполнено. Наконец, в хронике монастыря Нидеральтайх на Рейне под в 1075 годом сказано, что аквитанцы сражались в морском бою против англичан летом того года, когда появилась комета. Похоже, что некоторое небольшое столкновение действительно имело место, когда два флота встретились в проливе во время шторма.[77] Однако наибольший урон нанес именно шторм. Его внезапность объясняется просто. Осеннее равноденствие тогда, согласно юлианскому календарю, приходилось на 16 сентября по нашему счету. Это было время осенних бурь. Гарольд повел свои корабли к Лондону за несколько дней до равноденствия, зная о скором начале непогоды, и Вильгельм отправился из Дива к Сен-Валери примерно в то же время.

Стоянка в Сен-Валери для нормандцев выдалась безрадостной: их трепал ветер и заливал дождь. Уильям Мальмсберийский недвусмысленно намекает, что люди пришли в отчаяние и начали роптать. Некоторые говорили: «Безумен тот, кто хочет отнять землю, по праву принадлежащую другим! Бог против нас и не пошлет нам попутного ветра. Его отец [герцог Роберт] задумал похожее и тоже потерпел неудачу; над этой семьей висит проклятие. Они вечно желают больше, чем могут выполнить, и Бог не на их стороне». Эти настроения стали распространяться, ослабляя решимость людей. Герцог часто молился в церкви Сен-Валери и с тревогой следил за церковным флюгером в надежде, что тот покажет смену ветра. Начиная с августа и в течение почти всего сентября череда циклонов с Атлантики несла штормы и сильные дожди, пока 27 сентября не пришел антициклон с теплой и ясной погодой. В конце концов, пытаясь поддержать дух в войске и добиться благосклонности Господа и святых, герцог приказал вынести из церкви мощи святого Валерия и устроить торжественную процессию, чтобы его воины молились вместе с ним о заступничестве Господа, т. е. о благоприятствующем ветре и ясной погоде. И вдруг — о чудо! — задул долгожданный южный ветер, что, несомненно, было истолковано как ответ на их молитвы. Нормандцы вознесли хвалы Господу, а затем началась суматоха.

Рыцари и пешие воины, не дожидаясь приказа герцога, спешили погрузиться на корабли, стремясь поскорее отправиться в поход. Отплыли в такой спешке, что некоторые так и остались на берегу, не успев созвать своих спутников, а другие так боялись отстать, что взошли на корабль без воинов и припасов. Герцог Вильгельм и сам подгонял своих людей, чтобы не пропустить вечерний прилив. Его высшая точка приходилась на 3.20 пополудни, и флот должен был либо выйти в море в начале отлива, либо остаться в порту еще надень. Плыть предстояло ночью, чтобы достичь английского берега вскоре после рассвета, во время прилива.

Нормандцы хотели высадиться при дневном свете, чтобы не потерпеть крушение в незнакомом или опасном месте.

Герцог Вильгельм послал герольда с приказом всем кораблям встать на якорь, как только они выйдут в открытое море, и ожидать, пока вся флотилия соберется и построится. Капитаны должны были дождаться появления сигнального огня на мачте «Моры», герцогского флагмана, и сигнала трубы, после чего сняться с якоря. В вычурных выражениях Вильгельм из Пуатье сравнивает Вильгельма с Ксерксом, когда тот пересекал Геллеспонт, намереваясь завоевать Грецию. Как Ксеркс пересек пролив по цепочке из поставленных рядом лодок, пишет хронист, так и герцог Вильгельм пересек Ла-Манш с составлявшим единое целое флотом.[78] «Песнь о битве при Гастингсе» с поэтическим преувеличением говорит, что флот Вильгельма залил красным светом своих факелов весь пролив.

Итак, вскоре после того как прилив достиг высшей точки, флот поднял паруса; на мачте каждого судна горел огонь, чтобы его видели другие корабли. Корабль герцога шел впереди, ведомый опытным штурманом Стефаном, знавшим хитрости ветров и умевшим идти по звездам. (В «Книге Страшного суда» упоминается некий Стефан Кормчий, владелец двух домов в Саутгемптоне;[79] Саутгемптон был, вероятно, одним из любимых портов Вильгельма, поскольку оттуда было удобно добраться до Винчестера и Нью-Фореста.) Флотилии предстояло пройти около пятидесяти пяти морских миль, из них большую часть — в сумерках и темноте, за исключением разве что света неполной луны. Когда луна закатилась, остался только свет звезд и фонарей на мачтах.[80] Корабли двигались по точно рассчитанному курсу; горизонт был поделен на 8 равных частей: 4 стороны света (север, юг, восток и запад) и промежуточные точки между ними, названные по двум соседним сторонам. Траектории движения солнца и наиболее ярких звезд были зафиксированы, так что ночью штурманы ориентировались по Полярной звезде, а долгими летними вечерами — по солнцу.

Штурман герцога увел «Мору» так далеко в открытое море, как только мог, плывя вслепую, а затем отдал приказ бросить якорь. За «Морой», неуклюже виляя во встречных течениях, следовали тяжелогруженые корабли. Непогода утихла. Ее последствия были заметны на подветренном берегу от Кап-де-ла-Эв до Кап-д'Антифер. Грузовые суда во флотилии имели малую осадку, чтобы их легче было вытащить на берег, и широкую корму и напоминали баржи или гондолы. В лучшем случае они могли развить скорость в 4–5 узлов. Такие корабли были обнаружены в Роскилле-фьорде в Дании. «Мора» была намного больше прочих судов; возможно, она походила на некоторые корабли, найденные в Скандинавии, а значит, имела примерно 54 фута в длину и около восьми футов в ширину. На гобелене из Байё[81] изображены корабли с различным числом людей и лошадей на борту, что подразумевает отличия в размерах.

Флот отплыл навстречу сентябрьским сумеркам; но когда наступила темнота, двигаться вперед стало небезопасно. Нормандцы бросили якорь примерно через 8–9 часов после отплытия, т. е. уже после полуночи. Рассвет должен был наступить около 5.00 утра, и герцог, проснувшись и увидев, что «Мора» осталась одна, позавтракал и принялся ждать подхода остальных кораблей.[82] Затем «Мора» снялась с якоря, и флот двигался дальше, пока не достиг Певенси-Бэй. Войско Вильгельма достигло берегов Англии вскоре после рассвета, в четверг, 28 сентября.

Все летние месяцы король Гарольд скорее ожидал прихода нормандцев, нежели норвежцев. Он узнал о сговоре эрла Тости с норвежским королем Харальдом Суровым лишь в начале сентября. «Круг земной», написанный Снорри Стурлусоном, повествует, что эрл Тости сначала посетил графа Фландрского и короля Дании, проехав через Фрисландию, затем добрался до Вика, в Норвегии, а весной вернулся во Фландрию.

Высказывались предположения, что герцог Вильгельм знал о намерениях и перемещениях Тости и планировал свой собственный поход исходя из этого, но капризы ветров, от которых зависели оба завоевателя, являются весомым аргументом против этой версии. Вильгельм, скорее всего, потерял Тости из виду, как только тот покинул Ла-Манш. Король Гарольд, в свою очередь, вероятно, полагал, что Тости до сих пор живет спокойно при дворе короля Малькольма.

Из-за неблагоприятных ветров и, возможно, из страха перед английским флотом герцог Вильгельм задержался в Диве до начала сентября. Ветер, заперший его в Диве, дул с северо-востока и, следовательно, был попутным для короля Харальда Сурового. В саге о Харальде Суровом говорится, что в августе (вероятно, 12–15 августа), король Харальд, убедив своих людей поддержать его притязания на английский трон (задачу ему упростила смерть Ульва Оспакссона, главного его советника, который выступал против вторжения в Англию), собрал флот на островах Сулунн и отправился в путь по Северному морю. В «Круге земном» сказано, что ранее в том же году эрл Тости вел переговоры с норвежским королем и что Харальду потребовалось 6 месяцев, чтобы подготовиться к походу.

Харальд добрался до Согнефьорда, неподалеку от Бергена, и взял там сокровища, которые добыл в Византии в бытность свою предводителем варяжской гвардии. Он посетил гробницу своего сводного брата Олафа Святого в Нидарюсе. Осень принесла с собой теплую погоду и северные ветры. Двигаясь на юг, король Харальд сначала высадился на Шетландских островах, пройдя риф возле Самбург-Хед, именовавшийся «насест», и остров Фэйр Айл. Там он пополнил свое войско еще каким-то количеством кораблей и людей, а затем подошел к Оркнейским островам, вероятно, устроив стоянку в бухте Скапа-Флоу. Оттуда норвежцы направились к проливу Пентленд-Ферт, мысу Дункансби-Хед, а оттуда — к заливу Ферт-оф-Форт.

На Оркнейских островах Харальд оставил жену, русскую княжну Эллисив (Елизавету),[83] и дочерей и принял в свое войско двух братьев — ярлов Оркнейских островов Паля и Эрленда вместе с их людьми. Там же Харальд нашел еще одного союзника, Гудреда Харальдссона, по прозвищу Крован (Белая Рука), предводителя воинов с Внешних Гебридов и острова Мэн.

Современные копии кораблей викингов могут идти со скоростью до 20 узлов по спокойной воде, но при волне в открытом море их скорость падает до 5 узлов. 300 миль от Норвегии до Оркнеев под парусом можно было пройти за несколько дней, но как только норвежцы достигли берегов Шотландии, им пришлось взяться за весла, чтобы их не вынесло на камни. Оснащенные прямыми парусами, корабли XI века не могли идти круто к ветру: для движения вперед им нужен был попутный ветер. Считается, что в день викингские корабли могли покрывать от 90 до 155 миль, в зависимости от погодных условий. Следовательно, до Ферт-оф-Форта норвежцы добрались примерно за 10 дней.

Источники расходятся относительно места встречи войск эрла и короля. Некоторые утверждают, что это произошло в Шотландии, но более вероятным представляется устье реки Тайн. Король Харальд, должно быть, был несколько обескуражен тем, что Тости привел всего 12 кораблей. От Тайнсайда флот двинулся дальше и встал на стоянку в «Клифланде» — современном Кливленде; в неспокойных водах у берегов Нортумбрии норвежские корабли шли не быстрее 3–5 узлов. Как бы то ни было, в тех широтах и в то время года световой день длился около шестнадцати часов, и флот союзников неуклонно продвигался вперед. Они устроили еще несколько остановок, во время которых скандинавы, по своему обыкновению, грабили окрестные поселения. Одна из таких остановок, возможно, была в Тисмуте, еще одна — согласно сагам — в «Скардабурге» (Скарборо), а затем — в Холдернессе.[84]

Нам не известны точные даты высадок скандинавов на Тайне и в других местах вдоль побережья, но скорее всего это было в начале сентября. Англосаксонская хроника утверждает, что король Харальд и эрл Тости встретились на Тайне, «как было условлено», — еще одно доказательство того, что они уже встречались в том же году.

В Скарборо, названном в честь его основателя, Торгильса Скарти (то есть «Заячьей губы»), воины Харальда расположились на возвышенности, с которой просматривался город, разожгли костер и принялись кидать горящие поленья на крыши домов; так король Харальд «покорил всю землю, через которую шел». В Холдернессе они столкнулись с сопротивлением местных жителей, но легко взяли верх. Флот обогнул Равенспер и вошел в реку Уз там, где она впадает в Хамбер, а затем прошел вверх по реке до Риккола. Тем самым Харальд и Тости заблокировали флот эрлов Эдвина и Моркара, отошедший к реке Уорф в надежде организовать наступление. Оказавшись на Узе, норвежцы полностью перешли на весла. Король Харальд, вероятно по совету Тости, приурочил свое прибытие ко времени, когда английские реки вздувались от сентябрьских дождей. Возможно, Харальд воспользовался приливной волной, чтобы та унесла его корабли как можно дальше вверх по течению Уза, а когда сила прилива иссякла, его корабельщики начали грести. В таком случае путь до Риккола занял бы около 10 часов.[85]

У Риккола река поворачивает вправо, образуя старицу, на берег которой вполне можно было втащить корабли. Чтобы подойти ближе к Йорку, норвежцам пришлось бы высаживаться на берег, возможно, преодолевая вооруженное сопротивление.

Проследив череду передвижений войска Харальда и зная дату его первой битвы в Англии (при Фулфорде близ Йорка, в среду, 20 сентября), можно вычислить примерную дату высадки на побережье Нортумбрии — четверг, 14 сентября. Следовательно, гонцы могли добраться до Йорка и оповестить его жителей, а также эрлов Эдвина и Моркара о вторжении скандинавов к вечеру 15 сентября. Таким образом, у эрлов было достаточно времени на то, чтобы перевести свои корабли в Уорф, заблокировав подходы к Йорку с воды, а затем созвать ополчение и свои дружины из Мерсии и Нортумбрии.

Неизвестно, сколько человек насчитывало их войско, но учитывая, что битва, в которой они противостояли войску короля Харальда и эрла Тости, длилась почти весь день, это была внушительная сила. Флотилия Харальда состояла из 300 кораблей, на которых могли прибыть около 12 тысяч воинов. Немалая часть норвежцев осталась в Рикколе охранять корабли, так что в распоряжении Харальда имелось, вероятно, около 10 тысяч человек. У эрлов, скорее всего, было около 8–9 тысяч. Но это лишь приблизительные цифры.

Король Харальд, намереваясь захватить Йорк, подошел к городу с юга. Эрлы, не желая подвергать город опасности разрушения, которым чревата осада, вышли из городских ворот и встретили норвежцев в месте под названием Фулфорд («дурной брод»); сейчас это пригород Йорка. Там, согласно хронике Иоанна Вустерского, англичане, «когда началась битва, бились так отважно, что сразили множество врагов. Но после долгого сражения у них не хватило сил противостоять натиску норвежцев, и они бежали, понеся огромные потери, и больше их утонуло в реке, нежели пало на поле боя».

Сага утверждает, что в битве участвовал эрл Вальтеоф, сын Сиварда Дигеры, эрла Нортумбрии. Поскольку прославленный эрл Сивард умер в 1055 году, к 1066-му его сын уже должен был достаточно подрасти для участия в сражении. Его старший сводный брат, Осберн, погиб в битве с шотландцами в 1054-м, так что к 1066 году Вальтеоф вполне мог достичь восемнадцати лет, возраста, в котором молодой человек мог рассчитывать на получение титула эрла (титульные земли Вальтеофа находились на территории современного Ист-Мидлендс). В «Круге земном» Снорри Стурлусон хвалится, что после битвы «…Вальтеофа / Мёртвое войско / Топи телами / Устилало».[86] Молодому эрлу предстояло сыграть значительную роль в будущих восстаниях против нормандского короля и покрыть себя славой при захвате занятого нормандцами Йорка в 1069 году.[87]

Итак, ранним утром в среду, 20 сентября, в канун дня святого Матфея, эрлы двинулись во главе войска по мощеной дороге к Дурному броду, туда, где с востока в Уз впадал ручей (сейчас это место зовется Джермани-Бек). Они намеревались преградить норвежскому королю путь к Йорку и не дать ему разорить окружающую местность. Харальд, который вел своих людей от кораблей, стоящих в Рикколе, примерно в десяти милях к югу, обнаружил у брода английское войско. Откажись он сейчас от битвы, ему пришлось бы сделать большой крюк на восток, при этом рискуя попасть в засаду (устраивать которые было излюбленной тактикой жителей Нортумбрии). Поэтому король Харальд решил принять вызов; в данном случае в источниках нет никаких упоминаний о предваряющих переговорах.

Подойдя к броду во главе более сильных частей войска — центра и левого фланга (тогда как более слабый правый фланг достался Тости) — король обнаружил, что ручей промыл глубокий и широкий овраг, спускавшийся к Узу и преграждавший путь его воинам. Тот склон оврага, где стояли норвежцы, был ниже, чем тот, который занимали Эдвин и Моркар. Чтобы начать наступление, нужно было спуститься в овраг, пересечь брод и взобраться по противоположной стороне, преодолевая яростное сопротивление противника. И все же эрл Тости решил поступить именно так.

Харальду противостояли эрл Эдвин и его мерсийцы, расположившиеся на берегу, намытом разливом Уза, и защищенные с правого фланга рекой. Левое крыло, под командованием эрла Моркара, было прикрыто с фланга широкой полосой непроходимых топей. Сражение начали лучники, а когда у них иссяк запас стрел, из-за стоящих друг против друга стен щитов полетели метательные копья, которые в Англии назывались «атегар».

Длина переднего ряда щитовой стены составляла около четырехсот ярдов, то есть в ней стояло примерно 2000 человек. Когда противники находились уже в 30 футах друг от друга, король Харальд дал своему правому крылу сигнал наступать на левое крыло англичан — возможно, это был маневр, рассчитанный на то, чтобы выманить Моркара вперед. В то время как люди Тости спустились в овраг, Моркар предпринял, как ему казалось, решительное наступление. Его воины, находившиеся в более выгодной позиции, перестроились в клинья, закрытые щитами с трех боков и сверху, и двинулись на врага, пробивая бреши в его рядах и заставляя его отступать. Раз за разом Моркар пробивался вперед, и левое крыло англичан, теснивших отступающих людей Тости, растягивалось все дальше и дальше.

Все это, начиная с «увертюры» лучников, вероятно, продолжалось несколько часов. Воины в кольчугах, с тяжелыми щитами, быстро уставали и не могли с большой скоростью продвигаться вперед, сталкиваясь с сопротивлением врага. Такие битвы изматывают людей, и в них всегда бывают перерывы, во время которых обе стороны отдыхают, удерживая занятые позиции.

Тем временем король Харальд на своем левом фланге теснил войско Эдвина, стоявшее на берегу реки; и англичане, и норвежцы бились упорно и кроваво, не отступая ни на фут. Увидев, что правый фланг вышедшего далеко вперед отряда Моркара полностью открыт, Харальд нанес ответный удар. Он повелел поднять свое знамя, которое называлось «Опустошитель страны», он протрубил сигнал к наступлению и обрушил на фланг Моркара всю мощь отрядов, находившихся в центре, оставив часть людей сдерживать натиск эрла Эдвина. Таким образом, он сумел пробить зияющую дыру в рядах англичан. Чтобы не оказаться в окружении, эрл был вынужден отступить и развернуть свои войска лицом к новому противнику, но тут же обнаружил, что его людей теснят к болотам с левой стороны.

Король Харальд тем временем приказал своему левому крылу заставить эрла Эдвина продвинуться дальше вдоль берега реки, разделив английское войско пополам. Эдвину пришлось отступить, чтобы отразить атаку на своем левом фланге. Его войско оказалось запертым на узком пяточке у реки, хотя и продолжало отчаянно сражаться. Как сказал Харальд в сочиненной им самим висе, он «приказал трубить в рога и побуждал своих людей идти вперед».[88] Как только король пересек брод, действия эрла Эдвина потеряли всякое значение — ему оставалось лишь отступить с боем. Харальд тем временем решил покончить с людьми Моркара; Моркар вскоре оказался окружен со всех сторон, и при этом обе стороны понесли невообразимые потери. Те из воинов эрла, кого не сразил меч, были просто затоптаны. В саге говорится, что в ручье вместо воды текла кровь и что «Как по твёрдой / Земле, по трупам / Шли норвежцы».[89] Затем поднимающийся прилив покрыл тела убитых, создавая впечатление, что они утонули, а не пали в бою.

В конце концов, англичане обратились в бегство: некоторые бежали вверх по реке, в Йорк, другие — вдоль ручья к Хеслингтону. Норвежцы сочли, что сам Моркар погиб; так казалось, поскольку его знамя упало, а его хускерлы были убиты все до единого.

После этой битвы местные жители больше не помышляли о сопротивлении. Йорк сдался и открыл ворота. 24 сентября, в воскресенье, Харальд созвал своих людей на совет — «тинг», или, на английский манер, «гемот», на котором принял клятву верности от жителей Йорка. Было условлено, что Харальду дадут заложников из числа самых богатых и влиятельных людей округи. Эрл Тости наверняка знал, кого следует брать в заложники, ведь не так давно он был эрлом Нортумбрии. Ближе к вечеру король Харальд вернулся к своим кораблям в Риккол, условившись на следующий день встретиться с англичанами в Стамфорд-Бридже, принять заложников и решить, кто будет править Йорком от его имени. Затем он собирался распределить земли и установить законы.

У нас почти нет прямых свидетельств, подкрепляющих рассказ саги, но при исследовании захоронений в Йорке, в районе Фишергейта, были обнаружены 29 мужских скелетов: у большинства из них нет следов болезни; на останках сохранились следы рубленых и резаных мечевых ран и колотых — от наконечников стрел или копий. У многих имелись травмы черепа, некоторые были обезглавлены. Эти погребения датируются серединой XI века и вполне могут быть соотнесены с битвой при Фулфорде.

Тем временем Гарольд, сын Годвине, английский король Гарольд II, который после роспуска своего войска и возвращения флота на Темзу находился в Лондоне, услышал о нашествии короля Харальда и норвежцев. Он, несомненно, узнал об этом вскоре после нападения на Скарборо и сразу же принялся созывать людей, находившихся в пределах двух дней пути верхом от Лондона, чтобы отправиться с ними на север, навстречу захватчикам. Он выслал гонцов, чтобы те обеспечили свежую смену лошадей вдоль всего пути движения войска. Ему нужно было проехать примерно 200 миль, покрывая в день около сорока — то есть вся дорога заняла порядка пяти дней. В Тадкастер Гарольд прибыл в воскресенье, 24 сентября, значит, из Лондона он выехал самое позднее в четверг, 19-го. Соответственно, он еще мог получить вести о решении Эдвина и Моркара дать бой, но не знал об исходе сражения.

Итак, король Гарольд отправился на север, собирая по пути войско. В отличие от континентальных европейцев, англичане (как и скандинавы) всегда сражались пешими. Они добирались до места битвы на конях, а затем выстраивали стену из щитов. Лошади были слишком ценны, чтобы рисковать ими в бою.

В своем «Романе о Роллоне» Роберт Вас перечисляет скиры, из которых, по его мнению, собрались воины в армию Гарольда. Если его сведения верны, то Гарольд созвал людей из ближних к Лондону областей — Кента, Суррея и Сассекса, а затем собирал ополченцев в Восточной Англии и в скирах вдоль главной северной дороги,[90] по которой лежал его путь. Таким образом, во второй половине дня в воскресенье он прибыл в Тадкастер и сразу же двинулся в Йорк. Появись он чуть раньше, он бы успел перехватить Харальда, направлявшегося в Риккол. Приезд Гарольда жители Йорка встретили с большим облегчением; король и его воины остановились на ночь неподалеку от города и выставили часовых, чтобы весть об их прибытии не достигла ушей Харальда Сурового.

Ранним утром понедельника, 25 сентября, два войска направлялись к Стамфорд-Бриджу: йоркцы рассказали Гарольду о назначенной там встрече с норвежским королем. Англичане ехали верхом на восток, а норвежцы, потерявшие до четверти своих людей при Фулфорде, двигались пешими на северо-восток от Риккола. В северной части Англии стояло бабье лето, и день выдался жарким. Король Харальд позволил своим воинам снять кольчуги и взять с собой только шлемы, щиты и оружие. Это решение оказалось роковым.

У Стамфорд-Бриджа сходилось несколько дорог, этим, вероятно, объяснялся выбор Харальда. Через Стамфорд-Бридж проходила дорога, построенная римлянами, и тракт, ведущий от Йорка к Беверли, а также дороги из Бридлингтона, Мальтона и Торнтон-ле-Стрита. Харальд намеревался оттуда отправить группы своих людей для сбора подати и провианта. В сагах говорится, что люди Харальда прибыли к Стамфорд-Бриджу утром и потратили часть времени, сводя со всех окрестностей коров и овец. Харальд оставил при кораблях в Рикколе значительную часть своего войска, назначив их предводителем своего будущего зятя Эйстейна Орри («Тетерева»), Согласно саге, воины бросали жребий, кому идти, кому остаться, на двух воинов, отправившихся в Стамфорд-Бридж, приходился один, оставшийся в Рикколе.

Люди Харальда так увлеклись кражей скота, что когда показалось войско Гарольда, немалая часть норвежцев находилась на северном берегу реки Дервент. Согласно утверждению Бенедикта де Сент-Мора,[91] Вильгельм Фиц-Осберн уверял, что Гарольд разбил vint milliers (20 000) норвежцев. Это совершенно невероятная цифра, но возможно, что в текст закралась ошибка, и вместо vint в оригинале стояло cinq, то есть 5000, при том что 2–3 тысячи находились у кораблей.

Сага, повествующая о том сражении, говорит, что, прежде чем вступить в битву, Гарольд предложил норвежцам сложить оружие, выдвинув жесткие условия. Но английские источники утверждают, что Гарольд застал норвежцев врасплох и напал на них прежде, чем те успели приготовиться к бою.

«Тогда, — сообщает Англосаксонская хроника, — вышел Гарольд, король английский, против них неожиданно, у моста; и они сошлись в битве и сражались жестоко большую часть дня».[92] В более поздней приписке к той же рукописи Хроники, говорится, что англичане в какой-то момент вынуждены были остановиться, поскольку норвежский воин громадного роста преградил им путь по мосту. Он дрался один против многих, пока наконец некий англичанин не подплыл к мосту в маленькой лодке и не пронзил норвежца копьем.

Несоответствие версий, предлагаемых в саге и Хронике, можно объяснить, если предположить, что большая часть норвежского войска была захвачена врасплох яростной атакой англичан на плоском северном берегу и что король Харальд с другими воинами поспешил им на помощь по мосту, но был вынужден отойти назад и выстроил своих людей в стену. Англичане, убив защитника моста, вероятно, предложили оставшимся норвежцам — и особенно эрлу Тости — сдаться. По свидетельству саги, король Гарольд подъехал верхом к строю норвежцев в составе маленького отряда и предложил Тости условия мира.

Создатели саги приукрасили этот диалог, чтобы точнее показать характер соперников. Король Гарольд великодушен, как и приличествует победителю, эрл Тости верен своему союзнику, а король Харальд нехотя оказывает противнику почтение.

Согласно Саге о Харальде Суровом в «Круге земном», норвежцы заметили приближение войска Гарольда, когда увидели облако пыли, поднятое большим отрядом, движущимся со стороны Йорка. Но они решили, что это эскорт, сопровождающий заложников. Затем разведчики донесли, что это целое воинство с копьями и щитами, которые сверкают, подобно льду на солнце, и король Харальд понял, что приближается враг.[93]

Король Гарольд и его армия без предупреждения бросились на норвежцев, находившихся на северном берегу. Судя по всему, увидев своих врагов на открытом месте, с оружием, но без доспехов, ехавшие верхом англичане попросту смели их, рубя и коля норвежцев, которые пытались защищаться. Такая версия событий объясняет, почему в сагах говорится, что англичане были верхом. Застигнутые врасплох норвежцы, сказано в саге, быстро образовали стену из щитов. Король Харальд построил еще одну стену в форме клина на другом берегу и двинул ее через мост; пока англичане приходили в себя после его яростной атаки, ему удалось отвести на другой берег большую часть людей. При этом он якобы сказал: «Англичане скорее должны ожидать ожесточенной битвы, чем мы поражения». Он послал трех верховых гонцов в Риккол за подкреплением, приказал воину по имени Фрирек поднять знамя, знаменитый «Опустошитель страны», и кинулся в бой.

Вначале сражение шло не слишком напряженно, и норвежцы сумели удержать оборону, несмотря на понесенные потери. Они перестроились, образовав полукруглую стену, и пробились обратно к мосту. Затем наступила передышка, во время которой обе стороны перегруппировались; англичане попытались — поначалу безрезультатно — пересечь мост. Вероятнее всего, английский король предложил мир именно в этот момент, выехав вперед на вороном коне с белой звездой на лбу. Король Харальд также подъехал к берегу в сопровождении эрла Тости, но, как говорит сага, конь Харальда споткнулся на неровной земле, и усталый король упал на землю. Не смутившись этим, он вскочил на ноги, говоря: «Падение — знак удачи в поездке». Но король Гарольд, увидев это, сказал: «Похоже, что удача оставила его». Затем он изложил противнику свои условия.

Эрлу Тости предлагалось полное прощение и возвращение земель и титула — Гарольд готов был отдать ему почти треть своего королевства. Но эрл с презрением отверг это предложение, помня об оскорблениях, которые нанес ему Гарольд в 1065 году. Он спросил, что Гарольд может предложить Харальду Суровому. Гарольд ответил, что «даст ему семь футов английской земли или немного больше, поскольку он выше других людей». Эрл Тости после этого предложил англичанам готовиться к битве, ибо он, Тости, никогда не покинет Харальда.

Англичане вернулись к своему войску, и король Харальд спросил имя говорившего. Эрл Тости ответил: «То был мой брат, король Гарольд», на что норвежец мрачно заметил: «Слишком поздно нам это сказали. Они настолько приблизились к нашему войску, что этот Гарольд не остался бы в живых для того, чтобы поведать о смертельных ранах наших людей». Затем он с неохотой добавил: «Невысокий муж, но гордо стоял в стременах».[94] Король Харальд был громадного роста, так что все окружающие должны были казаться ему карликами. Предполагают, что он был ростом 5 элей, то есть 7 футов 6 дюймов (228 см), хотя, возможно, это и преувеличение. Прежде чем вступить в бой, он, как говорится в саге, сложил две висы. Первая гласит:

Не удовлетворившись этой висой, он сложил другую, в которой призвал на помощь норвежскую богиню:

Вот как ответил на это скальд Тьодольв:

Но англичане наконец прорвались на противоположный берег Дервента, и сражение возобновилось. Король Харальд снова выстроил из своих воинов круглую щитовую стену, и англичанам пришлось приложить немало усилий, чтобы пробить ее; некоторые из них, вероятно, продолжали сражаться верхом. Это ни в коем случае нельзя назвать настоящей кавалерийской атакой: всадники всего лишь пытались поразить сверху мечом или копьем своих пеших противников. Харальд снова поднял «Опустошитель страны» и бросился в атаку с такой яростью, что оказался впереди своих людей, круша англичан огромным мечом, который держал обеими руками. Люди Гарольда не могли противостоять этому натиску и практически обратились в бегство. В висе говорится, что норвежскому королю нечем было прикрыть грудь в бою, и все же его закаленное в сражениях сердце не дрогнуло, и воины Норвегии смотрели, как кровавый меч их предводителя косит их врагов. Затем в горло Харальду попала стрела, нанеся ему смертельную рану.

Все, кто был рядом с королем, погибли возле него, и эрлу Тости пришлось взять на себя руководство битвой, вновь подняв знамя «Опустошитель страны». Во время краткого отдыха Гарольд вновь предложил брату примирение и получил отказ. Затем, когда норвежцы в последний раз издали свой боевой клич, прибыло подкрепление — Эйстейн Тетерев привел людей, оставшихся при кораблях. Эта последняя атака в саге названа «Сечей Тетерева». Норвежцы бежали в полном вооружении от самого Риккола и теперь набросились на англичан и порубили многих, прежде чем захлебнулась их атака. Люди Тетерева были так измучены долгим бегом, что не могли сражаться. К вечеру все было кончено; эрл Тости погиб в последние минуты боя, и с наступлением темноты битва завершилась.

Большая часть приведенного здесь рассказа взята из «Круга земного» Снорри Стурлусона, который создал свои саги на основании «песен всех конунгов, которые правили потом Норвегией… исполнявшихся перед самими правителями и их сыновьями…»[96] Снорри пишет далее, что никто бы не осмелился говорить о королях то, что он сам и окружающие считали бы за ложь или выдумку, ибо неправда о деяниях короля — это не хвала, а насмешка.

Считается, тем не менее, что в этих историях присутствует некоторая путаница, вызванная тем, что в двух битвах, отстоящих друг от друга на три недели, погибли два короля с одинаковым именем Харальд.[97] Некоторые утверждают, что приведенный в саге рассказ о событиях при Стамфорд-Бридже напоминает описание битвы при Гастингсе, где англичане играют роль нормандцев, а норвежцы — англичан. Даже гибель Гарольда, пораженного стрелой (на сей раз — попавшей в глаз), перекликается со смертью Харальда Сурового, погибшего от стрелы, угодившей в горло. Но между этими описаниями имеются определенные различия. Норвежцы бьются на плоской открытой местности, без доспехов, тогда как при Гастингсе англичане выстроили свою стену из щитов на гребне гряды. Хотя англичане при Стамфорд-Бридже, по-видимому, двинулись в бой конными, эта атака не может сравниться с организованной кавалерийской атакой нормандских рыцарей.

Историки, настаивающие на версии о наслоении в саге двух событий, видимо, забыли, что в 1063 году люди короля Гарольда травили валлийцев, как охотники травят лис, и, значит, они вполне могли, завидев врагов без кольчуг на открытом месте, сразу броситься в бой.

Воины Гарольда преследовали оставшихся в живых норвежцев до гавани; возможно, те оказали последнее отчаянное сопротивление, закончившееся тем, что англичане сожгли несколько кораблей. Но когда враги сдались, Гарольд проявил милосердие. Выжившим — двум оркнейским эрлам и сыну Харальда, Олафу, — было позволено вернуться на Оркнейские острова и в Норвегию на двадцати четырех кораблях из трехсот, с которыми они приплыли в Англию. По этим цифрам можно судить о том, насколько полным и сокрушительным было поражение.[98] В 1950-х годах в Рикколе нашли скелеты с разрубленными костями рук и следами копейных ударов. Эрла Тости, тело которого сумели опознать только по бородавке между лопаток, похоронили в Йорке. Короля Харальда перевезли в Норвегию и похоронили в Нидаросе рядом с его сводным братом, королем Олафом Святым. Сын Харальда Олаф вместе со своими людьми отплыл на Оркнейские острова из «Хравнсейра». Есть предположение, что речь идет о Халле, гавани «у сейра», то есть в месте, где в Хамбер впадает ручей Сэйерс-крик. Другие корабли двинулись в путь из Равенспера. Гудред Крован, выживший в «великой гибельной битве норвежцев» в Англии, вернулся на остров Мэн. Ордерик Виталий писал, что даже в его время, в начале XII века, «путнику невозможно не узнать это поле, ибо там все еще лежит огромная гора костей как свидетельство о великих потерях обоих королей».

В Винчестере работавший под покровительством королевы Эдиты автор «Жития короля Эдуарда» записал вот что:

Во вторник, 26 сентября, отдохнув в Йорке, король Гарольд решил возвращаться в Лондон, еще не догадываясь о грядущем вторжении герцога Вильгельма и его армии, но помня, что он оставил без защиты свои южные границы. Добычу, захваченную у норвежцев, включая остатки сокровищ Харальда, король оставил под присмотром архиепископа Элдреда Йоркского, несмотря на протесты своих воинов, явно рассчитывавших на свою долю при дележе. Уильям Мальмсберийский утверждает, что часть людей покинула короля Гарольда из-за его жадности, но более вероятно, что ряды его войска поредели за счет раненых и тех, у кого истек срок службы. Управлять делами в Нортумбрии был оставлен герефа Линкольншира Мэрлсвейн, поскольку эрл Моркар, еще не оправившийся от ран и бесславного поражения, находился у своего брата Эдвина в Честере, в Мерсии.

В среду 27 сентября, в день, когда Вильгельм отплыл из Сен-Валери, Гарольд поспешил на юг, опасаясь непредвиденных бед, которые могли произойти в его отсутствие. По пути он получил известие с юга о высадке нормандцев. К тому моменту Гарольд мог находиться уже у Ноттингема, так что он снова начал рассылать приказы о сборе войска. Возможно, ему встретились отряды, не успевшие догнать его во время похода против Харальда: по словам Васа, к его войску примкнули воины из таких отдаленных городов, как Солсбери и Бат.

Сомнительно, чтобы король Гарольд мог добраться до Лондона раньше воскресенья, 1 октября, по пути собирая людей в Уэссексе, эрлом которого он был до вступления на трон, и в землях своих братьев, Гюрта и Леофвине. Роберт Вас перечисляет некоторые отряды в этом сборном войске. Воины из Кента, отстаивавшие свое древнее право идти в первых рядах, несомненно, пришли к Гастингсу, желая сразиться с врагом, посмевшим вторгнуться на их землю. Лондонцы, под предводительством Эсгара Конюшего, претендовали на честь нести королевское знамя — на стяге Гарольда был изображен дракон (или виверн) Уэссекса (на личном знамени короля сверкал Воин — человеческая фигура с оружием в руках, вышитая золотом и украшенная драгоценными камнями). Имена некоторых (хотя далеко не всех) тэнов, убитых при Гастингсе, фигурируют в «Книге Страшного суда». Они дают представление о том, какие из скиров откликнулись на призыв Гарольда. В «Книге Страшного суда» упомянуты жители Юго-Восточной и Восточной Англии, Хантингдоншира, Хэмпшира и Беркшира, люди из Питерборо, Винчестера и Бери-Сент-Эдмундса.

Король пробыл в Лондоне около пяти дней; со дня битвы при Стамфорд-Бридже прошло 10–11 дней, и неделя — с момента высадки нормандцев в Певенси. Гарольд получил от нормандского герцога послание, в котором тот требовал отдать корону и настаивал на своих «правах» на трон. Нормандские источники не жалеют красок, описывая распри в рядах англичан, заявляя, что многие сторонники покинули Гарольда и что он рассорился со своим братом Гюртом. Эрл Гюрт якобы хотел сам вести войска против Вильгельма на том основании, что он не давал герцогу никакой клятвы и не был связан никакими обязательствами, следовательно, не стал бы клятвопреступником. Он, как утверждает Уильям Мальмсберийский, убеждал Гарольда, что это самое разумное из решений. Гарольд был утомлен недавней жестокой битвой и двумя марш-бросками и нуждался в передышке. Кроме того, в случае, если бы Гюрт потерпел поражение, Гарольд смог бы снова собрать войско и атаковать обескровленную армию герцога.

Ордерик Виталий добавляет к истории новые подробности: Гарольд якобы с негодованием отверг это предложение, ударил брата и толкнул мать, пытавшуюся его удержать. Все это — чистой воды клевета, распространяемая нормандцами. Гюрт вполне мог внести одно из этих предложений, не лишенных здравого смысла. Но Гарольд прекрасно понимал важность своего присутствия на поле боя: настоящий король должен сам защищать свое право на корону. Кроме того, герцог Вильгельм разорял Уэссекс,[100] сея ужас по всей округе, как он делал это в Мэне, и долг повелевал Гарольду встать на защиту своих людей. Англия, не имевшая крепостей, подобных нормандским замкам, не была приспособлена для беспрерывной войны, к которой привыкли нормандцы. Поместья на юге Англии имели в качестве защиты лишь ров и земляной вал, укрепленный частоколом. Все это совершенно не годилось в качестве защиты при нормандских методах ведения войны.

Король Гарольд посетил церковь Креста Господня в Уолтеме, где помолился, прося о заступничестве. В поздней Уолтемской хронике[101] говорится, будто фигура распятого Христа склонила голову, что было воспринято как дурное предзнаменование. Вполне возможно, что таким образом пытались объяснить, почему в церкви в Уолтеме Христос изображен со склоненной головой, как в момент смерти, тогда как на более ранних английских Распятиях голова Христа поднята и увенчана короной.[102]

Затем Гарольд назначил своим войскам встречу в Сассексе и выступил из Лондона с собственным отрядом хускерлов и королевских тэнов и дружинами своих братьев. Ополченцы должны были ждать его у «старой яблони», и потому он направился к гребню Кальдбек-Хилл вечером пятницы, 13 октября.[103]

С момента высадки Вильгельма в Певенси и в последующие дни, когда он со своими рыцарями переместился к Гастингсу, за нормандцами пристально следили местные тэны. Поскольку воины отправились на север вместе с королем, в Эссексе остались те, кто был уже слишком стар или слаб для битвы. Они наблюдали за высадкой рыцарей и пеших воинов, несомненно, держась подальше от нормандских мародеров, которые занимались добыванием фуража. Герцог применял традиционные для средневековья принципы ведения военных действий, описанные в книге De Re Militari («О военном деле») Вегеция:[105] «Чаще войско губит недостаток продовольствия, чем битва: голод страшнее меча… Во всяком походе лучшее твое оружие — чтобы у тебя было в изобилии пищи, а враги страдали от голода».

Как минимум один человек (хотя, скорее всего, их было несколько) немедленно отправился в Йорк или Лондон предупредить короля о том, что нормандский герцог высадился в Сассексе с огромной армией. Ор-дерик Виталий пишет, что местный керл добрался в Лондон с вестями о грабежах. Вероятно, Гарольд получил известие уже на пути в Лондон. Он доверил управление северными землями шерифу Линкольншира Мэрлсвейну (от эрлов Эдвина и Моркара было мало толку: они были слишком измучены и потрясены своим поражением при Фулфорде), а архиепископу Элдреду оставил на хранение добычу, захваченную у побежденных норвежцев.

Мчась во весь опор на юг в сопровождении своих людей и отряда хускерлов, король рассылал гонцов по всем направлениям, призывая в Лондон новую партию ополченцев. Подкрепления пришли к нему из Уэссекса, Восточной Англии и Восточной Мерсии. Большинство воинов, вероятно, прибыли из земель самого Гарольда и его братьев, Гюрта и Леофвине. В «Книге Страшного суда» среди погибших при Гастингсе названы жители Хэмпшира, Винчестера, Беркшира и всей Восточной Англии. Нормандские хронисты писали, что в многочисленной английской армии были люди из всех частей страны.

Прибыв в Лондон 5 октября, король Гарольд провел там несколько дней, ожидая прибытия свежих военных отрядов. 12 октября он выступил в поход навстречу нормандскому герцогу. Может статься, что свой последний вызов Вильгельм послал сопернику именно в этот краткий период, пока Гарольд собирал войска в Лондоне. В повествовании Вильгельма из Пуатье для большего драматического эффекта сказано, что Вильгельм, после того как к нему прибыл посланец от Гарольда, отправил к Гарольду своего вестника, феканского монаха Гуго Марго,[106] с требованием уступить ему трон; однако более вероятно, что не Вильгельм, а Гарольд отправил в качестве своего глашатая монаха, через которого велел герцогу убираться из страны, а гонец герцога был светским лицом. В пользу этой версии говорит и тот факт, что у Вильгельма из Пуатье герцог просит предоставить своему посланцу гарантии безопасности, что вряд ли потребовалось бы, если бы речь шла о духовном лице.

По велению Гарольда его посланник сказал вот что: «Вот слова короля Гарольда: королевство мое по праву, оно передано мне моим повелителем, королем, на его смертном ложе. Покинь эту страну вместе с твоими людьми, иначе я разорву узы дружбы и все соглашения, заключенные нами в Нормандии, и вся ответственность будет лежать на тебе».

В ответе Вильгельма изложена вся совокупность требований, вероятно, озвученных в переговорах между герцогом и Гарольдом в начале года и представленных папе нормандскими делегациями. Маловероятно, чтобы на этом этапе стороны обменивались такими многословными посланиями. Уильям Мальмсберийский пишет, что герцог предложил три варианта: чтобы Гарольд отрекся от престола в его пользу, или стал править на правах его вассала, или чтобы они решили спор в поединке один на один. Герцог Вильгельм, как всегда, настаивал, что именно он является законным наследником короля Эдуарда: «Пусть Гарольд отдаст королевство, принадлежащее мне по праву. Я готов рискнуть своей жизнью в поединке, чтобы решить, кому из нас достанется Англия!»

Король Гарольд побледнел, его лицо исказилось от гнева; запрокинув голову, он сказал Гуго Марго свое последнее слово: пусть монах передаст герцогу, что он предоставляет Богу решить спор между ними.

«Возвращайся, глупец! Завтра Господь станет судьей в споре за королевство и укажет, кто из нас прав! Десница Господня пусть вершит справедливость!»

А стоящим вокруг людям король сказал так:

«Вперед! Вперед, на битву!» — и Гуго Марго отправили восвояси».

Мы уже упоминали рассказанную Уильямом Мальмсберийским историю о том, что король Гарольд повздорил со своим братом Гюртом: Гюрт утверждал, что он, в отличие от короля, не связан с герцогом Вильгельмом никакими обещаниями и может вести английское войско в бой, не опасаясь обвинений в клятвопреступлении. Не более правдоподобным (просто по причине отсутствия каких-либо независимых свидетельств) представляется и эпизод, описанный у Роберта Васа, где Гарольд говорит Гюрту, что 14 октября — его день рождения, его счастливый день, а Гюрт отвечает, что он вполне может стать и днем его смерти. Все эти байки имели своей целью показать высокомерие и гордыню короля Гарольда, посмевшего противостоять Вильгельму.

Гарольд, король английский, со всей возможной скоростью продвигавшийся во главе войска в Сассекс, привел своих людей к Кальдбек-Хиллу, возле Гастингса, на 19-й день после поражения и гибели Харальда Сурового в битве, ставшей самым значительным достижением английских воинов со времени победы при Брунанбурге в 937 году. Войско Гарольда спустилось по лесистым склонам и, миновав Андредский лес, подошло к заранее условленному месту сбора, которое в тех краях называли «старой яблоней» — вероятно, это был межевой знак на границе сотен или место сбора окружного суда. Согласно сохранившемуся в Бэттле преданию, мельница на Кальдбек-Хилле стоит там, где росла та яблоня.

Все нормандские источники подчеркивают многочисленность английского войска, несмотря на их собственные утверждения, что Гарольд, покинутый многими сторонниками, привел с собой только тех, кто остался ему верен, и что нормандцы опасались внезапного нападения среди ночи. Случалось, что перед самой битвой людей покидало мужество, и они бежали с поля боя; но большинство английских воинов твердо стояло за короля. В Англосаксонской хронике, напротив, говорится, что войско Гарольда было малочисленным и не готово к битве.

Хроника сообщает, что Гарольд начал бой aere his folc gefylcad waes, то есть прежде, чем его войско выстроилось в боевом порядке, или «прежде, чем подошли все его люди». Иоанн Вустерский утверждает, что король, даже «зная, что храбрейшие люди пали в двух его [предыдущих] битвах и что еще не прибыла половина его войска», «вступил в бой, прежде чем треть его воинов приготовилась сражаться».

В подобном противоречии нет ничего удивительного. Английские источники пытались найти причины поражения, в то время как нормандские старались преувеличить значительность победы. Традиционно фразу про «одну треть» понимают в том смысле, что лишь одна треть войска была готова начать сражение, но это вполне могло означать, что две трети находились в боевой готовности, а одна треть все еще двигалась к исходной позиции. Как войско, находившееся в таком беспорядке, могло столь успешно отбить атаку нормандцев? Согласно одному из объяснений, на выбранной Гарольдом боевой позиции не было места для слишком большого количества воинов, и наблюдатели, видевшие движущиеся от Кальдбек-Хилла свежие подкрепления, вполне могли решить, что англичане не успели даже построиться к бою. На самом деле маловероятно, что король Гарольд начал сражение с совсем малочисленным и неорганизованным войском, и также сомнительно, что он привел такое количество людей, что часть их пришлось отправить в тыл из-за нехватки пространства.

Более реальные указания на размеры английского войска мы находим в послании, направленном герцогу Вильгельму Робертом Фиц-Уимарком, в котором говорится, что король Гарольд движется на нормандцев с «бесчисленной ратью, в доспехах и при оружии», в сравнении с которой войско герцога не более чем «свора дворняг», и в том факте, что нормандцы не могли сломить сопротивление англичан в течение девяти часов беспрерывного сражения. Можно предположить, что силы противников были примерно равны.

В действительности король Гарольд сам выбрал место для битвы. Он хорошо знал окрестности Гастингса и даже владел землями к северу и югу от поля боя. Ему принадлежали шесть гайд в Кроухерсте, возле Гастингса, и земля в Уотлингтоне, к северу от места сражения. А его мать, Гюта, и отец, эрл Годвине, имели земли по всему Сассексу. Когда Гарольд стал королем, к нему перешел Стейнинг, раньше бывший собственностью Феканекого монастыря.

Герцогу Вильгельму пришлось принять вызов. В противном случае его войску грозил бы голод: нормандцы уже опустошили всю округу. Не менее опасно было бы и отступление: с приближением зимы плавание через Ла-Манш становилось рискованным делом; ходили слухи, что король Гарольд выслал в море свои корабли, чтобы не дать противнику уйти, Вильгельм из Пуатье говорит о 700 кораблях. «Песнь о битве при Гастингсе» называет цифру 500 (quingenta), число невероятное, но, возможно, возникшее в результате ошибки писца вместо куда более реальной quinquagenta, то есть «пятидесяти». Победа над Гарольдом отдавала в руки Вильгельма ресурсы всего королевства, хотя Гарольд, если он останется жив, мог набрать новое войско.

Ранним утром субботы, 14 сентября, герцог Вильгельм поднялся на гребень холма Тэлем-Хилл, в двухстах футах над уровнем моря, с которого он мог наблюдать за перемещениями англичан на Кальдбеке, возвышавшемся на 260 футов. Холм представлял собой последний заросший лесом отрог гряды, протянувшийся к югу и пересекавший дорогу, ведущую к Лондону, которая взбиралась на склон. Повышающаяся и, вероятно, болотистая местность могла стать препятствием для кавалерии. Более неудобного для нападения места, чем холм Сенлак,[107] герцог и представить себе не мог. Вильгельм следил, как английское войско выходит из чащи: леса в округе «сверкали от английских копий». В первых рядах англичан над сомкнутой стеной щитов сияли золотом знамена фюрда; расшитый драгоценными камнями боевой стяг короля, «Воин», указывал место, где стоял Гарольд. Сердца нормандцев, должно быть, дрогнули при виде такого воинства.

Поле битвы чем-то напоминало поле при Ватерлоо, хотя и в сильно уменьшенном размере. Оба сражения происходили возле гребня холма с идущей по верху дорогой, за которой начинался лес, под его склоном располагалась топкая долина, перерезаемая широким трактом.[108]

Уильям Мальмсберийский пишет, что нормандцы провели ночь перед битвой в молитвах, тогда как англичане бражничали, пели и веселились до рассвета. Это не более чем выдумка. После вечерней молитвы герцог, вероятно, приказал войску отдыхать, но при вести о приближении англичан поднял своих людей и держал их в полной боевой готовности. В тот момент нормандцы еще находились в Гастингсе. Опасаясь ночной атаки англичан, Вильгельм приказал тем, кто остался в лагере (часть войска отправилась за провиантом), вооружиться и быть наготове, пока фуражиров спешно созывали назад. В день сражения он поднял своих людей рано утром; нормандцы отстояли мессу и причастились. Вас рассказывает, что епископ Одо заставил своих рыцарей поклясться, что они не будут есть мясо по субботам, если выживут в грядущем сражении.

Англичане, которые несколько дней ехали верхом (а то и шли пешком) и за два дня проделали 60-мильный путь от Лондона, были утомлены; без сомнения, все, кто только мог, спали крепко. Но возможно, ужинали они перед этим шумно и весело. Роберт Вас упоминает обычные английские здравицы: «будь что будет, за меня и за мое здоровье» и т. д. Они поднялись до рассвета и стали спускаться вниз, на плоскогорье, выбранное Гарольдом в качестве самого удобного места для обороны. Зная, что нормандцы привели с собой кавалерию, английский король решил расположиться на возвышенности, чтобы атакующим всадникам пришлось ехать вверх по холму. Обе стороны на ночь выставили караульных, чтобы противники не застали их врасплох ночной атакой.

Вильгельм уступил возвышенное место Гарольду, избравшему оборонительную тактику боя. Герцог повел свои войска вниз по склонам Тэлем-Хилла, к соседним холмам Старс-Грин и Блэк-Хорс-Хилл. Там он расставил их в заранее оговоренном порядке. Все эти приготовления заняли у обоих противников несколько часов. Нормандцы могли видеть, как англичане выходят из леса на холме и спускаются по узкому перешейку на плоскую площадку, напоминающую по форме боек молота, у подножия верхней части Кальдбек-Хилла. На карте она тянется на 250 футовой отметки; на месте перешейка сейчас проходит улица Бэттл-Хай-стрит.

Выбранная позиция обеспечивала англичанам безопасность с флангов. С обеих сторон от перешейка склон резко уходил вниз и был неприступен для кавалерии. В передней части плато, как и с его правой стороны, также был довольно крутой обрыв. Слева спуск шел более полого, однако почва быстро становилась топкой и зыбкой, труднопроходимой для лошадей. Вероятно, именно это место называлось sand-lacu, «песчаное озеро»; Ордерик Виталий переделал его в «Сенлак». Невозможно определить уклон рельефа, каким он был в 1066 году: с тех пор здесь произошло слишком много изменений, начиная со строительства аббатства Бэттл. Возможно, подъем к плато, на котором расположились англичане, был гораздо круче, чем в наши дни.

Английское войско образовало на возвышенности плотный строй. Пространство было настолько мало, что часть людей пришлось оставить в резерве. Воины стояли так плотно, что, как говорят, убитые и раненые оставались стоять, стиснутые плечами и спинами соратников. Это, конечно, художественное преувеличение. Воинство англичан даже внешне разительно отличалось от нормандского. Светловолосые англичане, как люди, прожившие двадцать лет в относительном мире, могли позволить себе носить длинные волосы и ухоженные пышные усы, чисто выбривая остальную часть лица. Сам король Гарольд был высок и крепок и обладал, как видно по его валлийским военным кампаниям, недюжинной выносливостью. В Уэльсе он вихрем носился по всей стране и «не оставил в живых никого из тех, кои мочились бы стоя». Говорили, что во многих местах его побед установили камни с надписью «Hie fuit Victor Haroldus», что в вольном переводе звучит почти как «Здесь был Гарольд».[109]

Все попытки оценить приблизительную численность войск противников базируются на таком количестве противоречивых сведений, что историки до сих пор не пришли к единому мнению на этот счет. Раньше полагали, что с каждой стороны сражались примерно по 7000 человек, но сейчас эта цифра считается заниженной; численность в 10000 — 12000 и даже больше кажется более вероятной. В хронике монастыря Сен-Максен[110] (вероятно, на основе сведений, полученных от виконта Эмери де Туара) сказано, что в войске Вильгельма было 14 000 человек. Это число многие историки называют «на удивление разумным». Англичан, возможно, было больше.[111] Во всяком случае, воинов было достаточно, чтобы битва длилась весь световой день, с «третьего часа» (9.00 утра) до заката, то есть примерно в течение девяти часов. Это было жестокое сражение, в котором победа могла достаться любому из противников; с обеих сторон были сотни, а возможно, тысячи убитых и еще больше раненых.

Английские хронисты, заключившие по исходу битвы, что Бог был на стороне нормандцев, пытались объяснить поражение малочисленностью войска, но факт остается фактом: нормандцам до самого вечера не удавалось сломить сопротивление англичан. Тактика короля Гарольда заключалась в том, чтобы, выставив плотную стену щитов, отражать атаки Вильгельма: он рассчитывал если не вынудить нормандцев отступить, то хотя бы нанести им такие потери, что у них не будет сил на еще одно сражение. Если бы ему удалось удержать позиции до наступления темноты, он мог бы отойти в лес, созвать подкрепления и со свежими силами напасть на нормандцев. Герцогу Вильгельму, напротив, требовалась победа: ничья его не устраивала. Ему еще не приходилось вести сражения в столь жестких рамках: в битвах при Варавиле, Мортемере и в Валь-э-Дюне у него имелось куда больше возможностей для маневров. Гастингс был для нормандцев «битвой иного рода», где одной стороне приходилось все время атаковать, в то время как другая держала оборону.

Солнце взошло в 6.30 утра, и нормандцы выступили из лагеря по направлению к Тэлем-Хиллу. В это время года утренний сумрак рассеивается не сразу: мешают октябрьские туманы. Герцог приказал своим воинам, которые прибыли на поле боя в разомкнутом строю, неся с собой доспехи и оружие, приготовиться к бою. (Рыцари носили хауберки, которые разделялись внизу на две части, что позволяло влезать на лошадь. В доспехах пеших воинов обеих армий хауберк дополняли кольчужные чулки, обеспечивавшие защиту бедер и паха.) Затем Вильгельм сам облачился в кольчугу, причем по невнимательности надел ее задом наперед. Это был еще один дурной знак, но Вильгельм мгновенно перетолковал его, ловко перевернув хауберк и сказав со смехом, что в этот день «превратится из герцога в короля».

На это Эмери де Туар якобы отозвался так: «Не бывало еще под небом такого рыцаря. Доблестный герцог станет доблестным королем». Герцог Вильгельм никогда не верил дурным предзнаменованиям. Он повесил на шею ладанку с мощами, на которых, как утверждают нормандцы, Гарольд приносил свою знаменитую (или бесславную) клятву, хотя на гобелене из Байё эта сцена отсутствует. Заняв позицию у подножия холма, герцог построил своих людей в три шеренги и три колонны. В это время Виталий, один из вассалов Одо из Байё, указал герцогу на королевский стяг, указывавший, где стоит Гарольд.

В первой линии герцог поставил отряд лучников из Эвре и Лувьера, вооруженных луками и арбалетами. Возможно, возле них разместились легковооруженные пращники. Вторую шеренгу составляли пешие воины, вооруженные мечами или метательными копьями, со щитами, в шлемах и кольчугах-хауберках. Позади всех Вильгельм разместил рыцарей, облаченных в доспехи, со щитами, мечами и копьями. Эти три шеренги были по обычаю поделены на три колонны — центр и два крыла. В центре стояли нормандцы под командованием самого герцога, слева расположились бретонцы и, возможно, аквитанцы во главе с графом Аленом Ферженом («Железной перчаткой»), а справа — жители прочих частей Франции, под предводительством Рожера Монтгомери.

Знамя Вильгельма, дар Александра II, нес Тустен Фиц-Ру по прозвищу Белый, из Бека. Рыцарь из Лаланда Вильгельм Патри, или Патрик, когда-то принимавший у себя в доме эрла Гарольда, дал обет, что сойдется с ним лицом к лицу, чтобы покарать его за нарушение клятвы. Прежде чем начать битву, герцог Вильгельм напомнил своим воинам о победах нормандцев, сравнив их с более скромными успехами англичан, упомянув также о гибели Альфреда Этелинга[112] и о своих правах на английский престол. Он снова указал на «предательство» Гарольда и нарисовал перед нормандцами картину славной победы и богатств, которые достанутся им в случае успешного исхода битвы. Наконец, он провозгласил, что Господь будет на их стороне.

Король Гарольд выстроил своих людей в традиционную стену щитов. При таком построении воины со щитами стоят почти вплотную друг другу, и их строй с точки зрения нападающих выглядит как стена. С тем же правом ее можно назвать «стеной копий». При этом щиты в стене не должны перекрываться: это помешало бы наносить удары. Воины внутри стены могут перестраиваться в клин, который атакует противника в свободном строю. По-английски стену щитов иногда называют war-hedge, что наводит на мысль о сходстве стены с ежом (hedgehog) с копьями вместо иголок. Король Гарольд командовал центральной частью войска с небольшого пригорка, находившегося немного левее центра «стены», в которой воины стояли несколькими шеренгами.

Эрл Гюрт, которому предстояло сразиться с войском бретонцев, находился на правом фланге, тогда как третий из братьев, эрл Леофвине, командовал левым. Король Гарольд распределил своих закаленных в боях воинов — хускерлов и королевских тэнов по отрядам фюрда, чтобы те поддерживали порядок и руководили неопытными ополченцами. Хускерлы и тэны были хорошо вооружены и мало чем отличались от своих противников-нормандцев. Однако среди ополченцев попадались люди, одетые просто в кожаные куртки, обшитые сверху металлическими кольцами (или даже без этого), с выпуклыми щитами из липы. У опытных и умелых воинов были шлемы, кольчуги поверх набивных поддоспешников и щиты. Некоторые были вооружены мечами или боевыми топорами и копьями, другие имели при себе «биль» — оружие, представлявшее собой нечто наподобие алебарды — лезвие на длинной рукояти.

Невозможно оценить длину строя англичан и количество шеренг: источники сообщают слишком разноречивые сведения, а рельеф местности с 1066 года сильно изменился. Площадку, на которой сейчас стоит аббатство Бэттл, совершенно точно выравнивали, и возможно, верхняя часть холма была срыта.

Нормандцам строй англичан представлялся как плотная масса людей, образующих круг (densius conglobati): линии флангов загибались назад.

Поле будущего сражения рассекали многочисленные рвы и овраги, причем иногда с довольно обрывистыми склонами; по словам Генриха Хантингдонского, посреди склона, чуть ниже позиции англичан, распологалось некое земляное укрепление, которое он называет fovea, препятствовавшее фронтальной атаке. Это укрепление, судя по всему, представляло собой насыпь и ров. Есть также указания на то, что ниже по склону холма, справа от английского войска, находился небольшой бугор.[113]

Вероятно, Гарольд отправил часть своих воинов на этот бугор, чтобы они вели фланговые атаки на наступающих нормандцев. Судя по всему, эти земляные укрепления, рвы и насыпи, уже были на поле; не похоже на то, что их соорудили английские воины, готовясь к битве, хотя в XI веке люди умели возводить такие укрепления достаточно быстро. Роберт Вас, говоря, что «англичане делали себе щиты из ставней и прочих кусков дерева», скорее всего, спутал настоящую стену из щитов с заграждением из веток и стволов поваленных деревьев, сооруженным перед строем. Вас пишет, что щиты в стене прилегали друг к другу так же плотно, как ключ прилегает к отверстию замка, создавая поэтический образ плотно сомкнутого строя.[114]

Жители Кента заняли свое привычное место в первой линии, люди из Уилтшира, Девона и Корнуолла расположились за ними, а лондонцы сгруппировались вокруг боевого знамени английского войска. Другие отряды заняли позиции, поделившись по скирам, из которых прибыли, во главе со своими скир-герефами; в каждом отряде люди из одной сотни находились вместе, под командованием своего сотника. Нет основания считать, что у англичан совсем не было лучников, но если они и были, то не сыграли значительной роли в сражении, хотя каждую атаку нормандцев неизменно встречал град всевозможных метательных снарядов.

По утверждению Роберта Васа, король Гарольд, сожалея о том, что он был на севере, когда прибыли корабли Вильгельма, заметил: «Но эта неудача случилась по воле Неба: я не мог быть одновременно повсюду». И добавил, что находись он на южном побережье Англии, чужакам не удалось бы высадиться: они либо уплыли бы, либо погибли на английском берегу. Но теперь он принял должные меры: наверное, подобно элдормену Бюрхтноту в битве при Мэлдоне[115], Гарольд призвал своих людей сражаться мужественно и не дать противнику пробить стену щитов. Он воодушевил воинов на битву, описав те бедствия, которые постигнут англичан, если они потерпят поражение; и те, вопреки утверждению Иоанна Вустерского о том, что многие отступились от Гарольда, поклялись скорее погибнуть, чем признать иного короля, кроме Гарольда, сына Годвине.[116] Затем король, вероятно, проехал верхом вдоль стены, чтобы проверить, насколько она крепка, и напомнил людям, что они должны твердо держать свои позиции и не бояться. После этого он спешился и занял свое место под королевским знаменем, где, как он знал, располагались самые преданные ему воины.

Всем англичанам было приказано спешиться; лошадей увели подальше от поля битвы, в безопасное место. Гарольду не требовалось ставить в переднюю линию слишком много людей — лишь столько, чтобы англичан нельзя было обойти с флангов. Если выдержит стена щитов, этого будет достаточно. На карте горизонтали к востоку и западу от позиций английского войска расположены близко друг к другу, что указывает па большой перепад высот. Гарольд видел, как нормандцы используют кавалерию, когда был в Бретани, и выбрал место, которое практически сводило на нет преимущества Вильгельма, приведшего с собой конников. Король выставил вперед плотный строй воинов, вооруженных внушающими ужас двуручными боевыми топорами; вместе с ними стояли толпы ополченцев с более легким оружием — дротиками, пращами и тяжелыми палками для метания. Генрих Хантингдонский пишет, что Гарольд выстроил свое войско, «подобно крепости». Эта «крепость» была обращена «фронтальной частью» к склону холма и слегка повернута к юго-востоку, в сторону Тэлем-Хилла. В описании Уильяма Мальмсберийского стена из щитов англичан названа несокрушимым клином. Крупным недостатком позиции англичан было то, что они стояли против солнца, но ранним октябрьским утром над полем еще висел туман, скрадывавший прямые солнечные лучи вплоть до второй половины дня.

Часть английского войска составляли представители духовенства; к примеру, там был отряд монахов из монастыря Питерборо под предводительством настоятеля Леофрика и монахи-воины из Нью-Минстера в Винчестере, которыми командовал аббат Этельви.[117] Учитывая наши современные представления о размере английского войска, можно предположить, что строй англичан протянулся через гребень холма, па котором находилось плато, и спускался немного ниже по склону. Готовясь к атаке конницы, англичане вполне могли — во всяком случае кое-где — на скорую руку соорудить дополнительные заграждения из бревен и веток и воткнуть в землю копья, наклонив их остриями к противнику, чтобы создать дополнительные препятствия для лошадей.

Передняя линия нормандцев располагалась на уровне 125 футов от горизонтали, лицом к английскому войску, стоявшему еще на 125 футов выше. Вильгельм из Пуатье приводит речь, которую герцог Вильгельм произнес перед своими войсками перед началом битвы, она, естественно, является исключительно плодом воображения хрониста, представившего, что герцог мог бы сказать в такой ситуации. Не исключено, впрочем, что автор беседовал с участниками битвы и сочинил речь Вильгельма, основываясь на услышанном. Вильгельм якобы напомнил своим воинам о прошлых победах, сказав: «Если вы будете сражаться, как мужчины, вы победите!» Хронист говорит, что герцог Вильгельм предостерег нормандцев, чтобы они не попадали в плен, и добавил, что спастись бегством в этой враждебной стране им не удастся, а значит, придется биться не щадя сил. Он напомнил воинам о поражениях, которые англичане в прошлом потерпели в войнах с викингами, и закончил свою речь словами: «Мужество и сила малой армии легко сокрушат тех, кто неискусен в деле войны». В «Песне о битве при Гастингсе» также излагается предваряющая битву речь Вильгельма, имеющая форму приказа по войскам. Согласно этому источнику, герцог напомнил своим воинам, что они были избраны самим Господом, и обратился сначала к французам, затем к бретонцам и жителям Мэна, наемникам из Апулии, Калабрии и Сицилии, и наконец — к собственному отряду нормандцев.

Итак, в третий час, то есть в 9.00 утра, поскольку рыцари опасались идти в атаку первыми, герцог выпустил вперед отряды лучников, арбалетчиков и легковооруженных воинов с метательными копьями или пращами, рассчитывая разбить строй англичан градом стрел и дротиков. По словам автора «Песни», «луки труждались, и яростен был первый натиск». Но англичан защитили их щиты. Скорее всего, наступление нормандцев сильно замедлила мягкая, влажная от росы трава. Нормандские воины подбегали к строю англичан так близко, как только отваживались, и метали камни или кидали дротики. Их встречал беспощадный ответный шквал длинных копий, коротких дротиков, называемых атегарами, и просто камней, привязанных к палкам, за которые их раскручивали и бросали с огромной силой. Обе стороны кричали, но эти вопли «потонули в лязге оружия и стонах умирающих». «Сомкнутые ряды» англичан «отбрасывали назад тех, кто осмеливался идти на них с мечом».

Так продолжалось, пока нормандцы не отступили, израсходовав свои запасы стрел и копий. Им на смену пришли тяжеловооруженные пешие воины, которые составляли большую часть нормандской армии. Они с тяжелым грохотом стали подниматься на холм к передней линии англичан, держась плотными группами и сомкнув щиты; но им мешали неровности рельефа. В задачи этой шеренги входило разомкнуть стену из щитов, чтобы рыцари могли проникнуть в глубь строя. Но атаки раз за разом терпели неудачу. С начала битвы прошло около часа или более того. Некоторое время понадобилось лучникам и пращникам, чтобы приблизиться к английскому строю, израсходовать запас стрел и отступить, а сменившим их пешим воинам — чтобы подняться на холм (у свежих людей, еще полных сил, это не заняло много времени). Первые ряды нормандцев и англичан схватились друг с другом, наступая со щитами и копьями, но главным образом — рубя мечами или, в случае англичан, круша противников, снося головы, рубя руки и ноги вселяющими страх боевыми топорами. Роберт Вас, описываю битву, рисует красочную картину; «Вон! Вон!» и «Святой крест! Святой крест! Господь Всемогущий!» — якобы кричали англичане, на что нормандцы отвечали своим «Dex Aie! Dex Aie! (Бог поможет!)».

На гобелене из Байё этот этап битвы представлен на нижнем бордюре, где изображены приближающиеся лучники и тела убитых, некоторые — с отрубленной головой или конечностями. Но показывая сражение, на основном поле гобелена художник изображает исключительно рыцарей,[118] видимо потому, что схватку двух пеших воинств не так просто представить, и это немного сбивает историков с толку. Итак, стороны обменивались сокрушительными ударами и несли потери, пока нормандцы не обессилели, пытаясь одолеть упорно сопротивляющегося и прочно стоящего врага. Пешие воины отступили, давая возможность вступить в бой рыцарям.

Нет никаких сомнений в том, что английское войско не двинулось с места. Известно, что англичане, обороняясь, иногда прибегали к маневрам, включая контратаки колоннами, в ходе которых две колонны сливались, образуя широкий клин, теснивший наступающего противника. Например, эрлы Эдвин и Моркар неудачно применили этот маневр в битве при Фулфорде против короля Харальда Сурового, в результате чего норвежцы обошли их с флангов. Но такой опытный военачальник, как Гарольд, и его хускерлы могли отбросить атакующих, не нарушая строй и действуя копьями, мечами и топорами.

«Зона поражения» перед рядами англичан равнялась примерно 30 ярдам — в пределах дальности полета дротика. Клиновидной колонне, двигавшейся шагом, требовалось не более минуты на то, чтобы покрыть это расстояние. Поэтому строй воинов, защищенных сомкнутыми щитами и вооруженных тяжелыми копьями и дротиками, мог применять весьма эффективную тактику внезапной атаки: град всевозможных метательных снарядов, сопровождаемый громовым ревом, а затем — быстрое наступление с мечами и секирами. В такой схватке командовать воинами невозможно — пока два войска не разойдутся. Целью атакующих было, разумеется, пробить стену щитов, проникнуть внутрь строя и сломать оборону, но с этой задачей пешие нормандские воины не справились. Вильгельм из Пуатье не упоминает этого эпизода: его занимают только деяния рыцарей.

После этой неудачи на холм в полном вооружении, на специально обученных боевых конях двинулись рыцари. Это не были массивные боевые лошади позднего средневековья — предки нынешних английских тяжеловозов, «шайров», специально выведенных, чтобы возить на себе рыцаря в полном пластинчатом доспехе. Нормандские кони были мельче, легче и значительно быстрее. Высотой примерно в 14 ладоней, не одетые в специальные конские доспехи, они были приучены отзываться на нажим коленом или укол шпорами, что давало наезднику возможность пользоваться обеими руками, держа щит и копье или меч. Поскольку противник стоял выше по склону, пики наперевес были абсолютно бесполезны, и рыцарям пришлось обнажить мечи — возможно, перед этим они метнули копья или кололи ими, пока не сломались древки. Ехать вверх по склону не трудно, но если добавить к этому твердо стоящий сомкнутый строй пеших воинов с защищенными флангами, задача усложняется. Лошади оказались удобной мишенью для ударов длинных копий и даже боевых топоров на длинных рукоятях — нормандцы уяснили это на своем опыте.

Строй англичан приготовился к встрече с конницей, ощетинившись сверкающими копьями. Здесь не могло быть и речи о внезапной атаке рыцарей, несущихся во весь опор с пиками наперевес. Лошади отказывались двигаться прямо на обнаженные стальные клинки. (То же самое произойдет позднее в битве при Ватерлоо: французская кавалерия потерпела поражение из-за того, что лошади не захотели скакать навстречу штыкам английских батальонов.)[119] Однако нормандцы наступали, пользуясь тем, что, сидя на спине лошади, можно рубить и колоть противников сверху. На гобелене из Байё есть изображение скачущих в атаку рыцарей, которые держат копья над головой, изготовившись для броска, пики используются только против одиночных воинов, застигнутых на открытой местности. Итак, нормандцы поднялись по склону и обнаружили, что на последних ярдах он резко уходит вверх, и стена английских щитов находится почти на одном уровне со всадниками. Возможно, английские воины уперли древки своих копий в землю и направили острия в сторону приближающейся конницы: передний ряд — на всадников, второй — в грудь их коням. Рыцари обрушили на врагов удары сверху, поворачивая лошадей то вправо, то влево, некоторые кони, встав на дыбы, били пеших воинов копытами. Но в итоге конники отступили с холма. Больше прочих жестоким отпором были напуганы бретонцы, находившиеся на левом фланге: англичане сражались изо всех сил, чтобы не дать пробить в своей обороне даже небольшую брешь.

Одна из историй, рассказанных в позднейших хрониках,[120] гласит, что во время этой первой атаки некий нормандский рыцарь-менестрель, смелее или отчаяннее прочих, по имени Тайллефер, ехал вверх по склону впереди своего «конруа» — отряда из десяти или более рыцарей — и пел «Песнь о Роланде» под собственный аккомпанемент, чтобы воодушевить своих товарищей. Он жонглировал своим мечом и копьем, подбрасывая их в воздух и ловя на скаку. Когда он приблизился к английскому войску, один из воинов, сорвиголова, кинулся на него. Рыцарь одним ударом обезглавил этого англичанина, схватил окровавленную голову за волосы, обернулся и поднял добычу повыше, чтобы его соратники, еще взбиравшиеся по склону, могли ее увидеть. Затем Тайллефер в одиночку бросился в атаку на стену англичан. Те попросту расступились, пропуская его внутрь, и зарубили и всадника, и коня.

В первом натиске нормандских рыцарей возглавлял знаменосец Турстен Фиц-Ру; сражаясь изо всех сил, конники крутились перед стеной щитов и сами несли тяжелые потери. Их атака захлебнулась, они развернулись и скатились вниз с холма, оставив перед строем англичан гору человеческих и конских трупов. В те времена в тактическом плане конница многое заимствовала из охотничьих приемов, в особенности — из практики охоты на кабана. Во время такой охоты всадники подъезжали к зверю, держа копье над головой, и метали его или кололи им сверху вниз, надеясь поразить жертву. Вильгельм из Пуатье подчеркивает, что рыцари пользовались в бою мечами. По словам хрониста, они считали ниже своего достоинства биться на дальней дистанции и шли на врага с мечом в руке. Некоторые рыцари, возможно, пыталась пользоваться копьем как пикой, вонзая его в стену из щитов. Англичане, не теряя присутствия духа, отбивались как могли.

Из-за тумана и общей неразберихи на поле битвы те, кто впоследствии описывал это сражение, были не вполне точны в изложении событий после атаки конницы. Складывается впечатление, что первый же натиск едва не закончился катастрофой для герцога и что бретонцы на левом фланге впали в панику, впервые столкнувшись со стеной щитов — ни они, ни нормандцы никогда раньше не встречали такой тактики обороны, — и отхлынули от позиции англичан в полном беспорядке, тем самым побудив наименее дисциплинированных английских воинов нарушить строй и пуститься в погоню.

На самом деле сомнительно, чтобы это произошло так быстро после начала сражения, когда у обоих воинств было еще много сил, а англичане и бретонцы помнили о дисциплине. Сумятица вполне понятна: все новые и новые атаки нормандцев заканчивалась тем, что конница отступала вниз с холма. Более вероятно, что эпизод, описанный в нормандских источниках, произошел на позднейшем этапе битвы, когда англичанам надоело стоять и сдерживать натиск без возможности ударить в ответ, и в их сердцах все больше разгоралась жажда мести. В первый же раз, после того как первая атака нормандцев закончилась ничем, оба войска просто воспользовались паузой, чтобы перевести дух, перестроиться, по возможности унести с поля раненых и подготовиться к следующему приступу. Люди в обоих воинствах наверняка устали сражаться в доспехах с тяжелым оружием. Первая часть битвы, вероятно, заняла большую часть утра, и вторая часть во многом повторяла сценарий первой. По словам Вильгельма из Пуатье, сражение было «битвой иного, т. е. непривычного нормандцами склада: одна армия решительно шла на приступ, другая держалась, словно вросла в землю».

Но во время третьей или четвертой атаки бретонцы дрогнули. Склон, по которому им приходилось ехать вверх, стал скользким от грязи и крови, повсюду лежали мертвые и умирающие. Воздух был пропитан запахом крови и вонью вспоротых кишок и звенел от стонов раненых. Уже погибли многие лучшие воины бретонцев; оставшиеся в живых и их лошади утомились, и общая атака, возможно, велась не так решительно, как следовало. Бретонцы, впав в панику от несокрушимости стены щитов, отступили. В Brevis relatio de Guillelmo nobilissimo comite Normannorum («Краткой истории благороднейшего Вильгельма, графа Нормандского»)[121] говорится, что в бегство обратилась тысяча бретонцев. Склон, по которому они поднимались, шел более полого, и они достигали рядов английских войск раньше, чем отряды центра, а значит, открыли для удара свой фланг. Англичане пошли в контратаку, и бретонцы, «которых обуял страх перед жестокостью врагов, обратились в бегство». Все бретонские рыцари, а также шедшие с ними вспомогательные силы нарушили строй и скорее бежали, чем отступили, скатившись вниз, туда, где герцог воодушевлял на битву своих людей. Правое крыло английского войска оставило свои позиции и погналось за спасающимися бегством бретонцами.

Отряд Алена Фержена практически превратился в мешанину сброшенных с седла рыцарей и лишившихся всадников коней; они перемешались с теми, кто еще держался в седле, с пешими воинами и лучниками. Паника передалась даже центральной группе нормандцев, чей левый фланг лишился защиты после поспешного отступления бретонцев. В какой-то момент казалось, что все нормандское войско готово обратиться в бегство. Высказывались предположения, что если бы в эту минуту король Гарольд отдал приказ об общем наступлении, англичане могли смести нормандцев; впрочем, король не мог не видеть, насколько рискованно покидать твердо занятые позиции, лишаясь при этом преимущества в высоте и открывая свои ряды для массовой атаки всей нормандской армии — и конников, и пеших. Он остановил своих людей и послал своего брата Гюрта созвать всех, преследующих кого только было возможно.

Среди нормандцев мгновенно распространился слух, что герцог убит, и их обуял ужас; тогда Вильгельм встал на пути бегущих, крича и грозя копьем. Остановив бегство, он сорвал с себя шлем и, стоя перед своими войсками с непокрытой головой, воскликнул: «Посмотрите на меня хорошенько! Я еще жив и милостью Божьей еще выйду победителем! Что за безумие вселилось в вас? Куда вы хотите бежать? Вы позволяете преследовать и убивать себя людям, которых вы можете резать, словно скотов. Вы отвергаете победу и вечную славу и бежите к поражению, чтобы навлечь на себя непреходящий позор, — но ни один из вас не сможет спастись бегством от гибели!» Этими словами он пробудил в них мужество, и, выбежав вперед (под ним убило лошадь, отсюда и слух о его гибели) и взмахнув своим смертоносным мечом, он направил их на врага. Некоторые из его рыцарей, как пишет Вильгельм из Пуатье, раненые и истекающие кровью, продолжали сражаться, опираясь на щиты.

Благодаря вмешательству герцога, которого поддержал его сводный брат, епископ Одо, собравший молодых рыцарей, нормандцы повернулись лицом к противнику и бросились в атаку. Они окружили большую группу англичан и перебили их — спастись удалось лишь немногим. Сам Вильгельм был словно заговорен от ран. По свидетельствам, за время сражения под ним были убиты три лошади. Вполне возможно, что в этот переломный момент имел место эпизод, описанный в «Песне о Битве при Гастингсе», когда герцог столкнулся на поле с эрлом Гюртом и попытался вызвать его на единоборство. Эрл, не дрогнув, швырнул дротик, ранив коня Вильгельма и заставив того спешиться. Это не смутило герцога: напротив, он бросился на молодого воина, «словно разъяренный лев», и нанес удар, говоря: «Вот единственная корона, которую ты заслужил; если мой конь убит, я нападаю пешим». Вероятно, герцог думал, что перед ним сам король Гарольд, а не его брат. Затем Вильгельма выбил из седла воин, который назван «сыном Хеллока»; за это он поплатился жизнью. Наконец, по рассказам, герцог схватился с «центурионом» (то есть предводителем сотни) и убил также и его. Существует малая вероятность, что слова «сын Хеллока» могут относиться к эрлу Леофвине, который, как говорят, был убит в этой стычке, но доказательств тому нет. Итак, рубя руки, ноги и головы, полный решимости истребить врага, герцог Вильгельм вверг «бесчисленные души во тьму смерти». «Песнь о битве при Гастингсе» также сообщает, что на этом этапе погиб эрл Порт, так что, возможно, именно гибель эрлов Гюрта и Леофвине заставили англичан остановиться и начать отступление.[122]

Англичане попытались вернуться обратно на холм. Некоторые — возможно, отряд более опытных бойцов — удерживали маленький бугор на склоне, справа от позиций английского войска, пока всех их не перебили нормандские рыцари. За это время английские воины успели заново выстроить стену из щитов и не дали нормандцам прорвать свои ряды. Английское войско, «даже после всех потерь едва уменьшившись в размере», продолжало держаться. Герцог Вильгельм и его люди поняли, что «сумеют одолеть армию, которая так стойко держит строй, лишь ценой огромных жертв», как пишет Вильгельм из Пуатье. Гарольд не зря старался во что бы то ни стало сохранить стену из щитов. До сих пор неясно, отдал ли король приказ о наступлении, когда бретонцы побежали, или он просто не сумел остановить внезапный порыв своих людей. Но теперь, перестроившись, англичане отбивали все атаки. Гарольд не мог прервать сражение и отступить без риска подставить своих воинов под удар нормандцев, но он мог держать позиции и надеяться простоять до ночи; тогда англичане могли бы отойти под покровом темноты, оставив нормандцев зализывать раны и умирать от голода. Затем Гарольд собрал бы свежие войска и возобновил войну.

Тем временем уже миновал шестой час, час вечерни. Вильгельм из Пуатье настаивает, что нормандский герцог прибег к уловке мнимого отступления: увидев, как бегство бретонцев обернулось ему на пользу, Вильгельм (по словам хрониста) стал приказывать то одному, то другому конруа (группе из 10–20 рыцарей) имитировать беспорядочное бегство, побуждая англичан, «которые уже считали себя победителями и испускали торжествующие крики», нарушать строй и бросаться в погоню. Но рыцари тут же разворачивались (известно, что этот маневр они отработали заранее) и принимались крушить врага. Таким образом, силы англичан таяли.

Эти «ложные отступления» являются спорным моментом. Подобная тактика часто описывается в источниках XI века, так что возникают подозрения, все эти описания, в том числе рассказ Вильгельма из Пуатье, — лишь попытка замаскировать реальные приступы паники и придать им видимость запланированного маневра. Если подобную тактику так часто применяли, воины должны были знать о ней и вряд ли поддавались бы на такую уловку. Возможно, идея «притворного бегства» возникла из-за естественного стремления конницы развернуться и отступить для перегруппировки после неудавшейся атаки. Организованное отступление с последующей перегруппировкой и новым натиском действительно могло походить на обманный маневр.

В промежутках между атаками рыцарей, чтобы не давать англичанам передышки, Вильгельм вновь и вновь посылал в бой лучников и арбалетчиков, а следом за ними — пеших воинов. Стена щитов оставалась «устрашающей и непреодолимой», но англичане, несомненно, устали, так что «больше движений производили падающие наземь мертвые, чем живые. Те, кто был ранен легко, не могли выйти из плотного строя, и стояли, сдавленные плечами своих товарищей».[123]

Английские тэны, державшие оборону, несли огромные потери: они раз за разом становились мишенью для града стрел, а вслед за тем подвергались попеременным атакам пеших воинов и рыцарей, почти не имея возможности передохнуть. Вильгельм из Пуатье пишет, что тела Леофвине и Гюрта обнаружили после битвы недалеко от места, где пал их брат, король Гарольд, перед этим выступивший в первую шеренгу войска[124].

Битва продолжалась в сгущающихся сумерках. Нормандскому герцогу так и не удалось переломить ход битвы. Если ему не удастся сломать стену из щитов до наступления темноты, все будет потеряно: ведь нормандцам неоткуда будет получить подкрепление.

Герцог Вильгельм пустил в ход последнее средство. Он снова послал вперед лучников, приказав им подойти как можно ближе к стене щитов и пускать стрелы над головами атакующих нормандских воинов — кон-пых и пеших — почти вертикально вверх, чтобы те поражали врагов сверху. Тогда англичанам придется выбирать: защищаться от прямого нападения или поднять щиты, чтобы закрыться от ливня стрел. За пару минут каждый лучник мог выпустить по 10 стрел. В результате в стене открылись сразу несколько брешей, и рыцари сумели въехать на плато, вероятно с западной стороны, смяв строй обороняющихся и круша отрезанные друг от друга отряды. Роберт Вас рассказывает, что герцог Вильгельм получил удар в голову от английского сотника, но спасся благодаря шлему и сумел отбить нападение. Сотник продолжал рваться в бой, пока его не прикончил нормандский барон Рожер Монтгомери. Роберт Фиц-Эрнис попытался захватить английское боевое знамя, но поплатился за это жизнью. Тогда отряд из двадцати рыцарей решил исполнить его намерение, и английский стяг оказался в руках нормандцев.

В это время король Гарольд, все еще не потерявший надежды продержаться до темноты и пытавшийся воодушевить своих людей на последнее решающее усилие, впервые за все время битвы вышел в первую шеренгу щитовой стены, где его заметил нормандский воин, указавший на него герцогу. Вильгельм из Пуатье, описывая английского короля, сравнивает его с Гектором, бьющимся у Трои против Ахилла, или с Турном, сражающимся в Италии против Энея[125]. Он покинул свой командный пост, над которым реяло английское знамя, и встал рядом со своими хускерлами. Гарольд дрался неистово, круша врагов всюду, куда доставал его меч. Никто не мог приблизиться к нему и уцелеть. Он одним ударом повергал на землю всадника вместе с конем. Пока королю сопутствовала удача, англичане продолжали держаться. Но затем на Гарольда напали разом четверо рыцарей, и он был убит. Когда король пал, крик «Гарольд мертв!» разнесся над рядами английских воинов, и они дрогнули и побежали. Без сомнения, соратники Гарольда могли вспомнить слова, сказанные людьми Бюрхтнота в «Битве при Мэлдоне»: «Вот он, вождь наш, / повергнут наземь, / во прахе лежит добрейший».[126] Нет никаких сведений о пленных, захваченных при Гастингсе, — только о количестве убитых. Говорили, будто иссохшая земля напилась кровью погибших.

Версии, согласно которым Гарольд был ранен в глаз стрелой (а согласно некоторым источникам, даже убит ею), более позднего происхождения. Ни Вильгельм Жюмьежский, ни Вильгельм из Пуатье не сообщают никаких подробностей гибели Гарольда — возможно, потому, что в них заключалось нечто постыдное для нормандцев. Вильгельм из Пуатье просто не говорит ни слова о том, как был убит Гарольд. Вильгельм Жюмьежский сообщает лишь, что он пал, «пораженный насмерть», и ошибочно полагает, что Гарольд погиб во время первой атаки нормандцев (in primo militum congressu), что не находит подтверждения пи в каких других источниках. В «Песне о битве при Гастингсе» излагается история о нападении четырех рыцарей, которая заканчивается тем, что, услышав о гибели Гарольда, англичане отказались продолжать сражение. Знаменитая сцена на гобелене из Байё подверглась в XIX веке значительной реставрации и в нынешнем своем виде не может считаться достоверным свидетельством. На рисунках гобелена, сделанных в XVIII веке, видно оружие, скорее напоминающее копье, чем стрелу. Если там и имелась в виду стрела, оперенье к ней было добавлено во время реставрации. Самым ранним источником, в котором говорится, что Гарольд был убит стрелой, является хроника Амата из Монте-Кассино, написанная около 1080 года; но в ней не называется имя короля, убитого таким образом, а сама хроника дошла до нас только в виде французского перевода с латыни, сделанного в XV веке. Затем, примерно в 1096–1102 годах, Бодри де Бургей[127] написал, что Гарольд был ранен (пронзен) стрелой. Лишь позднее появилась история о стреле, попавшей в глаз. Однако, поскольку на гобелене из Байё над фигурой, пытающейся вынуть стрелу (если это все же стрела), ясно видна надпись «Гарольд» (в шести других сценах над фигурой Гарольда точно так же проставлено его имя: при посадке на корабль, в беседе с графом Ги, в сцене, где Ги передает его герцогу Вильгельму, где Вильгельм входит вместе с Гарольдом в свой дворец, где Вильгельм жалует Гарольду оружие, где Гарольду сообщают о появлении кометы, а затем — о высадке армии герцога), приходится согласиться с тем, что фигура со стрелой — английский король.[128]

Одно из возможных объяснений состоит в следующем: хотя поздние источники говорят о том, что Гарольд был убит стрелой, на гобелене показано только, что он поражен стрелой; он мог получить тяжелую рану, вероятно, почти ослеп от крови и боли, и потому стал легкой добычей для нападавших.

В «Песне о битве при Гастингсе» сказано, что герцог Вильгельм, увидев ненавистного врага на открытом месте, приказал группе из четырех рыцарей напасть непосредственно на Гарольда. Сомнительно, чтобы он сам руководил этой атакой. К тому моменту король уже находился в первой линии обороняющихся, стараясь подбодрить своих людей. Возможно, здесь и кроется объяснение той фразы Вильгельма Жюмьсжского, которую обычно расценивают как заявление, что Гарольд был убит еще в начале битвы. In primo militum congressu, возможно, означает «в первых рядах», а не «в ходе первого штурма» (primo можно перевести и как «на первом месте»). Граф Эсташ Булонский и еще трое рыцарей прорвались в брешь, возникшую в стене щитов, и ринулись на короля. Помимо Эсташа в этой атаке участвовали Гуго II из Монфор-сюр-Риля, Готье Жиффар I (их участие в битве при Гастингсе подтверждает Вильгельм из Пуатье) и «благородный наследник» Ги, графа Понтье. Об этом человеке, которого звали Энгерран, известно лишь, что в 1087 году он был уже мертв. Епископ Ги Амьенский, предполагаемый автор «Песни», приходился Энгеррану дядей, но в поэме Энгерран назван просто «благородным наследником Понтье», без указания имени.[129] Возможно, это было сделано из чувства стыда, поскольку известно, что один из четверых безобразно надругался над телом короля Гарольда и был с позором изгнан из нормандского войска. Сам герцог Вильгельм почти наверняка не участвовал в нападении на английского короля: если бы именно он убил Гарольда, этот факт нельзя было бы скрыть — да он и не захотел бы его скрывать. Очевидно, что если бы герцогу самому удалось прикончить своего врага, он бы не уставал твердить об этом до последнего вздоха.

В «Песне о битве при Гастингсе» говорится, что после того как четыре рыцаря напали на короля и убили его, первый пронзил ему грудь копьем, разбив его щит, второй обезглавил его мечом, третий вспорол ему живот еще одним ударом копья, а четвертый полоснул по бедру. Возможно, это завуалированный намек на отрезание гениталий, поскольку в «Песне» употреблено слово соха, а Уильям Мальмсберийский, повторяя отчасти эту историю, использует термин femur — оба эти слова обозначают место в верхней части бедра в самом паху. На гобелене из Байё рядом с изображением человека, вытаскивающего стрелу, представлена падающая фигура в доспехах, которую конный рыцарь поражает мечом; над фигурой видна надпись: interfectus est, то есть «он был убит».[130] Хотя некоторые исследователи утверждают, что в оригинале надпись гласила in terra iactus est или нечто похожее, человек на изображении, безусловно, гибнет. С тела Гарольда, как и с тел всех убитых англичан, сняли одежду и знаки отличия. Роберт Вас утверждает, что когда сражение было закончено, герцогу принесли королевские доспехи и два знамени — уэссекского «Дракона» и «Воина» Гарольда. Но тело английского короля было так обезображено, что когда Вильгельм приказал разыскать его и похоронить, сделать это не удалось. В конце концов, тело опознали по неким «тайным» отметинам, известным только его невенчанной жене (more Danico)[131], Эдите Лебяжья Шея.

Когда стало известно о гибели короля, англичане перестали сопротивляться и побежали прочь по узкому перешейку, по которому они утром пришли на поле боя. В надвигающейся темноте все обратилось в хаос. Возможно, именно тогда Роберт Фиц-Эрнис попытался захватить английское знамя, но был убит. Многие раненые английские воины остались лежать на земле, слишком обессиленные, чтобы спасаться бегством. Другие погибли в лесу: кто-то — от ран, кто-то — от мечей нормандцев, яростно бросившихся в погоню. Некоторых затоптали насмерть сбежавшие лошади.

В источниках имеются довольно путаные рассказы о последних отчаянных попытках сопротивления групп тэнов и хускерлов. Вильгельм из Пуатье пишет, что герцог остановил Эсташа Булонского, который собирался приказать своему конруа из пятидесяти рыцарей покинуть поле боя, и велел ему продолжать погоню. Эсташ обернулся к герцогу, чтобы убедить его отступить — оставаться на поле битвы в подступающей тьме было небезопасно, — но в это время получил сзади такой удар между лопатками, что кровь хлынула у него изо рта и носа, и его, полумертвого, унесли его рыцари. Герцог же настиг врагов и перебил их всех.

Ордерик Виталий рассказывает историю о группе рыцарей, свалившихся в глубокий и широкий овраг (позднее монахи монастыря Бэттл назовут его Malfosse, или «злой овраг»). В этом овраге погибло столько людей и лошадей, что он был до краев наполнен трупами. В числе прочих там погиб Энгенульф де л'Эгль (один из немногих погибших нормандцев, названных по имени). Скорее всего, что это была широкая расселина под названием Оуквуд-Джилл, сейчас скрытая под современной дорогой там, где сходятся улицы Бэттл-Хай-стрит и Верджин-Лейн (хотя существуют и другие предположения относительно местонахождения этого оврага). Как бы то ни было, это была не единственная беда, приключившаяся с нормандцами на последних этапах битвы; Вильгельм из Пуатье пишет, что многие воины упали в овраги или попали в засады англичан в незнакомой местности. Даже в наши дни и при хорошей видимости ездить в октябре по полю Гастингса небезопасно; в сумерках же это практически невозможно.

Наконец настала ночь, и битва закончилась. В тот день солнце село в 16.54, а темнота наступила в 18.25. Мародеры, как говорит Вас, принялись прочесывать поле, отбирая у убитых одежду, доспехи и оружие, слишком ценные, чтобы оставить их гнить. Некоторые нормандские воины мало чем отличались от мародеров. Чтобы их нельзя было узнать, они зачернили себе лица ламповой сажей (откуда пошла фамилия одной нормандской семьи — Talbot). Практически весь цвет английской знати лежал здесь, на поле, утопая в собственной крови. Герцог приказал собрать и похоронить тела нормандских воинов, убитых в сражении; тела же англичан были оставлены на милость стихий и диких животных. Для герцога на поле разбили шатер. По словам Васа, Вильгельм повелел установить свое знамя там, где раньше стоял стяг англичан. Затем он распорядился подать ужин, уселся за стол и выпил шампанского (метод приготовления настоящего шампанского еще не был изобретен, так что речь идет просто о белом вине из Шампани). Герцог также велел разыскать и принести ему тело Гарольда; увидев, как недостойно надругался над ним четвертый рыцарь, Вильгельм с позором прогнал его из своего войска. «Песнь о битве при Гастингсе» говорит (но без тени осуждения, в отличие от Васа), что имя этого рыцаря было Жильфар, вероятно — Жиффар (либо Готье, либо его сын Роберт), но текст в этом месте неясен, поэтому с уверенностью назвать виновника мы не можем.

Как говорится в хронике аббатства Бэттл, «поля были усеяны трупами, и вся местность была окрашена в единственный цвет — цвет крови. Издалека казалось, что ручьи крови, текущие со всех сторон, наполнили равнину, подобно реке».

Уильям Мальмсберийский, вынося свой вердикт, заявляет: король Гарольд и его люди вступили в битву, «ведомые скорее опрометчивостью и безрассудной яростью, нежели военной выучкой… и потому… обрекли свою страну на порабощение после всего лишь одной — и легкой — победы». Но все факты говорят об обратном. Исход битвы отнюдь не был предрешен заранее; к этой победе вполне можно применить слова герцога Веллингтонского, сказанные о битве при Ватерлоо: «чертовски рискованное предприятие». Сами нормандцы признавали, что при таких огромных потерях победа досталась им лишь благодаря вмешательству Господа. В Англосаксонской хронике говорится, что Бог даровал победу нормандцам из-за грехов англичан. Вильгельм из Пуатье считал исход битвы доказательством неправоты Гарольда: «Твоя судьба свидетельствует, насколько законно ты воспользовался предсмертным даром Эдуарда», — говорит он, подразумевая, что ничего законного в правлении Гарольда не было. Но при этом он косвенным образом подтверждает, что англичане считали правление Гарольда законным и что король Эдуард действительно назвал его своим наследником.

Вердикт Уильяма Мальмсберийского относительно битвы при Гастингсе гласит, что Гарольд и его люди вступили в битву, «ведомые скорее опрометчивостью и безрассудной яростью, нежели военной выучкой… и потому… обрекли свою страну на порабощение после всего лишь одной — и легкой — победы».

Но «легкость» победы Вильгельма опровергают факты. Исход битвы отнюдь не был предрешен заранее, и если бы Гарольд не погиб на исходе дня, англичане вполне могли бы продолжать войну под его предводительством. Но этому не суждено было сбыться.

Англосаксонская хроника и хроника Иоанна Вустерского утверждают, что Гарольд начал битву, «прежде чем его войско выстроилось в боевом порядке», или «прежде чем треть его воинов приготовилась сражаться», или даже «прежде чем прибыло все его войско». Подводя итог битвы, Иоанн пишет, что «когда англичане оказались в трудной ситуации, многие бежали, и лишь немногие сохранили ему [Гарольду] верность; тем не менее, с третьего часа дня до сумерек он мужественно противостоял врагу и защищался так упорно и отважно, что атаки противника не приносили успеха. Наконец в сумерках, после великого кровопролития с обеих сторон, король — увы! — пал. Там же погибли эрл Гюрт, его брат, и эрл Леофвине, и почти все знатные люди Англии». Если в этой битве сражались «немногие», какова же была бы битва «многих»? Но, разумеется, в реальности английское войско не сильно уступало (если вообще уступало) нормандскому.

Эта глава основана в основном на свидетельствах Англосаксонской хроники и Хроники Флоренса (Иоанна) Вустерского, а также повествовании Вильгельма из Пуатье.

Потери были невообразимы, особенно со стороны англичан, хотя точные цифры установить невозможно. Анналы монастыря Нидеральтайх на Рейне говорят, что со стороны нормандцев погибло 12 000 человек. Это может служить свидетельством того, как битву при Гастингсе восприняли в Европе. Цифра завышена, даже если считать потери убитыми и ранеными с обеих сторон. Немногие из англичан, павших в трех битвах 1066 года, известны нам по именам. Нет имен погибших при Фулфорде, а от битвы при Стамфорд-Бридже до нас дошло лишь упоминание безымянного дяди аббата Этельви, арендатора из Уиттона, в Вустершире, который «погиб в битве Гарольда против норвежцев», и двух других тэнов, также безымянных, из Уэссекса и Вустершира.

Список убитых при Гастингсе не намного полнее. Король Гарольд и его братья, Гюрт и Леофвине, Эльфви, аббат Нью-Минстера в Винчестере, и двенадцать его монахов, аббат Леофрик из Питерборо, который спасся с поля боя и скончался, вернувшись домой, неизвестное число тэнов, состоявших на службе монастыря Бери-Сент-Эдмундс, и горстка воинов из Норфолка, Саффолка, Эссекса, Бедфордшира, Хэмпшира, Кембриджшира, Хантингдоншира, Сассекса и Линкольншира. Про всех этих людей герцог Вильгельм позднее заявит, что они бились против него и погибли в том сражении.

Нормандцы записали мало имен своих погибших; в источниках упомянуты лишь менестрель Тайллефера и Роберт Фиц-Эрнис, «после английской войны, где он был ранен в колено»; к ним можно добавить Роберта де Вито, который, умирая в Дувре, завещал свою землю монастырю Сен-Эвруль.

Герцог Вильгельм вел отсчет своего правления в Англии не со дня битвы при Гастингсе — 14 октября 1066 года — а со «дня, когда был жив и умер король Эдуард». Нормандцы приложили все усилия, чтобы стереть память о правлении Гарольда; за исключением гобелена из Байё его мало где называют королем.

Ночь после битвы при Гастингсе Вильгельм Незаконнорожденный провел в шатре прямо на поле боя. Он велел установить свое знамя там, где ранее находилось знамя Гарольда. Затем он приказал разбить шатер прямо посреди гор трупов и приготовить себе ужин. Роберт Вас описывает, что Готье Жиффар, подъехав и увидев, что герцог собирается приступить к трапезе, воскликнул в ужасе: «Мой господин, что вы делаете? Не подобает вам оставаться здесь, с мертвыми». Он предупредил Вильгельма, что хотя вокруг множество убитых англичан, кто-то из них может быть лишь ранен или даже притворялся мертвым, вымазавшись кровью. Эти люди могут попытаться отомстить, прежде чем бежать.

«Они не прочь умереть, — сказал Готье, — если перед этим удастся убить нормандца». И все же Вильгельм не двинулся с места, а его люди, слуги его рыцарей, и простые воины тем временем обшаривали поле сражения, грабя мертвых и забирая пригодное оружие и снаряжение. На следующий день, в воскресенье, нормандцы похоронили своих павших; Вильгельм из Пуатье утверждает, что они позволили знатным английским женщинам разыскать и увезти для похорон тела их мужей, братьев и сыновей. Часть тел унесли и похоронили в общих могилах, но множество других, оставшихся невостребованными, осталось разлагаться на поле. И все же с тех пор в этом месте удалось найти лишь навершие боевого топора. Больше ничто не напоминает о состоявшемся здесь сражении. Также не удалось разыскать общие захоронения. Возможно, при строительстве аббатства Бэттл монахи тщательно вычистили местность и перевезли останки в другое место.[132]

Тела павших англичан увезли с поля не сразу; нормандцы намеревались оставить их на съедение волкам, псам или стервятникам. Естественно, Вильгельм из Пуатье относит позволение увезти трупы за счет милосердия своего повелителя. Но как утверждал в конце XII века Уильям Ньюбургский, в его время кровь убитых еще сочилась из земли. По словам хрониста, кровь христиан вопияла к Господу, и земля расступалась, обнажая окровавленные кости.[133] По легенде, это происходило в Бэттле вплоть до конца XII века.

Говорится, что монах Вильгельм Фабер из Мармутье предложил герцогу Вильгельму в случае победы выстроить на поле битвы монастырь, посвященный святому Мартину Турскому. Но эта история, скорее всего, является частью легенды об основании монастыря Бэттл, а не историческим фактом. Решение о строительстве аббатства, вероятно, было принято в 1070 году во исполнение епитимьи, наложенной папским легатом Эрменфридом на нормандцев за кровопролитие при Гастингсе. Точно известно одно: главный алтарь монастырской церкви располагался на том самом месте, где погиб Гарольд. Во время строительства площадка, где стояла щитовая стена англичан, была срыта и выровнена. Постройки XIII века возводились уже за пределами выровненной поверхности, поэтому их поддерживают огромные контрфорсы. После закрытия монастыря во времена Генриха VIII эту внешнюю часть тоже выровняли и расширили, сравняв склон холма. В 1066 году холм, видимо, был намного круче. Так что любые соображения относительно расположения частей английской армии остаются исключительно умозрительными.[134]

Несомненно, нормандский герцог приказал разыскать и похоронить тела своих воинов, тогда как тела англичан он оставил на поживу падальщикам по меньшей мере на несколько дней. Тем не менее, он настоял, чтобы было найдено и опознано тело Гарольда. Вильгельм не хотел, чтобы его увезли тайком, опасаясь, что место его погребения станет объектом паломничества и средоточием бунта. Хуже того: англичане могли заявить, что их король жив. Подобная легенда и вправду появилась, но лишь в конце XII века.

Последовательность событий, связанных с захоронением останков Гарольда, остается неясной. Вильгельм из Пуатье утверждает, что мать Гарольда, Гюта, вдова эрла Годвине, предложила герцогу количество золота, равное весу тела ее сына, в обмен на позволение забрать тело и похоронить. Нормандский герцог отказал ей на том основании, что именно алчность Гарольда стала причиной смерти стольких людей, которые остались непогребенными. В результате герцог доверил тело Гарольда Вильгельму Мале, велев позаботиться о похоронах. «И сказано было в насмешку, — пишет Вильгельм из Пуатье, — что следует похоронить Гарольда как стража на широком морском берегу, где он, в безрассудстве своем, стоял некогда с войском».[135]

Автор «Песни о битве при Гастингсе» пишет, что Вильгельму Мале (хотя имя его не названо и о нем говорится просто как о неком compater [куме, близком друге] Гарольда, «наполовину нормандце, наполовину англичанине») было приказано похоронить Гарольда на вершине утеса, вероятно в Гастингсе, сложив сверху каирн,[136] и при этом поэт заявляет: «О Гарольд, покойся здесь как король, по приказу герцога, и зорко охраняй море и сушу».[137] Но Вильгельм из Пуатье ничего не пишет о том, что высказанная в шутку идея была воплощена в жизнь. Многие исследователи полагают, что описание похорон Гарольда в «Песне» основано скорее на викингских обычаях, чем на реальных фактах.

Уильям Мальмсберийский[138] сообщает, что опознанное тело короля было отослано его матери Гюте без требования выкупа и что та похоронила сына в церкви Креста Господня в Уолтеме, покровителями которой выступало семейство Годвине. В Уолтемской хронике также говорится, что останки Гарольда были доставлены в Уолтем, названы даже имена двух каноников, Осгода Кнопа и Этельрика Килдместера, которые ездили разыскивать тело. Поначалу они не могли узнать тело короля, так оно было обезображено ранами. Поэтому они попросили невенчанную жену Гарольда Эдиту (Эдгюту) Swanneshals, то есть «Лебяжья Шея» (а не «официальную» его супругу Эльдгюту, сестру Эдвина и Моркара), опознать короля по неким тайным меткам на его теле, ведомым лишь ей, поскольку именно она была «посвящена во все тайны его опочивальни» и видела его обнаженным. Эдита Лебяжья Шея владела землями в Кембриджшире; ее называли Богатая, Золотоволосая или Прекрасная. Затем каноники отправились в Уолтем, везя останки Гарольда на телеге; они проехали по дороге Pontem Belli, или Бэттлсбридж, в Эссексе (неподалеку от современного Биллерикея), и похоронили короля в церкви Креста Господня.

В начале XII века, когда могилу вскрыли, чтобы перенести останки в новую гробницу, ризничий Туркетиль, который служил в этой церкви с юных лет, поведал присутствовавшим, что был свидетелем триумфального возвращения Гарольда после победы при Стамфорд-Бридже. Некоторые пожилые каноники подтвердили, что присутствовали при первом погребении тела короля.[139]

Вильгельм из Пуатье хотя и не говорит ничего определенного о Гарольде, сообщает, что герцог Вильгельм изменил свое мнение и позволил «всем, кто того желал», забрать тела погибших англичан для погребения. Все эти последовавшие за битвой действия заняли несколько дней; Вильгельм, опасаясь появления нового соперника, желающего продолжить борьбу (и надеясь, что англичане образумятся и прекратят сопротивление), держался поблизости от поля битвы и своих стоящих в Гастингсе кораблей. Нормандцы полностью разграбили местность вокруг гавани, чтобы добыть себе пропитание и заодно запугать местных жителей. В поисках провианта отряды нормандских фуражиров побывали и к западу от Гастингса. В «Книге Страшного суда» следы нормандских посещений можно проследить по резкому падению доходов от поместий непосредственно после завоевания. Нормандцы доходили на западе до самого Льюиса и на севере — до Акфилда.

Но Вильгельм не дождался ни нового противника, ни изъявлений покорности. Герцог справедливо сомневался, что лондонцы покорно примут исход битвы при Гастингсе, не говоря уже о жителях северных земель — области датского права. Он понимал, что нортумбрийцы будут держаться за свою независимость, пока их не заставят отказаться от нее силой, а кроме того, люди из Дэнло могут начать прощупывать почву для заключения союза с датским королем Свейном, который отнюдь не забыл о своих правах на трон.[140] Но Свейн колебался и не предпринимал никаких активных действий до 1068 года.

Те немногие члены уитенагемота, которые остались в живых, в смятении съехались в Лондон, чтобы обсудить имеющиеся возможности для передачи короны. Многие высказались в пользу Эдгара Этелинга.[141] В отличие от Гарольда, Этелинг мог с полным правом отвергнуть любые притязания нормандского герцога и не был осужден папой. Некоторые считали именно его подлинным и полноправным наследником английской короны. Хронист Хариульф из Сен-Рикье в 1085 году обвинял короля Гарольда в незаконном присвоении королевской власти и регалий, поскольку тот изгнал родственника короля Эдуарда, «кузена Эльфгара» (очевидно, имеется в виду Эдгар, племянник короля), которого Эдуард намеревался сделать своим наследником.[142] С другой стороны, Эдгар родился, когда его отец Эдуард Изгнанник жил в изгнании в Венгрии и не имел в Англии сторонников. У него не было ни богатств, ни союзников. Он был всего лишь подростком примерно четырнадцати лет, возможно, самым младшим из детей, родившихся от позднего брака[143] Эдуарда Изгнанника.

После гибели Гарольда в пользу Эдгара Этелинга высказались архиепископ Элдред Йоркский и значительная часть лондонцев, но другие — в том числе эрлы Эдвин и Моркар и, вероятно, архиепископ Стиганд[144] Кентерберийский — не спешили вставать на его сторону. Вдова короля Эдуарда, Эдита, с тревогой наблюдавшая за развитием событий из своей резиденции в Винчестере, также не имела причин ратовать за Этелинга. Как покажет время, Эдгара поддерживали и жители других областей, особенно в Фене на востоке Англии. Когда умер аббат Леофрик из Питерборо (это случилось в День всех святых, в среду 1 ноября), монахи выбрали на его место одного из братьев, провоста или приора, по имени Бранд, отпрыска зажиточной линкольнширской семьи и брата богатого королевского тэна Аскетиля (который незадолго до этого погиб либо при Стамфорд-Бридже, либо при Гастингсе). Аббат Бранд, к великому возмущению нормандского герцога, отправился за утверждением своего избрания к Этелингу, «потому что люди считали, что он должен быть королем», и Этелинг «с радостью одобрил назначение»; ему, несомненно, льстило это признание правомерности его притязаний на трон.

К тому времени Вильгельм уже подчинил себе Лондон и не собирался терпеть проявлений непокорности. Однако «добрые люди» вступились перед герцогом за аббата, который был «очень хорошим человеком», и убедили Бранда предложить нормандскому герцогу сорок марок золотом, чтобы тот признал его аббатом. Бранд так и сделал. Но далее автор с грустью замечает, что «после этого беды и зло обрушились на монастырь. Боже, помилуй его!».[145]

В течение двух недель после битвы при Гастингсе, с 15 по 30 октября, знать и духовенство, собравшиеся в Лондоне, продолжали колебаться; как саркастически замечает составитель Англосаксонской хроники, «всегда, когда нужно было выступать, дело затягивалось день ото дня».[146] Тем временем герцог, не получив признания ни от одного представителя знати, решил, что пора переходить от слов к делу.[147]

Зная о судьбе по меньшей мере двух своих кораблей, которые отбились от флотилии не то при пересечении пролива, не то при переходе от Певенси к Гастингсу, Вильгельм пожелал наказать виновных. Эти нормандские корабли пристали в Ромни. Как только нормандцы вытащили их на сушу, на них «напали свирепые местные жители», обитатели Ромни-Марш. Поэтому герцог велел покарать их «таким наказанием, какое он считал достаточным за убийство своих воинов, попавших туда по ошибке». За то, что люди осмелились защищать дома от захватчиков, их убили, а деревни и дома сожгли.

Это возымело должное действие. Двигаясь вдоль побережья, нормандское войско крушило все на своем пути, разграбив, таким образом, земли к северу от Марш и разорив Фолкстон. В дни короля Эдуарда это поместье имело годовой доход в 110 фунтов, но его новому владельцу, нормандцу Вильгельму д'Арку, оно давало всего 40 фунтов.[148] Разоренные области вдоль пути следования армии Вильгельма отстоят друг от друга примерно на двадцать пять миль: приблизительно такое расстояние проходили нормандцы за день, а на следующий день войско стояло, и люди Вильгельма рыскали по селениям в поисках еды и добычи. Дувр, уже тогда бывший важнейшим портом для сообщения с континентом, сдался без сопротивления. Несмотря на добровольное подчинение, нормандцы сожгли vill (город) дотла, так что когда он перешел во владение епископа Байё, доход от него невозможно было оценить; даже в 1086 году Дувр приносил всего лишь 40 фунтов. Тем не менее, герцог переместил свой флот туда: гавань Дувра была намного безопаснее Гастингса. Жители Дувра так испугались при его приближении, что «не надеялись ни на естественные преграды, ни на городские укрепления, ни на многочисленных защитников города».[149]

Воины, находившиеся в Дувре, решили сдаться, но рыцари Вильгельма их опередили: чтобы ускорить дело, они подожгли castellum, укрепление, располагавшееся на утесе, среди развалин римского форта. Дисциплина в войске Вильгельма оставляла желать лучшего.

Новости о судьбе жителей Дувра достигли Кентербери, и горожане тут же предложили нормандцам заложников и принесли клятвы: «величественный город, древняя христианская столица, резиденция архиепископа, был охвачен страхом». Но Вильгельм не сразу отправился в Кентербери. Его на целую неделю задержала в Дувре эпидемия дизентерии, вспыхнувшая среди нормандцев из-за обилия жирной пищи, особенно мяса, и из-за местной воды. Герцог, вероятно, недовольный упадком дисциплины в войске, или боясь, что болезнь — это знак божественного гнева, возместил жителям Дувра ущерб, нанесенный пожаром. Однако это не помешало ему выгнать из города часть обитателей и поселить там своих соратников. Подобной тактики Вильгельм будет придерживаться и в других городах, пожелавших сдаться завоевателю.

Наконец, чувствуя, что теряет даром время, Вильгельм решил двинуться к Кентербери, оставив раненых и больных нормандцев в Дувре: к этому моменту к герцогу прибыли свежие подкрепления из Нормандии. Вильгельм достиг Кентербери в воскресенье, 29 октября, и, вне всякого сомнения, отпраздновал там День всех святых в ближайшую среду. Чтобы разместить свое войско, Вильгельм разбил лагерь в месте, которое Вильгельм из Пуатье именует Turns Fracta, или «Разбитая башня» (его местонахождение неизвестно), где и сам заболел дизентерией. Полностью выздороветь и продолжить путь он смог лишь через месяц, в пятницу, 1 декабря. Возможно, что во время этой вынужденной задержки герцог послал гонцов в Винчестер, чтобы добиться изъявления покорности от города и королевы Эдиты.

Герцог Вильгельм затем возобновил продвижение к Лондону. Большая часть Кента между Дувром и Кентербери была разграблена; нормандцы также обшарили в поисках провианта всю территорию от Сандвича до Дувра. Теперь герцог повел армию на восток, к Мейдстону, оставляя за собой полосу разоренных земель, простиравшихся от Фэвершема до Чаллока. Путь нормандской армии был повсюду отмечен грабежами и убийствами. В «Песне о битве при Гастингсе» говорится, что Вильгельм послал отряд из пятисот рыцарей, чтобы те осмотрели укрепления Лондона, в то время как основные силы, вероятно, продолжали двигаться вдоль линии, протянувшейся от Орпингтона на севере до Окстеда на юге, направляясь к Эпсому.

Рыцари сообщили, что Лондон обороняет многочисленный гарнизон под командованием раненого королевского конюшего, Эсгара, которого таскали на носилках, поскольку сам он ходить не мог. Эсгар и герцог Вильгельм обменялись посланиями; герцог дал множество лживых заверений (в будущем он также поступит с другими знатными людьми), пообещав Эсгару, что он сохранит за ним его должность и владения и даже сделает его одним из своих советников, когда сам станет королем, если только Лондон сдастся.[150]

По всей видимости, переговоры не дали результатов: рыцари продолжили двигаться вперед и, пройдя через Саутворк, добрались до самого Лондонского моста, прежде чем их заставили отступить. Не сумев удержать мост, нормандцы ретировались и утешились тем, что сожгли Саутворк. Основную силу в этом противостоянии составляли оставшиеся в Лондоне представители знати, не желавшие сдаваться. Возможно, обороной руководили архиепископ Элдред, эрлы Эдвин и Моркар и другие менее влиятельные люди, поскольку Вильгельм из Пуатье заявляет, что англичане собирались вступить в битву. По словам хрониста, Лондон мог выставить «многочисленное и грозное войско», поскольку к лондонцам «присоединилось столько воинов, что их трудно было разместить даже в этом большом городе». Возможно, была сделана попытка в третий раз созвать фюрд.

Знатные люди поддерживали Эдгара Этелинга, поскольку, по словам Вильгельма из Пуатье, «больше всего они не желали над собой повелителя-чужестранца». Но некоторые магнаты и церковные иерархи теряли понемногу уверенность, и постепенно, по мере приближения завоевателей, сила сопротивления начала таять. Самым большим достижением защитников Лондона осталось отражение атаки рыцарей па Лондонском мосту.

Этого оказалось достаточно, чтобы герцог отказался от мысли взять город штурмом, переправившись через реку. Похоже, что другие переправы тоже были защищены, поскольку нормандцы продолжили свое продвижение через Суррей и южный Беркшир, дойдя до северной части Хэмпшира. Таким образом, они лишили город припасов, поступавших из областей к югу от Темзы. Отряд, посланный в Саутворк, присоединился к основным силам герцога, проехав через Ламбет, Баттерси, Фулхэм и Мортлейк к Уолтону-на-Темзе, в то время как все войско двигалось через Эшер. Нормандцы обогнули Рединг с юга (не тронув города) и свернули к Уоллингфорду, где, с согласия королевского тэна Вигота, могли переправиться через Темзу вброд и по мосту. Тогда архиепископ Стиганд пришел к Вильгельму и признал его власть.

Когда герцог Вильгельм находился в Уоллингфорде, прибыли гонцы, отправленные по инициативе королевы Эдиты из Винчестера, с изъявлением покорности от древнего города, главной резиденции уэссекских королей. Сама королева послала Вильгельму дары и формальное подтверждение своей покорности. Этим она заслужила похвалу Вильгельма из Пуатье, который описывает ее как «жену мужеской мудрости, любящую добро и бегущую зла, желавшую видеть Англию под властью Вильгельма».

По утверждению Вильгельма из Пуатье, Эдита признавала, что король Эдуард избрал герцога своим наследником, и противодействовала амбициям Гарольда. Герцог Вильгельм милостиво позволил ей остаться в королевском дворце в Винчестере (для себя он построил новый) и сохранить за собой такое количество земель, какое приличествует вдове короля. Однако в «Жизнеописании короля Эдуарда», написанном, вероятно, по повелению Эдиты, мы не находим никаких подтверждений этого. Похоже, что во время пребывания в Уоллингфорде Вильгельм послал на запад отряд, опустошивший земли к югу от Ньюбери и Хангерфорда и разграбивший окрестности Андовера.

Что касается архиепископа Стиганда, то он, несомненно, рассчитывал сохранить свою кафедру и свои земли, приносившие внушительный доход. Он отрекся от верности Эдгару Этелингу, заявив, что раскаивается в «поспешном признании» его королем. Стиганд был первым в длинной череде епископов и аббатов, принесших клятву верности Вильгельму в надежде сохранить свои владения и из желания видеть на троне сильного властителя, который будет эти владения защищать. Но Вильгельм запросил большую цену. Церкви и монастыри должны были допускать на свои земли в качестве держателей нормандских баронов и выставлять определенное (и немалое) количество воинов в королевское войско.

Перейдя Темзу в Уоллингфорде, герцог продолжил движение к Лондону; на сей раз он сделал крюк на восток, забрав сильно севернее от реки и, вероятно, разделив свою армию на две части. Если судить по следам разрушений, одна часть войска проследовала вдоль Темзы, навестив Соннинг, Уоргрейв, Мэйденхед и Чалфонт-Сент-Питер, в то время как вторая половина, возглавляемая самим Вильгельмом, продвинулась дальше на север, пройдя южнее Эйлсбери, через Уэндовер к Беркхэмстеду, где впоследствие был построен замок типа «mott-beily».[151] Там к герцогу пришли самые знатные лондонцы и «по необходимости»[152] объявили о сдаче города.

В ходе всего этого марша, утверждает «Песня о битве при Гастингсе», к Вильгельму стекались люди, напуганные приближением грабителей-нормандцев, чтобы признать его власть. Нормандцы веселились, глядя, как англичане «слетаются сдаваться, словно мухи к гноящейся ране».[153] Однако пока герцог не окружил полностью Лондон, отрезав город от источников жизненно важных припасов, многие не собирались сдаваться. В Англосаксонской хронике говорится, что «никто не захотел прийти к нему» и что именно поэтому Вильгельм «пошел в глубь страны с теми воинами, которые остались у него после битвы, и с теми, кто приплыл позднее из-за моря» с (явное признание, что потери при Гастингсе были весьма ощутимы). Вместо того чтобы оставаться в Кенте с риском дождаться еще одного серьезного сражения, герцог предпочел пройтись по завоеванной стране огнем и мечом, тем более что на это требовалось меньше усилий.

После переправы в Уоллингфорде Вильгельм выслал к Лондону еще один отряд рыцарей; они обнаружили большое скопление «мятежников», как называли их нормандцы, готовых оказать решительное сопротивление. Но рыцари тут же вступили в бой и причинили Лондону «большое горе, убив множество его сынов и дочерей». Возможно, именно это заставило влиятельных горожан признать, что бороться дальше невозможно, дать Вильгельму заложников и поручить свои жизни «и все, чем они владеют, благородному завоевателю и законному властелину», как говорит об этом Вильгельм Жюмьежский.

Иоанн Вустерский пишет, что эрлы Эдвин и Моркар в какой-то момент отправились в свои земли, но он же, следом за Англосаксонской хроникой, называет их среди тех, кто признал власть Вильгельма в Беркхэмстеде. Можно предположить, что они сделали это через посредников (как это сделает эрл Госпатрик несколько лет спустя), поскольку лично они выразили свою лояльность герцогу, когда тот, уже после коронации, жил в Баркинге. Таким образом, они последовали примеру лондонской знати и тэнов из Мидлсекса и Хартфордшира, признавших власть Вильгельма после разорения их земель. И опять-таки в «Книге Страшного суда» значится, насколько резко понизился доход от поместий во многих частях Мидлсекса и Хартфордшира, вплоть Хэтфилда и Ходдсдона. Подчинился герцогу и аббат Сент-Олбенс. Монахи «просили прощения за выказанную ими враждебность (к герцогу) и отдали себя и все свои владения на его милость». В ответ Вильгельм — несомненно, с большой любезностью — «вернул им все их имущество и обращался с ними с большим почтением».[154] Какое великодушие!

Лондонцев, пришедших изъявить герцогу свою покорность, сопровождали к Вильгельму епископ Лондонский Вильгельм (нормандец по рождению), Вальтер, епископ Херефордский, Вульфстан, епископ Вустерский, и многие другие епископы, в частности выходцы из Лотарингии, как епископ Уэллский Гизо. Церковные иерархи предпочитали благоразумную капитуляцию открытому мятежу и подали установления взаимоотношений с Завоевателем. Как говорит Вильгельм из Пуатье, они умоляли Вильгельма «принять корону, говоря, что привыкли повиноваться королю и хотят видеть короля на троне». Лондонцы просили герцога сохранить за ними их привилегии, и после коронации тот выполнил их просьбу. Другие города впоследствии сделали то же самое и по большей части остались при своих правах. Должностные лица, представлявшие короля в судах Стамфорда и Кембриджа, Йорка и Честера, признали власть Вильгельма вместе с лондонцами, и им было позволено остаться при своих должностях, правда, ряды их пополнились за счет нормандцев. Вильгельм сохранил общие собрания жителей — фолькмоты и хустинги в Лондоне и Саутуэлле.

Эдгар Этелинг, которого «англичане объявили королем», по словам Ордерика Виталия, «не решился взяться за оружие и смиренно отдал в руки Вильгельма и королевство, и себя самого», после чего Бастард «до конца своих дней обращался с ним как с одним из своих сыновей».

Итак, высшая знать и представители церкви признали власть Вильгельма; их примеру вскоре последовали другие — Эсгар Конюший, славный тэн Сивард, сын Этельгара, и его брат Элдред (кузены шропширского тэна Эдрика Дикого, потомка по боковой линии могущественного элдормена Эдрика Стреоны),[155] уэстмидлендский тэн Торкель из Лимиса (который, скорее всего, был тэном Ардена). Эсгару якобы предложили должность при дворе, но если такое предложение и было сделано, в жизнь оно не воплотилось — возможно, потому, что Эсгар умер от ран.

Большинство тех, кто покорился Вильгельму тогда или спустя несколько месяцев, впоследствии поддерживали его, помогая нормандцам по своей воле и получая от этого выгоду. Бастард щедро одарил тех, кто содействовал его вступлению на трон. Но представителей светской знати среди них на удивление мало. Можно упомянуть конюшего Эднот, владевшего землями в западной части страны, еще одного конюшего Бонди, Ульва, сын Топа (родственника, возможно кузена, аббата Бранда, настоятеля Питерборо), Тови, скир-герефу Сомерсета, Торкеля из Ардена, Эдрика, скир-герефу Уилтшира, Мэрлсвейна, шериф Линкольншира, Гамала, сын Осберта, скир-герефу Йоркшира, Сэволда и Нортманна, скир-гереф Оксфордшира и Саффолка. В первые годы правления Вильгельма, до начала мятежей, все они свидетельствовали королевские грамоты.

По-настоящему разбогател лишь Эднот, который возглавлял войско Соммерсета в битве с сыновьями Гарольда и был убит вместе с герефой Тови в Бледоне, и Торкель Арденский. Торкелю достался большой фьеф, составленный из земель изгнанных англичан и оцененный примерно в 120 фунтов.

Верным соратником Бастарда стал и бывший товарищ эрла Тости Копсиге, признавший власть Вильгельма в Баркинге. Говорится, что ему весьма по душе пришлось правление нового короля, хотя позднее мятежники пытались безуспешно склонить его на свою сторону. За преданность герцог Вильгельм отдал Копсиге владения Осульфа из Бамбурга; но Осульф убил нормандского ставленника. Вильгельма поддержали также Колесун из Линкольна, Эдуард из Солсбери и Госпатрик, сын Арнкеля. Эти трое (вместе с Торкелем) единственные из всех сохранили земельные владения, соответствующие титулу барона до 1086 года. Ясно, что Вильгельм не баловал англичан, даже вставших на его сторону, милостями. Хотя, конечно, среди владельцев более мелких поместий довольно значительное количество мужчин (и некоторые женщины) сохранили свои земли на правах держателей и вассалов нормандских сеньоров; часть из них подчинялась непосредственно королю Вильгельму.

Странные вещи рассказаны в «Песне о битве при Гастингсе» о судьбе Эсгара Конюшего. Там говорится, что герцог намеревался разрушить укрепления Лондона, по-видимому, используя осадные орудия — что-то вроде баллисты для метания камней в стены. Но Эсгар сумел уберечь город, предложив герцогу обсудить условия сдачи; он надеялся обхитрить Вильгельма, однако его затея, видимо, провалилась, поскольку конюшего отстранили от его должности.[156] Эта история напоминает путаный рассказ о последних отчаянных попытках некоторых лондонцев сопротивляться — что-то вроде средневековой версии документальной ленты «С Лондоном может это случиться!».[157]

Многие знатные люди, в первую очередь епископы, были готовы поддержать Вильгельма и признать его королем, тем самым узаконив его власть, но в обмен добиться от него соблюдения «законов короля Эдуарда», то есть английских законов, какими они были в день, когда «был жив и умер» король Эдуард. Ордерик Виталий резюмировал ситуацию так: «Милостью Божьей Англия покорилась за три месяца, и все епископы и светские магнаты королевства помирились с Вильгельмом и просили его принять корону согласно английскому обычаю».

Из Беркхэмстеда нормандцы двинулись к Лондону, пройдя через Стэнмор, Хендон и Хэмпстед к Мэрилибону, и затем, как утверждает Вильгельм Жюмьежский, вошли на центральную площадь города, где их встретила большая агрессивно настроенная толпа; воины Вильгельма, не медля, напали на них и перебили. После этого оставшиеся лондонцы, оплакавшие гибель близких, наконец осознали бесполезность сопротивления. Они предоставили завоевателям заложников и признали их власть. В Беркхэмстед со знатью и епископами ходили лишь самые зажиточные горожане. Нормандский хронист заключает, что Вильгельм стал «их благороднейшим завоевателем» (возможно, здесь в первый раз это слово было употреблено по отношению к Бастарду).[158]

В течение следующих нескольких недель объявить о своей покорности приехали и другие знатные люди — королевские конюшие, Бонди и Эднот, конюший-бретонец Ральф Норфолкский и Этельвиг, настоятель Ившема, которые оказались верными сторонниками нормандского короля, большая часть скир-гереф — они сохранили свои должности еще на несколько лет, пока их постепенно не заменили нормандцами, — и, конечно же, все епископы, за одним исключением в лице Этельвине Даремского. Итак, все они подчинились, как сказано в Англосаксонской хронике, «по необходимости, когда очень много зла уже совершилось!.. Они дали герцогу заложников и принесли клятвы…».[159]

Сам Бастард, говорится далее в Англосаксонской хронике, пообещал, «что станет им добрым господином». Но после коронации английские магнаты обнаружили, что им предстоит заплатить большие подати и добавить внушительные суммы, чтобы выкупить свои земли у нового короля. Как выяснилось, одной из главных черт Вильгельма была алчность. Итак, «отказавшись от верности Эдгару Этелингу, они заключили мир с Вильгельмом», показав себя настоящими предателями, они «признали его своим повелителем, были милостиво приняты под его защиту и получили назад все свои прежние должности и титулы». Как позднее скажет о шотландцах, принявших Акт об Унии,[160] Роберт Бернс, «Шайка мошенников в нашем народе».

Поддерживать завоевателей стало обычным способом выживания, и многие, вылезая из своих убежищ, становились предателями. Несомненно, они считали, что делают то же, что сделали их деды или отцы во времена Кнута Могучего (и его сыновей Харольда Заячья Стопа и Хардакнута). Англичане признали Кнута своим королем и повелителем, «подчинившись» ему и поклявшись «избегать всего, чего избегает он, и любить то, что по нраву ему, на том условии, что он будет обращаться со мной так, как я того заслуживаю, и сдержит все обещания, которые дал, когда я признал его власть надо мной». Это клятва верности господину, а не вассальная клятва.

Речь при этом не шла о вассальных отношениях, как их понимали на континенте. Тех, кто давал такую клятву, не наделяли фьефом, они не приносили оммажа immixtio mаnuum, вложив обе ладони в руки своего лорда. Но Вильгельм, как завоеватель, попросту заявил, что вся Англия принадлежит ему, и отобрал земли едва ли не у всей английской знати, за исключением горстки магнатов, чтобы раздать ее своим соратникам. Таким образом, после коронации английские тэны обнаружили, что им придется выкупить свои земли, которые с этого момента стали фьефами, и за держание их нужно было нести службу. Все они превратились в держателей земель и либо платили за них ренту, либо исполняли воинскую повинность. Вильгельм заключал соглашения с теми, кто признавал его власть, и они решили, что сделка с новым властелином удалась. Но для нормандского короля признание власти было равносильно оммажу, а клятва верности — вассальной клятве. Он считал всех английских землевладельцев своими вассалами, которых можно лишить их земель в случае неповиновения или бунта против короля. Они, конечно, имели возможность получить свою землю обратно — в качестве фьефа, — если им удавалось примириться с королем после участия в восстании. За это, разумеется, приходилось платить. Даже епископские кафедры и монастыри стали вассалами короны и должны были выставлять отряды в королевское войско. Вильгельм был одновременно королем и сеньором, а Англия превратилась в феодальную военную монархию. Переход к феодальным отношениям хорошо прослеживается по изменению терминологии в документах. Земли, которыми до завоевания люди владели sub («под») властью некоего лорда по коммендации, и земли, которые брали de («от») лорда на условиях держания, стали теперь землями, которые вассал «держал от такого-то лорда в обмен на службу», будь то военная или какая-либо другая достойная служба.

Но англичане, которые считали, что переходят под покровительство Вильгельма и делают его своим повелителем-лордом на свой привычный манер, были горько разочарованы, когда не получили ожидаемого. Тем не менее, куда бы теперь ни двинулся Завоеватель, англичане складывали оружие и спешили изъявить свою покорность или обсудить условия подчинения.

Эдгару Этелингу, как утверждает Вильгельм из Пуатье, достались обширные земельные владения; если и так, он лишился их, после того как присоединился к восстанию. Согласно «Книге Страшного суда», земель у него было совсем немного: восемь гайд и одна виргата, оцененная в 10 фунтов в Баркуэе и Грэйт-Хормиде в Хартфордшире, ранее принадлежавшие Эсгару Конюшему. Некоторых других, особенно представителей церкви, оказывавших нормандцам всемерную поддержку, Вильгельм одарил по-настоящему щедро, передав им значительные земельные владения, сверх тех, что принадлежали им во времена короля Эдуарда. Но прочие, менее удачливые, сильно досадовали, когда король-нормандец потребовал с них плату за возвращение угодий, которые они, несомненно, считали своими.

Вот как говорится об этом в рукописи «Е» Англосаксонской хроники, составленной в монастыре Питерборо. «За землю король назначал плату настолько высокую, насколько мог. Затем появлялся другой человек и предлагал больше, и земля доставалась ему. Затем появлялся третий и предлагал еще больше, и земля доставалась тому, кто давал больше всех».[161]

В конце концов, взаимное непонимание и злоупотребление (с точки зрения англичан) властью привели к восстанию. Одной из основных его причин стало то, что нормандцы провозглашали герцога Вильгельма законным наследником короля Эдуарда, а следовательно, все, кто воевал против него или хотя бы признал королем Гарольда, оказывались неверными вассалами, чьи земли следовало отнять.

Непосредственно после битвы при Гастингсе английское королевство еще было крепко — во всяком случае, теоретически. Эдгар Этелинг и эрлы Эдвин и Моркар не участвовали в битве; Лондон, с его населением в 20–30 тысяч человек (по тем временам — огромный город), сумел бы выдержать натиск нормандцев; флот погибшего короля Гарольда мог выйти в море и не пропустить к Вильгельму корабли с подкреплением — но не двинулся с места. Можно было собрать новое войско из жителей северной и юго-западной частей страны, которые еще не видели вблизи ни одного нормандца и не пострадали от них. Но у англичан не было ясной цели и предводителя, который объединил бы всех под своей властью, и кроме того, слишком многие были готовы примириться с врагом.

Эти люди предпочли принять герцога-завоевателя в качестве короля, а когда тот согласился на их предложение и был коронован, стали ему помощниками. Эдгар Этелинг не обладал харизмой Гарольда и не сумел сплотить вокруг себя людей. Его притязания на трон уже были ранее отклонены в пользу Гарольда, а теперь уитенагемот признал другого сильного претендента, Вильгельма, стараясь с честью выйти из сложившейся ситуации. Вильгельм оставил епископов и аббатов при их должностях и в течение первых трех лет своего правления произвел лишь три новых церковных назначения. Нормандец Ремигий стал епископом Дорчестера, еще один нормандец, Турольд, — настоятелем Мальмсбери; третьим был Бранд, аббат Петерборо, о котором мы сказали выше. Некоторые английские епископы — в основном лотарингского происхождения — нормандцев устраивали, поскольку они выступали сторонниками реформы церкви по образцу континентальной Европы. Монастыри оставались в руках аббатов-англичан, пока в 1072 году Ланфранк, назначенный королем Вильгельмом на кафедру Кентербери вместо смещенного Стиганда, не занялся ими вплотную.

За первыми изъявлениями покорности последовала коронация. Вильгельм, по-видимому, не спешил с церемонией — слишком непрочно было его положение. Ходили слухи о бунтовщиках, снующих повсюду и стремящихся «нарушить покой королевства». Кроме того, герцог хотел дождаться момента, когда его жена, герцогиня Матильда, сможет, не подвергая себя опасности, приехать в Англию и короноваться с ним вместе. Возможно, он действовал так осторожно, поскольку достиг фактически вершины своих желаний. Он дождался, чтобы англичане сами предложили ему корону, а затем наблюдал за реакцией своих соратников.

В конце концов, как рассказывает Вильгельм из Пуатье, войско решило за него. Виконт Эмери де Туар якобы выступил с речью, говоря, что не пристало рыцарям высказывать свое мнение по столь важным вопросам и что нет нужды обсуждать то, что, по всеобщему мнению, нужно сделать как можно скорее. Мудрые советники герцога, заявляет хронист, «никогда бы не пожелали вознести его [Вильгельма] на вершину власти, если бы не были уверены, что он как нельзя более подходит для этой роли». После этого Вильгельм, поразмыслив, покорился высказанному подобным образом общему мнению, надеясь, что после коронации англичане лишний раз подумают, поднимать ли мятеж, а если все-таки поднимут, то их «будет легче сокрушить».[162]

Затем, продолжает Вильгельм из Пуатье, он послал в Лондон людей, чтобы те построили для него в городе замок и подготовили все к коронации, а сам до той поры отправился на охоту. Коронация состоялась в Рождество, в понедельник, 25 декабря, и прошла согласно принятому ритуалу, по которому ранее короновали короля Эдуарда и Гарольда. Пышное зрелище коронации Вильгельма должно было стереть из памяти англичан все воспоминания о времени правления Гарольда. После коронации и помазания новый король смог потребовать от всех свободных людей страны, чтобы они принесли ему клятву верности и признали его власть.

Итак, в первый день Рождества Вильгельм торжественно вошел в Вестминстерское аббатство. Выбрав для коронации Вестминстер, герцог подчеркивал лишний раз, что он вступает на трон в качестве законного наследника короля Эдуарда, похороненного в этом монастыре. Архиепископ Элдред Йоркский (в отличие от Стиганда — признанный папой римским) и епископ Жоффруа Кутанский уже ждали в церкви.

Церемония в целом соответствовала тому пышному и исполненному политического и религиозного смысла коронационному чину, который был разработан архиепископом Дунстаном для коронации короля Эдгара[163] в Бате в 963 году. Герцог распростерся перед главным алтарем, и хор пропел «Те Deum».[164] Архиепископ Элдред произнес «приличествующую случаю речь», повелев герцогу принести коронационную клятву, promissio regis. В ней содержалось обещание трех вещей: хранить покой и мир церкви, пресекать алчность и неправедные деяния и быть милосердным и справедливым к народу. Вильгельм должен был принести эту клятву, прежде чем архиепископ согласится надеть на него корону. Затем он был помазан миром, и на его палец надели перстень. Вильгельма опоясали мечом, после чего архиепископ возложил на его голову корону. В завершение ему вручили скипетр и жезл.

Архиепископ и епископ Жоффруа представили всем нового монарха и спросили (Элдред — на английском, Жоффруа — на нормандском диалекте французского), желают ли собравшиеся, чтобы Вильгельм стал их королем, «и все без малейших колебаний с радостью выразили свое согласие». И тут случилось непредвиденное.

Толпа ответила так громко и с таким воодушевлением (разумеется, больше всех старались нормандцы), что вооруженная конная стража, расставленная вокруг аббатства на случай каких-то эксцессов со стороны лондонцев, решила, что англичане пробрались внутрь и устроили беспорядки. Всполошившись, они подожгли дома вокруг аббатства. Кто-то бросился тушить огонь, кто-то принялся грабить горящие дома. Треск горящего дерева и клубы дыма напугали людей в церкви, и все бросились наружу, оставив короля Вильгельма трястись от страха в одиночестве. Оставшиеся священники поспешно завершили церемонию, прочитав заключительные молитвы; архиепископ дал свое благословение. Порядок понемногу был восстановлен.[165]

Так или иначе, Вильгельм теперь был помазанником Божьим. Его корона, специально изготовленная для этой церемонии греческим мастером и украшенная двенадцатью жемчужинами, походила на императорскую. Судя по всему, во время церемонии была пропета литания Laudes Regiae, в которой содержалось прошение дать «наиблагостнейшему Вильгельму, великому государю, дарителю мира, помазаннику Божию, жизнь и славу». Во всей Западной Европе так титуловали лишь французского короля и императора Священной Римской империи.

Впоследствии, если Вильгельм оказывался в Англии на Рождество, в Пасхальное воскресенье или Пятидесятницу, он взял за правило устраивать торжественные придворные церемонии, во время которых он появлялся при всех королевских регалиях и на которых каждый раз исполнялась Laudes Regiae. Тем самым подчеркивалась особая природа власти короля-нормандца.

Вильгельм Незаконнорожденный, герцог Нормандский, завоевал себе трон Англии. Он сделал это в обход законного порядка наследования престола. Гарольд, сын Годвине, шурин короля, был избран самим Эдуардом; уитенагемот согласился с этим решением, и Гарольд был должным образом коронован и помазан на царство. Вильгельм силой отнял власть у Гарольда, отказался признать права Эдгара Этелинга и по сути вырвал согласие уитенагемота.

У нас есть свидетельство того, что Вильгельму уже приходилось проворачивать дела подобным образом. Мы уже отмечали определенное сходство между тактикой, выбранной им для оправдания нападения на Англию, и теми приемами, которые он использовал ранее, в борьбе за графство Мэн. В обоих случаях нормандский герцог захватил власть над страной против воли ее жителей, поправ законные права правящей династии. В обоих случаях он прибегал к обману, изыскивая способы, чтобы придать своим претензиям видимость законности, в обоих случаях он заявлял (когда предыдущий король уже упокоился в земле), что правитель завещал трон именно ему и что его соперник ранее принес ему, Вильгельму, оммаж. Наконец, в обоих случаях оговаривались (но не были осуществлены) несколько браков, которые связали бы род Вильгельма с родом его соперника, становившегося, таким образом, его вассалом.

После коронации и далее в течение января Вильгельм продолжал принимать изъявления покорности. Очередная серия состоялась в Баркинге, в аббатстве Сент-Мэри. Король Вильгельм обосновался там со своей свитой, ожидая окончания строительства замка в Лондоне. Он удалился в Баркинг из-за враждебных выпадов со стороны лондонцев. Среди тех, кто лично явились в Баркинг, были эрлы Эдвин и Моркар; это может означать, что они не присутствовали на коронации.

Король Вильгельм созвал совет (который в английских источниках по традиции называют уитенагемотом), на котором, помимо прочего, издал грамоту, подтверждающую права Бранда, настоятеля Питерборо, на все земли, находившиеся в его распоряжении, то есть «земли, которыми свободно по праву наследства владели его братья и родичи во времена короля Эдуарда». Грамоту засвидетельствовали линкольнширский тэн Ульв Топесуне (родственник аббата), архиепископ Элдред, Мэрлсвейн, герефа Линкольншира и даже Вильгельм Фиц-Осберн. Это и были «добрые люди», заступившиеся за Бранда перед королем.[167]

Но наиболее значимым решением совета стало назначение крупного «гельда», налога в пользу короны — вероятно (если ориентироваться на то, что было впоследствии) в размере двух шиллингов с гайды. Это было тяжелое бремя, особенно если принять, что размер гельда времен правления короля Эдуарда, указанный в «Книге Страшного суда» для Беркшира, не отличался принципиально от того, что платили тогда другие скиры. Беркширцы платили всего лишь по семь пенсов с гайды, половину — в Рождество, половину — в Пятидесятницу. Вильгельм же требовал несколько шиллингов. При неуплате гельда земля отбиралась и передавалась тому, кто был в состоянии уплатить требуемую сумму. К примеру, Ральф Тайбуа, ставший шерифом Бедфордшира, заплатил gafol [который нормандцы называли danegeld — «датские деньги», налог на землю] за землю хускерла Тови в Шембруке, а затем передал ее собственным рыцарям в качестве ленных владений.[168] Некоторые нормандцы даже не утруждали себя тем, чтобы получить грамоту от короля, прежде чем захватывать земли. Например, Готье де Дуэ в сотне Уоллингтон в Суррее «держит две гайды земли от короля, как он сам говорит, но жители сотни уверяют, что не видели ни королевской грамоты, ни представителей короля, которые передали бы ему эту землю».[169]

Вильгельм из Пуатье сообщает, что вскоре после коронации (то есть во время рождественского уитенагемота) король Вильгельм «щедро раздал» то, что король Гарольд «из жадности спрятал в королевской сокровищнице» (возможно, включая трофеи, доставшиеся Гарольду после победы над норвежцами), расплатившись из казны с теми, кто «помогал ему в битве», то есть со своими наемниками. Но большая часть сокровищ досталась нормандским монастырям. На пожертвования нормандской церкви пошли и деньги, выплаченные англичанами в качестве гельда или «гафола» — те самые деньги, которые, по словам Вильгельма из Пуатье, «каждый богач и каждый город спешил ему (герцогу) предложить». В Англосаксонской хронике с болью говорится, что король разграбил монастыри и что Вильгельм «разорял все на своем пути».

В результате англичане (по крайней мере, существенная их часть) стали сомневаться, стоило ли признавать власть Вильгельма. Согласно Ордерику Виталию, после едва не разразившегося бунта и пожара во время коронации многие англичане, «прослышав про эти дурные дела… решили… больше никогда не верить нормандцам», поскольку «считали, что те их предали», потому они «затаили гнев и стали ждать случая, чтобы отомстить». Нормандцы жаловались, что «ни страхом, ни добром невозможно подчинить англичан настолько, чтобы они предпочли мир и спокойствие смуте и беспорядку».

Вильгельм был теперь коронованным королем и обладал всей властью, которую давал этот титул. Помазание придало веса его вкрадчивым уверениям, что он получил королевство «милостью Божьей» (а не силой оружия). В XI веке помазание на царство практически рассматривалось как восьмое церковное таинство. Кроме того, концепция монарха как «короля-жреца» имела у нормандцев глубокие корни.[170] (Тот факт, что коронация не приобрела статус таинства, возможно, был следствием конфликта между папством и Священной Римской империей по поводу инвеституры.) Но аура церковного благословения способствовала укреплению власти Вильгельма. Она позволила ему требовать от англичан верности, являющейся неотъемлемым атрибутом английской концепции королевской власти. Он мог обложить податью все королевство; его указы расходились по всем областям. В Англии он был в гораздо большей степени королем, нежели Филипп I — во Франции. Король Вильгельм открыто заявил, что собирается править как непосредственный наследник и преемник короля Эдуарда, тем самым отменив все указы, принятые Гарольдом, и фактически зачеркнув само его правление. Поэтому епископы и магнаты вынуждены были просить у него подтверждения всех земельных дарений, сделанных за девять месяцев правления Гарольда.

В первые годы Вильгельм изъявлял желание видеть среди власть имущих своего англо-нормандского королевства англичан. Но это была лишь иллюзия, к тому же подобной идее решительно воспротивились нормандские соратники короля. Все стало ясно в 1067 году, когда Вильгельму понадобилось вернуться в Нормандию, чтобы укрепить свою власть над герцогством, и он назначил наместниками Вильгельма Фиц-Осберна и епископа Одо. Англичане, которых Вильгельм оставил на их должностях, обнаружили в период его пребывания в Нормандии, что регенты короля не собираются с ними считаться. Казалось, Одо и Фиц-Осберн получили полную власть над всей завоеванной страной.

Тем не менее, притязания на то, что он является законным наследником Эдуарда, были весьма существенны, если Вильгельм собирался обрести в Англии какую-то опору, помимо нормандского войска, которое привело его к власти. Ради этих притязаний он оставил при себе значительное число церковных иерархов и светских магнатов — например, эрлов Эдвина, Моркара и Вальтеофа, архиепископов Стиганда и Элдреда, нескольких конюших, большую часть епископов и аббатов, в частности, таких своих преданных сторонников, как епископ Уэллский Гизо и Этельви, настоятель Ившема, а также какое-то количество влиятельных тэнов. Они составляли достаточную часть в королевском совете, чтобы в Англосаксонской хронике его по-прежнему именовали уитенагемотом.[171] Эти люди все так же одобряли королевские указы и свидетельствовали грамоты. Некоторые представители знати и почти все епископы были готовы «действовать во благо короля». Говорится, что жители некоторых городов были готовы «твердо выступить на стороне нормандцев против своих соотечественников».

Архиепископу Стиганду оставили его кафедру в Кентербери, несмотря на сомнительность его статуса, и позволили распоряжаться доходами, которые приносили обширные угодья, находившиеся под его властью, пока в 1070 году папские легаты не сместили Стиганда и не заключили его в темницу в Винчестере. Один нормандец, Ремигий, назначенный епископом Дорчестера, даже отправился к Стиганду, чтобы тот рукоположил его в сан, из-за чего ему позже пришлось мириться с Ланфранком.

Приближенные короля Эдуарда — к примеру, Роберт Фиц-Уимарк и Регенбальд (священник, бывший на деле, если не по титулу, советником Эдуарда Исповедника) — остались на своих должностях (хотя позже Регенбальда заменил нормандец Херфаст, которого затем сделали канцлером). Все эти люди получили подтверждение своего статуса, покорившись власти Вильгельма, и по большей части оставались ему верны.

Поскольку Вильгельм вторгся в Англию с благословения папы Александра II, духовенство было готово использовать свое влияние, чтобы не допустить неповиновения новому властителю. Их примеру последовали конюшие, герефы, сборщики податей и многие влиятельные тэны. К концу 1067 года Англия к юго-востоку от линии Уош-Северн (за исключением юго-западных графств Девон и Корнуолл) оказалась под властью захватчиков.

На этом этапе не приходится говорить об открытых вспышках недовольства или мятежах, хотя сомнительно, чтобы все англичане изъявили такую же готовность признать своим королем Вильгельма Бастарда, как те, кто хотел сохранить свои титулы и земли. Существовала давняя традиция, восходящая к собору в Челси в 787 году, согласно которой лишь потомок, рожденный в законном браке, мог стать королем и быть признанным «епископами и старейшинами народа» (то есть уитенагемотом); утверждалось, что человек, рожденный от «прелюбодеяния или кровосмесительной связи, не вправе претендовать на корону». Король Вильгельм получил трон, лишив жизни множество английских тэнов, и все же заявлял, что является королем по праву наследования, «английским королем милостью Божьей». Это были сильные утверждения и в свете английских традиций, и в свете христианского вероучения.

Вот что пишет об этом Вильгельм из Пуатье:

«Если спросят, каковы были его наследственные права, мы ответим, что король Эдуард и сын герцога Роберта состояли в близком родстве, ибо тетка Роберта по отцовской линии Эмма была сестрою герцога Ричарда II, дочерью герцога Ричарда I и матерью короля Эдуарда».

Разумеется, ни у Эммы, ни у ее внучатого племянника Вильгельма не было ни капли английской крови, но Вильгельм из Пуатье попросту пренебрег этой неудобной деталью. Так или иначе, нормандцы заявляли, как указано в одном из позднейших источников, что «Вильгельм, герцог нормандцев, по наследству получил английское королевство и силой утвердил свою власть в этой мятежной земле».[172]

Итак, в январе и начале февраля 1067 года король Вильгельм просто воспользовался административной структурой, существовавшей при Эдуарде, хотя в наброске одного из первых указов нового короля значится, что Вильгельм передает Регенбальду имения Латтон и Эйси в Уилтшире во владение «с тою же свободой, с какой ими владел король Гарольд». Это редкое и раннее признание существования Гарольда и указание его титула. Документ адресован графу Эсташу Булонскому и прочим должностным лицам, епископам Херману Шерборнскому и Вульфстану Вустерскому, конюшим Эдрику и Беорхтрику «и всем королевским тэнам в Уилтшире и Глостершире» и демонстрирует попытки короля показать себя правителем смешанного англо-нормандского королевства. Он был выпущен весной 1067 года, перед самым отплытием Вильгельма в Нормандию.[173]

Однако, несмотря на соблюдение традиционных королевских прерогатив и сохранение прежней административной системы, процесс перехода земель в руки нормандцев с очевидностью начался уже в это время. Вскоре после коронации и до отъезда Вильгельма в Нормандию Жоффруа де Мандевиль 1 получил землю, принадлежащую Леофсуну из Моуза в Эссексе, и «этот манор король Вильгельм даровал, когда он находился в Лондоне». (Жоффруа унаследовал все земли Эсгара Конюшего в Мидлсексе и Эссексе.)[174]

Возможно, де Мандевиль был тем самым «Госфритом, управляющим портом», к которому, вместе с епископом Лондонским Вильямом и всеми лондонскими горожанами, был адресован королевский указ, датированный началом 1067 года. В нем говорится, что жители Лондона «достойны всех законов, которых удостоились во времена короля Эдуарда. И я повелеваю, чтобы каждое дитя [мужского пола] наследовало своему отцу после его кончины. И я покараю любого, кто поступит с вами против закона».[175]

Эрл Эдвин Мерсийский заключил с Вильгельмом соглашение — или считал, что заключил. Под его власть была передана северная часть Англии, в том числе земли, где правил его брат Моркар. Ему досталась треть земель королевства; предполагалась также, что он получит в жены одну из дочерей Вильгельма. Вильгельм никогда не скупился на посулы такого рода. Все приближенные эрла были северянами — Копсиге, бывший соратник Тости, Элдред, сын Ухтреда из дома Бамбурга, и другие. Все они сдались на милость Вильгельма и просили прощения за все причиненное ему (или замышлявшееся против него) зло. Все эти показательные акты раскаяния давали Вильгельму возможность лишний раз продемонстрировать свое великодушие.

Англичане, должно быть, были напуганы и смущены репутацией Вильгельма как военачальника. Согласно Гвиберту Ножанскому,[176] Вильгельм славился своим жестоким обращением с пленниками. Отец аббата Гвиберта участвовал в битве при Мортемере и сам попал в плен. Он рассказал сыну, что с пленниками обращались с жестокостью, которой до той поры не знали в северной Франции, и что Вильгельм отказывался от выкупа за пленников и держал их в темнице до смерти. Ходил слух, что Вильгельм приказывал раздробить руки и ноги, по меньшей мере одному из группы пленных. Но в Англии король Вильгельм обычно предпочитал вытянуть из своих врагов деньги и конфисковать их земли. Многие из его обидчиков заканчивали свои дни париями.

Вильгельм прекрасно знал, что должен вознаградить тех, кто помог ему стать королем. Поэтому он присвоил земли сражавшихся при Гастингсе и принялся делить военную добычу. Поместья отбирались на том основании, что их владельцы совершили предательство, сопротивляясь с оружием в руках законному наследнику трона. Все владения семейства Годвине были присоединены к королевскому домену, что существенно обогатило монархию. Те, кто жил в этих землях и возделывал их, стали держателями нормандского короля или тех, кому он захотел дать фьеф. В результате многие англичане оказались на грани бедности, поскольку не могли вступить в права наследования землями, конфискованными в пользу короны. Бывшие свободные люди, керлы (крестьяне) были фактически привязаны к земле и уже не могли по собственному желанию менять господина. Арендаторы, держатели маленьких наделов с домом или без него, постепенно попали в зависимость от своих нормандских господ; их стали называть villani (то есть те, кто живет на «виллах», составляющих манор); позже они превратились в «сервов» или «вилланов» (крепостных).

Некоторые хозяева, сохранившие свои владения, в том числе епископы и аббаты, были вынуждены выкупить их. Настоятель Бери-Сент-Эдмундс Боэдун (придворный лекарь короля Эдуарда) заплатил одиннадцать марок золотом, «когда англичане выкупали свои земли». Еще две марки он уплатил за Стоунхэм в Норфолке и пять фунтов — за Иксворт-Торп. Аббат Этельви Ившемский сохранил свои тридцать шесть поместий, «уплатив соразмерную цену». Размеры выкупа варьировались от незначительного, в две золотые марки, до огромного — десять фунтов серебром. Для решения вопросов о выкупе земли и сбора денег были назначены специальные люди. К примеру, в Норфолке, Саффолке и Эссексе этим занимались соответственно Ральф Конюший, епископ Вильгельм Лондонский и человек по имени Энгельрик, королевский священник.

Землевладельцы, выкупившие свои угодья, благоразумно подтверждали этот факт специальным документом; одно подобное подтверждение, например, было составлено в Виндзоре для беркширского тэна Азора, другое — для бедфордского тэна Ауги, который переходил под покровительство нормандского шерифа Ральфа Тайбуа, «чтобы тот защищал его [Ауги] до конца его дней». Без такого документа можно было лишиться своей земли. Так, «из-за прихода короля Вильгельма» потерял ее Элрик Болеет из Соулбери, в Бакингемшире; а Элвик, сын Торберта, из Западного Тайтерли, в Хэмпшире, лишился своей вотчины, поскольку не смог доказать свое право на нее, после того как два его родича, владевшие ею, погибли при Гастингсе. Тэн по имени Эдрик, державший карукату земли от архиепископа Стиганда, «после того как в Англию пришел король», должен был заложить эту землю за одну марку золотом и семь фунтов серебром, чтобы «выкупить себя из плена Валерана Арбалетчика». Осберн Рыбак, владелец полугайды земли в Шарнбруке, которая до 1066 года принадлежала Тови Хускерлу, претендовал еще на одну с четвертью виргату, но «когда в Англию пришел король Вильгельм, он [Осберн] отказался платить подать с этой земли, и Ральф Тайбуа заплатил подать [вместо него] и забрал эту землю и отдал ее одному из своих рыцарей». Подобные случаи отнюдь не были редкостью.[177]

Кое-кто из тех, кто поспешил признать власть Вильгельма в конце 1066 — начале 1067 года, вскоре пожалели об этом. Примером может послужить Элдред, настоятель монастыря Абингдон. Он был среди «тех, кто согласился подчиниться», и с готовностью «принес клятву верности королю». Но, как рассказано в хронике монастыря, когда многие, включая Гюту, «мать убитого короля, изменили мнение и присоединились к другим», т. е. к тем, кто предпочел изгнание, настоятель покинул Англию. После его отъезда вся его собственность оказалась в руках короля, «ибо его сочли изменником». Этот прецедент позволил Генриху де Феррьеру захватить земли в Кингстоне, принадлежавшие тэну по имени Туркиль, павшему «в знаменитом сражении», вопреки протестам нового аббата и несмотря на то что Туркиль даровал эти земли монастырю задолго до битвы. Таким же образом де Феррьер добавил к своим владениям деревню Файфилд, принадлежавшую убитому при Гастингсе Годрику Герефе, хотя эти земли были даны Годрику в держание сроком на три поколения. Такие захваты земель продолжались в 1067 году, во время пребывания короля в Нормандии.

В связи с ними, как говорится в историческом экскурсе о происхождении штрафа за убийство, включенном в «Диалог о Палате шахматной доски»,[178] англичане стали сетовать, что «раз все ненавидят их и грабят, им придется служить властителям за морем». Эти жалобы дошли до ушей короля, но некоторые решили не жаловаться, а сопротивляться.[179]

Процесс раздачи земель не был зафиксирован письменно; память о происходившем хранили члены судов скиров и сотен. Итак, как же идентифицировались владения погибших тэнов? Должны были сохраниться записи о поместьях и их владельцах, которыми пользовались при сборе налогов. На что были похожи эти списки, можно увидеть на примере сохранившегося податного листа — Нортгемптонширского свитка (хотя он и относился ко времени после завоевания). В этом документе содержатся сведения о сборе податей после 1068 и до 1083 года (пока еще была жива королева Матильда). Точно датировать документ не удалось, но он, скорее всего, был составлен в промежутке с 1072 до 1078 года, поскольку в нем упоминается Osmund the kynges writere — «Осмунд, королевский писец». Если имелся в виду канцлер Осмунд, то перечень был составлен до 1078 года, поскольку в этом году Осмунд стал епископом Солсбери. В документе также упоминаются владения короля в Шотландии, что указывает на дату после 1072 года. Кроме записей в распоряжении короля были устные свидетельства людей, обязанных посещать суды скиров и сотен, которых можно было принудить давать показания под присягой.

Изъятие земель и понижение статуса до положения вассалов, вынужденных держать землю от нормандских хозяев, не могло не вызвать негодования, которое, в свою очередь, пробудило дух упорного сопротивления, хотя многие все же предпочитали смиряться, чем умереть от голода. В начале 1067 года англичане начали понимать, сколь незначительна их роль в обществе, устроенном на нормандский манер, и как ничтожны они сами в глазах прочих хищных чужаков, на поддержку которых опирался король Вильгельм. Когда они это осознали, восстание стало неизбежно. Но провал мятежей (когда они начались) сам по себе привел к усилению господства нормандцев, поскольку земли мятежников были изъяты и перешли в руки нормандских баронов.

Обиду, нанесенную англичанам, усугубили попытки нормандских рыцарей жениться на вдовах и дочерях погибших или изгнанных тэнов. Нормандцы пытались с помощью подобных браков как-то обосновать свои права на земли тех, кого они называли «предшественниками» (тем самым претендуя на роль наследников умерших или уехавших на чужбину англичан). Такого рода практика возникла вскоре после коронации Вильгельма и существовала в правление трех нормандских королей. Так, Жоффруа де Ла Герш женился на Эльфгифу, сестре тэна Леофвине Дитяти, сына Леофвине, владевшей землями в Уорикшире, Лестершире и Линкольншире. Ричард Ювенис женился на вдове Алвине, герефы Ноттингемшира. Епископ Вульфстан Вустерский отдал дочь своего бывшего тэна Силгрефра из Крума в жены одному из своих рыцарей вместе с землей, которая перешла к ней по наследству. Рыцарь по договору должен был содержать и мать жены. Даже если надел, находившийся во владении женщин или попросту отнятый у исконного владельца, являлся церковной собственностью (и в прежние времена отдавался в держание на срок от одного до трех поколений), когда подходил срок возобновления договора, вдовам и сиротам оставался лишь жалкий клочок земли, и церкви приходилось принимать нового нормандского держателя — и, как правило, навсегда.

Возможно, некоторые из женщин вступали в брак с нормандцами более или менее добровольно, но отнюдь не все. Ордерик Виталий рассказывает, что «благородные девы подвергались оскорблениям низкородных людей и оплакивали свой позор, который причинили им эти мужланы». Он добавляет, что некоторые предпочитали умереть, чем жить, снося такие притеснения.[180] Архиепископ Ланфранк в одном из своих писем упоминал о том, что некоторые женщины уходили в монастырь и принимали постриг «не из любви к монашеской жизни, но из страха перед французами», чтобы избежать ненавистного им замужества. Ланфранк в итоге объявил своей архиепископской властью, что постриг, принятый при подобных обстоятельствах, не является добровольным, и «монахини поневоле» могут покинуть монастырь, если таково будет их желание.[181] Англичане жаловались, что насильственные браки означают «захват английского наследства». Протесты англичан основывались на законах прежних королей. Так, в кодексе законов Кнута (Кнут II, ар. 74) говорилось «ни одна женщина или девица не должна быть принуждена к браку с тем, кто ей неприятен, или отдана замуж за деньги».[182]

По-видимому, большую часть дарений король Вильгельм не фиксировал письменно, а говорил что-то вроде «Я дам тебе землю такого-то. Иди и возьми ее». По свидетельству Уильяма Мальмсберийского, крепости и башни передавались нормандским лордам на словах. Юридически они получали те же права в своих земельных владениях, что и предыдущие владельцы-англичане (нормандцы называли их «предшественниками»).[183] Что это означало, видно на примере передачи трех маноров, составлявших часть фьефа Жоффруа де Мандевиля, Эдо, королевскому стольничему: новый владелец принял земли «с теми же правами, какие имел в них Эсгар Конюший в правление короля Эдуарда, а именно: sake and soke, toll and team, and in fangen the of,[184] как и было при Жоффруа де Мандевиле». Эта древнеанглийская формула определяет права на владение и юрисдикцию, право на взимание пошлины за торговлю на рынке и право повесить вора, пойманного с поличным, — другими словами, права английского тэна в его землях.

По свидетельству Вильгельма из Пуатье, король Вильгельм, пока он был в Англии, держал в узде своих воинов. Им было велено воздерживаться от насилия в отношении английского населения, особенно женщин, и прекратить грабежи, а также «им запретили бесстыдные развлечения со срамницами». Нарушителей должны были карать специальные суды; Вильгельм назначил судей, «чтобы внушить страх войску».

Он запретил своим людям пить в тавернах, потому что попойка могла перерасти в драку и кровопролитие. Это было проявление и разумного эгоизма со стороны короля: он не мог позволить себе ослабить контроль над собственной армией. Вильгельм прекратил разбой, кражи и прочие «злые дела» в отношении мирных жителей и предоставил купцам свободный доступ в порты и на дороги. Однако епископ Одо и Вильгельм Фиц-Осберн оказались менее строги, и в отсутствие короля дисциплина в войске существенно ослабла.

Многие англичане были готовы поддержать Вильгельма, в особенности в среде духовенства. Перечни «Книги Страшного суда» для разных областей начинаются с указания земель, принадлежащих церкви, — наглядное свидетельство того, насколько преуспели епископы и аббаты в сохранении своих владений. Добились они этого тем, что признали власть нормандского короля и верно ему служили. Ордерик Виталий обвиняет некоторых из них (а заодно и некоторых представителей светской знати) в том, что они «жаждали высокого положения», и говорит, что они «бесстыдно угождали королю», чтобы сохранить свою должность епископа, настоятеля, прево, архидиакона или декана. Некоторых толкало на это желание реформировать церковь по образу европейской.[185] На самом деле лишь один епископ, Этельвине Даремский, присоединился к бунту. Что касается светской знати, то их постиг крах: побежденные, они теперь полностью зависели от милостей короля. В битве при Гастингсе погибло около 200 королевских тэнов и еще около двух тысяч тэнов среднего ранга. Их места заняли 180 крупных баронов со своими вассалами-рыцарями.

На правах законного преемника короля Эдуарда, будучи должным образом коронован и помазан на царство, Вильгельм держал в своих руках раздачу земель, используя прежний английский обычай и собственную власть, чтобы объявлять людей вне закона и отнимать у них земли. Таким образом ему удалось избежать серьезных бунтов на первых этапах установления своей власти. Он раздавал целые группы угодий небольшой кучке избранных — к примеру, епископу Одо, Роберту де Мортену, Вильгельму Фиц-Осберну — и жаловал графства своим английским сторонникам вроде Ральфа Конюшего, которому досталась Восточная Англия.

Возросла важность должности шерифа, особенно после того, как на нее стали назначать нормандцев: они считали статус шерифа аналогом нормандского vicecomes (виконт) и заменили английский термин «скир» своим словом comitatus (county, «графство»). Шерифы стали  ядром нормандской административной системы, тем самым звеном, которое обеспечивало связь между графством и центральной властью. Титул графа был почетным, но не предполагал реальной власти. Нормандцы довольно быстро заместили англичан на всех должностях, не только в результате естественной смены людей по мере того как прежние должностные лица старели и умирали, но и в результате отстранения от власти мятежников. Возникает вопрос: если Вильгельм действительно пытался править как законный наследник Эдуарда, почему взбунтовались англичане? Им было проще, чем современным историкам, судить о том, чего на самом деле стоили обещания нормандского короля.

Ранней весной, в начале Великого поста (21 февраля), король Вильгельм решил, что откладывать поездку в Нормандию больше нельзя. Ему нужно было вернуться отчасти для того, чтобы укрепить свою власть в герцогстве, отчасти для того, чтобы насладиться своим триумфом. Вильгельм из Пуатье пишет, что Завоеватель отбыл из Певенси, где успел принять еще несколько изъявлений лояльности, хотя от кого они исходили, не сказано. Его корабль шел под белыми парусами, знаменующими победу. Желая показать свою власть над англичанами, Вильгельм взял с собой архиепископа Стиганда, Этельнота, настоятеля Гластонбери, Эдгара Этелинга и трех эрлов, Эдвина, Моркара и Вальтеофа, а также многих других влиятельных людей, таких как Этельнот из Кента. Он руководствовался и практическими соображениями: эти люди, по существу, оказались в заложниках и, находясь при короле, не имели возможности подстрекать народ к восстанию, что могли бы сделать, если бы остались в Англии.

Прибыв в Нормандию, Вильгельм предпринял поездку по своему герцогству с помпой, подобающей монарху. Сначала он навестил Кан, преподнеся дары (в дополнение к тем, что ранее выслал из Англии) монастырям и церквям в Нормандии и остальных регионах Франции. Папа Александр уже получил «Воина», боевой стяг Гарольда, сына Годвине. Среди подарков было множество изделий из золота и серебра, богато украшенные облачения, книги в роскошных окладах, усыпанные драгоценными камнями кресты и потиры. Некоторые из этих вещей были изготовлены в январе того же года, когда Вильгельм отправил послание своей жене Матильде, в котором, без сомнения, предупредил ее о своем скором приезде.

Итак, на Пасху, 8 апреля, Вильгельм был в Фекане, где обычно праздновали Пасху герцоги Нормандии. В день апостола Иакова, 1 мая, в присутствии Вильгельма была освящена церковь Девы Марии и святого Петра в Диве; а спустя два месяца, 1 июля, состоялось освящение церкви Жюмьежского аббатства. Первого мая король выпустил несколько указов «для всеобщего блага», чтобы восстановить в Нормандии мир, то есть закон и порядок. Приора Ланфранка (которого Вильгельм, возможно, уже тогда предполагал назначить на место архиепископа Кентерберийского) отправили в Рим для получения папского паллия — не для себя, а для Иоанна Авраншского, которого Вильгельм сделал архиепископом Руанским. Ланфранк, несомненно, извлек выгоду из своего пребывания в Риме: вернулся он в сопровождении папских легатов.

Нормандские хронисты восхваляют Вильгельма, который своими указами восстановил и укрепил порядок в Нормандии, прославляя его как мудрого законодателя и умелого правителя. В грамотах, выпущенных в Нормандии, Вильгельм хвастливо именуется «герцогом нормандцев, который завоевал королевство Англии», а также «повелителем Нормандии, который стал по праву наследования василевсом (Basileus) англичан». Все эти хвалы и самовосхваления заставляют предположить, что не все было так гладко в Нормандии, как хотелось бы ее герцогу. В сущности, ему пришлось провести в герцогстве полгода, укрепляя свой авторитет. Возможно, таким образом он хотел продемонстрировать прочность своей власти над Англией, поскольку спешное возвращение намекало бы на шаткость его позиций. С марта по декабрь Англия была оставлена на попечение Одо из Байё и Вильгельма Фиц-Осберна. Они несли ответственность за королевство, фактически разделенное на две части — ту, где хозяйничали нормандцы, и ту, где власть по-прежнему находилась в руках английских эр-лов, которые (во всяком случае, на словах) представляли короля. Эта вторая область занимала две трети страны. Эдвин все еще оставался эрлом Мерсии, а его брат Моркар — эрлом Йоркшира (хотя в некотором смысле находился под контролем Эдвина), о чем свидетельствуют разнообразные адресованные им предписания. Эрл Вальтеоф сохранил свое эрлство с центром в Хантингдоншире, а Копси (бывшего соратника Тости) король отправил в Нортумбрию. Дальше к северу правил Госпатрик, сын Малдреда, обосновавшийся в Бамбурге. Но в землях, которыми ранее правили Гарольд и его братья, новых властителей не было, хотя Ральфу Конюшему, по-видимому, подчинялись Норфолк и Саффолк.

Епископ Одо и Вильгельм Фиц-Осберн несли особую ответственность за занятые нормандцами территории Англии: Одо — за области к югу от Темзы, Фиц-Осберн — за земли к северу от нее, между Херефордширом и Хартфордширом, вкупе со всей Восточной Англией. Дувр находился под надзором Гуго де Монфора, надо полагать, к большой досаде графа Эсташа Булонского. Гастингс достался Амфруа де Тилёлю, шурину могущественного нормандского аристократа Гуго де Гранмениля. Сын Гуго, Роберт, посланный в Англию ко двору короля Эдуарда на воспитание, теперь должен был получить должность кастеляна; нам он известен как Роберт Рудланский. Считается, что он был при Эдуарде оруженосцем или, что более вероятно, просто королевским пажом. Самому Гуго де Гранменилю достались Винчестер и Хэмпшир. Таким образом, даже там, где английские конюшие и герефы оставались при своих должностях, они оказались под властью нормандских сеньоров. Новый аббат Ившема, Этельви, снискал со временем расположение Вильгельма; возможно, ему уже тогда вверили правление в западном Мидлендсе.

Итак, отдав, как он считал, все необходимые распоряжения для поддержания порядка в завоеванной стране на время своего отсутствия, король Вильгельм отправился в Нормандию. Он прибыл туда задолго до Пасхи 1067 года (8 апреля) и пробыл в герцогстве семь месяцев. Часть нормандских рыцарей также решила вернуться домой — возможно, некоторые из них отбыли вместе с королем. Кое-кому нашлась замена — например, в Англию отправился Рожер Монтгомери. Среди тех, кто возвратился домой, были Гилберт де Оффре и пуатевинский сеньор Эмери де Туар. Потери нормандцев в битве при Гастингсе были велики, и заменить вернувшихся оказалось не так-то просто, поэтому Вильгельм уже начал нанимать в свое войско англичан.

В отсутствие короля в Англии продолжалось строительство замков. В Лондоне уже строился не только королевский замок (Тауэр, который позже Вильгельм перестроил в камне), но и еще один, у реки, Бейнардскасл, и еще один — к северу от города, в Монфише. Но как только корабль Вильгельма отчалил от берега, Фиц-Осберн распорядился строить новые крепости, вероятно, получив на это позволение короля. Королевский замок построили в Винчестере, и Фиц-Осберн лично занялся строительством замка в Норвиче и далее, до своего отъезда из Англии в 1071 году, построил замки вдоль границы с Уэльсом в Беркли, Чепстоу, Клиффорде, Монмуте и Уигморе, а заодно перестроил замок Эвиас Харольд (названный в честь сына Ральфа, эрла Херефорда). Как пишет Ордерик Виталий, Фиц-Осберн «отправился… вместе с Готье де Ласи и другими могучими воинами в поход против воинственных валлийцев». Многие нормандские бароны строили собственные крепости. В Англосаксонской хронике с горечью говорится, что «нормандцы строили повсюду замки и терзали несчастных людей, так что с тех пор все становилось все хуже и хуже. Будет хороший конец, когда Господь пожелает!».[186] «Несчастные люди» страдали не только от того, что их притесняли жившие в замках воины, но и потому, что должны были участвовать в строительстве. Эта повинность казалась особенно унизительной; англичане, как пишет Ордерик Виталий, «скорбели о своей утраченной свободе».[187]

Довольно скоро в юго-восточной части Англии были построены замки, защищавшие устья всех основных рек Сассекса. Каждый замок стал ядром крепостного комплекса (castlery, от castle — «замок»), контролировавшего окрестные территории, с которых в замок поступали припасы. В castlery входили фьефы, пожалованные рыцарям. В Ла-Манше стояли корабли, обеспечивавшие надежную связь между замками и землями их нормандских хозяев в герцогстве.

Большую часть распоряжений такого рода Вильгельм отдавал устно, и у нас нет надежных свидетельств того, каким образом и на каких условиях раздавались земли и полномочия. До нас дошло несколько указов и еще меньшее количество грамот, фиксирующих пожалование фьефов. «Книга Страшного суда» свидетельствует, что хотя передача некоторых владений была подтверждена «королевским указом с печатью», другие распоряжения были объявлены королевскими должностными лицами без письменных подтверждений. Однако в ней говорится также, что зачастую земли просто захватывались, и свидетели, дававшие показания, заявляли, что не видели ни указа, ни печати и не слышали слов королевского уполномоченного.

Вернувшись в Нормандию, король Вильгельм послал в Англию новых отборных воинов; как пишет Вильгельм из Пуатье, «в замках он поставил толковых сенешалей, которых привез из Франции, в чьей верности он не сомневался, так же как и в их умениях, а также разместил там великое число людей и коней». Говорится, что этим сенешалям король «отдал богатые фьефы, за которые они согласились бы переносить тяготы и опасности» (возможно, это намек на то, что не все в Англии было так спокойно, как казалось). Как утверждал Уильям Мальмсберийский, король Вильгельм сказал своим людям, что те будут «хозяевами крепостей и башен». Таким образом, нормандцы оставили в Англии неизгладимый след своих завоеваний.

Епископа Одо и графа Вильгельма Фиц-Осберна Вильгельм из Пуатье называет верными слугами своего повелителя, короля Вильгельма; им в свою очередь, верно служили их кастеляны. Но некоторые источники представляют иную картину, говоря о жестокости и своеволии нормандских сеньоров. Ордерик Виталий противопоставляет времена, когда король Вильгельм правил лично, произволу его горделивых наместников, пренебрегших повелениями короля и притеснявших народ. Они позволяли рыцарям покушаться на женщин и собственность англичан и не предпринимали никаких попыток возместить ущерб. Именно такие «злые дела» Вильгельм пытался пресечь в своей Нормандии. Ордерика так ужасают эти беззакония, что он, используя в качестве источника сочинения Вильгельма из Пуатье, вполне намеренно опускает большую часть панегириков, которые поет Вильгельму нормандский хронист, и излагает собственную версию событий.

Наместники короля держали свои территории в подчинении скорее силой, нежели дипломатией. Некоторые из их рыцарей, по словам Ордерика, «хорошо правили на своей земле; другие же своевольно отягощали народ повинностями», и англичане «стонали под нормандским игом», страдая от тирании гордых нормандских сеньоров, пренебрегшими наказами короля. «Люди мелкие, назначенные отвечать за небольшие замки, притесняли окрестных жителей, налагая постыдное бремя». Епископ Одо и Вильгельм Фиц-Осберн, как отзывается о них Ордерик, «раздувшись от гордости, не хотели прислушаться к разумным сетованиям англичан или вершить справедливый суд. Когда их рыцари были виновны в грабеже или насилии, они защищали их и лишь с большей жестокостью вымещали гнев на тех, кто жаловался на причиненные лютые обиды». Нормандцы разбогатели сверх меры на добытых чужими руками трофеях, пользовались данной им властью во зло и «безжалостно убивали местных людей, словно бич Божий».[188] Все это вынуждало англичан искать любые способы стряхнуть это непривычное и непосильное ярмо.

Одна из проблем состояла в том, что уже на этом раннем этапе, несмотря на общее стремление нормандцев держать как можно большее число конных и пеших воинов постоянно в своих свитах, чтобы обеспечить себе необходимую защиту, некоторые уже начали дробить свои земли (иногда рассыпанные по семи разным областям) на фьефы, чтобы раздать их тем, кто им служил. Держатели фьефов были обязаны нести военную службу в войске сеньора, когда сеньор — или сеньор сеньора, король, — в этом нуждался. Люди, стоявшие на более низкой социальной ступени, могли заслужить свой фьеф в форме «сержантерии»: такая форма держания земель была доступна тем, кто не имел возможности получить звание рыцаря.

Примером могут послужить действия Этельхельма, настоятеля монастыря Абингдон. Он раздавал земли в качестве ленов от монастыря и каждому объявлял, какие обязательства возлагаются на него за держание земли». Таким образом он жаловал «земли, которые принадлежали людям, называвшимся тэнами, убитым при Гастингсе».[189]

Во время отсутствия короля на территориях, не подчиненных нормандцами полностью, начали проявляться первые очаги сопротивления. Перед отъездом в Нормандию король поставил Копсиге, бывшего соратника эрла Тости, властителем отдаленных областей Нортумбрии (Вильгельм явно не доверял эрлу Моркару). Копсиге с готовностью согласился на это и, как уверяет Вильгельм из Пуатье, «во всем поддерживал короля и был с ним единодушен». Узнав об этом назначении, нортумбрийцы поняли, что король Вильгельм вряд ли будет обращаться с ними лучше, чем некогда обращался эрл Тости. Они справедливо полагали, что королевский ставленник прибудет для сбора гельда, установленного на рождественском собрании королевского двора, поскольку на этом собрании Копси наверняка объявил, что знает, как собрать деньги. Возможно, он предложил завысить размер подати, якобы, чтобы с гарантией получить требуемую сумму, а на самом деле намереваясь собрать все по максимуму и присвоить разницу. Гельд составлял как минимум 2 шиллинга с гайды, возможно, больше. Но Копсиге не мог опереться на поддержку нормандцев: те ждали, что он будет использовать собственные связи, чтобы упрочить свое положение. Его соратники-северяне старались убедить его «покинуть чужеземцев»; когда же этот замысел провалился, настроили нортумбрийцев против него. Копсиге с самого начала совершил глупость: он изгнал Осульфа Бамбургского (похоже, что у него были свои счеты с Осульфом, которого он считал одним из виновников изгнания эрла Тости), и Осульф, естественно, собрал к себе своих сторонников (которых нормандцы считали просто изгоями). Спустя 5 недель после его назначения, 11 марта 1067 года, когда Копсиге пировал в Ньюберне на реке Тайн, его дом окружили Осульф и его воины. Копсиге удалось бежать и спрятаться в церкви, но Осульф поджег ее. Копсиге отрубили голову, а его спутников поубивали, когда они пытались спастись из пламени.[190]

Естественно, это никак не повлияло на положение нормандцев на юге Англии. Там причиной первых мятежей стали бесчинства королевских наместников. Первым взбунтовались жители Херефордшира, затем кентцы; вероятно, именно они больше других пострадали от чужеземцев.

Жителей Херефордшира поддержали валлийцы, чьи правители Бледдин и Риваллон в 1066 году признали над собой власть короля Гарольда. Самый могущественный тэн в тех краях, Эдрик, прозванный Диким, так и не покорился до конца нормандцам (Ордерик утверждает обратное, но его хронология не верна) и, возможно, признал власть Вильгельма лишь на словах. Эдрик взялся за оружие, потому что его соседи-нормандцы, получившие свои земли еще во времена короля Эдуарда, — Ричард Фиц-Скруп и Осберн Фиц-Ричард — совершали набеги на его владения. Последовав примеру Эльфгара, эрла Мерсии, который в 1050-х годах был несправедливо изгнан из своих земель, тэн объединился с валлийцами и 15 августа[191] выступил в поход против завоевателей во главе своих людей и войска валлийцев. Они дошли до реки Лугг возле Леоминстера (это был привычный маршрут валлийских вторжений на английскую землю, именно там проходит ров Оффы)[192] и осадили замок Херефорд. Удовлетворив, таким образом, свою гордость и показав, кто хозяин этих мест, Эдрик отступил. Следует заметить, однако, что ему не удалось взять приступом замок. Тем не менее, нормандские рыцари предпочли переждать бурю внутри крепостных стен: они не могли противостоять легковооруженным всадникам с валлийских холмов. Тяжелая конница, которую использовали нормандцы, была плохо приспособлена для гористых местностей, и рыцари даже не попытались преследовать Эдрика и его людей, возвращавшихся домой, в холмы.

В Кенте все было по-другому. Там бунтовщики решили искать поддержки у графа Эсташа Булонского (вероятно, сочтя, что черт знакомый лучше черта незнакомого). Они напали на город Дувр и Дуврский замок. Граф и сам не ладил с Вильгельмом, поскольку — по крайней мере, по мнению графа — полученное им вознаграждение не соответствовало его заслугам; кроме того, Эсташ был разочарован, что ему не отдали Дувр (что позволило бы ему контролировать оба конца водного пути через пролив).

Было условлено, что граф приведет в Дувр корабли с вооруженными воинами и объявит себя хозяином замка. Мятежники воспользовались тем, что ни епископа Одо, ни Гуго де Монфора (наиболее влиятельного нормандского светского аристократа в графстве) в Кенте не было: они отправились по каким-то делам в земли к северу от Темзы. Эсташ успешно высадился в Дувре, где к нему присоединились отряды кентцев. Возможно, они надеялись, что им на помощь придут жители других графств, если только удастся продержать замок в осаде несколько дней. Но гарнизон оказал более яростное сопротивление, чем рассчитывали мятежники; к воинам присоединились горожане, недолюбливавшие графа Эсташа.[193]

Мужество изменило графу, и он отступил к своим кораблям. Когда гарнизон крепости двинулся в контратаку, Эсташ решил, что епископ Одо или де Монфор неожиданно вернулись из отлучки. Он и его люди ударились в бегство при одном упоминании имени Одо, понеся при этом тяжелые потери: отступая, многие попадали со скал. Эсташ спасся, позорно сбежав с поля боя на корабле; при этом его nepos (племянник, сын или другой родич мужского пола) попал в плен. Епископ Одо и Гуго де Монфор тем временем возвратились в Дувр и довершили разгром мятежников.

На фоне всех этих событий англичане-изгнанники, особенно те, кто бежал во Фландрию или Данию, пытались заручиться поддержкой местных властителей — датского короля Свейна Эстридсена или германского императора. Бывший кормчий короля Эдуарда, Эдрик, отправился в Данию, как и многие другие знатные люди, чтобы просить помощи в возвращении своих земель. Но король Свейн отделался одними обещаниями, предпочитая наблюдать за развитием событий, и в результате упустил свой шанс сделать решающий ход.

Затем, к несчастью для нортумбрийцев, Осульф, убивший Копсиге и теперь называвший себя эрлом, сам был убит разбойником.

До той поры наместникам короля, епископу Одо и Вильгельму Фиц-Осберну, удавалось поддерживать в стране порядок. Но теперь начались волнения в западных областях, особенно в Эксетере, где недовольные горожане готовили мятеж и попытались объединиться с другими западными английскими городами, чтобы помешать распространению нормандского влияния.

Именно в этот момент король Вильгельм наконец решил покинуть Нормандию, отплыв из Дьепа в день Святителя Николая, 6 декабря 1067 года. Он прибыл в Уинчелси в тот самый день, когда сгорел кафедральный собой Кентербери. (До сих пор неясно, произошло ли это случайно, поскольку в те времена, когда церкви строились в основном из дерева и освещались свечами и лампами, пожары не были редкостью, или то была «счастливая случайность», благодаря которой стало возможно начать строительство собора в романском стиле.) Вернувшись, король Вильгельм «немало старался всех умиротворить», проявив особую любезность в обращении с приближенными-англичанами.

Король собрал совет на середину зимы,[194] на котором судил мятежников, в том числе — за глаза — графа Эсташа. (Графу удалось вернуть себе расположение короля к концу 1068 года, отчасти благодаря beneficia, то есть дарам, призванным смягчить гнев Вильгельма.) Возможно, именно на этом совете король отдал епископство Дорчестерское Ремигию Феканскому, которого затем посвятил в сан, несмотря на сомнительность его собственного положения, архиепископ Стиганд; судя по этому факту, Вильгельм еще не был готов обойтись без него. Стиганд, будучи епископом, мог проводить рукоположение, но у него формально не было права юрисдикции в кентерберийском диоцезе. В этом праве ему отказывали все папы, начиная с 1052 года, за исключением отвергнутого кардиналами антипапы Бенедикта X.

После смерти Копсиге и Осульфа крайняя северная часть Нортумбрии, называемая Берницией, осталась без правителя. Вильгельм отправил туда Госпатрика, сына Малдреда из дома Бамбурга, потомка эрла Вальтеофа I и эрла Утреда.

Симеон Даремский утверждает, что Госпатрик попросту купил свой пост у Вильгельма во время рождественского собрания двора, очевидно, заявив, что сможет обеспечить сбор гельда. В течение нескольких лет, до того, как принять участие в восстании, он будет частым гостем при королевском дворе и закончит свои дни в весьма удачном изгнании, среди приближенных короля Малькольма на правах эрла Данбара.

Английские бунтовщики все еще вели бесплодные переговоры с королем Свейном, надеясь убедить его послать войско в Англию: интуитивно они понимали, что им не удастся выдворить нормандцев лишь своими силами, без помощи извне. Так, в 1068 году настоятель монастыря Святого Августина в Кентербери Этельсиге отправился в Данию с подарками и пробыл там два года, испытывая свой дар убеждения на датском короле. Другие люди пытались привлечь на свою сторону могущественного архиепископа Адальберта Бременского, надеясь, что тот сумеет повлиять на короля Свейна.[195] Но датский король не предпринимал никаких действий до 1070 года и выступил, когда возможность для успешного вторжения была уже упущена, впрочем, с немалой выгодой для себя. Что до настоятеля Этельсиге, то он лишился поддержки не только короля Вильгельма, но и собственных монахов. В 1070 году он был изгнан и снова отправился в Данию. Монахи негодовали, что монастырские земли достались нормандцам, и винили в этом своего настоятеля. Все попытки аббата воспротивиться изъятию земель лишь раздражали короля Вильгельма и привели к тому, что Этельсиге объявили вне закона. Как ни странно, он сумел умилостивить короля, и в 1080 году тот позволил ему вернуться в Англию на том условии, что вместо монастыря Святого Августина он удалится в Рамси.[196]

Юго-западные земли, в частности Девон и Корнуолл, до этого момента так и не признали власть Вильгельма. Эти области были оплотом семейства Годвине, хотя немногие их жители участвовали в битве при Гастингсе — возможно, потому, что битва состоялась и была проиграна до того, как они успели откликнуться на призыв Гарольда. Вдова эрла Годвина, Гюта, жила в Эксетере, который в те времена по значению стоял почти наравне с Лондоном, Винчестером и Йорком.

Жители Эксетера посвятили большую часть 1067 года подготовке восстания. Они укрепили городские стены и набрали воинов на окружающей территории. Они даже обратились за помощью к чужеземным купцам; в том числе при их пособничестве западные города начали сплачиваться в некое подобие союза: эксетерские горожане убеждали соседей «объединиться и напрячь все силы в борьбе против чужеземного короля», хотя в итоге из их попытки ничего не вышло. Когда король Вильгельм прибыл на юго-запад страны в начале 1068 года, тэны из Дорсетского скира подчинились ему без сопротивления; их примеру вскоре последовали жители городов, расположенных далее на запад. Но эксетерцы отказались идти на примирение, заявив, что будут продолжать нести повинности и платить подати, как и во времена короля Эдуарда, но не впустят в свои стены нормандского короля. Вильгельм решил, что так этого оставить нельзя, и привел к Эксетеру свои войска, чтобы проучить непокорный город. Он стремился максимально укрепить свою власть, каждый город и каждая крепость, где он ставил нормандский гарнизон, должны были ему повиноваться. Однако он знал, что пограничные зоны его королевства с точки зрения нормандцев по-прежнему оставались землей варваров.

В конце 1067 года, 6 декабря, король Вильгельм возвратился в Англию. Он отплыл из устья реки Дьеп близ Арка морозной ночью, в пред-полуночную вахту, воспользовавшись южным ветром. Плавание было нелегким, но на следующее утро король благополучно сошел на берег в Уинчелси. Теперь главной его задачей было разрешить ситуацию, возникшую из-за деспотичного правления его регентов, Вильгельма Фиц-Осберна и епископа Одо из Байё. Ордерик Виталий и Вильгельм Жюмьежский указывают, что до короля дошли «недобрые вести», подразумевавшие, что «нормандцев ждет погибель от рук злонамеренных англичан», которых поддержат датчане и прочие варварские народы. Ходили слухи, что англичане собираются внезапно напасть на завоевателей следующей весной во время Великого поста, когда нормандцы будут замаливать грехи в церкви. По-видимому, группа наиболее влиятельных жителей Эксетера самовольно приняла решение бросить вызов нормандскому королю.

Эксетерцы не были единодушны в своем отношении к нормандскому правлению. Горожане разделились на две группы, одна из которых была готова примириться с королем, а другая, вдохновляемая, вероятно, родичами и сторонниками Поты, вдовы эрла Годвине, призывала к мятежу, возможно считая, что отступать уже слишком поздно. В декабре 1067 года группа мятежников бросила вызов королю, заперла ворота города и приготовилась дать отпор. Горожане категорически отказались приносить клятву верности королю Вильгельму (хотя другие города, восточнее Эксетера, подчинились) и пообещали лишь платить ту же самую подать, которую они платили раньше королю Эдуарду, стремясь таким образом сохранить свои исконные права. Их возмущение вполне могло быть вызвано размером гельда, который потребовал король в начале 1067 года. «Книга Страшного суда» сообщает, что при короле Эдуарде одной из привилегий Эксетера было освобождение от уплаты гельда, «кроме как в годы, когда его платили Лондон, Йорк и Винчестер, а равен он был полумарке серебром тэнам за службу».[198]

Король подошел к Эксетеру в начале 1068 года, отпраздновав Рождество в Лондоне, где он был «милостив к английским епископам и магнатам… стараясь всех умиротворить». Вильгельм с готовностью удовлетворял просьбы, с которыми обращались к нему придворные; по едкому замечанию Ордерика, подобные милости «часто возвращали к престолу тех, чья верность не была тверда». Что касается эксетерцев, то они сказали вот что: «Мы не желаем ни приносить присяги, ни впускать [короля] в наш город, но мы заплатим ему столько, сколько велит платить старый обычай».[199] Разгневанный король Вильгельм ответил, что не привык общаться со своими подданными на подобных условиях, и начал готовиться к нападению.

Однако это была лишь одна из забот короля. Во время его пребывания в Нормандии был издан статут о покаянии — на пасхальном собрании королевского совета была наложена епитимья на нормандцев, лишавших жизни или покалечивших людей во время вторжения. Все, кто знал, что они убили кого-то в сражении при Гастингсе, должны были исполнить годичную епитимью за каждого убитого. Если воин не помнил, скольких он убил, он должен был посвящать покаянию один день в неделю до конца жизни либо же искупить свой грех, построив церковь. Вероятно, этим объясняется тот факт, что множество «домовых» церквей было построено именно в годы правления Вильгельма. В статуте о покаянии завоевательная кампания разделялась на три этапа. Первый охватывал период от высадки до окончания битвы при Гастингсе, второй включал промежуток времени до коронации, а третий относился ко всему периоду с того момента, как Вильгельм стал королем.

Первые два этапа определялись как период открытой войны, и епитимьи за кровопролитие в это время были менее строгими, поскольку убийство или нанесение раны противнику в ходе военных действий считались менее тяжким грехом. Третий этап, последовавший за коронацией, уже считался мирным, и виновных наказывали строже, если только — и это показательно — их жертвы не оказывали сопротивления власти короля.[200] В этом случае они считались бунтовщиками против законной королевской власти, так же как те, кто сражался против Вильгельма при Гастингсе, рассматривались как противники законного наследника короля Эдуарда! Вильгельм из Пуатье прямо говорит, что Вильгельм «усмирял тех, кто восставал против него, ибо те, кто бунтует против своего короля, заслуживают смерти». Вильгельм хотел наглядно показать, что лояльными подданными в его глазах являются только те, кто принял его власть и выкупил обратно свои владения; те же, кто противился, становились мятежниками, лишались всего своего имущества и возможности оставить наследство своим детям.[201] Поразительно, каких высот достиг Вильгельм в казуистике. Смысл его послания ясен: или смирись, или лишишься всего. Неудивительно, что часть эксетерцев хотела подчиниться.

Вильгельм выступил из Лондона в начале января 1068 года; города по пути его следования на юго-запад Англии с готовностью его принимали. По пути люди Вильгельма разрушили Дорчестер и Бридпорт. Оба эти города вполне могли быть союзниками Эксетера. Годрика, настоятеля Уинчкомба, лишили его должности и бросили в темницу в Глостере, а сам монастырь был разграблен. Позднее его передали на три года Этельви, аббату Ившема, а затем в Уинчкомб поставили настоятеля из Нормандии.

И все же король Вильгельм призывал своих нормандцев «быть начеку каждую минуту», потому что люди, жившие в пограничных районах Англии, как пишет Ордерик Виталий, даже королю Эдуарду подчинялись лишь тогда, «когда это их устраивало». Он планировал пройти маршем до Эксетера и окружить его. Военные действия в северо-западной Европе XI века обычно представляли собой череду осад; нормандцы, привычные к такой войне, искусно использовали осадные машины, такие как осадные башни и баллисты. Они также применяли механизм под названием tormentum, разновидность катапульты.

Прибыв к Эксетеру, король в сопровождении эскорта из пятисот рыцарей объехал окрестности, чтобы изучить рельеф и осмотреть городские укрепления. Воины Вильгельма, желая произвести впечатление на своего господина, совершили несколько неподготовленных вылазок, понеся при этом тяжелые потери. Нормандцы страдали также и от выдавшихся в ту зиму необычных холодов. Король вел непрекращающиеся атаки, чтобы согнать жителей города с крепостных стен и затем подвезти осадные орудия. Но защитники Эксетера не теряли бодрости; один из них даже насмехался над нормандцами, сняв штаны и повернувшись к ним голым задом.

Однако не всё в городе шло благополучно. Некоторые тэны, боявшиеся потерять свои дома и земли, располагавшиеся вне города, ратовали за примирение. Они даже отправили нормандцам заложников, как того и требовал Вильгельм. Одного из заложников король ослепил, а другого повесил в виду городских стен. Этот пример нормандской жестокости лишь укрепил боевой дух мятежников. Король Вильгельм отдал обычные распоряжения, войско окружило город и осаждало его 18 дней.

И все же спустя без малого три недели призывавшие к миру возобладали над теми, кто хотел продолжать сопротивление. Они предложили условия сдачи и распахнули ворота перед королем. Как это ни удивительно, Вильгельм решил показать себя милостивым монархом — возможно, желая тем самым призвать на свою сторону как можно больше англичан. Он не принял мер, даже когда до него дошли слухи об оскорблениях и дурном обхождении, которым подверглись его рыцари, пытавшиеся укрыться от бури в городском порту. Вероятно, король решил, что города, расположенные западнее Эксетера, увидев его милосердие, скорее пойдут на примирение. Он позволил горожанам сохранить прежние обязательства перед короной и прежние размеры подати и не стал наказывать мятежников.[202]

Прямых свидетельств сохранилось мало, но судя по тактике короля Вильгельма в подобных случаях, он действительно мог заявить, что согласен сохранить прежние подати и что в случае быстрой сдачи расправы не последует. Тем не менее, Ордерик указывает, что он выстроил замок, известный под названием Ружмон (его ворота сохранились по сей день), — как указывает «Книга Страшного суда», чтобы расчистить место для замка, «когда в Англию пришел король», было снесено сорок восемь домов. Замок Ружмон располагался в северном углу древней городской стены, выстроенной еще во времена римского владычества; он был передан под командование Бодуэна де Мёля (брата Ричарда Фиц-Гилберта и сына Гилберта, графа Брионна), которому полагалась треть от годовой подати в восемнадцать фунтов. Некоторое время Бодуэн был шерифом Девона и правил всем Корнуолльским полуостровом, на который ранее не ступала нога ни одного нормандца. Великодушие короля Вильгельма окупилось: эксетерцы даже защищали город и замок от собственных соотечественников, когда в том самом же году на них напали сторонники сыновей Гарольда. Весь Девон покорился завоевателю без борьбы; поход через Корнуолл, где он ни разу не встретил сопротивления, должно быть, потешил гордость Вильгельма. В тот же период власть нового короля признали Глостер и Бристоль. Гюта, вдова Годвине, и «жены прочих добрых людей» бежали (возможно, ей позволили сделать это, чтобы не иметь дела со столь одиозной пленницей) и укрылись на острове Флэтхольм в Бристольском заливе. Ее бегство может свидетельствовать о том, что она принимала участие в подготовке мятежа. Страх овладел Англией; примерно в это же время аббат Эгфрит Сент-Олбанский укрывался в монастыре Или. Составитель Илийской книги (Liber Eliensis),[203] видимо, подразумевает, что архиепископ Стиганд в ту пору также находился в Или и оставил там часть своих сокровищ. Похоже, что тогда же после недолгого сопротивления сдался нормандцам Оксфорд.

Как показывают последующие неудачные вспышки бунтов на юго-западе страны, король Вильгельм с этого момента надежно контролировал западный регион. Попытка сформировать союз городов для оказания отпора королю, участие Гюты и позднейшие вторжения сыновей Гарольда могут навести на мысль, что все эти действия должны были стать частью более широкого общего восстания; однако если это так, то жители Эксетера поспешили и оказались в одиночестве. Возможно, горожане ожидали поддержки извне, особенно если учесть, что сыновья Гарольда (Годвине, Эдмунд и Магнус), а также Тости, сын Свейна, старшего брата Гарольда,[204] прибыли в Англию летом 1068 года с флотом и войском, которое предоставил им бывший союзник их отца Диармайт мак Маэл-на-м-Бо, король Дублина и Лейнстера.

Король Вильгельм удовлетворился тем, что сумел подавить мятежи в зародыше, и отправился в Винчестер на пасхальное собрание двора; Пасха в тот год отмечалась 23 марта (предельно ранняя дата). Во время празднеств король объявил о своем решении привезти в Англию для коронации свою жену Матильду. Как он и задумал, Матильда приехала и была коронована и помазана на царство в Вестминстере на Троицын день. На пасхальном собрании король Вильгельм торжественно носил корону Англии. Подобные ритуальные демонстрации могущества и престижа королевской власти устраивались «каждый раз, как он бывал в Англии»[205] (что случалось не так уж часто) и, предположительно, на каждый из трех основных праздников — Рождество, Пасху и Пятидесятницу — поочередно в Глостере, Винчестере и Вестминстере. Вполне возможно, что изначальный замысел был именно таков, но у нас мало свидетельств, что подобные церемонии неизменно проводились в соответствии с этим распорядком; мы знаем, что как минимум в одном случае Вильгельм «носил корону» в Йорке.

В любом случае это было эффектное зрелище: король на троне, в роскошном одеянии, со всеми королевскими регалиями, в окружении архиепископов, епископов и аббатов, а также могущественных государственных мужей (как расценивали их авторы XII века). На одной из таких церемоний, вскоре после того, как Ланфранк стал архиепископом Кентерберийским, один «неразумный клирик», не совладав с охватившим его благоговением, воскликнул: «Я узрел Господа! Я узрел Господа!», заслужив прилюдную отповедь от архиепископа, который приказал подвергнуть его порке, надо полагать, за богохульство. О реакции короля Вильгельма источники умалчивают; впрочем, порку он не отменил.[206]

Несмотря на великолепие торжеств по случаю коронации жены Вильгельма, его заносчивость не осталась без возмездия. Вильгельм счел, что в стране достаточно безопасно, чтобы перевезти туда Матильду и ее короновать. На церемонии присутствовали многие видные англичане, однако почти сразу же после коронации последовала череда мятежей, которые грозили утратой власти над королевством, если бы Вильгельм проявил малейшую нерешительность. В конечном итоге они привели лишь к тому, что английская знать окончательно потеряла политический вес и влияние.

Вскоре после коронации королевы до нормандцев дошли известия о брожении среди жителей Мерсии и Нортумбрии. Рукопись «D» Англосаксонской хроники сообщает, что «тогда король прослышал, что люди севера объединились и собираются выступить против него, приди он на север».[207] Силы сопротивления сплачивались вокруг эрла Эдвина (который, кажется, не присутствовал на коронации королевы). Эрла беспокоило строительство замков на его территории, особенно вдоль границы с Уэльсом, где Вильгельм Фиц-Осберн и другие возвели (или возводили в то время) цепь крепостей. Возможно, он досадовал, что всё больше власти переходит в руки Этельви, настоятеля Ившема, активно поддерживавшего нормандцев. Король Вильгельм находил все новые применения талантам этого умного и способного священника, пожаловав ему baillia et justicia (административную и судебную власть) над семью скирами, три из которых лежали в границах Мерсии. Ордерик Виталий говорит, что после формального примирения в Баркинге эрл Эдвин получил в свое распоряжение значительную часть северной Англии, а в будущем — возможность взять в жены одну из дочерей Вильгельма; однако в Мерсии хозяйничали другие, а о браке никто и не вспоминал. По словам Ордерика Виталия, это произошло оттого, что король прислушивался к «бесчестным советам» «завистливых и жадных приближенных» и потому не исполнил своих обещаний, «удерживал при себе девицу», свою дочь, и не дал состояться свадьбе. Мерсийский эрл испытывал на себе все большее давление со стороны Рожера Монтгомери, получившего во владение Шрусбери. В грамоте, составленной в Пятидесятницу 1068 года, Рожер именуется comes, а эрлы Эдвин и Вальтеоф названы duces[208], что подразумевает разницу между нормандским и английским «эрлом».[209] Замок Монтгомери в Шрусбери определенно был построен к 1068 году. И терпение мерсийского эрла лопнуло.

Ордерик пишет, что Эдвин объединился с валлийским правителем Бледином Гвинедским (подобно тому, как его отец, эрл Эльфгар, заключал союз с Грифидом ап Лливелином в правление короля Эдуарда). Король Бледин был союзником могущественного шропширского тэна Эдрика Дикого, который также лелеял планы противодействия Вильгельму. Эрл собрал силы и стал готовить открытый мятеж.

Но подлинный очаг бунта находился в Нортумбрии. Эта провинция и ее знать еще не подчинились Завоевателю. В их землю еще не вошли нормандские войска, и нортумбрийцы, подобно эксетерцам, полагали, что смогут сторговаться с Вильгельмом Незаконнорожденным так же, как в 1065 году они сторговались с королем Эдуардом. Однако ответ Завоевателя был совершенно иным. Рядом с ним не было эрла Гарольда, который бы усмирил его гнев и постарался примирить обе стороны. Поэтому король собрал войско и двинулся из Винчестера на север, через Мерсию. На сей раз поход носил в большей степени военный, нежели церемониальный характер, и по всему пути продвижения войска строились замки.

Согласно Ордерику, первым был построен замок в Уорике, на обрыве над Эйвоном, в черте городских стен. Вал, который местные зовут холмом Этельфледы (поскольку именно Этельфледа, сестра короля Эдуарда Старшего, выстроила Уорикский бург), до сих пор сохранился внутри стен Уорикского замка. Вильгельм назначил кастеляном замка Генриха де Бомона и оставил ему гарнизон, а сам двинулся к Ноттингему. Он прошел мимо Лестера (где, возможно, заложил еще одну крепость, хотя Англосаксонская хроника об этом не упоминает) и начал строительство замка в Ноттингеме.

Напуганные столь быстрым и решительным приближением врага мерсийцы отказались от борьбы; эрл Эдвин вместе со своим братом Моркаром поспешно распустили войско и, покинув свои резиденции, бежали. Для победы над мерсийцами Вильгельму хватило одного лишь строительства Уорикского замка.

В Ноттингеме король оставил в качестве кастеляна еще одного нормандца, Вильгельма Певерела; возможно, именно в тот период Лестершир перешел под контроль Гуго де Гранмениля. Сам Вильгельм затем двинулся к Йорку и вступил в город, не встретив сопротивления: малейшие признаки недовольства исчезали при его появлении. Группа наиболее влиятельных тэнов во главе с видным йоркширским тэном Аркхилем признала власть Вильгельма, отдав ему в качестве заложника сына Аркхиля. Король построил в Йорке замок, на месте которого сейчас стоит башня Клиффорда, и назначил его кастеляном Ричарда Фиц-Ричарда, оставив тому гарнизон из пятисот рыцарей (судя по одному этому факту, угроза была серьезнее, чем указывают источники). Шерифом Йоркшира стал Вильгельм Мале. Возвращаясь на юг, король Вильгельм преподнес дары церкви Святого Иоанна Беверлийского, вероятно в благодарность за свой легкий триумф.

Согласно Жоффруа Гаймару (опиравшемуся, среди прочего, на местные предания Линкольншира), Вильгельм послал в Йорк архиепископа Элдреда, чтобы тот от его имени пообещал жителям Йорка личную безопасность и подтверждение прав на наследное имущество, если те покорятся королю; на самом деле, когда горожане согласились подчиниться, Бастард заключил их в темницу и роздал их земли другим.[210] Король потребовал выдачи заложников, среди которых был Госпатрик, сына Аркхиля. Наказанием за непокорность по-прежнему служили конфискация земель и заточение. Конфискации нормандцы осуществляли жестко и без лишних церемоний.

Было нетрудно установить границы владений богатых тэнов через суды скиров или через гереф или с помощью особых людей, которые должны были на собраниях «сотен» получить свидетельства касательно этих земель. Несомненно, такую информацию могли предоставить лояльные епископы, аббаты и конюшие. Но по «Книге Страшного суда» видно, что установленная процедура получения земли соблюдалась не всегда. Как показали свидетели в 1086 году, Вильгельм Мале, владевший землей в Холдернессе, захватил ее незаконно. По их словам, «они видели, что он владеет и распоряжается [землями], но не видели королевской грамоты или печати, подтверждающей его права». В Норторпе, в Йоркшире, некий Ричард де Невилл держал землю от аббата монастыря Питерборо Турольда (назначенного в 1069 году), «но не имел письменного подтверждения от передачи собственности».[211]

Для Мерсии ситуация была куда более серьезна, чем кажется по источникам, авторов которых больше интересовали события в Йоркшире. Эрлы Эдвин и Моркар не осмелились бросить вызов Вильгельму (возможно, вспомнив разгром, учиненный им королем Харальдом Суровым); их люди, по словам Ордерика Виталия, также не стремились «вступать в битву с неясным исходом». Поэтому они благоразумно предпочли мир войне, а позднее, в том же году, стали снова искать милостей короля и, видимо, их получили, хотя похоже, что король Вильгельм потребовал их постоянного присутствия у себя при дворе. Тем не менее, говоря словами Уильяма Мальмсберийского, еще некоторое время эрлы «возмущали покой лесов тайными нападениями», предпочитая не встречаться с Вильгельмом в открытом бою.

На обратном пути на юг король возвел цепь замков в Линкольне, Кембридже и Хантингдоне, что наверняка вызвало ярость у жителей Фенленда. Линкольнский замок, вероятно, достался Турольду, который позднее, в семидесятые годы, станет шерифом Линкольна. Вильгельм потребовал заложников от «всего Линдси» (часть северного Линкольншира, у реки Хамбер). Строительство замков всегда благотворно влияло на противников Вильгельма, во всяком случае, с точки зрения нормандцев. Крепости, где могли разместиться отряды рыцарей, а также гарнизоны тяжеловооруженных пеших воинов и лучников контролировали местность на многие мили вокруг. Вполне возможно, именно в связи со строительством замка в Линкольне шерифом Линкольншира был назначен Иво Тайбуа, сменивший на этом посту Мэрлесвейна. Хотя местные жители почти не оказали сопротивления, из «Книги Страшного суда» известно, что в 1068 году был разорен город Торкси. Из 212 жителей выжило 102, а 111 домов были уничтожены, что весьма походит на кару за неповиновение. В Кембридже при расчистке места для замка нормандцы снесли 25 домов, вынудив горожан построить новый город на другом берегу реки, подальше от гарнизона.

В Йорке завоеватели в стремлении обеспечить свою безопасность пошли дальше всего. Они запрудили реку Фосс, затопив часть города в окрестностях нынешней улицы Коппергейт, и создали, таким образом, ров для защиты замка. И всё же, несмотря на очевидный успех кампании, нормандцы так и не сокрушили военную силу врага. Нортумбрийцы попросту прибегли к своей излюбленной тактике, растаяв при приближении врага в северной глуши, откуда можно было совершать вылазки и устраивать засады. Подобная тактика их до той поры не подводила, так что король Вильгельм добился успеха лишь наполовину.

Описывая эти события, Ордерик Виталий дает понять, что ситуация в целом была куда опаснее, чем можно предположить по лаконичным сообщениям Англосаксонской хроники, которая представляет ситуацию так, что восстание 1068 года оказывается в основном мятежом жителей Нортумбрии, при этом об эрле Эдвине в ней не упоминается. Он называет происходящее «яростным бунтом», который был вызван тем, что Вильгельм не сдержал данное англичанам слово, что он будет достойно управлять страной и соблюдать законы короля Эдуарда. Ордерик утверждает, что самые знатные люди Англии и Уэльса собрались, чтобы посетовать друг другу на несправедливость и тиранию нормандцев и найти ответ на вопрос, что же им делать. Он говорит, что среди англичан поднялся всеобщий ропот против того, что он называет «нормандским игом». Было решено разослать послания во «все уголки Альбиона» (по цветистому выражению Ордерика), то есть по всей Великобритании, призывавшие открыто или тайно действовать против захватчика; в церквях служили молебны за успех грядущего восстания. Организаторы заговора побуждали англичан «вернуть себе утраченную свободу и повязать себя крепкими клятвами против нормандцев». Даже Вильгельм Жюмьежский намекает на существование общего заговора, хотя он, как обычно, не приводит какой-либо даты. Мятежники обращались также к королю Дании Свейну Эстридсену, убеждая его «потребовать себе трон предков» (т. е. датских королей Кнута, Гарольда Заячьей Стопы и Хардакнута).[212]

Но когда дело дошло до активных действий, стало ясно, что мятежники поторопились. Вероятно, часть вины лежит на Госпатрике, тогдашнем эрле Нортумбрии, который не решался твердо управлять своими новыми землями и осадить бунтовщиков и при этом не пытался объединить всех недовольных в борьбе против нормандцев. Основной причиной недовольства могло стать требование провести более формальную процедуру подчинения; это требование, как утверждает Жеффруа Гаймар, передал жителям Йорка архиепископ Элдред; Ордерик Виталий сообщает, что горожане не выказали никакого почтения архиепископу, когда тот «попытался их умиротворить». Но архиепископ Элдред и некоторые другие епископы предпочли поддерживать нормандцев. Они действовали «в интересах короля» совместно с влиятельными горожанами и местными лордами, «имевшими богатство и доброе имя»; вместе со многими простыми англичанами они были готовы выступить на стороне нормандцев против своих соотечественников, как это сделал конюший Эднот в Сомерсете.

Возможно, Эдгар Этелинг был в некотором смысле символом восстания, как это было потом, в 1069 году; Эдгара поддержал изгнанный скир-герефа Линкольншира Мэрлесвейн, а также эрл Госпатрик, поступивший по минутной прихоти, не задумываясь о последствиях. В тот самый момент, когда от Госпатрика потребовались решительные действия, он занялся другими делами, поскольку получил известие, что войско короля Малькольма разоряет Берницию, очевидно, мстя за набеги Госпатрика на Камберленд. Точная последовательность событий остается неясной, но последствия вполне очевидны. Король Малькольм, вероятно, намеревался атаковать земли к западу от Пеннинских гор, но не сумел справиться со своими буйными шотландцами, которые принялись грабить Иденвейл.

В это время Мэрлсвейн и йоркширские тэны строили укрепления на Хамбере и в болотах Уэст-Райдинга (где они укрылись позднее, после подавления мятежа). Они хотели укрепиться против нормандцев вдоль пограничной линии Хамбер-Эйр и подождать, пока к ним присоединятся мерсийцы, чтобы затем перейти к активным действиям. Возможно, мятежники надеялись, что к ним прибудут с подкреплением датчане. Но король Вильгельм, видимо, прослышал об этих приготовлениях и принял упреждающие меры.

После провала восстания нортумбрийцы повели себя по-разному. Некоторые, естественно, предпочли подчиниться, другие бежали в Шотландию, остальные же просто исчезли в лесах и болотах, чтобы стать теми, кого Ордерик назовет silvatici, дикими лесными людьми. Те, кто скрылся в глуши, совершали дерзкие вылазки, нападая на врагов, когда те меньше всего этого ждали, и прячась, когда нормандцы наносили ответный удар. Они держали нормандских лордов, поселившихся в Йоркшире, в постоянной тревоге, заставляя их тратить средства на обеспечение собственной безопасности и не позволяя им распустить хотя бы часть воинов. Нормандцы сочли такие действия предательскими, но это был идеальный способ ведения войны в пустынных и негостеприимных северных землях. Самим нортумбрийцам оставалось лишь ждать и рассчитывать на помощь извне, которая позволила бы вести борьбу на равных. Они ждали датчан, но как показали последующие события, у тех были свои соображения на этот счет.[213]

Эрл Госпатрик был потрясен быстротой и свирепостью ответного удара Вильгельма и вернулся в Шотландию, где примирился с королем Малькольмом и нашел убежище при его дворе. Поспешное бегство эрла, возможно, стало одной из причин неудачи восстания. Среди тех, кто временно вернул себе расположение короля, был епископ Даремский Этельвине. Король Вильгельм отправил его к королю Малькольму, чтобы предложить тому условия договора, который (во всяком случае, на время) лишал недовольных англичан поддержки из Шотландии. Король Малькольм прислушался к предложению Вильгельма и принял его, возможно потому, что в тот момент его больше всего занимала его собственная женитьба на сестре Эдгара Этелинга Маргарите. Как утверждает Ордерик, епископ вернулся к королю Вильгельму в сопровождении послов Малькольма, которые принесли английскому королю клятву верности от имени своего повелителя. Несмотря на эти уверения Ордерика, не похоже, что Малькольм удовлетворил все притязания Вильгельма; вряд ли он искренне признал Вильгельма своим сеньором в королевстве Шотландском. Более вероятно, что речь шла о некой праве Вильгельма на спорные области, такие как Камбрия или части Лотиана. В глазах Вильгельма заслуги епископа Этельвине были не так уж велики.

Как бы то ни было, король, по словам Ордерика, решил, что «полностью избавил королевство от врагов», и стал распускать наемников — не из-за какого-то недовольства в их рядах, а скорее из-за того, что заканчивался срок их службы. Тем временем баронам продолжали досаждать постоянные мелкие бунты; однако они не решались покинуть Англию, опасаясь выглядеть трусами и дезертирами. Некоторые все же уехали, заявив, что их жены тоскуют по ним и требуют, чтобы они вернулись. В их числе был Амфруа де Тилёль; уехал, но вскоре вернулся в Англию Гуго де Гранмениль. Поскольку никаких сведений о передаче земель не имеется, большинство уехавших, скорее всего, пробыло в Нормандии лишь недолгое время.

Ордерик повествует о нескончаемых бедах англичан, страдавших от пожаров, грабежей и беспрестанного кровопролития, «приносивших беды и разорение злосчастному народу». Где бы ни прошел король со своим войском, говорит он, за ними оставалась опустошенная земля. Говорили, что английскую землю топчут «дьяволы». Одним из результатов действий Вильгельма в Эксетере стало изменение мнения англичан о Завоевателе. Теперь они сделались недоверчивыми и дерзкими, что, в свою очередь, заставило короля сомневаться в их надежности. На тот момент единственное достижение англичан состояло в том, что они подготовили почву для событий 1069 года, хотя Вильгельм знать об этом не мог.

Первым предвестником будущего восстания, всколыхнувшего всё королевство, стало появление сыновей Гарольда, приплывших летом из Ирландии; с ними пришла флотилия из пятидесяти двух кораблей и внушительное войско. Они высадились в Эйвонмуте, разграбили местность, поскольку войска не успели собраться, и попытались захватить Бристоль. Но жители города храбро отразили натиск и вынудили нападавших вернуться с добычей на корабли. Оттуда они отправились в Сомерсет, к Порлоку, где высадились и двинулись в глубь страны. Там на их пути встал конюший Эднот; противники сошлись в битве при Бледоне, где Эднот пал со «многими добрыми людьми», погибшими с обеих сторон.[214] Сыновьям Гарольда пришлось возвратиться в Ирландию. Они вернулись в следующем году, и все говорило за то, что их визиты станут ежегодными. Тот факт, что все эти люди известны под собирательным названием «сыновья Гарольда», указывает на наличие некой организованной группы, во главе которой стояли сыновья убитого короля.[215]

После первого поражения «сыновей Гарольда» в Англии воцарилось относительное спокойствие, но король оставался настороже до самого декабря. На Рождество Вильгельм устроил очередную придворную церемонию, на которой появился в короне и при всех королевских регалиях, — было это, вероятно, в Глостере. Западные области подчинились ему полностью, и теперь король мог издать грамоты, пожаловав своим людям земельные владения. Одним из этих людей был епископ Уэллский Гизо, помогавший нормандцам с самого начала вторжения. Ему вернули манор Барнуэлл в Сомерсете, который, по утверждению епископа, отнял у него король Гарольд. Эта грамота замечательна тем, что в ней Гарольд еще именуется «королем», чего не встретишь в документах, составленных после 1068 года. В перечне свидетелей присутствуют английский тэн Тови, названный шерифом Сомерсета, богатый тэн по имени Дунна и Вульфверд Белый, состоявший при дворе королевы Эдиты, а теперь служивший королеве Матильде. Имена сына Эднота Конюшего, Хардинга (бристольского купца), Азура, сына Тота из Ком-Сент-Николас и богатого тэна Беортсига (все эти люди признали власть Вильгельма в конце 1066 или в начале 1067 года) соседствуют с именами нормандцев — Вильгельма де Курселя, Серло де Бюси и Рожера Арундела.[216]

На этом этапе еще можно говорить о попытках Вильгельма создать полноценное англо-нормандское королевство. Но напряжение росло по мере того, как король всё явственней становился на защиту нормандских интересов, и надежды на возможность такого объединения начали таять. Эдгар Этелинг, вопреки рассказам Вильгельма из Пуатье о пролившемся на него дожде почестей и множестве дарованных земель, бежал в Шотландию, вероятно — в начале 1068 года. Согласно рукописи «D» Англосаксонской хроники, он отправился в Шотландию «тем летом», что в те времена означало любое число после 1 мая. Он взял с собой всю семью, включая мать Агату (что довольно недвусмысленно намекает на его желание разместить родичей где-нибудь вне досягаемости нормандцев), и нашел приют при дворе короля Малькольма, который, по всей видимости, сразу же принялся искать руки сестры Этелинга, Маргариты; к 1070 году она стала его женой. Нет никаких указаний на то, что хоть кто-нибудь из родных Эдгара присутствовал на коронации Матильды. К тому моменту он уже понял, что между ним и Вильгельмом нет взаимопонимания; он также досадовал, не получив от короля высокой должности, которая, по его мнению, ему полагалась, — хотя открытого конфликта еще не возникло.

Явно не интересуясь, чем занята обиженная им английская знать, король Вильгельм решил, что пришло время назначить нормандского правителя «патримония св. Кутберта»,[217] — территории, простиравшейся от реки Тис до Бамбурга, — оставив Йоркшир Вильгельму Мале и Ричарду Фиц-Ричарду. Выбор короля пал на некого Роберта де Коммина, который был назначен графом Бамбурга вместо Госпатрика. Он прибыл в Дарем в конце декабря 1068 года с эскортом из пятисот рыцарей (по-видимому, это была стандартная свита кастеляна) и, несмотря на предостережения и протесты, поселился в доме епископа. На поверку де Коммин оказался человеком того же сорта, что и Фиц-Осберн и епископ Одо, заносчивым, высокомерным и алчным. Его действия закономерным образом привели к тому, что когда терпение нортумбрийцев иссякло, пощады ждать не пришлось. Де Коммин обращался с подвластной ему территорией так, как будто завоевание всё еще не кончилось, разорял деревни и поступал с обитателями Дарема, «как с врагами»,[218] грабя их дома и позволяя своим людям безнаказанно красть и разбойничать. По сути, таким образом он платил воинам за службу, «прощая совершаемые ими грабежи и убийства». Епископ Этельвине предупреждал де Коммина о возможных последствиях, но тот не прислушался к предостережениям. Между тем нормандцу стоило бы подумать, прежде чем вести себя подобным образом в партимонии святого Кутберта, этом «бурлящем водовороте, центром которого была крепнущая власть Малькольма Шотландского». В то время еще казалось вполне возможным создать на севере, при поддержке датчан и короля Малькольма, королевство для Эдгара Этелинга, который будет коронован архиепископом Йорка.

В результате событий 1067 и 1068 годов нормандцы заняли в Англии прочные позиции. Они контролировали всю территорию от южного побережья до Йоркшира и Честера и от юго-западных графств и границы Уэльса до Восточной Англии и Линкольншира. В Девоне и Корнуолле плоды победы достались в основном Роберту, графу Мортену, сводному брату Вильгельма Завоевателя, ставшему властителем Корнуолла; замок Роберта был построен в Монтакьюте, месте, где конюший Тови Гордый обнаружил чудотворный Крест Господень (который он затем перенес в подновленную им церковь в Уолтеме, в Эссексе).

Далее на север, в Лестершире, во владение землями неизвестного знатного англичанина вступил Гуго де Гранмениль. Имя этого англичанина не указано в «Книге Страшного суда» (хотя в материалах из других мест имя «предшественника», то есть владельца земли в правление короля Эдуарда, как правило, указывается или поддается идентификации). Очевидно, что составители «Книги Страшного суда» не сочли нужным указывать имя, решив, что оно и так очевидно. Это был некто, кто правил в Лестершире, что наводит на мысль о влиятельном эрле Леофрике, чьи угодья через руки сына, эрла Эльфгара, перешли к эрлу Эдвину. Последний принимал участие в восстании 1068 года, и вполне вероятно, что в наказание у него отняли значительную часть его земель и, соответственно, власти. Король Вильгельм с войском прошел Мерсию с юга на север, от Уорикшира до Ноттингемшира, самым естественным путем — по римской дороге Фосс-Уэй через Лестер. Решение покинуть короля, принятое братьями-эрлами в 1069 году, вполне могло быть вызвано обидой из-за потери влияния — это особенно справедливо в отношении Моркара, лишившегося власти в Нортумбрии.

Король Вильгельм знал о заговорах, зревших в течение 1068 года, и подчинил себе несколько городов, один из которых, Оксфорд, по всей вероятности, был взят штурмом, хотя источники об этом молчат. Оксфорд всегда считался мерсийским городом. Ковентри, еще одно бывшее владение эрла Леофрика в Уорикшире, покорился при приближении войска Вильгельма, и Туркиль из Ардена, сын герефы Эльфвине, поспешил признать власть короля. Большая часть мятежников, отступая перед лицом нормандского короля, бежала в земли к северу от Дарема.

Если верить поздней местной легенде (являющейся частью предания об основании Лестерского монастыря), городские укрепления уничтожил граф Роберт де Мортен, и 1068 год является наиболее вероятной датой этого события.

Королевские распоряжения теперь поступали и в Йорк, где нормандская крепость разместилась в одном из шести scyra, крепостных дворов города.

В сентябре 1068 года произошло событие, которое, должно быть, доставило большую радость королю, — у него родился четвертый, младший сын Генрих. Легенда гласит, что Генрих появился на свет в Селби, в северном Йоркшире, что кажется маловероятным: королева жила в Винчестере, где состоялась ее коронация, и не имела причин совершать столь дальнее путешествие, будучи в тягости. Упомянутая история связана с преданием об основании Селби и, следовательно, является частью его легендарной традиции. Сама идея о связи основания Селби с Вильгельмом, возможно, порождена тем, что король выпустил грамоту, подтверждавшую права аббатства на земли, полученные от Жильбера Тисона (которому достались владения йоркширского тэна Гамала Варна) и верного Вильгельму англичанина Эдуарда из Солсбери, известного как Эдуард Богатый. История монастыря приписывает его основание Гуго Фиц-Бальдрику, бывшему шерифом в 1070 году.

Историки часто склонны преуменьшать размах и значение английских мятежей, утверждая, что эти выступления были разрозненными и несогласованными. Они указывают, что у нас нет никаких свидетельств о попытках мятежников действовать сообща, и делают вывод, что восстания носили спорадический характер и что англичане так и не сумели сплотиться против врага. В этом рассуждении есть большая доля правды, однако оно оставляет без внимания трудности, с которыми сталкивается любая лишенная внешней поддержки попытка сбросить иго чужеземных завоевателей. Успешные освободительные войны почти всегда велись с помощью внешних союзников. К тому же исследователи недооценивают важность свидетельств, которые мы находим у Ордерика Виталия. Он настаивает, что бунтовщики пытались скоординировать свои действия и заручиться поддержкой датчан и шотландцев. Вряд ли можно поставить в вину англичанам, что ни Малькольм, король Шотландии, ни Свейн Эстридсен, король Дании, не были готовы встретиться с Вильгельмом Нормандским в открытом бою.

Сами англичане, несомненно, делали всё, что могли, и одной из самых поразительных страниц в истории сопротивления завоевателям были действия тех, кого, по словам Ордерика, нормандцы называли «лесными людьми» (silvatici). Эти люди, которых считали дикарями, укрывшимися в лесах и топях, причиняли нормандцам куда больший ущерб, чем мы привыкли считать. Ордерик говорит, что они предпочли жить в шатрах, а не в домах, и считали тех, кто остался дома, мягкотелыми неженками.[219] Слово silvatici восходит к латинскому silva, «лес». Еще более вероятно, что оно происходит от глагола silvescere, «одичать». Таким образом, homines silvestris — это одичавшие лесные люди, которых иногда отождествляют с «зелеными людьми». Уильям Мальмсберийский описывая якобы тактику Эдвина и Моркара, утверждает, что они прибегали к разбою (то есть к тактике партизанской войны), никогда не вступая в открытый или ближний бой. Он пишет, что они несколько раз попадали в плен или сдавались, но благодаря своей приятной наружности или высокому происхождению часто избегали кары. Нетрудно заметить, что подобные суждения подводят нас к мысли, что Херевард, подобно эрлам Эдвину и Моркару, тоже мог на время помириться с королем. Хронист указывает, что оба эрла пали «жертвами предательства своих собственных людей» (хотя на самом деле это относится только к Эдвину) и что Вильгельм горько сожалел об этом, поскольку хотел бы женить их на своих родственницах (не дочерях), «согласись они пребывать с ним в мире».[220]

Эти люди, silvatici, развернули свою борьбу в 1067 году и являлись постоянным источником беспокойства в течение как минимум последующих четырех лет, полностью же не были покорены никогда. Их можно сравнить с разбойниками последующих веков, обитавшими в лесной чаще и ставшими прообразами для историй о Робин Гуде (стоит вспомнить, к примеру, камбрийского разбойника Уильяма Клаудсли). Они носили линкольнское зеленое сукно и жили в лесах вроде Шервуда, грабя нормандских путешественников. Silvatici XI века остались в памяти как «дикий народ» и фигурировали в уличных представлениях. Их шатры вполне могли напоминать жилища нынешних защитников природы — они делались из веток, обтягивались тканью или шкурами и были хорошо замаскированы. Память о silvatici сохранилась в декоре церквей, в росписях и резьбе; впоследствии их стали смешивать с мифическими существами. Речь идет об известных изображениях «зеленого человека». Этот персонаж, одетый в костюм из листьев, фигурировавший в сельских представлениях, представлял людей из лесного народа. Изображение «дикаря», которого еще называли «лесовиком», встречается и в отделке светских зданий. Фигуру лесовика можно увидеть на балке в отеле «Булл» в Лонг-Мелфорде. В этом изображении одетого в шкуры мужчины явно нет ничего мифологического.

Подобные фигуры имеются по меньшей мере в восьми церквах в одном только Норфолке; их можно найти и в других средневековых церквах. В церкви Святых Петра и Павла в Сале, в Норфолке, мы видим изображение бородатого мужского лица, выглядывающего из листвы. Это лицо отличается от других подобных «портретов» — если на последних ветви и листья вырастают непосредственно из головы, то тут ничего языческого или сказочного нет. В розетке над западными вратами церкви Святой Агнессы в Каустоне изображена голова длинноволосого бородатого мужчины (которого обычно считают «зеленым человеком», несмотря на отсутствие растущей прямо на лице листвы). Эти изображения, несомненно, напоминают о подлинных лесных людях, silvatici.

В Литл-Пакстоне, в Кембриджшире, на тимпане над аркой врат имеется изображение мужской фигуры в длинной подпоясанной юбке типа килта; человек держит посох или копье с поперечной перекладиной и остро заточенным концом. В этой фигуре также усматривают изображение homo silvestris, дикаря. Часто встречаются изображения борьбы таких людей с кентавром или зодиакальным Стрельцом[221] — поэтическое переосмысление фигуры конного воина, то есть рыцаря.

Итак, бунтовщики, укрывшиеся в чаще, среди холмов или в болотах, сделались жителями лесов — в точности как члены французского Сопротивления в годы Второй мировой войны, прятавшиеся в поросших кустарником (маки) районах Центрального массива и получившие название «маки».

Имена некоторых из тех, кто стал silvatici, можно найти в «Книге Страшного суда» и других документах. Самый известный из «лесных людей» — шропширский тэн Эдрик Дикий. Одна из записей о нем содержит слово salvage (фр. sauvage, англ. savage — дикий), написанное над его именем между строк. Были и другие, которых можно распознать по эпитету «дикий» (wild): Вульфрик Дикий из Ньютона в Саут-Райдинге, Линкольншир, и Вульфви Дикий, владевший землей в Кенте — в Аттертоне, Шелвинге и Перри. Другие именуются «изгоями» — например, Скальпи, тэн короля Гарольда, который «отправился в Йорк, к прочим изгоям», и умер там, или Эльфрик, вольный крестьянин, державший землю от архиепископа Стиганда, который был изгнан.[222] Даже про эрлов Эдвина и Моркара сказано, что они «скитались по лесам и полям» не менее полугода, прежде чем оказались в болотах Кембриджшира на острове Или. В Хронике монастыря Абингдон говорится, что люди «прятались в чащах и на островах, грабя и нападая на тех, кто встречался на их пути; другие призвали датчан, и к ним пристали люди разных сословий». Хроника монастыря Ившем добавляет, что «опустошение севера» произошло «по вине изгоев (по-латыни — exules) и грабителей, которые прятались в лесах и причиняли вред многим людям», поскольку хотели «воевать для отмщения». Но одного silvatici не могли сделать без помощи из-за моря — изгнать нормандцев из Англии.

По замечанию Уильяма Кэпелла,[224] эрл Госпатрик (сын Малдреда, настоятеля монастыря Данкельд), отпрыск рода правителей Бамбурга, невероятно удачно вписывался в хаос, охвативший Нортумбрию, благодаря своим связям в Шотландии и Нортумбрии.[225] Отправляя Госпатрика на север, Вильгельм предпринял последнюю попытку поставить правителем в северные области англичанина в надежде примирить нортумбрийцев с нормандским владычеством. Но нортумбрийцы, как и следовало ожидать, взбунтовались и отказались признать эрла, присланного нормандским королем. Поскольку помощь из Дании, на которую они рассчитывали, так и не пришла, напуганные нортумбрийцы попросту бежали от приближавшихся нормандских отрядов в холмы и леса, прибегнув к традиционным приемам партизанской войны.

По всей видимости, король Вильгельм решил, что теперь ему поможет только дипломатия. Примирившись с епископом Этельвине Даремским, Вильгельм послал его вести переговоры с королем Малькольмом, рассчитывая, что тот если не лишит английских изгнанников своего гостеприимства, то хотя бы не станет оказывать им помощь в борьбе с нормандцами. Епископ вернулся в срок в сопровождении посланцев Малькольма, которые с готовностью поклялись от имени короля, что они принимают условия Вильгельма. Добившись, таким образом, желаемого результата и полагая, что Север усмирен, король Вильгельм вернулся в Глостер для празднования Рождества 1068 года.

Прежде чем вернуться на юг, король принял меры предосторожности, построив в Йорке замок и назначив туда нормандского кастеляна, Ричарда Фиц-Ричарда, и нормандского шерифа, Вильгельма Мале. Они оказались не менее жадными, чем был некогда эрл Тости, и принялись повторно собирать подать, которую король потребовал в 1068 году и сбор которой блестяще провалил эрл Госпатрик. Нортумбрийцы посчитали, что с них собирают скорее дань, чем подать, и отказались платить. Тогда королевские ставленники схватили тэнов, не внесших надлежащей суммы, и бросили их в темницу, а их владения были конфискованы. Эти конфискации оказались особенно выгодны для Вильгельма Мале — еще до наступления 1069 года он получил в свое распоряжение множество поместий. К осени 1068-го казна, которая хранилась в замке Йорка, пополнилась деньгами и сокровищами.

Вдохновившись этими результатами, король Вильгельм решил установить нормандское господство во всем Нортумберленде. В январе 1069 года он послал на север, в Дарем, Роберта де Коммина. С ним был отряд рыцарей и тяжеловооруженных пеших воинов, численность которого оценивают в 500 или 900 человек (в зависимости от того, включают ли пеших воинов в общее число людей в отряде). Де Коммина принял епископ Этельвине, который попытался объяснить ему, чего он должен остерегаться, и посоветовал поселиться вне Дарема, поскольку размещение в городе нормандского отряда может быть воспринято как покушение на права горожан. Нормандец пренебрег советом, прогнал епископа из его резиденции и сам обосновался в ней. При этом он стал вести себя в Дареме так, словно он только что взял его штурмом. Он позволил своим людям делать, что они хотят, во время возникших стычек было убито множество горожан — действия, которые даже по меркам военного времени расценивались как преступление.

Естественно, нортумбрийцы нанесли ответный удар, перебив нормандцев. Они подожгли епископский дом, де Коммин и его люди угодили в ловушку и были убиты, возможно, при попытке спастись. Мятежники, окрыленные успехом, собрали войско и решили выступить с оружием против нормандцев, обосновавшихся в Йорке. Имеются свидетельства, что они частично спланировали свои последующие действия. Вильгельм Жюмьежский говорит, что англичане построили замок (castellum) «с необычайно могучим валом» — указание на то, что нортумбрийцы укрепили стены Дарема, ожидая ответного нападения нормандцев.[226] Далее хронист заявляет, что, совершив «несколько нападений» (место не указано), они вернулись в Дарем, чтобы поджидать прибытия датского короля Свейна Эстридсена, «к которому послали гонцов с просьбами о помощи», и призвали жителей Йорка встать на их сторону. Они собрали деньги и оружие и приготовились держать оборону, выбрав своим королем «некоего отрока, благородного отпрыска рода Эдуарда», то есть Эдгара Этелинга.

Подойдя к Йорку, мятежники обрушились на город и осадили замок, убив кастеляна Ричарда Фиц-Ричарда. По-видимому, нормандский гарнизон поторопился пойти в атаку, рассчитывая отбросить нападающих. Нормандцы «опрометчиво вступили в бой внутри городских стен, но не смогли одолеть противников, существенно превосходящих их числом, и были все перебиты или захвачены в плен».[227] Горожане Йорка присоединились к восстанию, и вожди Северной армии под началом могучего тэна Аркхиля послали весть Эдгару Этелингу, предлагая тому приехать в Йорк и возглавить их. В 1065 году нортумбрийцы по собственной инициативе заменили эрла Тости на Моркара, теперь они сами выбрали себе короля, надеясь, что тот займет место Вильгельма. Но архиепископ Элдред умер прежде, чем нортумбрийцы сумели убедить его короновать Эдгара и помазать его в короли. Возможно, этим объясняется решение Вильгельма провести в Йорке придворную церемонию «ношения короны»[228] — он хотел показать, что в Англии есть лишь один законный монарх.[229]

Эрлы Эдвин и Моркар, видимо, решили на этот раз не принимать участия в восстании. Возможно, к этому времени они уже находились при дворе под своего рода домашним арестом. Но их подданные, мерсийцы и йоркширцы, думали иначе; как показывают последующие действия короля Вильгельма, взбунтовались Чешир и Стаффордшир, в борьбу включился Эдрик Дикий, а валлийский властитель Бледин двинулся со своими людьми в Англию, чтобы биться против нормандцев.

Вильгельм Мале в отчаянии просил о помощи, утверждая, что иначе ему придется сдаться. Вильгельм отреагировал мгновенно: он поспешил на север и обрушившился на врагов 20 сентября. Король «напал на них нежданно, придя с юга с огромной армией, и гнал их и убивал тех, кто не смог бежать, и убил многие сотни людей». Он снял осаду с замка, прогнал мятежников прочь и возвел еще одно укрепление, башню Бейли, на правом берегу реки, построив ее за восемь дней. Вильгельм отправил в погоню за бунтовщиками крупный отряд рыцарей, надеясь настичь врагов, которые к этому времени уже отступили в холмы. Его люди дошли до самого Норталлертона, однако там у них сдали нервы. Согласно северной легенде, святой Кутберт защитил свою землю от чужестранцев. На нормандцев пала некая «великая мгла»,[230] вероятнее всего — необычайно густой туман, в котором они потеряли всяческую ориентацию и в ужасе отступили в Йорк.

Говорится, что в бою за Йоркский замок важную роль сыграл Вильгельм Фиц-Осберн. Англичане, ворвавшись во двор замка, загнали остатки гарнизона в донжон. Фиц-Осберн, прибыв с большим войском, атаковал англичан на открытом пространстве и многих из них перебил. Воины гарнизона, увидев происходящее, также бросились на противника и уничтожили тех, кто еще оставался в живых.[231]

Короля Вильгельма не смутило возвращение отряда, преследовавшего бунтовщиков: это была только демонстрация силы — он не собирался пока заниматься Даремом. Восстановив свою власть над Йорком, он вернулся на юг, намереваясь провести пасхальное собрание двора в Винчестере. Был март 1069 года. Король оставил в Йорке более твердого наместника — грозного Вильгельма Фиц-Осберна. Король высоко оценил его заслуги, свидетельством чего служит грамота, составленная в церкви Святой Троицы в Руане, по которой Фиц-Осберн жаловал этой церкви земли в Винчестере. В ней Фиц-Осберн именуется «распорядителем дворца» — то есть сенешалем королевского дворца; до него эту должность занимал Роберт Фиц-Уимарк.[232]

Король Вильгельм по обыкновению созвал королевский совет на Пасху в Винчестере. В ходе этого собрания имел место любопытный эпизод, который раскрывает характер Вильгельма. Королю случилось пожаловать фьеф некоему аббату. В ходе церемонии он сделал движение рукой, будто хотел пронзить аббата, чтобы подтвердить бессрочность дара. Король перевел всё в шутку, сказав, что хотел лишь посмеяться, но какое присутствие духа потребовалось от обеих сторон! Вильгельм был склонен к подобным демонстрациям своей власти, представляя их как проявление веселого нрава.

Примерно в это же время Эдгар Этелинг и его ближайшие сподвижники поспешно вернулись в Шотландию. Но это возвращение было лишь прелюдией к восстанию, которое окажется куда опаснее мятежа 1068 года. Несмотря на явный успех, король Вильгельм из осторожности отослал королеву Матильду обратно в безопасную Нормандию.

Летом, приблизительно 24 июня, «сыновья Гарольда» предприняли вторую попытку вторжения, приведя с собой, как сказано в Англосаксонской хронике, 64–66 кораблей,[233] то есть около двух тысяч воинов. Они вошли в устье реки Тау и принялись грабить Девон, напали на Эксетер, но были отбиты гарнизоном замка Ружмон при поддержке горожан. Их затем окончательно изгнало войско под предводительством графа Бриана Бретонского и Вильгельма Гуальди. Утверждается, однако, что «сыновья Гарольда» отступили только после того, как потеряли 1700 человек, «среди которых было много могучих воинов, и не положи ночь конец сражению, все они пали бы, сжатые косой смерти». Для «сыновей Гарольда» это нападение обернулось катастрофой, они покинули берег Англии всего на двух кораблях и больше не решались сразиться с нормандцами. Попыткам англичан сбросить «норманнское иго» сильно мешало отсутствие предводителя, который бы координировал и направлял их усилия. В «Малой Книге Страшного суда»,[234] содержащей в том числе результаты переписи Девона, из которых составлен соответствующий раздел в «Книге Страшного суда», упоминается о том, что девять маноров, принадлежавших Юдхаэлю из Тотнеса, были разорены «ирландцами».[235]

Примерно в это время прибыли наконец датчане — это случилось в период между 15 августа (день Успения Богородицы) и 8 сентября (день ее Рождества)[236]; как уже бывало, король получил эти известия на охоте, на сей раз в лесу Дин. Датчан возглавлял ярл Асбьорн, брат Свейна Эстридсена, и ярл Туркиль в сопровождении трех сыновей датского короля, Харольда, Кнута и Бьорна (которого также называли Леризом). С ними прибыл епископ Кристиан Орхусский. Датский флот, состоявший не менее чем из двухсот сорока кораблей, последовательно разорял юго-восточное побережье Англии, начиная от Дувра и далее до Сандвича, затем двинулся к берегам Восточной Англии, напав на Ипсвич и Норидж. Однако датчанам не удалось захватить ни одного из этих городов; в Норидже обороной руководил Ральф де Гаэль, который «обрушился на врагов, и многие из них нашли свою гибель в воде». (Люди Свейна, вероятно, не могли сражаться против гарнизонов, оборонявших замки.) В одном только Ипсвиче было убито по меньшей мере пятьдесят датчан.

Ордерик Виталий пишет, хоть это и кажется странным, что короля Свейна сподвигли на этот поход «смерть и несчастья, которые поразили его людей в Гарольдовой войне». Однако у нас нет никаких свидетельств того, что датчане бились при Гастингсе, хотя Вильгельм из Пуатье намекает на это. Вероятно, обоих нормандских хронистов ввели в заблуждение датские имена тэнов из Дэнло, и они решили, что это датчане. Или же, возможно, среди хускерлов Гарольда были наемники из Дании. Более убедительно звучат слова Ордерика, что действия короля Свейна проистекали из «его желания получить королевство, на которое он, будучи nepos (то есть родственником) короля Эдуарда и сыном Хардакнута (sic!), имел наследные права».[237] Король Свейн, сын сестры Кнута Могучего Эстрид, приходился родственником и Хардакнуту, и Эдуарду. Эдуард и Хардакнут были сводными братьями (матерью обоих была королева Эмма). Хардакнут был кровным двоюродным братом короля Свейна, так что по понятиям того времени считалось, что датский король и Эдуард также состоят в родстве. Свейн и Хардакнут договорились между собой, что тот из них, кто проживет дольше, унаследует трон второго — во всяком случае, так утверждает Адам Бременский, в сочинении которого содержатся эти сведения. Свейн говорил, что он заключил такое же соглашение с Эдуардом.

Похоже, в то время существовал любопытный обычай, согласно которому при заключении мирного договора в него включался подобный пункт, дававший каждому из участников право (довольно зыбкое, впрочем) претендовать на трон соперника после его смерти. Такие притязания, как и притязания Вильгельма Нормандского на английский трон, могли быть реализованы исключительно с применением силы.

В сентябре датчане обосновались на реке Хамбер, и англичане стали стекаться к ним. Иоанн Вустерский упоминает о том, что пока датчане стояли в Хамбере, прибыли какие-то другие корабли. Возможно, это была шотландская флотилия, доставившая на подмогу датчанам Эдгара Этелинга и его людей. В Линкольне произошла схватка; гарнизон замка отразил нападение, неожиданно атаковав противника и взяв в плен множество англичан. Это были люди Этелинга, пришедшие с целью захватить провиант; к счастью, сам Эдгар избежал ранения и плена.

Ордерик Виталий называет имена нескольких сторонников Эдгара Этелинга в этом походе. Он упоминает эрла Вальтеофа, тэна по имени Сивард (вероятно, имелся в виду богатый северный тэн Сивард Барн) и тэна, которого Ордерик именует «Аделинус» (не идентифицирован; возможно, «Аделинус» — это Этельвине, и речь, таким образом, идет о самом епископе). Симеон Даремский сообщает, что в это же время эрл Госпатрик привел в войско мятежников своих нортумбрийцев; к нему присоединились герефа Мэрлесвейн и некоторые вожди йоркширцев, такие, как Аркхиль, Сивард, сын Этельгара, Карли и четверо его сыновей (Кнут, Сумерлет, Торбранд и Гамал),[238] а также оставшийся неопознанным «Элнокус» (возможно, Элнот, предположительно, сын Эдрика Дикого). Среди мятежников были знатные люди из Восточной Англии — это видно из данных об изгнанных жителях данного региона, относящихся ко времени после подавления восстания. Изгнанниками стали Эльфволд, настоятель монастыря Сент-Бенет-эт-Холм, Эдрик, бывший кормчий короля Эдуарда, тэн Рингульф из Оби и Этельсиге, настоятель монастыря Святого Августина в Кентербери, нашедший пристанище в Ремзи.[239] Все они в конечном итоге отправились в Данию. Вполне вероятно, что участником этого восстания был линкольнширский тэн Херевард. В легенде о нем рассказывается о его участии в волнениях в Нортумбрии и о встрече с Гилбертом из Гента (одним из Йоркских баронов), хотя эти события ошибочно отнесены к 1063 году.

Тот факт, что тэн Карли оказался в одной компании с эрлом Госпатриком, сам по себе свидетельствует, насколько сильна была ненависть нортумбрийцев к правлению Вильгельма. Карли убил Элдреда, дядю Госпатрика, а Торбранд Холд[240] (чье прозвище дало название местности Холдернесс) убил эрла Ухтреда, деда Госпатрика, — и всё же они оказались готовы забыть о вражде и сообща бороться против нормандцев. Самые разные силы совместно выступили против короля Вильгельма: род правителей Бамбурга, наследники Торбранда Холда и каноники собора святого Кутберта. Они пылали ненавистью к нормандцам, занявшим принадлежавшие им некогда земли, — например, поместье Карли Ханманби находилось ныне в руках Гилберта из Гента.[241]

К тому времени король Вильгельм был хорошо осведомлен обо всех этих событиях и о действиях эрла Вальтеофа. Вильгельм Мале сообщал из Йорка, что сможет продержаться «год, если к тому будет нужда» — так, во всяком случае, он опрометчиво хвастался королю. Король уже знал, что все английские вожди двинулись к Йорку навстречу датчанам, «и все люди тех земель, пешими или конными, с радостью собрались в огромное войско; и все они безбоязненно пошли к Йорку и разорили и разрушили замок».[242]

Было уже 19 сентября, и нормандцы в Йоркском замке приняли упреждающие меры, чтобы не повторилась история нападения 1068 года. Они спалили дома вокруг замка, создав тем самым «мертвую зону» — открытое пространство под стенами (вероятно, речь идет о замке, находившемся на месте современной башни Клиффорда). Но огонь быстро перекинулся на другие постройки и уничтожил значительную часть города, включая Йоркский собор. Датчане прибыли в Йорк 21 сентября, но долго там не задержались. В городе нечего было грабить, а осадных приспособлений у них не было. Однако пожар заставил гарнизон покинуть укрепление; говорится, что англичане перебили 3 тысячи нормандцев (вероятно, число преувеличено). Одному только эрлу Вальтеофу приписывается убийство сотни человек. Тела погибших не были похоронены.

Есть свидетельства, что бунтарские настроения распространялись всё шире. В хронике монастыря Абингдон говорится, что «поднимались люди всех сословий» и что «множество заговоров плелось в королевстве Английском теми, кто не желал терпеть непривычное иго чужеземцев». Как явствует из других источников (и это подтверждает автор Абингдонской хроники), люди прятались в лесах и на островах, «живя, словно изгнанники, нападая на тех, кто встречался на их пути». Такого рода действия ассоциируются с Херевардом.

В той же Абингдонской хронике сказано, что некоторые люди старались убедить датчан отправиться в Англию, но когда те откликнулись на зов, они в свою очередь принялись грабить и жечь города, забирая в плен множество людей. Описание весьма напоминает то, что происходило в Фенленде начиная с 1069 года. Монастырский хронист признает, что у англичан недоставало собственных сил, чтобы дать решающий бой Вильгельму, но они не желали отдать ему королевство без борьбы. Источник сведений абингдонского хрониста известен: в хронике указано, что епископ Этельвине Даремский, один из тех, кто упорно сопротивлялся нориандцам, попал в руки Вильгельма в 1071 году и был привезен в Абингдон, где «окончил свои дни в заточении».

Тем временем и в других частях Англии, особенно в западных областях, начались мятежи. Весь юго-западный полуостров поднялся против нормандцев; восстания полыхали также в Чешире и Стаффордшире. Ситуация сделалась столь угрожающей, что король Вильгельм в конце концов был вынужден отвлечься от своей нортумбрийской кампании, чтобы положить ей конец. К восстанию присоединились валлийцы: ведомые Бледином, они объединились с Эдриком Диким и некоторыми повстанцами из Мерсии. Под предводительством Эдрика валлийцы, шропширцы и чеширцы двинулись к замку Шрусбери, разоряя по пути его окрестности. Не имея осадных приспособлений, Эдрик не смог захватить замок и потому обошел его, спалив сам город Шрусбери и опустошив Стаффордшир.

К несчастью для англичан, эти разрозненные выступления по-прежнему оставались без единого руководства; их зачинщики могли устроить бунт почти в одно и то же время, но действия мятежников не превращались во всеобщую, с использованием всех ресурсов, войну против норманнского короля. Различным группам бунтовщиков почти никогда не удавалось установить связь между собой. До нас дошли лишь отрывочные сведения об этих местных восстаниях. На юго-западе бунты были быстро подавлены нормандскими отрядами под началом епископа Жоффруа Кутанского, графа Бриана Бретонского и, разумеется, Вильгельма Фиц-Осберна. Винчестерская легенда утверждает, что Фиц-Осберн повелел отрубить правые руки и отрезать носы всем пленникам (захваченным епископом и графом). Нормандцы выступили из Лондона, Винчестера и Солсбери и подавили волнения, убивая, захватывая в плен и калеча мятежников. Жители Эксетера перешли на сторону Вильгельма, гарнизон замка заставил осаждающих отступить, и вскоре те были перебиты.

Епископ Жоффруа Кутанский пришел на помощь защитникам замка Монтакьют (в Сомерсете, близ Йовила) и тоже изувечил всех пленников. Результатом этих событий стало расширение заселенной нормандцами территории, их владения распространились теперь дальше на север — в Мерсию, а оттуда — в земли за реками Риббл и Мерси. Или тогда, или ранее епископ Жоффруа Кутанский стал «портгерефой»[243] Бристоля (с судебными полномочиями в городе), поскольку, согласно документам, в 1086 году он получал «треть пенни Бристоля», т. е. третью долю доходов бристольского суда (оставшиеся две трети шли королю).

Самого короля Вильгельма больше заботило восстание в Нортумбрии, потенциально наиболее опасное, поскольку там мятежников поддерживали датское войско и шотландцы. Прежде всего он повел наступление на датчан в Линдси, в северной части Линкольншира, чтобы оттеснить тех к Холдернессу. Он «нападал на них в почти непроходимых топях [вокруг Эксхолма] и уничтожил все тайные укрытия». Таким образом, Вильгельм расколол силы датчан и нортумбрийцев и получил возможность появиться в Стаффордшире. Люди Эдрика Дикого при одном лишь приближении его войск бежали, и король вернулся в Ноттингем. Ордерик уверяет, что там развернулась жестокая битва, однако не приводит деталей. Действия против датчан и поход в Стаффордшир дорого обошлись Вильгельму. Несмотря на «мертвую зону» под стенами замков в Йорке, нортумбрийцы сумели их захватить, истребив гарнизон и захватив в плен Вильгельма Мале с семьей. Он, видимо, ожидал, что его постигнет участь Ричарда Фиц-Ричарда, однако его пощадили.

В плен угодил и фламандец Гилберт из Гента, про которого говорится, что он владел землями в Холдернессе, «пока датчане его не схватили». Нормандский гарнизон бился отчаянно, однако крепость пала; возможно, она была подожжена, и защитники предприняли последнюю попытку оттеснить нападавших; судя по висе, сложенной исландским скальдом Торкелем Скалласоном о подвигах своего господина, эрл Вальтеоф отличился во время этой последней нормандской вылазки. В саге говорится, что Вальтеоф принимал участие в битве при Гастингсе, но это маловероятно. История, рассказанная о нем, относится, вероятно, к 1069 году. Ему встретилась якобы сотня нормандцев, пытавшихся спрятаться в дубовом лесу; эрл и его люди подожгли подлесок, и многие нормандцы погибли в огне. В своей висе о Вальтеофе Торкель Скалла-сон объявляет:

Предполагаемое участие эрла в битве при Фулфорде тоже можно считать отголоском его подвигов в Йорке, хотя некоторые из его людей вполне могли сражаться в той битве.[245]

Затем мятежники отступили из разоренного города и укрылись в болотах Линдси, надеясь соединиться с датчанами. Но датчане ушли из Йорка (ставшего после пожара непригодным для жилья) на остров Эксхолм, рассчитывая, что окружавшие его топи защитят их от врагов. До прихода Вильгельма часть датчан направилась к кораблям, а другие разбрелись по Линдси, гостя и пируя в деревнях; но появление короля вынудило их отступить.

Тем не менее, успех нормандцев оставался под вопросом. Сопротивление грозило сделаться более согласованным, поскольку вести о восстаниях распространялись по стране, вызывая новые мятежи. Но сердцем бунта по-прежнему оставался Север, патримоний святого Кутберта, располагавшийся в сфере досягаемости короля Малькольма, периодически оказывавшего врагам Вильгельма поддержку. Его планировавшийся брак с сестрой Эдгара Этелинга Маргаритой грозил еще прочнее объединить шотландского короля со сторонниками Эдгара; существовала большая вероятность возникновения независимого северного королевства под рукой Эдгара при поддержке Малькольма и Свейна. Одиннадцатого сентября скончался архиепископ Элдред, и это открывало возможность создания независимого архиепископства во главе с прелатом, выбранным нортумбрийцами в противовес нормандскому ставленнику. Архиепископ Элдред в последний раз появлялся на людях в Йорке во время одного из главных церковных праздников, на Пасху либо Пятидесятницу, и, как утверждается, вступил в спор с Вильгельмом Мале. Архиепископ заявил, что его ограбили люди шерифа, захватившие груз пшеницы и прочей провизии, предназначенной для его погребов, и потребовал вернуть украденное, угрожая Мале отлучением от церкви. Нормандец посмеялся над угрозами прелата, вероятно потому, что тот был англичанином, и оставил его требование без внимания. Тогда Элдред отправился в Лондон, чтобы обратиться к королю и добиться возмещения. Уильям Мальмсберийский пишет,[246] что архиепископ не смог ничего добиться также и у короля, несмотря на напоминание, что именно он короновал Вильгельма и помазал на царство. При встрече архиепископ отказался даровать Вильгельму «поцелуй мира» и будто бы проклял короля за его дурные дела, обвинив в гонениях на английскую церковь. Он напомнил королю, что Господь и так уже позволил ему, Вильгельму, наказать англичан за грехи, пролив реки крови. Архиепископ якобы заявил:

«Вот тебе мое проклятие, ибо ты — гонитель церкви Божией и притеснитель служителей ее, преступивший клятвы, которые давал мне у алтаря святого Петра. Как я ранее неправедно благословил тебя, так теперь я по справедливости тебя проклинаю».

Далее легенда говорит, что смущенный и пристыженный король упал к ногам архиепископа, умоляя его о прощении и спрашивая, чем он заслужил гнев Элдреда. Приближенные короля угрожали архиепископу расправой, но тот презрел их угрозы, говоря: «Оставьте его [короля] лежать здесь, он лежит не у моих ног, но у ног святого Петра, ибо он нанес обиду его наместнику на земле».

Затем он смягчился, поднял короля на ноги и снял проклятие. Разумеется, архиепископ вернулся в Йорк с указом, в котором Вильгельму Мале предписывалось вернуть прелату его имущество.

С учетом характера Вильгельма, эта история представляется далекой от реальности, но ее можно принять в качестве иллюстрации перемен в отношении англичан к королю; она также отражает разногласия между королем Вильгельмом и архиепископом Элдредом, вызванные, возможно, недовольством Элдреда по поводу того влияния, которое теперь оказывал на короля архиепископ Ланфранк.[247] Должно быть, о проблемах в отношениях Элдреда и короля стало известно многим, что и послужило основанием для подобных историй. Более достоверным кажется сообщение того же Уильяма Мальмсберийского[248], что Элдред сетовал на размер «гельда»; возможно, реальная подоплека истории заключалась именно в этом. Хронист пишет, что архиепископ почитал короля, пока тот правил с умеренностью, но когда тот обложил свои провинции тяжелой данью, Элдред напомнил ему о законах его предшественника, короля Эдуарда. Возможно, архиепископ действительно прилюдно молился о том, чтобы король переменил свои решения. Ордерик Виталий рассказывает, что в 1069 году в церквах совершались молебны за успех восстания. Быть может, это стало основанием для ряда других легенд. В любом случае, архиепископ умер прежде, чем стал известен ответ короля на его жалобы, и возможно, прежде, чем снял проклятие — если оно вообще было произнесено. Некоторые считали причиной смерти архиепископа горе, вызванное ссорой с Вильгельмом.

Отправившись на север, король подошел к Эксхолму, оттесняя датчан все дальше в Холдернесс. Он оставил графов Роберта де Мортена и Вильгельма д'Э следить за ними, а сам двинулся на запад, подавил восстание в Стаффордшире и поспешил оттуда обратно в Ноттингем. Там он услышал, что датчане собираются возвратиться в Йорк, чтобы отпраздновать там Рождество. Король собрал свои войска и двинулся на север, намереваясь перейти Эйр и двинуться в Йоркшир. На Эйре ему пришлось задержаться на три недели, частично из-за погоды, частично из-за попыток найти не охраняемый противником брод, по которому можно было бы переправиться через реку. Брод отыскал Лизуа де Мутье, предводительствовавший отрядом из шестидесяти рыцарей; король отразил атаки англичан и закрепился на плацдарме на речном берегу, неподалеку от места, где позднее будет построен замок Понтефракт.

Вскоре после этого Вильгельм в третий раз прибыл в Йорк. На своем пути его войско, двигавшееся по римской дороге через леса, холмы и даже болота, не щадило ничего и никого. Йорк представлял собой пепелище среди опустошенной земли. Рыцарь Тустен направился с отрядом в Беверли, однако погиб под весом собственного коня, рухнувшего на него, когда он попытался въехать верхом на нем в собор. Его нашли с руками, выкрученными за спину «самым чудовищным образом». Поскольку король Вильгельм подтвердил права собора святого Иоанна Беверлийского на все его владения, столь цветистая легенда вполне могла возникнуть как объяснение поступка короля.

Разрушенные замки быстро восстановили, и король решил отпраздновать Рождество в Йорке, послав в Винчестер за королевскими инсигниями, чтобы иметь возможность показаться собранию в короне, продемонстрировав тем самым свою власть над этими землями. Он потребовал (и получил) заложников, включая Торгота, епископа Сент-Эндрю (в качестве заложника «за весь Линдси»), которого держали в замке, построенном Вильгельмом в Линкольне в 1068 году. Епископ, в конце концов, подкупил своих тюремщиков и бежал в Норвегию, спрятавшись на корабле. Возможно, именно в это время бретонский граф Ален получил в свое распоряжение крепость и обширные окрестные владения (как это делалось ранее в Сассексе), которые образовали графство Ричмондшир. Ильберт де Ласи получил земли вокруг Понтефракта. Для защиты Йорка были созданы еще несколько баронств, в частности для Вильгельма де Перси и Гуго Фиц-Бальдрика (последний стал шерифом Йоркшира). Отпраздновав Рождество, король Вильгельм приступил к планомерному опустошению северных земель.

Датское войско, вне всякого сомнения, было достаточно велико, чтобы сразиться с нормандцами в открытом бою, но оно не делало этого и, судя по всему, совершенно к этому не стремилось. Единственной целью датчан было воспользоваться ситуацией и захватить как можно больше добычи. Они перемещались слишком медленно, подставляя себя атакам конных нормандских отрядов. В отличие от викингов, нападавших на Англию в IX веке и позже, эти люди не стремились захватывать лошадей, чтобы увеличить свою мобильность. Они передвигались по морю — даже Эдгар Этелинг, похоже, вернулся в Англию на корабле, предоставленном ему королем Малькольмом.

Возможно, набеги с моря и опустошение нормандских владений являлись частью общего плана — подобная тактика выглядела вполне оправданной в самом начале, когда пал Йорк и был уничтожен его гарнизон. Если расчет был таким, тогда датчанам и их английским союзникам следовало нанести удар в Южной Англии и дать там решающий бой — точно так же, как это сделал Вильгельм в 1066 году. Но нортумбрийцы удовлетворились захватом Йорка; возглавлявшие их Госпатрик и Мэрлсвейн, по-видимому, были ведомы исключительно жаждой мщения и не стремились освободить от нормандцев всю страну; возможно, они надеялись создать собственное независимое королевство со столицей в Йорке, как это было в X веке. С приходом зимы мятежники-северяне вернулись в свои дома, полагая, что король Вильгельм не станет воевать в холода. Не исключено, что они дожидались прибытия короля Свейна Эстридсена. Тот действительно появился в Англии весной 1070 года — для того лишь, чтобы обнаружить, что высланное им войско серьезно пострадало от необычайно морозной зимы.

Из-за пожара Йорк стал непригоден для жизни; если бы город остался цел, датчане смогли бы перезимовать в нем с относительным комфортом, но теперь, ввиду надвигающейся зимы им, несомненно, требовалось найти себе другое укрытие. Однако король Вильгельм не предоставил им такой возможности. Датчане обосновались на острове Эксхолм и попытались его укрепить; в те времена это был действительно остров. Однако Вильгельм прибыл в Линдси раньше, чем датчане успели завершить работы. Они попытались уйти из Холдернесса, пока король был в Стаффордшире, но им помешали оставленные специально с этой целью нормандские отряды. Возможно, именно это убедило короля Вильгельма, что датчане не желают начинать настоящей войны. Войска нормандцев, переправившиеся через Эйр, заставили войско Свейна отступить к кораблям, и ярл Асбьорн был вынужден признать свое поражение. Ему позволили грабить окрестности, чтобы обеспечивать своих людей, с условием, что он покинет Англию с приходом весны. Асбьорн, тем не менее, сохранил свою внушительную добычу и держал при себе в качестве заложников нескольких знатных йоркцев. Зиму датчанам пришлось провести впроголодь; многие из них умерли.

В результате король Вильгельм смог сосредоточить все силы на борьбе с нортумбрийцами. Те ждали, что он поступит так же, как прежде — восстановив укрепления, вернется на юг праздновать Рождество. Но у Вильгельма на уме было другое. Он выслал часть своих людей стеречь датчан и восстанавливать замки, однако сам на юг не ушел. Проведя в Йорке Рождество, король в начале 1070 года приступил к заключительному этапу борьбы.

Сначала Вильгельму нужно было решить проблему с датской флотилией, и он ее разрешил проверенным способом — откупившись от нее. По сути, он выплатил «датские деньги».[249] Возможно, Вильгельму пришлось так поступить, поскольку он не имел военного флота, чтобы силой заставить датчан покинуть Англию, тогда как присутствие датских кораблей представляло серьезную угрозу. Ярл Асбьорн и его люди «всю ту зиму стояли между Узом и Трентом». Выплаченные деньги, возможно, включали в себя также выкуп за Вильгельма Мале с семьей и Гилберта из Гента.

Не исключено, что именно на торжественном собрании двора в Йорке на Рождество Вильгельм последовал примеру короля Эдуарда, который в 1065 году, как сообщается в рукописи «D» Англосаксонской хроники, стремясь положить конец выступлениям нортумбрийцев, подтвердил законы Кнута. Теперь, если принять на веру указание, данное в своде законов XII века, король Вильгельм «в четвертый год своего правления» подтвердил Leges Edwardi Confessoris (законы Эдуарда Исповедника).

Предводители англичан по-разному отреагировали на ситуацию, сложившуюся после того, как Вильгельм обосновался в Йорке, а датчане ясно продемонстрировали свое нежелание действовать. Епископ Этельвине Даремский был слишком напуган, чтобы еще раз попытаться примириться с Вильгельмом, и тою же зимой вместе со своими клириками бежал далеко на север, в Линдисфарне, «боясь, что при расправе королевский меч будет разить как виновных, так и невинных». Они увезли с собой все драгоценности, которые могли захватить (как делали уже не раз), и мощи святого Кутберта. Не сразу помирился с королем и Эдгар Этелинг, хотя в 1074 году он наконец вернул себе королевское расположение (и опять получил при дворе некий статус, который нашел недостаточным для себя). Эрлы Вальтеоф и Госпатрик сохранили свои титулы и снова изъявили покорность королю (можно, однако, предположить, что теперь они, подобно Эдвину и Моркару, оставались эрлами лишь номинально). Госпатрик был достаточно умен, чтобы объявить о своем подчинении не лично, а через посланца. Оба они сдались, когда король Вильгельм дошел с войсками до реки Тайн. Верности их хватило ненадолго. Однако Вильгельм простил им и это, поскольку фактически сфера его влияния простиралась по-прежнему не дальше Йорка.

Даже Эдрику Дикому было позволено искать примирения с королем, но только после репрессий, последовавших в 1070 году. После того как войско эрлов Эдвина и Моркара отступило из Стаффорда, им самим, по-видимому, позволили вернуться в Честер. Жители северной Мерсии восстали, возмущенные тем, что в Честере распоряжается фламандец — Гербод, брат Фредерика Остерзеле-Шельдевиндеке (зять Вильгельма де Варенна). Гербода так удручил ущерб, нанесенный его землям в ходе восстания, что в 1070 году он вернулся во Фландрию и был заменен Гуго д'Авраншем, кастеляном Татбери.

Король Вильгельм теперь искал способ противостоять любимой нортумбрийской тактике внезапного нападения и быстрого отхода. Отступив в 1068 году, нортумбрийцы скрывались в холмах вплоть до прихода в сентябре 1069 года датчан, которые, как они ожидали, должны были начать решительные действия против нормандцев. Но на сей раз Вильгельм не ушел из Йорка, и датчане не захотели или не смогли начать наступление. По мнению Вильгельма, возможность нового восстания на Севере еще существовала, и он был твердо намерен этого не допустить.

В своем «Государе» Никколо Макиавелли писал, что «коль скоро речь идет об интересах родины, не должно рассуждать, справедливо ли сие решение или несправедливо, милосердно или жестоко, похвально или зазорно». Для для описания проведенного Вильгельмом «умиротворения» Нортумбрии лучше всего годятся эти слова. Даже нормандских хронистов потрясло, что король и его военачальники почти целый год разоряли север Англии, превратив в пустыню почти 1000 квадратных миль земли. В их рассказах Вильгельм упивается собственной жестокостью и не предпринимает ничего, чтобы обуздать своих воинов, позволяя тем убивать людей из мести, опустошать земли и обращать в пепелища дома.[250] Нормандцы собирали в одном месте скот, зерно, имущество и любые съестные припасы и сжигали их. Так Вильгельм поставил на грань голодной смерти жителей всех земель к северу от Хамбера. Ордерик оценивает число погибших в 100 тысяч. Вильгельм из Пуатье, видимо, не нашел в себе сил, чтобы описать события 1070 года, и остановился в своем рассказе ранее этой даты.

В конце января 1070 года или, что вероятнее, в феврале король, вопреки ожиданиям датчан и нортумбрийцев, начал военную кампанию неимоверной, варварской жестокости, которая прокатилась по английским землям вплоть до реки Тайн. Эрлы Вальтеоф и Госпатрик снова объявили о своей покорности. Теперь Вальтеоф состоял в более тесной связи с Вильгельмом, поскольку был женат на Юдите, дочери сестры Вильгельма Аделаиды и Энгеррана де Понтье. Эрл Госпатрик отступил в Линдисфарне через Бетлингтон и некую местность, именуемую «Тугала»; это заняло у него три дня и три ночи, включая ночь, проведенную в церкви святого Павла в «Гирвуме», то есть Ярроу. Затем он отправился в Бамбург и отправил посланца к королю с просьбой о примирении, не осмелившись явиться к нему лично.

Сам король двинулся во главе войска в далекие северные области, в патримоний святого Кутберта, добравшись до расположенных на Тайне Ярроу и Уэрмута; в Ярроу он сжег церковь. Вильгельм оставался у Тайна примерно пятнадцать дней, пока ему не сдались оба эрла. Ему стало известно, что его враги прячутся на узком перешейке, защищенном морем и топями. По одной из версий, речь идет о Тод-Пойнт возле Котема на южном берегу устья Тиса. Согласно другим гипотезам, это место располагалось севернее, недалеко от Бамбурга. Возможных вариантов слишком много, чтобы сказать точно, где находилось это убежище. До него можно было добраться только по узкой гати шириной около двадцати футов. Приближение короля Вильгельма так напугало мятежников, что они бежали, несмотря на выгодную оборонительную позицию. Еще около двух недель король провел на Тисе, разослав своих людей с повелением переловить всех англичан в округе. Лагери его войска были разбросаны по территории свыше сотни миль. Ни в какой другой области Англии он не проявлял такой жестокости, как на севере. Эти земли пострадали до такой степени, что Дарем и северная Нортумбрия даже не были учтены во всеобщей переписи 1086 года.

Владения в крайних северных регионах не было нужды переписывать — насколько нам известно, ни один нормандец не желал там селиться; большая часть территорий оставалась невозделанной. Затем король вернулся в Йорк, вероятно через Хелмсли, хотя Ордерик утверждает, что его путь лежал через Хексэм. Вполне возможно, что Вильгельм преследовал мятежников-англичан, следуя вверх по долине Тайна до Хексэма, затем возвратился в Ярроу, а оттуда повернул на юг. (Ордерик верно называет Хексэм его римским названием — Hagustald.) Некоторые историки считают маршрут через Хелмсли более вероятным просто в силу того, что этот город расположен по пути на юг, прямо по римской дороге через Пеннинские горы, и утверждают, что для посещения Хексэма потребовался бы серьезный крюк. Но хексэмский вариант вполне возможен, если бы король двигался по течению Тайна на восток, а потом решил повернуть обратно к югу.

Зима выдалась чрезвычайно холодной, и обратный путь на юг оказался для нормандцев нелегким. Люди страдали от холода и метелей. Путь войска пролегал меж крутых вершин, по узким долинам, заметенным снегом. Пало множество лошадей; говорили, что в какой-то момент сам король потерял из виду свое войско, оставшись всего лишь с шестью рыцарями. Но в конце концов нормандцы сумели добраться до Йорка.[251]

При приближении нормандского войска каноники собора святого Кутберта бежали из Дарема на север, а епископ Этельвине укрылся в Линдисфарне. Им, правда, пришлось оставить большое распятие, подаренное Дарему эрлом Тости и его женой Юдитой: оно было слишком велико и тяжело для перевозки. Прибыв в Дарем 7 апреля, в первое воскресенье Великого поста, нормандцы повалили распятие и сняли с него драгоценную отделку. Король Вильгельм, узнав об этом, разгневался, однако решил не наказывать виновных лично, а послать гонцов к Этельвине с требованием отлучить грабителей от церкви[252] (подобно тому, как брат Этельвине Этельрик отлучил ранее от церкви Хереварда и его людей). Этельвине не дал никакого ответа — возможно, он был слишком напуган, чтобы исполнить просьбу. Таким образом, епископ ослушался королевского приказа; вероятно, после этого он решил собрать всё имущество, какое мог, и отправиться в Кёльн. Этельвине сел на корабль, однако буря выбросила его на берег Шотландии. Весной 1071 года он вновь отправился в путь и встретился в Или с эрлом Моркаром.

По возвращении в Йорк Вильгельм получил вести, подтверждавшие, что Честер по-прежнему остается рассадником смуты, и решил организовать карательную экспедицию. Стояла середина февраля, самое холодное время года, но король не колебался. Его путь лежал через самую пустынную часть Пеннинских гор, по заметенной снегом глуши. Король вполне мог повести своих людей вверх по течению Уорфа, а затем повернуть на юго-запад и через пустоши выйти к Честеру, пройдя между холмами Пендл-Хилл и Боулсворт-Хилл и далее вниз, на Ланкаширскую низменность. Примерно таким путем он, похоже, и двигался.

Поход был так тяжел, что часть королевской армии, во главе с бретонцами, которых поддержали люди из Мэна и Анжу, практически взбунтовалась. Они жаловались, что «не могут подчиняться повелителю, который заставляет их делать невозможное».[253] Он вел их «по тропам столь узким, что и двое не смогли бы идти по ним плечом к плечу». Но суровый нрав и непреклонная воля короля Вильгельма не дали возмущению перерасти в открытый бунт. Он назвал зачинщиков трусами, недостойными служить ему, — но пообещал им при этом большое вознаграждение, если они согласятся двинуться дальше. Он вел свое войско по гористой местности, по узким долинам, через реки и ручьи, над крутыми обрывами и глубокими пропастями. Нормандцам приходилось есть мясо лошадей, погибших в трясине. Перейдя Пеннины, король направился к Честеру. Не сохранилось описания произошедших там событий — известны лишь их итоги. Городом Честером в то время управляли judices civitatis, как их называют позднейшие источники, «городские судьи», вероятно, что-то вроде законоговорителей городов Дэнло; по здравому размышлению они сочли за лучшее сдаться. Но даже после этого вся городская округа была опустошена — типичный пример того, что метко называют «правлением посредством карательных экспедиций». Грабежи захватили затем еще более широкие территории — король Вильгельм не стал сдерживать своих людей, и те обрушились на перепуганное население Чешира, Шропшира, Стаффордшира и Дербишира.

Многие остались без крова и бежали из этих мест. Как свидетельствует хроника монастыря Ившем, некоторые в поисках пропитания забирались далеко на юг и приходили в Ившем в Вустершире. Голод, последовавший за этими грабежами, был так суров, что из каждых шести людей, добравшихся до Ившема, умирали пятеро. Хоронил их приор Эльфрик. Ившемские «гости» были так истощены, что едва могли есть подаваемую им пищу.[254] Нормандцы построили замки в Честере и Стаффорде. Весной того года, после намеренно спровоцированного королем Вильгельмом голода, новых мятежей не последовало. Вильгельм разорил даже солеварни в Нантвиче, несмотря на то что соль была необходимой частью рациона и позволяла делать запасы на зиму. Король, несомненно, заслужил оценку, высказанную после его смерти: «Он был суровый человек и не думал ни о страданиях людей, ни об их ненависти».[255]

После этого король Вильгельм направился в Солсбери. Стоял март; король наградил тех воинов, кто оставался ему верен и хорошо себя проявил в походе. Он позволил им покинуть войско и одарил их золотом и землей. Бунтовщиков он наказал увеличением срока службы.

По-прежнему не была разрешена проблема с датчанами. Ярл Асбьорн провел зиму на Хамбере, старательно удерживая своих людей вне досягаемости нормандского короля. Датчане голодали; им приходилось есть вонючее протухшее мясо. Они были так измучены, что с радостью согласились вернуться в Данию. Но даже в этих условиях, как следует из свидетельства Иоанна Вустерского, королю пришлось фактически прибегнуть к подкупу.[256] Он достиг соглашения с ярлом, позволив датчанам перезимовать в Англии, добывая еду грабежом — при условии, что те не станут нападать на королевские отряды.

Приняв необходимые меры для защиты Йорка, по возвращении из похода на Тайн король Вильгельм отдал приказ об опустошении Нортумбрии. Он отправил своих воинов, чтобы они уничтожали все имеющиеся ресурсы для пропитания; таким образом он хотел заставить своих врагов покинуть эту область и принудить к покорности крестьян. Военные силы мятежников и датчане ушли, и земледельцы остались беззащитными. Король Вильгельм позволил своим отрядам разграбить их дома и земли. Он был намерен принести мир на Север в подлинно римском духе: «Сотвори пустыню и назови это миром». Было уничтожено все посевное зерно, дома и посевы сожжены, скот перебит. Эта намеренная жестокость никогда не будет забыта. Вся Нортумбрия, похоже, выглядела так же, как выглядят в наше время фермы, где хозяева забили скот и сожгли все трупы, чтобы остановить распространение ящура. Не осталось зерна на посев яровых; были уничтожены даже плуги и прочие орудия труда. Вся общественная жизнь на территории от Йоркшира до Тиссайда оказалась нарушенной; подверглась опустошению и долина Тайна. Позднейшие авторы, например Роджер Ховедонский, сетовали, что в разоренных землях «мерзостно было видеть на дорогах и площадях, и в дверях домов трупы, пожираемые червями, ибо не осталось никого, кто мог бы прикрыть их землей». Многие от голода принялись есть кошек, собак и лошадей, и даже, как говорили, человечину. Другие, чтобы выжить, отдавали себя в рабство; сохранились рассказы о добросердечных хозяевах, отпускавших таких людей на свободу в последующие годы. Позднее знатная женщина по имени Гитфлед освободила нескольких людей, включая приверженцев эрла Госпатрика.[257] Дарем стал прибежищем для бедных, слабых и больных, которые умирали в городе от болезней и голода.

Осуществился следующий этап в установлении нормандского владычества — после того как под властью нормандцев оказались Мерсия, йоркширские земли за реками Риббл и Хамбер, территории, ныне относящиеся к Ланкаширу, и земли, лежащие севернее до самого Дарема, нормандские замки появились и еще дальше на севере. Бретонский граф Ален Рыжий сделался правителем Ричмонда, а Дрого де ла Бёвриер — Холдернесса. Земли герефы Мэрлесвейна отошли к Ральфу Паганелю. Честерский эрл, фламандец Гербод, отказался от своего титула и в какой-то момент, до 22 февраля 1071 года, был заменен Гуго д'Авраншем. При поддержке Роберта Рудланского и Роберта Малпасского Гуго вскоре учинил жестокое кровопролитие в Уэльсе. Гербоду подобная задача, видимо, казалась чересчур тяжелой; возможно, на его решение повлияла гибель его брата Фредерика от рук Хереварда Изгнанника и его людей. Граф Гербод жаловался на то, что его покой постоянно тревожат нападения валлийцев и англичан. Он с радостью откликнулся на призыв вернуться во Фландрию, чтобы править в своей вотчине в качестве патрона аббатства святого Петра в Генте. Когда Дрого де ла Бёвриер, в свою очередь, захотел покинуть Англию, его заменил Одо Шампанский.

По мере того как нормандцы создавали всё новые сеньории, нортумбрийские тэны лишались своего статуса и имущества. Богатый тэн Аркхиль был изгнан из страны, также как и Элвине, сын Нортманна, бежавший в Шотландию. Сын Аркхиля Госпатрик, бывший одним из заложников в 1068 году, уцелел и сохранил свое положение. В 1086-м он все еще владел некоторым количеством земли и был одним из немногих англичан, державших земли от самого короля, хотя другую часть своих земель он держал от графа Алена. Земли Гамала, сына Орма, Нортманна и Гамала Варна перешли Вильгельму де Перси. В последующие годы правления Завоевателя в северной Англии не осталось более никого из известных англичан. Вильгельм Фиц-Осберн улучил момент, чтобы прибрать к рукам Брекнок и разбить валлийских предводителей Кадугана, Риса и Маредуда. Это могло произойти в 1070–1071 годах, поскольку на пятый год правления Вильгельм послал своего верного соратника в Нормандию, чтобы тот правил ею на правах регента совместно с королевой Матильдой. Там Фиц-Осберн оказался втянут в борьбу с Фландрией и погиб в битве при Касселе 20 или 21 февраля 1071 года.

Ордерик Виталий перечисляет бенефиции, которые Вильгельм раздал своим приверженцам: многие приобрели свои фьефы лишь в 1070 году или вскоре после этого. Среди этих земель были многие имения рода Годвине, не вошедшие в королевский домен. Ордерик приводит сведения об этих пожалованиях перед упоминанием о возвращении короля в Нормандию зимой 1071/72 года, из чего следует, что многие фьефы в 1070 году или вскоре после того были распределены. О том же свидетельствуют дары, полученные монастырями. Монастырь Бери-Сент-Эдмундс получил земли в Бруке, «когда он [Вильгельм] впервые приехал в Сент-Эдмундс». Аббатству Бэттл, основанному в 1070 году, достались прежние владения короля Гарольда в Лимпсфилде. Бэттл владел и другим поместьем Гарольда, в Бромфилде; вполне возможно, что именно к нему относилось само место битвы. Канское аббатство святого Стефана получило земли в Бринкомбе и Фрэмптоне (Дорсет), принадлежавшие ранее королю Гарольду и его матери Гюте.

Ордерик приводит имена множества участников восстаний 1069–1070 годов, и у всех у них, согласно «Книге Страшного суда», есть четко указанные преемники-нормандцы: наглядное подтверждение, если таковое требуется, того, что король Вильгельм раздал своим приближенным владения влиятельных, но непокорных тэнов. Им принадлежали куски земли в разных местах. Владения Ральфа Паганеля (бывшая собственность скиф-герефы Мэрлсвейна) были разбросаны по всем трем райдингам Йоркшира и Линкольнширу; Паганелю достались и земли Мэрлсвейна в западной части Англии. Как можно видеть, фьефы нормандцев не всегда составляли территориально единое целое. Они возникали при передаче земель конкретного мятежника-англичанина в руки нормандца и иногда состояли из земель нескольких представителей знати. Подобно тому, как король Вильгельм «унаследовал» свое королевство, его нормандские приверженцы утверждали, что «унаследовали» земельные владения своих «предшественников», которые держали эту землю в 1066 году. Некоторые нормандцы женились на вдовах и дочерях прежних землевладельцев, чтобы обеспечить себе мнимое право «наследования».

Период правления Завоевателя с 1069 по 1071 год был скорее временем «крушения системы наследственного землевладения», чем временем «мирного заселения». Несмотря на заявления панегиристов короля Вильгельма, тот действовал вовсе не как христианский монарх в христианской стране. Структура земельных владений вдоль границы с Уэльсом, сложившаяся в Англии до завоевания, была буквально сметена в результате создания графств Валлийской марки (Шрусбери, Честера, Херефорда); «фьефы марки» возникли и в Корнуолле (их владетелем был Роберт де Мортен, сводный брат короля), в Кенте (фьеф епископа Одо), Норфолке (фьеф Ральфа де Гаэля), Сассексе и Южном Ланкашире.

Король Вильгельм решил прибегнуть к столь варварским методам, поскольку мятеж 1069 года поставил под угрозу все его предприятие. Какое-то время казалось, что разрозненные бунты англичан могут превратиться в единое восстание, поддерживаемое датским королем Свейном и шотландским королем Малькольмом. Своим успехом в подавлении бунта и нейтрализации датской угрозы Вильгельм в равной мере обязан как своим полководческим талантам, так и нежеланию датского и шотландского королей оказаться втянутыми в открытую войну — оба предпочитали ограничиться грабежом. Вильгельм, в свою очередь, положил начало планомерному разрушению Севера и вернулся в Винчестер на празднование Пасхи. Методы, к которым он прибег, были исключительными и не имеющими оправдания. Ордерик Виталий, живший в то время, когда уже можно было вслух высказывать мнение по этому поводу писал: «Я не осмеливаюсь одобрять его. Он уравнял виновных и невинных, обрекая их на голодную смерть… он… повинен в огульной расправе… и варварском человекоубийстве».

Северные анналы, включенные в сочинения, автором которых считают Симеона Даремского, описывают ужасающие разрушения. Они повествуют о гниющих и смердящих трупах, о голоде и болезнях, о мужчинах и женщинах, лишившихся всех средств к существованию. Последствия действий Вильгельма можно проследить по «Книге Страшного суда», особенно по той ее части, которая относится к Йоркширу, где нищета царила на протяжении одного, а то и нескольких поколений. Местные поместья одно за другим объявляются «заброшенными» — это означает, что прежние сельскохозяйственные угодья не могли больше дать ни урожая, ни приплода скота. Даже если иметь в виду предшествующие грабежи викингов и шотландцев и междоусобные стычки и принять во внимание существование земель, сведений о которых в переписи не содержится, объем земельного фонда, выведенного из актива в Йоркшире в период после 1066 года и задолго до переписи 1086-го, просто потрясает. Отсутствие информации по некоторым территориям можно объяснить небрежностью, проявленной при проведении переписи в Йоркшире, но более вероятно, что сведения о многих йоркширских угодьях невозможно было получить, поскольку там не осталось никого, кто мог бы их предоставить. Затронутая разрухой территория простиралась на север до самого Дарема, на запад — до Мерсисайда, а на юг — до Дерби.[258]

Записи в «Книге Страшного суда», касающиеся Йоркшира, отличаются по составу от тех, что сделаны в других областях страны. Во множестве случаев приводится лишь название города или манора, размер уплачиваемого за него «гельда», имя нового владельца и, если составители располагали информацией, имя человека, владевшего этой землей в 1066 году. Этого просто перечень налоговых обязательств. Но некоторые обитатели Йоркшира все же выжили, поскольку в 1086 году можно было указать размеры податей с их владений, которые сохранятся до XIII века. Важно заметить, что вплоть до 1086 года ни один держатель, не являвшийся королевским вассалом, не получил ни клочка земли к северу от Риббла.

В результате Йоркшир стал частью административной системы, существовавшей на остальной территории Англии. Владения и область юрисдикции эрла (или графа) Нортумбрии сильно сократились в размерах, а королевский домен увеличился, и Вильгельм назначил шерифов для управления северными регионами.

Некоторые историки стремятся доказать, что опустошение Севера Вильгельмом не было столь уж разрушительным в сравнении с набегами викингов. Они основываются на том, что Англосаксонская хроника довольно сдержана в критике нормандцев (по сравнению с повествованием Ордерика это действительно так). В рукописи «D» сообщается лишь, что король полностью «разграбил и разорил этот скир», а в рукописи «Е» — что «он полностью разрушил Питерборо». Эти известия, по мнению некоторых, куда менее трагичны, чем описание набега датчан в 1006 году, которые, как утверждается, «в каждом скире Уэссекса оставили свою отметину — огнем и грабежом». При этом записи 1070 года эмоциональнее, чем строки, где говорится о короле Хардекнуде, «разграбившем весь Вустершир».[259]

Не следует придавать чрезмерного значения различиям в средствах выражения, используемых разными авторами при описании схожих событий. Рукописи Хроники вполне могли попасться на глаза гостившим в обителях аббатам и епископам, и их авторам приходилось проявлять благоразумие.[260] Как говорилось позже о противниках действий Генриха I, «пусть тем, кто лает, отрубят ноги».

Иоанн Вустерский, писавший в XII веке, заявляет, что король Вильгельм «не прекращал разорять земли, убивать их обитателей и причинить им бесчисленные страдания».[261] Гуго Кантор, Йоркский хронист, говорит, что всю округу «французы опустошили мечами, огнем и голодом». По сообщениям других источников, умерло столько людей, что некому было их похоронить, и на обширном пространстве между Йорком и Даремом не осталось ни одной населенной деревни; земля в этих краях долгие годы оставалась невозделанной.

Частично в причиненном ущербе, конечно, могли быть повинны и не нормандцы. Если северные источники считают весь урон, нанесенный Дарему и обнаруженный епископом Этельвине по возвращении из Линдисфарна, делом рук нормандских отрядов, то Уильям Мальмсберийский возлагает ответственность на эрла Госпатрика.[262] Епископ обнаружил, что большое распятие, дар эрла Тости и его жены Юдиты, сброшено наземь, а собор разграблен. Некоторые утверждают, что Вильгельм просто наказал преступников; хроника Ившема поясняет, что король разорил Север, желая «истребить разбойников и воров, которые наводнили леса», но поскольку это утверждение, видимо, относится к лесным людям — silvatici, оно, скорее всего, является частью нормандской пропаганды, тем более что сам Этельви, настоятель Ившема, с самого начала поддерживал завоевателей. Тем не менее, часть разрушений в наиболее отдаленных северных областях произвел король Шотландии Малькольм. Весной 1070 года, когда Вильгельм возвратился на юг, шотландцы разорили некоторые части Дарема и Кливленда, тем самым усугубив последствия нормандского нашествия. Поскольку король Вильгельм отступил, так и не попытавшись занять спорные земли между Англией и Шотландией, эта часть территории осталась без правителя. Эрл Госпатрик по собственному почину разграбил Камбрию. Рано или поздно Вильгельму предстояло разрешить проблему крайнего севера страны, но в 1070 году он не предпринял ничего.

Согласно северным источникам, деревни обезлюдели и стали «прибежищем для диких зверей и грабителей». Земли были наводнены разбойниками, поскольку уцелевшие стремились выжить любой ценой. Можно с уверенностью сказать, что значительных массовых восстаний в Англии больше не было, хотя противники нормандского завоевания в стране оставались и не все очаги мятежа были погашены.

Значительная часть земель, особенно в городах, была занята под строительство замков, соборов, аббатств, церквей либо передана нормандским купцам. Горожане Шрусбери жаловались на трудности с уплатой податей, поскольку замок графа Рожера занял «51 mansurae» (городских делянок), а еще пятьдесят лежали в запустении, тогда как сорок три горожанина-француза сохраняли во владении те сорок три mansurae, с которых платили гельд еще при короле Эдуарде. Кроме того, граф предписал тридцати девяти горожанам платить подати выстроенному им в городе аббатству, хотя ранее они платили гельд наряду с остальными. Йорк пострадал, когда нормандцы запрудили реку Фосс, чтобы устроить ров, защищавший их замок с юго-восточной стороны. При этом под водой оказались две мельницы и целая «каруката» земли (120 акров). Для возведения башни Бейли были полностью снесены несколько улиц, а после ее постройки город оказался разбит на две половины. Даже в 1086 году еще оставалось 540 негодных и 400 частично пригодных участков земли для аренды. Некоторые были ликвидированы в 1069 году, остальные расчищены для создания внешней границы вокруг городских стен. Французские поселенцы заняли 145 семейных наделов, принадлежавших ранее тэнам и купцам.[263]

События на севере отразились и на прочих областях Англии. Король ужесточил свою политику в отношении англичан и более целенаправленно стремился распределить их земли в качестве фьефов между нормандцами.

Города тоже страдали от действий завоевателей. В 1070 году в Винчестере двенадцать горожан лишились жилья из-за расширения нового королевского дворца; кроме того, часть территории города занял замок. В Линкольне половина застроенной домами земли, принадлежавшей Токи Аутисону, перешла в руки барона Жоффруа Альслена («унаследовавшего» земли Токи в нескольких областях) вместе с двумя церквами и усадьбой Токи — Токис-Холлом. Вторая половина земель Токи, на которой располагалось тридцать домов, была отдана епископу Ремигию под строительство Линкольнского собора.[264] Подобные вещи происходили по всей стране — в Норвиче, Ноттингеме, Кентербери. На фоне столь масштабного захвата собственности бледнеют все обвинения в незаконном отторжении церковных владений, выдвинутые нормандцами против короля Гарольда.

Нормандские лорды подчинили своей власти уцелевших английских землевладельцев, расширив тем самым собственные угодья. В случае, если англичане поднимали бунт, новый лорд попросту забирал их землю себе. Как сказано в Ившемской хронике, когда «королевство было покорено нормандцами и во всей округе [Ившемского аббатства] не осталось никого из прежних лордов, сам аббат [Этельви] принял к себе на службу многих людей и со временем сделался покровителем еще большего их числа, ибо многие богатые люди из тех краев просили у него защиты от нормандцев». Но этот аббат был приверженцем нового короля; он получил право суда в семи западных графствах, скорее всего закрепленных за ним официально в 1070 году. В результате выжившие тэны, которые в дни короля Эдуарда владели землей и «могли перейти со своей землей к любому лорду, к какому только захотят» (до нормандского завоевания Англия была весьма мобильным обществом во всем, что касалось вассальных отношений), теперь должны были подчиниться нормандскому сеньору, ища у него защиты. Но в соответствии с новыми порядками отношения лорда с его людьми предполагали пользование землей на определенных условиях, т. е. за несение рыцарской службы либо сержантерию. Большая часть свидетельств, фиксирующих такие отношения, почерпнута из монастырских картуляриев, однако аналогичная система действовала, вероятно, и для людей, становившихся вассалами светской нормандской аристократии.

Многие менее знатные нормандцы, которые не могли рассчитывать на получение графского титула, становились шерифами. Среди них стоит упомянуть Симона де Санлиса, ставшего шерифом в Ноттингеме, Генриха де Бомона, шерифа Уорика, Роберта де Мобрея, шерифа Дарема и Готье Жиффара, шерифа Бекингема. Сюда же можно добавить Вильгельма де Феррьера из Дерби и Гуго де Гранмениля из Лестера. Другие получали в награду землю. Так, Гуго де Монфор, к примеру, получил землю Гутмунда, чей брат Вульфрик был до завоевания аббатом Или. Бывшая усадьба Гутмунда в Хогли теперь стала caput (центром) фьефа де Монфора (большой фьеф влиятельного барона именовался honor). Позднее людей де Монфора обвинили в незаконном присвоении земель, принадлежавших аббатству Или. Возможно, Гутмунд участвовал в актах сопротивления на острове Или в 1071 году.

Повсюду, особенно к северу от древней римской дороги Уотлинг-стрит и к западу от Фенленда, земли раздавались целыми «сотнями» и «уэпентейками». Неразделенные «сотни» были переданы нормандцам в Понтефракте, Ричмонде и Холдернессе. За распределением земель внимательно следил сам король Вильгельм, использовавший всю доступную ему информацию; он старался не допустить образования обширных территориально единых фьефов, хозяин которых оказался бы обладателем внушительной военной силы; опасность, которой чревато возникновение подобных феодальных княжеств, была хорошо знакома Вильгельму по Франции. Ни один нормандец не обрел такого могущества, какое имели в прежние времена английские эрлы Годвине, Леофрик, Сивард или сам Гарольд.

Но при этом имеются свидетельства, что в некоторых местностях присвоение земель происходило менее упорядочено; особенно это касается восточных графств и Восточной Англии, где владения, вероятно, распределялись в 1067 году, пока король был в Нормандии. Ордерик туманно намекает на обилие случаев «незаконного», т. е. без предварительного разрешения короля, захвата земли, и сопровождает повествование рассказами о людях, не пожелавших признавать необоснованные притязания. Нормандские бароны и рыцари постоянно занимали земли, принадлежавшие церкви (чему, естественно, сохранились письменные свидетельства), пользуясь для этого самыми ничтожными поводами. Земли светской знати также захватывались, о чем свидетельствуют разделы clamores, т. е. «жалобы», в йоркширских и линкольнширских документах переписи, разделы «присвоения» в документах Эссекса и Норфолка, список «вторжений» в Саффолке. В них упомянуто свыше тысячи случаев незаконного захвата земли; сведения о других подобных захватах разбросаны по страницам «Книги Страшного суда». Так, в ней упомянута женщина по имени Элвюн, «свободная женщина, владела землей в Чайлдердитч, и неизвестно, как эта земля попала во владение Роберта Фиц-Уимарка в дни короля Вильгельма». Роберт умер в 1070 году. Управляющий («reeve») Вильгельма де Варенна присвоил кусок земли и двух лошадей и отказался их отдавать. Другой управляющий, Луфа, утверждал, что ему принадлежит Фарнкомб, и на собрании «сотни» было записано, что «он владел этой землей, когда король был в Уэльсе, но Одо пришел в Кент и отнял ее».

Церковь вела долгую и упорную борьбу за отнятые у нее земли и часто добивалась от короны их возвращения. Но даже в этих случаях усилия не всегда приносили благо. Земля возвращалась на том условии, что монастыри должны были передать ее держателям-нормандцам, хотя аббаты, безусловно, предпочли бы просто получить владения обратно. С другой стороны, церковь располагала документами (земельными описями, грамотами, завещаниями), которые она могла представить в поддержку своих притязаний, тогда как светские землевладельцы в большинстве случаев не имели такой возможности. Церковь могла предать анафеме тех, кто наносил ей обиду; о психологическом эффекте подобных мер свидетельствуют рассказы, в которых отлученных преследуют кошмары, поражают нарывы и безумие.

Святая Этельтрюта Илийская, по слухам, насылала на людей сердечные приступы: они описаны как кошмары, в которых святая била провинившегося посохом. Говорили, что подобным образом она обошлась с Жервасом, помощником Пико, шерифа Кембриджшира.[265] Епископ Вустерский Вульфстан рассорился с нормандским шерифом Вустера Урсом д'Абито из-за незаконно занятых земель и проклял последнего: «Ты, кого называют Урсом, да будет на тебе Божье проклятие!» Несомненно, во многих случаях действенность анафемы можно отнести за счет совпадения или психосоматического эффекта самого факта проклятия.

Но наследники тех, кто пал при Гастингсе, погиб во время восстаний, или тех, кто бежал из страны, имели мало — или вовсе не имели — средств для того, чтобы восстановить или уберечь свои вотчины, если у них не было могущественного нормандского покровителя. Один человек по имени Торкель из Ардена заключал сделки со своими нормандскими соседями, чтобы сохранить поместья членов своей семьи. Тэн по имени Одо из Винчестера сумел вернуть себе землю в Комптоне, которую ранее забрал нормандец Вильгельм Лучник. Вот его история: «Он говорит, что владел этой землей T.R.E. (tempore regis Edwardi, т. е. при короле Эдуарде) и лишился ее, когда из-за моря пришел король Вильгельм. Он доказал свое право на эту землю перед королевой [Матильдой]. Гуго де Порт был тому свидетелем, а с ним весь суд сотни».[266]

Рассказ о судебном разбирательстве в Пененден-Хит в Кенте показывает, что никто не мог противостоять хищническим устремлениям епископа Одо из Байё, настолько он был силен; своим могуществом он «привлекал к себе множество людей, которых он незаконно подчинял своему владычеству». Сохранилась история о рыцаре Пьере де Валонь: сам король своим указом заставил его вернуть монастырю Бери-Сент-Эдмундс людей, работавших на монахов, которых он задержал «в плену». Так владения тысяч тэнов перешли в руки нормандцев, а те, кто сохранил свои земли, по большей части пользовались ими как держатели либо от самого короля, либо от его сторонников. По всей вероятности, перераспределение земель в основном завершилось к 1071 году, но значительная часть угодий сменила хозяев в 1075-м, после падения графов Ральфа да Гаэля в Норфолке и Рожера Херефорда.

Согласно версии XII века, приведенной в «Диалоге о Палате шахматной доски», после подавления мятежа, то есть в 1070–1071 годах, король Вильгельм и его магнаты изъездили всю страну и собрали сведения о людях, «поднявших войну против короля и спасшихся бегством». Тем самым они лишили бывших участников восстаний и даже их наследников последней надежды вернуть принадлежавшие им ранее земли, поместья и источники дохода. Считалось «слишком большим благодеянием» позволить им «насладиться счастьем жить под рукой врагов». Фиц-Нигель сообщает, что те, кто не принимал участия в сражении из-за необходимости остаться дома либо из-за неотложных дел, получили возможность распоряжаться частью своей земли, неся службу у новых господ — однако до тех лишь пор, пока на то было желание сеньора. Даже эти люди, говорит Фиц-Нигель, зачастую теряли то, что удалось сохранить, потому что становились ненавистны своим нормандским господам, и те лишали их имущества. Поэтому коренные англичане вскоре подали жалобу королю, и после совещания со своими приближенными Вильгельм постановил, что англичане должны получить неотъемлемое право на землю, которой они владели в момент завоевания, но без возможности требовать себе какие-либо еще наследные угодья.[267]

Вероятно, автор «Диалога» излагает закон в том виде, в каком он был принят в правление Генриха II, а не реальный указ Вильгельма. Но его свидетельство подтверждает тот факт, что в целом по стране продолжалось отторжение земель у англичан в пользу нормандских завоевателей.

По совету Вильгельма Фиц-Осберна во время Великого поста этого года король подверг разграблению все монастыри, какие были в Англии», — так описывает события 1070 года Англосаксонская хроника. Иоанн Вустерский пишет, что король Вильгельм приказал обыскать все монастыри в поисках денег богатых тэнов, спрятавших их там из страха перед жестокостями, чинимыми в стране нормандцами, и перед последствиями опустошения Севера. Несомненно, часть тэнов надеялась впоследствии забрать эти деньги и бежать с ними из страны. В отсутствие банков монастыри считались надежным местом для хранения ценностей; в те времена полагали, что уважение к святости места отвратит от сокровищ воров и грабителей.

Историк XII века Гервазий Кентерберийский писал, что король отнял грамоты и движимое имущество монастырей; это, вероятно, объясняет появление в некоторых монастырях «поддельных» грамот взамен забранных или уничтоженных. Возможно, монахи пытались создать копии утерянных документов; в «поддельных» грамотах могла содержаться подлинная информация о землях, принадлежавших монастырям. Свидетельство Гервазия подтверждает Абингдонская хроника, где приведено детальное описание происходящего.

Согласно этому рассказу, «многие сокровища хранились в монастыре… поскольку их владельцы надеялись, что в стенах аббатства Удастся уберечь их от разграбления». Но, говорится далее, «слуги Двора… прознали об этом от доносчиков… и все сокровища, что хранились в аббатстве, были увезены, а вместе с ними и дары, поднесенные ему как дань уважения и для богослужений: золотые и серебряные облачения, книги и сосуды. Они не остановились перед святостью места и не пощадили перепуганных монахов… также и деревни были разорены». Среди нормандцев, грабивших монастыри, выделялся Фрогер, шериф Беркшира; но он был «наказан Господом», потому что «королевское правосудие» удалило его с должности, «которую он превратил в тиранию».

Разумеется, со стороны Вильгельма это было самое настоящее воровство, поскольку ценности, хранившиеся в монастырях, были доверены их обитателям хозяевами, и король не имел на них никаких прав. Король обосновал свои действия тем, что тэны — владельцы сокровищ были мятежниками и в силу этого факта лишились прав на землю и на свое имущество. Тот факт, что монастыри хранили эти деньги, он расценил как помощь бунтовщикам. В Англосаксонской хронике эти действия короля называются «разорением».

Абингдонская хроника указывает, что высшая нормандская знать могла нажиться на разграблении монастырей. Автор хроники сетует, что «в те дни были похищены многие предметы церковной утвари». Далее он объясняет, что ответственность за случившееся лежит на королеве Матильде. Она потребовала прислать ей наиболее драгоценные вещи, чтобы иметь возможность отобрать кое-что для себя. Настоятель и монахи послали ей часть предметов, не самых ценных, но королеву это не удовлетворило, и она потребовала «более ценных сокровищ», которые ей, в конце концов, и отправили. Так аббатство лишилось «ризы, дивно расшитой золотом, и лучшего парадного облачения; стихаря с орарем и книги Евангелий, украшенной золотом и дорогими самоцветами».

Примерно в то же время, возможно во время пасхального собрания двора, король решил назначить в монастырь Питерборо нормандского аббата. В то время должность была вакантна, поскольку Бранд, преемник настоятеля Леофрика, умер 27 ноября 1069 года. Выбор короля пал на воинственного феканского священнослужителя по имени Турольд (или Торальд), бывшего тогда настоятелем Мальмсбери. Уильям Мальмсберийский сообщает, что Турольд «управлял своими подопечными» (в Мальмсбери), «словно тиран», и потому король Вильгельм решил (наверняка после жалоб монахов) его заменить. Монастырь Мальмсбери достался Турольду после смещения английского аббата Беортрика; по выражению Уильяма Мальмсберийского, Турольд «пролез в аббаты». Король Вильгельм якобы пошутил по поводу новоиспеченного настоятеля: «раз Турольд ведет себя скорее как воин, чем как монах, то клянусь Богом, я найду ему врага, который будет ему ровней!»

И он послал Турольда в болотистый Питерборо, который, как говорили, подвергался нападениям Хереварда и его разбойничьей банды. «Пусть он [Турольд] отправится в Питерборо, — сказал Вильгельм, — там найдется применение для его отваги и умелого руководства, и там он сможет подраться всласть!»[269]

Согласно свидетельствам Англосаксонской хроники,[270] подтвержденным сведениями питербороского монаха Гуго Кандида (Белого), до 1066 года Херевард держал землю от аббатства Питерборо, то есть, по выражению Гуго, он «был человек обители».[271] Херевард ожидал, что вскоре настоятелем Питерборо станет нормандец, и решил, что в таком случае сделает всё, чтобы сокровища Питерборо не оказались в руках приспешников короля, еще не добравшихся до них.

Несколько ранее настоятель Бранд привечал Хереварда (который, будучи сыном брата Бранда, королевского тэна Аскетиля, приходился ему племянником). Херевард как раз возвратился в Англию после изгнания во Фландрии. Он был принят под покровительство монастыря, по всей вероятности посредством коммендации[272] (которая в более поздних источниках превратится в проведенный аббатом обряд посвящения в рыцари). Он узнал о смерти своего отца и прочих членов семьи и о конфискации фамильных земель. Аббат Бранд рассказал Хереварду, что ему удалось частично сохранить линкольнширские фамильные владения от посягательств нормандцев, забрав некоторые угодья себе, так что они стали собственностью монастыря, частью же передав земли, которые держала семья Хереварда, в другие руки. Он, однако, не сумел сохранить всех владений Хереварда; некоторые из них оказались у нормандца по имени Асфрот, а другая часть — у бретонца Ожье. Земли в других областях также достались нормандцам.[273] Херевард, несомненно, пришел в ярость от услышанного; этим можно объяснить его решимость отомстить. Как утверждали нормандцы, он стал «творить много злых дел в разных местах во вред королю». Теперь же, в 1070 году, Херевард не желал допустить, чтобы обширные сокровища Питерборо оказались в руках у Турольда.

К счастью, как казалось Хереварду, датский флот под командованием Асбьорна, брата короля Свейна, перезимовав на Хамбере, перед отплытием в Данию оказался поблизости от острова Или. Асбьорн, однако, принял предложение Вильгельма, который не только позволил ему грабить прибрежные области для пополнения запасов, но и предложил внушительную сумму в обмен на обещание покинуть Англию и больше не причинять ему беспокойств. Он собирался отплыть из устья Хамбера в конце зимы, но, будучи жаден, решил проверить, не удастся ли ему разжиться более обильной добычей в Восточной Англии. Поэтому он подошел к Или, где и встретился с Херевардом.

К большому изумлению датчан, их радостно принимали все местные жители; обитатели Фенленда пришли, чтобы заключить с ними мир — как прежде поступили англичане, жившие на Хамбере, полагая, что скандинавы собираются завоевывать Англию. Монахи Питерборо встревожились при приближении датчан, а узнав, что с ними объединился Херевард, решили, что он намерен напасть на аббатство, прослышав о назначении аббатом Турольда. По донесениям, новый настоятель, «человек суровый», уже прибыл в Стамфорд в сопровождении ста шестидесяти рыцарей.

Аббат Турольд узнал о планах Хереварда и его датских сообщников от причетника Питерборо Ивара. Этот причетник собрал все монастырские книги, Евангелия и Апостольские Послания, а также ризы и облачения и исчез под покровом ночи. Он добрался до Турольда и «просил его защиты», т. е. решил снискать расположение нового настоятеля, поведав ему о приближении Хереварда и его людей. Ивар, по-видимому, руководствовался мнением большинства монахов.

Действия причетника были весьма своевременны, потому что утром в день его отъезда Херевард и датчане приблизились к Питерборо «на многих кораблях» (возможно, это были фенлендские плоскодонные лодки, предшественники нынешних плоскодонных яликов). Они двигались по Уэллстриму, который в то время был частью речной системы, окружавшей остров Или, и протекал вдоль западного берега острова к Уизбечу (а не вдоль восточного берега к Кингс-Линн), и собирались проникнуть на территорию монастыря с юга. Монахи оказывали упорное сопротивление, закрыв ворота и отражая удары противника, но атакующие подожгли поселение за стенами монастыря, которое выгорело целиком, за исключением одного здания. Они подожгли также ворота Болхит-Гейт, пробив тем самым брешь в обороне противников.[274]

После этого община во главе с приором Этельвольдом запросила мира. Но датчане, хоть и не тронули монахов, настаивали, что те должны покинуть монастырь. Ушли все, за исключением одного, Леофвина Длинного, который лежал больной в монастырской больнице; ему позволили остаться.

Тем временем люди Хереварда и датчане принялись грабить аббатство, говоря, что это делается «из преданности монастырю», дабы не допустить, чтобы сокровища попали в руки нормандцев. И Англосаксонская хроника, и Гуго Кандид приводят подробный перечень украденных ценностей. Грабители не смогли унести с собой святое распятие Питерборо, которое висело перед главным алтарем, но забрали золотую корону, венчавшую голову Христа, и золотое подножие, на которое опирались его ступни. Они забрали также два золотых ковчега и еще девять серебряных, пятнадцать больших распятий из золота и серебра и множество других ценностей — книг, облачений, расшитых золотом, серебром и драгоценными камнями, прочей утвари из золота и серебра, а также деньги из казны. Проникнув на колокольню, они взяли большой богато украшенный антепендиум,[275] спрятанный там монахами. В тот день была украдена реликвия еще более ценная, чем все прочие, — рука святого Освальда. Большую часть украденных сокровищ монастырь приобрел, по всей вероятности, во времена аббата Леофрика, когда Питерборо из-за его богатств называли Гилденборо — «Золотой край».

Забрав всё, что можно было унести, и оставив на месте монастыря и окружавших его домов обугленные остовы (за исключением церкви), датчане и их сообщники ушли. Второго июня, когда всё уже завершилось, прибыл аббат Турольд со своим вооруженным отрядом. Спустя неделю после разграбления под его «опеку» вернулись монахи. Церковь, как говорили потом:

«Полных семь ночей пустой стояла,

Ни колоколов не слыша, ни молитв».

Прежде всего Турольд и братия совершили в церкви «службу Христову», тем самым заново ее освятив. Из сообщений Англосаксонской хроники известно, что епископ Этельрик Даремский, который много лет жил в Питерборо, пока его по приказу Вильгельма не привезли в Винчестер, обвинив в разграблении Даремского собора, некогда отлучил Хереварда от церкви на том основании, что он отнял часть владений монастыря.[276] Этельрик жаловался, что еще раньше у него «уже забрали всё, что он имел».[277] Если анафема и имела место, на Хереварде это никак не отразилось.

Став аббатом Питерборо, Турольд приступил к строительству замка на территории монастыря (насыпь сохранилась до сих пор; ее остатки можно видеть возле собора, в саду настоятеля; ее называют «Турольдовой горкой»). Затем он «без всякого на то права роздал земли своим родичам и пришедшим с ним рыцарям». После этого он разрушил монастырскую церковь (как поступали многие другие нормандские аббаты и епископы в других местах), чтобы построить новую.[278]

Тем временем люди Асбьорна и Херевард со своими людьми вернулись на Или, где на некоторое время оставили награбленное. Но король Вильгельм, встревоженный тем, что датчане до сих пор не покинули Англию, начал переговоры с датским королем Свейном, всё еще стоявшим со своим флотом у берегов Восточной Англии. Короли быстро пришли к соглашению, и Свейн приказал датчанам, находившимся на Или, возвращаться в Данию. Это было начало конца для Хереварда. Воины Асбьорна, вернувшись к припрятанным сокровищам Питерборо, отказались делиться добычей с англичанами и, задержавшись на два дня в устье Темзы, где они воссоединились с основным датским флотом, отплыли в Данию. С ними отправился приор Этельвольд и многие монахи, надеявшиеся вернуть хотя бы украденные реликвии.

К несчастью для датчан, на середине пути они попали в сильнейший шторм, который разметал их корабли по всему Северному морю — так же как в 1588 году буря расправилась с испанской Непобедимой армадой. Часть датских кораблей оказалась в Норвегии, другие отнесло к берегам Ирландии; лишь несколько судов сумели добраться до Дании. В итоге лишь малая часть сокровищ достигла датских берегов: уцелели только антепендиум, несколько ковчегов и распятий и отдельные предметы церковной утвари.

Приор и монахи сумели спастись (несомненно, прославляя Господа за то, что Он покарал датчан и сохранил жизнь им самим); вместе с датчанами они добрались до одного из маноров короля Свейна неподалеку от берега и укрылись там в церкви. Но датчане, радуясь своему спасению из пучины, напились и в пьяном угаре подожгли церковь. Этельвольд и монахи выбрались из огня, забрав реликвии и всё, что могли унести. Возможно, по договоренности с Херевардом им было позволено вернуться в Англию со спасенной ими частью сокровищ; они на время укрылись в Ремзи, где оставили привезенные ценности, а затем возвратились в Питерборо. В конце концов община Ремзи вернула Питерборо украденные вещи, но только после того, как аббат Турольд пригрозил сжечь их монастырь.

Нападение Хереварда нельзя расценивать как бесцельный акт вандализма. Против этого говорит тот факт, что грабители пощадили церковь и не тронули никого из монахов. Список сокровищ наглядно показывает, каким богатством рассчитывал поживиться король Вильгельм, грабя монастыри. Разумеется, предания Питерборо и хроника Уильяма Мальмсберийского клеймят Хереварда, называя его latrunculus, т. е. «воришка», однако в легендах Или и Кроуленда он предстает героем-защитником. В свою очередь, Вильгельм, обирая английские монастыри, действовал не только ради личной наживы, но рассчитывал одарить нормандские церкви золотыми и серебряными подносами для пожертвований, шитыми золотом облачениями и завесами (которыми особенно славились английские рукодельницы), ковчегами и книгами.

Херевард успел понять, что нормандцы не спустят ему с рук того, что он сделал. Он по-прежнему был разбойником, скрывающимся в болотах Фенленда, и теперь на него очень гневался сам король Вильгельм. Хереварду ничего не оставалось, кроме как закрепиться на острове Или и ждать реакции нормандцев. Она не замедлила последовать. Хотя король не принимал личного участия в карательных мероприятиях, развернутых в 1070–1071 годах, он, безусловно, отдал повеление уничтожить последнее гнездо мятежников. Скорее всего, он предложил применить тактику изоляции, использовавшуюся во время восстаний 1069 года. Согласно источникам, Вильгельм приказал «сильным и смелым мужам… собраться вместе из городов и селений» и напасть на Хереварда. В этом походе наверняка принимали участие военачальники короля, находившиеся в тех краях; без сомнения, в нем участвовали люди вроде Вильгельма де Варенна из Касл-Акра (у которого были личные счеты с Херевардом, убившим его зятя Фредерика) и Иво Тайбуа, шерифа Линкольншира. Среди прочих можно назвать Ричарда Фиц-Гилберта из Клэра в Саффолке и кембриджширского барона Ардуэна де Скалерса. Как сообщается, Херевард и его сообщники сражались против нормандского войска, нападая на нормандцев, путешествовавших с небольшими отрядами, и убивая их. Позднее утверждали, что имя Хереварда «стало известно каждому, и люди по всему королевству рассказывали легенды о его подвигах». Этим, вероятно, объясняется тот факт, что автор хроники Питерборо под 1070 годом пишет о Хереварде так, словно это один из крупнейших магнатов округа, чье имя известно любому читателю.

Яростный натиск нормандцев наталкивался на упорное сопротивление, но когда люди Хереварда прослышали о размерах нормандского войска, некоторые из них дрогнули, не веря, что можно одолеть такую силу. Говорится, что Херевард в ярости кинулся на них, осыпая их столь могучими ударами, что некоторые свалились в болото и утонули. Нормандцы, увидев, что справиться с Херевардом не так-то легко, предложили королю выдвинуть условия, на которых тот мог бы пойти на примирение. Они говорили, что остров Или слишком хорошо защищен, чтобы брать его штурмом единственно ради пленения людей, которые отстаивают «наследство своих отцов». Из этого свидетельства становится ясно, что борьба с Херевардом отнимала много сил, денег и времени. Один из источников сообщает, что король Вильгельм, занятый в то время преобразованием английской церкви, согласился с предложением своих баронов и объявил перемирие, во время которого Херевард обязался не совершать грабежей и не нападать на нормандцев, если те, в свою очередь, оставят его в покое. Но существует вероятность, что это всего лишь попытка объяснить, почему Вильгельм медлил с уничтожением мятежников на Или. Возможно, с этим же связана легенда, согласно которой Херевард помирился с королем.

Как бы то ни было, покинутый ненадежными союзниками — датчанами, Херевард оставался на Или вместе со своим поставленным вне закона отрядом, который источники называют genge. Этим же словом именовались дружины английских эрлов. Genge состояла из его собственных дальних родственников и других держателей земли от аббатства Питерборо, а также из недовольных новым королем англичан со всей Восточной Англии — тех, кто «был осужден на изгнание и лишен наследства». В «Илийской книге» утверждается, что преступники «грабили и творили бесчинства повсюду, нападая сразу сотней или более того».[279] Их действия пробуждали надежду у жителей Фенленда, который простирался от Фен-Эджа к юго-востоку от Или до Бруннсвальда в Нортгемптоншире, а также захватывал территории к северу от Бедфорда до Рамси, Аундла и Питерборо, а затем в глубь Линкольншира.

Хотя к Хереварду, по-видимому, стекалось много людей, он принимал в отряд далеко не каждого. Он испытывал новоприбывших: те должны были принести клятву верности ему и его соратникам, поклявшись «на теле святейшей девы Этельтрют» (святой Этельтрюты), что отдадут все свои силы защите острова Или. Так святая дева стала покровительницей восставших, а Херевард получал некоторую уверенность, что его новые люди — не тайные пособники врагов.

После ухода датчан Херевард и его люди, а также их сторонники-фенлендцы продолжили держать оборону Или, внимательно следя за подходами к острову. Они намеревались оставаться на Или как можно дольше, надеясь, возможно, что король Свейн передумает и решит начать вторжение и выдворить из Англии нормандцев.

Им удалось остаться на Или, поскольку местные жители верили, что люди Хереварда смогут их защитить. Так продолжалось всю осень и зиму вплоть до наступления весны 1071 года. За это время Херевард отправил послания своим родственникам и друзьям, призывая их собрать всех воинов, которых «король приговорил к изгнанию и лишению наследства, чтобы ряды его войска пополнились и укрепились против врага».[280]

До нас дошли имена некоторых его сторонников. Существенную поддержку ему оказал местный тэн Торкель из Харрингворта, известный как Торкель Датчанин. У него была земля в Нортгемптоншире и в обширной лесистой местности, именовавшейся Бруннсвальд. Он «перешел на сторону датчан», когда те прибыли в Англию, и нормандцы в ответ лишили его почти всех земель.

Владения Торкеля были, как станут говорить позднее, «баронского размаха»: ему принадлежало свыше двух сотен гайд в восьми скирах, так что он мог рассчитывать на помощь и поддержку со стороны своих бывших держателей. Полагают, что он мог быть сыном Торкеля Высокого, эрла Восточной Англии при Кнуте Могучем.

В отряде Хереварда были королевские тэны, например Сивард «из Мэлдона» и Ордгар, скир-герефа Кембриджшира, имевший землю в «соке» (иммунитете) аббатства Бери-Сент-Эдмундс, или Торберт из Фрекенхэма. Поскольку к Хереварду присоединился также эрл Моркар, тот мог рассчитывать на помощь родни эрла, например Годрика из Корби и Тости из Дэвентри.

На Или находились многие родственники Хереварда — его двоюродные братья по отцовской линии Сивард Рыжий и Сивард Черный, его племянники Оути и Доути и другие, обозначенные менее конкретным словом «родичи». Там были также восточноанглийские тэны, изгнанные из своих владений, например Рахере, прозванный Цаплей за умение ходить по топям на ходулях, родом из Роксэм-Бриджа, и даже один монах из аббатства святого Эдмунда по имени Сивард. Эти люди числом свыше 50 человек составляли genge Хереварда, его дружину.[281]

Херевард не собирался сидеть и ждать прихода нормандцев. Он перешел в наступление и принялся разорять округу, ведя за собой всякий раз сто или более человек. Естественно, нападавшие несли тяжелые потери и часто были вынуждены отступать и укрываться на острове, но они причиняли противникам не меньший ущерб и воодушевляли фенлендцев на продолжение борьбы против нормандского владычества.

Многие из тех, кого в большей или меньшей степени не устраивало правление нормандцев, разными путями добирались до Или. Согласно одному из преданий даже архиепископ Стиганд побывал на Или незадолго до своего смещения с кафедры. Возможно, он появлялся в монастыре в 1067 году, чтобы отдать свои личные ценности и собрание реликвий на хранение аббату Или Турстану. Стиганд якобы призывал аббата Сент-Олбанс Эгфрита последовать его примеру. Оба они были низложены весной 1070-го.

Подкрепления приходили на Или из весьма отдаленных частей страны; одна группа состояла из тэнов, живших на земле монастыря Абингдон в Беркшире. Они собирались присоединиться к илийским бунтовщикам, но по пути их схватили и убили люди короля. Абингдонская хроника порицает этих тэнов, говоря, что они должны были «встать на сторону короля Вильгельма, но послушались дурного совета и пошли с оружием, чтобы быть с врагами короля». В результате был арестован и брошен в тюрьму аббат Брихтвине (которого также называли Элдредом); его лишили должности и заключили в темницу в Уоллингфорде. Затем его перевезли в Винчестер, где он оставался до конца дней под надзором епископа Валькелина. Настоятелем Абингдона, «по указанию короля Вильгельма», стал Этельхельм, монах из Жюмьежской обители.

Хотя Херевард развернул бурную деятельность, чем явно беспокоил местную нормандскую знать, король Вильгельм не спешил принять участие в осаде Или. Король сумел — во всяком случае, на время — отвести угрозу со стороны датчан, и в тот момент его заботили события в Мэне и, в еще большей степени, набеги шотландского короля Малькольма. Однако вскоре дело обернулось так, что ситуация на Или предстала совсем в ином свете.[282]

Весной 1071 года снова начались волнения. Эрлы Эдвин и Моркар, несмотря на то что им многократно давали возможность помириться с королем, по-прежнему негодовали из-за потери власти и из-за возвышения в стране нормандской знати. В частности, эрл Эдвин обнаружил, что Вильгельм, несмотря на свои обещания, не собирается отдавать ему в жены свою дочь. У него на глазах нормандские войска разорили значительную часть его владений, власть над его землями перешла к повелителям Марки — графам Шрусбери и Честера, а в мерсийских землях широкие полномочия получил аббат Этельви Ившемский, горячий сторонник Вильгельма. Эдвин и его брат Моркар больше не верили обещаниям короля. Владения Моркара фактически были разделены пополам, причем в южной половине распоряжался нормандский шериф из Йорка, а в северной — нормандский епископ Дарема Вальхер совместно с эрлом Вальтеофом. Всё это, разумеется, подрывало власть и влияние Моркара.

Той весной до Эдвина и Моркара дошел слух, что король Вильгельм собирается схватить их и заключить в тюрьму. Многие нормандские сеньоры с завистью поглядывали на земли, которыми всё еще владели эрлы, и неустанно нашептывали про них дурное королю. В итоге братья в очередной раз бежали от королевского двора, где содержались практически под домашним арестом. Они «пробирались по лесам и полям» почти полгода, пока наконец не расстались.[283]

Во время своих скитаний они присоединились к группе знатных англичан, которую возглавлял епископ Этельвине Даремский, также объявленный вне закона, и богатый тэн из Дэнло по имени Сивард Барн. Эти двое бежали с разбитым войском северян в Уирмут и, в то время как прочие отправились с Эдгаром Этелингом в Шотландию, решили сесть на корабль и плыть на континент, в Кёльн. Штормы в Северном море не позволили им пересечь Ла-Манш, равно как и достичь Шотландии или Северной Англии. Их корабль отнесло к югу, и они укрылись в Хамбере. Упоминание о начавшихся штормах позволяет предположить, что эти события происходили в сентябре, причем после осеннего равноденствия (16 сентября). Беглецы решили, что им нужно найти безопасное место, чтобы переждать зиму, а следующей весной снова попытаться добраться до Кёльна.

Дойдя вдоль побережья до Уоша, мятежные отряды эрлов и епископа сошлись в Фенленде, в месте под названием «Уэлл» (в окрестностях сегодняшних Апуэлла и Аутуэлла), а затем прошли от Уизбича вверх по «Уэллстриму». Эта речка впадала в реку Уз, которая в те времена сливалась с Уошем в Уизбиче. Там их встретил Херевард, которого, несомненно, предупредили об их приближении разведчики. Он пригласил вновь прибывших присоединиться к его отряду на Или. Местное предание гласит, что оба эрла, и Эдвин, и Моркар, остались на острове; если это и так, то Эдвин пробыл там недолго. Ордерик Виталий рассказывает о его странствиях и дальнейшей его судьбе, хотя это повествование неточно в хронологии и временами ошибочно в деталях. Согласно Ордерику, Эдвин был еще жив, когда Вильгельм после падения Или захватил Моркара в плен; он пытался помочь брату бежать. Вероятно, Ордерик путает события 1071 года с бегством эрлов в 1070-м. Затянувшееся противоборство у Или длилось более года, с 24 июня 1070-го, когда датчане покинули берега Англии, до октября 1071-го.[284]

История, рассказанная Ордериком, частично основана на балладе о злосчастной судьбе эрла Эдвина, которую он узнал во время своего собственного визита на Или в начале следующего века. По-видимому, эрл решил не пережидать зиму на острове, а попытаться добраться до Шотландии по суше. Он взял с собой своих слуг и воинов, всего около двух десятков человек, и отправился на север через топи, возможно, двигаясь по Уэллстриму, чтобы миновать Уош и пробраться в Линкольншир.

Но по пути его предали трое слуг: они сообщили нормандцам о местонахождении эрла в надежде заслужить благорасположение короля. Отряд нормандских рыцарей настиг эрла и его спутников «между морским приливом и наполнившимся приливной водой устьем» (ех aestuatio marina), что указывает на попытку пересечь Уэлланд или какую-то другую реку в южном Линкольншире, впадающую в Уош. Эдвина схватили и убили. Предатели отрубили его голову и отвезли ее королю Вильгельму, ожидая, что их достойно наградят. Однако король, чье настроение порой могло меняться непредсказуемым образом, был потрясен их предательством и залился слезами при вести о смерти эрла Эдвина, вскоре разлетевшейся по всей Англии. Вильгельм в гневе обрушился на предателей и с позором выгнал их из королевства.

Тем временем выжившие предводители английских мятежников, ведя за собой, как говорится в источниках, многие сотни воинов (кроме тех, кто трясся от страха в Шотландии), собрались на почти неприступном острове-крепости, каковой представлял из себя Или с его удобным для обороны монастырем. Реки, пруды и болота, окружавшие остров, создавали весьма надежную естественную защиту. Войску, основную ударную силу которого составляли конные воины — а именно такой была армия Вильгельма, — стоило большого труда его взять. Логичнее всего было атаковать по воде, но любая попытка высадиться на остров легко могла окончиться провалом. Впрочем, вокруг острова имелось что-то вроде кольца крепостей, которые можно было использовать в качестве баз для наступления по суше — в основном форты и земляные укрепления, сооруженные во время других кампаний в Фенленде. Они размещались в Олдрете, Уизбече и Питерборо; их дополняли построенные ранее крепости в Кембридже и Хантингдоне.

Подступы к острову нетрудно было держать под наблюдением и оборонять. Защитники Или отлично знали дороги по гатям, ведущие из Уиллингема, Эрита, Сохема или Даунхема; для того чтобы их перекрыть, не требовалось много людей. К тому же обороняющиеся выстроили укрепления из бревен и торфа, чтобы отразить возможную атаку в местах, где она была наиболее вероятна; с этих валов можно было осыпать противника камнями из пращей, стрелами, дротиками и тому подобным.

Херевард и его люди держались на острове уже довольно долго — как намекает автор Абингдонской хроники, они несколько месяцев успешно отражали все атаки местных нормандских баронов. Мятежники прятались в топях, устраивая засады и внезапные нападения. Херевард не давал покоя настоятелю Питерборо Турольду; говорили, что однажды он захватил прелата в плен и отпустил только после того, как за того уплатили немалый выкуп. Он противостоял Вильгельму Де Варенну, разместившемуся в своей крепости Касл-Акр, и шерифу Линкольншира Иво Тайбуа. Нормандские бароны жаловались королю на бесчисленные «коварные уловки Хереварда», которые приносили им «докуку и беспокойство». Взять Или было непросто, если вообще возможно. Длительная осада потребовала бы существенных затрат на провиант и немалых людских ресурсов, а на острове, о чем нормандцы знали, имелись большие запасы воды и продовольствия.

В начале 1071 года Вильгельму пришлось уехать ненадолго в Нормандию для переговоров с королем Франции Филиппом I; таким образом он хотел обезопасить свои позиции на континенте. Вернувшись, Вильгельм узнал о побеге Эдвина и Моркара и о гнезде мятежников на Или. Ему стало известно, что там собралась значительная и грозная вооруженная сила. Бунтовщикам помогал опасный преступник Херевард, человек, имевший за плечами многие годы успешных военных действий в Северной Франции и Фландрии, искушенный в способах ведения войны, принятых на континенте. Ранее он был magister militum (предводителем наемных войск) на службе у Роберта Фризского. Даже в одиночку Херевард был достаточно известной личностью, чтобы привлечь на Или толпы недовольных и мятежно настроенных англичан. Теоретически защитники острова могли получить подкрепление от датчан или от тысяч английских изгнанников в Дании и Фландрии. Король Вильгельм не мог допустить, чтобы зараза бунта распространялась с Или и дальше — в конце концов, этот вулкан мог взорваться и причинить немало бед. Если присовокупить сюда постоянную угрозу со стороны датчан, становилось ясно, что вольнице на Или нужно положить конец, и чем быстрее, тем лучше. Нормандский король отправился в поход. В Англосаксонской хронике сообщается:

«Когда король Вильгельм о том прослышал, он собрал сухопутное и морское войско и окружил это место. Он построил гать и пошел в глубь болот, а корабли в это время стояли вдоль побережья».[285]

По оценкам, эта гать была длиной около двух миль, и войско короля наступало с запада, хотя точнее было бы назвать это направление юго-западным. Факт строительства гати отрицать невозможно. Письмо, составленное в 1082 году и адресованное архиепископу Ланфранку, графу Мортену и епископу Жоффруа Кутанскому, содержит следующие указания: «Наконец, тем, кто следил за гатью в Или до сей поры по приказанию короля, следует содержать ее в исправности».[286] К сожалению, точное месторасположение гати не называется.

В рассказе об этих событиях, приведенном в «Илийской книге» (а также в других источниках), говорится, что король двигался к острову со стороны королевского замка в Кембридже и воспользовался дорогой, проложенной через болота юго-западнее Уиллингема к месту, называвшемуся Олдрет или Олдерхит, то есть «пристань у ольшаника». Дорога сохранилась до наших дней: она ведет мимо городища железного века под названием Белсарс-Хилл к реке Олд-Уэст-Ривер (которая сейчас является частью русла Грейт-Уз). Эта узкая извилистая тропа представляла собой наиболее удобный путь к острову. Однако она была слишком узкой и топкой для конников и пеших войск Вильгельма, поэтому он расширил и укрепил ее и настелил на ней гать. На этой дороге нормандцы соорудили castellum — систему укреплений, за которыми можно было разместить шатры и склады припасов. Логично предположить, что, как и в Андреде в 1066 году, Вильгельм воспользовался древним городищем, восстановив там земляные укрепления и построив частокол.

В XI веке Олд-Уэст-Ривер текла от водораздела возле Стретэма не на восток, а на запад. Направление течения реки изменилось в XIII веке, и Уз стал поворачивать на восток, а затем на север, до слияния с Уошем в Кингс-Линн — тогда как ранее он тек от Эрита к Уизбечу. Гать, по всей вероятности, кончалась неподалеку от теперешней деревни Олдрет, там, где некогда находился мост Олдрет-Хай-Бридж.

Пока строилась гать, нормандцы пытались перебраться через реку Гранта (Gronte fluminis) сразу за Стретэмом, соорудив брод при помощи охапок веток и песка, однако течение реки было слишком быстрым, поскольку в том месте в Гранту впадало несколько ручьев, и ниже их впадения река делалась необычайно бурной. Защитники Или уже поджидали нормандцев за укреплениями из торфа, так что те не сумели пересечь заболоченный брод.

Войско Вильгельма подступало к Или со стороны Кембриджа довольно широким фронтом, заняв Рич, Беруэлл и доисторическое земляное укрепление под названием Дьяволова Плотина. В Риче они устроили промежуточный лагерь. Херевард с небольшим отрядом своих лучших людей напал на эту стоянку и перебил весь нормандский гарнизон до последнего человека.[287]

Добравшись до реки, король Вильгельм велел собрать строительный материал, чтобы соорудить мост из ветвей и валежника, положенных па камни и стволы деревьев; мост должны были поддерживать наполненные воздухом овечьи шкуры. Эту кое-как собранную конструкцию проталкивали вперед, через реку, пока она не коснулась противоположного берега. Как только мост был наведен, нормандцы, стремясь продемонстрировать свое рвение и желая захватить Или и его сокровища, очертя голову бросились вперед. По всей видимости, местные крестьяне, которых силой заставили выполнять тяжелую работу, не проявили должного усердия — под весом людей и коней мост развалился и обрушился в реку. Находившихся в авангарде воинов и рыцарей подхватило бурным течением, и всех их «поглотили воды и бездонная трясина». Лишь один человек, бежавший впереди всех, сумел добраться до другого берега; этого рыцаря, по имена Деда, тут же схватили и доставили к Хереварду.

Неизвестно, сколько людей погибло при крушении моста; по всей вероятности, довольно много, так как кости погибших в ржавеющих доспехах находили еще и в те времена, когда эта история была записана в «Илийской книге», в начале XII века. С Дедой обошлись достойно; ему показали то, что хотел показать Херевард, после чего отпустили. Увиденного было достаточно, чтобы убедить Деду, что Или хорошо укреплен, что на нем достаточно людей, воды и провианта и что взять его нелегко.

Король Вильгельм был встревожен и подавлен несчастьем, однако не мог позволить себе оставить в Англии такой очаг мятежа. Он отступил в королевский манор, Брамптон, и там предался мрачным раздумьям, словно Ахилл в своем шатре. Соратники короля убеждали его возобновить наступление, предостерегая, что его поражение лишь воодушевит англичан и что Хереварда, разграбившего многие поместья в Кембриджшире и Норфолке, необходимо остановить. Несмотря на свой гнев, король отвечал, что остров, похоже, пребывает «под защитой самого Господа» и что он не верит, что сумеет его захватить.

Иво Тайбуа и прочие настаивали на еще одной попытке и в конце концов переубедили короля. Иво предложил позвать местную знахарку, которая была кем-то вроде колдуньи или сивиллы, чтобы та прокляла защитников острова; так он надеялся ослабить их оборону. Другой нормандец, молодой рыцарь Ричард Фиц-Осберт, уговаривал короля отказаться от новой попытки, однако услышан не был. Вильгельм еще более тщательно спланировал наступление. Он приказал соорудить более прочный мост, оборудованный осадными башнями. К возведению моста подключили всех местных жителей с лодками: они должны были подвозить материалы для строительства по небольшому ручью, называвшемуся «Котингелад» (река народа Котты), в окрестностях Коттенхэма.

Тем временем, о чем доложил королю Фиц-Осберт, Херевард не сидел без дела. Он и его люди устроили вылазку, во время которой сожгли Беруэлл и напали на гарнизон в Риче. Спасся один лишь Фиц-Осберт. Херевард отпустил его, не причинив вреда, говоря, что нечестно нападать на одного юношу всемером. Повесть о деяниях Хереварда, Cesta Herewardi, содержит традиционные фольклорные сюжеты, призванные приукрасить образ ее главного героя. Про Хереварда говорится, что он пробрался в нормандский лагерь в Брамптоне, переодевшись торговцем масляными лампами, чтобы разведать планы Вильгельма. Более вероятно, однако, что его снабжали сведениями местные крестьяне, которых пригнали на работы нормандцы. Также в Gesta Herewardi сообщается, что англичане видели «пифию», колдунью, которая собиралась наложить проклятие на защитников острова. Она якобы уходила на болота, чтобы посоветоваться с «хранителем родников», своим духом-защитником, от которого, как говорили, она черпала свои силы. Согласно легенде, колдунья приручила, вероятно, подкармливая, гигантского угря и сделала его своим помощником. Зная все это, Херевард сумел убедить своих людей, что колдунья вполне безобидна. В конце истории о разведке Хереварда, разумеется, опознают королевские слуги, и ему приходится силой пролагать себе путь из лагеря к Или через Сомершем. За героической мишурой этой легенды скрывается тот факт, что Херевард и его соратники были осведомлены о планах нормандцев, в том числе и потому, что местные жители — их сторонники — сообщали им о действиях короля.

Нормандцы в спешке наводили новый мост. Он также состоял из древесных стволов и брусьев, но на сей раз поддерживавшие его овечьи шкуры были заполнены песком и камнями. К речному берегу планировалось подкатить две осадные башни, чтобы заставить обороняющихся англичан отступить под градом камней и дротиков. Ведьме велели забраться на верх одной из башен и там начать колдовать. Она принялась выкрикивать свои заклинания, «предсказывая поражение и наводя чары», которые должны были вселить ужас в сердца врагов короля, и при этом насмехалась над англичанами, демонстрируя им голый зад.

Но Херевард и его сторонники приняли ответные меры. Пройдя по хорошо известным им тропам, они проникли на нормандский берег и смешались с толпой крестьян, трудившихся на строительстве моста. В тот момент, когда ведьма подошла к кульминации магического ритуала, а башни были выдвинуты вперед, люди Хереварда сбросили тряпье, открыв всем взорам свои доспехи, и напали на нормандцев. Они подожгли осадные башни и деревянные части моста, повергнув врагов в смятение.

Англичане бросили на мост горящий камыш и пропитанную маслом солому, и вскоре всё сооружение оказалось объято пламенем. Злополучная ведьма, оказавшаяся в ловушке на вершине горящей башни, задыхаясь в дыму и потеряв голову от страха, «словно в вихре», бросилась вниз и сломала себе шею. Та, что сулила смерть другим, погибла сама.

Раздуваемый ветром пожар разгорелся, охватив заросли тростника на два фарлонга вокруг. Мятежники помогали огню, швыряя в тростник пылающие головешки. Огонь распространился по болоту, и вскоре занялся торф. Теперь пожар полыхал под землей, пламя вырывалось на поверхность в самых неожиданных местах, настигая убегающих нормандцев. Те пытались спастись пешком или верхом, ошеломленные ужасающей силой и адским ревом пламени, охватившего тростники и болотные ивы. Нормандцы почти обезумели от страха, особенно при виде огненных ям, то и дело открывавшихся в земле, в которые провалились их товарищи.

Люди Хереварда, знавшие, каким образом распространяется на болотах огонь, преследовали врагов, осыпая их стрелами и дротиками. Таким образом, как сообщает с гордостью «Илийская книга», «сотня мужей отступала перед одним человеком, а тысяча бежала, встретив десяток его товарищей». Нормандское войско постигла новая катастрофа, устроенная защитниками Или. Торфяники горели еще долго — уже после того как нормандцы отошли к Брэмптону, не сумев переправиться через реку у Олдрета.[288]

Вильгельм и его люди испытывали одновременно бешеную ярость и горе, и король решил прибегнуть к обману. Остров уже был окружен, в том числе со стороны реки: корабли короля Вильгельма охраняли ее, чтобы не дать англичанам бежать на лодках и не допустить подхода к ним подкреплений. Теперь король удвоил бдительность, чтобы не дать скрыться ни одному человеку. Воины с кораблей наносили пробные удары по острову, выискивая слабые места в его обороне. Археологи обнаружили оружие в Узе у Брэм-Дока, у Диммокс-Коут и Роллерс-Лоуд, что указывает на ожесточенные схватки по всему течению реки.

Король Вильгельм объявил, что все земли вокруг Или, принадлежавшие монастырю, будут конфискованы и станут частью королевского домена, а затем будут переданы соратникам короля. Эта весть, которую принесли монахам подосланные Вильгельмом люди, сильно взволновала настоятеля Турстана, и он решил искать милости короля, надеясь, что сможет предотвратить потерю земель и отстоять интересы обители. По всей вероятности, аббат посетил селение в Боттисгеме, называвшееся Ангерхейл, где он ранее спрятал значительную часть монастырских сокровищ, и именно там услышал об угрозе короля отнять земли монастыря.

Чтобы вернуть королевское расположение, Турстан решил дать Бастарду совет, как пробить оборону защитников острова. Он уверил короля, что жители Или прекратят сопротивление, если им велит поступить так их аббат.

Кроме того, король Вильгельм постарался обмануть эрла Моркара и других самых знатных мятежников на острове, отправив к ним «сладкоречивых посланцев», которые предложили им «коварные условия», объявив, что всех тех, кто сдадутся, король примет «с миром, как верных друзей». Посланцы напомнили, какие опасности будут грозить защитникам Или, когда им придется спасаться по воде.

Эрл Моркар и его соратники поверили этим уверениям и согласились вывести с Или свои отряды, чтобы отправиться с миром к королю. Люди Вильгельма переговорили с аббатом Турстаном, и тот, испросив совета у «возлюбленной невесты Христовой Этельтрют», отправил гонцов к королю, обещая ему свою покорность. Все эти лживые уверения имели своей целью одно: ослабить решимость защитников и посеять разногласия между эрлом и его воинами, с одной стороны, аббатом и его братией — с другой, Херевардом и его людьми — с третьей. Liber Eliensis представляет действия Турстана в более выгодном для него свете, говоря, что он вел трудные переговоры с нормандским королем и добился гарантий, что тот вернет земли аббатству.

Воспользовавшись советом Турстана, король Вильгельм отступил в Коттенхэм, а оттуда двинулся извилистой и опасной дорогой через болота, перевозя припасы и людей на лодках по протокам южнее острова, из Коттенхэма в Стретэм и избегая предательски топких мест, поросших болотным ирисом, где почва казалась твердой, но неосторожный путник легко мог провалиться в трясину.

Иногда нормандцам приходилось идти по трупам погибших людей и лошадей; они пробирались по многочисленным топям, где мелким, где глубоким. В одном месте даже король был вынужден идти вброд по шею в болотной воде. Но, в конце концов, нормандцы выбрались к берегу Олд-Уэст-Ривер, на небольшое возвышение, расположенное напротив Литл-Тетфорда, неподалеку от ручья, который в то время назывался Олдербрук, а брод через него — Олдерфорт. (Это название не позволяет определить точное место, где нормандцы переправились на остров.)

Попав на остров, король перевез туда следующую партию своих людей, используя для этого плоскодонные фенлендские лодки. Он переправил метательные приспособления и людей, чтобы начать атаку на врага. Место схватки, где люди Хереварда держали оборону, позднее назвали Херевардовым плесом.

Столкнувшись с сопротивлением защитников острова, укрывшихся за валами из торфа, Вильгельм приказал бить по укреплениям из осадных машин и отогнать англичан от речного берега. Метательные снаряды летели так густо, что «земля тряслась под ногами, грозя потопить всех, кто на ней стоял», пока оборонявшиеся наконец не отступили и не спаслись бегством.

Тогда нормандцы соорудили понтонный мост, составленный из десяти лодок, связанных вместе и покрытых охапками тростника и досками. По этому «хлипкому и шаткому мосту» нормандские рыцари и пешие воины перебрались через реку на противоположный берег, мимо Литл-Тетфорда, на более твердую почву, туда, где сейчас располагается ферма Бедуэлл-Хэй. Она находится совсем недалеко от места, где, по мнению археологов, располагалось некогда селение Кратендуне, обитателей которого святая Этельтрюта перенесла на более возвышенный участок рядом со своей церковью на Или.[289]

«Затем громовой победный клич обратил врагов в бегство… немногие

спаслись тогда с острова, да и тем нелегко было сохранить свою жизнь».[290]

Войско нормандцев, оказавшись на острове, разделилось на две группы: одна направилась вдоль Экерман-стрит (примерно по маршруту теперешнего шоссе А10) к Или, другая развернулась и двинулась через Уитчфорд, чтобы подойти к городу и монастырю с запада. Оставшиеся воины эрла Моркара были окружены и захвачены в плен.

Бастард выместил свой гнев на предводителях восстания, их тэнах и хускерлах. Нормандцы увели с собой всех воинов Или — сначала предводителей, затем немалое число тех, кто пользовался влиянием в городе из-за своей репутации или каких-либо заслуг. Некоторых король бросил в темницу, другим велел выколоть глаза или отрубить руки или ноги; но простой люд он распустил невредимым.

Запасы, в изобилии найденные на территории монастыря, король конфисковал, чтобы возместить ущерб от потери лошадей и времени, а также в качестве награды за труды, которых ему стоила победа над восставшими. На долю эрла Моркара выпало пожизненное заточение в темнице под надзором кастеляна Рожера де Бомона. На смертном одре король Вильгельм повелел отпустить Моркара и многих других английских мятежников, но Вильгельм Рыжий снова взял Моркара под стражу, и тот умер в темнице.[291]

Епископ Этельвине Даремский был схвачен и отправлен в Абингдон. где вскоре, 15 октября, скончался. Благодаря этому мы можем датировать «падение» Или концом сентября 1071 года. Епископа похоронили в приделе церкви Сент-Николас в Абингдоне; Ордерик Виталий пишет, что он просил похоронить его в кандалах, в память о перенесенных страданиях. Сивард Барн также оказался в темнице; его выпустили в 1097-м. Считается, что он, как и многие другие, отправился в изгнание в Византию, где вступил в ряды варяжской гвардии. Нам мало известно о судьбах прочих бунтовщиков; многие, видимо, были изувечены нормандцами. Как видно из «Книги Страшного суда», их владения были конфискованы. К примеру, земли Торкеля из Харрингворта достались эрлу Вальтеофу, который, в свою очередь, лишился их в 1075 году. Скир-герефа Ордгар из Кембриджшира потерял свою должность; на его место был назначен пользовавшийся дурной славой Пико, «голодный лев, прожорливый волк, хитрая лиса, грязная свинья, бесстыдный пес», как характеризовали его илийские монахи. Земли Сиварда из Мэлдона достались Ранульфу Певерелу, хотя позднее монахи Или в ходе тяжбы за возвращение части своих земель заявляли, что Ранульф держал земли Сиварда (держателя аббатства) незаконно. Последнее означало, что Ранульф не стал утруждать себя получением королевской дарственной с печатью, чтобы узаконить захват земель.

Исключением стал Херевард. Его самого и многих его людей не было на Или во время последнего нападения нормандцев, возможно из-за козней аббата Турстана. Херевард отправился на очередную вылазку, а вернувшись, обнаружил, что враги высадились на острове и приближаются к Или. Его первым побуждением было поджечь монастырь и город, возможно в качестве последней демонстрации неповиновения, но его убедили бежать. Он и те, кто пожелал пойти с ним, сели в лодки и затерялись в болотах. О его дальнейшей судьбе возникло множество легенд.

Ходили слухи, что он спрятался в Бруннсвальде и продолжал устраивать нормандцам всевозможные неприятности — своего рода предшественник Робин Гуда. Говорится также, что некая дама знатного происхождения, пользовавшаяся влиянием при дворе, убедила короля примириться с Херевардом и вернуть ему часть его фамильных земель. Но в «Книге Страшного суда» об этом нет никаких упоминаний; возможно, произошла ошибка: Хереварда — линкольнширского тэна спутали с другим человеком с тем же именем, владевшим землями в Уорикшире и Вустершире. Согласно данной версии легенды, Херевард дожил до преклонных лет, умер и был похоронен в Кроуленде.

Другая легенда, изложенная в поэтической хронике Жеффруа Гаймара, также утверждает, что Херевард помирился с королем; но конец ее иной: Херевард якобы отправился с армией в Мэн, а по пути домой его предали собственные слуги, и он погиб в неравной схватке с группой нормандцев под предводительством некоего «Ральфа из Доля», отрубившего ему голову. Поэт предоставляет своему герою возможность умереть героической смертью, вероятно, спутав его с эрлом Эдвином, убитым при сходных обстоятельствах. Так как позже Хереварда ошибочно сочли сыном эрла Леофрика, можно предположить, что Жеффруа слышал или читал балладу о смерти эрла Эдвина, в которой не называлось имя героя, и пришел к заключению, что речь в ней идет о гибели Хереварда. Под именем «Ральфа из Доля» может иметься в виду эрл Ральф де Гаэль из Восточной Англии, поднявший мятеж в 1075 году.

Вероятнее всего, конец Хереварда сходен с судьбой многих англичан того времени: он отправился в изгнание, возможно снова во Фландрию, и умер там. Его имя не забыли в Линкольншире и Восточной Англии, где в XII веке в его честь часто называли сыновей. Можно с уверенностью сказать, что он никак не был связан с семейством Уэйк (со времен правления Генриха I — баронов Борна), однако утверждения Уэйков, что Херевард был их предком, отразились в его появившемся позднее прозвище — Уэйк.[292]

Рассказ о падении Или завершается упоминанием об огромном штрафе, который наложил на Турстана и его монахов Вильгельм в наказание за их участие в мятеже, — свыше 1000 серебряных марок. Сумма была столь велика, что монахам пришлось отдать всё ценное, что имелось в их обители, включая отделанную золотом и серебром статую Девы Марии, восседающей на троне с младенцем Иисусом на руках, и все украшения с гробницы святой Этельтрюты.

Король Вильгельм посетил церковь в Или, выставив охрану, чтобы его не потревожили монахи (которых Ричард Фиц-Гилберт позднее выбранил за то, что они пренебрегли присутствием короля). Он не осмелился подойти близко к гробнице святой Этельтрюты, боясь, как утверждали, кары Божьей за захват святой обители и за насилие, учиненное его людьми, но ограничился тем, что бросил на главный алтарь золотую марку, и поспешно покинул церковь.

Временами нападавшая на короля сентиментальность не помешала ему вытянуть из аббата деньги и разместить в монастыре гарнизон из по меньшей мере сорока рыцарей, возложив на братию расходы по их содержанию. Рыцари должны были нести стражу в замке в Норидже, поскольку в самом Или замка не имелось. (Замок типа «мотт и бейли» в Или, вероятно, построили при Нигелии, первом епископе Илийском, назначенном Генрихом I.)

Аббат Турстан, согласно источникам, пытался ссылаться на древние права монастыря, являвшегося иммунитетом святой Этельтрюты, свободным от королевского вмешательства. Но король Вильгельм с презрением отверг мольбы и подарки аббата и отказался отменить свое повеление о размещении на острове Или гарнизона, обосновав отказ тем, что рыцари, составлявшие его, были «высокородными соратниками короля». Аббат должен был содержать их и разместить на территории монастыря. Они получали ежедневное содержание, а провизию им поставлял монастырский келарь.

Это бремя оказалось столь тяжелым для братии, что, в конце концов, настоятелю пришлось наделить этих «пришельцев» фьефами, отрезанными от земель аббатства. Так вассалами монастыря Или стали Пико, шериф Кембриджшира, Ардуэн де Силерс, Рожер Биго и Эрве де Бурж. Вполне возможно, что землю им пожаловал Теодвин Жюмьежский, сменивший Турстана на посту аббата в 1072 году. Он воспользовался своим назначением, чтобы потребовать возвращения монастырю «золота, серебра и драгоценных камней», которые отнял у святой Этельтрюты король. Вне всякого сомнения, это было сделано, чтобы снискать расположение монахов.

Подавив последний очаг бунта, король Вильгельм отправился в Лондон (скорее всего, через Кембридж), чтобы обдумать дальнейшие планы.

Подавив последние вспышки бунта в Восточной Англии, король Вильгельм занялся прочими насущными проблемами. Эдгар Этелинг по-прежнему являлся возможной точкой притяжения для английских «изменников», таких как Эдрик Дикий. Нужно было полностью подчинить «марки» — области на границах с Уэльсом и Шотландией; опять начиналось брожение в Нормандии. Кроме всего прочего, король должен был убедить Рим, что он выполнит свое обещание реформировать английскую церковь.

С 1066 года, с того момента когда Малькольм III Канмор (чье прозвище значит скорее «большой вождь», чем «большая голова») приютил изгнанного эрла Тости Нортумбрийского, Шотландия служила убежищем для тех, кого нормандский король считал изменниками. Эдгар Этелинг жил при дворе Малькольма на правах почетного гостя, а к 1071 году Малькольм уже был женат на сестре Эдгара, Маргарите.[293] Северные кампании Вильгельма 1069–1070 годов, как можно было ожидать, вызвали ответную реакцию шотландского короля. Теперь он представлял основную угрозу для стабильности англо-нормандского королевства.

Стоял вопрос о границе между двумя странами. События в Мэне и Фландрии, без сомнения, обеспокоили Вильгельма больше, чем долгое противостояние с Херевардом в Фенленде, хотя король понимал, что не может позволить себе оставить без внимания подобный очаг мятежа, и решил проблему в своей привычной манере. Вслед за этим он создал графство в Норфолке, чтобы обеспечить защиту от датчан. Но взаимоотношения с ближайшими соседями тоже требовали внимания. Другая кельтская страна, Уэльс, также мешала укреплению владычества Вильгельма.

Король, вероятно, принялся за Уэльс сразу после того, как решил вопрос с Или. Подобно тому, как в 1067-м он ответил на потенциальную угрозу вторжения из Фландрии, сделав своего сводного брата, епископа Одо из Байё, графом Кента и своим ближайшим советником, так и теперь он пожаловал Вильгельму Фиц-Осберну титул графа Херефордского, с тем чтобы тот приглядывал за правителями Южного Уэльса. Затем, при поддержке Карадока ап Грифида ап Ридерха, Фиц-Осберн начал борьбу с беспокойными властителями Северного Уэльса. Произошла по меньшей мере одна битва — на реке Рамни. Так начался постепенный захват Уэльса нормандцами. Сохранились источники, в которых сообщается о «французах», грабящих Кередигион, Меневию и Бангор. Рожер Монтгомери совершал набеги на Дивед и Кередигион при поддержке рыцаря по имени Уоррен Плешивый, а Вильгельм Фиц-Осберн сражался с Рисом Кадоганом и Маредидом.

Для обороны вала Оффы были учреждены фьефы в Честере и Шрусбери. Они не сразу сделались графствами. Честер достался Гербоду, брату Фредерика Остерзеле-Шельдевиндеке (взявшего в жены Гундраду, сестру Вильгельма де Варенна), но в 1071 году тот решил вернуться во Фландрию, как говорили — устав от постоянных нападений англичан. Возможно, на самом деле он был разочарован тем, что не получил графского титула. В какой-то момент в промежутке между 1071 и 1077 годами на его место был назначен Гуго д'Авранш, который, и это мы знаем точно, вместе с Робертом Рудланским участвовал в войнах против Северного Уэльса, начиная с 1073 года. К 4 ноября 1074 года фьеф Шрусбери стал графством, принадлежавшим Рожеру II Монтгомери. По-видимому, оба нормандца получили на этих территориях обширные владения; возможно, король пожаловал их им на рождественском собрании двора 1071 года, намереваясь в будущем сделать обоих графами.

Во время восстаний 1069–1070 годов король Малькольм принял у себя эрла Вальтеофа и многих других английских изгнанников. Он помог им, предоставив убежище, «теплое гнездо», откуда английские и датские отряды могли «наносить поражения военачальникам Вильгельма». Кроме того, Малькольм ради Эдгара Этелинга «разорял и сжигал соседние английские провинции» — не потому, что считал, будто это поможет осуществлению мечты Эдгара об английском троне, а просто из желания досадить Вильгельму, который, конечно, разозлился, увидев, что его собственные земли открыты набегам шотландцев. Именно это, в конце концов, сподвигло нормандского короля начать поход против Шотландии. Как дает понять Уильям Мальмсберийский (чей рассказ об этих событиях страдает некоторой неточностью), уже во время «опустошения севера» в 1069 году Вильгельм стремился, помимо прочего, лишить короля Малькольма и его людей возможности получать припасы во время набегов на Англию. В его намерения входило «не оставить вблизи берега ничего, что пираты могли бы найти и унести с собой… или использовать в пищу». Хронист подтверждает другие рассказы о разорении Севера, говоря, что все, что было в этом краю, оказалось буквально стерто с лица земли из-за пожаров, грабежей и убийств; земля на шестьдесят и более миль вокруг Йорка стала совершенно непригодна к земледелию: на ней ничего не росло даже во времена самого Уильяма Мальмсберийского, в XII столетии.

Уильям полагает, что частично эти опустошения были произведены в 1072 году, когда Вильгельм двигался через северные области, направляясь к Шотландии; возможно, именно этот марш англо-нормандских войск усугубил положение в регионе. Еще в 1070-м году король Малькольм дошел во время очередного набега до самого Кливленда, уничтожив то немногое, что там оставалось после карательного похода нормандцев. Он достиг устья Уира и сжег церковь в Сент-Питерс. Шотландцы вторглись в Англию через Камберленд, пройдя через перевал возле Стейнмора в долину Тисдейл; но далее они скорее описывали круги, чем продвигались вперед. Вторжение захлебнулось у стен Дарема; Малькольм потерял почти всю добычу, захваченную при грабежах. В ответ эрл Госпатрик разорил Камбрию (которая в то время принадлежала Шотландии). Малькольм, возвратившись в Шотландию, обратил пленных англичан в рабство. В результате после смерти епископа Даремского Этельрика король Вильгельм отдал Даремскую епархию епископу Вальхеру, который снискал расположение местной знати, а эрл Вальтеоф был поставлен править английской Нортумбрией.

После «опустошения Севера» оборонять эти территории стало еще сложнее; предотвращать набеги камбрийцев и шотландского короля оказалось практически невозможным. Власть нормандцев в этой местности удалось окончательно утвердить только после повторного заселения Йоркшира много лет спустя.

На данный момент король Вильгельм удовлетворился тем, что сумел погасить наиболее значительные очаги мятежа. В 1070–1071 годах прекратились попытки организованных восстаний; тогда же произошло последнее незначительное вторжение датчан, объединившихся с отрядом Хереварда. По освященному временем обычаю Вильгельм откупился от датчан «датскими деньгами»; к этому времени власть нормандцев в стране выдержала свое первое испытание. Раздача земель погибших или изгнанных тэнов последователям Вильгельма шла полным ходом.

Кроме того, король принял меры для упорядочивания английской судебной и административной системы. В конце 1070 года (возможно, на рождественском собрания двора в Глостере), как единодушно утверждают разнообразные правовые источники XII века, король Вильгельм подтвердил «Законы короля Эдуарда», дополнив их теми пунктами из нормандской законодательной практики, которые счел полезными.

На Пасху 1070 года, 4 апреля, в Винчестер прибыли папские легаты. В посольство входили кардинал-епископ Зиттенский Эрменфрид (поминально занимавший епископский престол Сиона in partibus infidelium), кардинал-диакон Иоанн Малый и кардинал-священник Петр Библиотекарь. Эрменфрид председательствовал на торжественной церемонии «ношения короны» и сам возложил корону на голову Вильгельма. Нормандцы усмотрели в этом знак папского одобрения вступления Вильгельма на трон, а представители папы — признание Вильгельмом вассальной зависимости от Рима (заблуждение, из которого папу выведут несколько лет спустя). Иоанн и Петр вернулись в Рим на Пятидесятницу, после поместного собора, созванного в Виндзоре 23 мая; епископ Эрменфрид задержался, чтобы завершить проверку дел английской церкви. Основной задачей собора было смещение Стиганда, который хотя и оставил Винчестерскую кафедру, сохранил за собой архиепископский престол Кентербери. Теперь на его место был назначен Ланфранк из Бека.[294]

Стиганда обвинили в совмещении церковных должностей, поскольку он сохранил епископство Винчестерское, даже став архиепископом Кентерберийским, а также в симонии, хотя не нашлось доказательств, что он купил какую-либо из занимаемых им должностей. Уильям Мальмсберийский обвиняет его в торговле церковными должностями, но не приводит ни одного примера подобных действий. Он признает, что Стиганд скорее заблуждался, чем сознательно грешил. Более серьезным было обвинение в том, что Стиганд занял архиепископскую кафедру, когда его предшественник (Роберт Жюмьежский) был еще жив, вопреки установлениям канонического права. Однако архиепископ Роберт также нарушил эти установления, покинув кафедру и оставив свою епархию без пастыря. Наконец, Стиганду предъявили обвинение в том, что он принял паллий от антипапы Бенедикта X, хотя он в ту пору не мог не знать, что Бенедикта отвергло большинство кардиналов.[295] Стиганд, ужаснувшись этим обвинениям, протестовал, настаивая, что решение несправедливо. Затем он призвал на помощь короля Вильгельма, поскольку король с 1066 года обращался с ним как с другом. Под конец Стиганд заявил, что не признает полномочий своих судей. Тем не менее, он был лишен сана и брошен в темницу.

Прочие епископы и аббаты также лишились мест (Вильгельм больше не собирался ждать, пока они умрут). Падение Стиганда увлекло за собой его брата Этельмера, епископа Элмхэмского, Леофвине, епископа Личфилдского (который оставил кафедру по своей воле, не дожидаясь, пока его сместят, и удалился в Ковентри), и Этельрика, епископа Селси. Возможно, лишился места и Эгфрит, настоятель Сент-Олбанс. Но и это не удовлетворило полностью короля; он счел дело сделанным только после того, как из прежних английских прелатов осталось лишь семеро (большинство из них недолго продержались на своих постах). Из этих семерых пятеро были чужеземцами, в основном из Лотарингии, один — нормандцем (все они приехали в Англию в правление Эдуарда Исповедника), и лишь один — англичанином. Это был епископ Вульфстан Вустерский. Всего за время своего правления Вильгельм назначил 16 епископов на 12 престолов; среди назначенных в основном были нормандцы, двое жителей Лотарингии и один — из Мэна. В соответствии с традиционным ритуалом (который вскоре подвергнется осуждению со стороны папы), Вильгельм даровал епископам перстень и посох (хотя остается неизвестным, поступал ли так же король Эдуард).[296] Из аббатов к 1087 году лишь трое сохранили свои места. За эти годы должностей лишились Этельсиге, настоятель монастыря Святого Августина в Кентербери, Этельнот, аббат Гластонбери, Годрик из Уинчкомба, Ситрик из Тэвистока (отправившийся в изгнание и ставший в глазах нормандцев пиратом) и Вульфрик из Нью-Минстера в Винчестере; не стоит забывать также о брате епископа Даремского Этельвине — Этельрике; после 1071 года та же судьба постигла и настоятеля Или Турстана. Все они были заменены чужеземцами. Основания для смещения были скорее «светскими», нежели церковными; похоже, Вильгельм знал или подозревал, что эти прелаты поддерживали, открыто или негласно, мятежников.

Во время Великого поста 1071 года брату Этельрика Этельвине было дозволено вернуться на кафедру Дарема, однако на соборе, созванном в Пятидесятницу, его объявили вне закона: он попытался бежать в Кёльн, но из-за шторма епископ вначале очутился в Шотландии, а затем — на Или. Епископ Вульфстан Вустерский, который пережил все перипетии и сохранил кафедру за собой до своей смерти в 1095 году, потребовал возвращения всех тех земель, которые сохранил в своих руках архиепископ Элдред, когда стал в 1062 году архиепископом Йоркским и которые с момента смерти находились в распоряжении короля.[297] Но решение этого вопроса было отложено, поскольку архиепископская кафедра Йорка оставалась вакантной (в итоге ее занял Фома, казначей Байё). Епископ Этельрик Селсийский обратился к папе Александру II, утверждая, как пишет Иоанн Вустерский, что его смещение с кафедры противоречит каноническому праву.[298] Папа, по всей видимости, был согласен с этим, поскольку написал королю Вильгельму, требуя, чтобы архиепископ Ланфранк пересмотрел это дело. В результате Этельрик был смещен уже по решению Ланфранка, хотя на каком основании — неизвестно. Когда-то, в 1050 году, каноники Кентербери избрали Этельрика на архиепископскую кафедру. Он был родичем эрла Годвине, и король Эдуард предпочел Роберта Шампара, аббата Жюмьежского и епископа Лондонского, которого затем, в 1052 году, изгнал Годвине. После нормандского завоевания Этельрик по повелению Вильгельма был заточен в монастыре Мальборо, а его престол отдали священнослужителю по имени Стиганд. По всей видимости, мотивы для его смещения были чисто политическими.

Тем не менее, некоторые представители духовенства, поддерживавшие Вильгельма, сохранили свои позиции и привилегии, хотя и заплатили за это определенную цену. К примеру, монастырю Абингдон было позволено «выкупить» свои сокровища, тем самым он избежал разграбления, которому подверглись остальные обители; взамен на монастырь было возложено дополнительное обязательство выплачивать «подать с каждой гайды, которые счесть не может никто, кроме Господа», — явная отсылка к подати, собранной в 1070 году.

Среди чужеземных церковников, получивших высокие посты в начале семидесятых годов, были Валькелин Руанский, придворный капеллан Вильгельма, занявший кафедру в Винчестере, и Герфаст, еще один королевский священник, ставший епископом Элмхэма, т. е. всей Восточной Англии. Кроме того, король Вильгельм стал практиковать инвеституру.[299] Назначенный епископ получал свой епископский перстень и посох из рук короля, становясь его вассалом. Папа Григорий VII, который пытался положить конец подобной практике в Европе, не предпринял, однако, никаких решительных действий в отношении Вильгельма — папа нуждался в поддержке английского короля против германского императора. Впрочем, хронист Эдмер говорит, что «с того года, как Вильгельм, герцог Нормандский, силой подчинил себе эту страну [следовательно, после 1066 года], инвеститура в Англии не практиковалась».[300] Это замечание оставляет без ответа вопрос, практиковал ли инвеституру король Эдуард; нет доказательств ни в пользу, ни против этого утверждения.

Заняв Кентерберийскую кафедру, Ланфранк стал настаивать, что отныне все епископы должны приносить исповедание веры[301] архиепископу Кентербери. Единственным епископом из диоцеза Кентербери, который прежде этого не делал, был «старожил» Вульфстан Вустерский. Ланфранк потребовал, чтобы он прошел эту процедуру. В «Житии св. Вульфстана», составленном Уильямом Мальмсберийским на основе более раннего текста, говорится, что Вульфстан отказался подчиниться архиепископу Кентербери, и Ланфранк потребовал, чтобы тот возвратил свои епископские регалии. Вульфстан воспротивился и театрально воскликнул, что отдаст свой посох лишь тому, из чьих рук когда-то его получил, после чего отправился к гробнице короля Эдуарда, вонзил в каменную плиту свой посох, и тот прочно застрял в камне. Никто не смог вытащить его, пока за него не взялся сам Вульфстан — уже после того, как Ланфранк согласился сохранить за ним Вустерскую кафедру.[302] Вполне возможно, что Вульфстан действительно настаивал, что получил свое епископство от Эдуарда, и никто не может лишить его этой кафедры. Возможно также, что он правда положил свой посох на надгробье, и никто не осмелился взять его.

На поместном соборе, созванном по распоряжению Ланфранка, были приняты постановления, запрещающие и осуждающие симонию (покупку церковных должностей) и плюрализм (одновременное пребывание одного священнослужителя на нескольких должностях). Священнослужители были обязаны соблюдать целибат.[303] На самом деле, судя по статутам собора 1076 года, тем, кто был уже женат, позволили сохранить свой статус. Хранить целибат должны были лишь новые кандидаты на церковные должности. В намерения Вильгельма входило не только «реформировать» английскую церковь, но и «норманизировать» ее, поскольку епископы и аббаты всегда входили в число ближайших советников короля, а теперь еще и держали от него землю. Уильям Мальмсберийский говорит, что король наотрез отказывался назначать епископами или аббатами англичан и «сместил с должностей некоторых людей церкви еще до конца их дней», чтобы поставить на их места «сведущих людей из любого другого народа».

Заботы короля не всегда принимались с благодарностью. Вильгельм предложил епископскую кафедру Гвитмунду, монаху из аббатства Лакруа-Сен-Лефруа,[304] известному богослову, покинувшему после 1073 года Нормандию, чтобы присоединиться к свите папы Григория VII. Но тот отказался, заявив, что не хочет управлять народом со странными обычаями, говорящим на варварском наречии, «чьи друзья и отцы были преданы мечу, познали горечь изгнания и были неправедно порабощены или заточены в темницу». Гвитмунд сказал Вильгельму, что тот не сможет очиститься от греха, пока будет продолжать пожинать плоды войны и кровопролития. «Жертвовать то, что досталось неправедно, — говорил Гвитмунд, — значит совершать нечистый дар. Я считаю всю Англию разбойничьей добычей и сторонюсь ее и всех ее богатств, словно огня поддающего». Он также сказал, что в любом случае несправедливо навязывать христианам пастыря из числа их врагов и что Эдгар Этелинг имел самые неоспоримые права на трон. О каких-либо законных правах Вильгельма на английский престол Гвитмунд даже не упомянул. Предложение Гвитмунду было сделано незадолго до того, как Вильгельм Фиц-Осберн «на пятый год правления» короля Вильгельма отправился в Нормандию, чтобы исполнять обязанности регента при королеве Матильде.

В том же 1070 году король Вильгельм обязал епископства и аббатства выставлять рыцарей в королевское войско. Поражает разброс в количестве воинов, которое должны были снарядить различные епархии и монастыри. Кентербери, Винчестер, Питерборо и Гластонбери должны были выставить по шестьдесят рыцарей, тогда как от епископства Чичестера — другая крайность — требовалось снарядить всего лишь двоих. Тогда же подобные обязательства легли и на светскую аристократию.[305] Поначалу многие светские и церковные магнаты выполняли эту повинность попросту приглашая наемников; их размещали в замках или в поместьях. Со временем оказалось, что такая практика чересчур обременительна, особенно для монастырей, и началась раздача фьефов в обмен на предоставление оговоренного числа воинов (этот процесс получил название «субинфеодация»). Рыцари могли получить фьеф в обмен на личную военную службу, тогда как люди более обеспеченные, распоряжавшиеся значительными земельными владениями, Должны были выставить в войско от десяти до шестидесяти и более вооруженных людей.[306]

Этот процесс иллюстрируют записи в Абингдонской хронике, где говорится, что в ранние годы правления настоятеля Этельхельма монастырь должен был отправлять рыцарей в гарнизон королевской резиденции в Виндзоре. Когда «потрясения» (sic) улеглись, «было установлено, сколько рыцарей должны предоставлять епископы и аббаты для защиты королевства», и поэтому настоятель Этельхельм отдал часть монастырских земель рыцарям в обмен на условленную военную службу. Для этого он, как и Турольд в Питерборо, выбрал собственных родственников и отдал им земли, ранее принадлежавшие «тем, кто назывался тэнами и погиб при Гастингсе».

Восстания 1068–1070 годов были настолько опасны, что король Вильгельм не имел возможности отлучиться из Англии и добраться до Нормандии, чтобы укрепить свою власть в графстве Мэн и в городе Ле-Ман, взбунтовавшемся против герцога. Он не мог распустить своих наемных отрядов вплоть до 1070 года. Что касается аббата Этельхельма, то, как утверждает абингдонский хронист, он беспокоился за свою безопасность. «Он считал необходимым передвигаться только в сопровождении вооруженной свиты, ибо среди мятежей, почти ежедневно вспыхивавших против короля, он [Этельхельм] полагал, что нужно принимать меры для собственной защиты». В этом смысле аббат не был исключением. Англичане, глядя на нормандскую знать, светскую и духовную, которую всюду сопровождал вооруженный эскорт, и вспоминая, как английские эрлы и королевские тэны, епископы и аббаты разъезжали в сопровождении genge, отряда всадников, которых называли cnichts, стали именовать тем же словом нормандских конных воинов, так возникло английское слово knights — рыцарь.

В том же 1070 году король Вильгельм приказал построить аббатство Бэттл; строительство было завершено в 1094-м. Поскольку решение о постройке монастыря было принято лишь после того, как папский легат Эрменфрид наложил епитимьи на участников битвы при Гастингсе, весьма возможно, что это действие входило в епитимью Вильгельма, а вовсе не было, как сообщает легенда об основании аббатства, исполнением клятвы, данной на поле Гастингса — построить монастырь в благодарность за победу.

Как повествует «Хроника аббатства Бэттл», составленная в XIII в., между королем и монахами, прибывшими из Нормандии, чтобы заложить монастырь, возникли разногласия. Монахи выбрали участок земли ближе к подножию западного склона холма, потому что на вершине не было никакого источника воды. Услышав об этом, король, желавший, чтобы монастырская церковь располагались точно на том месте, где бился король Гарольд, приказал монахам строить аббатство на вершине холма, расположив главный алтарь точно там, где был убит Гарольд и где позже нашли его боевое знамя, «Воина». Он пообещал присылать монахам столько вина, чтобы они не нуждались в питьевой воде. Кроме того, монахи пожаловались на нехватку строительного камня в прилегающей местности, поэтому король приказал привезти камень из Кана.

Первым настоятелем Бэттла Вильгельм назначил Роберта Бланшара из Мармутье, но тому не повезло: вскоре после назначения, направляясь из Мармутье в свой новый монастырь, он утонул в море. Его сменил Госберт, который продолжил строительство. Монастырь возводили двадцать лет и освятили в 1094 году. Из-за расположения аббатства у строителей возникло множество хлопот, и причиной была не только нехватка воды. Единственным пригодным для застройки местом являлась небольшая площадка, где некогда размещалась английское войско. Дормиторий выстроили на крутом склоне, с опорами в виде арочных сводов. Их высота уменьшалась по мере повышения уровня почвы, что свидетельствует о крутизне холма. Там, где некогда стояла стена из английских щитов, почву, видимо, срезали и разровняли, чтобы расположить на площадке церковь и прочие строения; таким образом, высота холма уменьшилась.[307]

Архиепископская кафедра Йорка оставалась вакантной после смерти Элдреда до 1069 года, когда король Вильгельм назначил на эту кафедру Фому из Байё. Ланфранк был рукоположен в сан епископа 24 июня, а 15 августа 1070 года, на праздник Успения Богородицы, занял архиепископскую кафедру Кентербери. Фома из Байё приехал к нему за рукоположением, но новый архиепископ потребовал, чтобы тот предварительно признал его главенство над собой.[308] Фома отказался, и церемония не состоялась. Вопрос о взаимоотношениях между Кентерберийской и Йоркской архиепархиями был не так прост;[309] до этого момента архиепископы Йоркские и Кентерберийские вполне успешно взаимодействовали друг с другом, но Ланфранк был хорошо осведомлен в церковном праве и требовал четкого определения отношений между Кентербери и Йорком. После продолжительных пререканий Фома неохотно согласился принести обет послушания лично Ланфранку, но не Кентерберийской кафедре — сохранив за собой право отвергнуть притязания преемников Ланфранка, если таковые будут ему предъявлены. По сути, спор так и не был разрешен, поэтому осенью 1071 года король велел обоим архиепископам одновременно отправиться в Рим за своими паллиями, в надежде, что папа решит проблему за него.[310]

Ланфранка хорошо приняли в Риме, и папа повелел, чтобы спор решался в Англии, в соответствии с английскими законами и обычаями. Проблема сохранялась до 1072 года, пока, наконец, не была решена в пользу Кентербери. После 1070 года королю Вильгельму больше не требовалась поддержка папы (скорее, Григорию VII, избранному папой в 1073 году, нужна была поддержка Вильгельма), и с 1073 года он не допускал папских легатов на территорию Англии без своего согласия.

Удовлетворившись тем, что английские мятежники более о себе не заявляли и в королевстве воцарился мир, король Вильгельм, по-видимому, был готов править королевством на тех же основаниях, на каких это делали, предположительно, его предшественники. В XII веке считалось, что Вильгельм формально подтвердил законы короля Эдуарда, хотя в современных событиям источниках нет никаких свидетельств в пользу этого. Основываясь на своем убеждении, законоведы XII века составляли собрания законов, приписывая их то Эдуарду, то Вильгельму. На самом деле король попросту выпустил письменный указ, где говорилось, что законы Эдуарда должны соблюдаться без изменений, а король Генрих I в 1101 году добавил к своей коронационной клятве пункт: «Я восстанавливаю законы короля Эдуарда со всеми изменениями, которые внес мой отец с согласия своих баронов… с дополнениями, сделанными мною для наибольшей выгоды английского народа». Эти «законы короля Эдуарда», по сути, представляли собой кодекс, составленный в правление Кнута Могучего, подтвержденный в 1065 году Эдуардом через посредничество эрла Гарольда для удовлетворения требований нортумбрийских мятежников.[311] Если Вильгельм и издавал какой-то указ, то произошло это, скорее всего, в 1070 году.

В одной из версий этого указа, включенного в состав текста, именуемого «Законы Вильгельма I»,[312] говорится, что все свободные жители страны должны принести клятву верности королю (как того требовали все английские короли с начала X века); в обмен за это король обещал им свою защиту. Опустошение Севера показывает, чего такая «защита» стоила, тем не менее, все варианты «Законов» Вильгельма настаивают на этом обещании. Кроме того, судя по этим законам, Вильгельм внедрил систему, ранее известную как frankpledge — свободное поручительство (на деле это была слегка измененная версия системы «десятков», существовавшей в Англии до завоевания). Теперь каждый человек должен был иметь поручителей, которые платили за него штраф, если он, будучи обвинен в преступлении, сбежит из-под стражи. К существовавшему ранее требованию круговой поруки, согласно которому все свободные люди были членами десятка (tithing), добавилось новое требование: крестьяне должны были убедить своего лорда ручаться за них. По сути, все лично свободные крестьяне должны были образовать десятки и более не могли выбирать себе поручителей. Десятки были обязаны выдать правосудию своих членов, обвиненных в преступлении, либо уплатить штраф. Кроме того, они должны были возместить ущерб пострадавшей стороне. Можно сказать, что десяток-tithing стал идентифицироваться с территориальным делением на отдельные округа, vill, практиковавшемся при сборе подати; vill представляла собой часть сотни, которая была обязана разыскивать своих соседей-преступников.

Король Вильгельм упразднил, вероятно, после 1076 года, смертную казнь через повешение или отсечение головы, заменив ее ослеплением и оскоплением. Список наказаний включал в себя отсечение кистей и/или ступней, «чтобы оставить прочее жить с вечным клеймом вероломства и злодеяния». По сути, это являлось проявлением скорее варварства и жестокости, нежели милосердия, поскольку те, кто подвергался такой каре, вскоре умирали. Целью было искалечить, но сохранить жизнь, чтобы зрелище увечья служило средством устрашения для прочих.

Вильгельм издал эти свои указы во время собрания двора в Глостере. Указания месяца в них нет, но собрания двора в Глостере в те годы, когда король присутствовал в Англии, обычно проходили на Рождество, что указывает в качестве возможной даты на Рождество 1070-го. В одном из королевских указов говорилось, что если «француз» (т. е. нормандец) призовет на суд англичанина и обвинит его в «клятвопреступлении, убийстве, воровстве или ran, как англичане называют открытый грабеж», то англичанин вправе выбирать между испытанием каленым железом (принятым в прежние времена в Англии) и судебным поединком.

Король особо настаивал, что каждый человек должен пользоваться правом королевской защиты, а затем ввел штраф за убийство, получивший название murdrum: «Если убит какой-нибудь человек, то его господин, если сможет, должен поймать убийцу в течение пяти дней. Если же убийца не будет пойман, лорд должен начать выплачивать мне (т. е. королю) 46 марок серебром из своей собственности, пока не выплатит всю сумму. Если же имущества лорда не хватит на уплату, тогда вся сотня, где произошло убийство, должна выплатить недостающее». Далее разъясняется: «Если убит француз, а сотня не сумела поймать убийцу и привести его в суд в течение восьми дней, чтобы испытать, он ли совершил преступление, она должна уплатить штраф за убийство, а именно 46 марок. Из этих сорока шести марок сорок идут королю, потерявшему вассала, а шесть — родичам убитого».

В «Диалоге о Палате шахматной доски», написанном во времена Генриха II его казначеем Ричардом Фиц-Нигелем, епископом Или, и отразившим предания, ходившие в то время о правлении Вильгельма, рассказывается, что основанием для этих постановлений являлась необходимость покончить с кровопролитием и убийствами, которые стали частым явлением. Вильгельму пришлось прибегнуть к весьма неприглядному и сомнительному способу борьбы, сделав своих лояльных подданных в завоеванной Англии ответственными за действия «дикарей», silvatici. Слово murdrum означало «потаенный», «скрытый», и ассоциировалось, таким образом, со случаями, когда личность преступника невозможно установить. Ричард Фиц-Нигель добавляет, что «оставшиеся группы разгромленных мятежников-англичан устраивали засады на нормандцев, которым они не доверяли и которых ненавидели, повсюду, в лесах и глухих уголках, и при первой же возможности их убивали».[313]

Это сообщение вполне соотносится с замечаниями Ордерика о действиях silvatici и обвинениями в адрес Хереварда, что он нападал на нормандцев тайно и убивал их, в результате чего король «на несколько лет [ввел] жестокие законы для англичан… со всевозможными пытками… и все же те не отказались полностью от нападений». В разных местностях размер штрафа в зависимости от частоты убийств варьировался от тридцати шести до сорока четырех фунтов, или сорока шести марок серебром. Нормандцы надеялись, что «каждый поспешит покарать преступника, совершившего такое бесчеловечное злодеяние, и передаст суду того, по чьей вине на всю округу ляжет столь тяжкое бремя». Размеры штрафа станут понятнее, если оценить его в имевшей тогда хождения монете — серебряных пенни. Тридцать шесть фунтов составляют 8640 пенни, сорок четыре — 10 560 пенни; если марка равняется тринадцати шиллингам и четырем пенни, то сорок шесть марок — это 11 960 серебряных пенни, огромная сумма для обычного крестьянина. Именно от слова murdrum, или le murdre в нормандском диалекте французского языка, произошло современное английское murder — убийство.

Существовала и другая возможность избежать штрафа — доказать, что убитый был англичанином. Так появилась процедура доказательства «английскости», в ходе которой родственники убитого свидетельствовали, что он был англичанином, тем самым избавляя общину от штрафа.

Другое предание гласит, что король Вильгельм, в соответствии со своим намерением обновить законы Эдуарда, потребовал, чтобы по всему королевству действовали письменные законы и местные обычаи — т. е. отдельно обычаи Мерсии, Уэссекса и Дэнло; при этом часть установлений король принял, часть отверг; также он добавил к ним «те законы заморской Нейстрии [Нормандии], которые полагал самыми действенными для сохранения мира в королевстве». Еще одно изменение заключалось в том, что король уполномочил шерифов следить, чтобы все его подданные принимали власть новых нормандских епископов.

Король Вильгельм «угнетал и подозревал» англичан; подавив восстания, он стал выискивать имена всех, кто боролся против него, а также их наследников, лишив их всякой надежды когда-либо вернуть себе утраченные поместья. Вильгельм «ожесточился в сердце своем» и, как видно по опустошению Севера, показал себя новым подданным с худшей стороны. Тем не менее, впоследствии он все же старался править англичанами, сообразуясь с собственными понятиями о справедливости. Он попытался выучить английский, чтобы иметь возможность выслушивать жалобы и просьбы англичан лично, не прибегая к помощи переводчиков (которых называли latimer, «латинистами»). Но большим успехом его старания не увенчались: король так и не продвинулся дальше понимания стандартных формул в грамотах и указах.

Пытаясь разобраться в содержании законов Эдуарда Исповедника, Вильгельм потребовал, чтобы по двенадцать человек от каждого скира под присягой пересказали содержание этих законов. Возможно, и от членов судов скиров потребовали пересказывать все, что они знали из законов. И всё же, несмотря на утверждения, что с 1070 года в Англии воцарился мир, изучение процедуры назначения штрафа за убийство открывает совсем иную картину.

В 1072 году были внесены изменения в структуру английских диоцезов. В апреле на поместном соборе в Винчестере архиепископ Ланфранк в присутствии папского легата Губерта изложил доводы в пользу верховенства Кентерберийской архиепископской кафедры над Йоркской.

Ланфранк действовал на основании полномочий, предоставленных ему папой римским, который возложил на него обязанность решить вопрос первенства в английской церкви.[314] В качестве аргументации он сослался на отрывок из «Церковной истории народа англов» Беды, документы английских церковных соборов и обеты послушания епископов прошлого, а также показания живых свидетелей и папские письма. Сейчас эти письма признаны либо поддельными, либо исправленными таким образом, чтобы они больше соответствовали притязаниям Кентербери. Документы, к которым апеллировал Ланфранк, возможно, подготовили для него кентерберийские монахи. Пасхальный собор, состоявшийся 8 апреля, на основе представленных ему доводов постановил, что архиепархия Йорка должна отныне подчиняться архиепархии Кентербери.[315] В будущем архиепископам Йоркским и их епископам-суффраганам надлежало являться на собор по повелению архиепископа Кентерберийского. Некоторые кафедры, бывшие объектом притязания Йоркских архиепископов (Личфилд, Вустер и Дорчестер), закреплялись за Кентербери; в архиепархии Йорка оставались лишь епископства Дарема и Шотландии. Собор постановил, что отныне архиепископ Кентерберийский имеет право требовать, чтобы архиепископ Йорка приносил ему обет послушания, но «из любви к королю» освободил от этого обязательства Фому из Байё. В результате всех этих решений Ланфранк, по выражению Эадмера Кентерберийского, стал «примасом всей Британии и патриархом всех островов по эту сторону пролива».[316]

Ланфранк, стремясь подчинить Йоркскую кафедру Кентербери, руководствовался в немалой степени политическими мотивами. Гуго Кантор, монастырский хронист из Йорка, приводит следующее объяснение: «Для объединения и сплочения королевства было целесообразно поставить над всей Британией одного примаса; в противном случае в правление короля или одного из его преемников могло случиться так, что архиепископ Йоркский и переменчивые йоркширцы назовут королем кого-либо из датчан, норвежцев или шотландцев, добиравшихся до самого Йорка, и тогда в королевстве начнутся смута и раздоры».

Такая возможность была вполне реальна. Архиепископ Йоркский Элдред уже короновал двух королей — Гарольда II и Вильгельма I. Датчане вполне могли захватить Йорк в 1075 году; они могли собрать силы для вторжения и в 1085-м и не сделали этого лишь по причине смерти датского короля. Непосредственно в 1070-м, когда на кафедру уже вступил Фома из Байё, король Свейн Эстридсен приплыл в Хамбер, чтобы взять на себя руководство остатками флота; он не собирался исполнять обещание покинуть Англию, данное зимой ярлом Асбьорном. В конечном итоге датчане согласились на мир, предложенный им Вильгельмом, получили «датские деньги» и ушли, предоставив жителям Фенленда испытать на себе гнев нормандского короля. Однако перед этим фенлендцы радостно приветствовали датчан, ожидая, что король Свейн «завоюет всю страну».

Следующий шаг для усиления контроля над страной был сделан, когда лотарингский священник из Льежа по имени Вальхер получил кафедру Дарема (это произошло после смещения и заключения в тюрьму епископа Этельвине, схваченного на Или). Ему было даровано также Уолтемское аббатство и его земли, годичный доход с которых в 1086 году оценивался в сотню фунтов. На севере по-прежнему было слишком неспокойно, чтобы Вильгельм мог назначить туда одного из своих нормандских капелланов. Епископ Вальхер отправился в Дарем с особым заданием — подчинить нормандскому контролю каноников собора святого Кутберта. Новому епископу предоставили военный эскорт под началом хускерла Эйлафа, который сопровождал епископа до самого Йорка, а затем передал его под защиту эрла Госпатрика, чтобы тот доставил Вальхера в Дарем.

В то же самое время Ланфранк сместил Вульфрика, настоятеля Нью-Минстера, и утвердил свод канонов, от которых до нас дошли лишь рубрики. Один из канонов гласил, что раз в год епископы должны созывать епархиальные соборы; им также давалось право назначать архидьяконов и прочих должностных лиц из числа церковнослужителей; так было положено начало формированию церковных капитулов. Из поместных соборов, созванных Ланфранком в 1070-х годах, стоит упомянуть собор 1075 года, обязавший английскую церковь соблюдать постановления древних Вселенских соборов, направленные против разнообразных нарушений (в частности симонии и браков между близкими родственниками), а также, что еще важнее, утвердивший перемещение целого ряда епископских кафедр из маленьких городов в более крупные, т. е. из Личфилда, Селси и Шерборна в Честер, Чичестер и Солсбери. Другой собор, состоявшийся в 1076 году, имел своей целью реформировать английскую церковь в соответствии с декретами, изданными в Риме новым папой, Григорием VII; в частности на нем священникам было строго предписано соблюдение целибата.

То, что издаваемые Ланфранком постановления должны были соответствовать пожеланиям короля Вильгельма, хорошо видно на примере королевского указа 1072 года, который дошел до нас в двух копиях, что свидетельствует о его распространении по территории королевства.

Король объявляет о своем намерении внести поправки в порядок осуществления епископской юрисдикции в Англии, поскольку существующие обычаи противоречат нормам канонического права. Он говорит, что отныне ни один епископ или архидиакон не может разбирать дела, относящиеся к церковной юрисдикции, на судебном заседании сотни. (Теперь считалось неподобающим, что светские судьи имеют право голоса в решении церковных дел. Вместо этого епископам надлежало организовать собственные епископские суды для разбора дел священнослужителей, нарушивших церковное право.) Судьями для представителей духовенства должны были быть Бог и епископ, а не светские судьи и собрание сотни. В осуществление церковной юрисдикции не имели права вмешиваться также шерифы, ривы и прочие королевские чиновники. Епископы имели право штрафовать нарушителей, а в случае необходимости — отлучать их от церкви, а король должен был проследить, чтобы отлучение соблюдалось. Ланфранк подробно изложил все пункты этого нового уложения на соборе 1076 года.

Архиепископ Ланфранк смог вернуть кафедре Кентербери земли, потерянные в ходе нормандского завоевания. Ему требовалось заново утвердить авторитет архиепископства, пошатнувшийся за годы епископства Стиганда, и восстановить контроль над земельными владениями. Ланфранк добился очень многого. В частности, он сумел отнять двадцать пять поместий у одного только епископа Одо. Процесс возвращения земель начался с судебного разбирательства в Пененден-Хит близ Мейдстона, на котором председательствовал епископ Жоффруа Кутанский. На заседание для дачи показаний доставили даже престарелого епископа Этельрика Селсийского. Он был так дряхл, что его пришлось везти. Архиепископ Ланфранк вернул земли, захваченные Гуго де Монфором и Ральфом Курбепином, а также могущественным епископом Одо. При этом ему, возможно, пришлось признать в качестве вассалов нормандцев, которые в ту пору пользовались поместьями как держатели. Кроме того, он начал восстановление Кентерберийского кафедрального собора, сгоревшего в 1067 году.

Ланфранк поистине стал почти фанатичным приверженцем короля Вильгельма. В промежутке между Рождеством 1072 года и 21 апреля 1073-го он написал письмо папе Александру II, где говорилось:

«Призываю вас умолять Господа милосердно подарить долгую жизнь моему господину, королю английскому. Покуда жив король, мы не будем знать настоящей войны; но после его кончины нам не приходится ожидать ни мира, ни иных благ».

К этому моменту в распоряжении Вильгельма уже имелось множество ценных церковных должностей, которыми он мог одаривать своих сторонников в среде духовенства. Особенно успешно он использовал английские old minsters, «древние церкви» — которые были теперь переданы под опеку кафедральным соборам; за счет их земель обеспечивалась пребенда для каноников. Другие церкви были подчинены королевским или баронским замкам и, по сути, сделались замковыми церквями. Некоторые перенесли на новое место, некоторые попросту закрыли. Такая судьба постигла некоторые церкви в Дувре, Клэре, Тонтоне, Понтефракте, Ньюарке и Херефорде. Рожер, граф Шрусбери, обращался с церквами подобным образом; Роберт, граф Мортен, сводный брат короля, проделывал то же самое в Корнуолле.

В этот же период началась массовая перестройка монастырей и основание новых обителей. Это привело в уныние многих достойных английских монахов, которые сожалели об утрате старинных построек и протестовали против господства нормандских настоятелей; фактически многих монахов просто выжили из их монастырей, и им пришлось искать пристанища в других местах. К примеру, монахи из Ившема и Вустера в 1074 году отправились на север и основали (а точнее сказать — заново построили) обители в Ярроу, Уирмуте, Тайнмуте, Уитби и Мелрозе.

В 1072 году, скорее всего на собрании двора, приуроченном к Пасхе или Пятидесятнице, король решил свести счеты с Шотландией. Он не мог заняться этой проблемой ранее из-за смуты в Мэне, а затем из-за необходимости погасить очаг мятежа на Или. Теперь он мог действовать свободно. Вильгельм рассчитывал таким образом укрепить контроль над областями Англии к северу от Тиса и одновременно наказать короля Малькольма за его дерзость. Возможно, он также хотел попробовать завоевать Шотландию. Именно тогда Эдрик Дикий, некогда влиятельный шропширский тэн, бунтовавший против Вильгельма из-за вторжения на его земли нормандских поселенцев, наконец помирился с королем.

По преданию, когда Эдрик изъявил свою покорность королю, его призвали ко двору, чтобы он мог встретиться с Вильгельмом лично; тэн отправился туда вместе с женой. Эдрику предстояло сделаться главным героем множества легенд; после смерти его даже стали ассоциировать с мифической Дикой охотой, возможно, только из-за того, что при жизни он получил прозвище Дикий. Одна легенда касалась его жены. Уолтер Man, автор De Nugis Curialium (или «О придворных развлечениях»), собрания весьма фантастических историй, составленного около 1200 года, утверждает, что Эдрик встретился с группой фей, танцевавших в лесу, влюбился в одну из них и взял ее в жены. Король Вильгельм, как утверждает Man, прослышал о женитьбе Эдрика и повелел тэну привезти жену ко двору. (Профессор Дэвид Дуглас заметил: «Хотелось бы послушать беседу Вильгельма Завоевателя и королевы фей!»[317]) Возможно, крупица правды заключалась в том, что Эдрик встретился с группой валлийских знахарок, обладавших, как считалось, познаниями в магии и отмечавших некий языческий праздник, — и его будущая жена была одной из этих ведуний.

Описывая события, произошедшие вскоре после поражения мятежников на острове Или и, возможно, относящиеся к весне 1072 года, «Илийская книга» сообщает, что «вся Шотландия с ее полчищами воителей поднялась против короля, чтобы свергнуть его».[318] Иными словами, шотландцы совершили еще один набег на северные области Англии. В конце 1071 года король Вильгельм отбыл в Нормандию, а по возвращении весной следующего года узнал об очередном вторжении Малькольма. Похоже, это побудило короля к немедленным действиям. Как указывают источники, он собрал флот и сухопутное войско и повел их в Шотландию (такие же точно выражения употреблены в Англосаксонской хронике в рассказе о начале осады Или).

Должно быть, именно с этим походом связано не имеющее даты королевское послание, адресованное аббату Этельви Ившемскому (его принято датировать промежутком с 1072 по 1077 год). Король велит аббату «призвать всех, кто находится в твоем ведении и юрисдикции (sub baillia et justicia tua)», чтобы они присоединились к королю в Кларендоне «со всеми рыцарями, которых обязаны предоставить в полной готовности». Вассалы и их рыцари должны были прибыть к королю в течение недели после Пятидесятницы. Кроме того, аббату надлежало привезти с собой «тех пятерых рыцарей, которых ты обязан выставлять мне от твоего аббатства». Указ засвидетельствовал в Винчестере Эдо Дапифер [«Знаменосцем» — лат.]. Итак, после Пятидесятницы король стал готовиться к походу в Шотландию. Как видно из письма к Этельви, Бастард все шире пользовался servicia debita, согласно которой настоятели монастырей, епископы, бароны и состоятельные рыцари должны были предоставлять королю определенное число вооруженных конных воинов в обмен на право пользования английскими землями. Об этом обязательстве, которое возлагалось и на церковь, упоминается также в Абингдонской хронике.[319] Складывается впечатление, что после 1066 года Вильгельм вводил всё новые подати и повинности, в особенности после разгрома всех английских мятежников.

Как бы то ни было, «Илийская книга» указывает, что после 1072 года король Вильгельм попытался точно определить размеры повинностей, которые должны были нести его вассалы. Он не только повелел епископам и аббатам (и, как явствует из контекста, баронам и рыцарям) снарядить для войска положенное количество рыцарей, но также, по сообщению «Илийской книги», «постановил, что с тех пор они [его вассалы] должны отправлять положенное количество рыцарей в королевское войско без срока для военных походов английского короля».[320] Возможно, это относилось только к духовенству, однако нет никаких причин считать, что король Вильгельм мог упустить малейший шанс наложить новые обязательства на своих подданных-мирян.[321]

Иллюстрация к процессу оформления феодальных повинностей содержится в грамоте об основании приората в Ае, в Саффолке. Роберт Мале, преемник покойного Вильгельм Мале, жалует земли новому монастырю, ссылаясь на «все прочие вольности, которыми наделил меня мой лорд, Вильгельм, король Англии, отдавая мне honor [то есть большой фьеф]».

Королевское войско собралось с изумительной скоростью — летом, вероятнее всего, к 15 августа. Оно состояло из английских и нормандских воинов; среди наиболее заметных англичан можно назвать Эдрика Дикого. Сухопутное войско двинулось через Дарем, Лотиан к Перту, перейдя Форт вброд у Стерлинга, а затем повернуло на восток, к верховьям реки Тэй. Флот, который двигался вдоль берега, сообразуясь с продвижением сухопутной армии, добрался до устья Тэя и соединился с отрядами короля. Это был смелый и рискованный маневр. Любое непредвиденное обстоятельство — и две группы войск Вильгельма не смогли бы встретиться друг с другом. Но все это оказалось впустую: шотландский король предпочел отступить перед надвигавшимися англонормандскими силами, которые стремились завязать сражение в Лотиане, где можно было с наибольшим эффектом использовать кавалерию. Малькольм попросту отказался дать Вильгельму такое преимущество: ему совсем не хотелось разделить судьбу короля Гарольда, сына Годвине.

Тем не менее, вторжение подействовало устрашающе, и Малькольм согласился на переговоры. Два короля встретились в Абернети, неподалеку от нормандских кораблей. Был соблюден стандартный дипломатический протокол: король Малькольм согласился предоставить Вильгельму заложников, среди которых, как утверждают, находился его сын Дункан, и признал главенство английского короля, на тех условиях, на которых его предшественники подчинялись королям Этельстану и Эдгару. Вероятно, данная Малькольмом клятва касалась только самого короля; остается невыясненным, подразумевала ли она подчинение английской короне всего «королевства Альба» или хотя бы спорных территорий в Камбрии и Лотиане. Речь о создании «принципата» Шотландского, вероятно, в данном случае не шла; только в 1079 году, когда Вильгельм второй раз послал войско в Шотландию (теперь под командованием своего сына, Роберта Куртгёза, но примерно с тем же результатом), шотландцы предоставили завоевателям заложников «в подтверждение того, что Шотландия подчинится королевству Английскому». Главным итогом похода 1072 года было то, что отныне шотландский король признавал власть нормандцев в Англии и в доказательство своей лояльности прогнал из своей страны Эдгара Этелинга. Малькольм III представлял большую угрозу для Нортумбрии, чем любой из прежних шотландских королей; он не прекратил своих набегов на Англию — рейды шотландцев повторялись в 1079, 1091 и 1093 годах.[322]

Но в 1072-м, когда Малькольма наполовину принудили, наполовину уговорили подчиниться, король Вильгельм, находясь в двухстах пятидесяти милях от своей ближайшей базы, Йорка, удовольствовался его заверениями. Войску Вильгельма не хватало провианта, поэтому король вернулся на юг. По дороге он сделал остановку возле старинного римского поселения Pons Aelii, известного в ту пору как Монкчестер, позволив своим воинам разграбить местность; также он велел построить замок к югу от Дарема, который должен был служить епископской резиденцией. Вильгельм ясно сознавал, что любому епископу-нормандцу потребуется защита, в немалой степени — от собственной паствы. Кроме того, король назначил Вальтеофа эрлом Нортумбрии — в дополнение к его владениям в Хантингдоншире и Нортгемптоншире (во времена Эдуарда такой статус имел Тости). Даремские клирики позднее сочинили легенду, объясняющую, почему король обошел Дарем стороной. Они намекали, что Вильгельм опасался за собственную душу, терзаясь чувством вины из-за опустошения Севера. Так это или нет, но король подтвердил привилегии Собора святого Кутберта (права на землю и границы юрисдикции, которыми обладали монахи обители) и вернул ему манор в Биллингеме.

Даремские источники ясно дают понять, что ситуация на севере была существенно сложнее, чем можно судить из описаний одних только политических и военных перипетий. Епископу Вальхеру требовалась защита ab incursantibus, то есть от бунтовщиков. Это означало либо новые набеги шотландцев, либо некую смуту среди северян. В первую очередь имелись в виду, вероятно, нападения местных разбойников. В этих краях разбойничьи нападения никогда не были редкостью (с ними столкнулся, например, в пятидесятых годах эрл Тости). К примеру, возвращаясь в Дарем в 1070 году с мощами святого Кутберта, епископ Этельвине и его эскорт подверглись нападению разбойника по имени Гилмайкл, который, как говорили, «хозяйничал за Тайном».

Вся Нортумбрия оставалась землей без власти и закона; возможно, ее не охватили переписью 1086 года именно потому, что нормандцы так и не сумели в достаточной степени ее подчинить. Архиепископ Фома Йорский из осторожности передал епископские полномочия в непокоренных частях Йоркской епархии своему суффрагану, епископу Вульфстану Вустерскому.

Вполне возможно, что именно беззакония нортумбрийцев послужили причиной для враждебных действий эрла Вальтеофа в отношении семьи йоркширского тэна Карли. Тем самым Вальтеоф оказался причастен к давней распре между его родом и родом Карли Торбрандсона. Дед Вальтеофа по материнской линии, эрл Элдред Бамбургский, убил Торбранда Холда, убившего по приказу Кнута Могучего отца Элдреда эрла Ухтреда. После этого тэн Карли Торбрандсон убил эрла Элдреда. Распря затихла после 1038 года, и крайне сомнительно, что Вальтеоф намеренно пробудил ее к жизни. Более вероятно, что он пытался снискать расположение короля Вильгельма, усмирив тех, кого считал источником недовольства. Вполне возможно, что эрлу Вальтеофу и самому хотелось избавиться от этого беспокойного семейства.[323] Эрл послал своих людей — скорее всего, это случилось на Рождество 1073–1074 годов, — чтобы те нашли и убили сыновей Карли. Те, как сообщается, праздновали Рождество в Сеттрингтоне в Норт-Райдинге, в маноре, принадлежащем Торбранду, сыну Карли. Там присутствовали брат Торбранда Гамал, державший землю в Даглби и Хитфилде, и младший брат Кнут. Еще один брат, Сомерлед, к счастью для себя, не успел приехать на празднество. Люди Вальтеофа убили всех собравшихся, пощадив лишь младшего, Кнута, из-за его молодости, а также потому, что он был любим в тех местах. Король Вильгельм в то время был в Нормандии.

Во время пребывания в Дареме король, якобы усомнившись в честности местных клириков, потребовал, чтобы ему показали мощи святого Кутберта; он также пригрозил собравшимся каноникам ужасными карами, если тело святого окажется с изъяном. Королю принесли раку с мощами, и хотя стояла зима, он ощутил такой невыносимый жар, что вынужден был отказаться от намерения рассматривать тело святого. Вместо этого Вильгельм спешно вскочил на коня и скакал без остановок до самого Тиса — так он хотел убраться подальше от мощей. Что случилось на самом деле, сейчас сказать невозможно, но некоторые другие истории проливают свет на случившееся.

Известно, что король Вильгельм решил обложить податью епископство Даремское, покусившись на давние права и привилегии каноников. Король, как говорят, послал в Дарем своего человека, которого звали Раннульфус (Ральф или Рандольф; выдвигались даже предположения, что речь идет о печально известном Ранульфе Фламбаре), чтобы тот собрал подать. Однако этому королевскому посланцу приснился сон, в котором святой Кутберт ударил его своим посохом, веля немедля покинуть Дарем. Проснувшись, Раннульфус обнаружил, что парализован; он оставался без движения, пока не дал обещание, что он не станет причинять зла святому Кутберту; незадачливый сборщик подати попросил прощения за свою дерзость и преподнес дары усыпальнице святого, однако оправился от паралича лишь тогда, когда его на носилках вынесли за пределы Даремское диоцеза.

Узнав об этом, потрясенный король подтвердил в полном объеме привилегии собора святого Кутберта. Эта история придумана с целью объяснить иммунитет от налогообложения, дарованный Даремскому епископству. Вероятнее всего, король позволил епископу Дарема получать причитающееся королю подати, чтобы покрыть издержки на правление территорией, которая позже будет названа Даремским палатинатом. Подобно графствам Валлийской марки, епископство Даремское несло на себе бремя защиты английской земли от набегов врагов.[324]

Такого рода легенды (а они возникли и в других частях Англии) в полной мере отражают ненависть местных жителей к нормандскому правлению; должно быть, именно она часто вынуждала короля признавать права и привилегии местного духовенства и светской знати. По преданиям такого рода также можно судить об истинных границах королевской власти. Учитывая глубоко религиозное сознание людей того времени, легко можно себе представить, сколь сильное воздействие оказывали на них подобные истории. Вполне возможно, что человек, которому пригрозили гневом местного святого, действительно видел кошмары или даже пережил истерический паралич.

Епископ Вальхер Даремский, при поддержке эрла Вальтеофа, в начале семидесятых годов успешно заменил эрла Госпатрика, которого лишили титула и земель в 1071-м за участие в мятежах; его обвинили, среди прочего, в гибели Роберта де Коммина и убийствах в Йорке. Владения эрла перешли к Вальтеофу, а сам Госпатрик был изгнан из страны и жил то во Фландрии, то в Шотландии.[325] В конце концов, он поступил на службу к королю Малькольму и сделался правителем Данбара. В какой-то момент ему вернули часть его йоркширских земель; в 1086 году он всё еще ими владел. Но это мало что давало эрлу, поскольку большая их часть была по-прежнему непригодна для возделывания, а сам он пользовался ими как вассал Алена, графа Ричмондского.

Решив вопрос с Шотландией, король смог заняться Мэном. Проведя зиму в Англии (можно предположить, что причиной затишья военных действий была усталость войска), Вильгельм вернулся в Нормандию, чтобы покончить с проблемами в Мэне. Кампания длилась три месяца, и к 30 марта 1073 года король уже вернулся в Бонвиль-сюр-Тук. Тем летом Вильгельм сумел обеспечить себе защиту против анжуйской угрозы и с удовольствием остался в Нормандии. Последние годы своего правления король в основном находился там. Положение англичан в это время лучше всего иллюстрирует судьба тэна по имени Этельрик, который держал землю (манор в четыре гайды, приносивший 70 шиллингов в год) в Марш-Гиббон в Бакингемшире от самого короля Эдуарда;[326] в 1086 году Этельрик уже был арендатором у Вильгельма Фиц-Анскульфа, обрабатывая «землю Вильгельма в тяжком труде и горестях». Жители Ноттингема сетовали, что им не разрешается даже удить рыбу в водах Трента.

В Тетфорде (Норфолк) крестьяне жаловались, что раньше у них каждую субботу проводилась ярмарка, но Гильом Мале (умерший до 1072 года) построил замок в Ае (Саффолк), где стал устраивать по субботам собственную ярмарку, «и потому епископская ярмарка стала совершенно бесполезной».

Разумеется, были и те, кому удалось найти себе место при новых хозяевах. Примером может служить тэн Эльфсиге из Фарингдона в Беркшире, державший тридцать гайд, которые ранее принадлежали эрлу Гарольду. В придачу к этому он получил от короля еще пять гайд владений Гарольда в Баркоте. Ему принадлежали две гайды в Райкоте и еще две — в Шиптон-андер-Уичвуд (то и другое — в Оксфордшире), плюс еще восемь гайд собственной земли короля, которые Эльфсиге держал, по сути, являясь королевским управляющим — ривом. Аналогичные функции он выполнял в Саттон-Куртенэ (Беркшир), а также вел хозяйство в Грейт-Баррингтоне (в Глостершире). Такого рода «управляющий» поддерживал в должном порядке угодья и платил своему сеньору оговоренную сумму наличных денег, после чего был волен покрывать свои издержки за счет тех, кто трудился на этой земле. Поскольку он мог требовать с крестьян больше, чем платил господину, подобное положение приносило немалые выгоды. Господин же получал гарантированный доход и был избавлен от необходимости лично управлять поместьем.

К этому моменту ситуация в Нормандии и Мэне побудила короля Франции Филиппа I поддержать Эдгара Этелинга в его притязаниях на английский трон. Достоверно известно, что в июле 1074 года Эдгар находился в Шотландии: он прибыл на празднование дня святого Гримбальда, 8 июля, чтобы навестить свою сестру Маргариту, ставшую женой Малькольма и королевой Шотландской. Он был принят — в тексте использовано слово underfon, что содержит намек на дипломатическое признание[327] — королем Малькольмом, который встретил Эдгара с большими почестями. Во время своего пребывания в Шотландии Этелинг принял посольство или просто получил письмо от короля Филиппа с небывалым предложением. Французский монарх предлагал передать Эдгару замок Монтрей, расположенный на реке Канш в Па-де-Кале, между Ле-Туке и Эсденом, вместе с его гарнизоном. Монтрей мог служить базой для будущих военных действий против короля Вильгельма, итогом которых должно было стать возвращение Этелинга на английский престол. Это предложение являлось частью открыто декларируемого Филиппом намерения чинить вместе с графом Фландрии Робертом Фризским как можно больше препятствий нормандскому королю.

Эдгар собрался принять предложение и отправился во Францию, возможно в сопровождении других изгнанников-англичан, однако разыгравшийся шторм уничтожил его флот и его надежды. Корабль Эдгара прибило к берегу, вероятнее всего к северо-восточному побережью Англии, поскольку говорится, что часть сопровождавших его воинов оказалась в плену у «французов» (francigenae), то есть нормандских поселенцев в Англии. Сам Эдгар сумел пробраться в Шотландию и до поры затаился там.

Король Малькольм убедил его, что буря была послана свыше как изъявление Божьей воли: Господь не хотел, чтобы Эдгар принимал предложение Филиппа. Возможно, подобная интерпретация событий принадлежала благочестивой королеве Маргарите. С позиций более близких к реальности шотландский король посоветовал Этелингу отправить в Нормандию посольство и постараться заключить мир с Вильгельмом. Если подобный совет действительно был дан, нетрудно увидеть в нем соблюдение условий Абернетийского договора в действии: король Малькольм не хотел ни подстрекать Этелинга принять предложение Филиппа, ни предоставлять ему убежище у себя в стране.

Вильгельм был доволен, что ему удалось расстроить планы короля Филиппа, и решил держать Эдгара у себя в почетном плену — не в тюрьме, но под домашним арестом. Похожую тактику он применял в отношении эрлов Эдвина и Моркара, а ранее — эрла Гарольда во время пребывания того в Нормандии. Этелинг отправился в Нормандию на встречу с Вильгельмом, чтобы показать, что более не является ни вассалом, ни союзником французского короля. Король Малькольм и королева Маргарита снабдили его дарами взамен пропавших при кораблекрушении, — возможно, чтобы дать ему возможность привезти в знак примирения достойные подарки.

До Дарема Эдгара сопровождал данный Малькольмом эскорт — явное свидетельство того, до каких пределов простиралось влияние шотландского короля. Там его встретил Гуго Фиц-Бальдрик, преемник Гильома Мале в должности шерифа Йоркшира. Гуго сопровождал Этелинга через всю Англию; они двигались от замка к замку по завоеванной земле, а затем переправились через пролив в Нормандию. Король Вильгельм принял Эдгара с почестями (здесь опять-таки используется слово underfon, так что возможно, что его приняли как вассала), и поселил его при дворе в качестве члена королевского hirede, свиты, дав ему скромный земельный надел в Англии. «Книга Страшного суда» указывает, что Эдгару принадлежали два поместья в Хартфордшире, всего восемь с четвертью гайд в Баркуэе и Грейт-Хормиде с совокупным доходом десять фунтов в год. Земли в Хантингдоншире, в Аптоне и Коппингфорде, принадлежавшие Этелингу до завоевания, перешли Гуго, графу Честерскому. Грейт-Хормид держал от Эдгара тэн по имени Годвине; сын Годвине, рыцарь по имени Роберт, отправился с Эдгаром в первый крестовый поход. Так Этелинг жил до самого конца правления Вильгельма, не предпринимая более попыток завоевать себе корону.

Описывая правление Вильгельма, рукопись «Е» Англосаксонской хроники сообщает под 1087 годом, что многие думали — проживи Вильгельм I еще года два, он бы завоевал без кровопролития Ирландию. Возникает вопрос: какие основания имеются для подобного утверждения? Ответ, вероятно, можно найти в интересном эпизоде, имевшем место в 1073 году. Ирландские короли и епископы, представлявшие ирландцев и живущих в Ирландии датчан, обратились к архиепископу Ланфранку. Они просили, чтобы Ланфранк рукоположил в епископский сан преемника умершего или умирающего епископа Доната (которого также называют Довнальдом). Выбранный ими священник по имени Патрик прибыл в Англию с письмами от духовенства и жителей Дублина, среди подписавших его был некий человек, которого, вероятно, звали Годред или Годрик и которого Ланфранк называет «королем Ирландии».[328]

Патрик был посвящен в сан епископа в Лондоне и, как утверждалось, признал главенство архиепископа Ланфранка. Если это правда, то епархия Доната в Ирландии формально стала частью архиепископства Кентербери. Патрик занимал епископскую кафедру следующие десять лет, пока не утонул в 1084 году. Тогда Ланфранк рукоположил в сан его преемника Донаха. Все это вполне могло пробудить у Вильгельма интерес к Ирландии, что и породило домыслы о его намерениях. Но если король и вынашивал какие-либо подобные планы, в жизнь они не воплотились.

Главной заботой Вильгельма в 1073 году было графство Мэн. В тот момент его действия в Мэне не оказывали заметного влияния на события в Англии, за исключением того, что из-за затруднений в Мэне король отсутствовал в стране большую часть 1073 и 1074 годов. Интересно, однако, что он взял с собой на войну довольно крупный контингент воинов, которые отличились в сражениях на континенте. Жoффруа Гаймар в своей L'Estorie des Engles утверждает, что Херевард помирился с королем, подобно Эдрику Дикому, и сопровождал Вильгельма в Мэн.[329] Но он говорит об этом лишь для того, чтобы затем представить читателям собственную, более позднюю и неподтвержденную версию гибели Хереварда. Гаймар говорит, что Херевард, как и эрл Эдвин Мерсийский, по дороге домой из Мэна попал в руки завистливых нормандцев и был убит в неравной героической схватке. Возможно, поэт спутал Хереварда с Эдвином, поскольку в сороковые годы XII века, когда создавалась L'Estorie des Engles, считалось, что Херевард был потомком эрла Леофрика.

Вильгельм Фиц-Осберн, отправившийся на континент в составе англо-нормандского войска, погиб в битве при Касселе в 1071 году. Его нормандские владения перешли к его старшему сыну Вильгельму, а титул графа Херефорда и фьеф в Англии — второму сыну Рожеру. Последнего, по-видимому, не устраивало ни такое распределение земель, ни отношение к нему короля Вильгельма. Он никогда не имел того влияния в королевском совете, каким обладал его отец. Все это привело к трагическим для Рожера последствиям.

Итак, в начале 1073 года король Вильгельм отправился в Мэн через Нормандию, проведя по пути в Руане совет светской и церковной знати, на котором разрешил назревшие проблемы нормандской церкви. Затем он начал наступление на Мэн и после трехмесячной кампании вернул себе контроль над графством. Вильгельм и его войско, состоявшее в основном из англичан, сурово обошлись с этой землей. «Землю Мэна они сильно разорили, и уничтожили виноградники, и вся она оказалась в руках Вильгельма, а потом они вернулись в Англию». Во время похода Вильгельм осадил и разрушил замок Френе-ле-Виконт, после чего сдались Бомон-ле-Виконт и Силле. Войско подошло к стенам Ле-Мана, и городской магистрат передал Вильгельму ключи от города, а его жители отдали себя на милость короля. Тот, в свою очередь, поклялся сохранить размер подати, которую город должен был выплачивать, и его юрисдикцию. Вслед за Ле-Маном покорился весь Мэн. Король Вильгельм затем повел наступление на пограничную твердыню Ла-Флеш; его противником был граф Анжуйский, Фульк Глотка. В этот момент в дело вмешалась церковь: при посредничестве легата из Рима стороны заключили мирный договор в местечке «Бланшланд» (Брюэр). Сын Вильгельма Роберт Куртгёз стал правителем Мэна под сюзеренитетом Фулька, и честь обоих властителей не пострадала.[330]

Войско, которое привел с собой Вильгельм, якобы насчитывало 60 000 человек (эта цифра не имеет отношения к реальности и призвана лишь показать гигантские размеры войска), но Вильгельм, по-видимому, не был уверен в успехе всего предприятия и предпочел избежать дальнейших военных действий, особенно против объединенных сил Бретани и Анжу.

Вполне вероятно, что положение дел в Англии за время отсутствия короля приблизилось к ситуации 1067 года, возникшей, когда он оставил своими наместниками епископа Одо и графа Вильгельма Фиц-Осберна. На этот раз Вильгельм доверил регентство архиепископу Ланфранку, человеку более надежному, и все же затянувшееся отсутствие короля обернулось бедой.

Король Вильгельм провел в Нормандии весь 1074 год, предпринимая необходимые действия, чтобы обезопасить герцогство и подчиненные ему территории от покушений извне и снаружи. Грамоты свидетельствуют о том, что он находился в Руане в мае и ездил в Лилебон. В Руан король вернулся в ноябре в сопровождении епископа Одо из Байё и Рожера Монтгомери: это наводит на мысль, что ситуация в Англии устраивала Вильгельма. На протяжении 1074 года он пытался расстроить коалицию континентальных графств, сплотившихся против него, а также занимался нейтрализацией угрозы, исходящей от Эдгара Этелинга. Во многих отношениях этот год был вершиной карьеры Завоевателя. Его дружбы искали королевские дворы Европы. Вильгельм, похоже, не желал вмешиваться в дела Священной Римской империи, хотя ходили слухи, что он обдумывал нападение на Аахен по просьбе архиепископа Кёльнского. Так или иначе, этот слух не подтвердился. Говорится также, что германский император Генрих IV якобы пытался заручиться помощью Вильгельма; если и так, никакой помощи он не получил.

Одним из англичан, с которым Вильгельма связывали долгие и сложные взаимоотношения, был эрл Вальтеоф, сын могущественного эрла Сиварда. Вальтеоф участвовал в восстании 1069 года, но в 1070-м сумел помириться с королем. После весьма убедительного изъявления покорности Вильгельм настолько ему доверился, что сделал Вальтеофа графом Нортумбрии, и он успешно правил там вместе с епископом Вальхером. Однако задолго до этого ему дважды не достались владения его отца, который некогда правил всей Нортумбрией и Йоркширом. Вальтеоф распоряжался в одном лишь Бамбурге, поскольку Йоркширом управлял шериф Гуго Фиц-Бальдрик. Новоиспеченный граф вполне мог чувствовать себя обделенным, ведь под его властью было куда меньше земель, чем у его отца эрла Сиварда. Вальтеоф уже участвовал в мятеже и вполне мог вновь начать прислушиваться к подстрекательским речам. В результате он стал сообщником северных графов, если не непосредственным участником их восстания.

В период с 1072 по 1075 год Вальтеоф выступал от имени короля в делах, касавшихся вечной проблемы захвата церковных земель, в частности, земель аббатства Или. Помимо прочего, он вернул Кроулендскому монастырю земли Торкеля из Харрингворта; в результате имена Вальтеофа и его жены Юдиты были вписаны в поминальную книгу аббатства. Он также отдал Лейтон-Бромсволд Ремигию, епископу Линкольнскому, а Юдита основала женский монастырь в Элстоу в Бедфордшире. Но новоиспеченный граф повздорил с монахами Питерборо и его настоятелем Турольдом из-за земли, завещанной монастырю мачехой Вальтеофа, Годгифу (леди Годивой).[331]

В начале 1075 года двое графов, каждый из которых, в свою очередь, был сыном графа, назначенного вскоре после завоевания, сговорились о брачном союзе. Один из этих молодых людей должен был жениться на сестре другого. Источники того времени расходятся во мнении относительно законности брака. Составители рукописей «D» и «Е» Англосаксонской хроники, опираясь, вероятно, на некий общий, предположительно, кентерберийский, источник, заявляют, что король Вильгельм действительно отдал Эмму (дочь Вильгельма Фиц-Осберна и сестру его сына Рожера Херефорда) в жены Ральфу «Гвадеру», или де Гаэлю, сыну Ральфа Конюшего, графа Восточной Англии (т. е. Норфолка и Саффолка), и племяннику тэна Годвине из Филд-Доллинга (жившего там до нормандского завоевания). Но в Хронике Иоанна Вустерского предлагается иная версия произошедшего: хронист сообщает, что граф Рожер отдал свою сестру замуж за графа Ральфа «против воли короля».[332] Вильгельм тогда уже начал запрещать женитьбы своих баронов. Возможно, графы не стали рассеивать заблуждение гостей, что брак заключен с благословления короля. Иоанн Вустерский явно был информирован лучше, чем составители Англосаксонской хроники: он утверждает, что свадебный пир — bridale — был устроен в Экснинге, близ Ньюмаркета, а не в Норидже. Возможно, обручение состоялось в Норидже, а сама брачная церемония проводилась в Экснинге. Это было во всех отношениях роскошное празднество, на котором присутствовали несколько епископов и аббатов, многие сторонники обоих графов и, в частности, бретонцы — держатели поместий в Восточной Англии. Свадьбу справили, пока король был далеко, в Нормандии. «Затем они затеяли сговор с одобрения многих», — пишет Иоанн Вустерский.

Заключив свой союз, графы принялись «придумывать, как они прогонят своего лорда из его королевства», советуясь друг с другом, как лучше это устроить.[333]

До сих пор остается неясным, что подвигло графов на подобные крайние меры. Мотивы, приписываемые им в то время, представляются несоразмерными. Возможно, дело было в хвастливом высокомерии двух молодых и могущественных мужчин, чье тщеславие разжигала лесть их приближенных. Ордерик Виталий, вкладывая свои соображения в уста действующих лиц (как было принято у средневековых авторов), заставляет графов всячески подчеркивать незаконнорожденность Вильгельма и говорить, что его смещение будет угодно Господу. Далее они утверждают, что король — «выродок», ограбивший Вильгельма де Мортена, отравивший графа Готье Мантского и его жену Бьоту, а также графа Конана Бретонского, и бесчестно захвативший Англию, где он притесняет или безжалостно изгоняет истинных наследников земель. И самое главное, он наградил тех, кто завоевал для него победу, меньше, чем они того заслуживали, и роздал раненным в битвах бесплодные земли, опустошенные войной.[334]

Поэтому якобы, говорили графы, «вся страна ненавидит его и будет рада его смерти». Момент как нельзя лучше подходил для действий: король с войском находился на континенте, его внимание занимали мятежи и семейные раздоры. Некоторые из присутствовавших думали, а возможно и надеялись, что Вильгельм больше не вернется в Англию. «Англичане, — говорили они, — мирный народ, любящий скорее пиры, чем войны, но они, без сомнений, захотят отомстить!» Нормандцы обратились к графу Вальтеофу, рассчитывая, что он сможет поднять англичан — его участие должно было придать заговору видимость справедливой мести за завоевание страны.

Вальтеофу предложили следующее: один из троих, Вальтеоф, Рожер или Ральф, станет королем, другие двое станут его приближенными, получив столько же власти, сколько имели могущественные эрлы времен короля Эдуарда; они образуют триумвират и будут совместно править страной. Кто именно из них будет носить корону, не уточнялось. Возможно, Вальтеоф полагал, что англичане не захотят видеть над собой еще одного короля-нормандца, и рассчитывал, что корона достанется ему. Уильям Мальмсберийский утверждал, что Вальтеоф воспротивился этому плану и настаивал на своей верности Вильгельму, из чего можно сделать вывод, что он не пренебрег должными мерами предосторожности, чтобы скрыть соучастие в заговоре. В конце концов, он был графом и мужем королевской племянницы Юдиты. Вальтеоф якобы заявил двум графом, что не нарушит клятвы верности королю, а также, что англичанин, виновный в измене, может, согласно английским законам, остаться без головы, и потому он рискует более, нежели они.[335]

Маловероятно, чтобы он ответил графам что-либо подобное. В противном случае они бы точно не отпустили его, чтобы он не открыл другим всё известное ему о заговоре. Но такие аргументы, наверное, он позднее приводил в свою защиту. В действительности Вальтеоф, скорее всего (что подтверждают и дальнейшие события), согласился с планом графов под влиянием минуты, а потом испугался и, как пишет Иоанн Вустерский, раскаялся. Однако пока Вальтеоф принимал участие в заговоре, он вполне мог внести в его осуществление весомый вклад. Помимо того, что граф Ральф сумел привлечь на свою сторону большинство бретонских сеньоров в восточной части Англии, заговорщики, возможно по предложению Вальтеофа (чье имя придавало всему предприятию должный вес), отправили гонцов в Данию, ища поддержки у датского короля.

Когда двое графов разъехались в свои владения — Рожер в Херефорд, а Ральф в Норидж — для подготовки мятежа, Вальтеоф отправился к архиепископу Ланфранку и чистосердечно покаялся во всем. Заговорщики тем временем перешли к действиям. Вальтеоф обратился к Ланфранку как к духовному лицу и как к своему светскому сеньору, поскольку архиепископ в отсутствие короля был регентом Англии. Эрл сознался Ланфранку, что дал незаконную клятву бунтовщикам, и просил освободить его от этой клятвы. В качестве епитимьи Ланфранк велел ему отправиться к королю и признаться тому во всем.[336] Вальтеоф поехал в Нормандию, захватив с собой богатые дары, которыми он надеялся умерить королевский гнев.

Король Вильгельм сделал вид, что удовлетворен признанием Вальтеофа, и потребовал лишь, чтобы тот оставался с ними в Нормандии, пока он сам не решит возвратиться в свое королевство. В тот момент он не наказал Вальтеофа и оставил его на свободе, хотя, вне всякого сомнения, запретил ему любые сношения с графами.

Неизвестно, попытался ли архиепископ Ланфранк принять какие-то меры в отношении графа Ральфа; возможно, и нет, поскольку, по всей видимости, питал глубокое презрение к бретонцам. Но в составе его переписки сохранились три письма, адресованные графу Рожеру.[337] В первом Ланфранк порицал своего адресата за неверность королю и обвинял в незаконном вторжении на королевские земли и земли других баронов. Архиепископ настаивал: «Помни заветы твоего отца, отступись от своих ошибок. Приди ко мне и прими мое отеческое наставление». Не дождавшись приезда графа, Ланфранк пригрозил ему отлучением, если тот не исполнит повеление. «Я не избавлю тебя от анафемы, если ты не станешь искать милосердия моего повелителя короля и не дашь сатисфакции ему и его людям за свои бесчинства».

По-видимому, граф незаконно захватил несколько замков, поскольку в следующем письме есть такие строки: «Наш повелитель, король английского народа, приветствует тебя и твоих людей как своих преданных вассалов, к которым он питает великое доверие, и повелевает нам (т. е. Ланфранку) заботиться о его замках, чтобы они — избави Бог! — не оказались в руках его врагов». Архиепископ побуждает Рожера проявить «честность в этом деле» и «поступить, как подобает верному вассалу».

Графу Рожеру вновь поставили в пример его отца Вильгельма, человека благоразумного и доброжелательного, «который не допускал на своей земле ни клятвопреступлений, ни обмана». Архиепископ писал Рожеру Херефорду, что он должен образумиться и «прийти к нему [Ланфранку]». Далее он указывал, что король запретил всем своим шерифам рассматривать судебные дела во владениях Рожера, пока сам он, Вильгельм, не вернется в Англию, чтобы иметь возможность лично присутствовать при рассмотрении тяжбы между графом и шерифами. Третье письмо Ланфранка составлено в менее сдержанных выражениях.

«Наущения дьявола и советы грешников побудили тебя к действиям, которые нельзя тебе было затевать ни при каких обстоятельствах… поэтому я проклял и отлучил от церкви тебя и всех твоих приспешников… запрещаю тебе приближаться к освященной земле церкви и находиться в обществе христиан».

Но письма архиепископа не оказали ни малейшего воздействия на Рожера, который был на удивление горд и упрям. Он отправился к Северну, намереваясь пересечь его и соединиться с войсками графа Ральфа, который двигался от Нориджа. Похоже, графы собирались изолировать север Англии, подведя свои войска с востока и запада, но архиепископ Ланфранк предугадал их намерения и повелел двум отрядам баронов остановить продвижение бунтовщиков. К разочарованию мятежников, их не поддержали ни англичане, ни francigenae — смешанное население из французов и нормандцев.

Граф Ральф прошел через Норфолк в Кембриджшир и двинулся к Уоддону, одному из своих собственных маноров в нескольких милях от Кембриджа. Отступив перед его напором, местные королевские юстициарии, Вильгельм де Варенн из Касл-Акра и Ричард Фиц-Гилберт из Клэра, тщетно взывали о помощи. Участие этих двух нормандцев, находившихся при короле Вильгельме во время осады Или, возможно, объясняет тамошнюю легенду, что некоторые мятежники с Или, или даже сам Херевард Изгнанник, принимали участие в восстании 1075 года.

Несмотря на военную угрозу со стороны двух графов, архиепископ Ланфранк писал Вильгельму, умоляя его доверить это дело его верным вассалам в Англии. Поражает льстивый тон этого письма: «Вновь увидеть вас было бы для нас великой радостью, как если бы сам посланец Божий явился к нам. Однако не спешите пересекать море, ибо вы нанесли бы нам тяжкую обиду, если бы посчитали себя обязанным прийти к нам на помощь в усмирении этих клятвопреступников и разбойников».[338]

Тем временем граф Рожер, наступая со стороны Херефорда, столкнулся с сопротивлением людей короля — епископа Вульфстана Вустерского и аббата Этельви Ившемского, которых поддерживали Урс Д'Абито, шериф Вустершира, и барон Готье де Ласи; совместными усилиями они не дали Рожеру пересечь Северн. После этого они атаковали графа, и очень скоро тот оказался в плену. Судя по всему, многие люди в войске Рожера не пожелали биться за него.

В Кембриджшире сторонники короля спешили на помощь двум юстициариям; епископы Одо из Байё и Жоффруа Кутанский, а также Роберт Мале, приведя с собой своих воинов и замковые гарнизоны, напали на Ральфа в местности, называвшейся Фагадуна, и после непродолжительной стычки граф поспешно отступил. Как радостно сообщал Вильгельму архиепископ Ланфранк, Ральфа преследовали до самого Нориджа. Архиепископ писал королю, что мятежный граф скоро будет либо схвачен, либо изгнан за пределы Англии. Он надеялся поймать беглеца — живым или мертвым. Всех пленных, захваченных в этих сражениях, подвергали жестокому наказанию, отрубая им правую ступню.

Ральф сумел добраться до своего замка в Норидже, но не осмелился остаться там, чтобы попытаться выдержать осаду. После того как замок окружили триста воинов, из числа сторонников короля, с осадными орудиями, он отправился в Данию, оставив удерживать замок свою жену Эмму, женщину во всех отношениях достойную уважения (в ней текла кровь Фиц-Осбернов).

Эмма продержалась три месяца, пока ей не предложили достойные условия сдачи. За это время ее муж не только достиг Дании, но и успел вернуться в свою вотчину в Доле, в Бретани. Возможно, бароны не желали или стеснялись воевать с женщиной. Архиепископ Ланфранк извещал короля Вильгельма: «Нориджский замок пал! Его защитники согласились покинуть Англию в сорок дней. Сам замок заняли Жоффруа Кутанский, Вильгельм да Варенн и Роберт Мале. Благодарение Богу, во всей Англии больше не слышно шума битвы!» Архиепископ благоразумно позабыл упомянуть, что замок удерживала Эмма: Вильгельма наверняка неприятно поразило бы, что против него сражалась дочь Вильгельма Фиц-Осберна. Таким образом, Ланфранк и бароны подавили это восстание, а англичане проявили лояльность к нормандскому королю и отказались поддержать бунтовщиков. Стало ясно, что баронам, решившим подняться против власти короля, не стоит на них рассчитывать. Слишком многие области Англии обезлюдели, и у оставшихся не было ни сил, ни желания сопротивляться.

Архиепископ ликовал по поводу поражения восстания. «Слава в вышних Богу, — писал он Вильгельму, — по чьей милости ваше королевство очищено от бретонского отребья!» Бретонцам гарантировали безопасность, если они покинут страну в течение сорока дней; наемники из войска Ральфа получили охранные грамоты всего лишь на тридцать дней. Епископ Жоффруа и его соратники заняли замок и поставили в нем гарнизон из собственных людей. Эмма воспользовалась полученной охранной грамотой, чтобы отправиться в Бретань, где воссоединилась со своим мужем.

Архиепископ Ланфранк и верные королю бароны держались начеку, ожидая прибытия датчан (о котором Ланфранка, возможно, предупредил Вальтеоф). Епископу Вальхеру Даремскому было приказано подготовить Даремский замок к обороне. Ланфранк сообщил ему, что «датчане вправду выступили, как сказал нам король». Датчане, пришедшие слишком поздно для участия в восстании, прибыли на двухстах кораблях под предводительством сына короля Свейна Эстридсена Кнута и ярла Хакона. Не осмелившись вступить в бой с королевскими людьми, они двинулись, как нередко делали раньше, к Йорку и там снова «ворвались в собор святого Петра и взяли много добра, и с тем ушли». Затем они поплыли во Фландрию, где продали награбленное. Нет никаких сообщений о битвах или захватах замков, во время их пребывания в Англии. Ярл Хакон и его воины погибли какое-то время спустя и не вернулись из этого похода, но подробностей их гибели не известны. Некоторые полагают, что Хакон был сыном эрла Свейна, старшего брата Гарольда, бывшим заложником Вильгельма, но это имя было широко распространено среди скандинавов, и никаких доказательств родства между ним и семейством Годвине нет. Что до Кнута, то он позднее женился на дочери графа Роберта Фризского и в свое время наследовал своему брату Харальду, сыну Свейна Эстридсена, ставшему королем Дании в 1076-м, после смерти отца.

Король Вильгельм оторвался на время от нормандских дел и ненадолго возвратился в Англию. Он сделал это лишь тогда, когда Ланфранк уверил его, что мир в стране полностью восстановлен, а предводители бретонцев высланы из страны. Король привез с собой эрла Вальтеофа и посадил его под арест. Вальтеоф оказался в тюрьме (в тексте использовано заимствованное слово prisun, для понятия, которое было новшеством в тогдашней Англии). Граф Рожер тоже оказался в темнице. Причиной подобных мер являлась угроза со стороны датчан. Король в ожидании Рождества находился в Вестминстере; он также приказал перевезти туда тело королевы Эдиты, умершей за семь дней до праздника (18 декабря) в Винчестере. Ее с большими почестями похоронили рядом с ее мужем, королем Эдуардом.

Далее Вильгельм занялся теми, кто, будучи так или иначе причастны к восстанию, всё еще находился в Англии. Все бретонцы, которые присутствовали на злополучной свадьбе, понесли суровое наказание и лишились своих земель. Как сказано в Англосаксонской хронике, они были fordyde:

«Кого ослепили, Кого прогнали, Кого осрамили. Так король Вильгельм расплатился с предателями».[339]

После этого король созвал совет и устроил суд над тремя бунтовщиками. Несмотря на отсутствие, обвинили и графа Ральфа. Его формально объявили вне закона и приговорили к конфискации всех английских владений, заклеймив как «человека, противного всякому добру». Его люди, особенно те, кто гулял на том брачном пире (если они не успели покинуть Англию), были публично подвергнуты различным унижениям и изувечены, — главным образом потому, что король Вильгельм не мог добраться до мятежного графа.

Граф Рожер, обвиненный в предательстве, не смог ничего сказать в свою защиту; его лишили титула и всех земель и приговорили к пожизненному заточению. Новый граф назначен не был, и графство Херефорд прекратило свое существование. Графа Рожера осудили «по нормандским законам».[340]

Ситуация с Вальтеофом была сложнее. Он пытался загладить свою вину добровольным признанием, сделанным Ланфранку, и вызывавшим доверие раскаянием. Снисхождение, проявленное Вильгельмом по отношению к нему в Нормандии, вероятно, обнадежило Вальтеофа. К сожалению, у него имелось много врагов среди нормандцев, и даже его жена Юдита потребовала расправы.

Она обвинила мужа в поддержке заговора и подготовке восстания, несмотря на то что Вальтеоф не принимал в мятеже активного участия. В свое оправдание Вальтеоф заявил, что он не соглашался ни на какие злодеяния. Ордерик Виталий, рассказывая о действиях Юдиты, употребляет латинское слово deferre — «возводить обвинение», которое часто использовали римские историки для описания доносов властям. Но никакие доводы Вальтеофу не помогли, возможно, из-за клятвы, которую он дал по требованию заговорщиков, хотя и против своего желания; тот факт, что он признался архиепископу Ланфранку и тем самым эту клятву нарушил, судя по всему, служил лишь отягчающим обстоятельством. Однако совет не сумел прийти сразу к определенному решению, и Вальтеофа отправили назад, в Винчестерскую тюрьму.

Король Вильгельм получил возможность перераспределить земли графа Рожера, а также графа Ральфа и его бретонцев. Кроме того, в распоряжении короля оказались владения королевы Эдиты. Они включали в себя земли в Стэнфорд-Реджисе, в Херефордшире, монастырь Леоминстер с относящимися к нему поместьями Уэстхайд, Лейнтхолл, Шобдон, Орлтон и Сток, а также Мартли в Вустершире. Их дополняли маноры в Гэмпшире — в Ансти, Грейтхэме, Сэлборне, Аптоне и Вуттоне. За счет этих земель король обогатил своих сторонников: так, к примеру, Ральф де Тони получил два манора королевы Эдиты, а земли в Норфолке достались Рожеру Биго. Но основная часть земель вошла в королевский домен, укрепив и обогатив английскую монархию.

Из нормандских земель Вильгельма Фиц-Осберна, перешедших к его сыну «графу Рожеру», часть досталась королю, а остальными он вознаградил верных ему людей. Так, Альвреду из Мальборо был передан замок Эвиас-Гарольд, реконструированный и укрепленный ранее Вильгельмом Фиц-Осберном. Король Вильгельм подтвердил земельные дарения, сделанные графом, и отдал ему также земли и замок Ральфа де Берне. Из сторонников графа Роджера лишь немногие названы в источниках поименно — похоже, что большая часть его вассалов не хотела принимать участия в мятеже. С определенностью можно указать лишь шестерых: Ральфа де Берне, бывшего при графе Вильгельме шерифом Херефордшира, Эона Бретонца и Турстена Фламандца, а также троих мелких вассалов, державших небольшие поместья близ Монмута. Землей Турстена в Даунтон-он-Роке в 1086 году владел Рожер де Ласи, сын Готье де Ласи, помогавшего подавить восстание. Сам Готье де Ласи получил земли Эона Бретонца в Стрите и Кингс-Пайоне. Земли в Моннингтоне, незаконно захваченные Ральфом де Берне, перешли Альвреду из Мальборо. Альвредд'Эпень получил семь городов в Уэльсе, которые ранее относились к владениям графа Вильгельма Фиц-Осберна и его сына.

Большая часть конфискованных земель осталась у короля. Ему достались земли Фиц-Осберна в Глостершире, имение в Тьюксбери, относившееся к замку в Хэнли, обширные владения в Фортхэмптоне, Даймоке, Арлингтоне, Бекфорде, Токингтоне, Хэмпстеде и Шенингтоне. Граф Вильгельм отдавал десятину с земли в Аштон-андер-Хилле монастырю Кормей, но Вильгельм забрал эту землю, поскольку суд графства засвидетельствовал, что граф так и не представил им письменной дарственной от короля.[341]

В свое время граф Вильгельм Фиц-Осберн обладал огромным могуществом, о чем свидетельствует тот факт, что ему принадлежало не менее пяти замков. Он построил замки в Чепстоу (Эстриг-Ойл), Клиффорде и Уигморе и укрепил Эвиас-Гарольд, превратив его в мощную крепость, контролирующую все пути в сторону Черных гор. Кроме того, он построил замок на острове Уайт — во время похода, который он предпринял по собственной инициативе во время завоевания Англии. Постоянное соседство земель графа с владениями королевы Эдиты наводит на мысль, что на него была возложена обязанность присматривать за тем, чтобы эти территории не превратились в логово мятежников. Сын Фиц-Осберна, граф Рожер, наследовал отцу в 1071 году, после того как тот погиб в битве при Касселе. Ордерик Виталий так комментирует смерть графа: «Где теперь Вильгельм Фиц-Осберн, наместник короля, граф Херефорда, сенешаль Нормандии и Англии? Он, бывший первым и величайшим притеснителем англичан, из-за своего честолюбия и алчности разжегший пагубную войну, в которой погибли многие тысячи людей? Он встретил свою судьбу и получил по заслугам. Он, стольких поразивший своим мечом, сам пал от меча, а после его смерти бес раздора внушил его сыну и зятю мысль поднять мятеж против своего короля и родича».

Далее Ордерик переходит к описанию падения дома Фиц-Осберна, особо подчеркивая то, что граф Рожер не оставил наследников: «Воистину слава мирская блекнет и вянет, подобно цветам в траве. Она иссякает и рассеивается, словно дым… род Фиц-Осберна искоренен в Англии, и более нет в ней уголка, где его родичи могли бы преклонить голову».

Биография графа Ральфа выглядит еще более подозрительной. Считается, что в 1064 году он поддерживал графа Конана Бретонского в его противоборстве с герцогом, а то, что он прибыл в Англию лишь после окончания завоевания, известно достоверно. Это произошло в 1070 году или немного позднее, уже после смерти его отца, Ральфа Конюшего. Падение графа Ральфа привело к падению его брата Ардуэна. Он и другие были смещены вскоре после 1076 года; судя по сведениям в «Книге Страшного суда», королевский домен в 1076-м увеличился гораздо существеннее, нежели в 1066-м. О том, за счет чего это происходило, свидетельствуют записи такого рода: «Земли графа Ральфа, которыми управляет от имени короля Годрик Сенешаль в Саффолке». На тех же условиях Годрик держал земли в Норфолке. Ранее он был управляющим Ральфа, а теперь стал сенешалем короля. Земли, которыми прежде владели эрл Гюрт и архиепископ Стиганд, прошли через руки Ральфа, а теперь, после его падения, были перераспределены.

Несколько тэнов, таких как англичанин Витгар, сын Эльфрика, и Финн Датчанин, которые сумели сохранить свои владения после 1066 года, как сообщается, принимали участие в восстании и теперь лишились собственности. Та же участь постигла Фатира, тэна короля Эдуарда, жившего в Норфолке. Таким образом, владельцы обширных поместий в Восточной Англии далеко не во всех случаях получали их в результате завоевания, во многих случаях точкой отсчета служат мятежи и восстания 1069–1070 и 1075 годов.

В «Малой книге» «Книги Страшного суда» в ста двадцати записях использовано слово forfeited — «конфисковано», и многие из них отражают последствия восстания 1075 года. Из этих записей двадцать шесть относятся к конфискации целой «сотни», бурга (borough) или иммунитета. Вторая группа, включающая примерно семь записей, представляет результаты конкретных судебных разбирательств. Остальные восемьдесят семь относятся именно к 1075 году. В 93 % случаев речь в них идет о конфискации имущества конкретного лица; более 90 % касаются имущества самого графа Ральфа, а в остальных речь идет о собственности его брата Ардуэна, Готье из Доля, Амфруа из Сент-Омера (в Бретани), Лизуа де Мутье и Витгара, сына Эльфрика.

«Большая книга» содержит куда меньше упоминаний о графе Ральфе, возможно из-за способа сведения воедино полученной в ходе переписи информации. Две записи из раздела Хартфордшира упоминают Ральфа, говоря, что земля была получена «после изъятия ее у Ральфа» и «не в тот же день, когда он ее лишился». Одна запись в кембриджширском разделе говорит, что граф Ральф лишился поместья, «потому что нанес обиду королю».

Сам же Ральф, живя в Бретани, процветал и в конце концов стал крестоносцем; он и его жена Эмма умерли по пути в Иерусалим. Граф Рожер провел остаток своих дней в тюрьме, не уставая проклинать и поносить короля. Как-то раз, желая сделать красивый жест, к которым он порой был склонен, Вильгельм (зная, что зима выдалась особенно суровой) послал графу Рожеру щедрый рождественский подарок — шелковую одежду и меха. Но граф лишь свалил их в кучу в центре комнаты и поджег.

Узнав об этом, король Вильгельм сказал: «Этот человек, который так презирает меня, слишком горд. Клянусь славой Господней! Он не выйдет из темницы, покуда я жив». Рожер был освобожден из-под стражи по приказу Вильгельма, отданному на смертном одре; но сын Завоевателя, король Вильгельм Рыжий, вскоре вновь его арестовал, и в итоге граф скончался в темнице.

Эрл Вальтеоф провел в заточении всю зиму и весну 1076 года, предаваясь покаянию. Вероятно, он каялся во всех своих многочисленных грехах, включая убийство сыновей Карли.

Каждый день он перечитывал по памяти всю псалтырь, которую знал наизусть. Архиепископ Ланфранк свидетельствовал о непричастности ко всем приписанным ему преступлениям и о его глубоком раскаянии. Но нормандские бароны боялись его отпустить и жаждали заполучить принадлежавшие ему земли и титулы. Король Вильгельм прибыл в Англию на Пасху, 1 апреля 1076 года, чтобы присутствовать на совете, созванном Ланфранком в Винчестере; возможно, он еще оставался в Англии и даже в Винчестере, когда состоялась казнь Вальтеофа. Именно тогда он позволил епископу Вальхеру Даремскому получить в свое распоряжение графство Нортумбрия в том виде, в каком оно существовало при эрле Вальтеофе, так что Дарем фактически стал палатинатом.

Дело Вальтеофа разбиралось вновь на Пятидесятницу, 15 мая 1076 года. На сей раз его по английским законам приговорили к смерти за то, что он прислушался к речам людей, замышлявших убить короля, и не сразу открыл королю заговор. Такая мера наказания была беспрецедентным случаем и для Англии, и для Нормандии. У нас нет свидетельств, что король Вильгельм когда-либо выносил подобный приговор кому-либо другому: он обычно отправлял преступников в изгнание или бросал их в темницу, хотя любил прибегать и к увечью (которое обычно приводило к смерти). Но эрл Вальтеоф был англичанином, и, как полагали многие, его следовало судить по английским законам. Стали искать прецеденты, начиная со времен короля Альфреда и кончая законами Кнута. В частности, в законах короля Этельреда значилось: «Если кто-то злоумышляет против короля, он будет казнен, если не сможет снять с себя обвинение, поклявшись самой торжественной клятвой, какую определят для него». В другом месте к этому пункту добавлено: «если его злой умысел доказан; если же он может оправдать себя, пусть сделает это, поклявшись торжественной клятвой, или пройдет тройную ордалию».[342] За неимением лиц, которые могли бы принести клятву в подтверждение его слов, Вальтеоф не мог оправдаться и потому был приговорен к смерти.

Осуждение Вальтеофа отражает традиционное для англичан отношение к измене: «Нет предательства большего, чем человеку лишить своего лорда жизни или прогнать его с его земли».[343]

Тридцать первого мая 1076 года, в день святой Петронеллы, приговор был приведен в исполнение. Эрла Вальтеофа доставили к месту казни рано утром, на случай, если жители Винчестера попытаются вмешаться. Его отвезли на холм за стенами города (там позднее будет построена церковь Сент-Джайлс). Он был одет, как подобает английскому эрлу, и, прибыв на место, раздал дары и пожертвования бедным клирикам и прочим собравшимся. Затем он преклонил колена и молился, обливаясь слезами раскаяния, пока его не прервал палач, сказавший: «Встань, мы должны исполнить волю нашего повелителя». На что Вальтеоф ответил: «Подожди еще, дай мне хоть минуту, чтобы прочесть "Отче наш" за себя и за тебя».

Ему дали время; он почти закончил, когда при словах «не введи нас во искушение» палач обрушил на него меч. Свидетели позже подтвердили, что слышали, как отрубленная голова произнесла: «но избави нас от лукавого».

Тело эрла поначалу похоронили на месте казни. Винчестерцы, услышав о смерти Вальтеофа, очень о нем горевали. Но это было еще не все. Жители Винчестера восприняли его смерть как мученичество, и история о том, как он с христианским смирением встретил свой конец, разлетелась по стране и в конце концов достигла монастыря Кроуленд в Линкольншире, куда тело Вальтеофа было доставлено для более подобающего погребения. Эрл был покровителем монастыря, так что обитель святого Гутлака являлась достойным местом для его вечного упокоения. Как часто случалось в XI веке, особенно с учетом обстоятельств смерти эрла, пошли слухи о чудесах, происходящих на его могиле. Большинство преданий появилось в Кроуленде. Культ Вальтеофа возник и в аббатстве Ромеи близ Винчестера, где монахини стали почитать его как святого.

Англичане, особенно скандинавского происхождения, в течение столетий продолжали считать Вальтеофа святым, история его мученической смерти достигла Скандинавии, и Снорри Стурлусон включил ее в свой «Круг земной». Однако воспевший Вальтеофа скальд Торкель Скалласон пел не о его святости, а о воинских доблестях. Он рассказывал, как эрл однажды сжег в лесу сотню нормандцев (по словам скальда, после битвы при Гастингсе, но более вероятно, что в Йорке, во время восстания 1069 года). Он сочинил поэму об эрле, дошедшую до наших дней.[344]

С 1062 по 1086 год настоятелем монастыря Кроуленд был Ульфкютель, с которым Херевард рассорился незадолго до своего изгнания. Эрл Вальтеоф даровал монастырю имение в Варнаке, в котором добывали строительный камень, что позволило Ульфкютелю перестроить Кроулендскую церковь. Полагают, что графиня Юдита, возможно ужаснувшись последствиям своих поступков, убедила короля Вильгельма, чтобы он позволил перевезти тело эрла в Кроуленд, что и было сделано 15 июня, спустя две недели после казни. Затем останки Вальтеофа похоронили в здании капитула. В конечном счете, в конце декабря 1086 года Ланфранк сместил аббата Ульфкютеля — просто потому, что тот был англичанином, хотя утверждается, что его обвиняли в суеверии и идолопоклонстве, возможно подразумевая, что он позволил развиться культу святого Вальтеофа. Нормандцы не могли допустить, чтобы эрла считали святым.

Кроулендское предание гласит, что Иво Тайбуа, шериф Линкольншира, подал жалобу на Ульфкютеля в 1076 году, хотя, вероятнее всего, это случилось в 1086-м. Возможно, это чистый вымысел, относящийся ко времени настоятеля Ингульфа (1086–1109 гг.). Именно Ингульф во второй раз перенес тело Вальтеофа: на сей раз эрл упокоился, как подобает благодетелю аббатства, возле главного алтаря. Известия о чудесах на его могиле относятся уже к XII веку. Многое из того, что мы знаем о смерти эрла и судьбе его останков, рассказано Ордериком Виталием, который посетил Кроуленд и другие фенлендские обители во времена настоятеля Жоффруа (1109–1124 гг.); повествование о гибели Вальтеофа Ордерик облек в стихотворную форму. Почитание казненного эрла можно истолковать как свидетельство недовольства англичан нормандским правлением.[345]

Последствия восстания и наказаний, понесенных мятежными бретонцами, зафиксированы в «Книге Страшного суда». Ордерик высказывается о причинах восстания довольно туманно, но вполне возможно, что в источниках сообщается далеко не все. Датчане под предводительством Кнута, сына Свейна Эстридсена, пришли к берегам Нортумбрии с флотом из двухсот кораблей (на которых могли прибыть в Англию 10 или даже 12 тысяч человек), но так как север страны практически вымер, а выжившие были запуганы, поддержки датское вторжение не получило. Трудно сказать, какой оборот могло бы принять дело, если бы датчане прибыли раньше и вмешались в ход событий. Возможно также, что к «мятежу трех графов» приложил руку король Франции Филипп, который был явно доволен тем, что граф Ральф сумел бежать в свой замок в Доле. Когда в 1076 году король Вильгельм осадил Доль, Филипп пришел на помощь Ральфу и отбросил войска Вильгельма. Нормандцы понесли тяжелые потери в людях и лошадях и лишились немалых богатств. Графу Ральфу помогли не только воины Филиппа, он также получил поддержку от графа Анжу Фулька Глотки.

Вполне возможно, что враждебность графа Ральфа объяснялась нелюбовью бретонцев к Нормандии. Ральф унаследовал бретонские земли отца и естественным образом стал предводителем всех бретонцев, прибывших в Англию в 1066 году вместе с герцогом Вильгельмом. Баронство Гаэль располагалось к западу и северо-западу от Ренна и включало в себя Монфор и Монтобан-де-Бретань. Когда Ральф планировал мятеж и предложил (или, по крайней мере, согласился) позвать на помощь датчан, его сородичи в Бретани готовили восстание против графа Оэля или, возможно, набег на Нормандию. В таком случае обращение к датчанам выглядит более логичным и придает мятежу большее значение, что объясняет, почему король приказал Ланфранку привести в боевую готовность нормандские гарнизоны на восточном побережье Англии. По сути, Ральф принимал участие в борьбе, которую бретонцы вели на континенте, и это позволяет предположить, что в случае успеха мятежа король Вильгельм столкнулся бы с угрозой со стороны враждебного государства, лежащего к западу от Нормандии. По крайней мере, в 1076 году Ральф объединился с Жоффруа Граноном, внебрачным сыном графа Алена III, чьей военной базой были земли вокруг Доля, и напал на Оэля; Ральф удержал Доль с помощью анжуйцев. Поражение, нанесенное Вильгельму Филиппом, первое за двадцать лет, отчасти свело на нет результаты успешного подавления восстания в Англии. Ральф сохранил свою власть в Бретани, и Вильгельм не смог помешать Филиппу занять Вексен, лежавший между Нормандией и Иль-де-Франсом.

Граф Фульк Глотка в то же время напал на Мэн, выступив против Жана де ла Флеша; в результате во время перемирия в Бланшланде в 1077 году было подписано соглашение между королем Вильгельмом и королем Филиппом. Необходимость поддерживать свою власть в Англии затрудняла борьбу Вильгельма против французского короля до самого конца его правления. Падение графа Рожера имело и побочный эффект. Оно побудило Вильгельма де Бретейля, старшего брата Рожера, присоединиться к сыну короля Вильгельма Роберту Куртгёзу в его мятеже против отца. В каком-то смысле восстание трех графов отражало общую атмосферу недовольства среди сыновей первого поколения нормандцев в Англии.

Конфискации затронули не только бретонцев. Фламандцы, владевшие землями на севере страны, также оказались оттеснены нормандцами, и Гербод, первый граф Честерский, предпочел вернуться во Фландрию. Сама Фландрия, следом за Бретанью, стала относиться к Англии и Нормандии с крайней враждебностью. Среди лишившихся былого влияния бретонских аристократов был граф Бриан Бретонский; в Корнуолле его заменил граф Роберт де Мортен, сводный брат короля.

Общий итог восстания и наказаний, обрушившихся на мятежников, сводился к тому, что нормандцы в Англии заняли главенствующее положение по отношению к представителям прочих народов. Возможно, одним из следствий бунта была проверка деятельности шерифов, проведенная в 1076 или 1077 году специальной комиссией, в которую вошли архиепископ Ланфранк, граф Гильом д'Э и Ричард Фиц-Гилберт.

В результате этой проверки многим шерифам было приказано вернуть захваченные у церкви земли.

Можно сказать, что после поражения «мятежа трех графов» завершилась эпоха нормандского завоевания Англии и началось время правления короля-завоевателя.

Так закончился период завоевания Англии. Король Вильгельм правил ею еще одиннадцать лет и три месяца, считая со дня казни эрла Вальтеофа, 31 мая 1076 года (это был последний акт в драме «мятежа трех графов»), и до дня своей смерти 9 сентября 1087-го.

Созданное им англо-нормандское государство было плодом двойного завоевания: завоевания Роллоном Западной Нейстрии (франкских территорий в Северной Франции) и завоевания герцогом Вильгельмом II Англии. В силу обстоятельств возникновения структура этого государства была значительно более упорядочена, нежели у других королевств, выстраивающихся шаг за шагом из мелких княжеств или монархий, отягощенных, подобно монархии Эдуарда Исповедника, давними и порой запутанными традициями. Возможно, именно поэтому становление англо-нормандского государства долгое время считалось началом формирования современной Британии.

Завоевание произошло в тот самый момент, когда изменившиеся экономические и интеллектуальные условия в Западной Европе привели к осознанию негативных последствий раздробленности общества. Отсюда проистекает значимость того факта, что нормандская монархия, родившаяся из успешной военной кампании, имела в своем распоряжении достаточно образованных людей и отлаженный административный аппарат.

Завоевательная война и жестокое подавление последовавших за ней восстаний убрали со сцены местную знать, и угроза единству государства с этой стороны, казалось, исчезла окончательно. И всё же мысль, что король может эффективно управлять всем своим государством напрямую, была настолько чужда сознанию людей, что король Вильгельм счел необходимым создать несколько административных единиц. Неверность двоих из баронов, управлявших этими единицами, — Ральфа да Гаэля и Рожера де Бретейля, — быстро привела к упразднению двух областей, в результате чего остались только Шрусбери, Честер и Дарем, которые были необходимы для отражения нападения валлийцев и шотландцев. Исчезло даже графство Кентское — после ссоры Вильгельма со сводным братом епископом Одо.

Хотя в Англии власть Вильгельма с тех пор оставалась стабильной, в Нормандии она постоянно оспаривалась. Большую часть последующих одиннадцати лет Вильгельм провел в состоянии войны со своим венценосным соперником, королем Филиппом I Французским, который вышел победителем из кампаний 1076–1078 годов. Это ослабило позиции Вильгельма как герцога Нормандии и поставило пределы росту герцогства. Ордерик Виталий замечает, что после Гастингса Бастарду «никогда более не удавалось обратить в бегство армию противника». Это не удавалось ему и до Гастингса. Кроме того, король Вильгельм рассорился со своим сыном Робертом Куртгёзом, который потребовал для себя суверенной власти над Нормандией и Мэном. Роберта поддержали непокорные нормандские бароны, особенно Вильгельм де Бретейль, брат содержащегося в заточении графа Рожера, и прочие представители нового, набирающего силу поколения.

Враги короля на континенте извлекли максимум пользы из ситуации, и в последовавшей войне король Вильгельм в январе 1079 года потерпел постыдное поражение при Жерберуа. Это была крупнейшая неудача за всю его жизнь; в итоге короля принудили помириться с сыном. После смерти Вильгельма это привело к отделению Нормандии от Англии.

Королю Вильгельму предстояло также перенести отступничество сводного брата, епископа Одо из Байё, в 1082 году и еще одно восстание, поднятое Робертом Куртгёзом в 1083-м. В том же году умерла королева Матильда. Военные действия всё еще шли, когда в сентябре 1087 года скончался сам король.

Таким образом, с 1067 по 1087 год Вильгельм правил в условиях непрекращавшейся войны. Как ни к кому другому, к нему применимы слова «но нет покоя голове в венце». Поражение при Жерберуа побудило короля Шотландии Малькольма нарушить условия Абернетийского договора и напасть на северные области Англии. Вильгельм ответил на это, отправив на север своего сына Роберта с большим войском, велев ему предложить шотландцам выбор: сдаться и снова заключить мир или начать открытую войну.

Король Малькольм, как и в 1072 году, благоразумно предпочел не вступать в битву. Он дошел до Лотиана, но отступил при виде англонормандского войска. Малькольм отправил английскому королю заложников и вновь признал (возможно, на сей раз с большей определенностью), что Шотландия подчиняется Англии. Роберт полностью подтвердил все условия Абернетийского договора и радостно поспешил поведать о своем успехе отцу.

Все надежды англичан освободиться от «норманнского ига» (это выражение принадлежит Ордерику Виталию) растаяли, хотя некоторые продолжали мечтать об этом и надеялись на помощь из Скандинавии, которая так и не пришла.

Хоть Ордерик и не скупится на похвалы Вильгельму (особенно в первой части своего сочинения), он подводит итог его правления в довольно суровом тоне. Он попрекает Вильгельма его внебрачным происхождением; обвиняет его в том, что он устранял врагов с помощью яда, лишал людей наследства без веских на то причин, не гнушался убийством, был алчен, несправедливо разделил богатства, оказавшихся в его руках после завоевания.

Еще более показательно письмо, отправленное в 1080 году епископом Верденским и Трирским Генрихом папе Григорию VII, в котором епископ обвиняет папу в том, что он поддержал Рудольфа Швабского в его борьбе против императора Генриха IV, несмотря на то что Рудольф был повинен в клятвопреступлении, убийствах и прелюбодеянии. Епископ писал, тогда, что оказывал помощь и другим, тем «кто захватывал королевства силой, кто, как тиран, идя к трону по телам убиенных, возложил обагренную кровью корону на свое чело и убийствами, насилием, резней и пытками установил свою власть». Это явное указание на короля Вильгельма.

За девятнадцать лет и один месяц своего правления в Англии Вильгельм провел там в общей сложности лишь семь лет и десять месяцев. С 1072 по 1087 год он практически не появлялся в своем королевстве. Описывая последние минуты жизни Вильгельма, Ордерик вкладывает в его уста речь, представляющую собой, по сути, предсмертную исповедь. Поскольку Ордерик тесно общался со многими из тех, кто присутствовал при последнем вздохе Завоевателя, эти признания, возможно, отражают реальные настроения в окружении короля. В его изложении Вильгельм говорит, что «удостоился высокой чести» королевского титула не «по праву наследства, но вырвал его у клятвопреступника — короля Гарольда — в жестокой схватке, где пролилось много крови», и что он «убийством и изгнанием его приверженцев подчинил Англию своей власти». Вильгельм признает, что он жестоко притеснял англичан и говорит, что обрек на гибель бесчисленное множество людей, особенно в Йоркшире, «посредством голода и меча». «Я напал на северные графства, словно хищный лев, — говорит он, — и стал бесчеловечным губителем многих тысяч, и старых и молодых».

Вильгельм из Пуатье утверждает, что многие тысячи пали в те страшные дни и что отпрыски королевской семьи и знати, «закованные в цепи, брошены в темницы… лишились членов от меча или болезни… или были лишены глаз».

В свете подобных утверждений встает вопрос, как сказались столь значительные потери на общей численности населения Англии. Неизвестно, сколько людей погибло, умерло своей смертью или отправилось в изгнание в ходе нормандского завоевания, однако вследствие этого значительная часть следующего поколения так и не появилась на свет. Подсчеты численности населения в Англии в 1086 году, основанные на оценке количестве людей, упомянутых в «Книге Страшного суда» и дополняющих ее документах, дают цифры от 1,4 до 2,5 миллиона жителей, в зависимости от того, какая часть населения, по мнению данного конкретного исследователя, упомянута и какой коэффициент используется, чтобы учесть, что переписчики вписывали в книгу только главу хозяйства. (По оценке Ф. У. Мэйтленда, в Англии проживал 1 375 000 человек.) Не столь уж невероятно, что без потерь, понесенных страной в ходе завоевания, к 1086 году население Англии достигло бы трех миллионов. Неизвестно, сколько людей жило на болотах, пустошах и холмах; в «Книгу Страшного суда» не вошли наемники и безземельные рыцари. В ней не учтено население Лондона, Винчестера и некоторых других городов, а также не имевшие земли горожане, королевские сержанты, монахи и монахини. Не были переписаны север Англии и часть поселений Йоркшира.

Известно, что административная машина англосаксонского королевства, как показывает недолгое правление короля Гарольда, накануне завоевания функционировала в должном порядке. Затем она оказалась в руках нормандской знати, которая разрушила ее, возможно потому, что не до конца понимала, как она работает.

В любом случае, успех короля Вильгельма может объясняться закономерностью, подмеченной Г. У. К. Дэвисом: страна с хорошо развитой системой правления, такая как Англия XI века, с большим успехом может отразить вооруженное вторжение, нежели хуже организованное королевство, но в случае завоевания над ней легче устанавливается контроль. Это происходит оттого, что в таких странах сложно развернуть успешную партизанскую войну, поскольку эффективное правление в предшествующий период не оставляет простора для реализации этой возможности.

Королю Вильгельму досталась страна, где за местное и центральное управление отвечали умелые люди. Как только епископы, часть настоятелей, герефы согласились поддерживать завоевателей, система скиров и сотен, вкупе с эффективной трансляцией воли монарха посредством письменных указов, обеспечила нормандскому королю возможность установить в должной мере контроль над захваченными территориями. Практически каждый владелец земли в Англии в это время имел над собой господина и был включен в систему правосудия и налогообложения. Каждая деревня входила в определенную «сотню», суд которой собирался ежемесячно; кроме того, существовали суды скиров, которые собирались дважды в год. В распоряжении короля Вильгельма оказалась уникальная система сбора податей, которая позволила ему собирать со всей страны «гельд» на свои нужды и оплату наемного войска.

Единственными регионами, оказавшими сопротивление после Гастингса, оказались пограничные области, где административная система была менее развита, или наименее освоенные края, такие как топи Восточной Англии. Будучи коронован и помазан на царство, Вильгельм мог требовать подчинения от своих «государственных служащих» — епископов, настоятелей и шерифов, и использовать «вымогателей» гельда для сбора нужной ему суммы. Он мог ознакомиться с документами, такими как податные листы, где в точности было указано, сколько гайд или карукат, с которых выплачивается подать, имеется в каждом скире, и с кого он мог требовать уплаты подати.

Вильгельм мог послать своих людей в сопровождении вооруженного эскорта на судебное собрание скира или сотни, снабдив их королевским указом с печатью, чтобы те передали волю короля и собрали для него «гельд». Он впервые воспользовался этой системой уже в январе 1067 года, установив такой размер «гельда», что возмутилась вся страна. Так сама англосаксонская система управления, очутившись в руках нормандцев, стала орудием угнетения.

Вильгельм Незаконнорожденный использовал ее в процессе массового перераспределения земель и передачи их нормандцам. Он захватил владения тех, кто был убит в битвах 1066 года, прежде всего в битве при Гастингсе, а затем стал забирать земли всех, кого можно было обвинить в мятеже, поскольку они сопротивлялись его власти. При этом он пользовался правами коронованной особы и апеллировал к утверждению, что он является законным наследником короля Эдуарда (что автоматически превращало в мятежника каждого, выступавшего против него).

Высшие церковные иерархи, в особенности епископы, многие из которых были чужеземцами по рождению, охотно поддерживали нормандского короля, чтобы сохранить за собой право на земли, принадлежавшие их епархиям. Вильгельм убедил их в своем твердом намерении создать англо-нормандское королевство, где нормандцам и англичанам будет в равной мере обеспечена защита. Но этому не суждено было сбыться, так как Вильгельму, помимо прочего, нужно было удовлетворить алчность «разношерстной команды» авантюристов, которые помогли ему завоевать Англию и которые теперь ожидали за свою помощь достойной награды.

В первые годы правления Завоевателя в стране царил хаос. Многие нормандцы и прочие сторонники короля воспользовались этим, чтобы завладеть обширными поместьями, принесшими им несметные богатства; другие, напротив, жаловались, что им достались выжженная земля и владения, опустошенные голодом и войной. Значительная часть земель была просто захвачена, и лишь немногие нормандские сеньоры обходились без вооруженного эскорта. Мы можем подсчитать ущерб, нанесенный завоеванием нескольким графствам. В Кенте, согласно «Книге Страшного суда», среди землевладельцев осталось очень мало англичан, так как именно на Кент обрушился первый удар нормандского вторжения. Многие тэны Дорсета погибли в битве при Гастингсе, и позднее — во время восстания в Эксетере и военных действий в Монтакьюте. Кембриджшир пострадал от последствий «мятежа трех графов». Шропшир оказался в руках Рожера Монтгомери: материальным потерям местных тэнов сопутствовало серьезное понижение статуса. Подобных примеров можно привести множество. Помимо прочего, «король Вильгельм ввел в Англии обычаи французов и принялся искоренять обычаи англичан», как писали монахи аббатства Бери-Сент-Эдмундс.

Любое сопротивление, даже самое ничтожное, считалось бунтом и вызывало ответное применение силы, а итогом оказывались новые конфискации земель. Большая часть английской знати и воинов была либо убита, либо искалечена, либо изгнана. В этой ситуации организованная борьба с завоевателями стала практически невозможной, восстания, когда они случались, решительно подавлялись.

Еще одним инструментом притеснения сделались замки. Они были меньше, чем прежние англосаксонские «бурги», укрепленные города, но позволяли нескольким сотням хорошо вооруженных людей держать под контролем все окрестное население, как это делает настоящая оккупационная армия. Эта милитаристская составляющая нормандского правления отразилась даже в архитектуре соборов и монастырей, возведенных после завоевания, — построенные из камня, они были увенчаны зубчатыми башнями, подобно замкам, которые и послужили для них образцом. Эти огромные постройки, как и каменные замки, доминировали над окружающим ландшафтом. Подобный воинственный стиль сохранялся и в последующие века: его влияние можно проследить в архитектуре портала церкви Сент-Осит в Эссексе или аббатства Бэттл, а также многих колоколен. Они подчеркнуто контрастировали с английскими церквами, которые, не будучи столь внушительными по размерам, украшались настенными росписями и гобеленами; в них использовались расшитые золотом и серебром облачения и инкрустированные драгоценными камнями сосуды. В отличие от нормандцев, англичане были искусными мастерами, а их женщины славились своими вышивками и золотым шитьем.

Однако в вопросе о законности передачи земель самой надежной гарантией был меч завоевателя.

Аblu Е. The Normans and their histories: propaganda, myth and subversion. Woodbridge. 2001.

Amatus of Montecassino. Storia de Normanni / Ed. V. de Bartholomeis. Rome. 1935.

Anglo-Saxon Chronicles / Transl. M. Swanton. L. 2000.

Anglo-Saxon Chronicles / Transl. G.N. Garmonsway. L. 1955.

Annales Burgo-Spaldenses // Historiae Anglicanae Scriptires / Ed. by J. Sparke. L. 1723.

Bacharach B. S. Some Observations on the military administration of the Norman Conquest // Anglo-Norman Studies. Vol. 8. Woodbridge. 1986. P. 1–27.

Baring F. The Battlefield of Hastings // English Historical Review. Oxford. 1905. Vol. 20. P. 65–70.

Barlow F. Edward the Confessor. L. 1979.

Barlow F. The feudal kingdom of England. L. 1966.

Barlow F. The Life of King Edward whorests at Westminster Attributed to a Monk of Saint-Bertin. Oxford. 1992.

Bates D. William the Conqueror. Tempus. 2004.

Beech G.The participation of Aquitanians in the Conquest of England, 1066–1100 // Anglo-Norman Studies. Vol. 9. 1986. P. 1–24.

Bennet M. Campaigns of the Norman Conquest. Osprey. 2001.

Bernstein D. The blinding of Harold and the meaning of the Bayeux Tapestry // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 1982. Vol. 5. P. 40–64.

Bradbury J. The battle of Hastings. Stroud. 1998.

Brooks N. P., Walker H. E. The authority and Interpretation of the Bayeux Tapestry // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 1978. Vol. 1. P. 1–34.

Brown R. A. English Castles. L. 1954.

Brown R. A. The Normans and the Norman Conquest. Woodbridge. 1969.

Brown R. A. The origins of English Feudalism. L. 1973.

Chambers R. W. England before the Norman Conquest. L. 1928.

Chibnail M. Anglo-Norman England, 1066–1166. Oxford. 1986.

Coulson C. Peaceable power in English castles // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 2000. Vol. 23. P. 69–95.

Cowley H. E. J. Towards an interpretation of the Bayeux Tapetry // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 1986. Vol. 9. P. 49–65.

Davis H. W. C. England Under the Normans and Angevins. L. 1949.

De Bouard AT Guillaume le Conquerant. Paris. 1984.

Domesdaybook // Transl. A. Williams, G.H. Martin. L. 1992.

Douglas D. C. Feudal documents from the Abbey of Bury St Edmunds. Oxford. 1932.

Douglas D. C. Time and the hour. L. 1977.

Douglas D. C. William the Conqueror. L. 1964.

Douglas D. C. Edward the Confessor, Duke William of Normandy and the English Succession // English Historical Review. Oxford. 1953. Vol. 68. P. 526–545.

English Historical Documents / Ed. C. Douglas, D.W. Greenway. Vol. 2. Oxford. 1953.

Fernie E. Saxons, Normans and their buildings // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 1998. Vol. 21. P. 1–10.

Fisher D. V. J. The Anglo-Saxon Age, 400-1042. L. 1973.

Fleming R. Kings and Lords in Conquest England. Cambridge. 1991.

Fletcher R. Blood Feud: murder and revenge in Anglo-Saxon England. L. 2002.

Freeman E. A. History of the Norman Conquest in England. Oxford. 1862. 6 vols.

Garnett G. Conquered England. Oxford. 2007.

Garnett G. Coronation and Propaganda. Some implications of the Norman claim to the throne of England 1066 // Transactions of Royal Historical Society. 5lh ser. Vol. 36. L. 1986. P. 91–116.

Geoffrey Gaimar. Estoire Des Engleis // Church historians of England / Transl. by J. Stevenson. L. 1853.

Gerald of Wales. Journey through Wales and Description of Wales / Transl. L. Thorpe. L. 1978.

Gesta Herewardi // Geoffrey Gaimar. L'Estoire des Engles / Ed. by T. D. Hardy, С. T. Martin. L. 1888. P. 338–404.

Gillingham J. Holding to the rules of War//Anglo-Norman Studies. Vol. 29. Woodbridge. 2007. P. 1–15.

Gillmor С. М. Naval logistics of the cross Channel operation 1066 // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 1984. Vol. 7. P. 105–131.

Hare I. N. The buildings of Battle Abbey // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 1979. Vol. 2. P. 78–95.

Hart C. R. English Charters of Eastern England. Leicester. 1966.

Hart C. R. The Bayeux Tapestry and schools of illumination // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 1998. Vol. 22. P. 117–167.

Hart C. R. The Danelaw. Hambledon Press. 1992.

Harward T. L. Hereward the Saxon patriot. Wisbech. 1896.

Hicks C. Cambridgeshire churches. Stamford. 2007.

Higham N. J. The kingdom of Northumbria, AD 350-1100. Stroud. 1993.

Hill T. The road to Hastings. Tempus. 2005.

Holland T. Millenium. Little, Brown. 2008.

Hollister C. W. Anglo-Saxon military institution on the eve of the Norman Conquest. Oxford. 1962.

Howarth D. 1066: the year of the Conquest. L. 1977.

Hudson J. The abbey of Abingdon, its Chronicle and the Norman Conquest // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 1996. Vol. 19. P. 181–202.

Ingram D. The Hastings Hundreds. The history press. 2008.

Insley C. Where did all the charters go? Anglo-Saxon charters and the new politics of the eleventh century // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 2001. Vol. 24. P. 109–128.

John E. Edward the Confessor and the Norman succession // English Historical Review. Oxford. 1979. Vol. 94. P. 241–267.

John E. Reassessing Anglo-Saxon England. Manchester. 1996.

Jolliffe J. E. A. The constitutional history of Medieval England. L. 1947.

Jones C. The forgotten battle of 1066: Fulford. Tempus. 2007.

Kapelle W. E. The Norman Conquest of the North: the region and its transformation. L. 1979.

Keats-Rowan K. S. B. Domesday descendants. Woodbridge. 2003.

Lawson M. K. The Battle of Hastings 1066. Tempus. 2002.

Lawson M. K. The battle of Hastings. Tempus. 2002.

Le memorial des siecles: XI siecle, les evenements. La Conquete de L'Angleterre par les Normands / Ed. A. Maurois. Paris. 1968.

Liber Eliensis / Ed. by E.O. Blake. L. 1962.

Lindsay J. The Normans and their world. Granada Publishing. 1974.

Lowerre A. G. Why here and not there? The location of early Norman castles in the South-Eastern Midlands // Anglo-Norman Studies Woodbridge. 2007. Vol. 29. P. 121–124.

Lynch М. Scotland. A new history. Pimlico. 1992.

Maddicot J. R. Edward the Confessor return to England in 1041 // English Historical review. Oxford. 2004. Vol. 118. P. 650–666.

Maitland F. W. Domesday book and beyond. Cambridge. 1887. Marsden J. Harald Hardrada: the warrior's way. Stroud. 2007.

Marten L. The impact of rebellion on the Little Domesday // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 2004. Vol. 27. P. 132–150.

Matthew D. J. A. The Norman Conquest. L. 1966.

Mcglynn F. 1066: the year of the tree battles. Pimlico. 1999.

Morton C. Pope Alexander II and the Norman Conquest // Latomus. Vol. 34. Bruxelles. 1975. P. 362–382.

Musset L. The Bayeux Tapestry / Transl. P. Rex. Oxford. 2005.

Neveux F. A brief history of the Normans / Transl. H. Curtis. Constable & Robinson. 2008.

Oleson T. J. Edward the Confessor's promise of the throne to Duke William of Normandy // English Historical Review. Oxford. 1957. Vol. 72. P. 221–228.

Oman Ch. The art of war in the Middle Ages. Vol. 1. 378-1278. L. 1924.

Onslow R. W. A. The Dukes of Normandy and their origin. L. 1945.

Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. 1991.

Owen-Crocker G. R. The Bayeux Tapestry: invisible seams and visible boundaries // Anglo-Saxon England. Cambridge. 2002. Vol. 31. P. 257–283.

Patterson B. R. Harold and William: the battle for England, 1064–1066. The history press. 2004.

Peirce I. Arms, armour and warfare in the eleventh century // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 1986. Vol. 10. 237–257.

Prestwich J. O. Anglo-Norman Feudalism and the problem of continuity // Past and present. L., 1963. Vol. 26. P. 39–57.

Regesta Anglo-Normannorum / Ed. by H.W.C. Davis. Oxford. 1913. Vol. 1.

Rex P. English resistance: the underground war against the Normans. Tempus. 2004.

Rex P. Harold, the last English King. The history press. 2008.

Rex P. Hereward: the last Englishman. Tempus. 2007.

Roffe D. From the gnage to barony: sake and soke, title and tenants-in-chief // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 1989. Vol. 12. P. 157–176.

Roffe D. Hereward the Wake and the Barony of Bourne: a reassessment of the Fenland legend // Lincolnshire History and archaeology. Vol. 29. 1994. P. 7–10.

Round J. H. Studies in peerage anf family history. 1901.

Rowley T. The Norman Heritage, 1066–1200. L. 1983.

Select Charters / Ed. by W. Stubbs. Oxford. 1900.

Short I. The Language of Bayeux Tapestry // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 2000. Vol. 23. P. 267–280.

Stafford P. Unification and Conquest. L. 1989.

Stenton F. M. Anglo-Saxon England. Oxford. 1943.

Stevenson I. P. The late Anglo-saxon Army. Tempus. 2007.

Tetlow E. The enigma of Hastings. N.Y. 1974.

The Chronicle of Hugh Candidus, a monk of Peterborough // Ed. by W. T. Mellows. Oxford. 1949.

The Chronicle of John of Worcester / Ed. by R. R. Darlington, P. McGurk. Oxford. 1995.

The Gesta Normannorum Ducum of William of Juminges, Orderic Vitalis, and Robert ofTorigni / Ed. by E. Van Houts. Oxford. 1992.

The Norman Conquest (antology) / Ed. byR. A. Brown. L. 1989.

The Norman Conquest of Leicestershire // Ed. by C. Phythian-Adams. Leicester. 1986.

Thierry A. The Norman Conquest. L. 1861.2 Vol.

Tilbrook R., Roberts С. V. Norfolk's Churches. Norwich. 1997.

Van Houts E. Gesta Normannorum Ducum: a history without an end // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 1980. Vol. 3. P. 106–118.

Van Houts E. Hereward and Flanders // Anglo-Saxon England. Cambridge. 1999. Vol. 28. P. 201–223.

Van Houts E. Norman Conquet through European Eyes // English Historical Review. Vol. 110. Oxford. 1995. P. 832–853.

Van Houts E. The Ship List of the William the Conqueror // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 1987. Vol. 10. P. 159–180.

Wareham A. Lordsand Communities in Medieval east Anglia. Oxford. 2005.

William of Malmesbury. Gesta Pontificum Anglorum (The history of the English Bishops) / Ed. by M. Winterbottom. Oxford. 2007.

William of Malmesbury. History of English kings // Ed. by D. E. Greenway, B. F. Harvey, M. Lapidge. Oxford. 1999.

Williams A. Some notes and considerations on problems connected with the English Royal succession, 860-1066  // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 1978. Vol. 1. P. 144–167.

Williams A. The English and the Norman Conquest. Woodbridge. 1995.

Williams Brenda, Williams Brian. Secrets of the Bayeux Tapestry. Pitkin Publishing. 2008.

Wood H. H. The Battle of Hastings. Atlantic books. 2008.

Нормандское завоевание было и остается животрепещущей темой для английских историков. В течение столетий отношение к этому важному событию радикальным образом менялось, роли «героев» и «злодеев» в повествованиях о завоевании отдавались разным историческим персонажам. В позднем Средневековье победа Вильгельма расценивалась как залог будущих военных успехов и великих достижений Англии; среди английской аристократии было модно возводить свои родословные к самому Завоевателю или его рыцарям. Однако в XVII веке, а особенно в XIX веке, нормандцев начинают представлять как жестоких губителей традиционной английской свободы, английского правосудия и английской церкви (возродившихся, как утверждалось, только после «славной революции» конца XVII века). Свидетельства источников многократно компоновались и перетолковывались в соответствии с этой концепцией. Блестящим воплощением такого подхода стал фундаментальный многотомный труд Эдварда Фримана (1823–1892) «Нормандское завоевание в Англии», содержащий непревзойденную по своей детальности реконструкцию событий, связанных с завоеванием, созданную на основании всех возможных источников. От великих историков XIX века историография, а в еще большей степени — учебная и научно-популярная литература (не говоря уже о беллетристике) унаследовали также тенденцию «осовременивать» события прошлого, трактовать поступки и мысли исторических лиц в свете знакомых нам политических, дипломатических и культурных реалий. Исследователи XX века декларировали «более взвешенный» подход к нормандскому завоеванию. Одной из его характерных особенностей является стремление рассмотреть происходящее, исходя из представлений и образа действий людей XI века (насколько они могут быть нам известны), а не XIII, XVII, XIX, XX или XXI столетий. Тем не менее, желание осовременить прошлое, приблизить его к читателям, сделать исторических лиц понятными людям XXI века, обладающим собственным историческим опытом, вдохновляет историков на создание новых и новых не вполне академических реконструкций и реинтерпретаций. Хотя подобные работы порой вызывают негативную реакцию у специалистов, не следует забывать о том, что история пишется для людей, а не только для «академиков», ибо, как полагали сами средневековые хронисты, ее суть и задача в том, чтобы служить уроком и примером. Одна из таких книг сейчас перед вами.

Элред из Риво (1110–1167) — настоятель монастыря Риво в Англии, автор многих религиозных и исторических сочинений, в число которых входило «Житие святого Эдуарда, короля и исповедника». Детальное описание всех исторических сочинений англо-нормандского периода можно найти в книге: Мереминский С. Г. Формирование традиции: английское историописание 2-й половины XI — 1-й половины XII веков. М. 2012.

Ср. Пс. 7:13. «Если кто не обращается, Он изощряет свой меч, напрягает лук свой и направляет его, приготовляет для него сосуды смерти, стрелы свои делает палящими».

Гобелен из Байе. Эпизод 38.

Вильгельм из Пуатье (1020–1090) — нормандский хронист, горячий поклонник и панегирист Вильгельма Завоевателя. Согласно сведениям, сообщаемым Ордериком Виталием (1075–1142), использовавшим сочинение Вильгельма при создании своей «Церковной истории», Вильгельм родился в знатной нормандской семье в Ле Про; в юности он обучался военному делу, однако потом избрал церковную карьеру — стал сначала капелланом герцога Вильгельма, а потом — архидиаконом Лизьё. О последних годах его жизни мы ничего не знаем, кроме туманных утверждений Ордерика, что он удалился в монастырь, чтобы посвятить все свое время ученым занятиям. Главный и единственный дошедший до нас труд Вильгельма из Пуатье — Gesta Guillelmi II ducis Normannorum («Деяния Вильгельма II герцога Нормандии»), — возможно, был начат еще до завоевания, но основная работа над ним, как считается, шла в 1071–1077 годах. «Деяния» представляют собой панегирик Вильгельму; герцог в них описан в превосходных степенях и представлен образцом всех добродетелей. Вильгельма из Пуатье по праву можно считать создателем «нормандской (и, отчасти, англо-нормандской) версии» истории завоевания.

На самом деле английский и норвежский короли были тезками. Эрл Годвине, вероятно из почтения к своему покровителю Кнуту Могучему, назвал двух своих старших сыновей Свейном и Харальдом, т. е. именами отца и деда Кнута. Третий его сын — Тости — также носил скандинавское имя, и только трое младших сыновей имели более традиционные англосаксонские имена — Леофвине, Гюрт и Вульфнот. Скандинавские имена детей Годвине могут быть связаны также и с тем, что его жена, Гюта, была датчанкой. К сожалению, в России с XIX в. сложилась прискорбная традиция именовать английского короля Гарольдом, а не Харальдом.

The Gesta Guillelmi of William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 113; Тит Ливий. История Рима от основания города. В 3 т. Т. 2. Кн. 29. гл. 25.

По поводу очертания береговой линии см.: Tetlow Е. The Enigma of Hastings. 1974. P. 146–148; J. Lindsay. The Normans and their world. L. 1974. P. 48; Howarth D. 1066: the year of the conquest. 1977. P. 146.; Patterson B. R. Harold and William: the battle for England, 1064–1066. The history press. 2004. P. 137.

G. Beech. The participation of Aquitanians in the Conquest of England, 1066–1100 // Anglo-Norman Studies. Vol. 9. 1986. P. 18. Источником сведений служит Хроника монастыря Сен-Максен (Chronicle de Saint Maixent, 751-1140 / Ed. J. Verdon. Paris. 1979).

См. эпизоды 35–37 и 44–48 на гобелене из Байё. По поводу перечня кораблей см. Е. Van Houts. The Ship List of the William the Conqueror // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 1987. Vol. 10. P. 159–180.

William of Malmesbury. History of English kings. Ed. by D.E. Greenway, B. F. Harvey, M. Lapidge. Oxford. 1999. P. 451.

 «Книга Страшного суда» (Doomsday Book) включает в себя данные земельной переписи, которая проводилась в Англии по инициативе Вильгельма Завоевателя в 1085–1086 годах. Целью переписи было установление соответствующих размеров налогов, взимаемых с каждого хозяйства. Сведения собирали королевские представители, в частности, путем опроса свидетелей на собраниях «сотен» и шайров. В «Книге Страшного суда» содержатся данные о владельцах земли, их держателях, обо всех проживающих на данной территории (зависимых крестьянах, свободных, рабах), о предшествующих владельцах, о количестве лесов, лугов, животных и других ресурсов, жилых и нежилых постройках, и — самое главное — о доходах, которые приносили эти земли до нормандского завоевания, после завоевания и в то время, когда проводилась перепись.

R. Wace. Roman de Rou / Ed. by J. Holden. Paris. 1971. Line. 111697.

The Gesta Guillelmi of William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 143.

Перевод терминологии, связанной с титулами, должностями и административными делениями, когда речь идет об Англии XI века, представляет определенные сложности. С одной стороны, с точки зрения этимологии между древнеанглийскими терминами эрл (earl), герефа (gerefa), скир (scire) и более поздними, привычными нам английскими словами граф (earl), шериф (shereef), графство (shire) существует непосредственная связь; с другой — понятийное содержание этих терминов (о чем пишет и автор этой книги) принципиальным образом изменилось. Английские исследователи часто называют одним и тем же словом, например, англосаксонского скир-герефу (scir-gerefa), должностное лицо короля, ответственное за сбор податей в данной области, и нормандского шерифа, и в результате от внимания читателя ускользает тот факт, что статус у этих людей был разный. Особенную остроту эта проблема приобретает, когда речь идет о переходном периоде — непосредственно до и сразу после нормандского завоевания. Создатели русского перевода этой книги предпочли — не вполне последовательно, если рассуждать с филологической точки зрения, — переводить соответствующие термины как древнеанглийские (т. е. эрл, герефа и т. д.), если речь идет об англичанах, и как традиционные (граф, шериф) — если речь идет о нормандцах. Исключение составляет название территориально-административной единицы, которое везде переводится как «скир».

The Gesta Guillelmi of William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 123.

Ibid. P. 117.

Ibid. Р. 119, 123, 125.

Гобелен из Байё. Эпизод 58.

Англосаксонская хроника представляет собой летопись на древнеанглийском языке; до нас дошло шесть рукописей, существенно отличающихся друг от друга. Начальная часть хроники была составлена в конце IX века в правление короля Альфреда Великого при его дворе. На основании сопоставительного анализа сохранившихся рукописей была высказана гипотеза, что эта начальная часть Хроники затем неоднократно копировалась и таким образом попала в различные летописные центры (в монастыри и кафедральные соборы), где ее впоследствии, на протяжении X–XI веков редактировали и дополняли. Тем не менее, как указал в своей недавней работе Н. Брук (Brook N. Why is Anglo-Saxon Chronicle about kings? // Anglo-Saxon England. Cambridge. 2010. Vol. 39. P. 43–70), Англосаксонская хроника до 1066 года остается в целом «королевской», а не монастырской хроникой. Рукописи Англосаксонской хроники традиционно принято обозначать латинскими буквами «А», «В», «С», «D», «Е», «F», «G», «Н». (Перевод на русский язык рукописи «А» и фрагментов рукописи «Е» за период до нормандского завоевания можно прочитать в книге: Англосаксонская хроника. СПб.: Евразия, 2010.) Подробное описание всех рукописей Хроники, анализ их текстологических взаимосвязей, а также научной литературы по данной теме представлен в книге: Гимон Т. В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси: сравнительное исследование. М. 2012. В качестве источников для воссоздания истории нормандского завоевания и последующих событий наибольший интерес представляют рукописи «С», «D», «Е». По поводу времени и места их создания выдвигались различные гипотезы, но ни одна из них в настоящее время не признается бесспорной. Рукопись «С» обрывается на описании битвы при Стемфорд-Бридже; возможно, часть ее утрачена; описания битвы при Гастингсе в «С» нет. Рукопись «D» заканчивается на 1079 годе (в XII веке к ней ошибочно был приписан, поддатой 1080 год, рассказ о событиях 1130 года). Рукопись «Е» доходит до 1154 года; она почти наверняка была составлена и велась в 1121–1154 годах в монастыре Питерборо. Ее часть до 1120 года, по-видимому, представляет собой копию некой другой, не сохранившейся до нашего времени рукописи Англосаксонской хроники (возможно, созданной в Кентербери), которую писец из Питерборо дополнил сведениями, относящимися к его родному монастырю. Важно иметь в виду, что в погодных статьях за 1066–1077 годы в рукописях «С», «D», «Е» имеется довольно много совпадающих фраз и целых фрагментов, т. е. их составители, с большой вероятностью, пользовались каким-то общим источником (или источниками).

F. Barlow. The Life of King Edward who rests at Westminster attributed to a monk of Saint-Bertin. Oxford. 1992. P. 80; Гобелен из Байё. Эпизоды 27, 28.

Неточность автора. Функции и роль англосаксонского уитенагемота (букв, «собрание мудрых», т. е. королевский совет) подверглись активной «мифологизации» в XVII–XIX веках, когда историки всеми силами стремились представить уитенагемот как аналог английского парламента Нового времени, а англосаксонское королевство — как прообраз английской конституционной монархии. В действительности уитенагемот представлял собой собрание высшей англосаксонской знати, в обязанности которого входило подтверждать решения короля (и тем самым гарантировать их исполнение). При вступлении на престол нового властителя уитенагемот должен был выразить свое согласие с этим фактом (в случае спорной ситуации — выказать свое одобрение одному из соперников) — процедура, которая в источниках и позднейших исторических трудах иногда именуется «избранием». Но представление об уитенагемоте как независимом органе власти является, безусловно, анахронизмом. Выбор наследника являлся сугубо королевским делом, и никакой необходимости представлять предполагаемого наследника уитенагемоту не было.

Гобелен из Байё. Эпизод 27, 28; F. Barlow. The Life of King Edward who rests at Westminster attributed to a monk of Saint-Bertin. Oxford. 1992. P. 79.

Гобелен из Байё. Эпизоды 27, 28. ASC С (1066), D (1066).

Архиепископ Стиганд был назначен на кентерберийскую кафедру в 1052 году после отъезда из Англии архиепископа Роберта (Жумьежского). Этот отъезд, как весьма прозрачно указывает Англосаксонская хроника, был прямым следствием триумфального возвращения из изгнания эрла Годвине и его сыновей, за которым последовало изгнание из страны нормандцев, которых король Эдуард назначил ранее на церковные и светские должности. Однако статус Стиганда не был подтвержден папой (знаком утверждения было вручение новому архиепископу паллия — ленты из белой шерсти, надеваемой как часть праздничного архиепископского облачения), во-первых, из-за того, что его предшественник, Роберт, был еще жив и не был официально смещен; во-вторых, из-за того, что Стиганд, став архиепископом, не отказался от епископской кафедры Винчестера, которую он занимал ранее, и таким образом совмещал две церковные должности. То и другое противоречило церковным канонам. В результате Стиганд получил паллий только в 1058 году от папы Бенедикта X, чьи права на папскую кафедру в тот момент оспаривались могущественной фракцией кардинала Гильдебрана, избравшей своего кандидата — Николая II. Бенедикт X был смещен в 1059 году и остался в истории как один из «антипап», все сделанные им назначения были аннулированы, и утвержденные им архиепископы должны были получить повторное подтверждение своего назначения у Николая II. Однако Стиганд такого подтверждения не получил, поэтому его полномочия в качестве архиепископа Кентерберийского с точки зрения церковных канонов оставались сомнительными.

У. Шекспир. Гамлет. Пер. Б. Пастернака.

ASC D (1066).

Хроника Иоанна Вустерского (Хроника хроник. Хроника Флоренса Вустерского) — латинская хроника, охватывающая период от сотворения мира до 1140 года. В том, что касается событий всемирной и библейской истории, она базируется на Хронике Мариана Скота (1028–1083), однако содержащийся в ней «английский» материал оригинален. Долгое время считалось, что составителем Хроники хроник был вустерский монах Флоренс, о смерти которого сообщается в ней под 1118 годом (в частности, говорится, что «благодаря его учености и его трудам эта Хроника хроник превосходит все другие сочинения»), а потом его работу продолжил другой монах, Иоанн (о том, что он занимался в начале XII века созданием хроники, сообщает Ордерик Виталий, посетивший в это время Вустер; также подпись Иоанна стоит под двумя последними записями хроники, за 1128 и 1138 годы). Однако сейчас подавляющее большинство исследователей считают, что Хроника хроник была составлена одним автором — Иоанном Вустерским; единственным вкладом Флоренса в ее создание был подбор материалов. Тем не менее, иногда это сочинение продолжают по традиции именовать Хроникой Флоренса Вустерского. Одним из главных источников для Иоанна при работе над его сочинением была Англосаксонская хроника, однако он, безусловно, дополнял ее большим количеством собственных сведений, риторических вставок и интерпретаций.

The Chronicle of John of Worcester / Ed. by R.R. Darlington, P. McGurk. Vol. 2. Oxford. 1995. P. 601.

Тости был назначен эрлом Нортумбрии в 1056 году, что вызвало, по-видимому, недовольство большой части нортумбрийцев, не желавших, чтобы ими правил «южанин» из Уэссекса. Насколько можно судить по упоминаниям в Англосаксонской хронике и Vita Edwardi Regis, Тости проводил в своих новых владениях жесткую политику, в частности в отношении податей, что не добавило ему популярности. Ситуация усугублялась тем, что эрл много времени проводил при королевском дворе, оставляя в Йорке своих хускерлов. В сентябре 1065 года, когда Тости в очередной раз уехал ко двору, нортумбрийцы восстали. Они заняли Йорк, убили людей Тости, захватили его имущество, а затем двинулись на юг. Мятежники потребовали, чтобы король сместил Тости и назначил эрлом Нортумбрии Моркара, брата мерсийского эрла Эдвина (чьи войска присоединились к мятежникам в Нортгемптоне). Переговоры с нортумбрийцами вел эрл Гарольд, и он же, как утверждают источники, склонил короля Эдуарда к тому, чтобы принять их требования. Моркар был назначен эрлом Нортумбрии, а Тости бежал из Англии во Фландрию.

О Квелли см. Freeman. E. A. The history of the Norman Conquest in England. Vol. 1. Oxford. 1877. P. 248. Возможно, герцог поначалу рассчитывал, что права на английский трон будет иметь его внук.

Regesta Anglo-Normannorum / Ed. by H.W.C. Davis. Vol. 1. Oxford. 1913. P. 61.

The Gesta Normannorum Ducum of William of Jumieges // English Historical Documents / Ed. C. Douglas, D.W. Greenway. Vol. 2. Oxford. 1953. P. 215; Lindsay J. The Normans and their world. L. 1974. P. 98.

Вильгельм Жумьежский — нормандский монах, автор сочинения «Деяния нормандских герцогов», которое было затем продолжено Ордериком Виталием и Робером из Ториньи и доведено до правления Генриха I. О самом Вильгельме у нас нет никаких сведений, кроме того, что, обращаясь к герцогу Вильгельму в начале своего сочинения, он именует себя «монахом Жумьежа». Ордерик Виталий упоминает, что его прозвище было «calculus» — «камешек».

The Gesta Normannorum Ducum of William of Jumieges, Orderic Vitalis, and Robert orTorigni / Ed. by E. Van Houts. Oxford. 1992. P. 215; Lindsay J. The Normans and their world. L. 1974. P. 98.

Сотня — термин, использовавшийся в Англии с англосаксонских времен и вплоть для 1894 года для обозначения территориально-административных единиц, на которые делились графства (в англосаксонский период — скиры). В англосаксонской Англии сотня охватывала территорию, на которой располагались примерно сто хозяйств (отсюда название), поэтому, в зависимости от плотности населения, географически сотни могли занимать разную площадь. Во главе сотни стояли сотники — влиятельные люди, которые отвечали за сбор податей, созыв ополчения и председательствовали на суде сотни, собиравшемся для решения местных тяжб. Каждая сотня делилась по тому же принципу на более мелкие административно-территориальные единицы — десятки.

Неточность автора. На самом деле Вильгельм из Пуатье пишет, что герцог был готов уничтожить город, но не сделал этого из милосердия.

Августин Кентерберийский — глава миссии, прибывшей в Англию из Рима по повелению папы Григория Великого в 597 году, «креститель Англии». Он стал первым епископом Кентерберийским.

The Gesta Guillelmi of William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 119. Как указывает Дж. Гарнет (Garnett G. Conquered England. Oxford. 2007), утверждения Вильгельма, что король Эдуард назвал его своим наследником, соответствуют нормандской практике, в соответствии с которой герцог назначал официально своего наследника, чтобы избежать смуты в случае его смерти.

Абингдонская хроника — составлена, предположительно, в сер. XII века, охватывает период от начала правления англосаксонского короля Ине (нач. VIII в.) до конца правления Стефана (1154 г.). (См. Historia Ecclesie Abbendonensis/ Ed. by J. Hudson. Oxford. 2007. 2 Vols.; более раннее издание — Chronicon Monasterii de Abingdon / Ed. by J. Stevenson. L. 1858. 3 Vols.)

Сага о Харальде Суровом // Круг земной / Пер. М. Стеблин-Каменского. М. 1980. С. 448–449. В некоторых источниках называется имя дочери Вильгельма — Агата.

Хроника монастыря св. Андрея в Камбре составлена ок. 1131 года.

Chronicon Sancti Andreae castri Cameracesii. MGH SS VII. II. Cap. 32.

По поводу упоминаний о брачном соглашении в ненормандских источниках см. Freeman Е. A. The history of the Norman Conquest in England. Vol. 3. Oxford. 1877. P. 689.

Douglas D. S. William the Conqueror. L. 1964. P. 102.

The Gesta Guillelmi of William of Poitiers/ Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 107.

Эадмер (ок. 1060–1126) — монах, регент Собора Христа в Кентербери. Его «История последних событий в Англии» (ок. 1122) представляет собой, по сути, историческое введение к написанному двумя годами позже Житию Ансельма Кентерберийского. «История» начинается с преамбулы, в которой и излагаются события нормандского завоевания. Эадмер составил также жития ряда англосаксонских святых (Освальд, Вилфрид, Одо, Дунстан, Брегвине). Для Эадмера, в отличие от других англо-нормандских хронистов, характерна «ностальгия» по англосаксонскому прошлому.

Houts Е. Van. Norman Conquet through European Eyes // English Historical Review. Vol. 110. Oxford. 1995. P. 832–853.

Это утверждение автора представляется не вполне обоснованным. Корабли на нижнем бордюре относятся, скорее, не к эпизоду 32, в котором люди смотрят на комету, а к эпизоду 33, в котором Гарольд разговаривает с вестником (вероятно, предупреждающим его о возможном вторжении).

The Guesta Guillelmi ol William ol Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 143.

Шекспир У. Юлий Цезарь / Пер. М. Зенкевича. Акт 2.

William of Malmesbury. History ot English kings. Ed. by D. E. Greenway, B. F. Harvey, M. Lapidge. Oxford. 1999. P. 413.

Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History оf Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 143.

См. письмо Григория VII Вильгельму I от 24 апреля 1080 г. в English Historical Documents / Ed. C. Douglas, D.W. Greenway. Vol. 2. Oxford. 1953. P. 644.

The Gesta Guillelmi of William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 109.

Morton С. Pope Alexander II and the Norman Conquest // Latomus. Vol. 34. Bruxelles. 1975. P. 362–382. Некоторые исследователи считают, что никакого папского благословения в 1066 году не было дано, и Вильгельм получил его задним числом, через папских легатов в 1070-м. Однако убедительных аргументов в пользу такой точки зрения не приводится.

О Лиллебонне см. в Freeman Е. А. The history ol the Norman Conquest in England. Vol. 1. Oxford. 1877. P. 248.

The Gesta Guillelmi of William of Poitiers/ Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 109.

Роберт Вас (ок. 1115–1183) — нормандский поэт; родился в Англии, в Джерси, но воспитывался, как он сам указывает, в Нормандии. В последний период своей жизни был каноником кафедрального собора в Байё. Наиболее известным из его произведений является «Роман о Бруте» (ок. 1155), написанный на нормандском диалекте старофранцузского языка и представляющий собой изложение истории Британии (главным образом на основе «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского. «Роман де Руа» — Wace R. Roman de Rou  / Ed. by J. Holden. Paris. 1971), написанный, предположительно, no заказу короля Генриха II, посвящен истории нормандских герцогов; большую часть его составляет рассказ о Вильгельме Завоевателе и нормандском завоевании. Эта поэма содержит множество деталей, в частности, подробное описание битвы при Гастингсе, но достоверность ее как исторического источника весьма сомнительна. Вопрос о том, в какой степени развернутые описания Васа основываются на реальных исторических свидетельствах, представляется крайне спорным.

Floriacensis Hugo. Liber qui modernum regum Francorum continent actus / Ed. D. G. Waitz Hannover, 1851. (Monumenta Germanica Historia SS 9). С. 1114.

E. Van Houts. The Ship List of the William the Conqueror // Anglo-Norman Studies. Vol. 10. 1987. P. 159–180.

Гобелен из Байё. Эпизоды 38–39.

Не совсем правильное утверждение. Лондон становится основной резиденцией английских королей уже начиная с правления Кнута Могучего (1016–1035).

Doomsday Book. Berkshire. Fol. 56v.

Дэнло («Область датского права») — области Англии, захваченные и заселенные в конце IX века викингами. С 920-х годов жители этих территорий признали власть англосаксонских королей, однако им было позволено сохранить свои (скандинавские) законы и социальные установления (отсюда название области). Географически граница Дэнло проходила примерно вдоль линии, соединяющей Лондон и Честер.

ASC С (1066), D (1066), Е (1066).

Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 145.

Олаф Святой (Олаф Толстый) — сводный брат Харальда Сурового, правил в Норвегии в 1016–1028 годах. Согласно Саге об Олафе Святом, Олаф в молодости был викингом и, придя к власти, правил норвежцами с большой жестокостью. В 1028 году многие норвежцы поддержали военное вторжение датского короля Кнута Могучего, в результате чего Олаф был смещен, бежал на Русь и нашел приют при дворе Ярослава Мудрого. Спустя два года Олаф вернулся в Норвегию и попытался отвоевать королевство, но погиб в битве с Кнутом при Стикластадире. Норвежцы, крайне недовольные правлением ставленника Кнута — его сына Свейна, — очень быстро стали почитать Олафа как святого, а в 1035 году возвели на трон его незаконнорожденного сына Магнуса (Магнус Добрый). Олаф Святой почитается и сейчас как покровитель Норвегии. Идея о том, что Харальд Суровый хотел отомстить англичанам за гибель Олафа, кажется довольно странной, поскольку у нас даже нет свидетельств того, что англосаксонские воины сражались при Стикластадире на стороне Кнута. Но если это и было так, едва ли Харальд Суровый мыслил в подобных категориях. В целом, утверждение, приводимое в Саге, где говорится, что Харальду «очень хотелось править в Англии», служило, как нам думается, достаточным обоснованием для вторжения.

Сага о Харальде Суровом // Круг земной / Пер. М. Стеблии-Каменского. М. 1980. С. 452.

Жоффруа Гаймар — англо-нормандский хронист и поэт, написал ок. 1136 года рифмованную «Историю англов» на англо-нормандском диалекте старофранцузского языка; заказчицей этого произведения была Констанция, жена Линкольнширского барона Ральфа Фиц-Гилберта.

The Gesta Guillelmi of William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 103.

Гокстадский корабль — скандинавский корабль, найденный в погребальном кургане в Гокстаде (Вестфольд, Норвегия) в 1880 г. Датируется концом IX века. В настоящее время выставлен в специальном музейном зале в Осло.

См. гл. 179 в Hermanni Achidiaconi Miracula sancti Eadmundi // Ungerdruckte Anglo-Normannische Geschichtsquellen / Ed. F. Liebermann. Strasbourg. 1879. P. 202–281.

The Gesta Guillelmi of William of Poitiers/ Ed. by R. H. Davis. M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 109.

«Песня о битве при Гастингсе» (Carmen de Hastingae Proelio) — латинская поэма о битве при Гастингсе, сохранившаяся в неполном виде в составе континентальной рукописи начала XII века. Идентификация автора этого текста с епископом Ги Амьенским основана на утверждении Ордерика Виталия, что «Ги, епископ Амьена, написал поэму о битве при Сенлаке». Если верить Ордерику, поэма была уже готова к 1068 году, когда Ги сопровождал в Англию герцогиню Матильду. На протяжении довольно долгого времени исследователи относились к этому источнику с большой долей сомнения; однако в последние годы подлинность поэмы и ее принадлежность Ги Амьенскому были признаны практически всеми учеными. Таким образом, Carmen является самым ранним нормандским описанием завоевания.

Не вполне аргументированное умозаключение автора. В Англосаксонской хронике формульное словосочетание «вышел против (кого-то) с войском (флотом, кораблями)» далеко не всегда указывает на сражение; часто оно используется, когда речь идет о намерении дать бой.

Howarth D. 1066: the year of the conquest. 1977. P. 127.

The Gesta Guillelmi of William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 113.

Doomesday book. Hampshire, fol. 52.

Гобелен из Байё. Эпизод 38; У. Lindsay. The Normans and their world. L. 1974.

Гобелен из Байё. Эпизоды 38–39.

The Gesta Guillelmi of William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 113.

Русская княжна Эллисив — Елизавета, дочь Ярослава Мудрого.

Marsden J. Harald Hardrada: the warrior's way. Stroud. 2007. P. 207–216.

Jones C. The forgotten battle of 1066: Fulford. Tempus. 2007. P. 165–170.

Круг земной. С. 450.

Эти заключения представляют собой пример слишком вольного обращения автора с историческим материалом. В Саге о Харальде Суровом Вальтеоф назван сыном эрла Годвине (очевидно, создатели саги, или источник, которым они пользовались, перепутали Вальтеофа и Вульфнота, младшего сына Годвине). В свете этого все сведения, сообщаемые о Вальтеофе, представляются весьма сомнительными, поскольку не вполне ясно, о ком именно идет речь.

Реконструкцию битвы см. в: Jones С. The forgotten battle of 1066: Fulford. Tempus. 2007. Chapter 6.; Marsden J. Harald Hardrada: the warrior's way. Stroud. 2007. P. 215–216.

Сага о Харальде Суровом // Круг земной / Пер. М. Стеблин-Каменского. М. 1980. С. 454.

 Эта дорога была построена во времена римского владычества в Британии. Англосаксы называли ее «Earninga Straete», совр. Эрмин-Стрит.

Излишне вольная интерпретация автора. Согласно «Саге о Харальде Суровом», обмен репликами происходит до того, как противники сошлись в битве. См. Сага о Харальде Суровом // Круг земной/Пер. М. Стеблин-Каменского. М. 1980. С. 456–457.

ASC С (1066).

Сага о Харальде Суровом // Кругземной / Пер. М. Стеблин-Каменского. М. 1980. С. 454–459.

Сага о Харальде Суровом // Круг земной/ Пер. М. Стеблин-Каменского. М. 1980. С. 457.

Сага о Харальде Суровом // Круг земной/ Пер. М. Стеблин-Каменского. М. 1980. С. 458.

Пролог // Круг земной/Пер. М. Стеблин-Каменского. М. 1980. С. 9.

См. прим. 6.

ASC D (1066).

Barlow F. The Life of King Edward who rests at Westminster Attributed to a Monk of Saint-Bertin. Oxford. 1992. P. 58.

Земли, которые грабил герцог, не только входили в состав Уэссекса; они лежали в пределах Сассекса, исконной вотчины семейства Годвине. Отец Годвине, дед Гарольда, был сассекским тэном.

Уолтемская хроника составлена в XII веке в монастыре Уолтем, где хранились якобы чудесным образом найденные останки Святого Креста. История этого чуда и составляет основное содержание Хроники. Монастырь, основанный ок. 1030 года, привлекал на протяжении XI–XII веков множество паломников; в 1060-х годах эрл Гарольд перестроил и щедро одарил монастырскую церковь. По одной из версий, уолтемские монахи увезли тело Гарольда с поля битвы при Гастингсе и похоронили в этой церкви. В Уолтеме также было создано в XIII веке фантастическое «Житие Гарольда».

The Waltham Chronicle // Ed. by L. Watkiss, M. Chibnail. Oxford. 1999. P. 46–53.

ASC D (1066). Старая яблоня, упомянутая в этой погодной статье, скорее всего, была межевым знаком между территориями разных «сотен» и являлась традиционным местом сбора ополчения. Известно, что в англосаксонские времена межевыми знаками часто служили крупные камни и старые деревья.

Эта глава основана главным образом на сведениях, содержащихся в сочинении Вильгельма из Пуатье, Англосаксонской хронике и «Песне о битве при Гастингсе». Все цитаты, если не указано иное, взяты из этих источников.

Публий Флавий Вегеций (кон. IV — нач. V в.) — римский военный историк и теоретик.

У Вильгельма из Пуатье имя посланца не названо.

Ни Англосаксонская хроника, ни Вильгельм Жумьежский и Вильгельм из Пуатье никак не именуют холм, на котором была битва. Название «Сен-лак» впервые встречается у Ордерика Виталия, писавшего в 1120-х годах. Происхождение этого имени, означающего «песчаное озеро» и довольно странного для холма, не ясно.

Howarth D. 1066: the year of the conquest. 1977. P. 169.

Gerald of Wales. Journey through Wales and Description of Wales / Transl. L. Thorpe. L. 1978. P. 226–227.

L' histoire de l'abbaye de Saint-Maxient / Ed. A. Richard. Poitiers. 1886. Lib. 2, cap. 211. 

Ф. Бэринг в F. Baring. The Battlefield of Hastings //  English Historical Review. Vol. XX. Oxford. 1905 утверждает, что у Гарольда было от 12 до 15 тысяч воинов. См. также Bacharach В. S. Some Observations on the military administration of the Norman Conquest // Anglo-Norman Studies. Vol. 8. Woodbridge. 1986. P. I-27.

Альфред Этелинг, брат короля Эдуарда, в 1036 году прибыл в Англию (возможно, с целью претендовать на английскую корону в неопределенной ситуации, возникшей после смерти Кнута Могучего); согласно Англосаксонской хронике, он и его спутники были схвачены эрлом Годвине (в чьих владениях они, вероятно, высадились), который заявил, что собирается сопроводить их к королю. В следующую ночь воины Альфреда были убиты людьми Годвине; самого Альфреда доставили к королю Харальду (Харальд Заячья Стопа); король повелел ослепить Этелинга и отправить его в монастырь Или, где тот вскоре умер.

См. обсуждение этого вопроса в Lawson М. К. The battle of Hastings 1066. Tempus. 2002.

Lawson M. K. The battle of Hastings 1066. Tempus. 2002. P. 141.

Бюрхтнот, элдормен Эссекса, погиб в 991 году, защищая свои земли от викингов. Это сражение и героическая гибель Бюрхтнота и его воинов, не покинувших поле битвы после смерти элдормена, воспеты в поэме на древнеанглийском языке. Факт гибели Бюрхтнота упомянут в Англосаксонской хронике. Однако по поводу того, в какой мере поэму «Битва при Мэлдоне» можно считать историческим свидетельством, у исследователей нет единого мнения.

The Carmen de Hastingae Proelio of Gui. Bishop of Amiens / Ed. by F. Barlow. Oxford. 1999. P. 13.

Здесь автор повторяет утверждение Э. Фримана, которое, однако, кажется сомнительным. О Леофрике, настоятеле Питерборо, в Англосасонской хронике сказано (ASC Е (1066)), что он «был в том войске и заболел там», и умер по возвращении в монастырь. Ничего не сказано ни о том, в каком качестве он присутствовал на Гастингсе, ни о том, что с ним был кто-то еще из братии. Кроме того, слово seaclian, использованное составителем Хроники, означает именно «заболеть», а не «быть раненным». Фигура аббата Этельви является ярким примером мифотворчества, происходящего вокруг истории нормандского завоевания. Единственным достоверным источником сведений об Этельви является «Книга Страшного суда», в которой сказано, что он был убит в битве при Гастингсе (но не сказано, что он сражался). С течением времени он превратился в брата Годвине (т. е. дядю Гаральда), кроме того, его стали путать с его тезкой, монахом Нью Минстера, умершим в 1030-х годах. Эти мифы, вместе с историей о том, что Этельви сражался на Гастингсе, попали в труды столь авторитетных историков, как Э. Фриман и Д. Ноулс, и с тех пор прочно обосновались в историографии и популярной литературе.

Гобелен из Байё. Эпизоды 51–57.

Roberts A. Why did Napoleon lost the battle of Waterloo? Sunday Telegraph (London). January 30, 2005.

История о воине по имени Тайллефер, который выехал вперед один, подбрасывая и ловя свой меч, появляется в «Песне о битве при Гастингсе». Уильям Мальмсберийский не упоминает о Тайллефере, но пишет, что нормандцы шли в наступление под песню о Роланде. Из этих двух указаний родилась история о менестреле Тайллефере, исполнявшем песню о Роланде, которая присутствует в разных версиях у Жоффруа Гаймара, Роберта Васа, Бенедикта Сент-Мора и Генриха Хантингдонского.

 Brevis Relatio de Guillelmo nobilissimo comtie Normannorum составлено неизвестным монахом аббатства Бэттл, около 1115 года, представляет собой сжатое изложение истории Нормандского герцогства и Англии с 1035 до 1106 г. (см. также Houts Е. Van. The Brevis Relatio de Guillelmo Nobilissimo Comite Normannorum, Written by a Monk of Battle Abbey, edited with an historical commentary // Camden Fifth Series. Cambridge. 1997. P. 5–48).

The Carmen de Hastingae Proelio of Gui, Bishop of Amiens / Ed. by F. Barlow. Oxford. 1999. P. 29–31.

The Gesta Guillelmi of William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 133.

Согласно другой версии, отраженной, в частности, в гобелене из Байё, Леофвине и Гюрт погибли во время преследования отступающих нормандцев. Возможно, они пытались остановить своих воинов, совершивших этот опрометчивый поступок.

Турн — царь рутулов, противник Энея, персонаж «Энеиды» Вергилия.

Битва при Мэлдоне // Древнеанглийская поэзия / Пер. В. Тихомирова под ред. О. Смирницкой. М. 1982.

Бодри де Бургей (ок. 1050–1130) — настоятель монастыря Бургей, затем — епископ Дола. Известен как автор многочисленных поэтических и агиографических сочинений, в том числе — поэмы, прославляющей Аделу, дочь Вильгельма Завоевателя. Эта поэма представляет собой по сути пересказ сюжета гобелена из Байо.

Гобелен из Байё. Эпизоды 2, 4, 6, 7, 9, 14, 17, 23, 30, 46, 49, 50, 57.

Энгерран был женат на сестре герцога Вильгельма. Среди историков нет согласии по поводу того, кто именно входил в число четырех убийц Гарольда. Наиболее вероятную версию см. в Lindsay J. The Normans and their world. L. 1974. P. 89.

Слова interfectus est (убит) являются не отдельной фразой, а частью надписи, начинающейся над предыдущей фигурой: Hie Harold Rex interfectus est.

Выражение «more Danico», «на датский манер», использованное нормандским хронистом, указывает на его (в целом неверное) представление о том, что скандинавы-викинги и в XI веке оставались язычниками. В позднейших источниках образ Эдиты был украшен множеством вымышленных деталей. Более или менее достоверные сведения о ней сводятся к тому, что она, вероятно, была родом из Норфолка и получила земли по завещанию от своей матери Вульфгют в 1046 году. Согласно «Книге Страшного суда», она владела (с учетом земель, принадлежавших ее держателям) 280 гайдами в Хертфортшире, Бакингемшире, Саффолке, Эссексе и Кембриджшире. См. о ней Barlow F. Godwins. L. 2002. Р. 55–56.

Интересное гипотетическое объяснение этого факта предложил в своей книге Дж. Бредбери (Bradbury J. The battle of Hastings. Stroud. 1998.). Наше представление о том, что монастырь находится на том самом месте, где происходила битва, указывает он, основано исключительно на свидетельстве Хроники аббатства Бэттл, т. е. источника XIII века. Кроме того, Хроника указывает, скорее, на то, что Вильгельм хотел построить монастырь именно на этом месте, а не на то, что он реально был там построен, поскольку строительство велось уже после смерти герцога. Если отказаться от идентификации места сражения с местом расположения аббатства и попытаться сопоставить указания более ранних источников с рельефом местности в окрестностях Бэттла, они указывают, скорее, на то, что битва происходила на соседнем холме — Калдбек Хилл.

Дж. Джиллингем пишет об этом в своей статье (Gillingham J. Holding to the rules of War // Anglo-Norman Studies. Vol. 29. Woodbridge. 2007. P. 1–15), цитируя фрагменты из хроники Вильгельма из Пуатье и Уильяма Ньюбургского (ок. 1136 — ок. 1198) (Historia rerum Anglicarum, lib. Leap. 13).

Coad J. Battle Abbey and Battlefield. 2007.

The Gesta Guillelmi of 'William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 141.

Каирн — курган, сложенный из камней.

The Carmen de Hastingae Proelio of Guy, Bishop of Amiens / Ed. by F. Barlow. Oxford. 1999. P. 34.

William of Malmesbury. History of English kings. Ed. by D. E. Greenway, B. F. Harvey, M. Lapidge. Oxford. 1999. P. 461.

The Waltham Chronicle // Ed. by L. Watkiss, M. Chibnail. Oxford. 1999. P. 50–55.

Свейн Эстридсен был сыном Эстрид, сестры Кнута Могучего, и, соответственно, его племянником по женской линии. С точки зрения родовых связей, его притязания на английский трон, выскажи он их, были бы бесспорно более обоснованными, чем притязания Вильгельма и даже Гарольда.

Эдгар Этелинг — сын Эдуарда Изгнанника и внук Эдмунда Железный Бок, сводного брата короля Эдуарда. После смерти Эдмунда в 1016 году и признания Кнута Могучего королем всей Англии жена Эдмунда с маленькими детьми бежала на континент. У нас нет достоверных свидетельств об их дальнейшей судьбе, однако в поэме, включенной в Англосаксонскую хронику, говорится, что Эдуард Изгнанник взял в жены «родственницу императора» по имени Агата (более или менее убедительно идентифицировать ее не удается). По свидетельствам источников, Эдуард с женой и детьми жил в 1050-х годах в Венгрии, где его и нашли посланцы от короля Эдуарда, пригласившие его в Англию. После смерти Эдуарда Изгнанника его семья осталась в Англии. В 1066 году Эдгару было, предположительно, около 14 лет; из-за юного возраста и отсутствия у его семьи связей с высшей англосаксонской знатью он имел шансы получить корону только в одном случае — если бы его поддержал эрл Гарольд. Но он этого не сделал.

Chronique de l'abbey Saint-Riquier / Ed. F. Lot. Paris. 1894. P. 240–243.

Эдгар родился, предположительно, ок. 1052 года. Его отцу в этого момент было чуть меньше 40 лет.

Как кажется, это утверждение автора не основано ни на каких свидетельствах, кроме «молчания» Англосаксонской хроники, которая утверждает, «архиепископ Элдред и горожане Лондона хотели сделать королем юного Эдгара». Никаких современных событиям сведений о позиции Стиганда у нас нет.

ASC Е (1066).

ASC D (1066).

The Gesta Guillelmi of William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. d 1998. P. 143.

Doomsday book. Kent. Fob 1.

The Gesta Guillelmi оl William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 145.

The Carmen de Hastingae Proelio of Guy, Bishop of Amiens / Ed. by F. Barlow. Oxford. 1999. P. 38–40.

О таких замках см. приложение 2.

ASC D (1066).

The Carmen de Hastingae Proelio of Guy, Bishop of Amiens / Ed. by F. Barlow. Oxford. 1999. P. 36. c ASC D (1066).

Regesta Anglo-Normannorum / Ed. by H.W.C. Davis. Vol. 1. Oxford. 1913. P. 11.

Эадрик Стреона (ум. 1017) — эрл Мерсии, зять короля Этельреда Нерешительного. Его прозвище означает «жадный». Автор погодных статей 991–1016 годов Англосаксонской хроники представляет его как отъявленного предателя, виновного в нескольких изменах и убийствах. Кнут Могучий, к сторонникам которого Эадрик в конце концов примкнул, казнил его почти сразу после прихода к власти, в 1017 году.

The Carmen de Hastingae Proelio of Guy, Bishop of Amiens / Ed. by F. Barlow. Oxford. 1999. P. 38–40.

«С Лондоном может это случиться» — пропагандистский 9-минутный фильм, снятый в Англии в 1940 году, в котором имитируется репортаж о захвате нацистами Лондона.

The Gesta Normannorum Ducum оf William оf Jumfoges, Orderic Vitalis, and Robert of Torigni / Ed. by E. Van Houts. Oxford. 1992. P. 214.

ASC D (1066).

Акт, принятый английским парламентом в 1706 году и шотландским парламентом в 1707 году, согласно которому Шотландия стала частью Объединенного королевства Великобритания; до этого Англия и Шотландия существовали как два независимых государства, с собственной системой правления, под властью английского монарха.

ASC Е (1087).

The Gesta Guillelmi оl William оl Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 149.

Речь идет о пышной коронации Эдгара Миролюбивого в 973 году. Эдгар правил Англией к тому времени уже около 15 лет; по поводу мотивов, которыми руководствовались инициаторы этой церемонии, среди исследователей имеются разные мнения. Коронационный чин сохранился в двух вариантах — черновом и окончательном.

«Те Deum» — хвалебный латинский гимн: «Тебя, Боже, хвалим…».

The Gesta Guillelmi of William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 151. Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 185.

Эта глава основывается на сведениях из Англосаксонской хроники и сочинений Вильгельма из Пуатье и Ордерика Виталия. Также автор широко пользовался книгой: Kapelle W. E. The Norman Conquest of the North: the region and its transformation, 1000–1135. London. 1979.

Regesta Anglo-Normannorum / Ed. by H.W.C. Davis. Vol. 1. Oxford. 1913. P. 3.

Domesday book. Berkshire, fol. 56v.

Domesday book. Surrey, fol. 36.

Это утверждение не вполне точно и является некоторым преувеличением. В языческие времена у скандинавских народов знатные влиятельные люди действительно брали на себя роль жрецов, т. е. имели в своих резиденциях капища, совершали необходимые жертвоприношения и организовывали ритуальные пиры. Однако в этом отношении король не отличался ничем от прочих хёвдингов (представителей знати) или даже богатых исландских бондов, так что едва ли можно соотносить эту традицию с идеей сакральности монарха, характерной для времени более позднего, чем XI в.

Несколько опрометчивое утверждение автора. Англосаксонскую хронику по-прежнему писали на древнеанглийском языке, в котором других терминов для обозначения королевского совета просто не было. Аналогичным образом графов в Хронике продолжали называть «эрлами», шерифов — «герефами», даже когда речь шла о нормандцах.

Vita Herluini // The Works of Gilbert Crispin / Ed. by A.S.Abulafia, G. R. Evans. London. 1986. P. 185–212.

Anglo-Saxon writs / Ed. by F. E. Harmer. Manchester. 1952. P. 29, 66.

Doomesday Book II. fol. 59.

Regesta Anglo-Normannorum / Ed. by H. W. C. Davis. Vol. 1. Oxford. 1913. P. 4.

Гвиберт Ножанский (1055–1124) — французский теолог и историк, известен также как автор уникальной «автобиографии».

Domesday book. Buckinghamshire, fol. 153.

«Диалог о Палате Шахматной доски» (Dialogus de Scaccario) — трактат, написанный ок. 1176 года Ричардом Фиц-Найджелом; его главное содержание составляет описание порядка проведения собраний Палаты Шахматной доски, однако он содержит также много дополнительных сведений канонического и исторического характера.

Dialogus de Scaccario (The Dialogue of the Exchequer) and Constitutio Domus Regis (The Disposition of the King's Household / Ed. E. Amt, S.D. Church. Oxford. 2007. lib. 1. cap. 10.

Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 269.

The letters of Lanfranc, archbishop of Canterbery. Oxford. 1979. P. 166–167.

Lawson M. K. The battle of Hastings 1066. Tempus. 2002. P. 141.

Для обозначения прежних владельцев конфискованных имений в нормандских документах использовался латинский термин antecessor — букв, «предшественник» (в должности) или «предок».

 Термин «sake» означал право вершить суд на данной территории, «soke» — право получать штрафы (даже при юрисдикции другого лица); «toll and team» — право на организацию рынков и право в вопросах ручательств; «infangentheof» — право суда над ворами, пойманными на данной территории и получение штрафов.

Не совсем точное утверждение автора. В этот период папство пыталось провести в жизнь свою программу церковных реформ, затрагивающую в равной мере и церкви всех европейских стран, и английскую церковь. Основными требованиями реформаторов были введение обязательного целибата для всех клириков, начиная с дьяконов, и отмена светской инвеституры.

ASC D (1066).

Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 203.

Orderici Vitalis. Historia Ecclesiastica // Patrologia Cursus Completus. Seria Latina / J.-P. Migne. Vol. 188. Col. 507D.

Historia Ecclesie Abbendonensis / Ed. by J. Hudson. Oxford. 2007. Vol. 1. lib. 1.

Описание этих событий см. в: Kapelle M. Е. The Norman Conquest of the North: the region and its transformation, 1000–1135. London. 1979. P. 106–108. Предлагаемая автором реконструкция основана на: Symeon of Durhem. Historia Regum // Symeonis Monachi Opera Omnia / Ed. by T. Arnold. Vol. 2. London. 1885. P. 87–91; Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 223–226; The Gesta Normannorum Ducum of William of JumiHges, Orderic Vitalis, and Robert of Torigni / Ed. by E. Van Houts. Oxford. 1992. (Lib.vii, cap. 39); The Gesta Guillelmi of William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 157.

ASC D (1067); The Chronicle of John of Worcester / Ed. by R.R. Darlington, P. McGurk. Vol. 3. Oxford. 1995. P. 5.

Ров Оффы — система земляных укреплений, построенная на вдоль границы Мерсии и Уэльса в правление мерсийского короля Оффы (757–796).

Причины нелюбви жителей Дувра к Эсташу объясняет Англосаксонская хроника. В погодной статье 1048 года (в этом фрагменте рукописи даты проставлены ошибочно и на самом деле речь идет о событиях 1051 года) граф Эсташ нанес визит королю Эдуарду Исповеднику. На обратном пути он и его спутники решили остановиться на ночлег в Дувре и, следуя принятому на континенте обычаю, попытались занять те дома, которые им понравились. Один из горожан, не пожелавший пустить их в свой дом, был ранен, после чего между людьми Эсташа и дуврцами началась схватка, в которой погибли 20 горожан и 19 французов. Эсташ и его воины вынуждены были бежать из города. Согласно Англосаксонской хронике, именно отказ эрла Годвине покарать жителей Дувра (находившегося на подвластной ему территории) за их непокорность привел к его конфликту с королем Эдуардом в 1051–1052 годах.

В день середины зимы (др.-англ. middan wintra), т. е. день зимнего солнцеворота, издавна отмечался языческий праздник Ноль. После принятия христианства, разумеется, Йоль уже не праздновали, но словосочетание «середина зимы» использовалось в древнеанглийском языке для обозначения времени рождественских праздников вплоть до 1066 года. В данном случае автор использует терминологию Англосаксонской хроники, в которой и сообщается о собраниях двора.

Излагаемая автором история об Этельсиге является результатом ошибки. Автор неправильно понял реконструкцию, созданную Э. Фриманом (Freeman Е. The History of the Norman Conquest of England. Vol. 4. Oxford. 1876. P. 136, 747–750). Фриман, ссылаясь на Хронику Адама Бременского, утверждает, что Этельсиге выступал посланцем герцога Вильгельма, а не бунтовщиков. Нельзя также не заметить, что попытки Фримана соединить в одном лице двух личностей — Этельсиге, настоятеля монастыря св. Августина в Кентербери, и Этельсиге, настоятеля Ремзи, представляются неоправданными и отвергнуты большинством современных историков.

Бременский А. Деяния архиепископов Гамбургской церкви // Адам Бременский, Гельмольдиз Босау, Арнольд Любекский. Славянская хроника / Переводе лат. И. В. Дьяконова, Л. В. Разумовской. М. 2011. С. 8–150 (кн. 3, 53).

Эта глава основана на сведениях, содержащихся в Англосаксонской хронике, сочинениях Симеона Даремского и Гуго Кантора.

Domesday book. Devon, fol. 100.

Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 213.

Garnett G. Conquered England. Oxford. 2007.

Общую характеристику тактики Вильгельма см.: Barlow F. The Norman Conquest and beyond. L. 1983.

Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 215.

«Илийская книга» (Liber Eliensis) — монастырская хроника, составленная в Или, предположительно во второй половине XII века. Сохранилась в двух полных рукописях и нескольких фрагментах; самая ранняя из рукописей датируется концом XII века. «Деяния Хереварда» (Gesta Herewardi) — латинская история о подвигах Хереварда, якобы (как утверждается в Прологе) написанная на основе более ранней древнеанглийской поэмы. По одной из гипотез, латинский текст датируется началом XII века, но самая ранняя дошедшая до нас рукопись относится к середине XIII века.

Свейн, старший сын эрла Годвине и старший брат Гарольда, был изгнан из Англии за убийство своего двоюродного брата Беорна (который был при этом родным братом короля Свейна Эстридсена); погиб в 1052 году в паломничестве в Святую Землю.

ASC D (1067).

Vita Lanfranci // Patrologia Cursus Completus. Seria Latina / J.-P. Migne. Vol. 150. Paris. 1880. Col. 53.

ASC D (1067).

ASC D (1067); Regesta Anglo-Normannorum / Ed. by H.W.C. Davis. Vol. 1. Oxford. 1913. P. 6.

Здесь автор не вполне точен. История титула «эрл» довольно сложная. Изначально в древнеанглийском языке это слово означало просто «воин». В качестве титула, относившегося к лицам, правившим под властью короля в отдельных областях, использовалось слово «элдормен»; его латинским аналогом выступал, чаще всего, термин dux (хотя в ранних текстах встречаются также praefectus, princips, comes). В XI веке, после прихода к власти в 1016 году Кнута, вместо титула «элдормен» начинает использоваться титул «эрл»; вероятнее всего, это произошло под влиянием скандинавского титула «ярл», в целом аналогичного английскому «элдормену». Но и в это время обычным латинским аналогом титула эрла является dux, а не comes. Скорее всего, в грамоте просто были использованы традиционные термины, бытовавшие в Англии и Нормандии соответственно. В любом случае, сложно видеть здесь умысел.

Geoffrey Gaimar Estoire Des Engleis // Church historians of England / Transl. by J. Stevenson. Vol. 2. Pt. 2. L. 1853. P. 798–799.

Geoffrey Gaimar Estoire Des Engleis // Church historians of England / Transl. by J. Stevenson. Vol. 2. Pt. 2. L. 1853. P. 798–799.

The Gesta Normannorum Ducum of William of Jumieges, Orderic Vitalis, and Robert of Torigni/Ed. by E. Van Houts. Oxford. 1992. Lib. vii, cap. 40.

Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 221.

ASC D (1067).

Не вполне ясно, почему автор рассматривает наименование «сыновья Гарольда» как нарицательное. Сообщение в Англосаксонской хронике «пришли сыновья Гарольда» ничем не отличается от других известий того же рода, в которых называется имя предводителя (или предводителей) отряда, но при этом подразумевается, что он пришел с войском. Ср., например, в погодной статье 1066 года рукописи «D»: «тогда пришел Вильгельм, герцог Нормандии, в Певенси…».

Regesta Anglo-Normannorum / Ed. by H.W.C. Davis. Vol. 1. Oxford. 1913. P. 7.

Патримоний св. Кутберта — название территорий между реками Тайн и Уэр, принадлежавших Собору св. Кутберта в Дареме и находившихся под юрисдикцией епископа Даремского. Согласно Симеону Даремскому, король Гутрум, правивший на территории Денло, даровал эти земли в 883 году монахам, бежавшим из разоренного монастыря Линдисфарне с мощами св. Кутберта и обосновавшимся в Честер-ле-Стрит. Когда центр епархии и, соответственно, мощи Кутберта были перемещены в Дарем, к Даремским каноникам перешли все права и привилегии, ранее принадлежавшие «общине св. Кутберта» в Честер-ле-Стрит.

Symeon of Durhem. Historia Regum // Symeonis Monachi Opera Omnia / Ed. by T. Arnold. Vol. 2. London. 1885. P. 84–94.

Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie b Chibnal. Oxford. 1991. P. 217.

William of Malmesbury. History of English kings. Ed. by D.E. Greenway, B.F. Harvey, M. Lapidge. Oxford. 1999. P. 469.

Tilbrook R., Roberts С. V. Norfolk's Churches. Norwich. 1997. P. v, 22; Hicks C. Cambridgeshire Churches. Stamford. 2007. P. 238–239: Le Petit Larousse lllustre. Paris. 2008.

Domesday book. Lincolnshire, fol. 341., Kent. lol. 10.

Основные источники, использованные при написании этой главы, те же, что и для главы 8.

Этот американский историк-медиевист высказал гипотезу о том, что на севере Англии власть королей нормандской династии была установлена лишь в правление Генриха I.

Kapelle W. Е. The Norman Conquest of the North: the region and its transformation, 1000–1135. London. 1979. P. 108.

The Gesta Normannorum Ducum of William of Jumieges, Orderic Vitalis, and Robert of Torigni / Ed. by E. Van Houts. Oxford. 1992. Lib. vii, cap. 40.

Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 221.

Kapelle W. E. The Norman Conquest of the North: the region and its transformation, 1000–1135. London. 1979. P. 111–112.

Речь идет об упоминавшейся автором выше особой церемонии, состоявшей в том, что король появлялся на торжественном собрании двора в парадном облачении и короне.

Symeon of Durhem. Historia ecclesiae Dunhelmensis Symeonis Monachi Opera Omnia / Ed. byT. Arnold. Vol. 1. London. 1885. P. 98–99.

Symeon of Durhem. Historia ecclesiae Dunhelmensis Symeonis Monachi Opera Omnia / Ed. byT. Arnold. Vol. 1. London. 1885. P. 99–100.

W. E. Kapelle. The Norman Conquest of the North: the region and its transformation, 1000–1135. London. 1979. P. 114.

ASC D (1068).

«Малая книга Страшного суда» — собрание первоначальных, «черновых» данных переписи в Эссексе, Норфолке и Сассексе. Эти данные не были включены в основную «Книгу Страшного суда».

Domesday book. II fol. 59.

The Chronicle of John of Worcester / Ed. by R.R. Darlington, P. McGurk. Vol. 3. Oxford. 1995. P. 15.

Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 226–227.

Имена сыновей Карли названы у Симеона Даремского в De obsessione Dunelmi (Перевод этого текста на английский язык см. в Morris С. J. Marriage and Murder in eleventh-century Northumbria: a study of 'De Obsessione Dunelmi'. York. 1992).

Об Этельсиге см. выше примечание 195.

Холд — скандинавский титул, обозначавший знатного человека, имевшего более низкий статус, чем ярл. По законам, действовавшим в Дэнло, вира за холда была вдвое выше, чем вира за англосаксонского тэна.

Kapelle W. E. The Norman Conquest of the North: the region and its transformation, 1000–1135. London. 1979. P. 112, 116–117.

ASC D (1068).

Портгерефа — должностное лицо короля, занимавшееся сбором пошлин в городах.

Сага о Харалвде Суровом // Круг земной / Пер. М. Стеблин-Каменского. М. 1980.

Следует еще раз напомнить, что все сведения, сообщаемые в Саге о Вальтеофе крайне противоречивы и неправдоподобны, и едва ли ее можно рассматривать как адекватный источник для реконструкции его истории.

William of Malmesbury. History of English kings. Ed. by D. E. Greenway, B. F. Harvey, M. Lapidge. Oxford. 1999. P. 463–465.

Неточность автора. Элдред умер в 1069 г., а Ланфранк приехал в Англию только в 1070 г.

William of Malmesbury. Gesta Pontificum Anglorum (The history of the English Bishops) / Ed. by M. Winterbottom. Oxford. 2007. P. 377–385.

Датские деньги (danigeld) — подать собиравшаяся для оплаты наемного войска. Первоначально была введена Этельредом Нерешительным для того, чтобы откупаться от викингов в 991–1016 годах. Этому факту она, вероятно, обязана своим названием, хотя сам термин встречается только в источниках XII века.

Описание этих событий реконструировано на основании: Sytneon of Durhern. Historia Regum // Symeonis Monachi Opera Omnia / Ed. by T. Arnold. Vol. 2. London. 1885. P. 181. 188; Symeon of Durhern. Historia ecclesiae Dunhelmensis Symeonis Monachi Opera Omnia / Ed. by T. Arnold. Vol. 1. London. 1885. Cap. 50–51; The Chronicle of John of Worcester / Ed. by R. R. Darlington, P. McGurk. Vol. 3. Oxford. 1995. P. 11; Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History оГ Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 235–237; См. также текст De obsessione Dunelmi, сохранившийся в единственной рукописи сер. XII в., но с большой вероятностью написанный в Дареме в сер. 1070-х гг. Перевод этого текста на английский язык см. в Morris С. J. Marriage and Murder in eleventh-century Northumbria: a study of 'De Obsessiones Dunelmi'. York. 1992.

Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 235.

Symeon of Durhem. Historia ecclesiae Dunhelmensis Symeonis Monachi Opera Omnia / Ed. by T. Arnold. Vol. 1. London. 1885. Cap. 50.

Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie h Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 145.

Chronicon abbatiae de Evesham / Ed. by W.D. Macray. L. 1863 P. 90–91.

ASC E (1086).

The Chronicle оf John оf Worcester / Ed. by R.R. Darlington, P. McGurk. Vol. 3. Oxford. 1995. P. 25.

Codex diplomatics aevi saxonici / Ed. by J. Kemble. L. 1845. Vol. IV. N 263.

Domesday book. Essex. Го1. 42, Surrey. Fоl. 31v.

ASC D (1070), E (1069), E (1006), C (1041).

В данном случае авторское видение грешит анахронизмом. Хотя мы порой сталкиваемся с тем, что средневековые авторы подвергали редактированию уже существующие тексты или рассказывали о событиях, свидетелями которых они были, так, чтобы представить своих покровителей в лучшем свете, это было продиктовано, как правило, желанием обрести какие-то выгоды, а не страхом перед «цензурой». Кроме того, «случайно увидеть» рукопись человек, гостивший в монастыре, никак не мог, поскольку книги хранились в закрытых сундуках, и отыскать нужную без помощи местного «библиотекаря» было невозможно. Сдержанность и кажущаяся «сухость» описаний, о которой говорит автор, характерна для стиля Англосаксонской хроники в целом; в этом плане погодные статьи конца 1060–1070-х годов ничем не отличаются от погодных статей, скажем, первой половины IX века. Погодная статья 1006 года, на которую ссылается автор, напротив, представляет собой исключение; она входит в состав так называемого «этельредовского фрагмента» (погодные записи за 991–1016 годы), написанного одним автором, единовременно и с определенной идеей; характерной особенностью данного отрывка является особая эмоциональность и поэтичность повествования.

The Chronicle оf John of Worcester / Ed. by R.R. Darlington, P. McGurk. Vol. 3. Оxford. 1995. P. 25.

William of Malmesbury. History of English kings. Ed. by D. E. Greenway, B. F. Harvey, M. Lapidge. Oxford. 1999. P. 461–463.

Domesday book. Shropshire. Fоl. 252, Yorkshire. fо1. 298.

Domesday book. Lincolnshire, fol. 336.

Liber Eliensis / Ed. by E.O. Blake. L. 1962. P. 212–213.

Domesday book. Hampshire. Fоl. 48, 118.

Dialogus de Scaccario (The Dialogue of the Exchequer) and Constitutio Domus Regis (The Disposition of the King's Household / Ed. E. Amt, S. D. Church. Oxford. 2007. lib. 1. cap. 10.

При создании этой главы основными источниками служили «Илийская книга» и «Деяния Хереварда».

William of Malmesbury. History of English kings // Ed. by D. E. Greenway, B. F. Harvey, M. Lapidge. Oxford. 1999. P. 175.

См. ASC Е (1070), где говорится: «монахам Питерборо сказали, что их собственный человек, хочет ограбить их монастырь; это был Херевард…». В Англосаксонской хронике сказано также, что епископ Этельрик отлучил Хереварда от церкви за ограбление монастыря; однако, если в рукописи «Е» с определенностью указано, что Херевард был отлучен за нападение 1070 года, в рукописи «D» последовательность изложения не совсем ясна: «и был разграблен монастырь Питерборо — это сделали те самые люди, которых епископ Этельрик прежде отлучил за то, что они забрали там все, что он имел».

Doomesday book. Lincolnshire, fols. 346, 464, 376, 377.

Коммендация — в данном случае означает специальную форму отношений патронажа между человеком и церковью или монастырем.

ASC E (1070).

The Chronicle of Hugo Candidus, a monk of Peterborough // Ed. by W. T. Mellows. Oxford. 1949; Hart C. R. The Danelaw. L. 1992.

Антепендиум — кусок ткани, обычно украшенный вышивкой, декорирующий переднюю часть алтаря.

ASC E (1070); ASC D (1071).

Согласно Англосаксонской хронике Этельрик, монах Питерборо, был назначен епископом Дарема в 1041 году. В 1056 году он оставил кафедру (как пишет Симеон Даремский, из-за конфликта с местными канониками) и вернулся в свой монастырь, а его место занял его брат, Этельвине. В 1070 году Этельрик был по приказанию Вильгельма привезен в Вестминстер (Симеон Даремский утверждает, что его обвинили в совершенных некогда кражах из казны Даремского собора) и умер в заточении в 1072 году. Его брат был объявлен вне закона в том же 1070 году.

The Chronicle of Hugh Candidus, a monk of Peterborough // Ed. by W. T. Mellows. Oxford. 1949.

Liber Eliensis / Ed. by E.O. Blake. L. 1962. P. 173–176.

Gesta Herewardi // Geoffrey Gaimar. L'Estoire des Engles / Ed. by T. D. Hardy, С. T. Martin. L. 1888. P. 338–404.

См. об этом: Liber Eliensis / Ed. by E. О. Blake. L. 1962. P. 173–176; Gesta Herewardi // Geoffrey Gaimar. L'Estoire des Engles / Ed. by T. D. Hardy, С. T. Martin. L. 1888. P. 338–404; Hart C. R. The Danelaw. L. 1992; Dalton P. The Outlaw Hereward the Wake: His companions and enemies // Outlaws in Medieval England and Early Modern England: Crime, Government and Society, c. 1066–1600. Ashgate. 2009. P. 7–36.

Liber Eliensis / Ed. by E. О. Blake. L. 1962. P. 176–177. В Liber Eliensis нарушен хронологический порядок событий; правильная хронология восстанавливается по другим источникам.

ASC D (1071); The Chronicle of John of Worcester / Ed. by R. R. Darlington, P. McGurk. Vol.3. Oxford. 1995. P. 19.

Liber Eliensis / Ed. by E. О. Blake. L. 1962. P. 173–176. По поводу эрла Эдвина см. Хронику Ордерика Виталия. Ордерик посетил Или и другие монастыри в Фенленде в начале XII в. Гаймар, по-видимому, был знаком с той версией истории Ордерика, в которой Эдвин не назывался по имени, и решил, что она относится к Хереварду.

ASC Е (1071).

Regesta Anglo-Normannorum / Ed. by H. W. C. Davis. Vol. 1. Oxford. 1913. P. 43.

Эта реконструкция сделана на основе Liber Eliensis и Gesta Herewardi, с учетом топографических исследований течения р. Большой Уз.

О пожаре в болотах см. Astbury А. К. The Black Fens. Clifford. 1958; Salzman L. F. The Victoria History of the County of Cambridgeshire and the Isle of Ely. L. 1938. // Херевард против Завоевателя. Великий пост 1070 — осень 1071 года.

Liber Eliensis / Ed. by E. О. Blake. L. 1962. P. 100.

Geoffrey Gaimar Estoire Des Engleis // Church historians of England / Transl. by J. Stevenson. Vol. 2. Pt. 2. L. 1853. P. 798.

ASC E (1086).

Geoffrey Gaimar Estoire Des Engleis // Church historians of England / Transl. by J. Stevenson. Vol. 2. Pt. 2. L. 1853. P. 798–799; см. также гл. 11 в P. Rex. Hereward: the last Englishman. Tempus. 2007.

ASC Е (1070).

The Chronicle of John of Worcester / Ed. by R. R. Darlington, P. McGurk. Vol. 3. Oxford. 1995. P. 13.

Маловероятно, что Стиганд, получая паллий, не знал ситуации, возникшей в Риме. Скорее, его действия были продиктованы трезвым расчетом; он предлагал Бенедикту своего рода сделку: признание его, Стиганда, назначения в обмен на признание папского достоинства Бенедикта английской церковью.

В Англии и в англосаксонский период все церковные назначения, безусловно, находились в руках короля; однако у нас нет свидетельств того, что до нормандского завоевания в Англии практиковалось принесение оммажа за земельные владения, что, собственно, и составляет суть церемонии инвеституры.

В английской (и не только в английской) церкви, вопреки церковным канонам, процветало совмещение нескольких церковных должностей в руках одного клирика. В частности, архиепископ Йоркский, по традиции, занимал также Вустерскую епископскую кафедру; доходы от богатой вустерской епархии компенсировали бедность маленького северного архидиоцеза. Последним епископом, совмещавшим две эти должности, был Элдред, который стал епископом Вустера в 1046 году, и архиепископом Йорка — в 1060-м. В 1061 году он по настоянию папы оставил вустерскую кафедру, однако сохранил за собой довольно большое количество земель в вустерском диоцезе, которые, таким образом, перешли в пользование Йоркской архиепископской кафедры. Об этих землях и шла речь.

The Chronicle of John of Worcester / Ed. by R. R. Darlington, P. McGurk. Vol. 2. Oxford. 1995. P. 13–15.

См. примечание 243.

В действительности Эадмер, писавший во времена правления сына Завоевателя, Вильгельма Рыжего, критикует последнего, сопоставляя его с его отцом.

Согласно церковным установлениям, назначенный епископ должен перед рукоположением предоставлять письменное исповедание веры своему архиепископу, который его рукополагает. Архиепископ перед получением паллия направляет такое же исповедание папе. Этот формальный акт фактически означал изъявление покорности со стороны рукополагаемого вышестоящему иерарху.

The Vita Wulfstani of William of Malmesbury: To Which Are Added the Extant Abridgments of This Work and the Miracles and Translation of St. Wulfstan // Ed. by R. Darlington. L. 1928; Barlow F. The Life of King Edward who rests at Westminster Attributed to a Monk of Saint-Bertin. Oxford. 1992. P. 18.

Требование целибата для клириков было одним из важных пунктов в проводимых в то время папством церковных реформах; Ланфранк пытался провести эту программу в жизнь.

Гвитмунд, будущий епископ Аверсы (ум. между 1090–1095 гг.), в молодости поступил в монастырь Лакруа-сен-Лефруа, затем изучал теологию в монастыре Бек, где его наставником был Ланфранк, а соучеником — Ансельм. Известен в первую очередь благодаря своим трактатам о евхаристии, в которых он критикует еретическое учение Беренгария Турского.

Обязанность светской знати выставлять отряды в королевское войско как раз не была для Англии чем-то новым.

Обсуждение этой темы см. в Brown R. A. The origin of English feudalism. London. 1973; Brown R. A. The Normans and the Norman Conquest. Woodbridge. 1969.

J. Coad. Battle Abbey and Battlefield. 2007. P. 33.

Ланфранк потребовал, чтобы Фома Йоркский представил ему письменное исповедание веры в обмен на рукоположение, что фактически ставило Фому в один ряд с суффраганными епископами кентерберийского диоцеза. Он в жесткой форме отказался это делать.

Согласно первоначальному плану Григория Великого, как он изложен в «Церковной истории народа англов Беды Достопочтенного», в Англии должно было быть организовано 12 диоцезов, объединенных в две архиепархии с центрами в Лондоне и Йорке. Августин Кентерберийский получал право рукоположить архиепископа Йоркского, которому надлежало признавать его главенство в знак его особых заслуг как главы миссии. После смерти Августина два архиепископа должны были иметь равный статус; после смерти одного другой рукополагал его преемника; правом старшинства (но не главенства) обладал тот из архиепископов, кто был раньше рукоположен. Однако из-за постоянных военных конфликтов между англосаксонскими королями и властителями, приводивших к перемещению границ и переделу территорий, реализовать этот план не удалось. Йорк обрел статус архиепархии только в 735 году. Тем не менее, с этого времени и до конца англосаксонского периода архиепископы Йорка обладали всей полнотой прав и не зависели от Кентербери.

Douglas D. С. William the Conqueror. L. 1964. P. 321. Существует перевод этой книги на русский язык: Дуглас Д. Вильгельм Завоеватель. М. 2005.

ASC D (1065).

Die Gesetze der Angelsachsen / F. Liebermann. Halle. 1903. S. 486–488. Данный текст, пo единодушному мнению современных исследователей, был составлен не в правление Вильгельма Завоевателя, а существенно позднее, в 1100–1135 гг.

Dialogue de Scaccario (The Dialogue of the Exchequer) and Constitutio Domus Regis (The Disposition of the King's Household / Ed. E. Amt, S. D. Church. Oxford. 2007. lib. 1. cap. 8.

Очевидно, папа понимал, что в этом конфликте затронуты не только церковные, но и королевские интересы, и счел за лучшее не вмешиваться.

В 1070 году, после визита к папе, Фома согласился представить исповедание веры Ланфранку, но как отдельной персоне, а не как кентерберийскому иерарху. Это означало, что при вступлении на кафедру преемника Ланфранка Фома не будет иметь перед ним никаких обязательств. Однако после синода 1072 года Фоме пришлось принести новое исповедание веры, символизировавшее признание им главенства кентерберийской кафедры. На том же синоде было принято решение о передаче под юрисдикцию Кентербери «спорных» диоцезов Вустера, Дорчестера и Личфилда.

Douglas D. С. William the Conqueror. L. 1964. P. 323.

Douglas D. С. William the Conqueror. L. 1964. P. 219, footnote.

Liber Eliensis / Ed. by Е. О. Blake. L. 1962. Р. 216–217.

Chronicon Monasterii de Abingdon / Ed. by J. Stevenson. L. 1858. Book 11, 3.

Liber Eliensis / Ed. by E. О. Blake. L. 1962. P. 216–217.

Brown R. A. The origin of English feudalism. London. 1973. P. 137–138.

ASC D (1073), Е (1072); The Chronicle оf John оf Worcester / Ed. by R. R. Darlington. P. McGurk. Vol. 3. Oxford. 1995. P. 20–23.

Kapelle W. Е. The Norman Conquest of the North: the region and its transformation, 1000–1135. London. 1979. P. 135–136.

Symeon of Durhem. Historia Regum // Symeonis Monachi Opera Omnia / Ed. by T. Arnold. Vol. 2. London. 1885. P. 1–283.

ASC Е (1073), D (1074).

Симеон Даремский в Historia Regum (Symeon оf Durhem. Historia Regum // Symeonis Monachi Opera Omnia / Ed. by T. Arnold. Vol. 2. London. 1885. P. 1–283.) пишет, что его «обвинили в том, что он выступал на стороне врагов, когда нормандцы были убиты в Йорке». См. также: Domesday book. Buckingemshire. fol. 146 v.

Здесь автор не совсем прав. Слово «underfon» в древнеанглийском языке имеет значение «получить», «принять», «подчиниться» и используется в самых разных контекстах.

ASC D (1087). См. Также письма 54, 57 в: The letters of Lanfranc, archbishop of h Canterbury / Ed. by V. H. Clover, M. T. Gibson. Oxford. 1979.

Geoffrey Gaimar Estoire Des Engleis // Church historians of England / Transl. by J. Stevenson. Vol. 2. Pt. 2. L. 1853. P. 798–799.

Douglas D. С. William the Conqueror. L. 1964. P. 228–230.

Domesday book. Huntihgtonshire. Fol. 203 v; Little Domesday book. fols. 131, 262.

ASC E (1075), D (1076); The Chronicle of John of Worcester / Ed. by R. R. Darlington, P. McGurk. Vol. 3. Oxford. 1995. P. 25; William of Malmesbury. History of English kings. Ed. by D. E. Greenway, B. F. Harvey, M. Lapidge. Oxford. 1999 P. 473.

The Chronicle of John of Worcester / Ed. by R. R. Darlington, P. McGurk. Vol. 3. Oxford. 1995. P. 25; ASC E (1075); The Gesta Normannorum Ducum of William of Jumieges. Orderic Vitalis. and Robert of Torigni / Ed. by E. Van Houts. Oxford. 1992. Lib. vii, cap. 25; Lib. viii, cap. 15).

Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. Vol. 2. 1991. P. 313.

Douglas D. С. William the Conqueror. L. 1964. P. 231–233; William of Malmesbury. History of English kings. Ed. by D. E. Greenway, B. F. Harvey, M. Lapidge. Oxford. 1999. P. 556–562.

The Chronicle of John of Worcester / Ed. by R. R. Darlington, P. McGurk. Vol. 2. Oxford. 1995. P. 25.

The letters of Lanfranc, archbishop of Canterbury / Ed. by V. H. Clover, M. T. Gibson. Oxford. 1979. № 28, 38. 46.

The letters of Lanfranc, archbishop of Canterbury / Ed. by V. H. Clover, M. T. Gibson. Oxford. 1979. № 47.

ASC Е (1075), D (1076).

William of Malmesbury. History of English kings // Ed. by D. E. Greenway, B. F. Harvey, M. Lapidge. Oxford. 1999. P. 556–559.

Marten L. The impact of rebellion on the Little Domesday // Anglo-Norman Studies. Woodbridge. 2004. Vol. 27. P. 132–150.

Смертная казнь за предательство господина присутствует в англосаксонских законах, по крайней мере, начиная со времен Альфреда Великого (871–900).

Законы Этельреда (Нерешительного) V, 30 и VI, 37. Die Gesetze der Angelsachsen / F. Liebermann. Halle. 1903. S. 244, 256.

Сага о Харальде Суровом // Круг Земной / Пер. М. Стеблин-Каменского. М. 1980. С. 461.

Pseudo-Ingulf. Historia Croylandensis // Church historians of England / Transl. by J. Stevenson. Vol. 2. Pt. 2. L. 1853. P. 675, 668–670; Orderic Vitalis. The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis // Ed. by Marjorie Chibnal. Oxford. 1991 (Vol. 2. P. 320–321). Ордерик опирался на сведения, которые он получил во время своего посещения монастыря Кроуленд в 1119 г.

Кердик — полулегендарный родоначальник уэссекской королевской династии. Альфред Великий — король из уэссекской династии, правивший в 871–899 годах; он сумел отстоять свое королевство от посягательств викингов и объединить под своей властью все земли, свободные от скандинавов. Альфред считается первым королем англосаксонской королевской династии, правившей во всей Англии.

Barlow F. The Life of King Edward who rests at Westminster Attributed to a Monk of Saint-Bertin. Oxford. 1992. P. 48–49.

ASC D (1046), C (1049), D (1050).

ASC Е (1048), С (1051), D (1052).

ASC D (1052); John Е. Reassessing Anglo-Saxon England. Manchester. 1996.

ASC D (1052).

The Gesta Normannorum Ducum of William of Jumieges, Orderic Vitalis, and Robert of Torigni / Ed. by E. Van Houts. Oxford. 1992. P. 215; The Gesta Guillelmi of William of Poitiers / Ed. by R. H. Davis, M. Chibnall. Oxford. 1998. P. 88, 93.

ASC С (1054), D (1053).

Как уже говорилось выше, представление о якобы широких правах уитенагемота и наличии у него возможности действовать более или менее независимо от короля является историографическим мифом.

Говоря о поисках особых причин для развода, автор привносит в свое описание событий сер. XI века реалии более позднего времени. Роль церкви в регулировании брачных связей и определении легитимности наследников при передаче трона в те времена была еще очень невелика (достаточно вспомнить Вильгельма, которому его внебрачное рождение не помешало получить герцогскую корону Нормандии). В действительности главным препятствием к тому, чтобы разорвать союз с Эдит и взять другую жену, были не абстрактные церковные предписания, а влияние и военное могущество ее родичей, которому нечего было противопоставить.

Barlow F. The Life of King Edward who rests at Westminster Attributed to a Monk of Saint-Bertin. Oxford. 1962. P. 23.

В основе этого утверждения лежит тот факт, что 13 ноября 1056 года Гарольд свидетельствовал грамоту своего шурина, графа Фландрии Бодуэна, в монастыре Сент-Омер. Известно, что граф затем отправился в Кельн, где был принят при императорском дворе; там же в это время находился папа Виктор II. На основании этого, вкупе с утверждениями о том, что Гарольд был в Риме, содержащимися в Vita Edwadri (Barlow F. The Life of King Edward who rests at Westminster Attributed to a Monk of Saint-Bertin. Oxford. 1962) и составленной в XIII в. в Уолтеме фантастической Vita Haroldi, автор книги, вслед за Ф. Барлоу (Barlow F. The Godwins. L. 2002. P. 58–59), высказывает предположение, что Гарольд якобы мог сопровождать папу в Рим.

ASC D (1057), Е (1057).

В ASC D (1066) сказано, что Эдгар стал королем, «как ему подобало по его роду».

Barlow F. The Life of King Edward who rests at Westminster Attributed to a Monk of Saint-Bertin. Oxford. 1962. P. 33.

Этот союз тоже не состоялся якобы из-за того, что предполагаемая невеста умерла.

Употребление этого слова в данном контексте является характерным примером стремления автора «осовременить» события прошлого.

Wareham A. Lords and Communities in Medieval east Anglia. Oxford. 2005.

Лук в англосаксонской Англии был в первую очередь охотничьим оружием и использовался в качестве такого в основном на севере. Представители знати никогда не использовали луков в битве; это была прерогатива простолюдинов, ополченцев. Основную силу в войске Гарольда на Гастингсе составляли ополченцы, собравшиеся из южных областей, и среди них лучников было мало.

Ни в английских, ни в нормандских источниках ничего не говорится о том, что к Гарольду подходили подкрепления.

Coad J. Battle Abbey and Battlefield. 2007.

Garmonsway G. N. Introduction // Anglo-Saxon Chronicles. L. 1955. P. XXXVI-XLI.

Хотя в историографии существует мнение, что при составлении Хроники Иоанна Вустерского была использована рукопись Англосаксонской хроники, отличная от тех, которые дошли до нас, есть основание полагать, что большая часть красочных деталей и характеристик добавлены самим хронистом.

Musset L. La Tapisserie de Bayeux. Oxford. 2005.

Представление о том, что в XI веке клятва должна была фиксироваться в письменной форме, является анахронизмом и не соответствует исторической действительности.

Следует отметить, что сестра Гарольда с именем Эльфгива не упомянута ни в одном англосаксонском или англо-нормандском источнике, за исключением записи в «Книге Страшного суда», хотя если принимать, что Гарольд действительно предлагал отдать свою сестру в жены одному из приближенных Вильгельма, то у Годвине должна была быть еще одна дочь, помимо Эдит, жены короля Эдуарда, и Гунхильд, ставшей монахиней в монастыре Сент-Омер. Однако в целом построения автора кажутся хотя и остроумными, но довольно шаткими.

Речь идет о Хронике монастыря Кроуленд (Historia Monasterii Croylandensis), приписанной аббату Ингульфу (ум. 1109), однако реально являющейся плодом трудов неизвестного автора XIV века. В настоящее время признано, что в качестве источника для воссоздания событий XI века этот текст не представляет никакого интереса в силу незнакомства его автора с историческими реалиями и фактами, хотя в XIX веке некоторые историки, в частности Э. Фриман, пытались найти в нем крупицы подлинных свидетельств.

Chibnail М. Anglo-Norman England, 1066–1166. Oxford. 1986; Garnett G. Coronation and Propaganda. Some implications of the Norman claim to the throne of England 1066 // Transactions of Royal Historical Society. 5,h ser. Vol. 36. L. 1986. P. 91–116.