Камыши остались за спиной почти сразу, как только он изменил направление. Несколько шагов вперед вдоль едва различимой тропы – и их острые наконечники остались за спиной как сломанные копья судьбы. Впрочем, с каждым днем о своей судьбе ему хотелось думать все меньше и меньше.

Вязкая болотная жижа хлюпала под ногами, доходила почти до щиколоток грубых резиновых сапог, с которыми он не расставался ни днем, ни ночью. На самом деле эти сапоги были ему отвратительны. Он, тонкий светский человек, любивший дорогие вещи, изысканные вина, элегантные духи, шелковое постельное белье, был вынужден жить в каком-то хлеву, с чавкающей болотной жижей под ногами. И вместо элегантной обуви таскать эти отвратительные сапоги – то резиновые, то кирзовые, в зависимости от обстоятельств. К кирзовым прилипали комья навоза, когда он ходил по селу. И если б не долгие годы тренировок, научившие подавлять в себе все человеческие чувства, он выдал бы себя в тот же самый первый момент, когда увидел эти отвратительные сапоги. Сапоги, которые были неотъемлемой частью его цели.

Впрочем, дело было не только в них, а еще в километрах разбитых дорог и в той цели, которая всё гнала и гнала его вперед, лишая покоя, заставляя менять судьбу, отказываться от привычных удобств и жертвовать своей жизнью. Иногда по ночам ему казалось, что он превращается в какой-то железный механизм и словно заживо покрывается чудовищным панцирем, какой-то крокодильей кожей. Это осознание приходило к нему в ночных кошмарах, ввергающих в ледяной пот отчаяния, живым – человеческим – чувством, терзающим его душу.

Тогда, чтобы избавиться от этих кошмаров, он стал заполнять ночи таким же живым теплом тела женщины – все равно какой. До тех пор, пока не понял, что от собственной неразборчивости скатывается в еще большую пропасть. Живой человек рядом не помогал. Оставалось только жить приближением к той цели, высчитывая часы и дни, уговаривая себя, что остаются считаные дни мучений, а значит, не придется терпеть больше.

Хуже всего были эти переходы по ночам. Как он боялся в те первые дни – до спазм, до пота! Панически боялся заблудиться, не найти дорогу в камышах, утонуть в Днестре, захлебнуться в черной зловонной жиже у берегов, кишащей пиявками и змеями… Узкие, остролистые стебли камыша представлялись ему палачами, обнажившими оружие для свершения мучительной казни. А от этого шороха камышей по ночам волосы на его голове вставали дыбом.

Он отчетливо запомнил ту первую ночь, когда сам, без проводника, впервые пошел к тайнику, положившись на собственную интуицию и сноровку. И как он заблудился почти сразу, а потом совершил абсолютно непростительный поступок – и для его дела, и для его жизни: заблудившись, он впал в панику и потерял над собой контроль, услышав зловещий шорох среди камышей. Пытаясь понять причину шороха, он раздвинул камыши голыми руками, порезав при этом их острыми стеблями осоки. А дальше – совершил то, что было запрещено: дрожащими пальцами достал из прорезиненной ткани плаща крошечный фонарик и включил его – на всю мощь.

Острые лучи света прорезали окружавшую его тьму и разделили ее на две части, высветив застывшие в воде камыши. И там, где жижа представляла собой грунт чуть более твердый, вдруг мелькнуло черное извилистое устрашающе гибкое тело змеи… Оно скользнуло среди камышей и снова издало тот пугающий, растревоживший всю его душу звук…

Шорох заставил нарушить инструкцию и включить фонарик, а это был почти смертный приговор в сплошной темноте, на земле, которая просматривалась румынами.

Змея, он уже понял, что это была змея, тоже замерла, словно прислушиваясь к истерическим спазмам его дыхания. Конечно, так быть не могло, он прекрасно знал, что змеи глухие. Но все-таки это в глухой ночи выглядело устрашающе. Может, она почувствовала колебания воздуха, особый жар отчаяния, ярости или страха, исходящие от его тела, или же энергии – чужеродной и враждебной в этих камышах. На мгновение змея замерла, явно почувствовав его присутствие, а затем, извернувшись всем своим отвратительным телом, быстро ускользнула прочь, в темноту…

Он замер от ужаса и отвращения. С самых ранних лет он больше всего на свете боялся змей, считая их порождением чего-то дьявольского… ну… извращенного. Будучи человеком нерелигиозным, уже в зрелые годы, во время курса научного атеизма в институте узнал, что в христианстве змея считается признаком первородного греха, порождением дьявола и сатанинским отродьем. Он буквально поразился тому, как точно восприняла его душа этот темный смысл древних легенд, пришедших из таинств воплощенного ужаса. С тех пор он еще больше возненавидел змей. И даже в зоопарке, давно, в прошлой жизни, когда гулял со своим маленьким сыном, обходил стороной вольеры террариума, где содержались змеи.

Но он никогда не видел змей так близко. Это было впервые в его бурной, опасной жизни. И он хорошо запомнил то чувство ужаса, охватившее его с головой, от которого хотелось бежать прочь, не разбирая дороги… И только колоссальным усилием железной воли он заставил себя оставаться на месте и прочь гнать панику. Прочь – туда, где ломаются слабаки, а не люди, своей волей способные противостоять целым империям.

После этого он еще несколько раз видел в камышах змей. И каждый раз они замирали при его появлении, а потом бросались от него. И все это время, раз за разом, он по-прежнему испытывал жуткое чувство – смесь ужаса и отвращения, а потом нечеловеческим усилием воли заставлял себя двигаться вперед, осознавая, что никогда не сможет привыкнуть к этому жуткому зрелищу…

Здесь, на левом берегу Днестра, в камышах было полно змей. До румынского Тирасполя было всего 22 километра, и близость границы с Румынией делала эти места невероятно опасными. По сравнению с этой реальной опасностью неядовитые змеи Днестра казались всего лишь детской игрушкой. А потому он больше не рисковал собственной жизнью и не включал фонарик – предпочитал двигаться на ощупь, среди этих ужасных змей, в темноте, а не становиться отличной мишенью для румынского снайпера, подставляя не только свою голову, но и общее дело, ради которого терпел столько лишений.

Где-то на третью ночную вылазку в камышах он сумел отчетливо запомнить эту обманную тропу, проложенную возле самого берега так хитро, что стоило лишь ступить на нее, и камыши как будто оставались за спиной, подарив такой иллюзорный обман зрения. А опыт очень скоро подсказал, что тропка в камышах абсолютно безопасна: змеи предпочитают держаться подальше от тех мест, где по ночам ходят люди.

Тропка была протоптана контрабандистами – удачный переход через Днестр позволял абсолютно безопасно переправляться с одного берега на другой – в этом месте проходила граница с Румынией. И словно специально именно здесь она была меньше всего защищена. А румынские солдаты, стоящие на этом участке, давно уже договорились с местными контрабандистами и за умеренную плату пропускали своих, имея довольно приличный навар с каждой пронесенной через границу коробки чулок или пачки сигарет.

Ему потребовалось совсем не много времени, чтобы выйти на контрабандные потоки и стать своим среди тех, кто так отчаянно привык рисковать своей жизнью, словно в насмешку играя в прятки со смертью.

Контрабандные тайники представляли собой полую трубу в самой земле, вровень с водой, настолько широкую, что в горловину вполне можно было опустить целый мешок, набитый контрабандным товаром. Горловина трубы закрывалась плотно завинчивающейся крышкой и была абсолютно непроницаема для воды.

Схема была простой: по очередности в тайниках с румынской стороны оставляли товар. Затем проводник получал записку с указанием места и партии – ее оставляли в придорожном шинке или у доверенных связных. После этого проводник сообщал о времени и месте доставки контрабандисту и глубокой ночью вел его к тайнику. Контрабандист специальным ключом отвинчивал крышку и забирал товар. А проводник получал свои деньги за услугу – переданную информацию о сопровождении к месту.

Самостоятельно забрать товар проводник, даже если бы захотел, не смог бы. Ключ от тайника находился у самого контрабандиста, а открыть трубу без ключа было невозможно.

Бывали случаи, когда проводник убивал контрабандиста, отбирал товар и ключ. Но его быстро находили товарищи убитого. Расправа была короткой и жестокой – за предательство разжалованный проводник платил жизнью. Потом на тайнике меняли крышку, и все продолжалось по новой.

Самым большим спросом пользовались контрабандные сигареты и предметы женского обихода – фильдеперсовые чулки, духи, различная косметика и парфюмерия. Товар этот всегда тщательно упаковывали в водонепроницаемые чехлы, чтобы сырость от реки не повредила их, – цена ведь была немалой.

Затем товар распределялся по черным рынкам и приносил очень даже неплохие деньги. Изредка контрабанда шла и с другой стороны: через румынскую границу и дальше, в другие страны, утекали драгоценности, золотые монеты царской чеканки, фальшивые доллары, иконы, предметы антиквариата, церковная утварь… За границу СССР шло все то, что стоило очень дорого и что невозможно было продать в родной стране.

Он жил в прибрежном селе уже седьмой месяц, выдавая себя за известного одесского контрабандиста. Потребовался большой период подготовительной работы, чтобы местные контрабандисты приняли его за своего. Но он успешно справился со всем этим.

И в очередной раз он шел в камышах на встречу со своим проводником. День назад у местного шинкаря, связующего звена всех контрабандных операций, он получил информацию о том, что в одном из тайников для него есть товар.

В этот раз товар был особенно важен для него, потому что под металлической крышкой в жерле трубы лежали не коробки с духами и не фильдеперсовые чулки. Там лежало огнестрельное оружие. Новенькие немецкие пистолеты вальтер.

Последняя партия заказанного оружия – ровно столько, чтобы вооружить тоже последний отряд. И тогда его миссия будет выполнена. Вернее, часть миссии. Мысли предательски забегали вперед. Но у него не было времени почивать на лаврах и думать о грядущих триумфах – он уверенно пошел по вязкой, болотной жиже в камышах, через тошнотворный, гнилостный запах топи.

Проводником в этот раз был простой крестьянский парень. Немного придурковатый, как и все крестьяне, чей мозг не был развит образованием или хотя бы грамотой, однако достаточно сообразительный для своих лет. Он был достаточно жадным, чтобы обучиться азам контрабандной работы для заработка. К тому же, в отличие от большинства своих сородичей, ему не надо было кормить семью – он был одиноким, и заработанные контрабандой деньги мог тратить на местных девок, которые в нем души не чаяли.

Проводник ждал его возле реки, там, где грунтовка сельской дороги сходила в камышовую топь, у подножия креста, который давно уже успели сломать рьяные советские активисты. Крест этот считался оберегом от всевозможной нечисти, которая, согласно местным поверьям, могла приходить с реки. Был он каменный, почерневший от времени и такой страшный, что местные жители всегда крестились, проходя мимо него. В селе никто и не знал, кто соорудил этот крест и почему камень в его основании был расположен так низко, что его омывали речные воды.

Однако веяния времени докатились и до этих земель, несмотря на все попытки румынских властей удержать порядок на территории Бессарабии и Приднестровья. Попытки эти были хаотичны, властям местные крестьяне не подчинялись – беспорядки вспыхивали тут и там. Во время одного из таких беспорядков и был сломан крест. Никто толком так и не понял, кто и зачем его сломал. Остался только камень – основание креста у воды, его почему-то не тронули. Так и торчал этот странный символ у воды – как знак эпохи, приносящей сплошной хаос и разрушения.

Приблизившись со стороны реки, он издалека увидел ожидавшего его проводника. Здоровенный парень нетерпеливо переминался с ноги на ногу, словно танцевал какой-то странный танец.

Подойдя, даже сквозь темноту он разглядел, каким бледным было лицо проводника – словно брюхо рыбы, вытащенной из воды наружу.

– Давно ждешь? – Он подошел так неожиданно, что парень вздрогнул и неловко шагнул назад. «Плохой признак, – подумал он, – парень труслив, как кролик…»

– Место плохое… Подножие креста… – откашлявшись, сказал проводник. Губы его дрожали.

– Чем же плохое? – небрежно бросил он, уже давно отказавшись от мысли понимать бредовые фантазии местных жителей.

– Змеи… шепчут… – запинаясь, прошептал парень.

– Змеи? О чем? – снова почти машинально переспросил он. То, что вопрос абсолютно глупый, он даже не понял.

– Слышишь шорох? – скривился парень. – Это змеи шуршат. Конец марта, а змей много. Плохо, что сломали крест. Люди говорили, он змей сдерживал, загородом был.

– Бред какой-то, – бросил он и, устав слушать какие-то фантазии, отвлекающие от цели, устремился вперед. Проводнику не осталось ничего другого, кроме как последовать за ним.

Вот и тайник. Проржавевшее жерло трубы торчало прямо в камышах, замаскированное старой, засохшей осокой. И никто бы его не нашел, если б не знал о его существовании. Никому бы и в голову не пришло, что в этом месте что-то не так, как должно бы было быть.

Достав из-за пазухи ключ, он с трудом открыл проржавевший замок и достал большую продолговатую коробку, обмотанную водонепроницаемой пленкой. Открыл. Новенькие вальтеры были сложены один к одному – так, что радовался глаз.

– Хочешь пистолет? – усмехнулся он, обернувшись на проводника. – Ты смотри, а то могу дать.

– Зачем он мне, нечисть, изыди, сатана… – отшатнулся тот так, словно ему действительно вкладывали пистолет в руку. Он засмеялся: оружие как близость поставленной цели всегда повышало в нем дух, и он страшно радовался удачному завершению этого этапа.

Так, смеясь, он запрокинул голову вверх – и вдруг замер, в первый момент не понимая, что не так в этом застывшем темном небе… Чуть поодаль от того места, где они находились, были дома соседнего села. Они стояли так близко, что, как говорится, до них можно было рукой подать. Это село находилось на румынской территории. Он давно привык, что с наступлением темноты дома стояли без признаков жизни, света – как сплошная скала, непроницаемая громада.

В его сознании эти дома складывались в одно целое – столько раз он их видел, что не смог бы и сказать: или стоят рядом, или же есть дома на отшибе. Никогда ни одного лучика света не пробивалось сквозь эту черноту. И вдруг… Именно в эту ночь в одном из домов он явно увидел горящие светом окна.

Свет, яркий, ослепляющий его свет был в доме, стоявшем у самой реки, так близко к воде, что Днестр едва ли не обмывал сваи, бревна, закрепленные в фундаменте.

Стоп! Но ведь этот свет был категорически невозможен! В 1940 году Днестр служил демаркационной линией между Румынией и СССР. И эта водная граница между двумя сторонами охранялась особенно строго. И в прибрежных селах румынские власти разрешали включать свет в домах только при наглухо закрытых ставнях, так, чтобы даже полоски не просачивалось наружу! Из-за мер повышенной безопасности на границе даже навигация по Днестру была прекращена.

И вдруг в одном из домов, словно в нарушение всех правил и норм, были раскрыты окна, и сквозь них пробивалась наружу не то что полоска, а целый сноп света! Это было что-то невозможное!

До Тирасполя – 22 километра, и здесь, на левом берегу Днестра, находились приграничные войска. Тем более – в Чобручах, географическое положение которых было уникально: соседнее село находилось совсем близко, впритык, и жители часто переходили из одного в другое. Но свет… Никогда ничего подобного он не видел.

– Свет, – он толкнул парня в плечо, заставив обернуться в нужном направлении. – Кто там живет?

– Да никто не живет… Вот те крест, черти хороводят…

– Тьфу ты!.. – плюнул он в сердцах. Сложил все оружие в заплечный мешок. Затем еще раз посмотрел на странную картину и внезапно решился:

– А ну-ка, пойдем, поглядим, – скомандовал проводнику.

– Да не пойду я никуда! – Парень мгновенно встал на дыбы. – Сказано тебе: нечистая сила. Ни за что не пойду!

– Пойдешь, я сказал! – В нем стала нарастать ярость, и он достал пистолет.

Это был неверный шаг. При виде пистолета проводник задрожал всем телом и вдруг пустился наутек, прямиком в камыши. Искать его в этом направлении было теперь бессмысленно.

Плюнув на труса, он поправил тяжелый мешок на плечах и пошел вперед, по направлению к дому. К удивлению, добрался быстро – дом с освещенными окнами стоял на самом отшибе, почти у воды. Он толкнул вросшую в землю калитку в заборе.

В доме явно никто не жил: весь двор порос бурьяном и сорняком, пожелтевшие остовы которого отчетливо сохранились даже под прогалинами застывшего снега. Он поднялся на крыльцо и постучал. Никто не ответил. Потянул дверь на себя. На удивление, дверь оказалась открытой.

Он ступил внутрь, прошел через сени и оказался внутри. На стенах комнаты были укреплены горящие свечи. А вокруг… Он почувствовал, как волосы на его голове стали дыбом.

Он попятился… Но было уже поздно. Проход назад оказался почему-то отрезан. Тогда он закричал, позабыв про пистолет, который вдруг выпал из обессиленных рук… И он все кричал и кричал, пока крики его не потонули в ужасе, поглотившем его заживо…

Резкий порыв сквозняка распахнул форточку. Зина поежилась от ледяного ветра и натянула одеяло до глаз. Сквозняк ее разбудил. Но она об этом не пожалела. В последнее время ей снились абсолютно бесцветные сны.

Наверное, человек, не особенно искушенный в человеческой психике, назвал бы это спокойствием и даже счастьем. Но Зина называла это скукой. Бесцветные сны, в которых ничего не происходило, будоражили ее душу, как продолжительная болезнь.

Ветер подул с такой силой, что растрепал волосы. Зина потянулась к часам на прикроватной тумбочке, щелкнула выключателем лампы.

Часы показывали 5.20. За окном не было даже признака рассвета. И несмотря на то что по календарю наступила весна, за окнами валил снег.

Она бросила взгляд на соседнюю половинку кровати – Виктора, конечно, рядом не было. Снова куда-то отправился бродить в ночь – курить, пить воду на кухне… Сложно было отучить его от этих привычек. И, конечно, это Виктор раскрыл окно.

Зина вдруг почувствовала прилив страшного раздражения. И оно ударило ее с такой силой, что больше она не могла спать. Потянувшись к папиросам на тумбочке, она чиркнула спичкой. Алый огонек загорелся в темноте тревожным маячком.

Дверь открылась, в комнату вошел Виктор Барг. Несмотря на холод, в квартире, он так и бродил полураздетым – в трусах и майке. Раздражение усилилось, теперь оно пламенело ярко-красными сполохами в мозгу.

– Почему ты не спишь? – Виктор, зевая, опустился на край кровати. Зина Крестовская нервно подтянула к себе ноги.

– Ты меня разбудил. Закрой окно! Холодно. Сколько раз я просила тебя не раскрывать окна по ночам! – В голосе, помимо ее воли, послышалась настоящая злость.

Виктор бросил на нее удивленный взгляд, но все-таки закрыл форточку. Из комнаты сразу исчез звук порывов ветра, и Зина вздохнула с облегчением.

– Ты слишком много куришь, – в голосе Барга прозвучал упрек.

– Ну а тебе какое дело? – Зина от злости вцепилась пальцами в одеяло. – Ты разбудил меня в пять утра мораль читать?!

– Я не читаю тебе мораль, – вздохнул Виктор, – просто меня очень беспокоит твое здоровье. Ты много куришь. Мне это не нравится.

– А мне не нравятся твои хождения по ночам! – Зина с вызовом уставилась на него.

– С тобой явно что-то происходит, – он снова вздохнул, – тебя словно подменили…

– Если не нравлюсь, ищи себе очередную… – Зина добавила слово, которое вообще-то, никогда не произносила.

– Да, явно происходит, – еще раз вздохнул Виктор. – Раньше ты так не раздражалась и такого не говорила. Что с тобой происходит, скажешь мне? – Он грустно смотрел на нее.

– Ты разбудил меня в пять утра, чтобы нести эту хрень? Мне завтра на первую пару! Между прочим, на 8.30 утра! – тихо, но с каким-то остервенением начала Зина. – У тебя что, совсем нет совести? Ты не понимаешь, что из-за тебя я не высыпаюсь? Я приду на работу с головной болью – а мне пары вести, перед полной аудиторией что-то говорить! Скажи, как можно быть такой бездушной скотиной? – Задохнувшись и внезапно остановившись, едва сумев перевести дыхание, она вдруг поняла, что уже кричит. Кричит, абсолютно не сдерживаясь и даже не стараясь сдержаться. И ей абсолютно все равно, какое впечатление производит на Виктора ее крик.

Она закрыла лицо руками. Потом отняла их и увидела, что от ее крика менялось лицо Виктора, буквально трансформировалось на глазах.

И Зине стало стыдно, мучительно стыдно, но все ж какой-то инстинкт подсказывал, что если она начнет извиняться, будет еще хуже. К счастью, Виктор Барг и не ждал ее извинений. Он молча лег в кровать и, зарывшись в одеяло, повернулся к ней спиной. Зина потушила в пепельнице окурок папиросы, выключила лампу и тоже забралась под одеяло, больно закусив губу – до крови. Даже сквозь закрытое окно, в щели рамы, проникал холод весенней ночи, в которую вовсю начал валить снег.

Виктор переехал к ней после нового, 1940 года, в самой середине января. Когда, появившись возле института, он предложил помириться, Зина восприняла его слова с возмущением. Однако потом они все не выходили из ее головы.

Барг находился слишком глубоко в ее сердце, даже несмотря на боль, которую он ей причинил. Забыть его означало выпустить из своих вен всю кровь, то есть причинить себе физическую смерть. А Зина хотела жить. А жить означало беспрестанно тосковать о Викторе.

Он снова появился в самом конце декабря. В этот раз возле дверей ее подъезда. Барг ждал ее с букетом чуть присыпанных снегом роз. Красные розы замерзли, их бутоны поникли, а нежные лепестки тронул морозный иней. Но все равно – это были розы в декабре!

– Я люблю тебя, – сказал Виктор, а губы его были синие от холода, потому что он стоял долго возле подъезда, на улице, слишком долго, а на улице был жестокий мороз, – я люблю тебя… Ты всегда будешь жить в моем сердце.

Собственно, все женщины мира устроены абсолютно одинаковым образом. И нет такой, которая не мечтала бы о любви. Чем бы ни занималась, какого бы успеха ни добилась в мужском деле, женщина всегда остается женщиной, особенно если несмотря на все испытания сумела сохранить живое человеческое сердце. Женщина нуждается в самообмане и иллюзии, которой на самом деле является чувство, принимаемое за любовь. Даже если она отчетливо понимает природу этого чувства, как понимала это Зина. Но, даже все понимая, Крестовская все равно не была исключением.

– Я люблю тебя, – снова произнес Виктор, и Зина заплакала.

А когда она заплакала, Барг поднялся в квартиру, и было понятно, что больше он не уйдет. Всю ночь они занимались любовью, и ни одного раза даже не заговорили о прошлом. И Зина вообще не понимала, как могла жить без его рук, без его глаз. Виктор Барг действовал на нее совершенно невероятным образом. Стоило ему лишь прикоснуться к ней рукой, а еще лучше – ее поцеловать, и Зина просто взлетала на вершины какого-то настолько неземного блаженства, что все ее тело растекалось, превращаясь в невероятно сладкую боль. И она сама не понимала, как может происходить такое с ней.

На самом деле Зина отчетливо и прекрасно осознавала, что сходит с ума. Только совершенно больная, ненормальная женщина способна сотворить такое с собственной жизнью, а именно – снова впустить в жизнь Виктора Барга, который причинил ей столько зла.

Но одно дело – рассудок и логический анализ. И совершенно другое – живая душа женщины, которая сходит с ума от любви.

И Зина разрешила себе сходить с ума, решив извлечь для самой себя все, что только можно почерпнуть из этого странного чувства.

Ей вдруг понравилось любить – просто любить, не ожидая взаимности, для самой себя. Она вдруг поняла, что ей абсолютно безразлично, любит ли ее Виктор Барг.

Оказалось, что состояние влюбленности может быть очень приятным, если вышвырнуть из него все страдания и наслаждаться любовью просто здесь и сейчас. Любить для самой себя оказалось гораздо легче, чем постоянно оглядываться на кого-то другого, например, на объект любви, думая, как он отреагирует на каждый твой взгляд.

Зина позволила себе любить потому, что разрешила себе это – здесь и сейчас, и исключительно для самой себя. И вдруг оказалось, что это не только не страшно, а очень даже приятно!

Во-первых, из такой разрешенной любви моментально убирались страдания, потому что Зине было все равно, любит ее Виктор или нет. Во-вторых, было просто замечательно не думать о будущем, по принципу: сегодня люблю потому, что так хочу, а завтра возьму и разлюблю. В-третьих, появлялось хорошее настроение, плечи словно расправлялись, и очень хотелось что-то делать – добиваться каких-то успехов, следить за собой, радоваться жизни. Зина расцвела, и ей самой очень нравилось это превращение.

Она пошла в парикмахерскую и покрасилась в блондинку, отказалась от вечных крысиных хвостиков и свободно распустила волосы по плечам. Заказала у дорогой портнихи несколько модных платьев. И даже дошла до совсем невероятного: купила у спекулянтки в женском туалете контрабандный крем для лица с китовым спермацетом и тушь для ресниц.

Словом, Зине понравилось жить в любви. И Виктор, никак не понимающий ее превращения, не отходил от нее ни на шаг.

Новый год они встречали вместе – у Зины. Перед Этим Барг заявил, что не может пригласить ее к себе домой.

– Мои родственники всегда закатывают грандиозный прием на Новый год, – сказал он, – в этом году впервые тронулся лед, и в дом разрешили вернуться Игорю. Он теперь снова вхож в семью.

– А Лора? – нахмурилась Зина.

– Никто не знает, где Лора и что с ней. Мы не видели ее очень давно, – вздохнул Виктор, и Крестовская поняла, что он искренне грустит о сестре.

– Значит, на Новый год ты будешь на грандиозном приеме у мадам Жаннет, – Зина отвела глаза в сторону, – все понятно. И меня ты, конечно, не пригласишь.

– Мои родственники тебя не любят. Не любят – это мягко сказано… – Барг тоже отвел глаза в сторону, словно подражая ей.

– Я тоже от них не в восторге! – зло буркнула Зина.

– Давай не будем вспоминать прошлое, – вздохнул Виктор. – А что будешь делать на Новый год ты? Пойдешь к друзьям?

– У меня нет друзей, – отрезала Зина. – Выпью коньяка и лягу спать. Мне все равно.

– А мне нет, – сказал Барг и… пришел на Новый год к ней.

А сразу после этого он остался у нее тогда на несколько дней, признавшись в том, что потерял работу.

– Основную часть лаборатории перевели в Москву, – сказал Виктор, – а наш филиал в селекционном институте было решено закрыть. В общем, меня уволили.

– Это не беда. Скажи спасибо, что тебя не расстреляли, – мгновенно отреагировала Зина, прекрасно зная среду, в которую он попал.

Барг помолчал.

– Знаешь, – начал он нерешительно, – Игоря ведь тоже вернули в Одессу. Он теперь снова работает в шестом отделе – контрразведке. Но это не точно… Честно сказать, я не знаю, где он работает, он мне не говорил, – вздохнул Виктор. – Игорь стал таким положительным, что даже мой дед к нему потеплел.

– Что же ты теперь собираешься делать? – спросила Зина, даже не пытаясь скрывать своей радости от того, что со страшной лабораторией для Виктора покончено.

– Вернусь в ювелирку, – пожал он плечами, – я уже ходил на ювелирный завод. Они готовы меня взять.

Так и произошло. 15 января Виктор вышел на работу на ювелирном заводе. И Зина сама предложила, чтобы он переехал жить к ней.

– В конце концов, давай попробуем жить вместе, – рассудила она, – раз уж мы не можем существовать друг без друга. А к твоим родственникам в гости я ходить не буду.

И, к огромному ее удивлению, Виктор с радостью согласился на переезд. Первый месяц пролетел как в раю. Ну а вот потом…

Потом Зину вдруг стали раздражать привычки Барга. Чувство влюбленности постепенно улеглось, появилось какое-то обостренное внимание к деталям, которого вообще не было прежде. И Зина с огромным удивлением поняла, что эти детали ей не нравятся.

Прежде всего, что начало ее раздражать, – Виктор ходил по квартире по ночам. Во-вторых, он покупал еду, которой Зина терпеть не могла. И главное… Ей вдруг стало скучно жить, невероятно скучно возвращаться домой и заставать дома Виктора, который, развалившись в кресле с газетой, начинал говорить какие-то глупости. К своему ужасу, Зина обнаружила, что он… не очень умен.

Если она умела читать между строк – в силу жизненного опыта, в силу того, с чем столкнулась, то Виктор воспринимал советские газеты буквально и изрекал самые дикие нелепости с умным видом, чем приводил ее в бешенство.

Политика и события в мире не представляли для нее никакого интереса, и она не собиралась говорить о них часам, в отличие от него – он так любил переливать из пустого в порожнее.

– Гитлера не интересует Советский Союз, – вещал безапелляционно Барг, – а продвигаться на Европу – это правильно. Лучше, если в мире будет несколько сильных государств, чем много мелких. Нет, не тронет он Советский Союз. Побоится.

– Ну ладно, если Гитлера не интересует СССР, то почему все здесь наводнено немецкими агентами? – не выдержала как-то Зина.

– Какие агенты, что за чушь? – Виктор округлил глаза. – Откуда ты взяла этот бред?

Она вдруг поняла, что скучает по Бершадову, с которым хоть поговорить можно было об умных вещах. Но он исчез, не подавал о себе никаких вестей. И Зина совсем заскучала.

Чтобы себя занять, Крестовская стала больше работать в институте. Виктору она говорила, что ей добавили нагрузку. Но на самом деле это она сама напрашивалась на каждую лишнюю пару – потому что не хотела возвращаться домой.

Когда в 8 часов утра Зина вышла из дома в институт, Виктор еще спал. Сама она не понимала, каким образом ему удавалось получать какие-то послабления и он мог приходить на работу к 10, даже к 11 утра. Ее, честно сказать, это страшно бесило. Она понимала, что поэтому Барг ходил по ночам – потому что утром он долго спит и высыпается, в отличие от нее.

Сама Зина вышла из дома сонная, с сильной головной болью, с мрачными мыслями и с погасшим солнцем в душе. Солнце это погасло от того, что она не знала, не могла понять, как докатились они до жизни такой.

На самом деле никаких пар у нее не было – Крестовская по привычке шла в институт, чтобы пораньше просто уйти из дома. Но, едва она появилась на кафедре, как заведующая тут же попросила ее заменить преподавателя в одной из групп.

– Да не готовилась я! Что буду им говорить? – рассердилась Зина.

– А говорить ничего и не надо! У них лабораторная должна быть, вот ты ее и проведешь, – пояснила заведующая.

– Лабораторная – на первой паре? – удивилась Крестовская.

– Так уж получилось, – пожала плечами заведующая.

Это была чужая группа, Зина ее не знала. Но вот предмет лабораторной работы она знала очень хорошо, поэтому никаких трудностей у нее не возникло. В конце занятий студенты принялись сдавать работы. И Зина вдруг обратила внимание на одну девушку, которая, похоже, и не собиралась к ней подходить.

Маленькая, черноволосая, очень худенькая, она сидела на последней парте и смотрела в окно. Невероятно бледная, с каким-то трагическим рассеянным взглядом… Одета она была очень бедно, намного хуже всех остальных студентов. Вокруг нее словно пустыня образовалась – это тоже сразу бросалось в глаза. Все остальные студенты словно намеренно избегали ее.

Когда все стали подходить к столу преподавателя и сдавать работы, девушка попыталась незаметно выскользнуть из аудитории. Однако не тут-то было: Зина уже давно работала преподавателем, поэтому остановила ее достаточно просто:

– Вы не сдали работу, – строго сказала она.

– Простите… Я не написала, – ответила девушка дрожащим голосом.

– Сядьте за стол и пишите, – Зина была непреклонна. – Вы не выйдете из аудитории, пока не сдадите работу! – злобно отрезала она. Настроения у нее не было с самого утра, а тут еще это…

Даже не попытавшись возразить, девушка послушно села за парту. Наконец все последние работы были сданы, и кроме них в аудитории больше никого не осталось.

– Подойдите ко мне! – взглянув на несчастную, резко скомандовала Зина, намереваясь поставить двойку в журнал и сообщить в деканат.

Девушка послушно встала из-за стола. Она была такая худенькая и запуганная, что чем-то напоминала испуганного воробышка. Но дальше произошло невообразимое – она вдруг пошатнулась и упала на пол, прямо в проход. Зина страшно перепугалась, бросилась к ней. Девушка лежала на полу без сознания.

Крестовская метнулась в соседнюю аудиторию, где были химические препараты для опытов, быстро отыскала нашатырь и так же бегом вернулась к девушке. Быстро привела ее в чувство. Придя в себя, девушка заплакала. Поддерживая голову, Зина заставила ее выпить стакан воды.

– Ты беременна? – в лоб спросила она.

– Нет, конечно! Видит Бог, нет… – Девушка залилась горючими слезами.

– Тогда что? Ты больна?

Не отвечая, несчастная продолжала плакать, лишь отрицательно мотнув головой. Внезапно Зину обожгла страшная догадка.

– А что ты ела сегодня? – спросила она.

– Я… не ела… – Девушка так удивилась вопросу, что даже перестала плакать.

– А вчера? – допытывала ее Зина.

– И вчера тоже… Не ела, – шепотом призналась студентка.

– Когда ты ела в последний раз? – нахмурилась Крестовская.

– Я не помню. Пять дней назад или четыре… – Голос ее звучал совсем тихо.

– Почему? Что произошло? – Зина держала себя в руках, но понимала, что это не надолго.

– У меня денег нет, – девушка снова начала плакать.

– Как тебя зовут? – Крестовская мысленно поздравила себя с тем, что правильно определила причину обморока – голод.

– София, – глотая слезы, ответила девушка.

– А ну вставай! Ты идешь со мной, – Зина решительно подняла ее с пола.

К счастью, больше в этот день занятий у нее не было. Она думала посидеть в библиотеке, почитать, но теперь планы изменились. Зина повела Софию в столовую. По дороге та пыталась сопротивляться, но Зина не дала ей ни малейшего шанса.

В столовой Крестовская взяла обед из трех блюд – борщ, макароны по-флотски и салат из капусты. А еще – булочку и компот. И поставила все это перед девушкой:

– Ешь. А когда поешь, ты мне все расскажешь. Скажешь, что за беда у тебя. Может быть, я смогу тебе помочь.

– Что вы, я не могу… Не надо, – София все еще пыталась сопротивляться.

– Ешь немедленно! – рассердилась Зина.

Но сердце ее дрогнуло, когда она увидела, с какой жадностью девушка набросилась на еду. Сама Зина лишь лениво потягивала кофе с молоком и думала только о том, как ей мучительно хочется курить.

– Теперь рассказывай, – скомандовала Крестовская, когда тарелки были пусты, – что с тобой произошло?

– Вы не сможете мне помочь, – глаза Софии снова наполнились слезами.

– А ну кончай рюмсать! – рявкнула Зина. – Нет ситуации, из которой нельзя было бы найти выход. Говори, что произошло? Где ты живешь? В общежитии?

– Нет…

– Значит, с родителями?

– Нет. Я не из Одессы…

– Не понимаю. Тогда почему ты не в общежитии?

– Боюсь показать документы. Они… фальшивые, – внезапно решилась девушка.

– Как это – фальшивые? – опешила Зина.

– Я купила их, чтобы поступить в институт. На самом деле я из Бессарабии. Жила в селе возле Днестра. Бессарабия – она под румынами.

– Понятно, – нахмурилась Зина, перед которой стала вырисовываться картина. – А как ты границу перешла?

– Контрабандист знакомый перевез. Он и угол помог здесь снять. Мне родители деньги через него передавали. Он их менял. А потом перестал передавать. Деньги закончились. Но не это самое страшное! Я очень боюсь…

– Что уж тут может быть страшней? Что бывает страшней голода? – горько усмехнулась Зина.

– Я боюсь за родителей. Дело в том, что в нашем селе пропадают люди…

– Тише ты, бовдур! – Парень с масляным фонарем в руке ткнул в бок своего спутника, который слишком шумно вступил в камыши.

– Сам ты… – огрызнулся тот, – ты бы фонарем не смолил, бо румынов пристудишь… Деревенщина!

– Нету их здесь, – пожал плечами первый, однако тут же приглушил фонарь и с тревогой начал вглядываться в темноту.

– Как же, нету, – фыркнул его напарник. – Что третьего дня творили? Вот то-то и оно…

– Язык прикуси! Недаром сказано: помяни лихо… – со все возрастающим напряжением парень присматривался к камышам, словно пытаясь вычитать что-то в их застывших силуэтах.

Было безветренно и тихо. Ни единый звук не прорезал темень – густую черноту ночи, сплошную, как застывший кисель. Только изредка ночная птица с громким пронзительным треском скользила по воде да слышался тихий, едва различимый шелест, который шел непонятно откуда.

Ночь была холодной. С берегов только-только сошел снег, растаяв от плюсовой температуры – предвестницы тепла, оставившей скользкую изморозь на все еще обледенелых стеблях речной осоки.

Ночь была абсолютно безлунной, и если б не тоненький лучик фонаря, ничего нельзя было бы разглядеть. Двое парней двигались практически на ощупь в сплошной черноте, дрожа и замирая от каждого случайного звука.

С разными выражениями лиц и с разной степенью внимания и напряжения они оба вглядывались в густую, сочную темноту.

Первый, тот, что ворчал по поводу шумной неуклюжести своего спутника, был опытным проводником, занимающимся контрабандой не один год. Однако и ему успела изменить удача.

После странного исчезновения из поселка постоянного своего спутника – опытного контрабандиста, провернувшего не одну удачную операцию, он решил на время завязать с опасной деятельностью.

Спутник его, которого он прошлой ночью проводил к тайнику с настоящим оружием, исчез из своего дома в селе при самых загадочных обстоятельствах.

Утром одна из соседок, проходящих мимо дома, обнаружила, что окно в нем распахнуто настежь, несмотря на ледяной март, а на столе возле окна стоит керосиновая лампа, от которой, из-за долго горящего фитиля, уже идет самый настоящий черный чад. Это было очень странно сразу по нескольким причинам.

Во-первых, зачем потребовалось открывать окно нараспашку в мороз? Ночью был такой холод, словно зима только вступила в свои права, и большинство жителей еще топили печи.

Во-вторых, румынские власти, которых было полно в поселке, запрещали зажигать свет в домах, стоящих вдоль реки, если окна не были прочно закрыты ставнями. Ну, а в-третьих, на улице давным-давно был белый день, и даже яркое солнце на несколько часов появилось из-за облаков, словно напоминая людям, что скоро придет весна. Солнечные лучи насквозь пронизывали всю комнату, в которой чадила лампа.

Это было не только странно, но и страшно. Увидев все это, женщина закричала. На шум сбежались люди. Несколько мужиков взломали дверь, но ничего страшного в доме обнаружено не было.

В комнате, где чадила лампа, стояли большие и длинные резиновые сапоги – такие, в которых контрабандисты бродят по топи, пытаясь защититься от змей и ледяной воды. В углу была сброшена верхняя одежда – штаны и плащ, перепачканные речной тиной. Да на подоконнике, возле которого стоял стол с чадящей лампой, были какие-то очень странные следы – словно зеленоватая блестящая слизь. И было их достаточно много. Они не подсохли и были отвратительно вязкими и холодными на ощупь. И что это такое, никто из жителей села так и не смог понять.

Рассматривали и так и сяк – со всех сторон. Но никто не видел ничего подобного. Впрочем, вскоре, привлеченные шумом, появились румынские власти и погнали всех любопытных зевак по домам.

По селу мгновенно расползлись страшные слухи. Впрочем, почти все жители солидарны были в одном: контрабандиста – а чем занимался он в селе, знали все жители поселка – арестовали румынские власти.

Все знали, что румыны просто озверели в последнее время – хватали всех без разбору, и мало кто из арестованных возвращался назад.

А в селе было довольно много румынских солдат. Почему-то их становилось все больше и больше в селах возле самой границы. Румыны активизировались, и никто не понимал их поведения.

С местными жителями особо не церемонились. Аресты были обычным делом. И на этом фоне становилось понятно, что произошло с этим контрабандистом.

Было ясно, что он успел вернуться после очередной операции с реки. После этого успел снять намокшие сапоги, переменить одежду. И в этот момент ворвались румыны, скорей всего, через окно. Мужика тут же арестовали. Соседи шума не слышали, так как была глубокая ночь, да и дом его стоит на отшибе. Криков никто и не мог слышать, так как жил он один. Значит, точно был арестован.

Здесь и появился самый страшный слух: румыны хотят покончить с контрабандой. Хватают тех, кто зарабатывал деньги у реки. А значит, надо затаиться и никому не высовываться.

Проводник пропавшего контрабандиста, местный деревенский парень, был напуган до смерти. Даже он понимал, что нужно залечь на дно, уйти. Так бы он и сделал, но вот тут-то и получил одну очень странную информацию. Соблазнительную настолько, что решил попробовать в последний раз.

С кем пойти? Выбор пал на друга детства, который никогда не был связан с контрабандой, трусливого, как кролик, но очень жадного до денег. А так как речь шла о больших деньгах, то можно было рискнуть.

Однако с самого первого момента все пошло не так. Парень принялся топать, как слон, и сворачивать не туда. И страшно хотелось просто утопить его там, в камышах, чтобы не действовал на нервы своим топаньем, сопением и дурацкими вопросами.

Хотелось спать, но оба упорно продолжали путь сквозь тьму.

– А змеи тут есть? – спросил друг проводника, отфыркиваясь от камыша, попадавшего прямо в лицо.

– Ты так топаешь, что даже чертей распугаешь! – в сердцах плюнул проводник.

– Нет, а все-таки?

– Какие тебе змеи? – от злости проводнику захотелось кричать. – Конец марта сейчас! Где ты видел змей раньше апреля?

– А что? – не отступал его друг.

– Шоб тебя… – в сердцах выругался проводник, знавший про себя, что и сам он не блещет умом, однако этот парень совсем уж смахивал на полудурка.

От ругательства напарник примолк и продолжал топать в темноте, разрываемой лишь узеньким лучиком фонаря.

Проводник вспоминал, как получил информацию в тот самый час, когда румыны разогнали местных зевак из дома исчезнувшего контрабандиста. Окрыленный удачей, он бежал к дому, очень надеясь, что контрабандист не успел уехать с оружием. За то, что он принес, должен был заплатить очень хорошо. Но возле дома человека, на которого он возлагал такие надежды, скучал румынский солдат.

А из-за забора рукой поманил сосед. Когда проводник приблизился, мгновенно затащил его за забор и рассказал все и про исчезновения, и про румынов.

Проводник сжался. В первые минуты ему хотелось бежать. Но потом он вспомнил… И бросился к дому своего друга детства, достаточно жадного, чтобы его услышать.

– Мертвяки? Да я с детства боюсь мертвяков! – выслушав его рассказ, закричал друг. – Шоб они по ночам ко мне лазили?

– Тьфу ты, бовдур! Да какие тут мертвяки! При чем тут это, когда все, что надо сделать – вытащить коробку из лодки!

– Да как же вытащить, когда они там, мертвяки?

– Ну и что? Там царские червонцы! Да камушки – рубины, всякие там бриллианты. Достать шкатулку, и всего делов, пока румыны лодку не нашли. А как найдут – тока мы и видели!

– Да ведь потопли они все…

– Ну и что? Потому и возьмем коробку с ценностями, что они потопли! – Проводник постарался умерить тон, чтобы как можно больше пояснить другу свою мысль.

– А они кто? – дрожал друг.

– Буржуи. Говорю же – хотели за границу свалить, да лодка утопла. Ценности они с собой везли. Больших деньг стоят.

– А почему тот человек, который тебе сказал, сам туда не пойдет? – Подозрительность жадного крестьянина взяла верх над трусостью.

– Он пойдет. Только он не знает здешние края. Я его до лодки должен довести.

– С ним еще делиться? – поморщился друг – жадность пировала в нем вовсю.

– Там на всех хватит!

В конце концов жадность таки взяла верх над трусостью, и друг согласился на рискованную операцию – ночью идти искать затонувшую лодку.

И вот теперь они топали по щиколотку в ледяной воде, протаптывая себе путь среди камышей в сплошной тьме.

– Он нырять в лодку будет? – Голос друга дрожал от холода и страха. – Кстати, он где?

– Да вот скоро к месту встречи придем. – Проводник увеличил фитиль фонаря и, поймав в свете перепуганный взгляд друга, пояснил: – Румын тут точно не будет.

Странный звук, похожий на тихий свист, заставил остановиться их обоих. Это было очень странно и потому очень страшно – будь то выстрелы или крики, они не произвели бы на них обоих впечатление такого ужаса…

– Что это? – Друг, чьи глаза стали похожи на огромные блюдца, уже был готов броситься наутек.

– Откуда мне знать? – Голос проводника тоже дрожал.

– Румыны?

– Не пори горячку! Нет здесь никого, кроме…

Звук повторился с новой силой – в этот раз он прозвучал еще более печально и страшно. Казалось, кто-то испустил долгий вздох громкого разочарования, вырвавшийся из самых глубин разбитого сердца. Он пронесся над темной водой и растворился в камышах страхом, от которого даже ледяная вода реки показалась горячей.

– Кроме… кого? – Даже в дрожащем пламени тусклого фонаря было видно, что лицо друга белеет на глазах.

– Я не знаю! Что ты ко мне пристал! – Проводнику вдруг захотелось крикнуть, что и ему страшно, так страшно, что он даже не может это сказать, что его сердце сдавила изо всей силы мохнатая лапа страха.

– Уходим! – Друг резко развернулся.

– Ну нет! – Со злостью, утроенной страхом, проводник вцепился в его плечо, с силой повернул назад. – Я не уйду! Мне нужны эти деньги! Я их добуду, ты понял?

– Но это… это же… мы не знаем… что это такое…

– Заткнись! – заорал проводник в сердцах и тут же осекся.

Звук растаял, и на землю снова опустилась благодатная тишина.

– Идем. Вперед, я сказал! – Проводник с силой толкнул в спину своего напарника. Тот повиновался и следом за ним с таким же шумом потопал по болотной грязи.

– Здесь, – наконец остановился проводник, – он ждет нас здесь, – и, еще раз увеличив огонь в фонаре, помахал в темноту.

Над камышами сразу мелькнул ответный огонь.

– Он нас ждет, – проводник решительно двинулся вперед.

Очень скоро они оказались на небольшой песчаной отмели, скрытой за камышами. И… остановились. На узкой полоске суши, на плоском речном камне, стоял яркий масляный фонарь, зажженный на всю мощь. А возле камня на спине лежал человек.

Проводник бросился вперед. Друг остался на месте. Потом все же любопытство взяло верх, и он приблизился.

Человек лежал неподвижно. Руки аккуратно вытянуты вдоль тела. На нем был темный прорезиненный плащ и болотные сапоги.

– Эй… – Проводник слегка ткнул его носком сапога и вдруг отпрянул назад.

Мужчина не подавал признаков жизни. Проводник опустился на колени, посветил фонарем вниз. Он с ужасом увидел, что все лицо лежащего было в какой-то зеленой жиже. Эта вязкая масса странного цвета, похожая на слизь, скрыла все черты его лица. Жуткая студенистая масса вызывала страшное отвращение.

– Надо бежать, – друг отступил на несколько шагов назад. – Кто его убил… или… что его убило?

– Нет, – проводник резко поднялся на ноги, – я никуда не собираюсь уходить. Плевать. Я должен найти лодку.

– Да пошел, ты… – напарник бросился к выходу с отмели, – я не буду пропадать здесь!

Проводник рванул за ним и успел его остановить в тот самый момент, когда тот уже достиг камышей. Ударил кулаком в лицо.

Сцепившись, они покатились по болотистому илу. Дрались отчаянно, с яростью диких зверей, впервые почуявших кровь… До тех пор, пока, откатившись под градом ударов, друг не отлетел в камыши далеко и не закричал от дикой боли. А потом – от радости:

– Здесь! Лодка!.. Она здесь! – Он барахтался в воде, держась за какой-то странный предмет, выступающий над поверхностью воды, – почерневший остов дерева…

Пропавших парней искали всем селом. Обратились к румынским властям, которые, естественно, проигнорировали просьбу местных жителей.

Первой панику подняла мать проводника. Она знала, что после случившегося с контрабандистом сын хотел уехать как можно дальше от родных мест, перейти границу. Было решено, что на подводе, которая отправляется из села в 7 утра, он доберется до Болграда, а уже оттуда как-то попытается пробраться на советскую территорию.

Вещи были сложены, деньги собраны. В ночь сын ушел из дома, заявив матери, что идет к очередной девушке. Но, когда к 6 утра он не вернулся, она забила настоящую тревогу.

Одну за другой обошла всех пассий сына. Все они были возмущены до предела, поскольку ни одна не видела его больше недели. Только до одной девушки несчастная женщина не смогла добраться – та уехала учиться в Одессу, а мать ее похвасталась, что кавалер даже оплачивал ей ежемесячное содержание.

Когда в 7 утра подвода уехала из села, а сын так и не появился к моменту отъезда, женщина совсем запаниковала.

Румыны буквально вытолкали ее взашей из своей управы. К обеду стало известно, что пропал еще один парень. К вечеру, к наступлению темноты, местные мужики прочесали уже все село. Никаких следов пропавших парней обнаружено не было. Ничего другого не оставалось, как зажечь факелы и идти в камыши.

Несчастная женщина, мать пропавшего проводника, совсем потеряла голову от отчаяния. Потому и не заметила, что в доме, в комнате сына, приоткрылось окно. Внутри в тот момент никого не было.

Поиски продолжались в камышах. Было прочесано много километров вокруг. Безрезультатно. И тут один из участников поиска вспомнил о речной отмели, оставленной небольшой запрудой вдоль левого берега реки, отчего посреди камышей возникло нечто вроде песчаной площадки.

Мужики бросились туда. Факелы ярко освещали темноту. Так как в поисках участвовало большое количество жителей села, румыны закрыли глаза на яркий свет факелов, хотя вообще-то это было запрещено. И как только первые участники поисков, достигшие песчаной отмели, зашли на эту своеобразную природную площадку, они остановились как вкопанные.

Посреди нее из белых камней был сложен большой очаг из редкого сорта кирпичей, которые использовались для строительства в соседних поселках. При их изготовлении к ним примешивался речной песок, делавший их белыми.

Кирпичи эти и добавленные к ним камни были сложены внизу большим овалом. Потом они конусом сходились вверху, поэтому очаг был достаточно высоким – из нескольких положенных один на другой слоев. Форма же его была абсолютно диковинной для местных жителей – ничего подобного они не видели.

Это было странно. Но еще более странным показалось другое. Из очага шел дым, черный, удушающий дым, указывающий на то, что там что-то догорало. Да и вокруг стоял устойчивый, прогорклый аромат жареного мяса.

Самые храбрые и отчаянные мужики заглянули вниз в очаг. На металлические стержни прямо над огнем были нанизаны… человеческие кости. Их было настолько много, что становилось понятно – это кости нескольких человек.

Участвующие в поисках женщины одна за другой упали в обморок. Никто не посмел тронуть жуткую находку… Через час на страшном месте появились румыны. Они привели с собой местного врача.

Огонь потушили. Кости собрали на мешковину. Врач приступил к осмотру. Протокол осмотра места происшествия писал судебный следователь королевской полиции Румынии.

– Могу сказать очень странное, – откашлявшись, врач в недоумении пожал плечами. – Я… ну как… никогда не видел ничего подобного в своей практике… надеюсь, что ничего подобного уже и не увижу…

– Чьи кости? – рявкнул следователь, которому надоели длинные предисловия.

– Человеческие, – четко сразу ответил врач. – Человеческие. Судя по первичному осмотру, они принадлежат двум взрослым мужчинам. Но… – Он тяжело вздохнул, словно не решаясь продолжить.

– Что – но? – снова набросился следователь, которого порядком тошнило от этого жуткого дела.

– Но я должен сказать про одно очень странное обстоятельство… Эти кости лишены мяса.

– Что это значит? – не понял следователь.

– С костей было аккуратно срезано мясо. С каждой.

– То есть вы хотите сказать, что эти мужчины не сгорели в очаге заживо?

– Ну что вы! Ни в коем случае! – Врач аж задохнулся от такой некомпетентности. – Они даже не обуглились, так как огонь был зажжен недавно. Неужели вы сами этого не видите? – Он искренне удивился. – С костей просто срезали мясо и повесили коптиться над дымом.

– А где мясо? – У следователя округлились глаза.

– А где кровь? – в тон ему ответил уже немного пришедший в себя врач. – Если этих людей разделали, как свиной гуляш, то где кровь?

– Но зачем? Зачем это сделали? – чуть не плакал следователь, схватившись за голову.

– А вот это уже ваше дело, не мое! – развел руками врач, выдохнув.

К счастью, подробности этого жуткого разговора никак не могли дойти до убитой горем матери проводника, которую соседи с большим трудом довели домой. Войдя в дом, женщина сразу увидела, что дверь, ведущая в комнату сына, открыта. С надеждой бросилась туда…

Окно в комнату было распахнуто, на подоконнике лежала какая-то зеленая слизь. Но самым страшным было другое: посреди комнаты стояли резиновые сапоги, испачканные илом и речной тиной. Это были сапоги ее сына…

Зина тяжело вздохнула, скривилась поневоле и уставилась в окно. Ну вот, как все хорошо начиналось…

«Пропадают люди» – глупость тупой крестьянки просто выводила ее из себя! Ну как, ну вот как взрослый, почти образованный человек, грамотный – все-таки студентка хорошего вуза – может верить во всю эту чушь! Почему люди так доверчивы?

Наверное, все это ясно отразилось на ее лице, ведь Зина не умела скрывать свои чувства, потому что девушка вдруг вздрогнула и как-то неожиданно решительно для себя подалась вперед:

– Вы не верите мне, как не верят все? Но ведь я же говорю правду!

«Как не верят все…» Эта противная фраза тоже вывела Зину из душевного равновесия. Тут же захотелось встать в позу – руки в боки, типа рога на таран, и заявить с наглой решительностью: «Я не все!» Но такой детский сад остался для Зины далеко в прошлом.

Это было странно, но подобная фраза словно послужила катализатором. И вместо того, чтобы встать и уйти, сославшись на неотложные дела, Крестовская уперлась ладонями в стол и, глядя в упор на девчонку, произнесла веско и решительно:

– Значит, так, девочка. Давай серьезно и по-взрослому. Я тебе не суеверная доверчивая односельчанка. Видела в своей жизни такое, что тебе и не снилось. Уж можешь поверить. Я в морге работала, довольно долго – думаю, это многое может тебе сказать. Так вот, сейчас мы с тобой сделаем то, что тебе не предлагали все… – Зина запнулась, мгновенно укорив себя, что не удержалась от этого незаметного, показного дешевого ехидства… – Сейчас ты расскажешь мне всё. Абсолютно все. Как есть. Все, что знаешь. А уж я сама сделаю выводы – пропадают, не пропадают, куда пропадают все эти твои люди… Договорились?

И тут впервые за все время этого разговора в глазах девушки появилась жизнь. Она закивала головой так энергично, что казалось – еще одно неловкое движение, и голова ее свалится с худенькой шеи. А потом она очень быстро, сама себя перебивая, принялась говорить.

Звали ее София Мереуца. Жила она в небольшом селе на левом берегу Днестра. Население – молдаване и украинцы. Село, так же, как и вся территория Левобережья и Бессарабия, находилось под румынами. Местные жители не любили их, ведь первое время румыны пытались наводить довольно жесткие порядки, а сельчане не терпели дисциплины и каких-нибудь порядков. Когда сопротивление стало возрастать, румыны несколько ослабили давление на село, хотя жесткие наказания остались.

Тут активно процветала контрабанда, впрочем, так же, как и во всех прибрежных селах. А еще очень многие местные жители мечтали перебраться в Советский Союз, считая, что там жизнь лучше. С экономической точки зрения это было правдой: советы предоставляли хоть какую-то гарантию работы и зарплаты, а сельчане мечтали учить своих детей, чтобы те вырвались отсюда.

Для этих целей были проводники – контрабандисты, которые переправляли людей на территорию советов. Стоило это недешево, однако селяне изо всех сил копили деньги, а затем, купив фальшивые документы с помощью тех же контрабандистов, переправляли через реку своих детей. Так же мечтали поступить и родители Софии Мереуцы.

Но они были очень бедны, и все не могли собрать нужную сумму. Помог местный парень, который служил проводником у контрабандистов.

Как поняла Зина, парень влюбился в Софию, и у девчонки были с ним связь, хотя та и не признавалась, а родители наверняка ничего не подозревали. Он помог Софии деньгами и уговорил родителей рискнуть. Он же раздобыл фальшивые документы, устроил Софию в Одессе и продолжал помогать деньгами. Девушка при этом всем говорила, что эти деньги дали ей родители.

Зина прекрасно понимала Софию, но, глядя в ее черные, «правдивые» глаза, видела ее насквозь. Конечно, она беспокоилась о родителях, и это было понятно. Но гораздо больше родителей ее волновала судьба парня, связавшегося с бандитами. Судьба ее первого мужчины… И она даже не могла подозревать самого простого – того, что наверняка у него не одна София, а на все окрестные села – таких штук сто…

Наскучила, нашел игрушку посвежей – вот и перестал помогать деньгами. История стара, как жизнь. Зинаиде Крестовской было бесконечно жаль сидящую перед ней девочку, которая впервые столкнулась с мужской подлостью. Но она не могла сказать об этом. Ну не могла.

Все, что могла, это молча позволять этой девочке врать, честно глядевшей в глаза, и думать, как помочь выкарабкаться из ситуации, которая ей, Зине, казалась отвратительной.

За своего парня девчонка боялась по-настоящему, Крестовская видела это прекрасно. Впрочем, это не мешало Зине внимательно прислушиваться к рассказу.

После того, как румыны ослабили контроль в селе, оставив только приграничные посты, контрабандисты почувствовали себя свободнее. И все чаще партии мужчин ходили через реку, с головой погружаясь в жестокий контрабандный промысел. Но все было спокойно до тех пор, пока не исчезла целая семья, живущая возле одного из самых посещаемых тайников. Их дом стоял у самой воды. И, чтобы ничьего внимания не привлекал свет, по приказу румынских властей все окна в этом доме были забиты железными ставнями.

Именно поэтому пропажу и обнаружили – железные ставни валялись на земле вместе со стеклами, выбитыми из рам, а сами рамы были выворочены.

В этом доме обитали двое ничем не приметных стариков. Занимались огородом, продавали овощи – тем и жили, довольно скудно, по всем меркам. Обоим им, мужу и жене, было под 70.

Старик плохо передвигался и ходил с палочкой, старуха держалась поживее. Именно она и ездила продавать свой урожай, все и держалось на ней.

В хозяйстве у них были две охотничьи собаки. Худые, тощие, они выли с утра до вечера от голода. Будка их стояла в огороде, чуть дальше от дома, и отчетливо просматривалась с дороги. И вот проходившие по дороге заметили, что будка пуста. Но, правда, сначала не придали этому внимания – мало ли, ведь собаки могли подохнуть от старости и от вечного голода…

А вот ставни… Их увидели с реки рыбаки. Тут же побежали к старосте села. Он собрал самых крепких мужиков и вместе с ними отправился к дому.

Дверь была открыта настежь. Но когда сельчане вошли внутрь, то никого не обнаружили. Внутри было пусто, а сами старики исчезли.

И как-то сразу было понятно, что сами они уехать куда-то не могли: в комнатах все выглядело так, словно жившие здесь вышли на минуту, а потом почему-то не вернулись. Все вещи были на месте.

В остывшей печи стоял обед – каша и суп. На столе были разложены овощи, почищенные наполовину. В корыте – замочено белье. В комнате на полу стоял недоплетенный силок – старик плел такие из гибких веток ивняка, чтобы ловить диких кроликов.

На кровати валялась раскрытая румынская газета. В чашке на столе было недопитое молоко, уже успевшее прокиснуть. Все выглядело так, словно обитатели дома где-то рядом.

Мужиков, ввалившихся в дом, вдруг охватил суеверный ужас. Позже многие из тех, кто участвовал в поисках, говорили своим женам, что никогда еще не было у них такого жуткого, леденящего страха, как в этом месте, где живые люди словно в воздухе растворились.

Староста сообщил румынским властям. Те выделили солдат на поиски. Прочесали все окрестности вокруг, даже соседние села. Стариков не нашли. Все знали, что старые супруги абсолютно одиноки – детей у них не было, а родственники давно поумирали. То есть уехать куда-то они не могли. Да и как бы бросили они дом, вместе со всеми своими вещами?

Под половицей, в полу, был обнаружен даже их тайник – там было всего несколько золотых монет, все их жалкое состояние…

Вместе со стариками исчезли и собаки. Будка была пуста. А в самой будке расследовавших это дело ждало совершенно неожиданное открытие.

Дело в том, что собаки всегда сидели на цепи. Цепь эта заканчивалась на шее железным кольцом – ошейником. Чтобы освободить животное, нужно было разомкнуть этот самый железный ошейник. Но оба ошейника… были замкнуты! То есть собаки исчезли… прямо из закрытых ошейников! Как могло произойти подобное, никто не знал. Объяснить это все было невозможно, никакое объяснение не поддавалось обычной человеческой логике.

В общем, никаких следов стариков и собак не нашли. Зато через несколько дней в камышах рыбаки обнаружили страшную находку.

Девушка передохнула, сглотнула и продолжила.

Посреди одной из полян возле реки был сложен круг из белых камней. Внутри круга догорал костер. А над костром коптились кости, которые были намного больше костей животных. Позвали лекаря, который практиковал в селе. Он внимательно все осмотрел и сказал, что эти кости принадлежат людям. Они человеческие.

– Стоп, стоп!.. – от всего услышанного у Зины кругом пошла голова. – Это были точно человеческие кости? Крупные?

– Точно человеческие, – кивнула София. – Я их видела. Прокралась к мертвецкой поздним вечером, посмотреть тайком. Лекарь меня впустил. Он знал, что я хочу врачом стать, в медицинский поступать буду. И теперь, когда я анатомию изучаю, я точно сказать могу. Это были человеческие кости. К тому же, не одного человека. Они явно принадлежали двум людям. Причем один человек был крупнее, другой – меньше. Это явно были мужчина и женщина. Тот старик был намного крупнее своей жены.

– Подожди, – перебила ее Зина, – сколько дней прошло с момента исчезновения стариков?

– Четыре, – София вскинула на нее глаза.

– Кости были без мяса?

– Без мяса. Гладкие, белые… Как будто отшлифованные.

– Но за четыре дня трупы не могли разложиться до костей! – строго посмотрела на нее Крестовская. – Ты же будущий врач – уже должна это знать.

– Я знаю, – смутилась София.

– С костей могли срезать мясо?

– Нет. Поверхность была не поврежденная. Если бы срезали, шматочки мяса могли бы остаться, – как-то жалобно произнесла она.

– Ладно, – продолжала Зина. – В доме стариков были обнаружены следы крови?

– Нет, никаких. Там было много человек, кто-то бы проговорился. Такое не смогли бы скрыть… – помотала головой София.

– А собачьи кости там были, ну, в этом очаге? Мелкие?

– Нет. Собачьих – нет. Они были бы заметны сразу, они бы отличались.

– Значит, предположим следующее, – Крестовская задумалась. – Так, допустим, взломали окна, вытащили стариков через них. Но почему они не пытались бежать? Это странно, – нахмурилась она.

– Очень, – вздохнула София, – очень странно. Но кости явно принадлежали старикам! А потом было еще такое…

– Что еще такое? – насторожилась Крестовская.

– Еще люди пропадали. Так же. Я вам все расскажу… – заторопилась девушка.

Но вместо того, чтоб заговорить, резко замолчала, вдруг отвела глаза в сторону и словно отпрянула назад. В столовую входила группа студентов. Возможно, среди них были ее знакомые или просто она не хотела, чтобы ее видели в компании преподавательницы. Впрочем, это было не важно.

Страшный рассказ стер все краски на лице Софии. И одновременно заставил Зину повнимательнее посмотреть на нее. У Крестовской вдруг мелькнула страшная мысль: а что, если девчонка сумасшедшая?

Ведь бывают же такие природные патологии. И от возраста не зависит склонность к шизофрении. К тому же она могла быть и наркоманкой, например, морфинисткой.

Но сознание врача, привыкшее анализировать любую мелочь, тут же опровергло эти подозрения. Девушка не была наркоманкой, Зина не могла так ошибаться. Сумасшедшей – возможно. Наркоманкой – нет.

– Вы не верите мне, – из погружения в собственные мысли ее вырвал тихий голос, – вы совсем не верите мне.

– А должна? – спросила Зина со всей возможной суровостью, которую и раньше не считала таким уж недостатком, а теперь – и подавно.

– Нет, не должны, – девушка печально покачала головой. – Вы думаете, что я сумасшедшая. Вдруг тронулась умом, всякое возможно. Но я покажу вам одну вещь. Может, это вас убедит.

– Что за вещь? – насторожилась Зина.

– Лекарь, который осматривал кости, позволил мне взять на память и сделать из этого сувенир.

– Вы о чем? – все не понимала Крестовская.

– Вот, смотрите, – порывшись в кармане, девушка что-то вытащила и протянула Зине. – Это брелок. Посмотрите внимательней.

Крестовская осторожно взяла это в руки и тут же едва не уронила.

На тонком железном кольце, как у настоящего брелока, висел безымянный человеческий палец. Отполированная кость была покрыта специальным раствором для сохранения. Этот раствор мумифицировал ее, закрепил, удалил запах. Казалось, этот страшный сувенир вырезан из слоновой кости.

Но это был самый настоящий человеческий палец. И впервые в жизни с Зиной произошло невероятное. После работы в морге, после расследования череды страшных преступлений ее затошнило!

Тошнота подступила с такой силой, что у нее потемнело в глазах. Не в состоянии совладать с собой, она бросила жуткую вещь на стол. Чудовищный брелок упал вниз с легким звоном. И ни за что на свете Зина бы не смогла заставить себя прикоснуться к нему.

– Вам страшно, – губы девушки искривила странная ухмылка, которой Крестовская, при всем своем опыте, не могла подобрать название.

– Зачем тебе это? – Зина не могла скрыть нервную дрожь.

– На память, – спокойно ответила София. – Просто на память. И еще чтобы понять то, что произошло. Нет, другой цели нет, не бойтесь!

– А если это у тебя найдут? Что будет тогда? – Крестовская ничего не могла понять.

– Можете не волноваться, – девушка продолжала странно ухмыляться, – никому и в голову не придет, что это такое на самом деле. Подумают, что игрушечный сувенир. Ну, отломила от учебного скелета. Люди ведь очень глупы. Вы себе даже не представляете, насколько…

– Ты показывала это своему парню? – спросила Зина в лоб.

– Какому еще парню? – Девчонка с испугом отпрянула от нее.

– Который отправил тебя сюда. Ведь с этим контрабандистом у тебя роман. Можешь заливать кому угодно, но я тебя вижу насквозь.

– Ну да, вы правы, – София снова ухмыльнулась. – Он сказал, что я дура, что это взяла. Мол, плохо это. Да и неприятности могут быть.

– Он прав, могут, – жестко произнесла Зина.

– А мне все равно! – София с вызовом взглянула на нее. – Может, мне просто интересно? Впервые что-то интересное произошло в моей жизни! И я останусь в стороне?

– На самом деле тебя интересуют не кости, а судьба твоего парня, – сказала Зина.

– Он не мой парень, – резко отрезала София. – Вернее, не только мой. Вы думаете, я не знала, как он таскается, сколько у него баб? Конечно, мне интересно, что с ним произошло…

– Ты сказала, что были еще исчезновения, – Крестовская мягко направила разговор в нужное русло, – что исчезали люди.

– Да. Вдова Розмара, например, – охотно подтвердила девушка.

– Что за вдова Розмара? – уточнила Зина.

– Она жила в доме рядом с рыночной площадью в соседнем городке и давала деньги в долг, – София живо начала свой рассказ.

По ее словам, вдова Розмара была очень богатой женщиной – шутка ли: у нее был свой каменный дом в два этажа. И у нее одалживали деньги даже румынские власти, если у кого-то из начальства были крупные денежные затруднения.

Унаследовав от покойного мужа несколько лавок и ростовщическое дело, Розмара развернулась вовсю. Деловой хватки ей хватило на то, чтобы создать процветающее предприятие, а потом устоять на ногах.

В отличие от властей, которые пользовались ее услугами, и местные жители, и жители окрестных деревень очень не любили Розмару. Да и было за что: она брала самые большие проценты, никогда не шла на уступки и была очень злой.

Поэтому, когда Розмара вдруг пропала, жители испытали самое настоящее облегчение. Исчезновение вдовы обнаружила служанка, которая, как обычно, рано утром вошла в дом. В спальне была расстелена кровать, окно – плотно зашторено, а на тумбочке рядом с кроватью стояла недопитая чашка с кофе. То есть создавалось впечатление, что женщина исчезла прямо из своей спальни…

– А двери дома? – перебила рассказчицу Зина.

– Заперты изнутри, – ответила София, не замешкавшись, и тут же продолжила свой рассказ.

По факту исчезновения Розмары сразу возбудили дело – вмешались румынские полицаи. Они посчитали, что вдову убил кто-то из многочисленных должников, а тело убрал, чтобы скрыть следы преступления.

– Но так и могло произойти, – снова вмешалась Зина, – ростовщики редко умирают своей собственной смертью.

– Да, возможно, так все и было. Так и думали, – кивнула девушка, соглашаясь, – до того самого момента, как Розмару нашли.

– Что? – Такого поворота в разговоре Крестовская не ожидала.

– Вернее, то, что от нее нашли, – добавила София.

Страшную находку обнаружили в подвале соседнего заброшенного дома, в котором долгое время никто не жил. И вот однажды живущий напротив старик, страдающий бессонницей, неожиданно увидел в окнах подвала свет.

Был он не робкого десятка. А потому, схватив ружье, помчался в пустой дом. Надо сказать, что после исчезновения Розмары все жители серьезно испугались, и во многих домах появилось оружие.

Старик прогнал из подвала вездесущих мальчишек и вдруг почувствовал, что там стоит очень странный запах, просто невыносимый.

Будучи человеком немолодым и опытным, он сразу определил источник отвратительного запаха: деревянный ящик с приоткрытой крышкой, стоящий в углу.

Подойдя, старик открыл крышку. Он много повидал на своем веку, но когда разглядел то, что находится там, с криком выбежал на улицу, а добравшись до дома, слег с нервным припадком.

В ящике лежал труп вдовы Розмары. Выглядел он необычно: тело вспухло, раздулось, было абсолютно черным, словно вся кровь застыла под кожей. А лица просто не было: все его черты были уничтожены, словно вытерты.

– Как же ее опознали? – не поняла Зина.

– По медальону на шее и по фрагментам одежды, – ответила София охотно. – А еще на левой руке у нее не хватало мизинца. Так что родственники опознали, что это она.

– Черный труп? – переспросила Крестовская. – Похоже на яд… – задумалась она. – Кроме того, от некоторых ядов тела раздувает.

– Но самым страшным было не это, – перебила ее София, – а то, что нашли в ее волосах.

– Что? – машинально спросила Зина.

– Осколки человеческих костей. Тех самых, которых не хватало в скелетах стариков. И внутри некоторых костей находилась зеленоватая слизь…

– Это не исчезновение, – Зина раздраженно пожала плечами, – это самое настоящее убийство. Ее убили, чтобы не отдавать долг, а потом спрятали труп. Что здесь такого мистического?

– Кости, – четко ответила девушка, – кости и странное состояние тела. Почему оно распухло?

– Вскрытие делали? – машинально поинтересовалась Крестовская.

– Да какое там вскрытие в селе, – усмехнулась София. – Хоть вдова и в городке жила, а все равно почитай село. Лекарь наш, правда, что-то там старался. Но ничего не нашел, не смог определить, что за яд.

– Она занималась контрабандой? – в лоб, без предисловий, спросила Зина, не отводя глаза. – С твоим парнем работала? Наверное, богатела на контрабанде?

– Как вы догадались? – Тут София чуть не заплакала. – Ну да… И у них роман был. Но парень мой ни при чем! Она со всеми крутила, потаскуха старая! Богатая ведь…

– Ты боишься, что парень твой виновен в убийстве? – все допытывалась Зина.

– Это не он ее убил! Не он! – чуть ли не рыдала девчонка. – Утром, когда вдова исчезла, он был со мной! Мои родители тогда в Тирасполь уехали. И он ко мне ночевать пришел…

– Понятно, выгораживаешь, – усмехнулась Крестовская. – Следователь тебя о чем-то спрашивал? – продолжала она жестко.

– Что вы! Никто даже не знал, что он остается у меня ночевать! – искренне воскликнула София.

– А его спрашивал?

– Его – да. В участок отвели. Допросили и выпустили. Он сказал, что у друга ночевал, и друг подтвердил. Ну и выпустили, ведь он ни при чем!..

– Успокойся, – сурово произнесла Зина, – рыдать будешь потом. Тут нужно все понять.

– Вы мне поможете, правда? – София с надеждой смотрела на нее.

– Увидим, – процедила Зина, ей не хотелось ничего обещать. – А брелок убери. Это чудовищно.

Девчонка поспешно сунула брелок обратно в карман.

– Ты знаешь, где твой парень останавливается в Одессе? Кстати, как его зовут? – спросила Зина.

– Степан Корческул, – поспешно ответила девчонка. – Он комнату снимает на Бугаевке. С хозяином.

– Ты там была, конечно, – посмотрела на нее Зина.

– И не один раз, – закивала София. – Была, но в Одессе он пока не появлялся. Хотя должен был приехать еще неделю назад.

– Паниковать прекрати, – строго приказала Крестовская. – Если хочешь, завтра вместе туда пойдем, попробуем найти твоего контрабандиста. Как думаешь, он знает, кто вдову убил?

Вместо ответа девчонка заплакала. Зина, глядя на нее, сурово поджала губы.

– Скажи мне, вот только правду скажи, – она прямо смотрела на Софию, – кто первым пустил слух о том, что пропадают люди?

– Слух? – От неожиданности девчонка даже перестала плакать. – Почему вы говорите так?

– Потому, что это правда. Ну сама подумай. Вот что означает, что человек исчез? – Зина сделала паузу. – Ну? Ты как думаешь?

– Я… Не знаю… – София моргала так быстро, что у нее снова заслезились глаза, и Зина вдруг подумала, что это ребенок, всего лишь ребенок, неожиданно быстро ставший взрослым и так и не сумевший окунуться в суровую взрослую жизнь.

Она размеренно, как преподаватель студентам, произнесла:

– Исчезновение человека означает, что нет никаких следов. Совсем никаких. Понимаешь?

– Не очень, – София все еще продолжала моргать.

– Смотри, – вздохнула Крестовская, – я попытаюсь объяснить совсем просто. В первом случае из дома исчезли старики. Но через несколько дней были найдены их кости. Конечно, нет твердой гарантии, что эти кости принадлежали им. Но предположить такое возможно. Значит, есть след. А раз нашли кости, это уже не исчезновение, а убийство. Убийца выманил стариков или выкрал из дома, расправился с ними каким-то страшным, пока непонятным способом. В результате были найдены кости. Это означает, что речь уже идет не об исчезновении людей, а об убийстве.

– Да, вы правы, – девушка вздохнула с каким-то судорожным отчаянием, – я как-то не подумала об этом…

– Следующая история, – продолжала Зина, – вдова Розмара. Ну, тут вообще все просто. Был найден труп. И труп опознали, так? Несмотря на его ужасное состояние?

– Ну… да. Труп опознали.

– Значит, снова убийство. Видишь, люди не исчезают! Их убивают. Причем убивают ради какой-то определенной цели. Скажи, вдова могла быть знакома со стариками?

– Я… не знаю. Об этом никто не говорил.

– Но если предположить теоретически? К примеру, старики могли взять деньги в долг у вдовы. Ведь многие же знали, что она одалживает деньги под процент?

– Ну… да. Так могло быть.

– Вот и первая ниточка. Могло быть какое-то обстоятельство, которое объединило этих людей. Значит, и в случае вдовы нет никакого исчезновения. Это убийство. Так кто же первым сказал про исчезновение людей? Вспоминай! Это может быть важно.

– Священник, – София вдруг вскинула на Зину ясные, но встревоженные глаза, – наш священник на воскресной проповеди! У нас ведь не так, как здесь, у вас, в городе. У нас по воскресеньям всем селом ходят в церковь. Сначала служба, а потом священник говорит. Вот он и сказал…

– Что именно? Вспоминай, вспоминай!..

– Да меня в тот день не было… Я в церковь тогда не пошла. С родителями поссорилась, – вздохнула София.

– Из-за парня?

– Да. Он им не нравился, потому, что соседка маме сказала, что он с разными девушками встречается. Еще с двумя, кроме меня. Одна у нас, другая – в соседнем селе…

– А тебе это нравилось? – Зина усмехнулась, но тут же согнала с лица ухмылку – все же это выглядело слишком жестоко.

София промолчала. Было видно, что она переживает и этот вопрос ей не нравится.

– Кто рассказал тебе о проповеди? – поняв это, Зина быстро перевела разговор – говорить на эту тему не имело никакого смысла.

– Мать и рассказала, вечером, за ужином, – вспоминала София, – да как-то тревожно так рассказала… Мол, священник сказал, что люди исчезают потому, что их Бог наказал. За грехи, за то, что подлизывались к волкам в овечьей шкуре… Посланным за грехи…

– Про кого это он так?

– Про румын. У нас все знали, что священник на стороне красных. Он всегда открыто говорил, что зря мы пустили на наши земли румын, мол, навлекли проклятие предков, а дружить надо было с советами, они за людей… И все такое…

– Почему же румыны не арестовали вашего священника?

– Да не посмели. У нас в селе его любили все. Если б его кто тронул – такое бы поднялось! А он всегда так говорил… И люди к нему прислушивались.

– Значит, именно священник сказал, что это не убийства, а исчезновение… – Зина задумалась. – Интересно… И что, никто из жителей даже не заметил этого странного противоречия?

– Так у нас же люди простые, – пожала плечами София, – им говорят – они верят.

– А кто сотрудничал с румынами? – продолжала допытываться Крестовская.

– Да многие из села. Кстати, и старики пропавшие тоже – они им овощи продавали. И вдова, которая всему румынскому начальству давала деньги в долг. Все так и поняли, про кого священник сказал, – про стариков и Розмару. Мол, навлекли на себя гнев своими грехами.

Зина задумалась. Священник, пользующийся авторитетом в селе и уговаривающий местных, темных крестьян не сотрудничать с румынами, а надеяться на приход красных, – все это очень напоминало методы Бершадова. Зина даже и не сомневалась, что священник – агент НКВД.

О том, что СССР мечтает вернуть Бессарабию, забрать эти земли у Румынии, знали абсолютно все, кто хоть что-то понимал в политике, а Зина начала неплохо в ней разбираться – в силу обстоятельств, в которых оказалась.

Раз СССР так заинтересован в землях вдоль Днестра, значит, этим вопросом занимается внешняя разведка, и на подконтрольных Румынии территориях работает огромное количество агентов, подготовленных ведомством Бершадова. Уже ясно, что священник – один из таких.

Но почему большевики велели ему сделать акцент именно на исчезновении людей, а не на жестоких убийствах? Что за этим кроется? Убийства, с точки зрения пропаганды, выглядели намного, так сказать, привлекательнее: в них с легкостью можно было обвинить румын. Так почему он этим не воспользовался?

– Как звали священника? – спросила Зина.

– Отец Григорий.

– Русский? – удивилась она.

– Ну да, русское православие. У нас все жители ходят в православную церковь. А румыны хотели, чтобы ходили в костел. Но никто не пошел.

– Отец Григорий, – раздельно повторила Крестовская.

Однозначно агент Бершадова, иначе просто быть не может! Интересно, интересно!.. Зина задумчиво уставилась в окно, не замечая, что день клонится к вечеру, а с девчонкой в столовой она сидит уже несколько часов.

Ей была действительно интересна история, рассказанная Софией. Мысли, работая логично и четко, текли в определенном направлении. Крестовская старательно обдумывала все, что услышала, а здесь действительно было над чем подумать.

В какой-то момент Зина неожиданно впервые поймала себя на том, что ей больше не скучно жить! Жизнь снова заиграла новыми красками, а кровь заструилась в венах. Не имея возможности посмотреть на себя в зеркало, она могла поспорить на что угодно, что у нее даже появился румянец на щеках!

Эта абсолютная неожиданность такого непредсказуемого возвращения к жизни просто повергла ее в шок!

Зина чувствовала, реально ощущала вкус жизни, горячей, как обжигающий чай в морозную ночь, пьянящей, как хороший коньяк. Как же ей не хватало всего этого – бесконечные месяцы тоски, какая-то тягомотина, когда Зина совсем не понимала, как и чем себя занять, а дни ложились под ноги сплошной серой массой…

А тут ей захотелось жить, захотелось думать, действовать, погрузиться в опасность, узнать то, о чем пока не знает никто, почувствовать вкус пьянящего вина жизни вместо жидкого кефира будней…

После всего, что Крестовская пережила, обычная жизнь была больше не для нее. А тут появилась реальная, настоящая загадка! И все это совершенно случайно.

Подумать только – не обрати она внимания на эту девчонку, ничего бы и не было! Зина содрогнулась от этой мысли. Ей так не хватало расследований, логический загадок! А здесь есть шанс. И Зина чувствовала себя счастливой, невероятно счастливой!

И не собиралась отказываться от этого счастья.

– Сделаем так, – она приняла решение мгновенно, так, как поступала всегда, – я дам тебе денег, какое-то время ты продержишься. А помимо этого, постараюсь сделать так, чтобы даже по своим фальшивым документам ты получила стипендию. Я решу этот вопрос в деканате. Ты ведь учишься на стипендию?

– Конечно, но вам не надо, я не возьму… – слабо запротестовала девушка.

– Возьмешь. В твоей ситуации деньги – это оружие. Ты должна выжить, – жестко сказала Зина, – поэтому ты будешь держаться, и мы станем выжидать. А вот через пару дней…

– Что через пару дней?

– Если твой парень не объявится, мы наведаемся к нему в ту комнату, которую он снимает на Бугаевке.

– А если объявится?

– Если объявится, ты спокойно, как ни в чем не бывало, будешь с ним встречаться и ни словом не обмолвишься о том, о чем рассказала мне. Ты поняла? Только так ты сможешь его спасти! Ведь он жертва номер один, которую со дня на день могут добавить к этим убийствам.

– Я поняла, я сделаю все так, как вы скажете, клянусь вам… – залепетала София, и Зина усмехнулась – она и не сомневалась, что та все сделает именно так, как было велено. Слишком уж хотелось ей вытащить парня из беды, несмотря на то что он был бабник и сволочь.

Зина прекрасно понимала Софию: большинство женщин были подвержены именно этой болезни. К сожалению, женский организм устроен именно таким образом, и Крестовская знала это лучше, чем кто-либо другой: любовь просто отключает мозги, сколько их там есть.

– Так вот – через пять дней… – Зина сделала паузу, пристально глядя в глаза Софии, – как я сказала, мы все-таки наведаемся в комнату, которую снимает твой парень.

– Зачем? – разволновалась девушка.

– Чтобы обезопасить его, – пожала плечами Крестовская, прекрасно понимая, что это правда – но не вся. Часть правды… А кто сказал, что надо говорить всю? Тем более, что Зина не сомневалась – парень связан с этой историей, более того, глубоко в ней увяз… А вот выберется ли? Ее жизненный опыт подсказывал – вряд ли. Но она не собиралась этого говорить.

Зина достала из сумки деньги и дала их Софии. К счастью, Виктор Барг зарабатывал очень хорошо, и у Крестовской всегда был полный кошелек. Одним из плюсов совместной жизни было то, что Зина больше не нуждалась в деньгах. Тем более, что она подозревала, что Виктор продолжает брать левые заказы.

Но этот плюс, к сожалению, не смог компенсировать тех больших минусов, которые встречались на каждом шагу.

Вечером Крестовская вернулась домой в невероятно приподнятом состоянии духа. Виктор сразу увидел ее радостное лицо.

– Что с тобой? Что произошло? – улыбнулся он.

– Я узнала историю села, в котором пропадают люди! – с порога выпалила она, как никогда счастливая.

Ответом ей было глубокое и долгое молчание. И впервые в жизни Зина подумала, что молчание может убивать так же, как крик. Вернее, как выстрел в упор.

За ужином она не выдержала:

– Тебя не интересует то, что я узнала?

– Нет, – Виктор спокойно отложил в сторону нож и вилку, залпом выпил стакан воды. – Это может как-то повлиять на нашу жизнь?

– В каком смысле? – не поняла Зина.

– Ты вернулась домой. Мы живем вместе. У нас семья. Почему же мы должны говорить о том, что никак не может повлиять на нас? – спокойно проговорил Виктор.

– Ты серьезно? – Зина не верила своим ушам. Человека, в которого она влюбилась когда-то, словно кто-то подменил. Перед ней сидел глубокий старик – и он абсолютно не понимал ее, Зину. Более того, и не пытался понять.

– Абсолютно, – кивнул Виктор. – Откуда ты пришла? – он уставился на нее в упор.

– Что? – растерялась Зина, не готовая к такому разговору. – Из института, ты же знаешь. Я в институте работаю.

– Тогда почему мы говорим о каких-то исчезнувших людях из деревни, к которой не имеем отношения ни ты, ни я? Разве это прерогатива преподавателя, распутывать такие жуткие истории?

– Я не простой преподаватель, ты же знаешь это, я не такая, как все, – слабо попыталась оправдаться Зина. Она чувствовала себя так, словно сидит за рулем машины, из последних сил давит на газ и мчит прямиком в бетонную стену, чтобы, на всей скорости влетев в нее, разбиться в лепешку.

– А кто ты? Ты агент НКВД? Ты работаешь на палачей из этого ведомства?

– Виктор, пожалуйста, прекрати!

– Тогда зачем? Объясни, почему ты вечно лезешь не в свое дело?

– Я скажу тебе правду. Хорошо… – Зина помолчала. Затем, собравшись, заговорила: – Мне скучно жить, – она вскинула на него глаза, не собираясь отводить взгляд, – мне скучно. Я не могу жить, как обычный преподаватель, так, как живут все! Неужели ты этого не понимаешь?

– Нет, не понимаю. И не хочу понять. Может, и я тебе скучен?

– Это здесь при чем? Разве это влияет как-то на наши отношения? – Зине хотелось плакать, но она сдерживалась изо всех сил.

– Имеет. Ты их рушишь. Еще одна твоя история – и будет разрушено все.

– Моя история? – Зина почувствовала, как вместе со слезами подступает ярость. – Или твоя?

– Ты имеешь в виду, то, что давно прошло. Я изменился, и хочу быть с тобой. Я хочу семью. Мне нужна домашняя женщина, которая обеспечит мне семейный уют, а не будет лезть в истории с окровавленными трупами. – Виктор говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось раздражение.

– С трупами? – мгновенно насторожилась Зина. – Я ничего не говорила о трупах. Значит, ты продолжаешь общаться с Игорем? По теме работы в лаборатории?

– Игорь больше не работает в лаборатории. Он здесь, в Одессе, его перевели в другой отдел, – нехотя признался Барг, отводя глаза в сторону.

– Что за отдел? – не отставала Зина.

– Охраны. Внешней охраны ведомственных предприятий.

– Лжешь, – у Крестовской даже скулы свело от ярости, когда она с легкостью прочитала на лице Виктора, что тот говорит неправду. – Ты лжешь. Считаешь меня непроходимой дурой? Ты думаешь, я ничего не понимаю?

– Ну… Я не знаю подробностей… Ты все не так поняла, – потупился он.

– Значит, разведка. А вот внутренняя или внешняя – я это узнаю. Может быть, ты видишься и с Лорой?

– Ты прекрасно знаешь, что я понятия не имею, где находится Лора! – воскликнул Барг.

– Тогда почему ты так нервничаешь?

– Из-за тебя! Из-за того, что ты снова пытаешься влезть в какую-то историю, не хочешь спокойно жить.

– Я не буду спокойно жить. Запомни это, – сказала Зина, вставая из-за стола. Накинув пальто, она вышла на улицу.

Руки у нее дрожали, и Зина с трудом прикурила папиросу. Ей казалось, что она споткнулась и летит в бесконечную пропасть. А вот как выбраться из нее, она пока не знала.

Прошло два дня. К концу второй пары в аудиторию, где Крестовская заканчивала лабораторную, впорхнула София Мереуца. Женским взглядом Зина сразу заметила, что на ней новой пальто, а в ушах поблескивают золотые сережки.

– Я пришла вернуть вам деньги, вот, – девушка порылась в сумочке и протянула Зине мятые купюры. – Спасибо вам за помощь и поддержку.

– Он появился? – спросила Зина.

– Да, со Степаном все в порядке! Мы теперь будем жить в Одессе, вместе. Он приехал. Все очень, очень хорошо! Мы выяснили все недоразумения. Никто не пропадает, а эти смерти были просто несчастными случаями. Степан мне все рассказал, – София говорила очень быстро, буквально сама себя перебивая.

– Несчастными случаями? – Зина не могла поверить своим ушам.

– Конечно! – кивнула девушка и повторила: – Он мне все рассказал. Румыны уже и дела закрыли, ничего расследовать не будут.

– Понятно. Я рада, – бесстрастно ответила Крестовская, не спуская глаз с сияющего лица Софии Мереуцы.

– Еще раз спасибо вам! – махнув рукой, та выскользнула за дверь. Крестовская задумчиво смотрела ей вслед.

– Крестовская, срочно пройдемте со мной в кабинет!

Едва Зина переступила порог кафедры, как лицом к лицу столкнулась с заведующей. Обычно такие столкновения всегда заканчивались дежурным обменом любезностями, пусть даже сквозь зубы. Но в этот раз такого обмена не последовало. Лицо заведующей было мрачнее тучи и предвещало близкую бурю.

Крестовская была готова к бурям, они ее не пугали. Однако это не доставляло ей радости. Бури она выдерживала, но за спокойствие слишком дорого приходилось платить. И в первую очередь – острым чувством беспомощности, которое охватывало ее каждый раз, когда она сталкивалась с людской глупостью и несправедливостью. Ведь все эти спланированные нападения были в первую очередь абсолютно несправедливы. И было очень больно признать, что ее только терпят. Терпят – в угоду страшным «высшим силам», даже не догадываясь о том, что ей, Зинаиде Крестовской, эти высшие силы внушали такой же ужас, как и всем остальным.

Зина вздохнула и, набравшись терпения, решительно шагнула в кабинет следом за заведующей.

Однако там ее ждал сюрприз. Как оказалось, внутри было полно людей. Помимо заведующей кафедрой, которая тут же поспешила юркнуть в дальний угол, в кабинете были председатель профкома, начальник отдела кадров, заместитель ректора по научно-воспитательной работе. А за столом заведующей, с таким важным видом, словно он занимает свое место, разместился председатель парторганизации – суровый мужик лет 60-ти с лицом закаленного в боях большевика. Зина несколько раз сталкивалась с ним, и уже успела оценить его неуживчивость, придирчивость и тяжелый характер.

Он не преподавал, не занимался никакой научной работой, однако ни одно собрание, ни одно назначение на работу без него не обходилось. Ему принадлежала реальная власть – та власть, которую боятся и по сравнению с которой все выговоры, даже с занесением в личное дело, всегда казались детским садом в песочнице.

Зина в растерянности остановилась посреди кабинета, в первые секунды у нее даже сбилось дыхание. Но она тут же постаралась взять себя в руки. Какого черта она ведет себя как перепуганная девчонка? В конце концов, пусть это они боятся ее, ведь она – тайный осведомитель НКВД. Даже сотрудник. Тут Зина помимо воли тяжело вздохнула: скажи ей кто-нибудь, что она будет тосковать о Бершадове, она бы расцарапала этому наглецу лицо!

И дело было не только в том, что Бершадов был единственным, кто мог ее защитить – от всех этих, да и не только от них. Без Бершадова Зине было скучно, невероятно скучно жить. Ей хотелось видеть его умное лицо, а не вот эти постные рожи, похоже, собиравшиеся устроить какое-то непонятное судилище. А то, что это судилище, Зина поняла сразу. Ей уже доводилось слышать о таких случаях, когда в чем-то провинившихся сотрудников вся эта компания резко брала в оборот. Интересно вот только, в чем провинилась она?

– Товарищ Крестовская, – откашлявшись, начал первым председатель профкома, – на вас поступил сигнал.

– Сигнал? – Зина удивленно приподняла брови, пока не зная, или обороняться, или сразу атаковать.

– Вот этот! – Резкий голос партийца заставил всех вздрогнуть. – Подойдите к столу, Крестовская!

Зина повиновалась. Хотя ей очень сильно хотелось послать этого старого хмыря, но она подошла. Прямо перед ее лицом партиец потряс бумажным листком – это был какой-то текст, отпечатанный на обычной пишущей машинке. Но прочитать его он ей не дал.

– Позвольте ознакомиться? – Зина все же решительно протянула руку.

– Не положено! – отрезал главный допрашивающий и перевернул листок текстом вниз. – Поступил сигнал о том, что в своей комнате, в комнате коммунальной квартиры, предоставленной вам государством, вы проживаете с мужчиной, который не является вашим законным мужем. Сожительствуете, так сказать.

– Ну и что? – Зина ожидала чего угодно, но только не этого. Поэтому она растерялась – но только на пару секунд.

– Как ну и что? Крестовская, вы издеваетесь? Ваше аморальное поведение позорит облик советской гражданки, доброе имя советского преподавателя! Вы студентам пример подавать должны, а вы позорите всю советскую мораль! Такое поведение не достойно советского человека!

– Эй, притормозите! – выдохнула Зина. – Допустим, это мой муж.

– Значит, вы признаетесь в этом факте? – Партиец насупил брови.

– Это мой муж, – отрезала Крестовская, чувствуя, что проваливается в какую-то пропасть.

– Товарищ из отдела кадров! – рявкнул партиец.

– Да… э… – Худенькая женщина в очках так боялась строгого партработника, что дрожала всем телом, – вот копия паспорта товарища Крестовской, из которого следует, что товарищ Крестовская разведена решением суда Центрального района города Одессы и в законном браке не состоит.

К концу этой тирады голос ее звучал все тише и тише и наконец совсем затих. Зина подумала, что эта должностная тетка сейчас упадет в обморок от переживаний.

– Дайте ей кто-нибудь воды! – засмеялась она, однако ответом ей было молчание.

– Итак, в законном браке вы не состоите, – сказал партиец. – Ну что вы можете сказать в оправдание вашего аморального поведения?

– Какое вам дело, с кем я живу? – вздохнула Зина.

– Во-первых, поступил сигнал. А во-вторых, вы работаете в коллективе!

– Коллектив коллективом, но это моя личная жизнь, – пожала Зина плечами.

– У советских людей нет личной жизни, – впервые подал голос председатель профкома, – коллектив – на первом месте!

– Вы позорите облик советского человека, – повторил партиец.

– Живу с кем хочу и как хочу, – отрезала Крестовская.

– Только из уважения к вашим заслугам мы решили поговорить с вами лично, а не вынести обсуждение вашего вопроса на общественное собрание перед всем коллективом, – подала голос заведующая кафедрой, которой, как бы она ни хотела, все же не удавалось скрыть удовольствие в глазах.

– Мне что, вам спасибо сказать? – съехидничала Зина.

– Обязательно! И не раз! – громыхнул партиец. – Хотя бы за то, что мы оставили этот сигнал у нас, а не передали дальше в соответствующие органы.

– А вы передайте! – ухмыльнулась она. – Может, меня расстреляют за то, что я сплю с мужчиной, который не является моим законным мужем.

Все онемели. Тишина стояла такая, что Зине вдруг показалось, что время остановилось.

– Крестовская! – выкрикнул партиец, и от его окрика все словно пришли в себя. – Ваша наглость переходит все границы! Или в вашем поведении есть преступный умысел?

– Вы больной на голову, – пожала плечами Зина, который было уже все равно.

Собрание пришло в движение – все одновременно зашевелились, заерзали, зашептали: «Какой ужас… неслыханно… возмутительно… безобразие… скандал…»

– Если вы не измените ваше отвратительное поведение, нам придется распрощаться, – снова заговорила заведующая.

– Нашли, значит, повод, – горько усмехнулась Крестовская, которой все стало ясно.

– К тому же, вы не член партии. А для преподавателя, который призван воспитывать и учить подрастающее поколение, это абсолютно недопустимое поведение, – заявил партиец. – Вы ведь собираетесь вступать в партию большевиков?

– Не собираюсь, – ответила Зина и добавила, понимая, что подписывает себе приговор: – Не хочу.

Все собравшиеся снова зашептались, выражая свое крайнее возмущение. Это было абсолютно дрессированная публика, и время от времени Зина читала нескрываемое удовольствие в глазах главного партийца, привыкшего к абсолютному подчинению. Ему подчинялись все. Кроме нее.

– Мы даем вам время, чтобы исправить ваше возмутительное поведение, – партиец приподнял краешки губ, и Крестовская поняла, что ему нравится играть в эту страшную игру – подавить и растоптать.

– А как я должна его исправить? – ухмыльнулась она. – Расстаться с человеком, которого я люблю? Ради вас всех?

– Ради себя, Крестовская, – партиец сокрушенно покачал головой. – Вы хоть понимаете, что никто не возьмет вас на работу, если вас выгонят из института?

– Это еще не самое страшное в жизни, – Зина прямо посмотрела ему в глаза.

– Крестовская, вам следует быть аккуратнее в своих высказываниях, – партиец действительно получал удовольствие от этой игры, – когда-то они обернутся против вас.

– И против вас тоже, – в тон ему отрезала Зина. – А можно узнать, кто именно написал этот донос? И кому он адресован?

– Ректору института, – ответил партиец, – а написал сознательный советский гражданин, который не смог равнодушно наблюдать, как на его глазах совершается безобразие и попирается советский строй. Именно такие честные люди и стоят на страже интересов нашей страны.

– Честные, – улыбнулась Зина.

– Крестовская, внимательно обдумайте все то, что вы сегодня услышали. Вы можете идти, – партиец поджал губы.

Зина пулей вылетела из кабинета, сжимая кулаки. Она не сомневалась, что заведующая была счастлива, получив долгожданный повод избавиться от нее. Но больше обиды и разочарования в людях, с которыми она проработала не самые плохие годы своей жизни, Зину безумно мучило только одно: кто написал эту пакость?

Кто написал донос? В тот день все прошло кое-как, потому что Зина действительно убивалась этой мыслью. И продолжила думать по дороге домой.

Кто написал донос? Соседи по коммунальной квартире? Им Зина прямо представила Виктора – мой муж. Откуда они могли узнать, расписана она с Виктором Баргом или нет? В ее комнате живет мужчина. Всем было сказано, что это муж. Зине не 20 лет, чтобы устраивать пышные свадьбы. К тому же, она уже была замужем. В таком возрасте, как у них с Виктором, можно тайком расписаться в обычной одежде и скромно поужинать в своей комнате. Откуда же соседи могут знать, что это не так?

Второй вопрос: кто знал, что Зина преподаватель мединститута? Из всех соседей по коммунальной квартире только одна тетя Валя знала, где именно работает Зина, но в ней Зина была уверена на все сто.

Тетя Валя знала всю ее семью – маму, отца, бабушку. Маленькой держала Зину на руках. Она не написала бы этот донос. Никогда. К тому же, тетя Валя человек малограмотный, необразованный, работает продавщицей в булочной по соседству с домом. Откуда у тети Вали доступ к печатной машинке, чтобы напечатать эту пакость? Да она наверняка машинкой вообще не пользовалась никогда в жизни!

Подруги? У Зины не было подруг. После Маши Игнатенко и Дины Мартыновой она поняла, что женская дружба заканчивается для нее очень плохо. К тому же по натуре Зина была одиночкой, она не нуждалась в друзьях. Наедине с собой ей было спокойно и комфортно.

Значит, подруги исключались – по причине того, что их просто не было в окружении Крестовской, в ее жизни. Сотрудники на работе, коллеги? Но ни с кем в институте Зина не сошлась близко, со всеми держала дистанцию. Никто из коллег даже и понятия не имел, с кем она живет – с мужем, родителями, с детьми или с сорока котами… И уж тем более никому из сотрудников Зина не сообщала о том, что в ее квартире поселился Виктор Барг.

И вот тут возникал третий вопрос: печатная машинка. Зина отчетливо разглядела, что текст написан не от руки. Значит, автор – человек грамотный, умеющий печатать. И в доме этого человека, или на его работе, находится печатная машинка.

Внезапно ее осенила одна мысль. А что, если донос написала Лора Барг? Зина чувствовала, что Виктор продолжает тайком общаться с Лорой, и той могло очень не нравится, что ее брат живет у Зины. Лора, конечно, догадалась, что Крестовская знает о ней всю правду, и могла попытаться устранить ее.

Да, но Лора не дура, она давно догадалась о связи Зины с НКВД и прекрасно понимала бы, что за такой донос ее никто не арестует.

А вот человек, не знающий о тайне Зины, мог бы подумать, что ее арестуют. Особенно, если этот человек знает Зину, ее характер, и догадывается, что в ответ на вопрос о личной жизни Зина начнет хамить. Значит, логически следует, что донос написала не Лора Барг. Кто же тогда?

И, главное, какую цель преследовали этим? Чтобы ее выгнали с работы, арестовали, предали публичному позору перед всем коллективом… Какую цель преследовал автор – устранить или опозорить? Если опозорить – это месть. Мало ли кому Зина успела насолить. А вот если устранить – тогда вопрос становится совсем другим. Тут уже все серьезно.

В таких расстроенных чувствах Крестовская наконец добрела до своего дома, так и не приведя в порядок свои мысли. Увидев ее лицо, Барг перепугался.

– Что с тобой? Что произошло? – Виктор всегда умел читать по ее глазам.

– Меня собираются выгнать из института за то, что я живу с тобой, – тяжело вздохнула Зина, падая в кресло.

– Что за чушь?! – всплеснул он руками.

– Вовсе не чушь. Кто-то написал на меня донос. Сегодня устроили публичное судилище. Не совсем, конечно, публичное.

– Кто написал? – Виктор сел в кресло рядом с ней.

– Я не знаю. Мне же не показали. Но этот кто-то очень хорошо осведомлен о моей личной жизни и знает, что мы с тобой не расписаны, – вздохнула Зина.

– Соседи, – мрачно произнес Барг, – мне они давно не нравились. Сплетники.

– О чем им сплетничать? Ничего же не знают.

– Ну, знают или не знают, а сплетничают, – сказал Виктор. – Люди ведь глупы.

– Да уж… Теперь, по советским законами, меня выгонят из института.

– Тогда нам нужно срочно пойти и расписаться, – сказал Виктор.

– Ну уж нет! Только из-за того, что какая-то тварь написала на меня донос? – взвилась Зина. – Я скорей уйду из института. Мне давно хотелось оттуда уйти. Скучно.

– Любовь моя… – Виктор порывисто встал со своего кресла, и обнял ее, – любовь моя, я с тобой. Что бы ни произошло, я с тобой. Даже если ты уйдешь с работы, не беспокойся – я достаточно зарабатываю, денег нам хватит.

– Дело не в деньгах, – попыталась возразить Зина, но Барг крепко прижимал ее к себе.

– Я знаю. Я просто хочу, чтобы ты знала – я с тобой. Всегда тебя поддержу, всегда буду рядом. Но и ты, любовь моя, должна быть осторожнее. Я не хочу тебя терять.

– Что ты имеешь в виду? – подозрительный ум Крестовской сразу заметил: что-то не то.

– Я имею в виду, что тебе нужно вести себя потише. Не хамить им. Не ввязываться в рискованные дела. Не встревать в опасные истории. Я просто хочу, чтобы ты думала о нас. О том, что мы вместе.

– Я все время об этом думаю, – буркнула Зина, которой не понравились слова Виктора.

– Вот и хорошо. А пока тебе надо отдохнуть. Я ужин приготовил. Сейчас накрою на стол. Посидим спокойно. Не переживай. Рано или поздно выход покажется даже там, где выхода нет.

А потом они сидели при уютной ночной лампе, за столом с остатками ужина, сплетничая обо всем. И мягкое облако тепла, как пушистое, уютное одеяло, обволакивало сердце Зины. И в этом тепле таяли острые колючки обиды на людей, пронзившие мягкую плоть ее сердца, такую жесткую от пережитого, но одновременно – самую ранимую.

Крестовская была счастлива. И это счастье уютно помещалось в ее ладонях так, что она готова была бороться за него. Даже если потребуется, разорвать в клочки свою душу. Это придавало ей уверенности в том, что счастье не покинет ее долго. И Зина таяла в этой уверенности, как снег под дождем.

Зина сложила папки, заперла их в ящике стола и вышла из аудитории, не став закрывать дверь. Было около четырех часов дня. Еще не стемнело, но близкие сумерки уже ощущались.

Это была последняя ее пара в тот день – первая пара вечерников. Людей было мало. Зина знала, что многие из вечерников не могут отпроситься с работы, поэтому вынуждены первые пары пропускать.

Меньше людей – меньше шума, а потому Крестовская не часто отмечала отсутствующих. Не отметила и в этот раз.

Она спускалась по лестнице, намереваясь не сразу пойти домой, а немного пройтись по городу. Зина очень любила такие прогулки, они поднимали ей настроение.

Вдруг она услышала знакомый голос. И, не в силах сдержать любопытства, перегнулась через перила, откуда отлично был виден нижний лестничный пролет.

По лестнице, болтаясь и смеясь, спускалась эта девушка, София Мереуца. Она была не одна, держала за руку какого-то парня. Рассмотрев его, Зина нахмурилась. Он явно не был студентом. Намного старше, здоровый деревенский лоб, сильно смахивающий на бандита… Зина сразу поняла, что это тот самый контрабандист, за которым так убивалась София. Но за таким ей убиваться явно не стоило.

На девушку он не смотрел. У него было злое, напряженное лицо зверя, попавшего в капкан. Что же касается Софии, то она ничего не видела и не слышала – кроме своей любви.

Они вышли на улицу. Зине удалось выскользнуть за ними. Повернули на Ольгиевскую, пошли по направлению к Манежной. Не понимая, зачем это делает, Зина тем не менее решительно двинулась за ними.

Впрочем, скрываться ей особенно и не пришлось. Влюбленная девушка болтала без умолку, не отрывая глаз от своего предмета обожания. Парень же был полностью погружен в своим мрачные мысли, и было видно, что он едва терпит болтовню спутницы. Поэтому, отступая, как положено, чтобы затеряться в толпе, Зина неторопливо пошла следом за ними, с интересом посматривая по сторонам.

Если бы кто-нибудь остановил ее в тот момент и спросил, зачем она это делает, ни за что на свете Зина не смогла бы ответить. Но жизнь приучила ее к одной простой истине: не всегда в конце каждого поступка стоит конкретная цель. Иногда поступки совершаются под влиянием эмоций, интуитивно, от жажды азарта и приключений, из мести, от скуки – просто так, чтобы разнообразить свою жизнь… Да мало ли безумных причин лежит в основе самых разумных поступков! Которые потом, по завершении всего, почему-то оказываются совершенно правильными и логичными.

В жизни Зины так бывало не раз, а потому она смело пошла вперед, четко осознавая, что ведет ее интуиция. Ну и скука немного – то отвратительное чувство, когда становится скучно жить, и ради этого можно сделать все, что угодно.

Парочка уже прошла Ольгиевскую, стала спускаться к Манежной, к той самой узкой части, где улица уже обрывалась вниз извилистыми, крутыми переулками. Эти переулки шли под большим наклоном, почти под острым углом, а потому зимой это было самое опасное место в городе, с точки зрения травматизма.

Некоторые дома этих переулков были словно высечены в скале. И Зина вспомнила то, что слышала о подземных домах в катакомбах, которые вырубили первые каменотесы, добывавшие ракушняк, из которого был построен город.

Подобные дома здесь, в самом центре Одессы, смотрелись невероятной диковинкой. Крестовская с интересом всматривалась в желтые камни – это были живые свидетели прошедших веков, которые рассказали бы слишком много, если бы умели говорить.

Зине было интересно и страшно. Почему-то ей казалось, что в воздухе витает запах плесени. А в некоторых местах под склонами этих чудом сохранившихся гор устраивались настоящие свалки. В гниющих отбросах рылись наглые одесские коты, плотоядно посматривавшие на блестящую рыбью чешую и отгоняющие соперников сердитым рычаньем.

Парочка пошла по Манежной прямо, не сворачивая ни в один из переулков. Зина вспомнила рассказ Софии о том, что раньше она с парнем жила на Бугаевке. Очевидно, дела кавалера пошли в гору, и теперь парочка могла обитать не в самом худшем месте Одессы. Близость Балковской ямы немного ухудшала ценность района, но все равно – жить на Манежной считалось более престижным, чем на Бугаевке.

Очевидно, терпение парня наконец иссякло, потому, что он вдруг остановился и, судя по всему, сердито рявкнул на Софию, отчего девушка резко замолчала. А затем с видом побитой собаки, уже не держась за его руку, продолжила идти за ним.

Они повернули направо, на Пишоновскую, и вошли в распахнутые настежь ворота второго дома от угла. Зине повезло: оставаясь на улице, через раскрытые ворота она могла отчетливо видеть, куда они идут. Парочка вошла в двери одной из квартир на первом этаже хлипкого деревянного флигеля, примыкавшего вплотную к каменному фасаду дома. Зина же осталась на месте, задумавшись, что делать. Рисковать, входить во двор? Это могло быть опасным. Ее могли заметить соседи или даже сама София, стоящая возле окна. Тем более, что еще не начало темнеть, да и двор был безлюден.

Пока Зина раздумывала, ей повезло – дощатая дверь нужной квартиры распахнулась, и оттуда вылетел парень Софии – красный, взъерошенный, яростно сжимающий кулаки. Он находился в состоянии такой бешеной ярости, что едва не столкнулся с Зиной, которая не успела отскочить от ворот, и даже этого не заметил.

Крестовская радовалась только одному – тому, что он не заметил ее. Очевидно, любовники серьезно поссорились. У парня явно были проблемы, а София капала ему на мозги. Вот и вышла ссора, которая закончилась тем, что кавалер попросту сбежал.

У Зины вся эта ситуация кружилась в голове, и тут во второй раз ей действительно повезло: из дверей вышла София и медленно побрела к воротам.

Зина быстро шмыгнула за дом, украдкой наблюдая за девушкой. В отличие от своего кавалера, София шла медленно, тяжело дыша, лицо ее было искажено страданием, она то и дело прижимала к нему детские кулачки, которыми размазывала слезы. Вся ее фигура выражала глубокую скорбь. Зина подумала, что, судя по состоянию девушки, между ними произошло что-то очень серьезное, возможно, они расстались. В любом случае, это было бы закономерно – исходя из того, что Зина успела увидеть.

София поднялась к Манежной, вошла в переулок и пошла вверх, поднимаясь к городу. Зине только это и было надо. В сумке ее, на связке ключей от квартиры и кабинетов в институте, всегда было кое-что прикреплено – то, что ей удалось утаить, а человек, которому она должна была это вернуть, так ничего и не заметил.

Это была универсальная отмычка, которую когда-то, еще в прошлой жизни, Зина брала у следователя Матвеева, в числе других разных. Все остальное она вернула, причем специально занесла ему на работу, чтобы не говорить на личные темы, а вот одну отмычку, универсальную, подходящую ко всем дверям, оставила себе.

Внешне эта отмычка не привлекала внимания – она выглядела как самый обыкновенный ключ, разве что с несколько необычной резьбой. И только одна Зина знала, что это такое на самом деле.

Правда, Виктор, случайно взяв связку ключей Зины, удивился: что за ключ такой странный? Но она сказала, что это от институтской лаборатории. И Барг поверил ей.

Матвеев тоже не заметил пропажи отмычки – он был так расстроен приходом Зины и так пытался обелить себя в ее глазах, что не глядя бросил всю связку в ящик стола.

Но Зина тогда не дала ему говорить на личные темы, хотя и видела, как ему этого хочется. Следователь Матвеев навсегда оставался в той, другой жизни, с ним было покончено.

Таким образом у Крестовской сохранилась эта такая нужная вещь. Мешкать было нельзя. И Зина самым решительным образом вошла во двор, стараясь держаться уверенно, по опыту зная, что уверенность отсекает лишние вопросы и взгляды.

Однако прятаться было не от кого – двор был пуст. Единственный живой обитатель – черный кот, сидящий на ступеньке веранды, лишь слегка скосил на Зину ленивый зеленый глаз.

Она достала из сумочки связку ключей, нашла отмычку и принялась открывать дверь. Отмычка сработала идеально – старая дверь была оснащена таким же старым допотопным советским замком, а с такими справиться никакого труда не представляло. Крестовская распахнула дверь и вошла внутрь.

Она оказалась в узенькой прихожей веранды, одновременно выполнявшей роль кухни. По опыту своей работы на Слободке Зина знала, что во многих старых одесских квартирах вход идет через кухню, хотя это очень неудобно. Похоже, эта квартира не была исключением.

Внутри этой убогой пристройки стоял отвратительный запах гниющих объедков. Зина присмотрелась – единственное окно, выходившее во двор, прикрывала рваная грязная занавеска. Под окном стоял кухонный стол, заваленный грязной посудой и пустыми бутылками из-под вина, водки, пива. Тарелки и миски с остатками соуса и жира возвышались грудой. На некоторых уже развилась плесень.

Такая же картина была в жестяной раковине, притулившейся в углу. Судя по всему, хозяйкой София была не просто плохой, а ужасной, свидетельством тому было все, что Зина увидела.

В общем, не считая чудовищного беспорядка, ничего интересного в кухне не было. Внимательно все осмотрев и преодолев свою брезгливость, Зина вошла в единственную комнату квартиры.

Она была темной, без окон. Аккуратно, осторожно ступая, Зина двинулась вперед. Нащупав на стене выключатель, щелкнула им.

Под потолком ярко загорелся цветастый абажур, освещая убогую обстановку. Большая незастеленная кровать, грязные простыни, подушки в пятнах, одеяла с вырванными клочьями, драные полотенца… На полу разбросаны носильные вещи, тоже явно не первой свежести…

Посередине комнаты стоял стол, покрытый скатертью в жирных пятнах. На нем была уже знакомая Зине картина – гора грязной посуды, объедки, разложенные на газете, пустые бутылки из-под спиртного… В этот раз среди них преобладали из-под шампанского. Было очевидно, что дела у парня шли неплохо.

У стены стоял огромный трехстворчатый шкаф, напротив него – трюмо с зеркалом, засиженным мухами. С отвращением Зина увидела, что оно было уставлено не баночками с парфюмерией, а все теми же грязными тарелками и пустыми бутылками…

Крестовская заглянула в ящики трюмо – ничего интересного: вырезки из газет, мелочь, рваные носки без пары, носовые платки, пустой футляр из-под очков… Ничего, заслуживающего внимания.

Открыла шкаф – в нем висели в основном вещи Софии. И вот по ним было понятно, что парень ее достаточно щедр – там оказалось много новых модельных платьев, понятно, явно сшитых на заказ, стопкой возвышались коробки с обувью.

Вещи кавалера занимали только одну вешалку. Сразу было ясно, что в этой квартире он находится наездами.

С интересом и любопытством Крестовская открыла коробки из-под обуви. В первых трех были туфли с каблуком-стаканчиком, модные ботинки с меховыми отворотами, еще одни вечерние туфли из бархата. Четвертая коробка была заполнена упаковками фильдеперсовых чулок. Очевидно, София тайком приторговывала этим в женском туалете института. Контрабандные чулки явно были работой парня. Зина знала, что такие вещи стоят дорого и очень хорошо продаются.

А вот в пятой коробке ее ждал самый настоящий сюрприз. Там лежала толстая пачка банкнот. От вида ее у Зины просто округлились глаза, она никогда не видела столько денег, кроме того, там была еще небольшая жестяная коробочка с плотно закрывающейся крышкой.

Взяв коробочку в руки, Крестовская почувствовала, как внутри нее что-то затрещало, покатилось. Похоже, там были или монеты, или камни. Не в силах сдержать любопытства, Зина стала открывать коробочку.

Когда же ей удалось снять крышку и рассмотреть содержимое, она просто застыла на месте, не способная ни двигаться, ни соображать.

В коробочке находились отполированные человеческие кости, явно пальцев рук. Происхождение этих страшных вещей нельзя было спутать ни с чем.

Застыв, Зина молча смотрела и смотрела внутрь коробки, пытаясь понять, что же это такое. Эти кости как две капли воды были похожи на те, что были на амулете – брелоке, который был у Софии. Судя по их состоянию, они были смочены каким-то специальным раствором и отполированы. Как профессионал Зина даже ощущала тонкий и едва уловимый аромат дезинфектора и медицинского раствора.

Эта находка выглядела просто отвратительно. Наконец придя в себя, Зина аккуратно достала две кости и, завернув их в носовой платок, спрятала в свою сумку. Закрыла плотно коробку, вернула ее на место, в коробку из-под обуви. Оглядевшись еще раз, Крестовская поняла, что больше ничего интересного в квартире нет. Но про себя Зина отметила еще один необычный момент: нигде она не обнаружила документов, никаких, ни парня, ни Софии, ни фальшивых, ни настоящих. Это означало, что их или вообще не было, или они носили их с собой, явно не доверяя этому ненадежному убежищу.

В таком случае почему доверяли человеческие кости? Ведь они были гораздо страшнее всех фальшивых документов вместе взятых. Зина терялась в догадках. Тут было над чем поломать голову.

Потушив свет, она поспешила покинуть эту неопрятную и страшную квартиру.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – Виктор заботливо попытался положить руку Зине на лоб.

Но вместо приятного чувства радости от проявленной заботы она вдруг испытала бесконечное раздражение. Это было большим недостатком совместной жизни – у нее не было времени остаться наедине с собой, все ее чувства и мысли оказывались на виду. И ее страшно раздражала эта необходимость постоянно скрывать свои мысли. Потому что точно знала – Виктор их не одобрит.

– Нет, все в порядке, – она раздраженно уклонилась от его руки и повесила пальто на вешалку. – Устала просто. Замена… была…

– Вид у тебя и вправду уставший, – Барг не спускал с нее пристального взгляда, – и немного растерянный. Не хочешь рассказать?

Крестовская в который раз только диву далась такой проницательности. Откуда он может знать? Умеет так пристально читать ее мысли?

На мгновение ей вдруг захотелось рассказать ему все – и о слежке, и о страшной комнате, и уж тем более – о своей находке… Было интересно, что скажет Виктор, какие у него соображения на этот счет. Как было бы здорово: заварить чай, включить уютную лампу и говорить, бесконечно говорить вдвоем, обсуждая все детали! И знать, что Виктор ее не осудит – просто не сможет осудить.

Но… Барг был не тем человеком, с которым можно было поделиться всеми деталями этой истории. Он бы ее не понял. Она это точно знала и поэтому прикусила язык. Но от этого вдруг почувствовала страшное раздражение, как будто обманула саму себя. А необходимость носить маску без возможности потерять над собой контроль хоть на 10 минут вновь придавила ее чугунным, страшным грузом.

Зина передернула плечами и села к столу.

– Не о чем говорить. Все хорошо, – бросила.

Ужин был готов. В последнее время Виктор делал это все чаще. Но еда казалась Зине безвкусной, как будто она жует бумагу. А у свежезаваренного чая не было ни вкуса, ни аромата.

После ужина она забилась в угол кровати с любимой книгой, всем своим видом давая понять, что не желает, чтобы ее беспокоили. А Виктор украдкой посматривал на нее из-за стола.

Впервые в жизни Зину посетила странная мысль. Ей вдруг подумалось, что все это так странно. Почему люди так идеализируют любовь, неземную страсть? Ведь гораздо ценней чувство понимания, что люди смотрят в одну сторону. Когда они действительно разделяют мысли друг друга, когда наедине им есть о чем поговорить… Когда можно рассказать о том, что ты в шкафу нашел человеческие кости, точно знать, что твой собеседник не упадет в обморок. А возможность и способность дышать в одном направлении значат намного больше, чем миллион сентиментальных высокопарных слов, которые всегда звучат ни о чем…

На следующее утро по дороге в институт Крестовская все размышляла о странной истории, случайной свидетельницей которой ей довелось стать. Если б не ее внимательность и не любопытство к деталям, она никогда в жизни не узнала бы о тех ужасах, которые творятся в бессарабском селе.

И кстати, почему они там творятся? Что стало причиной странных смертей людей? Может, к этому приложили руку спецслужбы, тогда чьи — советские или румынские? Зина не сомневалась, что так оно и было. Только вот какова была цель этого?

Она прекрасно помнила, какой интерес к Бессарабии проявляли советы. Стоило вспомнить хотя бы историю с оборотнем — лугару. Спецоперация «Лугару» для несчастных жителей приграничных бессарабских сел могла нести такой кошмар, по сравнению с которым меркли даже ужасы советских застенков. Может, здесь снова планируется повторить нечто подобное? К примеру, расшатать ситуацию, нагнать панику, сделать настроение бессарабских крестьян еще более нестабильным. Тогда стали бы понятны все эти ужасы. Вернее, как минимум, стали бы объяснимы. Потому что пока не было понимания, как и почему люди умирают страшной, необъяснимой смертью. Зину бесконечно мучил этот вопрос, но она осознавала: чтобы делать логические выводы, у нее слишком мало фактов и доказательств.

Но больше, чем факты смертей, ее беспокоило другое — личность отца Григория, местного священника, чья неоднозначная роль во всей этой истории просто бросалась в глаза. Ведь именно он впервые объявил, что люди пропадают без вести, хотя это была неправда: люди не пропадали без вести, а умирали страшной смертью. Но, очевидно, он должен был сказать именно так. Это могло означать лишь одно: отец Григорий — агент разведки. Только вот румынской или советской, Зина пока не могла понять.

Священник в любом селе — фигура значимая, непререкаемый авторитет. К его мнению прислушиваются, его совета спрашивают. Он всегда в курсе событий, происходящих в любой семье. Именно к нему идут со своими переживаниями, заботами, тайнами...

И Зина не сомневалась ни капельки, что никакая разведка ни за что не упустила бы такого агента. Тем более, что священник не скрываясь жил и работал в селе, его никто не арестовал. А раз так, то роль его во всей этой истории становится очень даже неоднозначной. И Зина решила как можно больше разузнать.

Сделать это было возможно только одним способом — еще раз поговорить с Софией Мереуцей, попробовать вывести ее на более откровенный разговор.

Крестовская тут же пошла в деканат, нашла расписание группы, в которой училась девушка, и во время ближайшей перемены решительно двинулась к нужной аудитории. Однако тут ее ожидало разочарование: когда пара закончилась, среди выходящих студентов Софии не было.

Убедившись, что все вышли, Зина заглянула внутрь. Преподавательница, увидев ее и услышав вопрос, где София, возмущенно ответила, что эта студентка не появлялась у нее на лекциях с начала прошлой недели. То есть вторая неделя пошла, как она прекратила посещать занятия!

Крестовская опешила. А как же вчерашний визит Софии в институт? Она снова вернулась в деканат. Пожилой декан факультета, на котором училась девушка, явно нехотя, долго рылся в бумагах. Лишь решительный вид Зины и ее многозначительный взгляд заставил его это сделать.

— Да, была такая, — наконец произнес он. — Вот, смотрите, заявление. Она забрала документы в начале прошлой недели. Отчислилась по собственному желанию. Ушла.

— Как ушла? — ахнула Зина, готовая ко всему, но только не к этому.

— Ну, — произнес он, — мы пытались ее отговорить, но ничего не получилось. Сказала, что замуж вышла и зачем учиться, если есть муж? Современные девушки — они такие дуры! — доверительно сообщил он и гневно захлопнул папку.

Переступив порог кафедры, Зина, пораженная наступившей внутри помещения тишиной, резко остановилась. Несмотря на то, что там находилось достаточно много людей, все они разом замолчали и мгновенно отвернулись, как только увидели ее.

Крестовская была опытным бойцом и знала, что такое затишье наступает перед грозой. Ей вдруг стало по-настоящему страшно — так, что у нее, как она ни старалась это скрыть, затряслись руки. Что могло означать все это? Почему столько преподавателей на кафедре, но никто не поздоровался с ней, никто, ни один человек?

Тут со скрипом приоткрылась дверь кабинета заведующей, оттуда выглянула сама заведующая и, тоже уставившись куда-то в сторону, сухо произнесла:

— Крестовская, зайдите.

Молчание, сопровождавшее Зину, пока она шла, было таким зловещим, что она поневоле услышала дыхание сидящих в самых отдаленных углах людей. Где-то в середине этого страшного пути, каким коротким он ни был, как только она дошла до середины комнаты, ей все стало ясно...

В кабинете кроме самой заведующей находились еще двое — партиец и почему-то секретарша ректора. Она, впрочем, спряталась где-то в углу за шкафом, за огромной пишущей машинкой, и изо всех сил пыталась изобразить, что ее здесь нет.

— Крестовская, вы уволены, — без предисловий сказала заведующая, — и в ваших же интересах написать заявление по собственному желанию.

— Вы... вы не имеете права... — попыталась что-то сказать Зина.

— Это в ваших интересах, — повторила заведующая. — Если мы напишем в трудовой книжке настоящую причину вашего увольнения, вас никуда больше не примут на работу. Поймите это. Мы хотим сделать для вас доброе дело, поэтому предлагаем написать заявление по собственному желанию.

— Ну а какая же настоящая причина моего увольнения? — Больше всего Зину поражало то, что она уже совершенно не нервничает и может говорить абсолютно спокойно.

— Аморальное поведение и антисоветские высказывания, — презрительно бросил партиец.

— Это ложь, — в тон ему отозвалась Зина.

— Да? — злорадно улыбнулся он. —Так вот, если вы сами не напишите заявление, именно это мы напишем в вашей трудовой книжке.

— Пишите, — улыбнулась в ответ Зина.

— А документы будут переданы в НКВД, — он продолжал ехидно скалиться.

— Ну что тут сказать? — Зина пожала плечами. — Вперед! Но учтите — тогда и я напишу.

— И что же? — поднял брови партиец от удивления.

— А то, что среди коллектива ведете провокационные беседы и работаете на румынскую разведку. Думаю, и этого хватит. — Зине было интересно наблюдать, как меняется его лицо.

— Вы... вы... провокаторша! — выпалил партиец, покраснев, как знамя, висевшее на стене кабинета заведующей.

— А вы — лжец! — парировала Зина. — Вы никогда в жизни не напишите подобного в моей трудовой книжке. И знаете почему? Потому, что вы оба прекрасно знаете, что я являюсь информатором НКВД. Что значат ваши слова против моих? Но вам просто очень нужно меня уволить. Зачем — я пока не знаю. И вот так, по-детски, вы решили меня запугать. Ну прямо детский сад!..

— Значит, вы все же хотите остаться? — резко вступила в беседу заведующая. — Вас же все ненавидят, вы не вписались в коллектив. Вы так и не научились вести лекции. Студенты жалуются на вашу раздражительность и капризность. Вы ни с кем не находите общего языка. И вы действительно видите свое будущее в нашем институте?

— Не вижу, — согласилась Крестовская неожиданно для самой себя, — вот правда, никак не вижу. Лучше уж я вернусь работать в морг. Понятно, что преподавателя из меня не получилось.

— Вы не умеете работать с людьми, — встрял партиец, — это не ваше.

— Ну и не ваше! — усмехнулась Зина. — Вы трус. Я не знаю, с кем вы имели дело до меня, но общаться с людьми вы явно не умеете.

— Так же, как и вы, я сотрудник НКВД, — сказал партиец, глядя Зине прямо в глаза.

— Так я не сомневалась, — она пожала плечами, — от вас несет гнилью. И у вас оскал палача.

— Выбирайте выражения! — Бордовое лицо партийца враз позеленело.

— Это вы выбирайте, — хмыкнула Зина. — Мне-то что?

— Так как же мы решим наш конфликт? — вмешалась заведующая. Она нервничала так сильно, что на какую-то долю секунды Зине даже стало ее жаль. Всего лишь трусливая старая женщина, которая боится потерять не любимую работу и даже не свою жизнь, а всего лишь хлебное место. Это было так мерзко, что Зину передернуло.

И внезапно она приняла решение. Собственно, решение это зрело в ней давно, просто, видимо, было нужно, чтобы обстоятельства подтолкнули ее к этому. Надо было лишь сказать правду самой себе... Похоже, Зина прекрасно знала, что рано или поздно так поступит.

Не говоря больше ни слова, она присела к столу. Подвинула к себе бумагу, ручку и написала заявление об уходе из института по собственному желанию. Заведующая и партиец смотрели на нее во все глаза. Закончив писать, Зина отшвырнула от себя заявление.

— Подавитесь! — повернулась она к спрятавшейся секретарше ректора. — Печатайте приказ! Вас же сюда за этим привели, верно?

Пальцы побледневшей секретарши быстро забарабанили по клавиатуре машинки. Развернувшись, Зина вышла из кабинета, больше не произнеся ни слова. И не оглядываясь...

Когда Виктор вернулся домой, Зина сидела на кровати в сплошной темноте. Он задержался, но она не помнила, сколько часов просидела так, уставившись в одну точку, без мыслей в голове.

От Виктора пахло спиртным. Он смутился, когда Зина щелкнула выключателем лампы.

— Ты обещал быть раньше...

— Прости, — Виктор занервничал. — У коллеги был день рождения, он накрыл стол. Пришлось посидеть.

— Ты пьян? — равнодушно спросила она.

— Нет, конечно. Немного вина. Ты же знаешь, я много не пью.

Зина, вздохнув и ничего не ответив, потушила лампу, и комната снова погрузилась в темноту. И тут Виктор не выдержал — он включил люстру, бросился к Зине, обнял ее, прижал к себе, пытаясь поймать ее руки в свои.

— Зиночка, что случилось? Зинуля... Что с тобой? Ради всего святого, не молчи!

— Меня уволили из института, — все так же бесцветно ответила она.

— Как уволили? За что? Боже мой... — Барг как-то по-бабьи всплеснул руками. — Что же теперь делать?

— Я не знаю, — Зина раздраженно пожала плечами. — Пойду проситься обратно в морг.

Виктор подскочил, заметался, забегал по комнате, эмоционально поднимая руки вверх и нервно жестикулируя.

— Что же делать? Надо бороться! Нельзя сдаваться, нельзя это так оставлять!

— Да не мельтеши ты! — Зина с трудом скрывала раздражение. — Это даже хорошо. Я сама написала заявление. С кем мне бороться? С собой?

— Что ты сделала? — От неожиданности Виктор резко остановился.

— Я больше не могу там. Мне скучно, — почти простонала Зина.

— Ты шутишь? — У него округлились глаза.

— Нет. Мне правда скучно.

— А всякими гадостями и глупостями заниматься не скучно? — вспылил Барг.

— Это — нет, — на полном серьезе ответила Зина.

— Ты... ты очень странная. Иногда я даже не знаю, как с тобой говорить... — с трудом произнес Виктор. Зина молчала. Он отвернулся к окну.

И тут она рассмеялась. Для нее смешным вдруг стало абсолютно все — и нелепость ситуации, и взгляд Виктора, и то, что она не может понять любимого... Да и он ее, похоже, не очень хорошо понимает... Зина все смеялась и смеялась! А Виктор, развернувшись, молча смотрел на нее. Затем, не говоря ни слова, вышел из комнаты...

В Валиховском переулке, как всегда, было пустынно и тихо, и Зина шла очень медленно, с удовольствием смотря на красоту здания старинной инфекционной больницы. Оно было не просто мрачным, как могло показаться на первый взгляд, оно было торжественным, и это вызывало в ее душе какое-то странное благоговение. Это здание было похоже на готическую музыку, застрявшую во тьме веков. Мрачные своды были самим временем, застывшим в камне.

Зина подумала, сколько же видели эти величественные камни! И как бы страшно стало, если бы они могли заговорить...

В это раннее утро, на следующий день после того, как ее уволили из института, Крестовская оказалась в Валиховском переулке не случайно. Она шла в морг.

Это было единственное, что она могла сделать — попытаться устроиться на прежнее место работы. Зина прекрасно понимала, что ни врачом, ни преподавателем ее больше никогда не возьмут.

А с этим местом, с моргом, была связана огромная часть ее жизни, очень важная. Изредка, тайком, даже не признаваясь себе, Зина скучала по той работе, по той таинственной и напряженной атмосфере места, которого боятся все люди на свете. Ей было приятно чувствовать себя таким исключением — не бояться того, что наводило ужас на всех.

Она шла очень медленно, вспоминая свое прошлое — так, словно от этого зависела ее жизнь.

Совсем рядом находилась квартира на улице Пастера, где когда-то жил Виктор Барг. Зина, вздохнув, вспомнила счастливые ночи, проведенные там, и страшную тайну, которую он прятал.

Однако она не могла не отметить, что в этот раз почему-то не защемило ее сердце, как было всегда, словно временные волны, через которые она проплыла, стерли четкость этих воспоминаний... А может, изменения, которые произошли в ней, настолько затронули ее сущность, что Виктор Барг переместился из одной грани ее жизни в какую-то совершенно другую?.. А может, дело было в самом Викторе, в котором Зина все больше и больше теряла саму себя и отчаивалась от мысли, что не может этому противостоять?..

За зданием инфекционной больницы показался двор морга, огражденный низеньким забором. По ночам калитку в воротах всегда освещала тусклая электрическая лампочка. Зина вспомнила, с каким ужасом прошла через эту калитку в первый раз. И единственным человеком, который удержал тогда ее в жизни, был Борис Рафаилович Кац. Воспоминания о нем были столь болезненны, что Зина в своей повседневной жизни старалась до них не дотрагиваться — как будто этого никогда и не было.

В памяти Зины Кац вызывал не грусть, а боль, которая просто разрывала ее сердце. Ни забыть, ни простить эту боль она не сможет уже никогда. Да и кому простить? Думать об этом ей было страшно. Поэтому она и старалась не думать...

Пройдя через узкий, до боли родной дворик, она нажала кнопку звонка. Дверь открыл знакомый санитар.

— Вот это да! Неужто к нам вернулись? — Он так искренне обрадовался, что у Зины сразу потеплело на душе.

— Посмотрим, — улыбнулась она краешком губ. — Валерий Сергеевич у себя?

Кобылянский уже спешил ей навстречу, разглядев ее силуэт на крыльце через узенькое окошко ординаторской. В отличие от бывшего начальства в лице Николая Степановича, новый главный патологоанатом, Валерий Сергеевич Кобылянский, вызывал у Зины самые теплые чувства. Он был очень умным человеком, с хорошим, спокойным характером. И, главное, он был настоящим профессионалом, в отличие от предыдущего.

С Кобылянским Зина очень быстро подружилась и нашла общий язык, и даже захаживала к нему время от времени, когда ее заедала уж очень сильная ностальгия. Заходила поговорить по душам ну и выпить коньячку — с тем, кто мог понять, через что когда-то проходила она сама. А это было редкое качество, порой — абсолютно незаменимое.

— Зинуля! — обрадовался Валерий Сергеевич. — Какими судьбами?

— Да так... Есть разговор, — сразу начала она. — По делу. Ты не занят?

— Собирался делать одно вскрытие. Но очень хорошо, что ты пришла. Ну просто здорово! — Он все не мог скрыть своей радости.

— С чего ты так? — сразу насторожилась Зина, боясь, что до ее друга долетели какие-то ужасные слухи — ведь сплетничали в этом городе все. Недаром говорили, что «Одесса — большая деревня». Здесь все друг друга знали, и все знали обо всех. И, как правило, все это никогда не соответствовало действительности.

— Нет, ничего. Ну заходи, — Кобылянский ввел Крестовскую к себе в кабинет, закрыл дверь, достал из ящика стола армянский коньяк, стаканы, коробку конфет. — Как всегда? — улыбнулся.

— Очень даже не помешает! Сейчас так точно, —усмехнулась Зина.

Выпили. Ароматная жидкость наполнила тело теплом. Сладкий, приторный запах наполнил комнату благоуханием.

— Роскошь пьешь, — сказала Зина, рассматривая на свет остатки янтарной жидкости на дне стакана.

— Роскошь, — согласился Валерий Сергеевич. — Ты же знаешь, мы всегда хорошо будем жить. Клиенты в нашем заведении никогда не переведутся. Самые лучшие пациенты. Так с чем пожаловала?

— Проситься на работу к тебе, — с ходу, без всякой подготовки выпалила Зина. — Возьмешь меня обратно?

— Что случилось? Тебе же так нравилось в институте! — опешил Кобылянский. — Как, что произошло?

— Выгнали меня, — мрачно усмехнулась Зина, — за аморальное поведение.

— Подожди... Может, еще не поздно вернуть?

— Поздно. Нет сил моих там работать больше! Подло это. Очень. Понимаешь, так подло, что совсем уж — никак.

Кобылянский снова налил коньяк, выпили молча.

— Значит, сделаем так, — с грохотом поставил он стакан на стол. — Подработкой я тебя всегда обеспечу. Кое-какие деньги будут, если начнешь работать по ночам. А вот с остальным, к сожалению, могут возникнуть проблемы. Штатное расписание заполнено полностью. Черт, — мотнул он головой, — ну что ты не пришла ко мне в январе!

— Ты хочешь сказать, что мест нет? — удивилась Зина.

— К сожалению. Все забили в январе. По велению сверху, — Кобылянский выразительно закатил глаза. — Но через время все может измениться. Текучесть нашу ты знаешь. Тем более, что набрали идиотов, алкашей, которые ни в зуб ногой. Мне очень хочется, чтобы ты тут работала. Начнешь так, неофициально. А к лету что-нибудь обязательно придумаем!

— Ну спасибо и на этом, — вздохнула Зина, которой очень не хотелось жить за счет Барга.

— Начать можешь прямо сейчас, — лукаво улыбнулся Кобылянский.

— Ты о чем? — удивилась Зина.

— Да вскрытие это, будь оно неладно! — вздохнул Валерий Сергеевич. — Привезли жмурика этой ночью. Я сегодня утром как заступил, так сразу к нему. Поняла, кто привез?

— Спецраспоряжение, — сразу догадалась Зина, которая прекрасно помнила «особые» трупы, которые время от времени подсовывало НКВД.

— Верно, — кивнул Кобылянский, — и я к нему. А там такое... Деревенский дуб вчера дежурил, врач, мать его... Так этот врач, мать его, вместо отсека с гнилыми трупами засунул его в общий холодильник, представляешь? Теперь еще дезинфекцию делать, бумажки писать.

— Сочувствую, — искренне отозвалась Зина, помня, что это такое.

— Я же говорю, идиоты работают, дуболомы. А труп этот... Ну, ты увидишь.

— Я?.. — не поняла Зина.

— Хочу, чтобы ты сейчас мне ассистировала на вскрытии. Мне очень интересно твое мнение, от чего он умер. Готова?

— Еще как! — неожиданно для самой себя обрадовалась Зина. — Подожди... То есть причину смерти ты не определил?

— Мне сказали — разрыв сердца, естественная смерть.

— А что не так? — нахмурилась она.

— Во-первых, ты увидишь труп. Все ткани почернели. А во-вторых — это молодой, крепкий парень от 20 до 25 лет. Красноармеец. Рост 188 сантиметров. Красавец! Ему бы жить и жить. А тут... Какой разрыв сердца?

— Очень странно, — задумалась Зина. — Может, это яд, не оставляющий следов? Из спецлаборатории. Ну, какой-то, — она вовремя прикусила себе язык.

— Вот сейчас и попробуем определить! — похоже, Кобылянский ничего не заметил.

Свет белых ламп бил в глаза. Зина успела уже отвыкнуть от него и от запаха дезинфекции, который нельзя было спутать ни с чем. Валерий Сергеевич откинул простыню, и в первый момент Зина едва не отшатнулась.

Труп действительно выглядел ужасно. Весь почернел, раздулся, короче, был в стадии разложения. Обычный человек, и даже врач, просто потерял бы сознание от этого жуткого зрелища. Но и Зина, и Кобылянский лишь поморщились.

— Откуда его привезли? — нахмурилась Крестовская.

— Из какого-то приграничного с Румынией села. Где-то в Бессарабии. Название не сказали.

— Имя у него есть?

— Нет. Только номер. Ты же знаешь, как их нам дают.

— Где он умер?

— Сказали — купался в Днестре.

— В марте?! — Зина повернулась к Кобылянскому, не поверив своим ушам.

— Я тоже был в шоке, — кивнул тот. — Но сказали, что это была спецоперация, а подробности мне знать не обязательно.

— Но это не утопление! — Крестовская продолжала хмуриться, разглядывая труп.

— Сказали, что когда он вошел в холодную воду, у него разорвалось сердце.

— Ну да, ну да, это было бы возможно... Если бы не возраст и не состояние тела, — задумчиво сказала Зина.

— Что ж, давай смотреть, — вздохнул Кобылянский.

— Мужчина... Возраст от 20 до 25 лет... Рост 188 см, вес приблизительно 80 килограммов... — заученно принялась говорить Зина. Началось вскрытие.

Два часа спустя Зина и Валерий Сергеевич точно так же сидели в кабинете и пили коньяк. Вскрытие было закончено.

— Я не знаю, что тут сказать, — Кобылянский развел руками.

— Я такого тоже никогда не видела, — честно призналась Зина. — Такие симптомы, причем явно выраженные... И ни одного повреждения внутренних органов, никаких следов яда!

— Но это не естественная смерть, — Валерий Сергеевич залпом проглотил коньяк. — Пусть меня хоть расстреляют, это не естественная смерть. А какая? Я не могу сказать. И вот боюсь этого. Серьезно.

— Давай еще раз вместе подумаем, — Зине очень хотелось его успокоить, — перечислим все симптомы.

— Ну давай, — тяжело вздохнул Кобылянский.

— Сильный жар... Я бы сказала, температура около 42, — начала Зина, — множественные гематомы... Ты помнишь, как они выглядели, на руке и на части бедра, там, где не началось разложение? Я бы сказала, что это утрата координации движений. Потому и эта хаотичная россыпь гематом. Человек шатался и падал, не координируя движений. Если бы он находился в реке, я бы могла подумать, что он так пытался выбраться на берег, падая постоянно на бок.

— Умница, — Кобылянский смотрел на нее с восхищением.

— Паралич, — задумалась Зина, — а перед параличом были судороги. От этих судорог наступил паралич. Затем — кома. И после этого — смерть.

— Причем в очень короткий промежуток времени. Тридцать минут, — добавил ее друг.

— Да, — кивнула Зина, — этот несчастный страшно мучился тридцать минут, прежде чем умереть! Какая-то жуткая смерть. От чего можно мучиться тридцать минут? Как все это ужасно! Что может быть причиной смерти?

— Может, яд? — предположил Кобылянский. — Но мы не можем его определить.

— Согласна, — кивнула Зина, — этот парень мог умереть от яда. Но вот как он попал в организм, мы знать не можем. Только не через рот, не с пищей или водой, так как слизистые желудка без повреждений.

— Может инъекция? — пожал плечами Кобылянский. — Вполне. Но мы этого не определим, потому что часть тела у него черная. И разложение...

— Где тебя носит? — Виктор вырос перед Зиной в дверях. Лицо его было белым. Белее, чем полотенце, лежащее на его плечах. Ее всегда коробило от этой его привычки.

— Что с тобой? — опешила она. Видеть его таким было непривычно. А кроме того непривычным было и то, что Виктор вдруг оказался дома днем — в самый разгар рабочего дня.

Увидев его неподдельное волнение, Зина удивилась: Виктор волновался крайне редко. Но если уж нервничал, то всегда по значительным поводам. Какой же повод был теперь?

— Я твоим личным секретарем не устраивался, — зло смотрел он на нее.

Зина даже заволновалась:

— Не понимаю, о чем ты... Что случилось? И почему ты дома? — Она перевела взгляд на большие круглые часы, висевшие на стене комнаты. Они показывали ровно три часа дня.

— Отключили свет на заводе, — буркнул Виктор, — профилактика и ремонтные работы. Станки стоят. Но я ухожу через час. Есть кое-какая дополнительная работа. Я просто случайно оказался дома. А тут...

Виктор протянул Зине листок бумаги. Это был обычный лист желтоватой бумаги для печатных машинок, который просто разделили на две половинки. Одна из них была сейчас в его руках. Такую бумагу используют в конторах средней руки. В канцелярии института Крестовской на такой печатались внутренние приказы. Зина сразу отметила про себя эти детали. Они могли оказаться важными.

Зина аккуратно взяла листок бумаги, на котором большими печатными буквами, чернильной перьевой ручкой черными чернилами было написано следующее: 1215 ГОД А РОЗА УПАЛА НА ЛАПУ АЗОРА

— Ты мне можешь объяснить, что это за чушь? — не выдержал Виктор, повысив голос.

А Зина мгновенно изменилась в лице и едва не захлопала в ладоши. Радость, опьяняющая, бурная радость вдруг захватила ее, закружила с головой. Она растерялась, не ожидая от себя такой реакции. Это действительно получилось непроизвольно. Но честно сказать — нельзя было найти более подходящего времени для того, чтобы получить то послание, которое она так ждала!

— Кто принес эту записку? — еле сдерживая себя, спросила Зина, когда первый порыв радости прошел.

— Какой-то человек в форме офицера НКВД, — нахмурился Барг. — Я едва речь не потерял, когда увидел его. Услышал три звонка — значит, к тебе, я и открыл дверь. А на пороге стоит этот офицер. Товарищ Крестовская здесь живет, спрашивает. Здесь, отвечаю, но сейчас ее нет дома. Передайте, говорит, эту записку ей и протягивает это. Ответа не надо. А от кого записка, спрашиваю. Она все сама, мол, поймет. Ты уж извини, я прочитал, оно не запечатано было, — попытался объяснить Виктор, сам себя перебивая. — Ты мне можешь объяснить, что это такое?

— Могу, — кивнула Зина, откровенно смутно представляя, что она может сказать. — Это служебная записка. По делу. И я ее ждала.

— Ты же... — задохнулся от возмущения Барг, — ты же обещала... я же думал, что со всем этим покончено! Ты же собиралась начать все по-другому...

— Я ничего тебе не обещала, — отрезала Зина, — и ты всегда знал, что я сотрудничала с НКВД.

— Это касается тех пропавших людей? — прямо спросил Виктор.

— Каких пропавших людей? — не поняла Зина, уже успевшая забыть ту историю, поскольку мысли ее были заняты другим.

— Все понятно, — процедил сквозь зубы он.

— Почему это тебя так волнует? Что не так? — не поняла Зина, настроение которой вдруг оказалось безнадежно испорчено.

— А, собственно, где ты была? — Виктор вскинул на нее глаза. — Тебя вроде как вышибли из института. Где ты пропадала столько времени?

— Я была в морге, — Зину покоробило грубое слово «вышибли», ей было так неприятно и обидно, словно Виктор ее ударил, она просто не ожидала такой реакции от него, — и никто меня ниоткуда не вышибал. Я ходила в морг, чтобы вернуться на старую работу. Это единственное, что я могу еще делать. В другое место меня вряд ли возьмут.

— Да, ты везде отличилась, — зло отозвался Барг, и Зина просто задохнулась, не ожидая такого от него.

— Ты... О чем ты говоришь? Я не понимаю тебя... — едва смогла проговорить она.

— Значит, это в морге ты напилась, — скривился Виктор. — Ты теперь всегда будешь пьяная приходить?

— Но я не пьяная! — воскликнула с возмущением Зина. — Я совсем немного выпила! Не понимаю! Я должна перед тобой оправдываться?

— Нет, — Виктор решительно шагнул в комнату, — ты мне ничего не должна.

Он стал одеваться, потом положил на кровать чемодан и начал аккуратно складывать туда свои вещи.

— Ты что, уходишь? — Зине вдруг захотелось плакать, всю ее радость сняло как рукой.

— Да, мне пора. Не хочу здесь больше находиться.

— Это из-за записки? Ты расстроился, потому что ее принес офицер НКВД? — допытывалась Зина.

— Ты что, сама не понимаешь? — Барг остановился, посмотрел внимательно на нее. — Зинаида, ты же превратилась в чудовище! Трупы, расстрелы, допросы, пьянки по моргам — женщины так себя не ведут! Может, тебе пора подумать, во что ты превратилась?

— А как себя ведут женщины? — Зина почувствовала приступ ярости. — Как та немецкая подстилка, с которой ты таскался до меня?!

— С тобой невозможно разговаривать! — Виктор решительно обошел Зину и выскочил из комнаты, громко хлопнув дверью. Она без сил опустилась на кровать.

Что стало с ними? Зина не понимала. Но именно теперь она ясно увидела то, о чем давно подозревала: из их отношений ушла радость. Скоропостижно, внезапно... Вернется ли?..

На следующий день ровно в 12.15 Зина сидела в квартире на Итальянском бульваре. Дверь была открыта.

Явочная квартира изменила свой вид. Если раньше здесь находились только стол и два стула, то теперь в нее завезли и другую мебель.

Возле стены стояла довольно приличная кровать, покрытая большим плюшевым одеялом. У стены высился платяной шкаф. Стол передвинули туда же, к стене. Напротив стояли два кресла. В общем, теперь эта комната имела совершенно жилой вид.

Зине стало интересно, — живет ли кто-нибудь здесь, поэтому она решила проверить. Однако под одеялом не оказалось постельного белья, шкаф был пуст, а на кухне по-прежнему не появилось ни чайника, ни посуды. Там вообще ничего не было, кроме пустых полок. Словом, квартира была приспособлена для жилья, но в ней никто не жил.

Зину заинтересовала эта перемена. Неужели Бершадов так углубился в дела одесского НКВД, что захотел подготовить явочную квартиру? И для кого — для шпионов, заезжих из других городов?

Зину так заинтересовал осмотр квартиры, что она даже не заметила, как стукнула дверь. А когда вернулась в комнату из кухни, в одном из кресел уже сидел Григорий Бершадов. Зина улыбнулась при его появлении — внезапном, как всегда.

— Вижу, ты рада меня видеть, — Бершадов улыбнулся в ответ своей самой обаятельной улыбкой. — Ну садись.

Не сводя с него глаз, Зина опустилась во второе кресло. Бершадов совсем не изменился. Как всегда, он выглядел отлично. Он был в штатском: темно-синие брюки и белый пуловер с длинными рукавами. Эта одежды шла ему больше, чем военная форма. Он был элегантен и, можно сказать, даже красив.

Если б Зина была обычной женщиной, которая познакомилась с этим мужчиной случайно, она бы, наверное, задумалась бы о том, как он красив. Но в данных обстоятельствах она могла сравнить его красоту с красотой гремучей змеи. Ведь никто не отрицает того факта, что гремучие змеи очень красивы, однако мало кто серьезно захочет свести с ними близкое знакомство, оценить, так сказать, эту красоту вблизи.

— Почему ты оставил мне такое странное послание? — Отбросив лишние мысли, улыбнулась Зина. — Что это?

— Разве ты никогда не слышала этот старый каламбур? — удивился Бершадов. — Его проходили еще в дореволюционных гимназиях. Очень старая шутка. Если прочитать сзади наперед, получится то же самое предложение.

— Ты учился в гимназии? — в свою очередь удивилась Зина.

— Нет, конечно, — улыбка сползла с губ Бершадова. — Разве я похож на буржуя?

— Зачем ты написал это мне? Можно было ограничиться только временем встречи в 12.15, — не ответив, продолжила Крестовская. Она не поверила Бершадову, зная его происхождение, Зина готова была поспорить на что угодно, что Бершадов не был крестьянином.

— Хотел поиздеваться над твоим тупым сожителем и посмотреть на его реакцию, — хохотнул Бершадов. — Он же трусливый, как не знаю что! И как, устроил тебе скандал?

Зина улыбнулась — Бершадов был мастером провокаций. И очень тонко разбирался в людях. Этого было у него не отнять.

— Кстати, я должен был бы тебя арестовать, — снова хохотнул он и с легкостью фокусника извлек из кармана какую-то бумажку и протянул ей. — Вот, полюбуйся.

Теперь Зина имела возможность прочитать донос полностью. Она сразу поняла, что это точная, буквально дословная копия того доноса, что поступил в институт. В этой, напечатанной на машинке бумаге, в довольно грубых и грязных выражениях было написано, что Зинаида Крестовская незаконно проживает на одной жилплощади с сожителем, плюет на устои советского общества, портит моральный облик советского гражданина и позорит светлое имя преподавателя, который должен воспитывать будущих строителей светлого советского будущего в лучших традициях большевистских моральных идеалов.

Конечно, написано все это было более грубо. Тот, кто писал, — просто дышал ненавистью к ней, Зине. Однако даже при первом прочтении сразу становилось понятно, что писал донос человек грамотный, не полный идиот. Ошибок почти не было, а фразы выдавали человека, получившего хоть какое-то образование.

— Ну и как семейная жизнь? — засмеялся Бершадов, когда Зина, вздохнув поневоле, вернула ему бумагу. — Можешь не отвечать. И так знаю.

— Что знаешь? — опешила Зина.

— Вижу по твоим глазам. Они тусклые. Значит, ты несчастна. Раньше глаза у тебя горели. А когда ты стала жить с Баргом, они у тебя погасли.

Все так и было, поэтому Крестовская предпочла промолчать.

— Твое счастье, что донос попал прямиком ко мне в руки, — тем временем продолжал Бершадов, — обычно человека, попавшего в такие обстоятельства, мы арестовываем сразу.

— Ты хочешь дать этому делу ход, арестовать меня? Или как? — вздохнула Зина.

— Или как, — засмеялся Бершадов. — Вообще-то, я и дал этому делу ход. Я воспользовался стечением обстоятельств и сделал так, чтобы тебя выгнали из института. Поспособствовал, так сказать.

— Понятно, — коротко кивнула Зина, — так я и думала. Зачем?

— Твоя работа в институте была не совсем верным решением, — пояснил Бершадов, — а я привык исправлять свои ошибки.

— Поясни, — насторожилась Зина.

— Видишь ли, раньше ты могла числиться в институте. Но теперь обстоятельства изменились. Дело в том, что я теперь постоянно буду работать и жить в Одессе. Именно здесь, на базе одесского НКВД, я и построю свой секретный отдел. Мне нужны сотрудники, которые будут работать постоянно, но под прикрытием. А с тобой мы связаны окончательно и бесповоротно. Особенно после этого доноса. Поэтому в институте тебе теперь делать нечего.

— Ты хочешь, чтобы я официально работала в НКВД? — удивилась Зина.

— Совершенно верно. Ты будешь оформлена как старший лейтенант медицинской службы НКВД СССР, получишь удостоверение сотрудника следственного отдела НКВД. Но на самом деле ты будешь работать в моем отделе и выполнять мои поручения. Это, как ты понимаешь, расследования. Мне нужен врач, умеющий проводить вскрытия и консультировать в этих вопросах. Ты уже прошла проверку и доказала, что способна работать. У тебя есть характер, но тебе не хватает знаний. Значит, ты будешь учиться на ходу. Так что с завтрашнего дня у тебя начинается новая жизнь.

— Я должна что-то подписать, дать согласие? — посмотрела на него Зина.

— Какое согласие? — Бершадов расхохотался. — Тебя никто не спрашивает! Согласие!.. Как говорят в любимом городе, не смеши мои тапочки. Я просто ставлю тебя перед фактом. Решения всегда принимаю я.

— Но я хочу вернуться на работу в морг, — слабо запротестовала Зина.

— Нет. Ты можешь быть более полезна своей стране, работая в моем отделе.

— Как он называется? — Зина вздохнула.

— Х1.

— В состав его входит секретная лаборатория ядов?

— Фармацевтическая лаборатория, — поправил ее Бершадов, — да. Кстати, хочешь, я расскажу тебе одну интересную вещь? Я выгнал твоего Барга с работы, из этой лаборатории. Он завалил мне практически все. Туп, труслив, плохой организатор, не способен к принятию решений, да и кишка у него тонка добиваться результата, которого я хочу.

— То есть он не умеет пытать людей, — прямо сказала Зина. — Ты думаешь, я это умею?

— У тебя получится, — без тени улыбки ответил Бершадов. — У тебя есть к этому способности. Я видел.

Зина содрогнулась. И поразило ее то, насколько эти слова соответствуют действительности, хотя она сама никогда об этом не думала.

— Кстати, со своей семейной жизнью можешь распрощаться, — мрачно произнес Бершадов. — Как только твой Барг узнает, что ты стала официальным сотрудником НКВД, он дернет от тебя со всех четырех лап, он же такой трус.

— Это неправда! — Зина чуть не сорвалась на крик. — Он не такой! Он меня любит! Ты вообще в этом ничего не понимаешь!

— Посмотрим, — Бершадов улыбнулся краешком губ.

Зине захотелось вцепиться ему в горло — давно забытое ощущение. Но она только вздохнула. Даже если б и была возможность вцепиться — не вцепилась бы: без Бершадова ей было слишком скучно жить...

Не просто скучно — невыносимо. И Зина уже радовалась той жизни, которая открывалась перед ней. Пусть она чудовищно страшная, но зато — ее.

— Ну а теперь к делу, — сухо сказал Бершадов, и Зине в который раз показалось, что он читает ее мысли. — Твоим первым заданием в официальной должности будет найти человека. Это мой осведомитель, который исчез.

— Найти исчезнувшего осведомителя? — удивилась Зина. — Но у тебя же все каналы, оперативная база...

— Ты не понимаешь, — прервал ее Бершадов, — этот человек — секретный агент. Он дал согласие тайно сотрудничать с моим отделом и сразу после этого исчез. Спецслужбы не могут его искать. Особенно, если его убрали иностранные агенты. А вот невеста, от которой он сбежал, — может.

— Невеста? Но у меня муж есть! — нахмурилась Зина.

— Да? И что — штамп в паспорте тоже есть? — ехидно улыбнулся Бершадов. — Опустись на землю! Вроде взрослая женщина... Муж — это тот, кто хочет на тебе жениться, взять на себя ответственность за твою жизнь. А не тот, кто просто живет с женщиной и пользуется ее добротой. Слышала народную пословицу: обещать не значит жениться? Так и твой Барг. Он трус и предатель, который сбежит от тебя при первой же возможности. В общем, похоже, уже сбежал. Так что не называй эту нечисть своим мужем.

Зина задохнулась от возмущения, хотела резко ответить, но снова промолчала. Ответить ей было нечего. Ее просто бесила прямота Бершадова. Особенно то, что он всегда прав.

— Но я не собираюсь тебя кусать, — успокоил ее Бершадов. — Поверь, это не доставляет мне никакого удовольствия. Твоя задача — узнать, почему этот человек пропал, в чем причина его исчезновения.

— А если его убили — найти его труп... — в тон Бершадову отозвалась Зина.

— Именно, молодец, — холодно подтвердил он. — Скажу по секрету: я собирался использовать этого человека в одном очень важном деле. Он был мне нужен сейчас. И вот теперь, когда его услуги стали бы для меня неоценимы, он исчез.

— Я поняла. Что ж, если это зависит от меня, я найду, — сказала Зина.

— Вот это правильный настрой. Теперь осталось рассказать тебе все подробности. Вот, смотри.

Бершадов положил перед Зиной фотографию мужчины лет 40-ка. Худощавый, с внимательными глазами. Гладко причесанные волосы, залысины. Некрасив. Девушки на таких не вешаются. О таких говорят: похож на книжного червя. В общем, ничего примечательного во внешности. Подобные люди, как правило, совсем не выделяются в толпе.

— Его зовут Игорь Егоров, — сказал Бершадов, — 42 года. Коренной одессит. Младший научный сотрудник кафедры истории Древнего мира в Одесском университете. Исторический факультет. Вел у студентов лабораторные и практические занятия. Был очень увлечен своим предметом, особенно Древним Египтом. Женат не был. Жил вдвоем с матерью в отдельной двухкомнатной квартире на Большой Арнаутской. Два года назад мать умерла, и он остался один. Впрочем, не совсем. Была в его жизни одна любовная история. Где-то около года жил с женщиной, которая приехала из области, район города Котовска. Она занималась спекуляцией на Привозе — торговала контрабандными шмотками из-под полы. Наглая прохиндейка, явно положившая глаз на его квартиру. Но красивая. Через 10 месяцев он ее выгнал. Она нашла какого-то богатого мужика и уехала с ним в Харьков. Больше с нашим красавцем не общалась. Соседи ее не запомнили — так, мелькала яркая блондинка, особо не присматривались. Так вот — ее роль сыграешь ты. По легенде, ты вернулась из Котовска и решила наладить с ним отношения. Он был согласен, все шло хорошо, а потом он исчез. И ты разыскиваешь его, чтобы понять — он тебя кинул или с ним что-то случилось. Ясно?

— Не совсем, — вздохнула Зина. — Я смутно понимаю, как мне удастся сыграть наглую прошмандовку из Беляшовки.

— Ну так тебе ж не придется углубляться в детали и соответствовать на все сто процентов. Это ведь просто твоя легенда, если кто спросит. Просто запомни золотое правило: ничего не рассказывай, если тебе не задали вопрос. Не торопись отвечать на незаданный вопрос. А вот когда спросят — ответишь. А сама не лезь с объяснениями. Если, конечно, не хочешь сразу провалиться. Все поняла?

— Почти все, — кивнула Зина, — кроме одного. Чем мог быть полезен тебе такой бессмысленный человек, сотрудник университета с кафедры истории Древнего мира?..

— Все это очень странно, — Зина оторвала взгляд от Бердашова и перевела его на окно. — Я правда понять не могу, зачем тебе нужен такой человек. Может, ты скажешь мне правду?

— Правду? — Бершадов жестко усмехнулся. — Какую именно правду? У каждого она своя. И потом, подумай хорошенько: если все тебе разжевать, разложить по полочкам, зачем мне тогда нужна ты?

— Одна из правд, — в тон ему усмехнулась Зина, — все верно. Я ведь все равно узнаю.

— А на другое я и не рассчитываю.

Крестовская уставилась в окно, где голые ветки деревьев качались под порывами ветра, напоминая о том, что март в Одессе — самый ветреный месяц в году. Наверное, ей нужно было расстроиться — полученное задание оказалось тяжелым, бессмысленным, собрав в себя все то, что она не любила. Но Зина не расстроилась. Наоборот: она почувствовала небывалый прилив сил. И даже промозглая серость за окном не смогла отнять этого ощущения. Странного ощущения праздника, которого она заслуживает.

— Я должна войти в его квартиру, чтобы понять, — после затянувшейся паузы медленно произнесла Зина. — Я должна буду обыскать его квартиру. Без этого ничего сказать нельзя.

— Разумеется, — кивнув, соглашаясь, Бершадов, порылся в кармане и положил на стол тонкий серебристый ключ, чем-то напоминающий рыбу с белым брюхом. Значительно произнес: — Это ключ от его квартиры. Тебе ничего не помешает спокойно войти.

— Ключ? — Зина взяла его в руки, рассматривая со всех сторон, и вдруг вздрогнула. Поневоле с ее языка сорвалось:

— Но это же... это...

И тут она замолчала. Господи, как же глупо надо было себя выдать! Понять сразу: то положил перед ней Бершадов, не называется ключом. Это была отмычка, самая настоящая воровская отмычка-универсал, отрывающая практически все двери...

Бершадов расхохотался, не сдерживая себя, хлопнул ладонью по столу. Хлопок получился не громкий, но Зина все равно подскочила.

— Браво! — продолжал смеяться он. — Я в тебе не ошибся! Такой опыт мне и нужен. Именно поэтому ты здесь. Ты такая же, как те, на кого ты будешь охотиться. Ты не боишься нарушить закон.

— Да, не боюсь, — холодно отозвалась Зина. Она даже не пыталась скрыть, что ее обидели его слова. — Я прекрасно знаю, что такое воровская отмычка и как ею пользоваться. А почему не должна знать? — Она пожала плечами. — Если б не знала, как смогла бы получить нужную информацию? Но это вовсе не значит, что я такая же, как она.

— Квартиру уже обыскивали и мои люди, и я сам, — перестав смеяться, сказал Бершадов. — Они ничего не нашли. И я не нашел, — признался нехотя.

— Значит, и я не найду, — Зина снова пожала плечами. — Я не собираюсь переиграть кого-либо.

— Найдешь, — Бершадов вмиг стал серьезным. — Именно ты найдешь, я уверен в этом. Иначе не видел бы никакого смысла работать с тобой.

Зина промолчала. Она почувствовала, что самое лучшее для нее сейчас — просто молчать.

— И ты по-прежнему меня ненавидишь, — раздумчиво произнес Бершадов, не сводя с нее внимательных глаз.

— Ненавижу, — не сразу ответила Зина. Повторила: — Ненавижу.

— Это меня радует, — неожиданно улыбнулся Бершадов. — Ненависть — самая искренняя эмоция, а злость позволяет идти вперед. Я уверен, что тебе это необходимо.

— Ненавидеть тебя? — уточнила Крестовская.

— Идти вперед, — поправил ее Бершадов.

Он встал и направился к двери. На входе обернулся:

— Не теряй времени. Увидимся через три дня, — улыбнулся странно и исчез.

Крестовская стояла возле старого корпуса университета на Елисаветинской улице, которая теперь называлась совершенно иначе. Из здания все время выходили студенты. Входили, выходили — жизнь бурлила. Зина направилась в университет сразу после разговора с Бершадовым. Сначала она решила побеседовать с коллегами, а вот квартиру оставить на потом.

Но по дороге к университету, раздумывая об этом задании, Зина пришла к выводу, что оно нравится ей все меньше и меньше. Получалось, как в детской сказке: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Она могла бы продолжить логический ряд: и найди то, что не знаешь, непонятно зачем. Было ясно, что Бершадов не сказал ей всей правды. А пропавший научный сотрудник был не так прост, как казался на первый взгляд. Всю дорогу до университета Зина размышляла об этом.

Но отступать было не в ее правилах. Да она бы и не смогла. А потому решительно переступила порог университета и направилась к лестнице. Судя по указаниям, нужная кафедра находилась на втором этаже. Крестовскую не остановили в дверях, и она сочла это хорошим предзнаменованием.

На кафедре находился всего один человек — мужчина лет 50-ти, с окладистой седой бородой, в общем, классический образ университетского профессора, каким его изображают в книжках и фильмах. Он разбирал какие-то папки в шкафу. Увидев Зину, бросил это занятие и уставился на нее.

— Добрый день, — вежливо произнесла Крестовская. — Я ищу Игоря Егорова. Он сегодня на работу не приходил?

— Добрый, — мужчина прищурился, положил папки на стол и посмотрел на Зину с нескрываемым интересом. — А вы кто ему?

— Ну... это... э... невеста, — Зина помялась для приличия.

— Прекрасно, — в голосе мужчины моментально появился холод. — Хорошая из вас невеста, если вы даже не знаете, что Игорь давно пропал! — он старательно пытался скрыть возмущение.

— Что значит — пропал? — Зина мастерски разыграла удивление. — Я только вчера вернулась в Одессу. В отъезде была долго по работе. Пошла на квартиру, а там все заперто. Ну тогда на работу решила сходить. Поняла, что он дома не ночевал...

— Мы не знаем, где Игорь, — растерянно сказал мужчина. — Он ведь уже десять дней не появлялся на работе, а теперь получается, что и дома. Мы даже написали заявление в милицию. Но его пока не нашли.

— А вы... вы с ним вместе работаете? — Зина изо всех сил изображала волнение.

— Я заведующий кафедрой, профессор Павел Истратов, — ответил мужчина. — Мы работали вместе с Игорем Егоровым. Он... Он был хорошим сотрудником. И мы не знаем, что произошло.

— Может, он поехал к родственникам? — не подумав, бросила Зина и тут же пожалела об этом.

— Хороша из вас невеста, — похоже, у Истратова для Зины других слов не было. — Вы даже не знаете, что родственников у Игоря не было!

— Да знаю я, знаю, — попыталась перебить его Зина. — Забыла просто... А вещи он какие-то здесь, на кафедре, оставил? Посмотреть можно?

— Мы сто раз смотрели, — холодно ответил Истратов. — Но если хотите, попробуйте, посмотрите еще, — он указал рукой на самый дальний стол возле окна. Было видно, что к Зине он не испытывает ни малейшего интереса.

Крестовская подошла к столу, и первое, что ее поразило — педантичный, безукоризненный порядок, царивший на рабочем месте пропавшего преподавателя. Все бумаги были разложены по аккуратным стопкам. Стоявшие в стакане карандаши были заточены и выстроены по длине. Все было положено аккуратно, четко, на свои места.

Внимание Зины привлекла небольшая статуэтка, стоящая на углу стола. Это была фигурка, изображавшая то ли какое-то египетское божество, то ли древнеегипетского фараона. В руках этого существа были змеи, кроме того, змеи обвивали и голову. При виде этой фигурки Зина вздрогнула, ощущение было довольно мерзким, но сама статуэтка казалась сделанной мастерски, она не могла этого не отметить.

— Что это такое? — не удержалась она от вопроса.

— Клеопатра, — пояснил профессор, испытующе глядя на нее. — Слышали легенду об этой египетской царице?

— Вроде бы она погибла от укуса змеи, — неуверенно произнесла Зина.

— Совершенно верно, — кивнул профессор. — Клеопатра очень любила змей. И здесь скульптор изобразил ее со своими любимицами. Змеи у царицы жили в специальных клетках и коробках. Клеопатра заботилась о них как о домашних животных. И когда пришло время умирать, выбрала одну из них.

— Самую ядовитую, — откликнулась Зина. — Я знаю.

— Верно, — похвалил ее Истратов. — Игорь очень любил эту историю. Всегда рассказывал о змеях Древнего Египта и о Клеопатре. Он считал, что люди незаслуженно наделили змей злой славой, приписывая им коварство и жестокость. Ведь змеи никогда не нападают первыми. — Профессор замолчал. Зина тоже не решалась его прервать.

— Игорь любил змей, — наконец произнесла она. — А я... никогда не могла понять этого его увлечения.

Истратов оживился:

— Понимаете, он часто говорил, что по сравнению с некоторыми людьми змеи изысканы, благородны и обходительны в общении. И что если выбирать между змеями и людьми, он всегда предпочтет змею.

— Странное мышление для историка, — Зина словно рассуждала вслух.

— Однажды я даже не удержался от замечания — продолжал профессор, — попросил его делать поменьше лирических отступлений на своих занятиях и держаться ближе к теме предмета. Ведь буквально в каждой своей лекции он приплетал змей.

— Я никогда не могла этого понять, — снова повторила Зина, вздохнув.

— А между тем змей обожествляли не только египтяне, — Истратов ее словно не слышал. — Во многих культурах мира это важный символ. Змеи были важны и в древнеславянской культуре. Поклонение змею и змеям было важной частью славянских языческих культов. Игорь занимался и изучением культов славян.

— А как вы думаете, что могло с ним произойти? Куда он исчез? — Зина попыталась направить разговор в нужное русло.

— Думаю, милиция обязательно поставит точку в этой истории, — вздохнул профессор. — Лично у меня нет никаких предположений.

— А с кем он дружил на кафедре? — допытывалась Крестовская. — Может, кто из друзей знает, что произошло? Вот бы с ними поговорить, вдруг Игорь поделился чем-нибудь...

— Что вы! — заведующий рассмеялся. — Вы точно плохо знали своего жениха! Сложно было найти более нелюдимого человека, чем Игорь Егоров. Он абсолютно ни с кем не сдружился за все те годы, что работал здесь. Друзей у него не было, и никто не знал его близко. Так что никто ничего вам не скажет. Извините...

Оставаться дольше в университете было бессмысленно, и Зина поехала на Большую Арнаутскую.

Это был двухэтажный старинный дом из желтого ракушняка, вызывающий в памяти ностальгические воспоминания о зарождении Одессы. Уютный, похожий на игрушечный домик, с теплыми камнями желтого цвета, высоким бельэтажем, резьбой над большими окнами во втором этаже и как будто живой. Он находился совсем близко к улице Красной армии, и близость Привоза делала этот уголок необычайно шумным, с утра до поздней ночи здесь стоял сплошной гвалт: громыхали трамваи, спешили, переговариваясь, многочисленные прохожие, ссорились водители машин, гудя клаксонами, пешеходы перескакивали дорогу, не обращая внимания на светофор... А еще лаяли собаки, и пестрые, разноцветные толпы бездельников всех видов и сортов устремлялись к Привозу, надеясь урвать легкие деньги там, где варился котел из мошенничества, контрабанды, хитрости, ловкости и лжи, где кипела жизнь, разительно отличающаяся от жизни всей остальной советской страны, не похожая вообще ни на что.

Сколько себя помнила, Зина не любила район Привоза. Он казался ей грязным и очень опасным. С детства каждого одессита предостерегали от привозного воровства. Наверное, не было ни одного жителя города, который не слышал бы о том, что на Привозе обманывают, обвешивают, воруют кошельки, всовывают негодный товар... Больше всего на свете ненавидящая ложь и мошенничество, Крестовская всегда с огромным предубеждением относилась к Привозу. И жизнь не раз доказывала ее правоту.

Поэтому все улицы, ведущие к этому злачному месту, заранее воспринимались Зиной как нечто негативное, страшное.

Но в этот день, медленно двигаясь по улице Красной армии к Чкалова, бывшей Большой Арнаутской, наблюдая, как редко появляющееся в небе солнце золотит крыши старых домов, Зина испытывала небывалый прилив сил и думала о том, что бывают на свете места и похуже. И что не все так уж плохо, если старинные особняки из желтых камней вдруг понравились ей... А значит, еще можно жить...

Наверное, дело все же было в солнце. Когда Зина вышла из университета, улицы изменились до неузнаваемости, окунувшись в искрящийся белый лебяжий пух. И сквозь этот пух, сквозь эту тонкую, пушистую вату до земли, до самого ее дна пробивались прочные золотые нити, связав собою и то, что находилось на поверхности земли, и то, что уходило в глубь ее. И это сияние сразу же отразилось во всем — в хмурых лицах спешащих прохожих, в булыжниках мостовой, в ослепительном калейдоскопе трамваев и машин, в стеклянных витринах магазинов, во всем, что было прежде невзрачным и серым в этом мире, словно придавленным невидимым грузом.

Зина наслаждалась этим солнцем, появившемся в городе впервые за много дней, этим теплым весенним воздухом. А главное — новым смыслом своей жизни, внезапно засверкавшей другими красками потому, что эта жизнь повернулась другой гранью. И, значит, не все было потеряно, значит, не всегда бывает плохо...

И впервые за столько времени Зина без предубеждения восприняла район Привоза. Ей даже показалось, что здесь вполне можно жить.

Нужный ей дом находился почти на углу улиц Красной армии и Чкалова. Она вошла в тесноватый, застроенный многочисленными пристройками двор. В этот час он был безлюден. Крестовская увидела слева парадную, возле которой была прибита табличка с номерами квартир. Нужная ей находилась как раз здесь.

Зина отворила пружинистую дверь, с которой давно слезла краска, и поднялась по хрупкой скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Она была такой шаткой, что прямо ходила ходуном под ее ногами. Даже идти по ней было страшно, но это было неотъемлемой особенностью всех одесских домов — в них все казалось невероятно хрупким, шатким, старым и сломанным, а на самом деле могло стоять веками.

Поднявшись по лестнице, Зина оказалась на длинной деревянной веранде, на которую выходили двери квартир. Несмотря на всю свою показную хрупкость, веранда выглядела необычайно живописно. Крестовской вдруг подумалось, что ни в одном городе мира домов с такими деревянными верандами просто нет. Это был непередаваемый одесский колорит. Им были заполнены тесные дворики старого города. И жизнь в этих двориках казалась разноцветным калейдоскопом из стекла, в котором просто невозможно было уследить, когда заканчивалась одна и начиналась вторая грань.

Сама Зина никогда не жила в таких двориках с верандами, но в них жили многие ее друзья. И в глубине ее души сохранилось теплое чувство — ностальгия, тянувшаяся из детства.

Но тут же на смену этой ностальгии пришла более здравая, уже реалистичная мысль — да, дворики с верандами колоритны и выглядят красиво. Но как же ужасно здесь жить! Мягко сказать, это ведь не самые комфортные условия для жизни, они ужасны так же, как коммунальные квартиры. Но понять это может только тот, кто испытал все это на себе...

Нужная квартира находилась в самом конце веранды, и Зина решительно направилась туда, думая, что здесь ей повезло. Последняя дверь по коридору — значит, любопытных будет меньше. Меньше вероятности появления традиционной одесской старухи, которая во все сует свой нос.

Так и произошло. Зина вставила отмычку в замок, и тот сразу поддался — буквально как масло. И в коридоре веранды не обнаружилось ни одного любопытного лица. Зина быстро вошла внутрь, захлопнула за собой дверь и оказалась в довольно просторной прихожей. Нащупав на стене выключатель, включила свет.

И... открыла от удивления рот. В прихожей стояла резная, антикварная мебель из красного дерева. С потолка свешивалась бронзовая лампа — явно ручная работа. Все это вовсе не было похоже на стандартную советскую квартиру. Эти странные предметы роскоши подходили больше для коллекционера, антиквара, подпольного барыги, хитроумного контрабандиста, но отнюдь не для научного работника, преподавателя.

Зина двинулась дальше и оказалась в гостиной. Удивлению ее не было предела! Чем-то гостиная напоминала парадную роскошь жилища Жаннет Барг, бабушки Виктора, того самого жилища на Ришельевской, куда Зину больше не позовут никогда.

В шкафах гостиной Игоря Егорова была старинная бронза, изящный хрусталь, императорский фарфор, китайский фаянс... Словом, дорогие и невероятно красивые вещи, которых не встретишь в обычных квартирах.

Крестовская застыла посреди гостиной, пытаясь собраться с мыслями. У Игоря Егорова, судя по всему, были деньги, и деньги не малые. Откуда? Каким образом он умудрился заработать целое состояние, чтобы так украсить и обставить свою квартиру?

Она прошла на кухню. Здесь была более современная мебель, однако в холодильнике обнаружилось невероятное количество еды. Причем не простой! Все это были деликатесы, которые не встретишь в обычных советских холодильниках.

Банки со шпротами, паюсная икра, всевозможные тушенки... Кольца сырокопченой колбасы... Завернутый в газету балык... Осетрина... Зина не могла поверить своим глазам. Холодильник преподавателя? Да Бершадов просто издевался над ней!

Оставив все это жуткое количество еды в покое, Крестовская прошла в спальню. Здесь стоял большой письменный стол, а в обстановке преобладал Древний Египет.

Египетские картинки и скульптуры на стенах... Книги на полках, в основном посвященные истории Древнего Египта... Но самое главное открытие Зину ожидало все-таки в письменном столе.

Когда она открыла первый же ящик, а он был достаточно высок, и в него можно было помещать большие предметы, то от того, что Крестовская увидела, она испытала настоящий шок.

В ящике стола оказалась высокая трехлитровая банка, в которой были заспиртованы... змеи. Две довольно больших змеи. Одна была толстой и серой, другая — с черной блестящей шкурой, свитая в кольца. Черная обвивала серую. Судя по цвету раствора, змеи хранились в нем достаточно давно.

Это был настоящий медицинский раствор, который использовался для бальзамирования в морге. Чуть приоткрыв крышку, Зина тут же узнала его по запаху. Раствор был достаточно крепким — в такой концентрации органы могли храниться годами без всяких повреждений, поэтому змеи и сохранились отлично.

Зину затошнило. Она едва не уронила банку на пол. Подумав, как это отвратительно, мерзко — мертвые змеи на полу, тут же поставила банку на пол очень аккуратно и принялась дальше исследовать ящик.

К счастью, заспиртованных змей в нем больше не было, Однако было достаточно много книг, чертежей, схем, посвященных исключительно... змеям. Зина не могла этого понять. Казалось, этот человек с болезненной методичностью собирал всю информацию о змеях, которая существует в мире. Сортировал ее и хранил очень тщательно.

Здесь была богатая энциклопедия, посвященная всем видам змей, с яркими, красочными иллюстрациями. Множество книг по зоологии и биологии, в которых изучались только змеи... И при всем этом не было никаких личных записок, сделанных рукой этого человека. Только документальный материал — и больше ничто.

Зина вспомнила слова заведующего кафедрой о том, что Игорь Егоров ни с кем не общался, у него не было ни единого друга, и слова Бершадова о том, что этот человек жил отшельником. Возможно, это было обусловлено его странным увлечением. Она уже поняла, что он увлекался змеями. И не просто увлекался, а был помешан на них.

Зина подумала, что такая находка, как змеи в банке, была бы серьезным препятствием для семейной жизни. Любая женщина попросту сбежала бы без оглядки, обнаружив такое в столе.

Возможно, увлечение змеями было обусловлено неуживчивым, странным характером этого человека, который не готов был жить среди людей...

Однако змеи никак не объясняли той роскоши, которая существовала в квартире Игоря. Было ясно, что у Егорова существовал какой-то дополнительный источник доходов, который мог обеспечить ему все это. И это явно было не преподавание в университете.

Крестовская принялась выдвигать ящик за ящиком, внимательно осматривая письменный стол. Если высокий ящик слева был весь заполнен материалами по змеям, то справа в столе были три ящика, которые, похоже, могли были быть заполнены только бумагами.

В первом хранились конспекты лекций и все бумаги, которые имели отношение к преподаванию в университете. Среди них Зина обнаружила даже несколько студенческих работ. И во всех этих конспектах не было ни слова о змеях. Они лежали хаотично, в некотором беспорядке, и Зине вдруг подумалось, что Игорь Егоров открывал этот ящик не часто, не наводил в нем порядок. А значит, относился к своей работе спустя рукава. Для нее это было уже понятно. Она подозревала, что работа в университете не являлась основным видом его деятельности. Змей он любил гораздо больше, чем свой предмет.

Во втором ящике лежали чеки из магазинов, какие-то вырезки из журналов, старые открытки и прочий хлам. Было непонятно, зачем Игорь все это хранил.

А вот третий ящик оказался абсолютно пустым. Зина не ожидала этого, поэтому попыталась сообразить, что могла означать подобная находка. Может, тайник, двойное дно?

Она провела рукой по всему дне ящика. Никаких выпуклостей, вздутий, ничего, указывающего на наличие тайника. Однако в нем все-таки было нечто странное. В задумчивости Зина водила по его дну и вдруг отдернула руку: в самом углу обнаружилась какая-то вязкая, уже полузасохшая слизь. Посмотрев на свет, Крестовская увидела, что кончики ее пальцев испачканы какой-то полупрозрачной слизью зеленоватого оттенка. И хоть выглядела она довольно мерзко, была абсолютно без запаха. Зину снова моментально затошнило. Но она сдержалась. Определить, что это такое, не смогла.

Крестовская поспешила в ванную, чтобы поскорее вымыть руки, смыть эту гадость, от которой у нее по всему телу пошли мурашки. Слизь смывалась долго, тяжело. Зина изо всей силы терла пальцы мылом, потом мочалкой, но долго не могла ее отмыть.

Однако, когда с гадостью все-таки было покончено, Крестовская неожиданно обнаружила в ванной женский халат, обычный женский махровый халат розового цвета. От него даже пахло тяжелыми женскими духами.

Находка показалась Зине очень интересной. Итак, женщина все-таки посещала квартиру отшельника, и, судя по всему, вкус у нее был не очень. Изысканная женщина никогда не будет пользоваться такими дешевыми духами и не наденет такой розовый халат. Кому он принадлежал? Крестовская терялась в догадках.

Она заглянула в шкаф, но женских вещей в нем не обнаружила, там была исключительно мужская одежда. Причем вся она была дорогая, хорошего качества, явно контрабандная.

Зина принялась осматривать постель. Первым делом заглянула за стенку кровати, примыкавшую к стене. Там не было ничего, кроме пыли. Тогда она сдернула матрас, и вот там, под матрасом, на пружинистой сетке кровати, и обнаружила что-то крайне интересное.

Снизу, прямо из железной сетки торчал маленький бумажный пакетик. Разумеется, Зина сразу потянулась за ним. Но достать его было не так-то просто. В конце концов, после того, как она исколола пружинками несколько пальцев, ей это удалось.

Сев на кровать, она развернула пакетик. Ей на ладонь выпала крошечная записная книжка. В ней были заполнены только две странички. На первой было что-то совсем странное:

ЛЕТО 14 — ДА, 2 — БРАК.

1 — ПОТЕРЯ. ПЛАВНИ ДНЕСТРА.

18.

БРАК — 3. 1 — КАРТ-БЛАНШ.

Никаких объяснений этому странному тексту не было. Зина перевернула страницу. На ней было написано следующее:

НОВЫЙ. ТУПИКОВЫЙ, СКВОЗНОЙ.

ШАЛАШНЫЙ. ГЕНДРИК.

Остальные страницы были чистыми. Зина понесла книжку к письменному столу и принялась сравнивать почерк с другими записками. Никаких сомнений не было — он явно принадлежал Игорю Егорову. Более того — Крестовская обнаружила черную перьевую ручку, которой, похоже, был написан весь этот текст в записной книжке.

Интересно было то, что записи были сделаны большими буквами. Зачем Егоров так выделил эти слова — чтобы подчеркнуть их важность? Зина предполагала, что это именно так.

Ей стало безумно интересно: что же это за загадка, с которой она столкнулась?

Во-первых, ее смутила непонятная, на первый взгляд, вещь — странное поведение невесты Игоря Егорова. За свою жизнь Крестовская повидала немало сельских невест и очень хорошо изучила их психологию. Подобные женщины были очень падки на деньги. И квартиру в центре Одессы они не выпустили бы из своих рук ни за что и никогда. Сельская невеста Егорова сделала бы все, вывернулась бы наизнанку, лишь бы остаться жить в его квартире. Тем более, что у него были деньги.

Обстановка квартиры, личные вещи свидетельствовали о том, что Игорь Егоров был богат и не нуждался в деньгах. С этим у него проблем не было. Тогда почему сельская девица сбежала от него с такой прытью, что позабыла даже недешевый халат? Зина знала, что такие сельские невесты мелочны и жадны, и эта барышня ни за что не оставила бы вещь, которая принадлежит ей. Так почему же она так стремительно сбежала? Во всем этом было что-то не то, что-то странное... И Крестовская не могла не думать об этом.

А жива ли вообще эта девица, что с ней сталось? Зина подумала, что об этом обязательно надо спросить Бершадова. Теперь, после посещения квартиры, у нее больше не было вопроса, зачем ему понадобился такой человек.

А сейчас Зина задавалась другим вопросом: кто такой этот человек Егоров, с чем он связан, по какой причине стал необходим Бершадову в той области, в которой разбогател. Бершадов не сказал ей правду, но Зина даже не сомневалась, что ее выяснит. Она не простит себя, если остановится на полдороге и не узнает, кто скрывался за личиной скромного университетского преподавателя.

Ей было понятно, что ключ к истинному лицу Игоря Егорова находится как раз в маленькой записной книжке, которую он прятал в пружинах кровати. В этой книжке была спрятана вся его правда.

Первая страница не говорила Зине ни о чем. Она все думала и думала, переставляла местами слова и цифры. Но в этом не было никакого толку. Ничего не получалось, как ни крути. Зина с раздражением захлопнула книжку. Она решила забрать ее с собой и разобраться со всем этим. Тем более, что Бершадов ничего не говорил о том, что так поступать нельзя.

Крестовская была твердо уверена в одном и убедилась в этом еще до того, как нашла записную книжку — Игорь Егоров никуда не собирался уезжать или бежать. Все его вещи были на месте. Холодильник — забит едой. Так не выглядит квартира человека, решившегося на отъезд, даже спешно. Значит, Егоров не помышлял скрыться.

Тогда оставалось самое плохое — его либо похитили, либо убили. В этом случае поиски будут затруднительны. И самое главное — ключ к разгадке находится именно в записной книжке.

Зина снова ее открыла. Перевернула вторую страницу. Тупиковый, Сквозной, Шалашный. Ей показалось, что она уже слышала эти слова. Она нахмурилась, закрыла глаза... И вдруг ее осенило! Да это же название переулка! Переулка возле Привоза!

Ну конечно же! Переулок, который был расположен совсем недалеко отсюда. Один из тех жутких переулков, где находятся трущобы и притоны.

Крестовская вспомнила один жуткий труп, который ей привезли на вскрытие, едва она начала работать в морге. Это был какой-то бродяга без документов. Позже, по состоянию печени, уже было понятно, что запойный алкаш.

Бродягу этого убили ударом бутылки по голове, а потом подожгли тело, чтобы скрыть следы преступления. Привезли его обгоревшим до пояса, и этот труп выглядел так ужасно, что Зина тогда на сутки потеряла аппетит. А привезший его милиционер сказал, что труп нашли в Тупиковом переулке! Так по-старому назывался один из самых злачных переулков возле Привоза. Тогда Зина еще поправила его: мол, переулок называется теперь Шалашным. А Кац цинично пошутил:

— Какой переулок, такая и жизнь. Тупиковый переулок — тупиковая смерть.

Сомнений не было — речь шла о переулке в районе Привоза, то есть совсем недалеко отсюда. А Гендрик, очевидно, это имя человека. Что ж, это был самый настоящий след.

Однако идти самой в этот переулок было опасно. Что ж, Зина собиралась найти выход. Но в этот день вполне можно было себя поздравить — она нашла след.

Чувствуя, что больше не сможет находиться в этой квартире, Крестовская вышла на улицу. Там она решительно шагнула к телефону-автомату и набрала номер для связи с Бершадовым.

Час спустя Зина снова была в квартире на Итальянском бульваре.

— Что за срочность? — нахмурился Бершадов — Мы только утром виделись!

— Дело в том, что я нашла след, — спокойно и четко сказала Зина.

— Ну и что? — скривился Бершадов. — Я не сомневался, что найдешь. Я тут при чем?

— Мне нужен пистолет, — произнесла Зина.

— Что тебе нужно? — Бершадов с размаху уселся в кресло, уставясь на нее во все глаза.

— Пистолет. Я хочу научиться стрелять. Теперь, мне кажется, я должна.

— Проблемы мне устроить хочешь? Мало мне от тебя головной боли? — Бершадов развел руками. — Что у тебя за характер? С одной стороны, как черт ладана боишься допросов и физического воздействия, а с другой — требуешь пистолет! Да ты хоть сможешь из него выстрелить?

— Смогу, — вздохнула Зина, — ведь стреляла уже.

— Ты помнишь, что по документам будешь числиться сотрудником медицинской службы? Медику не положен пистолет.

— А ты помнишь, что поручил мне найти этого человека? Мне придется ходить в злачные места, и идти туда одной. Неужели ты хочешь дать мне сопровождение, чтобы я посвятила еще одного человека в твои шпионские происки? — Зина прямо смотрела на Бершадова.

— Звучит логично, — Бершадов хмыкнул, — и, насколько я помню, ты действительно уже держала в руках пистолет. Но для того, чтобы научить тебя стрельбе, нужно время. А поиски нельзя прекращать. Так что...

— Я ничего не собираюсь прекращать, — просто сказала Зина, — дай мне пистолет.

Бершадов нахмурился, выдержал паузу, не спуская глаз с ее лица. Очевидно, ему понравилось то, что он увидел. Потому что опустил руку в карман и молча протянул Зине пистолет Макарова.

— Возьми.

— Спасибо, — Зина спрятала пистолет в сумочку.

— Как ты понимаешь, патронов в нем нет. Это учебный муляж. Стрелять из него нельзя.

— Мне этого достаточно, — улыбнулась Крестовская, — но стрелять я обязательно научусь. Потом.

Легкая улыбка тронула губы Бершадова — как будто он очень хотел что-то сказать.

Виктор Барг хмурился, открывая дверь Зине.

— Где ты была целый день? Я тебя ждал.

— Работу искала, — Зина отвела глаза.

— И как успехи?

— Вроде бы нашла.

— Отлично, поздравляю! Расскажешь, что за работа?

— Пока нет, — Зина не могла взглянуть Виктору в глаза.

— Не понимаю... — лицо Барга выражало безграничное удивление.

— Я знаю. В этом и беда, правда?

— Правда, — резко произнес Виктор. — Но это твоя беда...

— Думаешь?.. — пожала плечами Зина.

— Уверен, — в тон ей ответил Барг.

— Может быть, — Зине надоело это перебрасывание фразами, и она не смогла сдержать вздоха, прозвучавшего в полной тишине. Ей вдруг подумалось, что сейчас она чем-то напоминает Бершадова.

Лучшего часа для посещения Шалашного переулка Зина не могла придумать, поэтому она предпочла действовать наугад. Как и во многих переулках возле Привоза, здесь с самого раннего утра бурлила жизнь. В самом начале переулка было много строительных мастерских, потому стук, шум, визг пил, гул строительных инструментов, пыль в воздухе, стружка под ногами — все это делало пребывание в этом месте абсолютно невыносимым. Ну а к середине переулка от множества сомнительных лавчонок добавлялась вонь.

Зина понятия не имела, что делают в этих лавчонках. По запаху подозревала, что варят какие-то фальшивые медикаменты или наркотики. Впрочем, разницы не было — и то, и другое пахло самым отвратительным, ничем не прикрытым криминалом.

Но страшней всего, самым первым, что всегда чувствовала Зина, приближаясь к Привозу, была вонь гниющих отбросов — выброшенных, испорченных овощей, сваленных в кучу рядом с рынком. Эти кучи гниющего мусора почти никто никогда не убирал, из-под них вдоль всех тротуаров текли зловонные, гнилостные ручейки, буквально преследуя ноги тех, кто не выносил Привоз так, как не выносила его Зина.

Она никак не могла понять, почему этот грязный, никогда не убираемый и, в общем, преступный рынок считается визитной карточкой Одессы. Какие власти ни пытались привести его в порядок, ни у кого ничего не получилось — Привоз никогда не поддавался контролю. Даже советская власть выбилась из сил.

Вонь, грянь, мошенники всех видов и сортов, откровенное воровство, бродяги — все это, слившись воедино, представляло собой настолько живописную клоаку, что навести в ней порядок, похоже, простым смертным было не под силу. И вот теперь путь Зины лежал как раз в этот лабиринт человеческих пороков всех сортов и мастей, туда, где действовали неподвластные людскому рассудку законы. А значит, чтобы добиться результата, нарушить их было необходимо.

Она обогнула очередную кучу гниющих отбросов, отшатнулась, увидев дежурного попрошайку с испитым лицом, который вынырнул прямо из-под ног, настойчиво требуя мелких монет, прошла мимо столярной мастерской, где стоял невыносимый шум, и деревянная стружка вылетала из окон, и наконец оказалась прямо в Шалашном переулке.

Здесь было малолюдно. Зина даже остановилась в растерянности. Ну хорошо, у нее есть имя. А дальше что?

— Дамочка, а подай-ка ветерану гражданской войны... — перегородив Зине дорогу, вынырнул из-за угла наглый попрошайка лет тридцати, явно не видевший эту войну даже издали. Опытным взглядом врача она разглядела зрачки морфиниста. Такая встреча в безлюдном переулке была довольно опасна. Без дозы наркоманы теряли человеческий облик. Крестовская инстинктивно прижала к себе сумочку, где лежал пистолет. Почувствовав твердую сталь сквозь тонкую кожу, ощутила приплыв сил.

— Подам, — спокойно произнесла. — Если скажешь чего.

Из кармана пальто она достала рубль. Глаза наркомана расширились.

— Да за шо угодно, дамочка! О чем базар...

— Гендрик, — сказала Зина. — Я Гендрика ищу. Слыхал?

Такой реакции, которая последовала за этим, она не ждала. Наркоман вдруг еще больше побледнел и отпрянул от нее с такой скоростью, словно действительно увидел пистолет. На мгновение в его глазах она увидела страх.

— Тю, ты... — Попрошайка сплюнул под ноги, грязно выругался. — Провались ты, шалава...

И бегом пустился прочь. Даже деньги, которые Зина держала в раскрытой ладони, не заставили его обернуться назад. Конченый наркоман, попрошайка — и отказался от денег? Почему?! Зина была в таком шоке, что не знала, что и подумать. Сунув деньги обратно в карман пальто, Крестовская пошла по Шалашному переулку.

Пройдя совсем немного, она разглядела какую-то забегаловку — бодегу, находившуюся в подвале дома. На вывеске толстый беззубый моряк в тельняшке держал кружку пенного пива с таким кислым выражением лица, словно у него болели все зубы сразу. Вывеска, потемневшая от времени и непогоды, была страшно грязной.

Однако это был шанс, и Зина не собиралась его упускать. Она с силой толкнула разбухшую деревянную дверь, вросшую в землю, и оказалась внутри.

В лицо ей сразу ударил кухонный смрад, состоявший из жареного сала и подгоревшего лука — жуткая вонь была характерна для самых дешевых забегаловок. Внутри помещения было пусто.

Очевидно, для посетителей бодеги был слишком ранний час. Столики были простыми, деревянными, перед ними стояли такие же некрашеные табуретки. Скатертей не было. Все столы были пусты. Только за стойкой бара, накрытой куском простой фанеры, скучала толстая женщина лет 50-ти, похожая на цыганку. Ее массивные серьги из дутого золота хищно блестели в свете двух тусклых ламп.

— Чем обязана, королева? — неожиданно грамотно спросила цыганка, с интересом глядя на Зину.

— Ищу кое-кого. Подскажете, может? — ответила та.

— Ну, попробуй, — цыганка усмехнулась.

— Гендрик, — просто сказала Зина.

Цыганка нахмурилась. Наступило молчание. Только пальцы ее барабанили по барной стойке, выдавая нервное напряжение.

— Лихого человека ищешь, королева. Зачем он тебе? — наконец произнесла.

Зина вздохнула и для продолжения беседы достала приготовленные заранее деньги.

Мятые бумажные купюры выскользнули из ее пальцев с такой скоростью, что она только диву далась!

— Правильно мыслишь, красавица, — усмехнулась цыганка, пряча деньги в засаленный карман пышной цветастой юбки, — с людьми только так и можно говорить.

— Ну так и где мне его найти? — напрямую спросила Крестовская.

— Хм... — цыганка снова усмехнулась, — сюда он не ходит. Я его погнала, запретила сюда ходить ему. Другие посетители не хотели. Поняла? Не хотели заходить сюда, когда он здесь.

— Почему? — удивилась Зина. — Он кто?

— Лихой человек, — цыганка усмехнулась краем губ. — Да не воровством и разбоем промышляет, если ты так подумала. Нет, здесь все такие, и они своих бояться не будут. Он в другом лихой, в том, что делает то, что другим людям не доступно... Оттого и боятся его до нервных колик, до дрожи. Страсть как боятся. Вот я и запретила ему сюда ходить, хотя денег у него полно.

— Не понимаю, — закрутила головой Зина, — вы можете четко объяснить? Чем он занимается?

— А ты как будто не знаешь? — Цыганка хитро смотрела не нее.

— Не знаю, — честно призналась Зина.

— Тогда зачем его ищешь?

— Ну, он знал одного человека. Вот я и хочу его об этом человеке спросить.

— Может, и знал, — равнодушно пожала плечами цыганка. — Он многих знает. Но еще больше многие знать его не хотят.

— Извините, я вас все еще не понимаю, — тяжело вздохнула Зина. — Что он делает, почему его все боятся? Вы можете мне наконец объяснить?

— Да ничего страшного он не делает, — усмехнулась цыганка. — Просто продает. Ну, товар продает.

— Какой товар продает? — буквально взмолилась Зина.

— Такой, которого люди боятся пуще смерти. Однако вот прожить без него — никак. То, что он продает, простым людям не под силу понять. Как же его не бояться?

— Господи, да вы можете наконец сказать прямо?

— И не подумаю! Увидишь его — сама поймешь.

— Хорошо, — Зина решила зайти с другой стороны. — Где мне его найти, как?

— Он здесь, — цыганка странно покосилась в угол, потом вдруг резко, словно смахивая ладонью крошки со стола, перекрестилась, да так быстро, что Крестовская этого даже сначала не поняла, — в этом переулке живет. Самый последний дом, в тупике. Он подвал занимает. А первый этаж пустует давно. Никто не хочет в этом доме жить.

— Почему никто не хочет жить? — машинально спросила Зина, невольно подчиняясь правилам этой странной игры.

— Потому, что он держит в этом доме свой товар, — цыганка пожала плечами. — Это же понятно — никто не будет жить в одном доме с его товаром! У кого настолько не будет мозгов?

— Почему? — Крестовской начало казаться, что она сходит с ума, постоянно задавая один и тот же вопрос.

— Потому, что это безумие, — спокойно ответила цыганка.

— Допустим, — Зина вздохнула, — значит, он там живет, и я могу его найти?

— Возможно, — усмехнулась цыганка, — но я бы на твоем месте туда не шла... Не ходи...

— Придется, — честно ответила Крестовская. — Мне очень надо его увидеть.

— Побереги лучше душу свою, дурочка, — неожиданно искренне сказала цыганка, — пригодится она еще тебе, хотя ты думаешь, что ее нет.

— Ну а как же! — хмыкнула Зина.

— А я тебе вот что еще скажу, — цыганка вдруг уперлась локтями о фанерную стойку и уставилась Крестовской прямо в глаза. — Не того короля ты выбрала, не того ты короля ищешь. А если ручку позолотишь, я тебе и больше скажу!

— Не позолочу, — твердо отрезала Зина, — меня это не интересует. Не нужны мне никакие короли.

— А зря, — фыркнула цыганка, — то, что тебе нужно, у тебя под носом, да ты не видишь. Гонишься за тем, что приносит тебе беду. И всегда беду будет приносить. Помяни мое слово. Не твое это. Твоим не будет. А твое — вот оно, рядом! Да ты, глупая, все время проходишь мимо.

— Ну все, спасибо, — Крестовская решила закончить этот бессмысленный разговор.

— Эй! — окликнула ее цыганка, когда Зина была уже в дверях. — Ты в подвал сама не заходи. Гендрика дождись. Он чернявый и хромоногий. Слышала: без него в подвал не входи!

Крестовская поспешила выбраться наружу из давящей атмосферы этой дешевой бодеги. Честно сказать, странные слова цыганки встревожили ее душу, но, поразмыслив, она решила выбросить их из головы. Было очевидно, что старая мошенница хотела заработать еще денег и откровенно дурила ей голову. А подыгрывать ей в этом Зина не хотела.

Тем более, она не поняла ни единого слова, да и не хотела ничего понимать. И меньше всего на свете ей были нужны какие-то короли.

Зина быстрым шагом дошла до самого конца переулка, который первоначально показался ей тупиком, но потом она разглядела, что в нем есть еще один проход. И вот как раз по этому проходу, заметно хромая, быстро шел мужчина лет сорока. Он был очень низкого роста, с густыми черными волосами, в которых поблескивала седина. Под мышкой зажал хлебный батон. Лицо его было неприятным, хмурым, а маленькие глазки зловеще шныряли по сторонам. Зина для себя охарактеризовала его как крайне хитрого и даже опасного типа, который себе на уме. И ей сразу стало понятно, что это Гендрик.

Скользнув глазами по Зине, мужчина нахмурился и быстро вошел в подъезд покосившегося дома. Второй этаж был разрушен, а первый, несмотря на все целые окна, производил явно нежилое впечатление. Зина сразу поняла, что это тот самый дом, в котором Гендрик держит свой жуткий товар и где никто не хочет жить.

Ей вдруг стало смешно: ну что за странные, суеверные, темные люди! Чем он торгует так, что все этого боятся? Мертвыми младенцами, что ли? Вот что значит полное отсутствие образования и суеверная темнота!

Так, сама себе усмехаясь, Зина подошла к дверям парадной. По сравнению со всем остальным домом они выглядели очень даже неплохо, по крайней мере были свежевыкрашены.

К тому же оказались не запертыми, и Зина осторожно вошла в подъезд. Свет туда проникал из окон.

Внутри подъезда оказалась деревянная лестница, которая вела наверх — очевидно, в высокий бельэтаж, и вниз — в подвал. Зина стала спускаться вниз, в сторону подвала.

Внезапно она почувствовала очень странный запах. Ей вдруг показалось, что пахнем илом, болотной тиной. Но откуда здесь мог взяться речной запах? Странное предостережение цыганки буквально всплыло в голове.

Однако, отбросив все и оказавшись перед закрытой дверью входа в подвал, Зина решительно постучала в нее костяшками пальцев, поскольку звонка нигде не было видно.

Через какое-то время за дверью раздался непонятный шум. Потом наступила тишина. И вдруг из-за двери раздалось громкое:

— Убирайтесь!

— Нет! — так же громко моментально крикнула Зина в ответ.

Дверь скрипнула, и прямо перед ней вырос тот самый мужчина, которого она видела в переулке. Только сейчас на нем был надет кожаный фартук, на руках — высокие кожаные перчатки до локтей. От него очень сильно пахло болотной тиной — так сильно, что Зина поморщилась.

— Вы Гендрик? — сразу спросила она.

В ответ мужчина разразился бранью на непонятном ей языке.

— Нам нужно поговорить. Я ищу одного человека, — прервала его Зина.

— Убирайся немедленно, ты, дура... — Мужчина разразился уже русским матом.

От грубых слов Крестовская сначала опешила, но тут же пришла в себя и попыталась еще раз:

— Нам надо поговорить. Впустите меня внутрь, — четко и раздельно произнесла она.

— Да пошла прочь, ты... — в ответ снова брань.

И тут терпению Крестовской пришел конец. Резко выхватив из сумочки пистолет, она с силой толкнула мужчину к стене и приставила пистолет прямо к его лбу:

— Заткнулся! — закричала она. — Ты сейчас будешь отвечать на все мои вопросы! Тебе ясно?

— Ясно, — от страха мужчина побелел и затрясся всем телом.

— Ты Гендрик?

— Да. Но я...

— Молчать! — Зина чуть придавила его лоб пистолетом. — Веди меня в подвал. Быстро!

— Сейчас опасно. Они не все в ящиках, — Гендрик продолжал дрожать.

— Плевать! Сказано — веди в подвал!

— Да говорю же — опасно! — он вдруг взвизгнул, да так резко, что Зина едва не уронила оружие. — Вы не понимаете?

— Нет. Либо мы сейчас заходим внутрь, и ты отвечаешь на все мои вопросы, либо... — Зина снова надавила.

— Хорошо, хорошо. Если вы хотите, мы можем зайти. Только я вас прошу, уберите оружие. Когда вы зайдете, вы не должны стрелять.

— С чего это вдруг? Сбежать хочешь? — Зина вдруг поняла, что ей стало страшно — не меньше, чем ему.

— Нет, я никуда не бегу. Просто вы не должны стрелять!

— Посмотрим, — Зина опустила оружие.

— Спрячьте в сумку, пожалуйста. — Гендрик буквально умолял ее. — Я все равно расскажу вам все, что вы хотите узнать. Можно ведь спокойно поговорить. Без вреда. Я все расскажу.

Крестовская вдруг почувствовала, что он боится не ее пистолета, а чего-то другого. Это было так странно, что она решила спрятать в сумку оружие. Затем вошла за Гендриком внутрь.

Подвал был залит ослепительным белым светом, напоминая операционную. Зина поразилась, что, несмотря на разрушенный дом, здесь было электричество. Посередине стоял медицинский стол, часть которого занимали колбы, пробирки с какими-то реактивами... А обе стены были занавешены плотными занавесями из черной ткани. Внутри же еще больше воняло болотом.

Зина остановилась в растерянности. Подобного она явно не ожидала увидеть. Что это, подпольная лаборатория, операционная?

— Не двигайтесь, пожалуйста, — резко, с тревогой в голосе отозвался Гендрик, словно услышав ее мысли. Затем вытащил откуда-то сбоку длинную металлическую палку с кольцом на конце. Он стал плавно, словно танцуя, двигаться по комнате, стараясь не совершать резких движений и держа эту палку перед собой.

Крестовская вдруг услышала очень странный звук, похожий на шорох. Словно кто-то сильно шуршал в этой комнате, как будто перекладывал сухую бумагу. Причем этот необъяснимый звук шел сразу со всех сторон. Она вдруг инстинктивно почувствовала какой-то смутный ужас. Ей страшно захотелось бежать из этого места как можно дальше. Но нечеловеческим усилием воли она заставила себя оставаться на месте. Больше всего на свете Зина жалела, что у нее не заряжен пистолет.

А дальше... Все произошло так стремительно, что Крестовская даже не успела испугаться. На белых плитах пола вдруг появилась длинная черная змея. Она двигалась так стремительно, что еще мгновение, и оказалась у самых ног Зины. Но тут Гендрик резко бросился вперед, сдавил тело змеи металлическими щипцами, непонятно откуда появившимися в его руке, продел ее голову в кольцо на палке и резко поднял в воздух. Извиваясь, змея пыталась шипеть, но кольцо сдавливало ее узкую, приплюснутую голову.

Ногой Гендрик вытащил из-под стола стеклянный ящик, открыл крышку, швырнул змею туда, захлопнул крышку и снова задвинул ящик под стол. Проделал это он очень быстро, почти мгновенно. Осознав, какой опасности она подвергалась, Зина едва не потеряла сознание.

Но это было еще не все. Гендрик так же стремительно метнулся в сторону и вытащил из-за спины Крестовской еще одну толстую серую змею. Затем снова ногой достал из-под стола ящик и убрал змею туда.

— Степная гадюка. Очень ядовитая, — повернулся он к Зине. — Если укусит, человек будет очень сильно болеть, но не умрет. А черная не была ядовитой.

— Вы... вы... — От ужаса Крестовская потеряла дар речи.

— Я продаю змей, — Гендрик спокойно пожал плечами. — Поэтому люди и боятся приходить сюда. Поэтому так неласково я и встречаю всех посетителей. Так что вы хотели узнать?

— Продаете змей? Зачем? — Зина была потрясена.

— Не просто змей, — охотно начал Гендрик. Было видно, что ему нравится говорить об этом. — Я продаю змеиный яд — это в первую очередь. Он стоит больших денег. Но в наших краях редко удается найти по-настоящему ядовитую змею. Еще — змеиную кожу, из нее делают сумки, обувь, кошельки, различные сувениры. Есть змеи, которых покупают в экзотические рестораны — для еды. Конечно, это подпольные рестораны, они скрываются, но от посетителей в них отбоя нет. Есть один, в районе порта, китайский. Вы не поверите, какие люди посещают его! Там подают коктейль «сердце змеи». Знаете, как его готовят?

— Нет, — прошептала Зина.

— У змеи вырывают сердце и заливают водкой. И надо проглотить его еще живое, трепещущее... Говорят, подобный напиток придает долголетие, храбрость и бесстрашие, укрепляет мужскую силу.

Зину сотрясала мелкая дрожь, и ей вдруг захотелось... перекреститься.

— Смотрите, — Гендрик отдернул черную занавеску со стены, и Крестовская отпрянула назад. Вся стена состояла из стеклянных ящиков, в которых шевелились змеи — множество змей всех видов и сортов, разноцветные, маленькие, огромные, свитые в кольца... Они были повсюду, лежали в водорослях, на листьях, напоминающих камыши. Именно поэтому в помещении и стоял такой болотный запах.

Зина все пятилась. Гендрик усмехнулся, заковылял к противоположной стене и снова отдернул черную занавеску. Крестовской открылось то же самое зрелище — ящики, полные живых змей...

— Люди страшно боятся заходить сюда, — усмехнулся Гендрик, — в этом доме никто не живет из-за моих обитателей. Обо мне идет плохая слава. Но это зря. Я делаю благое дело.

— Благое?! — только и смогла вымолвить Зина.

— Конечно. Без змеиного яда человечество не может прожить. Змеиный яд используется в лекарствах, в мазях, в косметике. А я продаю.

— Но ведь ваша лаборатория незаконна! — воскликнула Крестовская.

— Разумеется, — Гендрик пожал плечами. — Но я же работаю и с важными государственными структурами. Поэтому меня не трогают.

— Тогда почему вы работаете вот так, подпольно? — Зина все еще не могла прийти в себя. — Вы можете работать в университете, при больнице... В хороших условиях, а не так, подпольно, где-то на задворках Привоза, скрываясь ото всех.

— Не могу, — Гендрик жестко усмехнулся. — Никто меня не возьмет. В советской системе одни тупые бюрократы. У меня ведь нет высшего образования. Да и вообще никакого образования нет. Я просто с детства живу со змеями, умею обращаться с ними. Я родился в горах Кавказа. Там есть очень ядовитая змея — гюрза. Я с детства ловил их голыми руками. Потом судьба забросила меня в Одессу, и вдруг оказалось, что именно это я могу делать лучше всего.

— Но вас арестуют за эту контрабанду! — не выдержала Зина.

— Никогда в жизни! — засмеялся Гендрик. — Что вы! У меня есть самые высокие покровители среди чекистов. Я продаю яд за границу, а прибылью делюсь с ними. Они так трусятся за мной, что и волос с моей головы не упадет.

— Ну хорошо, а что происходит со змеей, если вы забираете у нее яд? — взяв себя в руки, полюбопытствовала Зина.

— Ничего страшного. Змея не умирает, — спокойно ответил Гендрик. — Можно, конечно, забрать яд полностью и убить ее, но какой в этом смысл? Важно сохранить ей жизнь и получать яд все время. Это же такие деньги!

— Ужас какой, — не выдержала Крестовская, а ее собеседник усмехнулся и пожал плечами. — Где же вы берете всех этих змей? Сами добываете, охотитесь на них? — продолжала она.

— Сейчас уже нет. Раньше добывал сам. А теперь есть люди, которые ловят их для меня. Для них это хобби, но очень высокооплачиваемое.

— Разве в Одессе есть змеи? — удивилась Зина.

— В самой Одессе нет. Но в Одессе есть лиманы — Хаджибеевский, Днестровский, Тилигульский. В Бессарабии есть Днестр. Все это змеиные места. Плавни Днестра — раздолье для змей. Эти люди ездят по таким местам и добывают для меня то, что мне нужно.

Крестовскую била дрожь. Она чувствовала себя так ужасно, что почти не могла говорить. Слова цыганки обрели новый смысл. Зина была готова к чему угодно, но только не к этому. Но было необходимо все-таки идти до конца. Иначе весь этот ужас оказался бы бессмысленным, пустым, а допустить подобного она не могла ни в коем случае.

— Ну, так что вы хотели узнать? — Гендрик сам направил разговор в нужное русло.

— Я ищу одного человека. Его зовут Игорь Егоров. И ваше имя было в его записной книжке. И не только имя... — честно призналась Крестовская.

— Конечно, я знаю Игоря, — кивнул ее собеседник, — это один из лучших моих ловцов. А, кстати, вы не знаете, почему Игорь так давно не приходил?

— Что? — поразилась Зина.

— Игорь — это исключительно увлеченный человек. Иногда он приносил мне очень редкие экземпляры. Он зарабатывал больше всех остальных.

— Игорь Егоров пропал без вести.

— И ваше ведомство его ищет? — ехидно отозвался Гендрик.

— Да, — Зине не было смысла скрывать.

— Жаль. Но я не видел его очень давно. Я расстроен. Без него моя работа будет не столь успешной, — вздохнул Гендрик.

— А почему вы так грамотно говорите, если у вас нет образования? — вдруг не выдержала Зина, озвучив посетившую ее вдруг мысль.

— Так уж сложилось. Долго живу здесь, — улыбнулся Гендрик.

— Так что вы знали об Игоре? — Крестовская вернулась к теме разговора.

— Ничего. Абсолютно. Мы говорили только о змеях. Когда он пришел ко мне года два назад, он не очень хорошо разбирался в них. Я посоветовал ему учиться. И знаете, он воспользовался моим советом. Консультировался с каким-то ученым здесь, в Одессе, и это ему помогло. За два года он стал лучшим. Лучшего ловца, чем он, у меня никогда не было.

— В его записной книжке я нашла странную запись, — Зина протянула ему листок из книжки. — Вы можете как-то объяснить?

— Конечно, — Гендрик ни на секунду не задумался. — Это же наши расчеты. Вот, смотрите. ЛЕТО 14 — ДА, 2 — БРАК, 1 — ПОТЕРЯ. Он за лето поймал 14 змей, из них две оказались больными и умерли по дороге, от транспортировки. Одна умерла у меня. Итого — три. Остальные 11 оказались годными. И он получил деньги. Дальше. ПЛАВНИ ДНЕСТРА — 18. Это означает, что он отправился на Днестр и поймал 18 змей. Из них три оказались бракованными и умерли в момент транспортировки. А карт-бланш — одна змея, это значит, что он поймал какой-то очень редкий вид, с ценным ядом, и довез ее в целости и сохранности.

— И долго он бывал в таких экспедициях?

— Когда как. Иногда — неделю, иногда — две. Если ехал в плавни, то дольше. Ведь основная часть Днестра находится под властью Румынии. Значит, надо было договариваться с контрабандистами, платить им. Это занимало больше времени. Но он всегда возвращался с богатой добычей.

Зина узнала все, что хотела узнать. С каким облегчением она вырвалась на свежий воздух! Теперь ей стало понятно, почему сбежала невеста Игоря Егорова — с таким хобби сбежал бы кто угодно, несмотря ни на деньги, ни на квартиру.

Вдыхая спертый запах старинного помещения исторического факультета, Крестовская стояла возле двери в нужную аудиторию. Продолжение этого странного расследования вновь привело ее сюда.

Зине было так странно чувствовать себя чем-то вроде следователя. Она еще не ощущала себя человеком, наделенным властью. И сама понимала, что ни знаний у нее для такой работы нет, ни опыта. Она действовала наугад — на ощупь, в темноте.

Но, несмотря на нехватку опыта, знаний и прочего, Бершадов позволил ей так делать, и это было главное! Он в нее верил. Зина поняла это. И знание этого придавало ей сил.

Профессор с кафедры, на которой работал Игорь Егоров, вышел из аудитории последним. Сначала высыпали студенты — веселые, беспечные. Они смеялись, громко щебетали, напоминая птиц. Зина поневоле вспомнила свои лекции — она тоже всегда выходила из аудитории последней. Однако эти воспоминания о прошлом не вызвали у нее ностальгии, наоборот, они убедили ее в правильности принятого решения. Ее единственного решения — жить так, как хочет только она сама.

Увидев Крестовскую, профессор Истратов переменился в лице, и ей не понравилась эта перемена.

— Вы? Снова вы? — Он отступил на несколько шагов назад, и Зине вдруг показалось, что он сейчас бросится бежать обратно в аудиторию и запрется в ней.

— Добрый день! — Изображая вежливость и доброжелательность, Зина двинулась вперед, но на профессора это не подействовало.

— Странно видеть вас снова, — Истратов смотрел исподлобья.

— Я не совсем с обычным вопросом к вам, — попыталась успокоить его Зина. — Но думаю, вы могли бы мне помочь.

— Я уже ответил на все ваши вопросы и больше не скажу ничего нового! Игорь Егоров не появился на работе. Но, похоже, вы это и без меня знаете.

— Знаю, — кивнула Крестовская.

— Тогда что вам нужно от меня?

— Информация! — Зине откровенно надоел этот цирк и она ответила честно.

— Понятно, — профессор почувствовал перемену в ее тоне очень хорошо. — Что же вы хотите узнать?

— Кто консультировал Игоря Егорова по змеям? С кем он советовался? — задавала Крестовская вопросы в лоб.

— Что? — Профессор распахнул глаза, и было ясно, что он ожидал чего угодно, но только не этого.

— Человек, с которым советовался Игорь Егоров, должен был быть отличным специалистом. Опытным специалистом в такой редкой области, как змеи. Вы ведь знаете, что это было увлечением Игоря Егорова?

— Послушайте, вы что-то путаете, — Истратов стал пятиться назад. — Я историк. Историком был и Егоров. Я не знаю, чем он занимался в свободное время и во время своих многочисленных отсутствий, но это не имеет ко мне никакого отношения. Ищите вашу информацию в другом месте.

— Многочисленных отсутствий? — Зина ухватилась за эти слова. — Значит, Игорь отсутствовал на работе часто, так? И вы отпускали его?

— А что я мог сделать?! — воскликнул профессор. — Что? У него были такие покровители! Он неделями мог не появляться на кафедре! Будь моя воля, я погнал бы его в три шеи. Но это было невозможно. А вы... Что нужно вам?

— Кто является лучшим специалистом по змеям в университете, с кем советовался Игорь Егоров? — наступала Зина.

— А вы сам этого не знаете?

— Хочу услышать от вас.

— Вы не невеста Игоря Егорова, так? Никакая вы не невеста! Ни одна нормальная женщина не смогла бы жить в одной квартире с этим чудовищем! — Истратов зашагал прочь.

— Чудовищем? Что чудовищного было в этом человеке? — Крестовская двинулась следом за ним.

— Вы не невеста. Вы... Я догадываюсь, кто вы. Убирайтесь! Убирайтесь немедленно! — Профессор сжал кулаки. — Ничего больше я вам не скажу!

— Чего вы боитесь?

— Вас и таких, как вы! — В лице его появились ненависть и отвращение.

— Если вы знаете, кто я, то вы знаете, что в моих силах заставить вас говорить по-другому, — горько усмехнулась Зина.

— Заставляйте! Больше я не скажу ничего нового. Знать ничего не знаю об этой твари! И если он не вернется из одной из своих секретных командировок, туда ему и дорога!

— О каких секретных командировках идет речь?

— Меня он не посвящал в свои дела. И никого не посвящал. С ним мы вообще не контактировали. И знаете, что я вам скажу... Я жалею о многих, самых плохих и никчемных сотрудниках, но об Игоре Егорове я жалеть не буду.

— Поясните, — у Зины кругом шла голова.

— Если хотите, вызывайте меня на официальный допрос, но вы зря потратите время. Больше ничего нового я вам не скажу. Вы не по адресу обратились, невеста... — и, презрительно фыркнув, профессор развернулся и почти побежал по коридору.

Большего унижения Зина не испытывала никогда в жизни. Мало того, что это был полный провал, это был еще и позор! Она провалила задание, не смогла сыграть эту чертову невесту. Умный человек раскусил ее в два счета и сразу понял, что она из НКВД.

Крестовской было так стыдно и омерзительно, что ее даже затошнило. Шатаясь, она вышла на улицу. Что сказал бы Бершадов, увидев весь этот цирк? Наверняка смеялся бы до упаду! Мало того, что никакой информации она не получила, так еще и раскрыла себя.

Чего ей не хватило — опыта, профессионализма? Зина шла по улице, жадно вдыхая холодный воздух и страдая до глубины души.

Но, пройдя несколько кварталов по городу куда глаза глядят, она вдруг стала успокаиваться и идти медленней. Может, не все было так мрачно, как она себе живописала?

И было очень странно другое. Впервые Зина увидела это отчетливо. Почему Истратов так не хотел, чтобы Зина нашла ученого — специалиста по змеям? Ведь наверняка это редкий специалист, таких не много, и профессор прекрасно знает о нем. Так почему он не назвал имя? Почему? Почему не позволил найти его?

Истратов наверняка знал, чем зарабатывал Игорь Егоров себе на жизнь. Возможно, это знали и многие сотрудники кафедры. Не мудрено, что к человеку, который ловит змей и прикасается к ним голыми руками, люди испытывают некое инстинктивное отвращение. Профессор сказал, что ни одна нормальная женщина не стала бы жить в одной квартире с Егоровым. Это означало, что пойманных змей он действительно держал у себя в квартире какое-то время, лишь потом отвозил махинатору Гендрику — всей партией.

Представив себе жизнь с мужчиной, который в комнате в коробках держит всяких там ядовитых гадюк, Зина содрогнулась. Да, такой человек явно не для жизни. Поведение сбежавшей невесты была абсолютно понятным.

Хорошо, допустим, Истратов знал о хобби Егорова. И сотрудники знали. Но это не снимало главного вопроса: у кого он учился, с кем консультировался? И почему профессор так не хотел, чтобы этого человека нашли?

Было ясно, что Истратов знал имя, но не стал его называть. Конечно, Зина могла бы предложить Бершадову арестовать его и подвергнуть пыткам в застенках НКВД. Тогда бы он заговорил, сказал бы все, что знает и даже больше. Такие уж в НКВД работают мастера. Но для нее это означало полный провал. Полный позорный провал — то, что она не справилась с заданием и ничего не смогла узнать.

И это на первом же самостоятельном задании! Представив, как отреагирует на это Бершадов, Крестовская похолодела от ужаса. Да он же просто бросит ее на произвол судьбы! А она ведь уже нарисовала в своем сознании такие перспективы, ей так нравилось заниматься расследованиями!..

Добредя до Приморского бульвара, Зина рухнула на скамейку. Печально было признавать свое поражение с первых же шагов. Да она и не хотела смириться с ним! Что же делать?

Придется работать в морге, когда Бершадов откажется от нее... Вдруг она буквально подпрыгнула на месте. Ну конечно морг! Ее друг тоже мог знать специалиста по змеям! Кобылянский работал в одном из больничных моргов, у него был широкий круг знакомых. В непонятных случаях он всегда говорил, что может проконсультироваться с кем-то в университете.

А что, если он сможет помочь? Не теряя времени, Зина заспешила в морг. Кобылянский был на месте.

— Забрали нашего красавца, — он завел ее в свой кабинет, плотно закрыл дверь и перешел на шепот. — Все бумаги забрали. Протокол вскрытия. И даже журнал, где был его номер записан. Это значит... Ну, сама понимаешь, что значит.

Зина кивнула. Загадки и непонятные обстоятельства вокруг нее множились, как грибы.

— Когда выйдешь в ночь? — спросил Кобылянский, меняя тему.

— Спасибо, но пока не смогу, — Зина вздохнула. — Мне тут работу предложили в одном месте. Взяли на испытательный срок, так сказать.

— Что за работа? — нахмурился он.

— Медицинская служба НКВД, — прямо ответила Зина, решив не кривить душой. В конце концов, она так и будет числиться по документам. Если будет...

— Ого! — Кобылянский побледнел. — Ну, теперь к тебе будет не подойти.

— Перестань! — Зине захотелось плакать. — Ты же мой друг! А реагируешь так же, как все!

— А что в этом удивительного? Люди боятся, сама знаешь. Но это твой выбор.

— Да, мой выбор, — с горечью ответила она.

— Теперь все тебя будут бояться и не любить. Искренности ты больше не увидишь, — пожал плечами Кобылянский. Он всегда был честным.

— И от тебя тоже? — взглянула на него Зина.

— Ладно, не переживай, — махнул рукой патологоанатом. — Хватит! Я твой друг, и останусь им, — голос его потеплел. — Не бери в голову. Но сказать это я был должен. Ты ведь должна знать, как будут реагировать люди.

— Знаю. Теперь уже знаю, — кивнула Зина.

— Ну, если ты даже в расстрельную команду устроишься, я все равно с тобой, — Кобылянский, улыбнувшись, пожал ее руку, и у Крестовской отлегло от сердца.

— Ну, в такую крайность даже я не подамся! — засмеялась она. — Но помочь кое в чем ты мне сможешь.

— Говори. Все сделаю, — Кобылянский стал серьезным.

— Кто в Одессе лучший специалист по змеям? Мне нужен крупный ученый. Тот, кто изучает змей, разбирается в ядах... — начала было Зина, но вдруг осеклась, увидев, как изменилось лицо Кобылянского. Он вдруг стремительно вскочил со стула, забегал по комнате, а затем хлопнул себя по лбу:

— Зина, Зиночка, ты гений! Ну конечно же! Это был змеиный яд! Яд! Яд редкой змеи!

— Ты о чем? — растерялась Крестовская.

— Этот парень, которого мы с тобой вскрывали! Он умер от змеиного яда! Только яд змеи дает такие симптомы! И он купался в Днестре, а там полно змей! — Кобылянский бегал по комнате и энергично жестикулировал. — У меня же случай был, когда человек умер от укуса гюрзы, я вскрывал. Но от яда гюрзы картина несколько другая, вот я и растерялся! А тут... Это точно змеиный яд!

Это был совершенно новый поворот в деле. Зина задумалась. Все совпадало, и странные симптомы действительно могли быть от такого яда. Неужели и смерть несчастного красноармейца как-то связана с ее расследованием?

Если это правда и парень умер от змеиного яда, а Бершадов разыскивает чокнутого ловца змей, то ясно, что где-то планируется спецоперация, связанная со змеями! Впрочем, Зина не могла сказать, что этот поворот был бы неожиданным для нее. В глубине души она чувствовала что-то подобное. Интересно было то, что ее предчувствия подтвердились.

— Может, ты и прав, — осторожно сказала Зина, — но кто может рассказать об этом, кто лучший специалист по змеям?

— Я не знаю, — Кобылянский развел руками, — я никогда о таком не слышал. Для тебя очень важно это узнать?

— Очень, — вздохнула она.

— Хорошо, — кивнул патологоанатом, — тогда я знаю, кто может тебе помочь. Есть человек, который наверняка такого знает. Когда у меня был тот случай с редкой змеей, я обратился к одному человеку, и тот с кем-то консультировался насчет змеиного яда. Да ты его знаешь. Он в нашей сфере работает, это Тарас.

— Тарас? — опешила Зина, а потом разозлилась на себя, что это имя не пришло в голову ей самой. — Ну конечно же я его знаю! Ты уверен, что он в курсе?

— Абсолютно. В моей практике тогда это был первый случай, и вообще я не специалист по ядам. Поэтому и обратился к Тарасу. Он взял образцы тканей, определил яд, чтобы точно знать все, и показал какому-то специалисту. Тот и классифицировал род, вид ну и все такое, и сказал, что это была редкая степная гадюка, которая вообще-то не живет в наших краях. Так что если кто и сможет тебе помочь, то это только Тарас.

У Зины отлегло от сердца. Чутье ее не подвело — Кобылянский оказал ей просто неоценимую помощь! Впрочем, как и она ему. Поблагодарив его, Крестовская буквально на крыльях вылетела из морга.

Тарас выглядел просто великолепно! Он еще больше, чем когда-либо, был похож на плюшевого мишку — так и хотелось взять его на ручки! Зина усмехнулась — как бывает обманчива внешность. Мало кто из женщин устоял бы перед искушением это сделать. И мало кто из женщин понял бы, что делать этого нельзя ни в коем случае, ни за что.

— Очень, очень рад тебя видеть! — произнес Тарас самым серьезным тоном. — Булочку хочешь?

Через 15 минут они сидели в уютной булочной, где был небольшой кондитерский отдел, в котором подавали чай и кофе. Перед Тарасом на тарелке возвышались три огромных шоколадных эклера, кусок торта «наполеон» и десерт со взбитыми сливками, похожий на белоснежную башню. И над всем этим главенствовали две больших чашки какао, от которых шел ароматный пар. Скромная чашечка черного чая, которую заказала Зина, просто терялась во всем этом великолепии.

— Зря ты не ешь, — Тарас скептически посматривал на ее чай. — Женщина должна быть роскошной, моя дорогая, а роскошь — это красивое, щедрое тело. Только такое тело порождает чувственность.

— Много ты понимаешь в женщинах, — ехидно отозвалась Зина.

— Я понимаю в мужчинах, — с достоинством парировал Тарас. — И поверь, моя дорогая, если мужчина предпочитает худых и очень худых женщин, он из наших. Скрытый, латентный гомосексуалист. Только сам этого не осознает — пока. Женское тело — роскошное, щедрое, налитое — это мечта любого мужчины. Если это тело выглядит иначе — все наоборот. Не совсем мужчина, так сказать, — хохотнул он, а потом хитро покосился на нее: — А знаешь, почему так?

— Почему? — заинтересовалась Зина. Было странно обсуждать с Тарасом такие вещи, но она не могла не признать, что в чем-то он прав.

— Потому, что худые женщины не сексуальны. Худая женщина — это фригидная женщина. Она не любит секс, да он ей и не нужен. Секс ее раздражает, она не может понять этого чисто физиологически. Чем меньше вес, тем меньше сексуальное влечение. О чувственности здесь и речи нет. А полные женщины, женщины в теле, очень чувственны, они самые сексуальные. Так что вот тебе мое наблюдение, может, пригодится. Пользуйся при случае.

— Постараюсь, — улыбнулась Зина.

— Но, как я понял, ты позвала меня поговорить не о женской сексуальности, — прожевав, сказал Тарас.

— Нет, — Крестовская продолжала улыбаться — ей нравился ее собеседник.

— Понятно, — кивнул он. — Что ты мне принесла на этот раз? Какие образцы, что за интересная смерть?

— Никаких образцов и никакой смерти, увы, — Зина развела руками. — Я хочу поговорить о змеях.

— О чем? — Тарас поперхнулся эклером.

— Мне нужен человек, который хорошо разбирается в змеях, серьезный специалист, — сказала Крестовская.

— Герпетолог, — поправил он ее.

— Ну да, герпетолог, — согласилась Зина. — Самый лучший специалист в городе.

— Герпетология — это раздел зоологии, изучающий земноводных и пресмыкающихся, то есть рептилий, — занудным, лекторским тоном начал Тарас, — иногда раздел науки о змеях называют серпентологией. Однако дробные названия более узких разделов герпентологии используются достаточно редко. В первую очередь это связано с тем, что узких специалистов исключительно по змеям практически нет.

— Как это нет? — растерялась Крестовская.

— Это самый редкий и мало изученный раздел науки. Герпентологи на вес золота, их единицы. Ты хоть понимаешь, что это за наука?

— Нет, — покорно ответила она, зная, что без вступительной лекции от Тараса разговаривать с ним просто никак не получится.

— Название герпетология происходит от двух древнегреческих слов: «герпетон» — «змея» и «логос» — «учение, слово». Таким образом, в поле научного исследования этого раздела зоологии пребывают пресмыкающиеся и земноводные. — Судя по тому, что Тарас вытер губы, Зина поняла, что ей предстоит слушать долго. — Изначально герпетология исследовала лишь жизнь, повадки и особенности тела пресмыкающихся. Однако позднее к ней присоединили науку о земноводных, которая носит название батрахология, так как «батрахос» — «лягушка» по-гречески. Автором термина выступил натуралист из Германии Якоб Кляйн. Впервые он использовал его в 1755 году.

— Тарас, пожалуйста, ближе к делу, — взмолилась Крестовская.

— Терпи, — ехидно усмехнулся Тарас. — Так вот, специалист, который наблюдает за поведением, биологическими особенностями рептилий и амфибий — это герпетолог. Первым герпетологом считается Аристотель. Именно он объединил рептилий и амфибий и одну группу, назвав их гадами, и составил их описания. Первой научной работой по герпетологии считается диссертация австрийского ученого на соискание степени доктора наук Иосифа Николауса Лауренти, которую он защитил в 1768 году.

— Откуда ты все это знаешь? — искренне удивилась Зина.

— Рассказал тот человек, к которому я собираюсь тебя отправить. Единственный и самый лучший герпетолог Одессы, — ответил Тарас.

— Значит, есть такой специалист? — От восторга Крестовская готова была поцеловать Тараса прямо в розовую лысину.

— Есть. Но к нему не так-то просто попасть, — вздохнул он, — разве что я попрошу.

— Почему? — удивилась Зина.

— Это уже старый человек, он давно на пенсии. Его заслуги еще из Новороссийского университета, со времен Российской империи. Он не работает много лет и всего боится. И если консультирует, то за очень хорошие деньги.

— Почему всего боится? — не поняла Крестовская.

— Потому, что стар и много видел на своем веку. Пережил еврейские погромы в Одессе и в 1905 году, и во времена атамана Григорьева. И теперь живет не так, чтобы спокойно, ведь советская власть не сильно жалует евреев. Его зовут Аарон Моисеевич Либерман. Он человек редкого ума, его перу принадлежат книги, по которым учатся в ведущих университетах мира. И если с кем и будет он говорить, то только с тем, кто придет по моей рекомендации.

— Это почему же? — заинтересовалась Зина.

— Потому что... — Тарас потупил глаза, — потому что я живу с его племянником Борисом. А Борис ему как сын. Единственный родственник, который остался в живых. И ради Бориса он принимает меня. Это странно для тебя, наверное, и это редкость в наше время... Но это чистая правда. Говорю тебе, как есть.

Спускаясь к узким улочкам Слободки в старом дребезжащем трамвае, Зина, прислонившись лбом к холодному стеклу, думала о том, как интересно устроена жизнь. Все переплетения происшедших событий тесно связаны друг с другом. И самое важное — обнаружить связывающую их нить, ухватившись за нужный конец.

С Тарасом ей повезло. Еще больше повезло с последней его страстью. Крестовская вспомнила, как загорелись глаза Тараса, когда он заговорил о своем предмете — племяннике знаменитого герпетолога. Этот взгляд нельзя было спутать ни с чем. Тарас был счастлив. Впервые в жизни он был счастлив. И вместо возмущения, каких-то отрицательных эмоций Зина испытывала только одно чувство. Оно было странное, но перепутать его ни с чем она не могла. Это чувство называлось зависть.

Да, Зина могла себе признаться: она завидовала Тарасу, как завидует человек, увидев воочию чужую счастливую любовь. Человек, у которого, по большому счету — и в этом Зина тоже сама себе могла признаться — такой любви не было...

Знаменитый герпетолог жил на Слободке. Крестовская хорошо знала этот район, поэтому заблудиться не могла.

Вчера прямо из кафетерия в булочной, взяв у нее мелочь для автомата, Тарас пошел звонить герпетологу и вернулся уже с датой встречи.

— Я не говорил, что ты работаешь на спецслужбы, — строго сказал он, — я сказал, что ты мой замечательный друг, и тебе нужна помощь. Но Либерман далеко не дурак. В любом случае, с ним ты сможешь говорить откровенно. Он тебе поможет. А вот то, как ты дальше воспользуешься результатом этого разговора... Пообещай только, что ты не причинишь ему вреда.

— Я клянусь тебе в этом своей жизнью, — уверенно ответила Зина. Она уже твердо решила не говорить обо всем этом Бершадову.

— Я верю тебе, — кивнул Тарас. — Я не однажды видел тебя в деле и думаю, что могу тебе доверять.

Услышать от такого недоверчивого человека, как Тарас, подобное — это был комплимент высшей пробы, и Зина оценила его по достоинству. Судьба словно шла ей навстречу, решив вознаградить за долгую череду пустых разочарований и неудач.

Аарон Либерман жил не на окраине, а в центре Слободки, совсем рядом со Слободским рынком. Дом его, одноэтажный, весьма скромный, ничем не выделялся, был похож на остальные, весьма скромные, ведь на Слободке жили небогатые люди. Однако открыв плотно закрывающуюся, оббитую темным дерматином дверь, Зина попала в совершенно другой мир.

Для начала — знаменитый герпетолог Одессы выглядел гораздо моложе своих лет. Это был хоть и маленького роста, однако бодрый, подвижный человек. Голову он брил налысо, возможно, считал, что так он выглядит моложе, а под толстыми стеклами его очков блестели совершенно черные, невероятно умные и внимательные глаза. Зине они напомнили рентген.

Либерман сразу же ввел ее в гостиную, обставленную такой же дорогой антикварной мебелью, какую она уже видела в квартире Игоря Егорова. Однако они отличались главным — в гостиной Либермана была огромная библиотека. Два возвышавшиеся до потолка шкафа во всю стену были просто переполнены книгами. Судя по корешкам, некоторые издания были довольно редкими и древними. Было ясно, что ученый собирал эту библиотеку всю свою жизнь.

— Вы слишком молоды и красивы, чтобы интересоваться таким специфическим предметом, как мой, — сразу начал Либерман, усадив Зину в кожаное кресло и налив в чашку из тонкого фарфора ароматный чай. — Так и в чем причина?

— Я ищу одного человека, — прямо ответила Крестовская.

— И у вас есть подозрение, что я могу как-то помочь вам его найти? — прищурился ученый.

— Возможно, — вздохнула она. — Честно сказать, вы моя последняя надежда.

— Как интересно, — открыв коробку дорогих шоколадных конфет, Либерман придвинул ее к Зине. — Деточка, но последних надежд в жизни не существует. Это очень обманчивая истина, за которую приходится дорого платить.

— Почему? — растерянно спросила Зина.

— Потому, что мы не в праве расставлять приоритеты, нумеруя надежды. Разве вы можете знать последний день своей жизни? Я — нет. — Либерман улыбался вполне добродушно.

— И я тоже — нет, но... — Крестовская запнулась.

— Я столько раз смотрел в лицо смерти, что привык каждый день своей жизни считать последним, — Аарон Моисеевич продолжал добродушно улыбаться. — Понимаете, моими подопечными всегда были самые несговорчивые существа в мире. И, как видите, я жив до сих пор.

— Понимаю, — послушно кивнула Зина.

— А вот это вряд ли, — прищурился ученый. — Как правило, люди не хотят понимать тех, кто так сильно отличается от них самих. Я говорю о моих подопечных, как вы понимаете.

— Вы не можете их понять до сих пор? — усмехнулась Зина.

— Мы не встречаемся уже много лет. Я ведь старый человек. Живу на скромную советскую пенсию, — закатил глаза Либерман. Зина бегло оглядела комнату. Окружающая обстановка выглядела совсем не плохо. Очевидно, иметь дело с пресмыкающимися было весьма выгодно. Так же, как и квартира Егорова, эта комната показывала, что в нее вложены очень большие деньги.

— Когда-то я очень хорошо зарабатывал, — Аарон Моисеевич перехватил ее взгляд. — Люди готовы платить большие деньги за то, что содержит яд змеи. Это лекарства, это...

— ...яды, — закончила за него фразу Зина. — Яды, не оставляющие следов. Так любимые всеми бандитами города и секретными лабораториями НКВД.

— Совершенно верно, — не смутившись ничуть, кивнул Либерман. — Когда-то я зарабатывал неплохо, причем исключительно своим умом. А сейчас все, что у меня осталось, — это Борис, моя единственная привязанность. И если бы не он, я никогда не согласился бы на весь этот разговор.

— Поверьте, я очень ценю это, — честно сказала Зина.

— Сейчас хорошие деньги зарабатывают мои ученики, — вздохнул ученый. — Впрочем, их у меня совсем не много. Не каждый человек способен перенять мой опыт.

— Вот об одном из ваших учеников я и пришла поговорить, — сказала Крестовская. — Об Игоре Егорове.

— О, да, он самый талантливый из всех. Но я что-то давно его не видел. Он куда-то пропал? — спросил Либерман. — Подождите... Значит, он тот человек, которого вы ищите?

— Именно, — кивнула Зина.

— Что ж, ничего интересного я вам сказать не смогу, — начал Аарон Моисеевич. — Игорь ведь никогда не рассказывал о своей личной жизни. Я занимался с ним достаточно много, долго, ну а потом связал с нужными людьми. И да, это я научил его ловить ядовитых змей. Очень серьезных змей, которые не водятся у нас. Вы не поверите, но среди его успехов была гюрза — страшно ядовитая змея, которую он поймал в горах Кавказа! И в целости и сохранности довез сюда.

Было понятно, что Либерман с удовольствием говорит на эту тему.

— А почему он пришел именно к вам? — спросила Зина.

— Он где-то нашел мой адрес и узнал, что я беру учеников. Оплата дорогая, учеников мало, но он очень хотел ко мне. Когда он пришел, был просто любителем. Но за два месяца добился просто невероятных успехов. Я гордился им больше, чем остальными, и всегда его выделял.

— Что вы можете сказать о нем? Ну о его характере? — допытывалась Зина, понимая, что идет наугад.

— Чтобы иметь дело с ядовитыми змеями, нужно иметь очень сильный характер и еще хладнокровие, — ответил Либерман, — и обязательно терпение. Это, пожалуй, важнее всего. Надо помнить, что спешка, одно неверное движение может стоить всей жизни, ведь не от всех ядов существует противоядие. Поэтому не каждый человек может быть ловцом. Игорь мог.

— Я не понимаю, — Крестовская поморщилась, — человек, который родился и вырос в Одессе, преподаватель института, научный сотрудник — ну откуда в нем эта страсть к змеям?

— Все просто, — пожал плечами Аарон Моисеевич. — Он ведь увлекался древними культами — славянскими и египетскими. Вы удивитесь, но в своей основе эти культы имеют много общего. И неотъемлемой их частью являются змеи. Поэтому Игорь и любил змей практически с детства. А потом, как я понял, решил на этом зарабатывать. Вот и пришел учиться ко мне.

— Когда вы видели его в последний раз? — Зина продолжала свое расследование.

— Дней десять назад. Он как раз вернулся из очередной экспедиции, и улов был очень удачным. Зимой очень сложно ловить змей — как правило, они спят. Пробуждаются где-то в конце марта. Но Егоров знал места и мог застать змей в сонном состоянии. А если раскроешь логово, это редкая удача.

— И у него был большой улов?

— Да, достаточно. Поэтому настроение у него было прекрасным.

— Вы слышали про его невесту?

— У Игоря была невеста? — Либерман широко распахнул глаза. — В первый раз слышу про такое! Он производил впечатление абсолютно одинокого человека.

— Они расстались. Но невеста была, — сказала Крестовская.

— Скорей всего, не выдержала его увлечения. Так бывает, — грустно вздохнул Либерман.

— А вы можете рассказать мне о своей науке? — вдруг попросила Крестовская. — Я ведь ничего не знаю об этом.

— Вы очень странная девушка, — пожал плечами Аарон Моисеевич. — Если Игорь Егоров погиб в камышах, раскрывая очередное логово рептилий, как поможет вам то, что я расскажу?

— Это нужно для меня самой, — твердо ответила Зина.

— Что ж, допустим, — махнул он рукой. — Ладно, можно сказать, что я с удовольствием воспользуюсь случаем. Мне ведь редко доводится говорить о своей работе, которой я отдал всю жизнь. Как тут промолчать?

Зина надпила ароматный, но уже остывший чай, устроилась в кресле поудобнее и приготовилась слушать. Несмотря на отвращение, которое внушали ей змеи, ей было невероятно интересно. И Либерман начал свой рассказ.

Специалист по змеям должен знать, как отобрать яд у ядовитой змеи, как устроено тело основных видов пресмыкающихся, какие правила личной безопасности необходимо соблюдать при общении со змеями и их ядами, как предотвратить укус змеи. Изучить основы первой медицинской помощи при укусе и санитарно-технические требования, которые предъявляются к герпетологическим лабораториям. А еще разбираться в основных болезнях пресмыкающихся.

Змеи считаются самыми малоизученными животными. Одна из причин — они представляют прямую угрозу для жизни и здоровья человека, ведь 15 процентов всех змей являются смертельно ядовитыми. Поэтому профессия герпетолога считается одной из самых опасных.

Почти каждого герпетолога кусала ядовитая змея, а некоторых — по нескольку раз, поэтому все герпетологи знают, как оказать первую помощь при змеином укусе. Категорически нельзя употреблять спиртные напитки, делать надрезы на месте укуса, прижигать рану, накладывать жгут выше укушенного места. А нужно пить много жидкости: сделать неподвижной укушенную конечность, ввести антигистаминный препарат и противозмеиную сыворотку на основе яда змеи, которая укусила.

— В общем, все как бы очень просто, но эти такие простые правила не раз спасали мою жизнь, — вздохнул Либерман и продолжил свой рассказ.

Герпетолог должен уметь взять яд у змеи и привести его в сухое состояние, изменить токсичность яда, взвесить его с точностью, поместить рептилию в закрытый ящик. Определить пол, возраст животного. Произвести диагностику. Если животное болеет, поставить диагноз. В случае болезни змеи яд теряет свои ценные качества и становится не столь ценным материалом. Поэтому если змея больна, герпетолог должен правильно назначить лечение и только после этого приступить к сбору яда.

Очень часто герпетологи сами являются ловцами змей. Завораживающая работа змеелова уникальна тем, что представители этой профессии отрабатывают свое мастерство только на практике, каждый день рискуя жизнью. Даже самые опытные змееловы не могут предугадать, чем закончится их следующая встреча с ядовитым пресмыкающимся.

— У каждого герпетолога есть золотая мечта, — улыбнулся Либерман, — поймать самую ядовитую змею в мире, от которой не существует противоядия. К сожалению, моя так и осталась мечтой. В моей практике такой змеи не было.

— Почему же? — заинтересовалась Зина.

— Эта змея обитает только в Африке, и больше нигде. Рассказ о ней можно прочитать в одном из приключенческих романов, автора, к сожалению, не помню. Один из героев говорит так: «В Африке ты должен помнить следующее: слоны опасны, леопарды опасны, но черная мамба опаснее всех».

— Мамба? — повторила Крестовская незнакомое слово. — Что такое мамба?

— Самая ядовитая змея в мире. Именно мамбу мы с Егоровым изучали в наши последние встречи. А десять дней назад Игорь вдруг пошутил... Странно так. Сказал, что совершенно готов ко встрече с мамбой и может отдаться в ее власть.

— Он собирался отправиться в Африку? — Зина не поверила своим ушам.

— Я не знаю. Он не говорил это прямо. Думаю, это было бы затруднительно. Но он интересовался мамбой больше всех остальных змей.

— Расскажите мне об этой змее, — попросила Зина.

— Охотно, — похоже, Либерман даже обрадовался. Не так часто он находил благодарного слушателя. — Тут важно понимать, что первая встреча с мамбой чаще всего оказывается последней...

Черная мамба была открыта зоологом Альбертом Гюнтером в 1864 году. При этом в латинском названии змеи — Dendroaspis polylepis (дословно — древесный аспид многочешуйчатый) никак не упоминается ее цвет. Дело в том, что на самом деле мамба не черная. Как правило, верхняя часть ее тела имеет темно-зеленую или серовато-коричневую окраску, а брюхо светло-коричневое или грязно-белое. Своим названием мамба обязана черной пасти, которую она демонстрирует для устрашения противника. Гюнтер в своем описании сделал акцент на этой особенности.

Укус мамбы в народе называют «поцелуем смерти». При одном укусе мамба вырабатывает дозу яда, способную убить 15 взрослых мужчин. Смертельная доза для человека составляет всего 10—15 мг, но мамба способна за один укус впрыснуть 400 мг. Как правило, она нападает всегда следующим образом — совершает прицельные броски к голове жертвы, кусает ее в голову или в шею, словно целует. Затем отползает в сторону и ждет, пока яд подействует.

Порядок появления симптомов после укуса такой: появляется сильное покалывание в кончиках пальцев, сначала жертве хочется все время ими двигать. Потом начинается притупление сознания, двоение в глазах, потеря ориентации и способности объективно оценивать реальность. Начинается жар, утрата координации движений. Ну а после этого — паралич, судороги, кома и смерть. Все это занимает примерно 30 минут. И главное — противоядия от яда мамбы не существует.

Впрочем, опытные змееловы знают, что, увидев черную мамбу, не стоит сразу прощаться с жизнью. Гнаться за человеком змея не будет. Она никогда не атакует первой, по собственной инициативе. Но как только человек протянет к ней руку, приблизится вплотную или сделает что-то, в чем змея почувствует хотя бы малейшую угрозу, то она моментально нанесет удар.

Вокруг черной мамбы ходит огромное количество слухов и легенд. Все они основаны на реальных фактах. Так, известно, что черная мамба является животным семейным, у нее всегда есть пара, причем партнеров она не меняет на протяжении жизни. И если убить одну мамбу, вторая обязательно будет мстить.

Как правило, мамбы устраивают свое жилище в дуплах деревьев, покинутых грызунами норах или в других труднодоступных для человека местах. Темные закоулки в домах тоже могут быть идеальным пристанищем для этих гадов.

— Кстати, о черной мамбе есть одна интересная история, — продолжил Либерман свой рассказ. — Один фермер отрубил мамбе голову лопатой и решил разыграть свою жену. Он уложил мертвую змею в кровать, после чего отправил жену за чем-то в спальню. Он надеялся услышать вопли жены и посмеяться. Однако воплей не последовало. Все произошло слишком быстро. Встревоженный фермер закричал сам, когда, войдя в комнату, обнаружил там мертвую змею, труп жены и еще одного участника трагедии — самца черной мамбы, который лежал рядом со своей убитой подругой.

— Похоже, у людей не встретишь такой верности, — горько усмехнулась Зина.

— Людям есть чему поучиться у животных, — кивнул Либерман.

— Скажите, а чисто теоретически эта змея могла попасть в Одессу? — вслух подумала Зина. — К примеру, может, Егоров мог знать, что кто-то ее привезет, что она где-то есть?

— Теоретически — вполне. Например, на корабле. Но тогда это было бы две змеи. Если одну мамбу поймали и посадили в ящик на корабле, за ней обязательно пойдет вторая, ее партнер. Только кто стал бы заниматься этим? И зачем привозить мамбу сюда?

— Ну, я не знаю... — растерянно ответила Зина.

— Если бы здесь появились мамбы, я бы знал, — убежденно сказал Либерман.

— А змеи пережили бы морское путешествие? — продолжала Крестовская.

— С легкостью. Особенно, если бы их кормили, на корабле было бы тепло и держали бы их в специальном ящике.

След пока не вырисовывался, однако Зина была твердо уверена, что рассказ о мамбе важен во всей этой истории. Так ей говорила интуиция, а она не подводила Зину никогда.

Вдруг она застыла. Догадка была яркая, как молния. Лицо ее изменилось настолько, что даже герпетолог это заметил.

— Вы что-то вспомнили? Что-то похожее на мой рассказ? — заинтересовался ученый.

— Да, — еле дыша, сказала Зина. — Я недавно вскрывала труп человека. Он умер от следующих симптомов: сильный жар — температура 42 градуса, полная утрата координации движений, хаотичная россыпь гематом на руках и бедре, словно он пытался выбраться откуда-то, шатался и падал, дальше — паралич, судороги, кома. И наконец смерть. Смерть, которая наступила в течение 30 минут! Яд на вскрытии не был определен.

— Невероятно, — вздрогнул Либерман, — симптомы почти в точности. А что за человек, где он умер?

— Это был молодой мужчина, 25 лет. Он умер и приграничном селе, на границе с Румынией. Купался в реке Днестр.

— Только не в реке, — перебил ее Либерман, — мамбы не любят воду. Они не станут находиться в воде или в камышах, к тому же у нас холодно. Это животное может выжить только в теплом доме. Хотя симптомы смерти похожи... Но если его укусила змея, этот несчастный явно умер не в реке. Вам солгали...

— Мне все еще не удается понять, как люди могут выбирать такую профессию, — вздохнула Зина, думая о смертоносной змее мамбе, противоядие от яда которой не существует.

— Все по велению сердца, — Либерман улыбнулся и подлил ей чай. — Каждый человек рождается с определенной жизненной миссией, у каждого она своя. Разгадать ее, понять правильно часто становится делом всей жизни. Очень повезло тем, кто разгадал ее в самом начале и смог идти по своему пути.

— Не знаю, не знаю, — она покачала головой. В ее жизни часто менялись мечты и цели. Но в одном она была твердо уверена — в ее жизни никогда не было змей.

— Готовы рассказывать дальше? — Крестовская оборвала свои мысли. В конце концов, подумать о себе еще будет время. А вот услышать такой рассказ — вряд ли. Либерман, между тем, продолжил.

С каждым годом в современном мире герпетологов становится все меньше и меньше. Молодые люди не стремятся в эту профессию, так как обучение требует приложения огромных усилий, связано с постоянными разъездами и риском и не гарантирует быстрой прибыли. Существует мнение, что выучиться на ловца змей нельзя.

Подобный дар дается человеку при рождении. Он либо есть, либо его нет. Тем не менее, человек, решивший связать свою жизнь с подобным занятием, должен на профессиональном уровне разбираться в ядах и противоядиях. А также в повадках змей, их особенностях, связанных с местами обитания. А еще ловец змей не должен страдать от аллергии, так как предсказать реакцию на противоядие невозможно, а без него просто не обойтись.

Ни один университет не научит необходимой ловкости и реакции, ведь каждый укус может привести к смерти. Например, один грамм яда индийской кобры может убить более 100 собак и является смертельным для человека, если он не получит противоядия в течение часа.

Кроме того, кобры могут плевать ядом в глаза человеку. А яд некоторых змей вызывает сильнейший некроз тканей, что приводит к полному их омертвению и, в результате, к потере конечности. Все это заставляет ловцов змей двигаться да и жить в постоянном напряжении, не терять бдительности и точно рассчитывать момент, когда необходимо увернуться от молниеносного броска змеи.

Большинство специалистов сами вкалывают себе змеиный яд, чтобы выработать иммунитет. Это очень болезненная, однако необходимая процедура. К примеру, боль от яда гадюки является такой сильной, словно руку несколько часов варят в кипятке.

Основная цель работы ловцов змей — получение яда. Один его грамм стоит в 10 раз дороже грамма золота. Также дорогостоящими являются изделия из змеиной кожи. Поэтому задача ловца — изловить змею живой.

Приспособления для охоты на змею довольно простые — палка с крюком на конце и мешок, изнутри укрепленный специальными пластинами, чтобы змея не могла прокусить ткань и потратить свой драгоценный яд. Также могут использоваться корнцанги — специальные щипцы для захвата змеи. Ловец обычно работает в высоких кирзовых сапогах, некоторые используют резиновые перчатки. Дело в том, что змее, чтобы впрыснуть яд, необходимо прокусить кожу и сжать челюсти. А так как большинство видов змей не может прокусить плотную резину, то не возникает необходимого давления, и драгоценный яд не расходуется.

В ходе охоты змеелов должен поймать рептилию, прижать ее голову к земле палкой или крюком, после чего осторожно надавить на голову змеи чуть ниже пасти и сцедить яд с клыков в специальную колбу. После чего змею он либо отпускает, либо забирает с собой, чтобы в специальном ящике поместить в серпентарий. Если змея находится в серпентарии, то яд сцеживается раз в две недели. Процесс сцеживания яда считается более опасным, чем сама охота, так как змея в любой момент может вырваться и нанести смертельный укус.

В медицине для приготовления лекарств используются яды преимущественно кобры, гюрзы и гадюки. Ряд змеиных ядов обладает свойством расслаблять мышцы и используется для изготовления обезболивающих мазей. Яд редких видов змей пользуется огромным спросом в криминальном мире, так как не оставляет практически никаких следов и не обнаруживается при вскрытии.

Главные составляющие змеиного яда это белки, аминокислоты, жирные кислоты, ферменты, микроэлементы. По характеру воздействия на организм яды делятся на два вида. Нейротоксические — обладают свойством останавливать нейромышечную передачу, в результате чего наступает смерть от паралича, и гемавазотоксические — вызывают сосудистый спазм, за ним — сосудистую проницаемость, а потом — отек тканей и внутренних органов.

Укусы ядовитых змей могут вызывать паралич, который может привести к остановке дыхания. Также происходит нарушение свертываемости крови, что в свою очередь может привести к смертельному кровотечению. Еще — необратимую почечную недостаточность и тяжелые повреждения тканей, что может закончиться пожизненной инвалидностью и ампутацией конечностей.

Химический состав змеиных ядов очень сложен. Он представляет собой смесь активных белков, в том числе и тех, что облегчают переваривание пищи. Некоторые змеи, у которых ядовитые зубы задние, а не передние, сначала душат жертву, потом захватывают ртом и проходятся зубами, нанося точечные удары — уколы яда. Ткани в месте укола начинают разрушаться, готовя таким образом добычу к проникновению желудочного сока змеи.

Самый распространенный вид яда — это яд гадюки. Все гадюковые имеют пару относительно длинных, полых внутри клыков, которые используются для выделения яда из ядовитых желез, находящихся за верхней челюстью. Каждый из двух клыков расположен в передней части пасти на верхнечелюстной вращающейся взад-вперед кости. Когда не используются, клыки сложены назад и закрыты пленочной оболочкой. Левый и правый клыки вращаются независимо друг от друга. Во время схватки пасть открывается на угол до 180 градусов, и кость вращается вперед, выпячивая клыки. Челюсти смыкаются при контакте, и сильные мышцы, находящиеся внутри ядовитых желез, сокращаются, выделяя при этом яд. Это действие мгновенно, и является скорее ударом, чем укусом. Змеи используют этот механизм как для обездвиживания жертвы, так и для самообороны.

— Однако змея поддается дрессировке точно так же, как и любое другое животное. Разве что кроме волка, — Либерман сделал небольшую паузу, а потом перевел разговор на другую тему. — Вы когда-нибудь слышали о заклинателях змей?

— Индийские факиры, у которых кобры танцуют? — усмехнулась Зина. — Всегда считала, что это детская сказка.

— На самом деле не сказка. И факиры в своей работе используют те самые приемы, которым должен обучиться хороший ловец змей. Принципы одинаковы.

— Поймать змею? — уточнила Крестовская.

— Заставить змею слушаться. На самом деле это может сделать каждый человек. Нужно только знать, как с ней правильно обращаться.

Для дрессировки, так же, как и для ловли, существуют простые правила. Не всякую змею можно бесстрашно взять в руки. Обычно укротители проводят нехитрые операции по удалению ядовитых зубов, а иногда вместе с зубами удаляют и ядовитые железы. Проделав такое изуверство над змеей, укротитель получает возможность демонстрировать всем, что змея приручена.

— В цирке придумали очень страшный трюк, — голос герпетолога задрожал от возмущения, — самую страшную вещь, которую мог изобрести человеческий разум! При помощи самой обыкновенной иголки сшиваются челюсти змеи. Снаружи ничего не видно, змея имеет возможность шипеть и высовывать язык, но укусить она не имеет возможности. Такие змеи умирают очень мучительно от голодной смерти. Есть еще один страшный вариант, к которому прибегают укротители. Такие играют на специальной дудке, а змея покачивается в такт движениям. Дрессировка происходит следующим образом. Змею больно бьют этой дудкой и заставляют каждый раз стоять в стойке до того времени, пока она не перестает бросаться на дудку и просто стоит в стойке и следит за движениями дудки. После такой жестокой тренировки змея готова к выступлениям. Нет ничего отвратительней человеческой алчности, когда ради денег, полученных от циркового представления, издеваются над живым творением. На самом деле цирк — это преступление. Придет время, когда люди это поймут. И не важно, над кем издеваются, над слоном или над коброй. Змея — точно такое же живое существо, как и человек, и имеет право на жизнь!

— Странные у вас взгляды, сравнивать человека и кобру, — улыбнулась Зина.

— Но ведь искра жизни есть и в том, и в том! Почему люди возомнили себя выше? Только потому, что они могут мучить, причинять боль, предавать тех, кто доверился им, и издеваться над теми, кто слабей? Жизнь, живое существо не подвластно никому, кроме того, кто вдохнул в него искру жизни. Поэтому мне мучительно больно думать о том, что делают со змеями — не самыми плохими животными в этом мире.

— Кто же, по вашему мнению, самое плохое животное? — снова улыбнулась Зина, которую очень заинтересовал этот разговор.

— Человек, — глаза Либермана сверкнули, и она навсегда запомнила их блеск, — это человек.

Оба замолчали, обдумывая сказанное. Наконец старый ученый продолжил свой рассказ.

На самом деле среди змей есть такие, которые просто не хотят кусаться. Для того, чтобы взять яд у таких змей, им нужно насильно открывать рот. У змей, как и у людей, существует свой собственный характер. И если змея не любит кусаться, ее можно бесстрашно и безопасно брать в руки — она не укусит.

Однако, когда змея ползет по руке без желания укусить, просто так ползет, в любой момент что-то может ее испугать, какая-то перемена в обстановке, и ситуация может измениться. Во избежание этого нужно помнить два приема. Не давать свободно ползать и постоянно отвлекать ее от этого, а также важно постоянно снимать изгибы тела змеи, не давая ей закрепиться на руке.

Бывает и так: если змея привыкает к человеку и знает, что он не причинит ей зла, у нее просто пропадает желание укусить. Однако и здесь не все так просто. Чем меньше змея, тем яростнее она кусается, так как должна себя защитить. А большая змея и так имеет возможность напугать всех одним своим видом и поэтому не испытывает нужды кусаться. Но есть еще очень важный момент. Всегда следует помнить о том, что змее не присуща мыслительная деятельность, и она не может осознавать и понимать, что делает.

— То есть у змей нет чувства привязанности? — уточнила Зина.

— Абсолютно нет. Для змеи врагом будет кто угодно, кто нарушил ее покой. И даже если человек заботится о змее, кормит ее, лечит, он должен быть готов к тому, что она может укусить его в любой момент, когда что-то ее потревожит. Змей категорически нельзя держать в доме, это не домашнее животное. Иллюзия о том, что змею можно приручить, является очень печальным заблуждением.

— И даже если змея попадает к человеку совсем маленькой? — заинтересовалась Крестовская.

— Да. Молодые змеи более опасны, потому, что они очень агрессивны. Взрослые особи кусаются на порядок реже. Воспитывать змей с детства и заручаться их добрым расположением абсолютно бесполезно — это заблуждение. Змеи — это не коты и не собаки. У них нет чувства дружбы, преданности своему хозяину. При неправильном обращении они обязательно набросятся на того, кто их воспитал, и укусят его, несмотря на все усилия, потраченные на их воспитание. Уже давно доказано, что змея просто не узнает человека. И даже если человек проводит с ней много времени, змея не способна отличить его от всех остальных, узнать по каким-либо признакам.

— Интересно... Совсем как некоторые люди, — прошептала Зина.

— Змеи, содержащиеся в неволе, — продолжал свою лекцию профессор, — постепенно вступают в дружеские отношения с человеком, который за ними ухаживает. Они берут пищу у него из руки ну или из щипцов, даже могут позволить трогать себя, брать, носить в руках. Но никакой привязанности к хозяину они совершенно не чувствуют. И самое главное — хозяин этого не замечает. Скорее наблюдается обратное. Если вид змеи сильный, и у нее выраженная способность к обороне благодаря ядовитым зубам, то хозяин для нее — это враг.

— Да уж, — растерянно ответила Крестовская. — Получается, что у змей полное отличие от всех остальных животных.

— Ну да, — кивнул Либерман. — Однако змея очень важное животное. Недаром во многих культурах и религиях она приравнена к божеству.

— Злому божеству?

— Разумеется. Нет ни одной религии на земле, в которой змея не играла бы той или иной роли. В иудейской религии, а вместе с ней в христианской и мусульманской, она является воплощением злого начала, дьявола. В раю она подает со сладкими лживыми словами роковое яблоко. А спустя тысячи лет на выходце из Назарета исполнится пророчество: он будет поражать змею в голову, а она будет жалить его в пятку. В христианском искусстве змея стала одним из излюбленных объектов изображения. Одних только картин на сюжет грехопадения можно насчитать тысячи, — профессор замолчал. Вздохнув, через минуту продолжил:

— В буддизме кобра считается священной и почитается вместе с Буддой. Чаще всего изображается сцена, на которой просветленный Будда сидит с перекрещенными ногами, в то время как большая очковая змея, поднявшись за ним, раздувает свою шею, защищая его от солнца или дождя. Легенда эта имеет несколько разных версий.

Первоначально индусы почитали нагов — богов в облике змей. На первых порах они были преследователями Будды, однако потом, обращенные им, стали его ревностными приверженцами.

Многие негритянские народности также воздают змее божественные почести — канаки, папуасы, меланезийцы и полинезийцы. Вуду — культ обращенных в христианство народов Гаити — наследует в себе почитание змеи как воплощение Иоанна Крестителя. Змее приносятся «жертвы безрогого козла», то есть совершаются ритуальные жертвоприношения детей. Глубоко пронизана культом змей религия брахманизма, и это не удивительно, так как Индия является той страной, откуда берет начало как культ почитания змей, так и искусство заклинания змей.

Религиозное заклинание змей существует и в христианстве, — профессор прервал свою лекцию, обратившись к Зине: — Вы слышали когда-нибудь о христианских священниках, которые практикуют ритуалы с ядовитыми змеями?

— Зачем? — она смотрела не него во все глаза.

— Чтобы доказать своим прихожанам, что святой дух, или божественная благодать, защитит его, священника, возносящего молитву, от яда змеи. Ну да, такие ритуалы не поощряются ортодоксальной церковью. Но я точно знаю, что они существуют во многих местах. В определенный момент церковной службы священнику выносят ящик с ядовитыми змеями, он запускает руки внутрь и достает их. А потом показывает своим прихожанам как доказательство своей сильной веры и господних чудес, способных даже уберечь от страшных ядовитых змей.

— А со змеями при этом произведен цирковой номер? — догадалась Зина. — У них давно вырвали ядовитые зубы, ядовитые железы или зашили нитками рты?

— Совершенно верно, — улыбнулся ученый. — Но бывает и так, что такой священник обладает даром ловца, умеет обращаться со змеями и получил определенные знания.

— Подождите-ка... — догадалась Зина, — у вас учились и такие священники?

— Было дело, — вздохнул ученый, — двое. Один молодой, горячий. Походил пару раз и пропал. А второй — похитрей. Он серьезно учился, все в записную книжечку записывал. Думаю, у него все получилось, если больше он ко мне не приходит.

— Как их звали?

— Молодого — сейчас и не вспомню. А более зрелого — Александр Кароян. Способный был, умный. Родом откуда-то из Бессарабии. Там всегда обожествляли змей, а к змеям в реке вообще было особое отношение. Долго он у меня учился. Получился бы из него хороший ловец, но он предпочел другую карьеру.

— Где он служит, в каком приходе?

— Вот этого, увы, не знаю. Он не говорил, а я не спрашивал. Знаю только, что переходил румынскую границу по поддельным документам.

— Значит, жил где-то в Бессарабии, — задумчиво произнесла Зина.

— Но я подозревал, что он был не только священником, — снова заговорил ученый. — Очень скользкий был тип. Думаю, не просто так в Одессу ездил, дела у него были какие-то.

— Контрабанда? Или... — прикусила язык Зина.

— Или... — улыбнулся Либерман. — Думаю, он работал на советские спецслужбы.

— А имя его как священника вы не знали? Они же меняют имя, — спросила Зина, очень сильно подозревая, что напала на след отца Григория.

— Не знаю, к сожалению. Он не говорил.

Снова священник. Зина задумалась. Совпадение или что-то большее? И не просто священник, а тонкий психолог, почти маг, способный внушать своей пастве почти мистическое благоговение с помощью ядовитых змей! Не мудрено, что его слушались как чудотворца. Такому человеку очень легко было внушить всем окружающим, что люди пропали без вести, в то время, как были найдены их изуродованные трупы.

— Вот для чего ему были нужны змеи — для внушения, — произнесла Зина, не замечая, что говорит вслух.

— Скорее — для управления толпой. Людской страх — очень мощное оружие.

— Одних змей тут недостаточно, — вздохнула Зина.

— Он, как только пришел, сразу сказал мне, что змеи нужны ему для религиозных ритуалов. Ссылался на стих Евангелия от Марка, где сказано следующее: «и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и будут они здоровы». Я дословно помню!

— Имитация христианского чуда, — догадалась Зина. — Но для того, чтобы устраивать такие чудеса, необходим сильный характер. Не каждый выдержит.

— И знания, — поправил ее Либерман. — На характере далеко не уедешь.

— Интересно... А был ли знаком этот священник с Игорем Егоровым?

— Я думаю, нет, хотя... — Либерман задумался. — Он ведь, этот Александр, купил у меня несколько змей. А достал для него их Егоров. Он тогда только учился. Но все шло через меня. Я не думаю, что они были лично знакомы. Хотя в этом мире все возможно.

— Даже то, что он не совсем христианский священник, — сказала Зина. — Какие хоть змеи были? Кого там он решил использовать в чудесах?

— Гадюк...

— Я родилась в семье с глубокими религиозными традициями, — сказала Зина, — и хоть потом отошла от них, хорошо знаю, что заклинание змей в церкви — это не христианство. То есть, в смысле, не православие. Я не верю, что подобную практику одобрила бы православная церковь. Но вы сами сказали, что этот человек был священником. Значит, у него был приход. Кто же мог дать ему приход, если он настолько нарушал законы церкви?

— Я не знаю, — Либерман покачал головой, — это очень сложный вопрос. В ваших словах есть правда. Честно сказать, я сам задавался этим вопросом. Я так и спросил его об этом: зачем? Зачем ему подобное, если это идет вразрез с его религией, с порядками церкви?

— И что он вам ответил?

— Чтобы люди верили ему больше. Что он должен заставить их поверить, — Либерман подчеркнул слово «должен».

— Ну да, ну да... — задумчиво проговорила Крестовская.

Облик отца Григория уже сложился в ее сознании. Она четко понимала: он готов был пойти на все, что угодно, чтобы добиться своей цели — беспрекословно управлять прихожанами, заставить их верить ему безропотно, без сомнений, без вопросов. И, судя по всему, это у него получилось. Рассказ герпетолога, можно сказать, только больше проявлял ту картину, которую Зина представляла себе уже и так достаточно четко.

Ей было ясно, что человек невероятно сильной воли и твердого характера, отец Григорий — тяжелый противник, ведь он был так ценен для тех, на кого работал. И поэтому у него не было неприятностей с ортодоксальной церковью — никто не смел тронуть его со всей той темной силой, которая стояла у него за спиной.

— Вы помните точную дату, когда этот человек появился у вас впервые? — спросила Зина Либермана, подумав, что это может быть важно. К примеру, в этот период готовилась спецоперация, шла подготовка, для которой отцу Григорию, или Александру Карояну, необходимо было примерить на себя новый образ.

— Я посмотреть могу, если это так важно, — ученый пожал плечами, двинулся к шкафу, стоящему возле письменного стола. Открыл один из ящиков, достал записную книжку в клеенчатом переплете. — Вот, пожалуйста, Александр Кароян. Впервые пришел 4 сентября 1939 года. Это была подготовительная беседа. Я помню, что он задавал мне очень много вопросов. Тогда мне это понравилось, я, знаете, люблю любознательных людей, которые с душой подходят к тому, что их интересует, и готовы учиться. А учиться — это задавать вопросы. Вот, карандашом отмечено, что тогда я озвучил ему цену, сказал, сколько буду брать за такие занятия. Он сказал, что это его устраивает.

— Значит, он начал заниматься в сентябре? — уточнила Зина.

— Не спешите! — досадливо махнул на нее рукой Аарон Моисеевич. — Что вы спешите? Нет, следующий раз он появился 14 октября и принес деньги за два месяца вперед. Потом еще платил. Вот, могу сказать точно — он ходил ко мне на занятия всю половину октября, ноябрь, декабрь, январь. И потом в последний раз пришел 5 февраля 1940 года. И все, больше не приходил.

— Как часто вы с ним занимались?

— Два раза в неделю. У меня записано.

— Подождите... — Зину смутила эта информация. — Но вы же сами сказали, что он был из Бессарабии. И что, он два раза в неделю незаконно переходил границу?

— Нет, не так. Я спрашивал его об этом. Он сначала был в Одессе — до 10 декабря. То есть половину октября, ноябрь и начало декабря. А потом уезжал к себе в село на выходные — субботу и воскресенье, чтобы провести воскресную службу. И так все время ездил. А занимались мы с ним по вторникам и четвергам, по три часа. Сначала была теория, потом уже практика.

— Да ладно вы со своей теорией и практикой! Вы хоть понимали, что этот человек работает на спецслужбы? — не удержалась Зина. — Невозможно ведь так переходить незаконно границу под носом у румын и не попасть в лапы НКВД!

— Отлично понимал, — расплылся в улыбке Либерман. — Отлично! И это меня устраивало. Я понимал одно: если ко мне на занятия ходит агент НКВД, то это значит, что какой-то спецотдел очень заинтересован в моей информации, ну и поэтому они меня не тронут.

— Ну или наоборот, — в тон ему ответила Зина. — Вы хоть понимаете, что играете с огнем?

— А что поделать? — Либерман картинно развел руками. — Сейчас время такое. С огнем играют все. Только одних он испепеляет, а другим, — он усмехнулся, — удается погреть руки.

— Погреть руки... Какое выражение! — улыбнулась и Зина.

— Понимаю ваш скептицизм, — стал серьезным Аарон Моисеевич. — Понимаю. Но я привык называть вещи своими именами. Хотя порой, честно сказать, это очень плохая привычка...

— Ну хорошо, мне, как обычному человеку, просто интересно, — сказала Зина, — с чего надо начинать обучение для того, чтобы научиться брать голыми руками ядовитых змей?

— Ну не обязательно ядовитых, — поправил ее Либерман. — По поводу священника — большинство его прихожан не разбирается в змеях. Хотя и живут в местах, которые считаются их природной средой обитания. Начинать обучение надо прежде всего с мер безопасности. Как обезопасить себя от змеиных укусов?

— В смысле — от укусов? — переспросила Зина.

— Конечно! Змеи обязательно будут кусать. Вас ведь, прости господи, кошка кусала? Или собака? А змеи, знаете ли, это такие создания... Укусят, конечно укусят. И потому нужно знать, как себя спасти.

Зина мгновение переваривала информацию

— Можете рассказать? — попросила она. Ей было по-настоящему интересно. Она поймала самый кончик нити своего расследования, поняла мышление Карояна, а значит, немного приблизилась к его истинным целям. Ведь не ради же христианской веры он устраивал весь этот цирк!

— Могу! — усмехнулся Либерман. — Все вам расскажу, только пообещайте, что не попытаетесь попробовать проделать это все самостоятельно! Помните, что теория без практики ничего не стоит.

— И в мыслях не было! — уверила его Зина. — Я с детства ненавижу змей и боюсь их!

— Что ж, тогда вам повезло. Вы влезли в самое змеиное гнездо! — усмехнулся Либерман, но почти сразу же стал серьезным. — Итак, правило номер один: нельзя двигаться.

— Это как? — не поняла Зина. — А как же взять змей?

— В этом и заключается весь фокус! — воскликнул он. — Тело должно быть неподвижно. Как и руки, после того, как змея уже оказалась поймана. Нельзя делать резких движений, просто надо подождать, пока змея не прекратит двигаться. Как правило, она просто не увидит неподвижный объект.

— Слушайте, это очень тяжело понять, — вздохнула Зина.

— Очень, — кивнул Либерман. — А никто и не говорил, что это легко. Дальше. Правило номер два: одежда должна быть подобрана соответственно. Рубашка с длинными рукавами из плотной, лучше шерстяной ткани. Если это ряса — на грудь лучше прикрепить резину, такую же — на руки, от локтя до плеча. Все равно под одеждой никто не разглядит такого защитного облачения. Штаны должны быть длинными, из плотной ткани, их обязательно нужно заправить в ботинки. Тогда в случае неприятности — змея, к примеру, упала на пол — она уже не поползет по ноге.

— Подождите, но это все равно не гарантия! Руки-то остаются открытыми! — Зина внимательно слушала.

— Конечно, — кивнул Либерман. — Вы правы. Но руки смогут зафиксировать голову змеи. А если она выскользнет и ударит в грудь? Тогда нужно предусмотреть правила защиты!

— Да, — вздохнула Зина, — но это страшно.

— Правило номер три, — продолжал ничуть не смутившийся Либерман. — Прежде чем открыть коробку, нужно постучать по ней, ну или легонько пошуршать палкой. Делается это для того, чтобы змею напугать. Она будет думать о том, как выбраться из коробки и отползти, а не о том, как атаковать.

— Это можно сделать, когда несешь коробку со змеями, — догадалась Зина.

— Можно, — согласился Аарон Моисеевич. — Но главное — не забыть. Правило номер четыре: можно не всовывать в коробку всю руку, также нельзя прикасаться к стенкам, к днищу коробки. Змею нужно фиксировано ухватить за голову, не делая никаких резких движений. Одно четкое, точно выверенное движение, и больше ничего!.. Это движение ее обезоружит. Я рекомендовал еще прятать в длинные рукава небольшую палку, и скрытно для окружающих прижать этой палкой голову змеи ко дну коробки. Но понимаете, это нужно делать незаметно, не все могут. Тут уж только тренировка и ловкость рук. Палка очень нужна: если змея все-таки извернется, то бросится на палку. А человек в это время сможет обезопасить себя от этой атаки. Но это фокус, чистой воды фокус, как в работе фокусника, ему надо научиться.

— У Карояна получалось? — улыбнулась Зина.

— Получалось, — кивнул Либерман. — И хорошо получалось. У него вообще все получалось.

— Ну хорошо, все это понятно, — Зина была готова бесконечно слушать такого редкого специалиста. — А если все-таки уберечься не удалось, и змея укусила? И что тогда?

— Самое простое — как можно быстрее попасть в больницу, ведь только врач сможет оказать необходимую помощь. Однако надо понимать, что даже без медицинского вмешательства укус гадюки редко приводит к смерти. Поэтому я и рекомендовал в опытах использовать гадюк.

— Как же все это странно — я всегда считала, что укус гадюки смертелен! Это же ядовитая змея! — произнесла Зина.

— Да, — согласился Либерман. — Вы правы. Гадюки ядовиты. Человек будет долго болеть, но он не умрет. А вот в случае, к примеру, с гюрзой, тут уже никакое противоядие не поможет. Гюрза очень ядовита. А про мамбу и говорить нечего. Но Кароян-то использовал гадюк, я уже говорил.

— Что же делать, если гадюка все-таки укусила? — не могла успокоиться Крестовская.

— Ну хорошо, давайте я еще раз повторю. Правила оказания первой медицинской помощи очень важны. — Либерман стал очень серьезен. — Соблюдать их надо неукоснительно. Для начала надо человека обездвижить. Вы понимаете: покой и минимум движений. Место укуса надо обработать любым антисептиком, который окажется под рукой, — спирт, перекись водорода, все, что будет. Затем нужно обнажить пострадавшую конечность, полностью снять всю одежду, украшения ну или обувь, если это нога. Выпить лекарство от аллергии — это если оно есть под рукой. Приложить к ране лед, завернутый в ткань. И да, главное — яд ни в коем случае высасывать не нужно! Это абсолютно безграмотный, непрофессиональный совет, который везде встречается. Нужно понимать, что при высасывании яда увеличивается вероятность заражения. К тому же опасности подвергается и человек, у которого яд оказался во рту. Если там в слизистой оболочке есть хоть крохотные трещины, меленькие ранки, какие-то царапинки, то яд очень быстро попадет в кровь, и эффект будет такой, словно этого человека тоже укусила змея — он тоже будет заражен! А еще нельзя накладывать жгут и употреблять алкоголь, а также поливать им рану. Ну а самое главное — нужно обязательно постараться добраться до больницы...

Переваривая полученную информацию, Зина все-таки не переставала думать о своем расследовании.

— Его кусали змеи? — спросила она.

— Один раз, гадюка. Но он сразу поехал в больницу, здесь, на Слободке, и все обошлось. В больнице он сказал, что встретил змею в своем огороде. В ноябре... Ему поверили, потому что ноябрь был теплый.

— Не поняла? — заинтересовалась Зина.

— Так змеи активны, когда тепло, а зимой они впадают в спячку. Но если стоит теплая погода — жаркая осень там, или теплая зима, то спячка может начаться позже. Высокая температура на улице повышает активность змей, подталкивает их к активному поиску корма. Так что когда жарко, их можно увидеть даже на городских улицах. К примеру, очень много гадюк живет на левобережье Днестра, и ползают они по улицам находящихся вблизи реки городков и сел.

— А когда они просыпаются?

— Вообще-то днем, когда змеи просыпаются от спячки, считается 25 марта. Есть даже языческий праздник, посвященный змеям, к которым этот день относится. Тогда и начинается активность змей, и ведут они себя особенно агрессивно. Поэтому весной надо соблюдать большую осторожность. Вы даже не можете представить себе, сколько их выползает из Днестра! Особенно если весной вода в Днестре поднимается. Естественно, змеи выползают на берег и пол-зут дальше, в поселки. Но, как правило, эти змеи не опасны — те, которые обитают у домов, в воде. Они не наносят вреда никому.

— А какие змеи водятся в Днестре, в Бессарабии?

— Вообще в окрестностях Днестра водится всего одиннадцать видов змей, но только три из них являются ядовитыми. Это гадюка обыкновенная, часто бывает гадюка — меланист, черного цвета, гадюка Никольского и степная гадюка. Еще две змеи несут серьезную опасность для человека, не будучи ядовитыми, — это каспийский полоз и эскулапов полоз. Каспийский полоз известен своим агрессивным характером. Он атакует человека множеством укусов, и они очень болезненны. Однако опасности для жизни он не представляет. Мужские особи этого вида в среднем длиннее самок. Окраска верхней части тела взрослой змеи может быть оливково-бурой, желтовато-бурой или вишнево-красной. Населяют они открытые и полуоткрытые степные участки, кустарниковые заросли, склоны оврагов и балок, а также песчаную косу. С полозом лучше не встречаться, так как множество укусов просто могут напугать человека до смерти. Выходит он из спячки в конце марта или начале апреля.

— Да уж... — вздрогнула Зина, представляя себе кусающую змею.

— Гадюки живут вблизи болот, озер, рек, лиманов, на лугах и участках, близких к воде. Единственное условие — наличие поблизости, ну, не более 100 метров от гнезда, открытых участков для принятия солнечных ванн. А когда температура воздуха превышает средние показатели, то есть летом, их активность снижается, они становятся малоподвижными и вялыми. Поэтому человек рискует получить укус, только если случайно наступит на пресмыкающееся, сядет на него или вообще ляжет. Змея однозначно воспримет это как нападение, ну и станет атаковать в ответ. Но первой не нападет никогда.

— В отличие от человека, — горько усмехнулась Зина.

— Да, и у змей есть чему поучиться, — улыбнулся, соглашаясь с ней, Либерман. — Человек, которого вы ищите, Игорь Егоров, очень хорошо ловил гадюк. Отлично с ними справлялся. Их яд ценен, но не так, как яд гюрзы, кобры или мамбы. А Карояну я настоятельно рекомендовал использовать для своих ритуалов именно гадюк. Так хотя бы снижался риск для его жизни...

— Вы так много знаете о змеях... — произнесла задумчиво Крестовская.

— Да. Я посвятил этому всю свою жизнь, — откликнулся Либерман. — Надеюсь вы узнали все, что хотели... — он резко прервал разговор.

— И даже больше! — вздохнула Зина. — Не знаю, как благодарить вас...

— Никак. Благодарите только одним — молчанием. Я не знаю, для какой цели вам нужны эти знания, это ваше дело, но взамен я хотел бы получить ваше молчание. Забудьте мое имя и мой адрес, забудьте все, что от меня услышали, никогда и нигде не упоминайте об этом — и это будет самая лучшая благодарность для меня!

— Почему вы так боитесь? — удивилась Зина.

— Когда имеешь дело со змеями, учишься быть готовым к любым сюрпризам. Но когда имеешь дело с людьми, ты часто не можешь даже предугадать их сюрпризов. Змеи благороднее людей. Они жестоки и изворотливы, но они благороднее. Даже мамба.

— Тут я с вами совершенно согласна, — искренне вздохнула Зина.

— Знаете, напоследок я скажу вам одну важную и необычную вещь! — воскликнул Либерман. — Змея могла бы стать идеальным оружием для спецслужб! Да-да, не удивляйтесь. Повадки змеи, изгибы ее тела — разве это не бесценный дар для тех, кто старается научиться манипулировать человеческим сознанием? Ну подумайте сами. Змея — красива, она очень привлекает человека, как бы он ни хотел в этом себе признаться. Она обвивает его в кольца... появляется сеть... А если связать людей в такие «змеиные» сети — общими целями, манерой поведения, алчностью, похотью, вседозволенностью, будь то религиозная организация или клуб по интересам — то контроль над сознанием стал бы полным. В такой сети связанный общей целью человек получал бы укус прямо в мозг так, как атакует мамба. И представьте — азарт, неконтролируемое желание входить в это змеиное кольцо бесконечно, потеря власти над собой, потеря ориентации... В конце концов — судороги, невозможность обойти без этой сети, полный паралич человеческого мозга, то есть потеря прежней личности, и, фигурально выражаясь, смерть. То есть человек перестает быть собой, теряет ценности, внушаемые ему с детства, начинает вести себя так, как в этом кругу ведут себя все, и значит, теряет свое будущее, ведь стадное поведение лишает возможности добиться своих целей в жизни. И в результате получается индивид, находящийся под полным контролем идеологии, которую ему хотят внушить. Мозга нет, есть зависимость.

Закончив свою пламенную речь, Либерман вытер пот со лба.

— А если человек не захочет заходить в такую сеть? — с трудом выслушала его Зина.

— Но змеи ведь завораживают! — Аарон Моисеевич все не мог остановиться. — Взгляд змеи гипнотизирует свою жертву — мышей, кроликов, и те сами, добровольно, идут ей в пасть. Ну а человека можно заворожить благими намерениями этой идеи, большими возможностями, лживой свободой, иллюзией востребованности, выбора... Ну и готово: он добровольно зайдет в змеиную пасть, хотя бы чтобы просто посмотреть. Змеи — это лучшие друзья спецслужб...

— Выходит, змея — идеальная схема для проведения любой спецоперации? — уточнила Зина. Откровения герпетолога просто бросило ее в холодный пот — уж слишком они соответствовали ее собственным мыслям, просто повторило их.

— Разумеется! Манера поведения змеи, ее повадки — это просто пособие для спецслужб. Змея обвивает кольцами все туже и туже, извивается, обволакивает... Значит, можно вовлекать в нужные кольца все больше и больше людей! А раз так, то этим людям можно насаждать нужную идеологию, разрушая их изнутри — уколом яда в мозг. Проводить в массы свои идеи, когда все эти люди уже обвиты кольцами змеи...

— Это было бы очень страшно. Но как же разум? — вздрогнула Зина.

— Что разум? Разум парализован змеиным ядом. А сердце — сердце вообще отключено. И с каждым днем таких пораженных становится все больше и больше.

И Зина поняла, что ей нечего возразить Либерману.

Она вышла от него с тяжелым чувством. Несмотря на то что она узнала слишком много новой информации, тревога ее не оставляла. И причиной тому были слова ученого о змеях и об операциях спецслужб.

Крестовская представила себе спецоперацию под кодовым названием «Мамба», когда «змея» развивает свои кольца, охватывая все больше и больше людей, и вдруг резким броском поражает их голову, лишая мозга. Человек теряет свою личность, гонится за фальшивыми целями и в этой иллюзии растрачивает все самое лучшее, что в нем есть. Попросту перестает быть человеком.

Зина стало по-настоящему страшно. И не только от масштабного ужаса этой теории, но и потому, что нечто подобное разворачивалось совсем рядом, и жертвами становились обычные, ничего не подозревающие и ни в чем не виноватые люди.

Спецоперация Бершадова? Черная власть мамбы, одним ударом в голову напрочь лишающая мозга? Страх, страх... Зину полностью поработил страх, хоть она и не понимала до конца причину его... Но все ее тело била противная, предательская дрожь...

Было около шести утра, когда Зина тихонько выскользнула из квартиры, стараясь закрыть дверь аккуратно, чтобы не разбудить соседей.

Виктор еще спал. Поневоле она подумала, что, скорей всего, когда он проснется, то вообще не заметит ее ухода. В последние дни их отношения напоминали сожительство двух соседей по коммунальной квартире или по странному социалистическому общежитию, в котором мужчина и женщина могут просто так жить в одной комнате.

Впрочем, оба уже давно не замечали, что они мужчина и женщина. Зина уже и думать забыла, когда Виктор прикасался к ней в последний раз. Но странное дело — ей и не хотелось этого. Она больше не таяла от его прикосновений. Сердце ее не замирало, сладко застывая в груди, стоило ему хоть случайно коснуться ее кожи. Она... не хотела его. Более того, его прикосновения стали внушать ей отвращение. И Зина делала все, чтобы Барг больше не прикасался к ней.

Все это означало молчать. Отстраненно смотреть в другую сторону и больше не встречаться глазами. Молчать о своих делах. Ничего не говорить о том, куда уходит и когда придет. В последние дни они почти не разговаривали друг с другом. А слова, которыми обменивались, можно было пересчитать на пальцах одной руки.

Они даже питаться стали раздельно. Больше не было совместных ужинов, которые готовил Виктор. А Зина вообще не готовила — не любила, да и не умела. Для нее проще было перехватить какой-нибудь бутерброд, чем торчать у плиты. Оба они ели вне дома. А того, что приносил Виктор, например, молоко, Зина терпеть не могла. Поэтому между ними росла пропасть, огромная пропасть. И заполнить ее ничего не могло.

И даже то, что они спали в одной постели, ничего не означало — повернувшись друг к другу спинами, каждый из них оставался в своем мире. И миры эти больше не соприкасались друг с другом.

Поначалу Зина старалась понять, как это произошло. Как это вообще происходит, что люди становятся абсолютно чужими друг другу. Но в последний момент произошло самое плохое — она вдруг почувствовала, что ее стало раздражать присутствие Виктора в ее комнате. И ничего поделать с этим она уже не могла.

Что ждет их дальше? Крестовская не хотела думать об этом. Будущее представало для нее темным облаком, всплывающим из-за горизонта и застилающим дневной свет. Она не понимала, что находится там, за этим облаком. И есть ли там, в этом будущем, Виктор. Думать об этом она не могла. Мысли ее были заняты расследованием, и Барга в них не было. Впервые в жизни не было!

И все, что оставалось в реальности, — только жалкие роли соседей по коммунальной квартире, не скандалящих, но и не разговаривающих друг с другом. И, уж тем более, делиться своими переживаниями им не было никакой необходимости — по одной простой причине: там, где равнодушие сменяет любопытство, слова оказываются не нужны.

Крестовская тихонько выскользнула из дома, ежась от ночного холода. Март по-прежнему был суровым, складывалось впечатление, что он недоволен людьми и наказывает их зимней свирепостью. И Зина отлично понимала его чувства: сама она, будь ее воля, сделала бы с людьми то же самое. Если бы могла.

Путь ее лежал по еще спящему городу к моргу. Ей было необходимо поговорить с Кобылянским. Она знала, что к шести утра он точно заступит на дежурство на сутки, а потому высиживать дома больше не могла.

Кобылянский, как она и ожидала, был уже на месте и встревожился, увидев ее.

— Что такое? Что случилось? Ты здорова? Извини, но очень плохо выглядишь. Уж очень ты бледная!

— Что не так? — Зина, переждав его вопросы, отвела глаза в сторону.

— Ну... Ты вся белая. И глаза нездорово блестят. Извини, я все же врач! Ты, что, не спала несколько ночей подряд?

— Да, я не спала несколько ночей подряд, — кивнула Зина. — Но это не имеет никакого значения.

— Что значит не имеет? Может, расскажешь, что происходит?! — Кобылянский не на шутку встревожился.

— Да так, столкнулась кое с чем, — отмахнулась от него Зина. — О таком лучше не знать. Тебе так точно. Слишком уж отвратительно. Сон уходит по-взрослому. Расскажу... как-нибудь потом... — она вздохнула и перевела тему разговора. — Что с твоим красноармейцем?

— Тишина, — вздохнул Кобылянский. — Больше никого и ничего. Как забрали тело и протокол вскрытия, так больше ни слуху ни духу. А зачем он тебе?

— Но у тебя осталась копия протокола вскрытия?

— Осталась, конечно. В архиве. У меня никто не потребовал ее сдать.

— Это хорошо. Можешь дать мне ее?

Зина никогда не была сторонницей разговоров вокруг да около. Она всегда спрашивала прямо.

— Да на здоровье! Мне она все равно ни к чему. Только... ты не боишься?

— Ни в коем случае! — усмехнулась она.

— Тогда идем.

В помещении морга произошли небольшие перемены. Теперь архив поместили в отдельную клетушку, где все папки были отсортированы по алфавиту и срокам давности. Сколько Крестовская помнила, такого порядка в документах не существовало никогда.

— Ничего ж себе! — она даже присвистнула. — Это что, чудо?

— А, никаких чудес, — засмеялся Кобылянский. — Это два студента постарались, которым я разрешил во время практики не присутствовать на вскрытиях. Хлипкие уж очень. Один в обморок сразу же упал, второй готовился. Ну, я им бумажки по практике и подмахнул, а в благодарность за это они привели в порядок наш архив.

— Хороши будущие врачи, — усмехнулась Зина, — не присутствовать на вскрытии — это уже слишком!

— Да ну их к черту! Главное, что папки отсортировали, — усмехнулся Кобылянский и тут же принялся рыться в архиве.

Что ему было нужно, он нашел очень скоро. Сдув пыль, открыл довольно пухлую папку.

— Здесь у нас все такие истории. Неопознанные спецтрупы. Вот он, наш красноармеец, номер 7346.

— Здесь две копии. Можно забрать одну? — спросила Зина.

— Да ради бога! Мне это ни к чему. Одна останется — и достаточно.

Крестовская положила такую нужную ей бумажку в сумочку.

— Куда ты теперь, домой? — спросил Кобылянский.

— Нет... — Зина отвела глаза в сторону. — Что-то не хочется...

— Ну тогда у меня к тебе предложение. — Кобылянский не старался изобразить из себя кавалера. Прежде всего его интересовала работа. — Не хочешь сегодня подежурить со мной? У меня куча всяких, плюс две гнилушки. А ночью — родственники на два холодильника. Сможешь хорошо заработать. Ну в смысле, с тобой поделюсь. Честно сказать, на гнилушки мне сегодня некого поставить. Ну не студентов же... Что скажешь?

— С удовольствием! — сказала Зина, которой на самом деле захотелось просто закричать «ура». — Я сейчас только позвоню и вернусь.

— Мужа предупредишь, что на ночь остаешься?

— Кого? — не поняла Зина. — А... нет... конечно. Так... надо позвонить.

Звонить решила с улицы. К счастью, телефон-автомат был свободен, и Крестовская с легкостью набрала знакомый номер.

— Это 17 — 03 — 12 — 15?

— Нет, вы ошиблись, — ответил знакомый до боли голос. — Это 17 — 03 — 09 — 30.

— Извините за беспокойство, — Крестовская повесила трубку.

Что ж, заехать домой она не успеет. Да и к лучшему. В морге есть горячая вода, после шести утра можно будет принять душ, выпить горячего чаю. Ну а потом отправиться на встречу, которую, как всегда, она ждала с плохо скрытым ужасом. Ужасом, которого нельзя было избежать. Но подготовиться к ему — можно.

И Зина начала готовиться. Ведь по сравнению с тем разговором, который ждал ее завтра в 9.30 утра, даже вскрытие гнилых трупов казалось ей настоящим удовольствием...

Она чуть опоздала. И когда вошла в квартиру на Итальянском бульваре, Бершадов уже там был. Он сидел за столом и изучал какие-то документы. При виде Зины быстро убрал их в свой планшет.

— Что, на личном фронте дела совсем плохо? Так плохо, что приходится ночевать в морге? — усмехнулся он.

— Хреновый у тебя информатор, санитар-пьянчужка, — не стушевавшись, парировала Зина, — если мое случайное появление на дежурстве он посчитал таким интересным событием, чтобы тебе сообщить.

— Не только санитар, — хладнокровно ответил Бершадов. — О чем я тебе всегда говорил? О том, что в нашей работе никому нельзя верить! А людям — тем более.

— Да плевать мне, что Кобылянский тебе стучит, — Зина пожала плечами, — все равно он мой друг.

— Все стучат, — без тени улыбки пояснил Бершадов. — Это суть агентурной работы.

— Сучьей работы, — фыркнула Зина.

— Как хочешь называй, — он ногой подвинул к ней стул. — Ну садись, докладывай. Что ты узнала, что удалось выяснить? У тебя было три дня. Ну давай, говори!

Но Зина молчала. Что может произойти дальше, она не могла представить себе даже в страшном сне — от Бершадова можно ожидать чего угодно. Но и играть по его правилам она не собиралась. У нее были свои правила. Крестовская молчала, понимая, что произойдет только одно из двух — либо она подпишет себе смертный приговор, либо заслужит повышение. И что именно случится, какой жребий ей выпадет, она не могла предугадать.

— Ты ходила на работу Игоря Егорова, в университет. Была в его квартире. Что тебе удалось узнать? — В голосе Бершадова Зине почудилась легкая ирония. Он явно издевался над ней. Чего он ждал? Что сейчас она подберет сопли, как перепуганная школьница, и начнет рапортовать — просто по советскому уставу? Была в квартире, была в университете, говорила с заведующим кафедрой, было установлено, что на работе Игорь Егоров не появлялся дней 10... Он, что — этого ждал?..

Зина набрала в легкие побольше воздуха, как перед погружением в холодную воду, и произнесла как можно равнодушнее:

— Красноармеец, доставленный под номером 7346, умер от укуса южноафриканской змеи мамбы, за которой охотился Игорь Егоров. Мечтаю сделать эту змею своим самым ценным трофеем. Егоров имел очень хорошие связи с контрабандистами из Бессарабии, имевшими проверенный ход через румынскую границу. Предполагаю, что Игорь Егоров жив и находится в Бесарабии, на левом берегу Днестра.

— На чем основывается данное предположение? — перебил ее Бершадов.

— Труп Егорова не был найден, и нет ни каких сведений, что он мог погибнуть. Если бы он умер от укуса змеи, труп нашли бы в Днестре. Однако никаких сведений об этом нет. Значит, Игорь Егоров идет по следу змеи, которая была доставлена в Бессарабию.

— Как именно она была доставлена, как вообще эта змея попала в СССР? — Бершадов смотрел на Крестовскую без всякого выражения.

— Контрабандой на корабле, который пришел в одесский порт. Позже змею забрали, поместили в специальный ящик и контрабандными каналами доставили в Бессарабию.

— Зачем?

— Это главная, важная часть операции. Спецоперации, которая готовится на территории Бессарабии и в которую ты считаешь излишним меня посвящать, — Зина впервые позволила себе хоть какие-то чувства. — Подозреваю, что цель спецоперации — организация волнений на территории, подконтрольной Румынии, чтобы ускорить присоединение этих земель к Советскому Союзу. Я бы могла даже заподозрить ввод советских войск для усмирения народных волнений.

— Браво, — Бершадов, смеясь, дважды хлопнул в ладоши. — Браво!

— Ничего сложного, — Зина пожала плечами. — По этой же схеме готовился план спецоперации «Лугару».

— Я не ошибся в тебе, — кивнул Бершадов. — Блестящая работа. Я очень доволен.

И тут Зина опешила. Он почти никогда ее не хвалил. А что произошло сейчас? Эта похвала сделала то, что не могли бы сделать угрозы — заставила Зину растеряться.

— Да я... э... в общем... — вдруг сама не понимая что с ней происходит, не давая себе отчета, она заговорила, поневоле дико раздражаясь от мысли, что Бершадов прекрасно видит и читает по лицу ее состояние.

— Работа блестящая, но не до конца. Мои агенты потеряли след Игоря Егорова как раз в Бессарабии, — словно издеваясь, спокойно перебил ее Бершадов.

— У тебя очень плохой агент, и он занят только собой! — вспылила Зина. — Как ты вообще можешь на него рассчитывать?

— Ты о чем? — Бершадов изобразил удивление.

— Александр Кароян, которого в окрестных к Днестру селах знают под именем отца Григория, — ответила Зина. Терять ей было нечего.

— Ну это лучший агент, — спокойно возразил Бершадов. — Во всяком случае, намного лучше тебя...

— Что?.. — Ее возмущению не было предела. — Чем же? Тем, что змей на служениях демонстрирует?

— Это часть спецоперации, — похоже, Бершадова ничто не могло вывести из себя.

— В которую ты не собираешься меня посвятить? — вспыхнула Зина.

— Пока нет. Хотя ты — тоже часть этой операции. Твоя задача — искать Игоря Егорова. А вот встречу с отцом Григорием я тебе организую. Вам придется работать вместе.

— В каком смысле? — насторожилась Крестовская.

— Возможно, тебе придется выехать в Бессарабию, если этого потребуют обстоятельства.

— У меня такое чувство, — задумчиво произнесла Зина, — что ты собираешься принести меня в жертву...

— Возможно, — на лице Бершадова снова не дрогнул ни один мускул. — Если моей стране и партии это потребуется, я принесу в жертву кого угодно, в том числе не только тебя, но и себя.

— Лицемер, — опустив голову, прошептала Зина. Бершадов сделал вид, что не услышал ее.

— Спецоперация очень важна, — помолчав, снова заговорил он. — Поэтому нам придется приложить много усилий. Знания Егорова были частью этого плана.

— Ты можешь объяснить? При чем тут змеи? — воскликнула Зина.

— В свое время ты узнаешь, — пожал плечами Бершадов.

— А может, спецоперация называется «Мамба»? — Зина не смогла сдержать ехидства.

— Мамба? Нет, — Бершадов спокойно выдержал ее взгляд. — Но я запомню это слово. Оно мне нравится. Возможно, в будущем пригодится.

— Для чего?

— Ну мало ли, может, для другой спецоперации! — Он словно издевался над ней.

— А сейчас мне нельзя сказать?

— Нет. Все засекречено. Это совершенно секретная операция, она охраняется на высшем правительственном уровне. Так что, к сожалению, даже если бы хотел, я не смог бы ничего сказать тебе.

— Ну хоть цель операции можешь сказать? — не отступала Зина.

— Попробую, — Бершадов скупо улыбнулся. — Цель — заставить румын открыть огонь по советской стороне, находящейся в районе Днестра.

— В смысле? — опешила Зина.

— В прямом смысле: заставить румынские войска открыть по нам огонь, обстрелять нашу территорию, — иронически улыбнулся Бершадов.

— И для этого нужен был Игорь Егоров? — Зина не могла прийти в себя.

— И для этого был нужен Игорь Егоров, — с лица Бершадова исчезла улыбка. — И отец Григорий — Александр Кароян.

— Получается, исчезновение Егорова ставит под угрозу срыва всю операцию? — догадалась Зина.

— Совершенно верно. Поэтому найти его нужно как можно быстрее.

— Что же мне делать дальше? — Крестовская, похоже, совсем растерялась.

— Ждать моих указаний. В следующий раз мы встретимся втроем — ты, я и Кароян. Вам есть, о чем поговорить, — жестко ответил Бершадов.

Сизый туман пришел с реки. Он окутал берега непроницаемым покрывалом, и дорога к селу, и стоящий в отдалении от основной дороги амбар скрылись под густой влагой, дрожащей в воздухе. Если бы тут вдруг появился какой-нибудь прохожий, заблудившийся возле реки в этот ночной час, он бы точно не заметили деревянного строения амбара, стоящего на отшибе.

Но вокруг никаких прохожих не было — ни единой живой души. Никого — ни случайных путников, ни бродячих псов — никого. Поэтому темные густые хлопья тумана, просто висели в воздухе, никого не пугая. А под ними, тем не менее, было страшное: отчаянные человеческие голоса пробивались через закрытые двери амбара.

Он был полон людей. Внутри ярко полыхали керосиновые лампы. Света было так много, что можно было разглядеть даже трещинку на гладких деревянных досках стен, отполированных множеством рук. Люди стояли вплотную друг к другу, не в силах ни пошевелиться, ни сделать лишнего движения. Здесь были все жители поселка — от мала до велика. Женщины прижимали к себе детей, многие из них плакали. И объединяло их всех одно: лица всех, собравшихся внутри, были охвачены каким-то непередаваемым религиозным экстазом.

Они яростно выкрикивали слова молитвы, по разгоряченным лицам беспрестанно катились крупные капли пота. На небольшом возвышении был сооружен самодельный алтарь, и большой позолоченный крест отбрасывал хищный отблеск на лица молившихся поблизости от него.

Над всей этой толпой простирал руки молодой худощавый мужчина очень высокого роста в темной рясе священника, громко и отчетливо вновь и вновь повторяя слова молитвы. Его лицо выглядело так, будто он не здесь, будто не видит, не понимает того, что происходит вокруг.

Казалось, еще немного, и из его черных глаз польются огненные искры, которые испепелят все вокруг. Странным контрастом с этим бушующим морем человеческих страстей смотрелись темные, суровые лица с икон, прикрепленных на самодельном алтаре. И у многих людей, собравшихся внутри, было странное чувство, что даже эти иконы не могут сохранить присущую им бесстрастность.

— Во имя Господа... Свет... — Слова молитвы перемешивались в речи священника с его же пламенными словами, призывавшими к покаянию. И действовали на толпу как электрический ток. Наэлектризованные этой мощной силой, исходящей от одного человека, молящиеся находились на грани обморока, не понимая даже, зачем они здесь.

Было понятно, что человек в рясе владеет толпой — всеми мыслями, чувствами этих людей, он держит их в своих руках, которые простирает над ними. Власть его над толпой была безмерна. Прикажи он идти громить все дома поселка или топиться в реке, и люди последовали бы за ним мгновенно, без всяких возражений. Мощная энергетика этого человека отключила рассудок всем, собравшимся здесь.

Священник яростно выкрикивал слова молитвы. В самый яркий, патетический момент он достал с пола и положил на деревянную подставку большой черный ящик.

— Во имя Господа отступает зло! Свет победит тьму! Свет воочию, на пути к свету... отступает дьявольская тьма, могила для христианских душ... Свет... Да будет воля Господа!..

Откинув крышку ящика, он резко опустил руки вниз, а затем так же резко поднял их вверх. По толпе пробежал крик ужаса. Ужас этот был неподвластен религиозному экстазу. И понятно: в руках священника извивалась большая черная змея. Живя у реки, молящиеся сразу узнали одну из самых ядовитых гадюк, гнездившихся в камышах. Однако змея не причиняла никакого вреда священнику и даже не пыталась его укусить.

— Вот оно, чудо Господа! — его громовой голос разносился над толпой. — Господь даровал его для вас! Зло побеждено! Свет побеждает тьму! Так же воссияют к этому Господнему свету ваши души!

Люди плакали, голосили, падали на колени. Священник между тем вернул змею в ящик и захлопнул крышку. Ставший еще более ярким свет ламп осветил громогласную истерию экстаза, царившую вокруг...

Путаясь в длинных полах шерстяного пальто, человек в рясе быстро шел по сельской дороге, стараясь обходить лужи. В воздухе стояла невероятная сырость, которую принес туман. Все пальто, а еще больше полы рясы покрылись тяжелыми, склизкими каплями. Время от времени он кашлял, поднося руку ко рту. Лицо его было белым как мел, выдавая последнюю степень утомления.

Миновав главную улицу поселка, человек свернул налево и остановился у последнего дома, стоявшего совсем рядом с рекой. Постучал костяшками пальцев. Дверь тут же открылась. На пороге возникла пожилая женщина в белой косынке.

— Да вы весь промокли, отец Григорий! Ужин подать? — воскликнула она.

— Нет. Я не голоден, — ответил человек. Пройдя в теплые сени дома, он наконец снял намокшее пальто. В помещении особенно стало видно, что его бьет дрожь.

— Не щадите вы себя, — запричитала хозяйка, входя следом в жарко натопленную, ярко освещенную комнату. — Ну совсем не щадите! Хоть чайку-то попейте! Ни кровинки в лице нет.

— Ничего не надо, — бросил священник. — Нездоровится мне. Простыл, наверное, — он буквально рухнул в мягкое кресло. — Я в постель лягу да засну. А ты можешь идти. Утром мне легче станет.

Попричитав еще немного, хозяйка оставила отца Григория в одиночестве. Он тут же прошел в спальню, быстро разделся и лег в расстеленную постель. На тумбочке рядом с кроватью лежала стопка нераспечатанных писем. Он протянул было руку к ним, но тут же с досадой отдернул, нечаянно уколовшись острым углом одного из конвертов. Забыв про письма, потушил свет и натянул одеяло до глаз.

Несмотря на жарко натопленную комнату, он продолжал дрожать. Все его тело словно содрогалось в конвульсиях, его бил жестокий озноб.

И вдруг отец Григорий застыл. Из угла послышался странный шорох. Он вдруг заполнил всю комнату, разлился в воздухе. Священник с тревогой приподнялся, но подумав, что ему померещилось, снова рухнул на кровать. Однако шорох повторился с новой силой. Затем он раздался из противоположного угла. Дрожащей рукой отец Григорий включил лампу возле кровати и увидел такое, от чего волосы на его голове буквально встали дыбом.

Из всех углов комнаты ползли змеи. Они стелились по полу, просачивались сквозь стены, падали на пол с потолка... С каждой минутой их становилось все больше и больше. Со зловещим шипением змеи упорно ползли к его кровати.

Отец Григорий закричал. Этот жуткий вопль вырвался из глубины его души. Как утопающий, он заколотил руками воздух, пытаясь в этом вопле найти спасение. Но змеи уже приблизились к кровати, а затем одна за другой стали заползать на одеяло.

Изо всех сил отец Григорий попытался отбиться от них. Он скидывал их на пол, давил, не обращая внимания на змеиные укусы. Кровь текла по его рукам. Но их было слишком много. Справиться с ними было невозможно. Змеи поглотили отца Григория, погребли под собой. Вместо тела священника на кровати трепыхался чудовищно шевелящийся змеиный клубок...

Утром хозяйка вошла в спальню священника, раздвинула ставни, обернулась и закричала... Отец Григорий лежал поперек кровати на спине. На его лице застыл дикий ужас. Голые руки были запрокинуты к голове, и на них не было ни единой царапины. Однако он был мертв...

Уже через день Зина сама позвонила Бершадову и напросилась на встречу.

Он не был удивлен. Когда Крестовская вошла в квартиру на Итальянском бульваре, Григорий был, как обычно спокоен. Однако Зина все же отметила некую настороженность в глазах.

— У меня два вопроса. Вернее, просьбы, — сразу начала она, сев за стол.

— Научиться стрелять? — хмыкнул Бершадов.

— Смешно, — ответила Зина, не меняясь в лице. — Очень смешно. Это, конечно, тоже, но...

— Но?.. — Брови Бершадова поползли вверх.

— Я все-таки очень хочу узнать, как по-настоящему называется спецоперация. Как она проходит в официальных документах, — она спокойно выдержала его взгляд. — Это поможет мне. Подскажет, в каком направлении искать.

— А что ты хочешь искать? — Бершадов был невероятно спокоен, и Зина не могла понять — то ли он действительно интересуется, то ли издевается над ней.

— Кажется, мое задание не изменилось, — тон ее стал ледяным. — Я должна найти Игоря Егорова. У меня нет оснований считать этого человека мертвым. Я думаю, что он жив и что находится в определенном месте в Бессарабии. Мне нужно знать название этого места.

— Если бы все было так просто, зачем бы я стал обращаться к тебе? — пренебрежительно усмехнулся Бершадов. — Я и сам бы его нашел. Причем не выходя из кабинета.

— Я понимаю твою иронию. — Крестовская изо всех сил старалась держать себя в руках. — Но я и так знаю достаточно. Ты сам признал, что я на правильном пути. Поэтому я хочу знать все. Как минимум — название операции. Согласись: я имею на это право.

— Нет, не имеешь. — Спокойствие Бершадова было абсолютно нерушимым, и Зина поневоле задумалась: а может ли что-то вывести этого человека из себя?

— Это несправедливо! — вспыхнула она, не сдержавшись.

— Разумеется, — Бершадов пожал плечами. — Но мы говорим не о справедливости, а об субординации и дисциплине. Чтобы победить врага, а у нас очень серьезный, опасный враг, ты сама знаешь какой, одной справедливости недостаточно. Запомни раз и навсегда: никто и никогда не побеждает справедливостью. Победа достается по-другому. И главное в этой победе — дисциплина, беспрекословное подчинение приказам. Ты всегда должна помнить об этом. И, кстати, ты уже пыталась спросить меня о названии операции. И я уже сказал тебе: нет.

— Я думала, что-то могло измениться.

— Секретный приказ значит секретный. Ничего личного. Изменений не будет.

— Понятно, — вздохнула Зина, — значит, в этом названии действительно скрывается очень большая подсказка, если ты прячешь его от меня.

— Возможно, — вдруг улыбнулся Бершадов.

— Хорошо. Тогда скажи мне первое слово! — Зина все не могла успокоиться. — Или операция называется не одним словом? Это несколько слов?

— Два, — усмехнулся Бершадов. — Ты мне ребенка напоминаешь.

— Отлично! — Зина воспрянула духом, почувствовав, что он готов играть в ее игру. — Значит, два слова. Название местности?

— Угадывай! — Бершадов абсолютно искренне улыбнулся впервые за все время их разговора.

— Бессарабия? Румыния? — начала перечислять Зина. — Нет. Берег Днестра?

— Плоско мыслишь! — хмыкнул презрительно Бершадов.

— Ясно. — Крестовская почувствовала раздражение. — Итак, я буду мыслить не плоско, а широко и глобально. Ну что ж... В этой операции у нас, как всегда, не детектив, а грязные шпионские страсти. Подлость против ничего не подозревающих людей. А что, если... Если это бедствие, от которого в теплое время года страдают жители сел, расположенных вблизи Днестра? Я читала об этом. Если это... ну, например, нашествие змей?

— Что? Нашествие змей? — Бершадов запнулся, и внутренне Зина сама себе зааплодировала.

— Ну да, — она твердо смотрела ему в глаза. — Я же помню, давно еще читала, что змеи выходят из Днестра, когда тепло, ну и жители прибрежных сел страдают от этого. Значит, это нашествие змей. Первое слово в названии операции — «змеи», верно?

— Браво! — Театрально, наигранно, но с плохо скрываемым раздражением Бершадов трижды ударил в ладони.

— Змеи, змеи, — бормотала Зина. — Ты подтвердил: первое слово «змеи». Я права?

— Почти. Это... змей, — вынужденно ответил Бершадов.

— Змей? — опешила Крестовская. Похоже она этого не ожидала. — А почему один? Их же вроде много!

— Думай! — Бершадов снова ехидно усмехнулся.

— Змей Бессарабии? Змей Днестра? Румынский змей? Советский змей? Долбаный змей? Да черт!.. — не выдержала Зина.

— Еще раз браво! В точку: долбаный змей! — откровенно засмеялся Бершадов. — И почему я не услышал такого раньше, до названия спецоперации? Ох, как бы все могло поменяться!

— Ясно, — догадалась Зина, — второго слова я пока не знаю. И как бы я ни пыталась его угадать, я не смогу этого сделать, потому, что пока его не знаю. Это неизвестное мне слово, так?

— Так, — честно подтвердил Бершадов.

— Что ж, мне остается угадывать дальше, — вздохнула Крестовская.

— Ну так вперед. Все в твоих руках. — Бершадов неожиданно стал серьезным. — Ну а какая вторая твоя просьба?

— Допуск в архив, где я могу знакомиться с редкими газетными материалами, запрещенной литературой, научной, которая не доступна для широкого круга читателей. К примеру, с оккультной, мистической литературой по сектам, по верованиям, — отчеканила Зина. Похоже, она была готова к такому вопросу. — Я же знаю, у вас есть такой архив.

— Разумная просьба, — кивнул Бершадов, — тут я возражений не имею.

— Где он находится? В самом управлении НКВД?

— Нет. Он находится в специальном отделе, который относится к научной библиотеке университета. Внешняя вывеска — филиал университетской библиотеки, но на самом деле туда не пускают никого. Я выпишу тебе пропуск. Там можно будет почитать газеты. Есть даже подборка правительственных приказов. Тут я с тобой согласен. Это пригодится тебе — для дальнейшей работы, как ты понимаешь.

Он тут же открыл свой неизменный планшет, достал какой-то бланк и что-то написал на нем. Затем протянул Зине. Оказалось, что это пропуск.

— Действителен до 31 декабря 1940 года. В следующем году продлю. Улица Красной армии, рядом с Горсадом. Во дворе. Позвонишь в звонок и поднесешь это к дверному глазку, — сухо сказал.

— Спасибо, — Зина спрятала оказавшуюся драгоценную бумагу в сумочку.

— Через день-два жди вестей, — снова бросил Бершадов, поднимаясь с места и почти по-королевски давая понять, что визит окончен. — Я отправил своего человека к отцу Григорию, то бишь Александру Карояну, и назначил встречу в Одессе. Со дня на день он прибудет. Как я понял из сообщений других агентурных источников, обстановка в его месте накаляется. Так что все может измениться с минуты на минуту.

А значит, эта встреча просто необходима.

— Я поняла, — кивнула Зина.

— О месте и времени встречи сообщу тебе запиской, — он уже был в дверях, но затем обернулся: — А что, этот твой Барг еще от тебя не сбежал?

— А должен? — Зина зло взглянула, но быстро потупила глаза.

— Ясно, — Бершадов хмыкнул. — Значит, ты не сказала ему правды. Ну и долго будешь тянуть?

— Какой еще правды? Я ему всю говорю, — Крестовская сама понимала, что ведет себя как ребенок, отводя глаза в сторону и пытаясь оправдаться.

— Скрытность — катастрофа для семейной жизни. Запомни это! — строго произнес Бершадов.

— Как будто ты знаешь об этом! — не выдержала Зина. — У тебя ведь никогда не было семьи!

— Чтобы быть экспертом, не обязательно вступить в лужу, — беззлобно хмыкнул Бершадов. — Даже в деловом сотрудничестве ничего не получится, если ты не можешь доверять человеку, рассчитывать на него на все сто. А тут не деловое сотрудничество. Тут хуже. Люди живут вместе, едят вместе, спят в одной постели. А потом вдруг выясняется, что едят и спят они с предателем. Как думаешь, что будет?

— Я не предатель! — вспыхнула Зина.

— А разве я это сказал? — Бершадов вздохнул. — Расскажи-ка Баргу, что теперь ты официально работаешь в НКВД, и чем раньше, тем лучше. Пока не дошло до беды.

— До какой еще беды? — у Крестовской заныло под ложечкой.

— Пока твое сердце еще живое, — хмыкнул Барг. — Расскажи, расскажи. Увидишь, что будет.

Она промолчала. Больше всего на свете ей хотелось послать Бершадова к черту, сказать что-нибудь гадкое, даже ударить... Но почему-то она не могла этого сделать, и не из-за соблюдения субординации или дисциплины. А потому, что в глубине души чувствовала — он прав. Это знал и Бершадов. Он всегда умел читать ее мысли.

А потому, ехидно ухмыльнувшись напоследок, он направился к двери, больше не говоря ни единого слова, потому как прекрасно понимал, что ничего и не надо говорить. Дверь громко хлопнула. Зина показалось, что это ее ударили. Она поспешила уйти прочь из этой квартиры...

Секретный архив материалов, которые поступали в НКВД при обысках, помечались спецдирективами или просто имели опасность для массового распространения, находился в небольшом одноэтажном флигеле в глубине двора. Зина нашла его с трудом.

Поначалу она вошла с фасада в обычную библиотеку и страшно напугала пожилую сотрудницу на выдаче книг, протянув ей пропуск. При виде этого документа от лица полнокровной женщины отхлынули все краски, и было похоже, что ей очень хочется осенить себя крестом.

— Нет-нет, не здесь, не здесь, это в глубине двора!.. — Бедная сотрудница, с трудом поднявшись, на негнущихся ногах, так пыталась выпроводить Зину, что у нее, похоже, едва не случился сердечный приступ.

Зина печально вздохнула, убираясь восвояси. Ее друг Кобылянский был прав: теперь этот шлейф ужаса будет тянуться за ней всегда. Проплутав по двору, застроенному многочисленными пристройками, Зина все-таки смогла обнаружить флигель в самой его глубине. Он стоял отдельно от других зданий и прятался за всеми этими пристройками, поэтому его так сложно было разыскать.

Окна были забраны густыми решетками, стекло было то ли мутным изначально, то ли грязным, но через него ничего не было видно. Зина нажала кнопку звонка. Затем, как велел Бершадов, поднесла к глазку пропуск. Щелкнул замок. К огромному ее удивлению, за порогом оказалась не какая-то пожилая сотрудница библиотеки, а молодой, интересный парень в форме офицера НКВД.

— Капитан Юрченко, — по-военному отрапортовал он. — Из какого вы отдела?

— Я... не очень понимаю. Разве в пропуске не написано? IX, — вдруг вспомнила Зина.

— Понятно. Заходите. Вы надолго?

— Не очень. Мне кое-что нужно почитать.

Офицер посторонился в дверях, пропуская Крестовскую в довольно просторную комнату, залитую ярким светом. У двух стен находились металлические шкафы с железными ящиками, посередине стояло четыре пустых стола со стульями. Никаких книг в помещении не было.

— Ну, рассказывайте, — весело сказал офицер. — Что будем искать?

— Я так конкретно не знаю, — растерялась Зина, — я хотела бы прочитать про Бессарабию. Возможно, газеты. Может, даже румынские. Или политические документы. Мое расследование связано с этим.

— Я вас понял. Сейчас поищу. Кстати, я не представился. Меня зовут Евгений. Можете обращаться ко мне по имени.

— Зинаида, Зинаида Крестовская, — ответила Зина. — А вы тут работаете? — поинтересовалась.

— Да. Если вас что интересует, это сразу ко мне, — охотно ответил офицер. — Я по всему специалист! Вы не поверите, что хранится у нас! Чаю хотите? — вдруг спросил он.

— Нет, спасибо, — совсем растерялась Зина.

— Тогда садитесь. Постараюсь подобрать побыстрее.

Минут через двадцать перед ней уже возлежала тонкая папка газет.

— Почему так мало? — удивилась она.

— Да ведь и в Советском Союзе, и в Румынии очень мало и неохотно пишут о Бессарабии, — пояснил Евгений. — На самом деле это больное место для обеих сторон. Поэтому информации мало, все очень осторожно подбирают слова. Было бы забавно сравнить донесения разведок обеих сторон, но таких материалов у нас нет, — пошутил офицер, но Зина не улыбнулась, ей эти слова не показались смешными.

— Ну, вы читайте, и зовите, если что, — офицер скрылся за дверью. Зина погрузилась в чтение.

Карта с окончательным административно-территориальным делением была опубликована 14 августа 1938 года в 187 номере румынской газеты «Monitorul Oficial». На ней было четко видно, какое место отводится Бессарабии. Она была разделена на отдельные земли и уезды, причем границы земель и уездов никак не учитывали прежнюю территорию Бессарабии. Похоже, румынские власти, видя устремления Сталина на Запад и постоянное, очень сильное желание включить Бессарабию в состав СССР, решили полностью ликвидировать все упоминания о ней и превратить эту область в обычный фрагмент единого румынского государства.

Большая часть Молдавии попала в землю Нистру с центром в Кишиневе. Эта земля делилась на четыре уезда: Четате — Албэ (бывший Аккерман), Тигина (Бендеры), Лэпушна (Кишинев) и Орхей (Оргеев). Два уезда — Сорока и Бэлць — вошли в состав земли Прут с центром в городе Яссы. А уезды Кагул и Измаил — в состав земли Нижний Дунай с центром в Галаце.

Остальные же украинские территории на Северной Буковине оказались в земле Сучава.

В январе 1932 года Румыния в Риге вступила в переговоры с советской делегацией. Румынский глава внешнеполитического ведомства заявил, что это переговоры, «которых мы не желаем, но с которыми мы смиряемся».

Инициатором их выступила Франция, и Румыния согласилась потому, что боялась потерять ее поддержку, в том числе и военную.

Договор, который предполагалось заключить, должен был бы действовать пять лет, и предполагал ненападение СССР на Румынию. На переговорах в Риге румыны ставили своей целью закрыть бессарабский вопрос, тогда как советская делегация хотела его признания на бумаге.

МИД Румынии запрещал своим дипломатам даже в частных беседах с советской стороной касаться вопроса Бессарабии, не говоря уже об обсуждении его на встречах. По инструкции, румынские дипломаты должны были растянуть на несколько лет переговоры о пакте. Но это совершенно не удовлетворяло СССР. В конце концов уполномоченный в Риге князь Стурдза предложил формулировку, по которой советская сторона косвенно признавала Бессарабию принадлежащей Румынии.

Советское правительство полностью отказалось это подтвердить. На этом переговоры и закончились — так же, как и все предыдущие, не принеся никакого результата.

После переговоров Стурдза написал румынскому премьеру письмо, в котором предлагал любым способом оберегать Бессарабию от СССР. Писал он следующее: «Бессарабия не является для СССР ни простым вопросом престижа, ни незначительным территориальным вопросом. Бессарабия — политическая брешь, заботливо сохраняемая в границах буржуазного мира. Зародыш военного прорыва в их планах разрушения этого мира».

Дочитав до этого места, Зина отложила газету и задумалась. А что, если это действительно так и было? Что, если Сталин сам планировал начать войну с Гитлером?

Бессарабия находилась на расстоянии 180 километров до щедрых румынских месторождениям нефти. Из этих источников Германия черпала 58 процентов своего нефтяного импорта. Что, если этот аргумент был важен для того, чтобы, развязав войну с Германией, получить новые территории?

Думать об этом было невероятно страшно. К тому же Зина прекрасно отдавала себе отчет в том, что в этих мыслях нельзя признаваться никому, тем более Бершадову. Такие мысли запросто стали бы смертным приговором.

Но Зина просто в воздухе чувствовала войну. Она вдруг поняла, что война начнется именно здесь, в Бессарабии. Вот над каким планом работало ведомство Бершадова: захватить Бессарабию, присоединить ее к СССР и развязать страшную войну, которая будет иметь весьма печальные последствия для всех, в том числе и для СССР!

Зине стало трудно дышать, страх сдавливал ее сердце, однако нужно было читать, чтобы понять все до конца.

Крестовская немного знала историю и помнила о том, что после завершения Первой мировой войны и распада Австро-Венгерской империи часть ее бывших территорий вошла в новообразованные и соседние государства. В частности, под властью Румынии оказались Буковина и Бессарабия. Бессарабия была занята румынами в 1918 году. И с тех пор была для советской страны не проходящей головной болью, тем лакомым куском, вернуть который следовало любым способом. И для этой цели все средства оказывались хороши...

Зина вернулась к газете и принялась читать дальше.

23 августа 1939 года был подписан Пакт Молотова-Риббентропа. Это был пакт о ненападении, по которому Германия обещала не нападать на Советский Союз. И по секретному, дополнительному протоколу к этому пакту Бессарабия попадала под советскую сферу влияния. Это влекло за собой кардинальное изменение политики СССР в отношении всего этого региона.

В 1939 году советские войска вошли в Польшу и присоединили к СССР Западную Украину и Западную Белоруссию. Это очень сильно насторожило румынское правительство, которое чувствовало грозящую угрозу со стороны СССР.

В начале 1940 года Румыния согласилась передать в пользование нацистской Германии свои месторождения нефти в Плоешти. Это были единственные разведанные месторождения в Европе к 1940 году. В обмен на это Германия обязалась гарантировать Румынии политическую и военную защиту. Немцы начали поставки трофейного польского оружия в Румынию, стремясь перевооружить и укрепить румынскую армию.

Однако события развивались не так, как ждала Румыния. 8 февраля 1940 года румынские власти обратились к Германии относительно «возможности агрессии со стороны СССР». На что германский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп заявил, что немцев не интересует положение Румынии и что он исключает любую советскую агрессию. Донесения румынской разведки о том, что СССР укрепляет и усиливает армию на границе с Бессарабией, остались без ответа.

В марте 1940 года на сессии Верховного Совета СССР Вячеслав Молотов заявил: «У нас нет пакта о ненападении с Румынией. Это объясняется наличием нерешенного спорного вопроса о Бессарабии, захват которой Румынией Советский Союз никогда не признавал, хотя и никогда не ставил вопрос о возвращении Бессарабии военным путем».

Тогда же, в марте 1940 года, премьер-министр Румынии высказал озабоченность относительно речи Молотова и обратился к Германии с просьбой повлиять на мнение СССР относительно Бессарабии. На что получил ответ, что безопасность Румынии напрямую зависит от выполнения ее экономических обязанностей перед Германией.

Ситуация накалялась. Румыны стали стягивать войска к границам с СССР. Прибрежные к Днестру села была заняты румынскими солдатами. Это вызывало недовольство местных жителей. Тут и там вспыхивали беспорядки. Местные жители, вооруженные чем попало, нападали на румынских солдат и агентов сигуранцы — румынской полиции. Поджигали административные центры румынской власти. В ответ на это румыны усилили аресты. Беспорядки вспыхивали все сильней, часто переходя в серьезные вооруженные конфликты. Это свидетельствовало о том, что намерения СССР насчет Бессарабии были выражены достаточно ясно.

Зина знала, кто подогревает беспорядки среди местного населения. Такие волнения служили одной цели: ослабляли и без того слабую, не имеющую опыта румынскую армию, превращали ситуацию в Бессарабии в очаг недовольства. На этом нестабильном, тяжелом фоне трудно было сохранять хоть какую-то видимость порядка. Зина прекрасно понимала, что и сама стала частью этой операции — самой серьезной военной операции, которую планировал Сталин в 1940 году.

Однако почему он медлил? Почему советские войска не переходили в наступление? Ответ на этот вопрос содержался в те статьях, которые Зина успела прочитать. Румыния имела военные гарантии Франции, а Сталин не хотел портить отношения с ней, с очень сильным государством в центре Европы. Плюс пакт о ненападении с Германией. Сталин ни в коем случае не мог напасть на Румынию первым. Но вот если бы Румыния первой напала на СССР, первой открыла военные действия — тогда было бы другое дело. Все выглядело бы иначе. Теперь Зина отлично понимала слова Бершадова о том, что самое главное — заставить румынские войска стрелять в сторону СССР.

И ей было страшно. Она не знала еще досконального коварства этого плана, не знала, что именно делали люди Бершадова в Бессарабии. Но в воздухе пахло войной. И эта война, неотвратимая, страшная, придвигалась все ближе и ближе.

— Все нашли? — Юрченко возник на пороге, когда Зина постучала в дверь костяшками пальцев. — Вы чем-то расстроены?

— Немного, — Зине было трудно скрыть охватившую ее дрожь.

— Не надо принимать все так близко к сердцу! Здесь много поводов для расстройства. Но надо уметь уходить от них.

— Я так не могу, — Крестовская вздохнула, чувствуя, что все прочитанное уже никогда не сможет забыть. — Даже если постараюсь — все равно не смогу.

— Сможете, — уверенно сказал Юрченко, — иначе здесь надолго не задержитесь. Когда приходят на работу в НКВД, отключают эмоции и сердце. Главное — это победить врага.

— Победить врага, — машинально повторила Зина, а все внутри нее кричало: враг — это кто? Кто на самом деле враг — убитые селяне, родители Софии Мереуцы, хитрый делец Гендрик, пропавший фанатик Игорь Егоров, Тарас со своей преступной любовью, напуганный Либерман... Кто враг? Или этот враг — она сама?

Крестовская поспешила покинуть помещение секретного архива, прекрасно понимая, что вернется сюда еще не раз.

Обдумывая все прочитанное, а также то, до чего додумалась сама, Зина медленно пошла по направлению к Приморскому бульвару. В этом районе города дорога плавно спускалась под уклон. Зина очень любила ту часть бульвара, к которой вела Торговая улица. Это была не парадная, не нарядная часть. Не та визитная карточка, причесанная картинка, которую принято показывать туристам. Здесь были совсем не благоустроенные склоны, да и аллеи выглядели не очень. Но именно здесь, в этой нижней части бульвара, лучше всего просматривалось море. Здесь был удивительный морской воздух. Он насыщал легкие не отходами портового мазута, смазочных масел стоящих в порту кораблей. Здесь водная гладь и тишина представали во всей красе.

И можно было кутаться в этот вид открытого моря, как в драгоценную шаль, не боясь, что оно порвется на плечах или стеснит грудь. Здесь была удивительная свобода побыть в одиночестве, и Зина больше всего на свете любила это место.

Здесь можно было думать в тишине, не боясь, что кто-то каким-то звуком или шумом прервет твои мысли или нарушит покой.

Крестовская опустилась на скамейку под большим, раскидистым каштаном. На деревьях еще не было листьев, и голые ветви смотрелись довольно уныло, навевая тоску. Земля была совсем влажной. Только сошел снег, и почва еще не успела просохнуть под лучами теплого весеннего солнца. оттого в воздухе все время стояла не проходящая сырость, и казалось, что ноздри постоянно забиты водой.

В этом влажном воздухе холодной одесской весны очень плохо проходили простудные заболевания. И люди, не привыкшие к влажному морскому климату, именно сырой весной больше всего мучились от простуды. Однако Зина, родившаяся в этих краях и всю жизнь проведшая здесь, воспринимала сырость и влагу всего лишь как данность, не обращая на это никакого внимания. И теперь мокрая, сырая погода не мешал ей обдумывать все то, что больше не оставляло покоя в ее душе.

Было очевидно, что СССР готовится к большому вторжению в Бессарабию, и произойдет это довольно скоро. Возможно, через месяц или два. Все силы одесского аппарата НКВД были сняты с поисков бесконечных врагов народа и направлены на дестабилизацию обстановки в приграничных селах. И это была самая важная работа разведки — тыловая работа изнутри.

Зина вдруг задумалась: интересно, а какая концентрация в Одессе войск, и сколько войск сосредоточено на границе с Бессарабией? Ведь если начнется вторжение, то войска выступят непосредственно из Одессы. Более того — все это будет делаться при участии местного военного гарнизона.

Интересно, что думает глава Одесского военного округа обо всем этом? Впрочем, сомнений нет — он в курсе готовящейся операции и принимает в ней участие так же, как и все остальные силы.

Теперь Зина понимала, почему Бершадов был окончательно и бесповоротно переведен сюда, в Одессу. Потому, что человек с таким скользким, опасным и изворотливым умом при подготовке подобной операции будет просто незаменим.

Крестовская мало смыслила в разведке, но даже она понимала, что диверсионная, подрывная работа среди местного населения для полной дестабилизации в регионе — это самая тяжелая работа. Это очень непросто сделать. Необходимо внедрить своих агентов в среду местных жителей, сделать так, чтобы им поверили. Найти и указать на врагов. Именно в таком деле и был незаменим Бершадов. Его ум мог найти самые окольные пути в дебрях любого человеческого разума, приводящие к успеху.

Зина вдруг подумала, что ум Бершадова чем-то похож на змею — такой же изворотливый, скользкий и опасный. Не имеет никаких человеческих привязанностей, ни к кому не испытывает чувства доброты или привязанности. И в самый неподходящий момент готов нанести смертельный удар, противоядия от которого не существует. Зина прекрасно знала, как жалят укусы Бершадова. Ей подумалось, что такой человек является идеальным продуктом советской системы. Более того — он просто незаменим.

У него нет жалости и теплоты ни к своим, ни к чужим. Ради идеи он готов пожертвовать сотнями человеческих жизней, причем и своей. Он готов работать как автомат, выдумывая все новые и новые ходы, до тех пор, пока цель не будет достигнута и поражена.

Очевидно, он мучительно пережил провал операции «Лугару» и теперь решил внедрить нечто подобное, но с более эффективным результатом. Смешно было думать, что этот человек когда-то отступится от своей цели. В собственной жестокости его разум не знал покоя, и Зине все время казалось, что он разрушает не только окружающих, но и себя.

Ей было страшно интересно — что так сформировало в нем эту безжалостность, так разрушило его душу, что превратило в тот самый продукт, без которого система уже не могла обойтись?

А еще ей было просто страшно, когда она представляла, в какие дебри может завести его эта мстительность, эта фанатичная жажда победы, ради которой он готовил множество трупов, в том числе — свой и ее. Страшно думать о плане Бершадова. Но почему-то она не сомневалась ни секунды, что в этот раз он добьется успеха и цель будет достигнута. И с советской страной у него была одна цель.

И ради этой цели плелись все эти змеиные интриги, и концентрировались войска на границе, чтобы в любой момент начать секретную, необъявленную войну, в которой не будет ни победителей, ни побежденных. Зине подумалось: а кто вообще сказал, что в войне бывают победители, если на руках обеих сторон всегда остается пролитая кровь?

Она вспомнила, материалы, которые читала. Это были в основном вырезки, переводы из румынских газет. И тем не менее она поняла, что в Румынии испытывали тревогу. Во всех газетах были такие тревожные статьи, хотя на высоком уровне все это пытались скрыть. А вот советские газеты о Бессарабии вообще не писали.

Они вообще писали все, что угодно, но только не правду. И даже жители этих районов не знали, что происходит совсем близко от Одессы, что именно здесь, в этом регионе, готовится к своему началу война. Люди занимались своими мирными делами, ходили на работу и ничего не слышали о том, что на границе скапливаются войска. И о секретной операции НКВД, в которой важную роль играют змеи, они тоже ничего не знали.

От этого вопиющего лицемерия Зина содрогнулась: ложь, везде ложь, почему? А что будет, если сказать правду? Паника, страх, ненависть к тем, кто пытается развязать ненужную войну? Так, может, действительно не нужно об этом говорить?

Да, такая правда была смертельно опасна, это была мина замедленного действия. И она могла громыхнуть не на шутку. Именно ради сохранения такой тайны и существовали такие, как Бершадов, способные чужими жизнями это скрыть, как бы поместив в черный, непроницаемый ящик и навсегда выбросив от него ключи.

Крестовская очень долго и серьезно думала о том, что же делать дальше и как вести себя. Для нее самой было очевидно, что она должна докопаться до истины. Ведь покоя ей больше не будет, если она не узнает все. Что же остается дальше?

Узнать всю правду об этой операции. Найти человека, который играл в ней такую важную роль — Игоря Егорова. А дальше... Что будет дальше, она не задумывалась. Пока ей и этого было достаточно.

Теперь для Крестовской прояснялся четкий план действий: нужно обязательно снова сходить к Гендрику и заставить его сказать, куда собирался отправиться Игорь Егоров, в какой регион. Дальше — нужно любыми силами выбить из Гендрика то, что он знает о редких змеях. Ведь если Егоров знал о том, что в Одессу попала редкая ядовитая змея, то единственный, кому он мог продать яд, был Гендрик.

Он труслив, если под дулом пистолета заговорил один раз, то заговорит и второй. Значит, нужно снова идти в Шалашный переулок.

Немного успокоившись и поняв, что серьезно промерзла, Зина встала со скамейки и направилась домой. Весенняя сырость оказалась обманчивой. Крестовская чувствовала просветление в мыслях, однако холод во всем теле. Мороз пробирал ее до костей. Думая только о том, чтобы не заболеть, она быстро двинулась к дому.

До темноты было еще далеко, когда мужики поселка стали собираться на центральной улице. Говорили они негромко, сбиваясь в малочисленные группки по 2-3 человека. Кто-то держал в руке факел, обмотанный паклей, хорошо просмоленной настолько, что ее жесткие волокна казались абсолютно черными...

Однако факелов они пока не зажигали, ведь свет сумерек был достаточно ярок. Опустив вниз, мужики опирались на них, словно на деревянные дубины, при этом стараясь, чтобы концы пакли не волочились по земле.

Несколько раз мимо этого странного собрания молчащих мужиков с факелами проехал румынский конный офицер. Однако он ничего не сказал, лишь пару раз прогарцевал по центральной части дороги, потеснив тех, кто стоял поближе к домам.

— Посторонись! — крикнув и придержав лошадь, офицер остановился, едва не врезавшись в кучку этих самых мужиков, стоявших прислонившись к деревянной изгороди и опираясь на смоляные факелы. — Собираться не велено! По домам! — очень нетвердо на всякий случай скомандовал он. Было видно, что он враз потерял свой кураж, а заодно и свой бравый вид.

— Вот ты бы и шел домой, ваше благородие, — на ломаном румынском лениво ответил один из мужиков, весьма сурового вида бородач. — Дом твой где? Чего здесь забыл-то?

Остальные заухмылялись, однако все же расступились, пропуская офицера, который ну так хотел было вспылить, однако перепугался и ничего не сказал.

Однако этот странный инцидент все-таки насторожил его. И, прекратив гарцевать по центральной улице села, он благоразумно свернул в один из близлежащих проулков и галопом поскакал к участку сигуранцы, находящемуся неподалеку.

Начальник участка сидел в своем кабинете и был занят очень важным делом — он старательно потел, выводя витиеватые фразы на белой гербовой бумаге. Так как полицейский был не особо грамотным, то правописание давалось ему с трудом. Мало того, что приходилось обдумывать каждое слово, так еще и нужно было стараться, чтобы в официальном письме не получились кляксы. А хоть малейшая помарка — и пришлось бы все начинать сначала!

Дело в том, что начальник полиции писал очень важное письмо своему высокопоставленному родственнику в Бухарест. Он просил того похлопотать о его переводе, сделать так, чтобы его как можно скорей перевели из этого непонятного, страшного места, где он каждый раз, выходя из дома, не понимал, на каком свете окажется. Недоброжелательность местного населения, постоянные конфликты, большое количество оружия, непонятно как и откуда появлявшегося у крестьян, обнаглевшие контрабандисты, непосильные для крестьян налоги — все это было залогом того, что рано или поздно здесь вспыхнет вооруженный конфликт, который, превратившись в ураган, сметет все на своем пути. И рано или поздно все здесь запылает адским пламенем...

Начальник отдела местной сигуранцы очень хотел в тот момент оказаться как можно дальше от этого проклятого места. И даже был готов пожертвовать частью фамильных драгоценностей, чтобы родственник дал взятку и помог насчет перевода.

И вот как раз в тот самый патетический момент, когда он соображал, какую дать взятку за удачный исход своего дела, дверь распахнулась, и в кабинет ввалился офицер военного гарнизона, расположенного поблизости, в соседнем селе.

Полицейский машинально прикрыл письмо ладонью, затем перевернул его. Издавна полицейские недолюбливали военных, а те — полицейских. Но попадание в одни и те же скверные условия заставляли их соблюдать хоть какой-то нейтралитет. И если не дружить, то хотя бы мириться друг с другом.

— Там в центре села местные мужики собираются, — без предисловий начал офицер. — Я приехал вас предупредить.

— Ну и пусть собираются, — хмыкнул начальник отдела. — Они каждый день собираются. У меня агентов не хватит за всеми следить.

— Ну и чего они толпятся? И с каждым часов все больше и больше? — заметно занервничал офицер.

— А я почем знаю? Может, праздник у них какой-то? Вам-то что? — пожал плечами полицейский.

— Праздник?! — Было видно, что офицер изумлен. — Какой сейчас праздник?

— А я знаю? — издевательски ухмыльнулся начальник сигуранцы. — У этих каждый день праздник! Темный народ, что с них возьмешь?

— А то, что у них дубины вместо свечек, это как?

— Факелы! — хмыкнул начальник. — Это факелы. Здесь факелы зажигают по ночам.

— Вы издеваетесь?! — Офицер побагровел. — Эти люди вооружены!

— Чем, дубинами? — засмеялся полицейский искренне. — Да бросьте! Вам ли бояться толпы мужиков! — он выразительно покосился на два пистолета за поясом офицера.

— Вы не понимаете! Вам лучше попросить подкрепления! Эти люди явно что-то затевают. Все это не похоже на то, что они собираются отмечать какой-то религиозный праздник. Вы их видели? Это совсем не праздничные лица!

— Да вы просто не знаете их праздников! — фыркнул начальник сигуранцы. — Вы человек неопытный, не знаете наших обычаев. Ну сколько вы здесь? Ну а я, почитай, второй год. Люди эти темные, суеверные, безграмотные. И праздники у них такие же. Вот вы, например, слышали о том, что здесь была секта, в которой приносили жертвы змеям?

— Что? — опешил офицер. — В каком смысле?

— В таком! Да, самые настоящие человеческие жертвы! Иногда даже детей. Я так с ними воевал... Раскладывали в камышах алтари из камней и сжигали на них человеческие кости. И вот это был у них праздник. Так они задабривали змей, которые живут возле реки. Сколько за два года я посадил за такое... А вы говорите, не праздничные лица. Что взять от темных мужиков! Храбрее надо быть. Храбрее...

— Да поймите — никто не сомневается в ваших заслугах, — офицер покраснел от раздражения. — Наоборот, я очень уважаю вас и ваш опыт. Но и я тоже не вчера на свет родился. В боевых действиях участвовал. Говорю вам: эти люди затевают что-то недоброе! Послушайте, неужели я должен доложить в штаб о вашем бездействии?

— Но ведь и я могу доложить начальству о вашем вмешательстве в мои дела и о том, как на пьяную голову вы подчистую проигрались третьего дня в шинке! — громыхнул начальник сигуранцы. — Шинкарь мне много чего рассказал! Как вы штабными картами на пьяную голову торговать пытались! Вы что, этого хотите? Я — нет! И не надо нам ссориться. Ступайте своей дорогой, куда шли. А предупреждение ваше я принял к сведению.

— Да, вы человек опытный. И явно на своем месте, — поник офицер. — Да и информаторы ваши работают отлично, — усмехнулся горько. — Так, может, они доложили вам уже, откуда у крестьян оружие? У местных, которые никогда не держали в руках ничего опаснее вил?

— А вы это о чем? — нахмурился полицейский.

— Да весь поселок забит оружием! Местные мужики выменивают его в шинке на водку! Откуда оружие здесь? — наступал офицер.

— А, это... Контрабанда, — полицейский пожал плечами. — Этого я уж точно не смогу остановить. Здесь большая часть местных жителей этим занимается. Что вы хотите — Днестр. У нас есть директива свыше не обострять отношения с местным населением. Да вы наверняка слышали об этом. Так что как тут воздействовать, если с контрабанды живет каждый дом?

— А как вы сами думаете, для чего им оружие?

— На продажу или на обмен, что тут думать?

— А если я вам скажу, что это оружие для то-го, чтобы нас всех здесь перебить? — воскликнул офицер.

— Знаете что? — Полицейский всем своим грузным телом поднялся из-за стола, уперся в столешницу крепко сжатыми кулаками. — Поезжайте-ка вы к себе в часть да проспитесь! Хватит сеять панику такими разговорами! Не дай бог услышать может кто! Вы офицер или баба?

— Можете оскорблять меня сколько угодно, но посмотрите сюда! — Военный быстро подошел к окну и отдернул занавеску.

Начальник подошел и стал рядом. На улице перед полицейским участком начали собираться люди. Это были те самые жители поселка, которых раньше видел офицер. Теперь они переместились сюда.

— Я советую вам вызвать подмогу, пока не поздно, — сказал он взволнованно.

— Вы правы, — наконец согласился полицейский. Он подошел к столу, оторвал клочок бумаги и что-то на нем написал. — Передайте вашему командиру, пусть пришлет небольшой отряд. Теперь езжайте, — протянул офицеру.

Взяв записку, военный быстро вышел. Сквозь занавеску начальник сигуранцы увидел, что местные пропустили всадника, не препятствуя ему выехать из поселка.

Вернувшись к столу, позвонил в колокольчик. Вошел дежурный.

— Собрать всех. Вызвать с квартир, вооружить. Узнать, что происходит на улице.

— Уже узнали. Двое агентов. Они здесь в приемной, вас ждут.

— Позвать.

Но в кабинет к начальнику вошел только один.

— А второй где? — удивился он.

— Не знаю, — агент пожал плечами, — мы вместе сюда вошли. Потом он ушел.

— Что происходит на улице?

— Это местные волнуются из-за смерти священника. Говорят, вы его убили.

— Что за чушь! — вспыхнул начальник — Священник умер своей смертью, от разрыва сердца!

— Они говорят, что вы велели его убить — вы и военный комендант.

— А почему они здесь?

— Хотят, чтобы вы отдали им тело из мертвецкой для похорон. Хотят похоронить по своим обрядам на местном кладбище.

— Никто им ничего не отдаст! — воскликнул, не сдержавшись, начальник. — Тело будет доставлено для вскрытия в Констанцу или в Бухарест!

— Люди волнуются. Говорят, что если вы не хотите выдать тело, то значит, вы его и убили.

— Господи, что за чушь! — начальник весь затрясся. — За что мне наказание такое — толпа темных, необразованных мужиков со своими религиозными бреднями?! Что мне делать?

— Может, выйти, поговорить с ними? Они и утихнут, — произнеся это, агент отступил на шаг — от греха подальше. — Ну а мне идти надо... Кража там...

— Трусишь! — Начальник вперил в него гневный взгляд. — Понятно, куда приятель твой делся! Струсил! Твари вы трусливые! Сами кашу заварили, и как крысы с корабля — бежать!

— Мы его не убивали, — агент все продолжал пятиться.

— А кто его убивал? Я его убивал? Сам он умер, гад этакий, от сердечного приступа! Пить надо было меньше да по бабам шляться! Священник! Да я в жизни бы...

Но начальник полиции не успел договорить — с грохотом вылетели окна, разбитые камнями, пущенными с улицы. Острые осколки стекла заполнили все помещение, а следом за этим грохнули выстрелы.

А потом зажглись факелы, и показалось, что участок полиции окружен сплошным огненным кольцом. С каждой минутой людей вокруг полицейского участка становилось все больше и больше. Как бушующее, штормовое море, нарастал свирепый гул толпы.

Стемнело. Дрожащие огни поднимались над головами разъяренных людей, и в темноте были похожи на оскаленные зубы огнедышащего дракона. Тут и там раздавались гневные вопли:

— Душегубы! Губители! Убирайтесь прочь! Это наша земля! Человеческую душу сгубить что высморкаться, ироды окаянные!

Время от времени кто-то беспорядочно стрелял в окна полицейского участка. Полицейские забаррикадировались изнутри и пока не открывали стрельбу в ответ. Через время на пороге появился начальник местной сигуранцы. Прикрываясь дверью, он крикнул в толпу:

— Расходитесь! Разойтись немедленно! Иначе откроем огонь!

— Огонь он откроет, черт лысый! Провались ты пропадом... Как людей пытать, так силен... — орали в толпе.

Из толпы выстрелили в направлении двери. Начальник полиции успел спрятаться. В тот же момент по толпе в ответ раздался оружейный залп. Стреляли с первого этажа полицейского участка. Все пространство вокруг запахло порохом и копотью. Люди попадали на землю, из ран их хлестала кровь.

Над толпой вознесся крик. Несчастные вопили изо всех сил, пытаясь заглушить звук выстрелов. И вдруг раздалось отчетливое:

— Бросай гранаты! Жги сук! Сожжем их заживо!..

Миг — и чьи-то сильные руки заколотили дверь участка досками. В разбитые окна швырнули гранаты. Раздалось несколько взрывов подряд. Кто-то уже тащил бензин. Его начали лить прямо в разбитые окна, из которых и так валило пламя от взрывов гранат.

Двухэтажное здание полицейского участка вспыхнуло враз. К небу взметнулся огромный, ослепительный сноп желто-красного пламени, уничтожающего все на своем пути. Крыша рухнула в пылающую пропасть.

Жуткие людские крики возносились над толпой. Крики, дикие крики людей, которых в горящем здании сжигали заживо. Участок стал рушиться. Камни, стекла, деревянные перекрытия — казалось, из бездны преисподней на землю вырвался ад. Это страшное пламя бушевало с такой силой, что осветило даже окрестности поселка. Над всем ним стояло огненное марево адского жерла, поглотившего живых людей...

Когда отряд конных солдат въехал в поселок, здание еще тлело. Солдаты вихрем промчались по улицам, забегали в дома, но поселок опустел. Большинство домов оказались покинутыми. Где-то оставались лишь немощные старики.

С первого же взгляда было ясно, что в пылающем жерле полицейского участка не выжил никто. Сгорели все, начиная от начальника, так и не получившего долгожданного перевода, до последнего дежурного. Полицейский участок пылал три дня. Потушить с трудом удалось на четвертый. Это было началом вооруженных волнений по всей Бессарабии.

Зина специально выбрала ранний час для визита. Она очень надеясь, что к семи утра Гендрик не успеет никуда исчезнуть. Она смутно представляла себе график работы собирателя змей, пусть даже самоучки, но почему-то догадывалась, что в это время он будет на месте.

В Шалашном переулке было непривычно тихо. И даже отвратительный запах гниющих овощей чувствовался чуть меньше. Тут и там валялись бродяги, еще не протрезвевшие с ночи. Но они были не опасны, на них не стоило обращать никакого внимания. Кабачок с разговорчивой цыганкой был закрыт. Окна вровень с землей наглухо запечатали плотные деревянные ставни. Однако закрыли его недавно — под порогом в грязной луже ворочался очередной пьяница, для удобства подложивший под лохматую голову кочан гнилой капусты.

Зина быстро шла к концу переулка. Незаряженный пистолет, как всегда, лежал в сумке. Но почему-то она не возлагала на него особых надежд. Окна нужного дома были темны. А на фоне раннего утра зловеще смотрелся разрушенный провал второго этажа — почерневшие камни, выбитые из стены, напоминали гнилые зубы во рту древней злобной старухи. В этой картине было что-то зловещее — настолько, что против воли тело Зины охватила ледяная дрожь. И ей было понятно, почему большинство людей предпочитает держаться подальше от этого места.

К немалому удивлению Крестовской, дверь в подвал была открыта. А за ней она увидела открытую дверь лаборатории Гендрика. Зина остановилась, не зная, как поступить. А если змеи на полу? Все внутри нее содрогалось при мысли об опасности, которой она подвергла себя в прошлый раз. Ей было бесконечно страшно. Однако выхода не было.

Зина толкнула приоткрытую дверь подвала, решительно шагнула вперед и... застыла на месте. Несмотря на отсутствие белого электрического света, так поразившего ее в первый раз, внутри было достаточно светло. Вполне можно было разглядеть все при дневном свете, и разглядеть отчетливо.

Лаборатория была пуста. Абсолютно. В ней не было ничего — ни стола посередине, ни штор, загораживающих ящики со змеями. Не было и самих змей. Были сняты все крепления, удерживающие ящики вертикально, и теперь на голых стенах отчетливо виднелись пустые места, где раньше были штыри и гвозди, на которых держались полки.

Гендрик исчез. Пораженная этим неприятным сюрпризом, Зина неподвижно стояла, не зная, что же ей делать. Прошло всего несколько дней, а чтобы перевести такое количество того, что находилось в этой лаборатории, потребовалось бы немало времени. Значит, разговаривая с ней, Гендрик уже готовился к отъезду. Или причиной его бегства и стало появление Крестовской в лаборатории?

Вдруг она увидела еще одну дверь, которую не заметила в первый раз из-за ящиков. Возможно, за ней находятся жилые комнаты? Зина решительно направилась туда. Однако в этот раз ей не повезло — дверь оказалась заперта. Но для Крестовской это не представляло проблемы: в ход пошла отмычка, и очень скоро щелкнул замок. Первое, что почувствовала Зина, это был ужасающий запах. В комнате не было окон, Зина, переступив порог, ничего не увидела. Пошарив по стенке, она нащупала выключатель. Под потолком вспыхнула яркая лампочка, висящая на обсиженном мухами электрическом проводе.

Комната действительно была жилой — с убогой, почти спартанской обстановкой. Стол возле стены с двумя табуретками. На столе на газете — пустые бутылки и объедки. У стены — платяной шкаф с поломанной дверцей. Железная кровать. На кровати — грязный матрас. А на матрасе... — Гендрик. С первого же взгляда Зина поняла, что он мертв.

Преодолевая отвращение, Крестовская подошла к трупу. Гендрик умер не от укуса змеи и не от естественных причин — он был застрелен. Ему выстрелили в голову — посреди лба виднелось достаточно широкое пулевое отверстие, из которого вытекло совсем немного крови на матрас. Застыв и затвердев, она превратилась в черную корку.

Судя по положению тела и по пулевому отверстию, выстрел был один. Смерть наступила мгновенно. Похоже, убитый был застигнут врасплох. Возможно, он спал в тот момент, когда кто-то подошел и выстрелил ему в голову.

На эту мысль наталкивала одежда и положение трупа. На Гендрике были брюки и простая белая майка. Его ботинки с носками, вложенными внутрь, стояли у кровати. Толстый свитер из грубой шерсти лежал на табуретке. Похоже, он действительно спал, когда сюда проник убийца.

Зина принялась осматривать комнату. В платяном шкафу оказались только носильные вещи, и их было не очень много. Там же в коробке из-под обуви, она обнаружила пистолет вальтер, коробку патронов к нему, коробку с ампулами из-под морфия — их было 8 из 10 — и бумажные деньги, около 200 советских рублей, сумма достаточно небольшая. Больше ничего интересного в шкафу не было.

Ясно, что для убийцы не представляли никакой ценности эти криминальные сокровища убитого серпентолога. То, что Гендрик сидел на морфии, Зина подозревала давно. С такой работой — как могло быть иначе? Теперь, когда он был мертв, следы от уколов отчетливо были видны на его руках, представляя собой россыпь черно-фиолетовых точек на желтой восковой коже.

Судя по состоянию трупа и запаху, Гендрик был убит где-то сутки назад. Зина могла сказать с точностью, что он мертв как минимум 24 часа. Максимум — часов 30. Значит, убили его в ночь на утро 23 марта. Возможно, тогда и вывезли змей. Теперь Крестовская понимала, что змей вывозил не Гендрик. Очевидно, что это сделал убийца. Возможно, даже смерть Гендрика была связана с этим.

Размышляя над трупом, Зина вдруг увидела, как что-то блеснуло на полу. Присмотревшись, она поняла, что это то ли серебряная пряжка, то ли пуговица. А может, и мелкая монета.

Не долго думая, Крестовская нагнулась. и в тот же самый момент на ее голову вдруг обрушился мощный удар. Перед глазами заплясали электрические искры, и она погрузилась в сплошную, не пропускающую ни воздуха, ни звуков темноту.

Очнулась Зина от холода. Она лежала на полу в комнате Гендрика, в которой по-прежнему горел яркий свет. Голова и лицо болели мучительно. Но несмотря на это, Крестовская все-таки нашла в себе силы встать.

Трупа на кровати не было. Исчез и матрас. Осталась просто голая кровать с продавленной металлической сеткой. На полу тоже ничего не было.

Сумка Зины валялась рядом. Она открыла ее — ничего не пропало, абсолютно ничего. В ней по-прежнему был и пистолет, и кошелек, и записная книжка — все оказалось на месте.

Машинально Зина достала и открыла пудреницу, посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Падая, она ударилась о ножку кровати, и теперь на ее лице всеми цветами радуги, прямо под правым глазом, переливался багрово-фиолетовый, вспухший синяк. Вся щека была расцарапана, кровь стекла на подбородок. Кроме того, на затылке Зина нащупала увесистую шишку. Это было место удара. Шишка была мягкой на ощупь, и болела просто невыносимо.

Наручные часики Зины показывали 10 часов вечера. Очевидно, она провела без сознания около 15 часов. В 10 вечера выходить в Шалашный переулок было смертельно опасно, даже с незаряженным пистолетом, и она решила в этом страшном месте дождаться утра.

Кое-как встала на ноги. Из комнаты виднелась еще одна дверь — в туалет, который Зина не успела осмотреть. Там был разбитый унитаз, раковина и шкафчик, в котором она обнаружила аптечку. В ней было все необходимое — перекись водорода, йод, пластырь, бинт, пирамидон.

Крестовская как могла обработала лицо и выпила три таблетки пирамидона. Голову чуть отпустило. Прошла к входной двери, заперла ее изнутри на засов. Обнаружив в шкафу толстое одеяло из верблюжьей шерсти, расстелила его на полу и решила переждать ночь. По всей видимости, ее не планировали убить, кто-то просто хотел забрать тело. А значит, второго нападения не будет. Еще раз рассудив, что находиться здесь безопаснее, чем в одиночку идти по ночному Шалашному переулку, Зина легла на одеяло. Голова снова вспыхнула болью. Не обращая внимания на боль, Крестовская попыталась взять себя в руки и закрыла глаза.

Сначала Зина не поняла, который сейчас час и где она находится, когда грохот, громовой звук разорвал, растревожил уже охватившую ее тишину и наполнил сонную душу леденящим кровь ужасом. Она лежала на одеяле и, укутавшись какой-то тряпкой, тоже найденной в шкафу, уже погрузилась в осклизлое марево сна, вязкого, как тина в камышах, запах которой все не мог выветрится отсюда.

Голова ее болела неимоверно, а лицо жгло огнем. Зине хотелось плакать. Лежа в этой дыре, на грязном одеяле, на полу, она чувствовала неимоверное одиночество, словно была одна во всем мире. А может, так оно и было на самом деле?

Это была ее судьба. Она шла по своему пути, и оставалось принять его полностью. Другого она не хотела. И стоило ей осознать это, как она почувствовала, что даже одиночество уже давит не так страшно.

Постепенно ее сморил сон. Она скользила в каком-то лабиринте, по щиколотку в холодной воде, заблудившись в незнакомом пространстве. Оно ничего не понимала, но знала, что должна идти. И шла, стараясь не смотреть по сторонам.

Зина так и не поняла, куда дошла, когда раздался этот жуткий грохот. Она подскочила, обливаясь ледяным потом, и в первые секунды не смогла понять, где находится и что произошло.

Грохот усилился. Наконец она поняла, что кто-то барабанит кулаком в железную дверь подвала. К счастью, еще до сна Зина сообразила запереть ее на ключ.

— Эй, ты! А ну открывай! Гендрик! Давай выпьем! Шо ты под полом сидишь, как сука конченая? Посмотри, шо я мириться принес!

Наручные часики показывали 3 часа ночи. Вернее, семь минут четвертого. Какой-то пьяный мужик колотит в дверь кулаком. Что делать? Признаваться и впускать или проигнорировать? Зина открыла сумку, достала пистолет. А если это убийца вернулся на место своего преступления? Нет, это было исключено. Но Зина прекрасно помнила, что пистолет не заряжен. Стоило ли ей рисковать?

Она сняла туфли и босиком прокралась в большую комнату, где когда-то находились змеи. К счастью, свет там не горел. Крестовская старалась двигаться как можно бесшумней. Ей было жутко ступать ногами без обуви по полу, где когда-то ползали ядовитые гады. А вдруг где-то осталась хоть одна змея? Поразмыслив, Зина отбросила от себя эту мысль. Если уж забрали всех, вряд ли хоть одну оставили. Змеи — это деньги. Значит, этого можно не бояться.

Тихонько прокравшись к двери, она обнаружила небольшую щелку, сквозь которую можно было посмотреть наружу. За дверью стоял мужичок, потрясая над головой литровой бутылкой водки. Судя по тому, как шатало его из стороны в сторону, он был изрядно пьян.

— Гендрик! Выходи! Я мириться. Давай выпьем! Шо ты забился под половицу, как вошь! Смотри, шо у меня есть!

Очевидно, водка представлялась для него большой роскошью. Вполне возможно, что в переулке возле Привоза все так и было — здесь пили дешевый самогон, который сами и гнали из паленого, некачественного спирта. Оттого и смертность в подобных переулках была просто неимоверной.

— Мы ж с тобой так давно не виделись! Я ж только приехал! Шо, не хочешь старому другу открыть?

В мужичонке не было ничего опасного или интересного, а последняя фраза объяснила все. Зина решила дверь не открывать. Раз он давно не видел Гендрика и только приехал откуда-то, смысла с ним разговаривать не было. Он явно не знал, что произошло с Гендриком. Знал бы — не приперся бы сюда. Смысла вести беседу с привозным пьянчужкой Зина не видела. Ничего заслуживающего внимания сообщить он не мог.

— Гендрик! Да ты шо? — Мужичок еще несколько раз бухнул кулаком, потом грязно выругался, потоптался на месте и наконец пошел прочь, трогательно прижимая бутылку к груди.

Наступила долгожданная тишина. Крестовскую все еще трусило от нервного напряжения. Так бывает, когда будят посреди сна каким-то громким звуком. К тому же эта обстановка мертвецкой действовала ей на нервы. Несмотря на то что труп убрали, здесь все еще тяжело пахло, и Зина с трудом могла это переносить.

Вспомнив, что в шкафчике возле умывальника, там, где были лекарства, она видела почти полную бутылку коньяка, Крестовская вернулась туда, достала бутылку, стакан и вернулась обратно в комнату. Ее совершенно не пугало и не волновало то, что она находится в месте, где недавно был труп — опыт работы в морге давал себя знать. И то, что здесь произошло уголовное преступление, и что она уже успела наследить своими пальцами везде, где только возможно, ее тоже не слишком волновало. По большому счету, Зине было на это плевать: она и не сомневалась, что никто не будет расследовать убийство Гендрика, давать этому делу официальный ход. Здесь вообще все было просто: нет трупа — нет убийства.

А где труп?

Зина залпом выпила коньяк и почувствовала, как ее отпускает нервная дрожь. Стало немного легче, прошло обледенение во всем теле. И она стала думать... О том, что теперь ей делать.

Подогнув под себя ноги и укрыв их одеялом, Крестовская маленькими глотками пила коньяк и думала о том, что убийца, судя по всему, пришел к Гендрику точно с такой же целью, как и она. Скорей всего, он хотел скрыть информацию о местопребывании Игоря Егорова. А местопребывание можно было легко вычислить по месту его последней экспедиции. Гендрик не мог не знать пункта назначения, куда отправился Егоров. Гендрик платил ему деньги, и Егоров обговаривал с ним змей, которых собирался ловить. А раз так, то все сходится — Гендрик знал, куда уехал Егоров. Возможно, убийца пришел к нему, именно это узнать, а не из-за змей.

Зина пила коньяк медленно, маленькими глотками, чувствуя, как растет, расползается тепло в ее теле, и больше не леденеет кровь. Хорошо, что Гендрик был морфинистом, а не алкоголиком, и у него сохранился хороший коньяк.

По опыту Крестовская знала, что предпочитающие наркотики люди пьют очень мало и редко, ну или вообще не пьют. И наоборот — люди, которые пьют много и могут выпить большое количество алкоголя, не употребляют наркотики. Впрочем, убивают себя и те, и другие. Но наркотики всегда вызывали у Зины страшное отвращение. Она предпочитала алкоголь.

Итак, первое, что она сделает завтра же утром, как только приведет себя в порядок, — пойдет к Бершадову. Он должен знать, что произошло, что идет охота за Игорем Егоровым. И те, кто за ним охотится, не остановятся ни перед чем. Примером тому может быть Гендрик.

Отбросив мысли о работе, Зина стала думать о себе: ее смущало возвращение домой в таком виде. Она, конечно, очень надеялась, что Виктор будет на работе, потому как вступать с ним в выяснение отношений не имела никаких сил. Все, чего ей хотелось — просто выпить таблетки и оказаться в родной постели. Она отнесла коньяк обратно в шкафчик и снова легла на одеяло. В этот раз ей удалось заснуть достаточно быстро и главное — без сновидений.

Зина проснулась от того, что у нее затекли ноги. На часах было уже семь утра. Пора было уходить. В засиженном мухами осколками зеркала Зина увидела свое лицо, покрытое самыми разными красками — начиная от ядовитой-желтой и заканчивая ослепительным багрянцем с фиолетовым оттенком. Выглядело оно так страшно, что напоминало маску какого-то злого божества. Зина даже застонала в отчаянии. Но делать было нечего, нужно было идти. Умывшись холодной водой, она потушила свет, открыла входную дверь и тихонько выскользнула на улицу.

И почти сразу же натолкнулась в переулке на вчерашнего шумного ночного визитера — любителя выпить. Он спал на ступеньках соседнего дома, уютно пристроив под голову ботинки. Рядом валялась пустая бутылка из-под водки. Услышав шаги Зины — каблуки ее туфель громко стучали по асфальту, — мужичок нервно шевельнулся, приоткрыл глаз и уставился на нее. Затем, что-то пробормотав, сплюнул и перевернулся на другой бок. Было видно, что он принял ее за свою. Похоже, даже у этого ханыжки, последнего бродяги, спавшего на улице, Крестовская вызывала отвращение.

Больше никаких приключений на ее пути не было. Зина благополучно добралась до дома, отперла дверь ключом, прошла длинный коридор. Открыть дверь своей комнаты она не успела — та прямо перед ней распахнулась. На пороге стоял Виктор.

Он был в белой майке. Полотенце, как всегда, висело на его плечах — Барг шел умываться. При виде Зины глаза его расширились, он побледнел, отступил на несколько шагов назад и буквально простонал:

— О боже...

То, чего Зина так боялась, произошло. Тяжело вздохнув, она ступила в комнату, прикрыла за собой дверь. Не в ее правилах было уклоняться от схватки. Но она чувствовала, что эта схватка будет не на жизнь, а на смерть.

— Ты.. ты... что... — Виктор словно забыл все слова. Лицо его стало белым, как его майка, создавая резкий контраст с показавшимся сейчас желтоватым полотенцем.

Не отвечая, Зина плюхнулась в кресло. Однако тут же встала, прошла к аптечке, нашла три таблетки аспирина и проглотила их без воды. У нее страшно раскалывалась голова.

— Ты... не ночевала дома. Тебя не было всю ночь. И в каком ты виде... — наконец смог заговорить Барг. Он скрестил руки на груди, полотенце упало на пол, но Виктор этого не заметил.

— На меня напали, — хриплым голосом произнесла Зина, — ударили по голове.

— Кто напал, собутыльники? — Барг скривился. — Да от тебя несет коньяком! Зина, ты же превратилась в законченную алкоголичку! В таком виде явиться домой...

— Не смей меня оскорблять! — Крестовская затряслась, она не могла вытерпеть такого. — Я ведь правду тебе говорю!

— И что, я должен поверить?! Ты не ночевала дома! Была неизвестно где, явилась пьяная, и с разбитым лицом!..

— Не преувеличивай, — горько усмехнулась Зина.

— Какой позор! Ты хоть видела себя в зеркале? Стыдоба какая! — от возмущения Виктор затрясся.

— Кончай причитать, как старуха! Тебя только мой внешний вид интересует? — Зина почувствовала подступающее к глазам багровое бешенство.

— Что ты несешь? Позор, какой позор... — Барг все не мог остановиться. — И это женщина... с высшим образованием... Женщина! Просто чудовищно!

— Заткнись! — рявкнула Зина. — Я была на задании! На меня напал убийца, а перед этим он хладнокровно застрелил человека! Меня он ударил по голове. Падая, я разбила лицо! Всю ночь провела в вонючем подвале, трясясь от ужаса, а ты встречаешь меня так?

— На задании? — с каким-то первобытным ужасом повторил Виктор.

От безысходности ситуации Зине хотелось кричать. В отчаянии она швырнула сумку на стол. Замочек открылся, и на стол вывалился... пистолет. Барг отпрянул так, словно увидел змею. С горькой иронией Зине подумалось, что точно так же трусливо прыгали в сторону гости, приходящие к Гендрику, после того, как узнавали, чем занимается хозяин.

Двигаясь как в полусне, Крестовская медленно встала, спокойно пошла к столу, взяла пистолет и спрятала обратно в сумку. Виктор не мог не заметить привычность этого страшного жеста.

— Ты... ты... — только и смог проговорить он.

— Ну да, я сказала тебе правду, — усталым голосом произнесла Зина, — я теперь официально работаю в следственных органах НКВД. Я уже подписала все документы. Это правда. Я давно хотела тебе сказать.

— Почему же не сказала? — Барг не смотрел ей в глаза.

— Собиралась, — пожала Крестовская плечами. — Но я знала, что ты воспримешь это очень плохо.

Я правда не хотела, чтобы ты так узнал. Мне жаль.

Не говоря ни слова, Виктор стал одеваться.

— Что ты делаешь? — Зина ощутила смутную тревогу. — Ты на работу собираешься, да?

Не отвечая, Барг достал из шкафа чемодан и принялся складывать в него свои вещи. Крестовская вдруг почувствовала такую панику, что ей стало больно дышать. Она бросилась к Виктору, схватила его за руки.

— Что ты делаешь? Мы можем поговорить? Витя!..

— Поздно, — Барг с силой оторвал ее руки от своих, — я ухожу.

— Куда?

— Я ухожу от тебя. Насовсем.

И, аккуратно отстранив Зину, снова принялся укладывать свои вещи. Крестовская прекрасно понимала, что все к этому идет, но боль, которую она испытала, была просто невыносимой. Слезы хлынули из ее глаз. И что это были за слезы! Они выжигали ее, как соляная кислота, и Зина чувствовала себя так, словно с нее заживо сдирают кожу. Именно в этот миг она поняла, что ее любовь к Баргу никуда не ушла. Почему же они оба вели себя так... неправильно? Почему же все это именно таким образом?

— Не делай этого! — рыдала она. Ей хотелось кинуться ему в ноги, любым способом остановить. — Не делай этого, ну пожалуйста! Мы все еще можем исправить! Нельзя же вот так разрушить все... Вот так...

— А нечего разрушать, — Виктор методично складывал вещи, не останавливаясь ни на секунду. — Нас больше нет. Все кончено. Мне кажется, ты так уже сказала однажды? Думаю, ты сказала правду.

— Нет! — Зина снова вцепилась ему в руки. — Я люблю тебя! Я очень сильно тебя люблю!

— Ты превратилась в чудовище, — он наконец взглянул на нее. — Я не хочу и не могу жить с такой, как ты.

Краем сознания, словно существующего отдельно от ее тела, Крестовская фиксировала любую странность, любую мелочь. Так вдруг она отметила, что Барг был абсолютно спокоен, словно вообще не испытывал никаких эмоций. И этот разговор, и то, что он уходит от нее, и то, что рушится их совместный мир, не причиняет ему боль. Словно он готовился к этому заранее и давно репетировал эту сцену.

— Но ведь ничего не изменилось, — рыдала в голос Зина, — я — прежняя. Я по-прежнему очень сильно тебя люблю.

— А я, по всей видимости, больше нет, — просто ответил Виктор. — Пора все это закончить. Я не вижу смысла сохранять то, чего не существует.

Прости.

Он с шумом захлопнул крышку чемодана. Затем аккуратно и безжизненно отстранил Зину. Не в силах удержаться на ногах, она рухнула на кровать. Из кармана пиджака Барг достал ключи и положил на стол. Обернулся к ней.

— Пожалуйста, не вздумай меня преследовать, искать, пытаться выяснять отношения. Я всего этого больше не выдержу. В этот раз все между нами закончено окончательно. Избавь меня от твоих пьяных истерик. Я больше никогда не захочу тебя видеть.

— Ты не можешь так поступить, — все повторяла Зина. От ужаса у нее стало даже меньше слез, — не можешь.

— Извини, но оставаться с тобой я не собираюсь. Я больше тебя не люблю. Прощай.

Подхватив чемодан, Виктор направился к выходу. Хлопнула дверь. Зина крикнула так, словно в нее выстрелили. Потом в комнате разлилась тишина. Было слышно, как тикают часы на стене да шелест веток за окном.

Крестовская с трудом забралась на кровать с ногами и натянула на себя теплое одеяло. У нее страшно болела голова, ныло лицо. От пережитого она испытывала какую-то странную тошноту, а все ее тело обмякло, словно из него вынули кости. Ей было мучительно плохо. Но самым страшным оказалось другое.

Ей все казалось, что вот сейчас щелкнет замок двери, руки Виктора обнимут ее, накинут шаль ей на плечи... Руки, согревающие таким родным, самым счастливым на свете теплом... Зина тихонько стонала, как раненый зверь, вгрызаясь зубами в подушку, испытывая чувство такой вселенской опустошенности, словно весь мир за окном превратился в выжженную пустыню, покрытую черным пеплом. Все, что ей оставалось, только закрыть глаза и провалиться в черное, похожее на настоящую смерть, забытье...

Когда она открыла глаза, уже начинало темнеть. Весь день Зина провела в этом странном полусне, больше похожем на потерю сознания. А может, она уже умерла, но только еще не знает об этом?

Из страшного забытья ее вырвал звонок в дверь. Звонили три раза, значит, к ней. Крестовская подскочила на кровати. Виктор! Ну конечно же он вернулся! Она знала, чувствовала, что он не сможет вот так уйти!

Зина заметалась по комнате, включила яркий свет, набросила на плечи теплую шаль. Бросилась по коридору к входу...

— Виктор!.. — распахнула дверь.

На пороге стоял Григорий Бершадов. Он был в штатском. Увидев его, Крестовская вся обмерла и прислонилась к стене, чтобы не упасть.

— Так и будем стоять в коридоре? — сказал он, и Зина поплелась к комнате, испытывая невероятное отчаяние, которое убивает — тогда, когда умирает последняя надежда.

Бершадов тщательно закрыл дверь в ее комнату, повернул Крестовскую лицом к люстре, внимательно осмотрел синяк на лице.

— Завтра принесу мазь, — спокойно сказал. — Говори.

— Гендрик. Тот, кому Егоров продавал змей. Убит, — сухо, по-деловому, начала Зина. — Я своими глазами видела его труп. Меня ударили по голове. Тело выкрали. Змеи исчезли. По следу Егорова идут.

— Как был убит? — нахмурился Бершадов.

— Пулей в голову. Его убил профессионал.

— Поясни, — продолжал хмуриться Бершадов.

— Его убил человек, который очень хорошо умеет стрелять. Он попал в голову с достаточно большого расстояния, с порога комнаты. Это была одна пуля. Смерть была мгновенной. Тело мне удалось осмотреть. До того, как...

— Это плохо, — лицо Бершадова стало мрачнее тучи. — Я догадывался, что может произойти что-либо подобное. Но действительность превзошла все мои опасения.

В его тоне было что-то такое необычное, что Зина моментально насторожилась. Бершадов встал и подошел к окну.

— Операция находится на грани провала, — произнес он. Крестовская не видела выражения его глаз, но по его тону поняла, что он в отчаянии.

— Что это значит? — Зина сконцентрировалась, стараясь думать только о деле, и с громадным удивлением вдруг почувствовала, что все плохие, печальные мысли пропали, исчезли.

— Убит отец Григорий. Александр Кароян.

Зина ахнула. Сказать, что подобное известие стало для нее громом среди ясного неба, было бы неправдой — она предчувствовала нечто подобное. Но все равно, когда реальность оправдала эти страшные ожидания, Крестовская почувствовала страх и растерянность. Она прекрасно понимала важность отца Григория в расчетах Бершадова и видела, что неведомый и страшный противник нанес ему сокрушительный удар.

— Как? Что произошло? — Она села в кресло.

— Причины смерти не понятны. Завтра тело его будет в Одессе. Я хочу, чтобы ты произвела вскрытие.

— Он умер от змеиного яда? — спросила Зина наугад.

— Я не знаю. На его теле нет следов укусов или инъекций. Мне доложили, что внешне смерть выглядит словно от абсолютно естественных причин. Он проводил служение. Все было как обычно.

— Служение со змеями? — перебила Крестовская.

— Да, — Бершадов остро взглянул на нее. — Что ты знаешь об этом?

— Я догадываюсь, как он умер. — Зина спокойно встретила его раздраженный взгляд. — В коробку с гадюками, которых он обычно использовал для своих служений, кто-то подложил очень ядовитую змею. Она его укусила.

— Возможно. Но тогда он умер бы сразу, мгновенно.

— Нет, — Крестовская покачала головой, — через полчаса. Яд действует не сразу. Если это та змея, о которой я думаю. Где он умер?

— У себя в доме. После служения он вернулся к себе. По словам женщины, которая вела у него домашнее хозяйство, выглядел очень плохо. Она предложила приготовить ужин. Он отказался, сказал, что не голоден. Было видно, что он чувствует себя плохо.

— Яд начал действовать, — нахмурилась Зина.

— Утром его обнаружили в постели без признаков насильственной смерти, — сказал Бершадов, — а в селе мгновенно начались волнения.

— Это почему? — удивилась Крестовская.

— Сожгли полицейский участок вместе со всеми агентами сигуранцы. Поработали мои люди, — жестко усмехнулся Бершадов, — распустили слухи, что его убили румыны. Волнения выгодны нам, но... Они не компенсируют утраты отца Григория.

— Кто его убил на самом деле? — вздохнула Зина. — Румыны?

— Скорей всего. Сейчас они чувствуют, что запахло жареным. Ситуация становится совсем плохой, накаляется со страшной силой. Они, очевидно, пошли ва-банк. Отец Григорий был важной фигурой, учитывая его влияние на людей.

— Костяк операции, — дополнила его Крестовская.

— Именно. Он был нашим голосом среди местных жителей. В общем, потеря его ужасна, — тяжело вздохнул Бершадов.

Зина еще не видела его таким расстроенным. На этом фоне ее собственные горести словно отступали прочь.

— Но это еще не все плохие новости, — Бершадов отошел от окна, сел к столу и быстро забарабанил по поверхности пальцами — была у него такая неприятная привычка. — В плавнях Днестра без вести пропал мой лучший агент. Он должен был получить новую партию оружия и раздать его для подготовки восстания местным жителям. Он успел забрать оружие из тайника, даже принес его к себе домой. А потом — бесследно исчез.

— Совсем бесследно? — Крестовская мгновенно вспомнила рассказ своей бывшей студентки.

— С концами, — мрачно подтвердил Бершадов, — ни трупа, ничего. Завтра я очень надеюсь увидеть его проводника.

— В каком смысле? — не поняла она.

— У него был проводник, который отвечал за дорогу к тайнику, — пояснил Григорий, — местный парень. Я дал задание своим людям схватить его и доставить в Одессу, чтобы я смог его допросить. Он мне расскажет все, что видел.

— А если он ничего не видел? — спросила Зина.

— Это невозможно. Они вместе были у тайника. И вместе несли оружие к дому. А потом мой человек исчез. Так что проводник явно все видел. Он должен знать, что произошло.

— Разве можно так легко привезти человека из-за границы, незаконно перейти румынскую границу? — усомнилась Крестовская.

— За деньги можно абсолютно все, — вскочив со стула, Бершадов принялся нервно расхаживать по комнате. Зина снова подумала, что не помнит, чтобы когда-то видела его в таком состоянии. Для нее это было удивительно! Выходит, Бершадов тоже человек?

— Два агента! Два моих самых лучших агента! — Григорий бегал по комнате, сжав кулаки. — Они прошли обучение, были готовы к диверсиям! Я так долго разрабатывал эту диверсионную группу! Они были моей заслугой! И вот так...

— Румыны перешли в наступление? — вздохнула Зина.

— Нет! — остановившись, Бершадов стукнул кулаком по столу. — Я же все просчитал! Я следил за их агентами! Все же работало, как часы! И что произошло?

Крестовской очень хотелось помочь ему, но она не представляла как.

— Кстати, можешь покормить меня ужином, — Бершадов вдруг повернулся к ней. — Я уже вторые сутки ничего не ем. Да и тебе это не помешает. Особо ничего не выдумывай. В еде я неприхотлив.

Если бы кто-то сказал Зине еще месяц назад, что она будет сидеть за одним столом с Григорий Бершадовым, человеком, внушавшим ей какой-то благоговейный ужас, то, скорей всего, она бы просто рассмеялась. Однако часы судьбы изменили ход своих стрелок в полностью противоположную сторону.

Когда Бершадов заговорил о еде, Крестовская растерялась. Щекотливость вопроса заключалась в том, что еды в доме не было. Совсем. Вот уже несколько дней Зина перебивалась какими-то булками с чаем. Чем питался Виктор, она вообще никакого представления не имела.

Когда в то роковое утро, перед нападением, Крестовская решила отправиться к Гендрику, чтобы узнать место экспедиции Егорова, в доме закончился последний хлеб. На обратном пути она собиралась заскочить в булочную и купить что-нибудь на ужин, но в тот день в булочную Зина так и не попала. И после того, что произошло дальше, из ее головы просто исчезли все мысли о еде. Еда стала последним, о чем думала бы она — если, конечно, стала бы задумываться.

От Бершадова, разумеется, не укрылась ее растерянность. Крестовская просто поражалась, как он умеет читать ее мысли — ни один человек в мире не улавливал ее душевное состояние с такой чуткостью.

— Что в этот раз не так? — нахмурился Григорий, но не со злобой, а скорее, с интересом.

— Дело в том, что... Есть нечего. Нет у меня еды. Совсем. Я... не успела ничего достать. Из-за нападения, — промямлила Зина, подумав о том, что обязательно бы покраснела, если бы умела.

Но очередной пошлой банальности типа «ну ты и хозяйка, от такой женщины бы любой мужик сбежал» и прочей гадости не последовало. Это Крестовскую немного удивило.

— Ничего страшного, — улыбнулся Бершадов, прекратив хмуриться. — Этот вопрос мы исправим. Ты пока чайник поставь.

— Паршивая я хозяйка, — выдохнула Зина.

— Просто ты рождена для другого, — спокойно ответил Бершадов. — Отварить картошку любой дурак может. К чему тут ум?

Она просто потеряла дар речи от удивления, этот человек шокировал ее полностью! Он даже не произнес сакраментальной фразы «Так жить нельзя».

— Я сейчас приду, — просто сказал он. — Через полчаса вернусь.

Зина поплелась ставить чайник, по дороге на кухню впервые подумав о том, что за все это время даже не подумала о Викторе и об их мучительном разрыве. Но поражало ее другое.

Разумеется, Бершадов уже знал, что она рассталась с Баргом. Не мог не знать. Наверняка за ее домом постоянно следили его люди. И ему доложили, что Виктор ушел от нее с вещами. Однако Бершадов ни единым словом не упомянул об этом! Ни ехидства, ни сожаления — абсолютно ничего. И в голову Зины закралась очень странная мысль.

А что, если он появился у нее не случайно? А что, если он специально пришел этим вечером, зная о разрыве с Баргом, чтобы ее поддержать? Собрался даже накормить ужином. Абсолютно не свойственное ему поведение. Что вообще за человек Григорий Бершадов? Зине никогда бы не пришло в голову, что он способен на такое. Сбитая с толку, Крестовская решила вообще не думать об этом, пусть все идет, как идет. Очевидно, жизнь снова готовила ее к какому-то повороту самыми неожиданными событиями.

Час спустя Зина и Бершадов сидели за вкусным ужином и болтали. Григорий откуда-то принес картошку, любительскую колбасу, хлеб, капусту и соленые огурцы. Они почистили картошку, затем Крестовская отварила ее. Сделали бутерброды с колбасой. Зине казалось, что она вкуснее не ела ничего в своей жизни! От вареной картошки поднимался самый аппетитный на свете пар, а колбаса буквально таяла во рту.

Это был самый замечательный ужин в ее жизни. И она не променяла бы его ни на какие самые изысканные лакомства — настолько хорошо и тепло было ей сидеть вот так, спокойно обсуждать абсолютно нейтральные темы, говорить о пустяках.

Бершадов оказался интересным, остроумным собеседником, глубоко знающим человеческую натуру и умеющим тонко чувствовать. Его суждения о жизни поражали остротой и глубиной. Чем-то его мысли были схожи с мыслями самой Зины, и она поразилась тому факту, что они неуловимо похожи. Это было достаточно удивительно для нее. Бершадова отличала также смелость и широта суждений, он мыслил не так стандартно и узко, как Виктор, взгляды его на жизнь были необычны... Эта беседа стала для Зины истинным наслаждением, такого удовольствия она не получала уже очень давно.

Однако, когда с ужином было покончено, за чаем Бершадов вновь стал серьезным.

— Вскрытие будем проводить ночью, — сказал он, — извини, что к еде.

— Ничего страшного, — Зину действительно не волновали такие вещи, — я привыкла. А ночью — даже лучше. В морге будет не много людей.

— И Кобылянского тоже не будет, — подчеркнул Бершадов. — Чем меньше будет в курсе, тем лучше.

— А он не обидится? — по-детски спросила Зина.

— Он знает. Поэтому все поймет, — спокойно ответил Бершадов. Зина знала, что Кобылянский тоже сотрудничает с органами. А другого выхода в этом мире не было — либо ты, либо тебя. Быть либо жертвой — либо палачом.

— Завтра утром у меня важная встреча, — неожиданно сказал Григорий. — От нее зависит многое.

— Понятно, — произнесла Зина, не смея спросить с кем. Но он словно услышал ее мысли, поэтому пояснил:

— С Колыбановым. С Анатолием Колыбановым, первым секретарем Одесского областного комитета КП (б) У с января 1939 года. Он занимает эту должность уже год, и могу сказать, что это не пустой человек, с ним можно обсудить важные вопросы. А вопрос, о котором мы будем говорить, очень важен.

— Спецоперация, — догадалась Зина.

— Именно. На нашей встрече должен присутствовать еще один человек — командующий войсками округа генерал-лейтенант Болдин. Ты понимаешь, о чем я говорю.

— Войска, — Крестовская выдохнула.

— Краснознаменный Одесский военный округ, — улыбнулся Бершадов, — один из самых первых созданных военных округов. Оперативно-стратегическое территориальное объединение Вооруженных сил СССР и Вооруженных сил Украины. Прошел два переформирования — в 1919-м и 1939 году. Управление всего округа находится в Одессе, это значит, что здесь — центр вооруженных сил всего региона. И речь будет идти о том, что войскам необходимо подкрепление. — Было похоже, что он читает лекцию.

— Подкрепление, — повторила Зина, глядя на Бершадова во все глаза и чувствуя, как все леденеет в ее душе.

— Необходима полная мотострелковая дивизия, которая будет базироваться на территории ОдВо, то есть Одесского военного округа, — меж тем продолжал он. — Это важная составляющая часть моего плана. То есть не совсем моего, конечно, но того, чем занимаемся мы с тобой.

— Значит, война? — замерла Крестовская. — Будет война?

— Мы сейчас не должны говорить об этом, — мягко остановил ее Бершадов.

Разговор плавно перетек на события в мире. Григорий рассказал следующее. После трех месяцев бесплодных боевых действий, добившись частичного прорыва линии Маннергейма, в самый разгар суровой северной зимы, с огромными человеческими жертвами, 12 марта 1940 года советское правительство прекратило зимнюю войну с Финляндией. С финской стороной был подписан мирный договор. Согласно этому договору граница Финляндии передвигалась примерно на 100 км на запад от Ленинграда. При этом Финляндия сохраняла полную государственную независимость.

В результате трехмесячной советско-финской войны 1939 — 1940 годов Красная армия потеряла более 300 тысяч солдат убитыми и ранеными. Финская военная кампания провалилась полностью. А население СССР даже не знало об этом провале.

После завершения финской кампании СССР направил свое внимание на три соседних прибалтийских государства — Латвию, Литву и Эстонию. Эти государство стали независимыми в 1918 году.

В начале весны 1940 года СССР начал оказывать на них сильное военное и политическое давление на эти государства. Под угрозой прямой военной интервенции правительства были вынуждены подписать с СССР договоры о взаимной безопасности, а также разрешив вести советские войска на свою территорию. В этих странах почти полностью отсутствовали собственные армии и органы безопасности. Поэтому ни о каком сопротивлении и речи быть не могло. Советские войска беспрепятственно оказались на территории прибалтийских государств — якобы для помощи и поддержки.

— Однако Румыния — это не слабые прибалтийские страны, — продолжал Бершадов, — Румыния ни за что не позволит ввести на территорию Бессарабии советские войска без военного конфликта. А значит, именно Бессарабия и левобережье Днестра станет следующей территорией, на которую обратит свое пристальное внимание СССР. Поэтому необходимо, чтобы румынская сторона напала первой, пусть даже абсолютно бессмысленно.

— Для этого спецорганами созданы диверсионные группы, — в том ему продолжила Зина, — над созданием этих провокаций и работает твое ведомство.

— Верно, — кивнул Бершадов, — а в этом году все дается не просто. 1940-й — это високосный год, начавшийся в понедельник. Не предвещает ничего хорошего.

— Ты хочешь сказать, что в этом году начнется война? — вздрогнула Зина.

— Я не сказал это прямо. Но мы на пороге очень страшных событий, — вздохнул Бершадов. — Война уже идет по Европе. И Гитлер не собирается останавливаться.

— А Сталин? Сталин собирается останавливаться? — спросила Крестовская, подумав о Бессарабии.

— Сталин на стороне справедливости, — жестко отрезал Бершадов, — Сталин хочет вернуть свои земли. Румыния незаконно и подло завладела Бессарабией. Вернуть этот регион будет правильно.

— Как ты думаешь, Сталин и Гитлер будут союзниками? — Зину очень пугала откровенность их разговора, но остановиться она уже не могла.

— Нет. Договор, подписанный 23 августа 1939 года, не является союзническим соглашением. Стороны лишь обязывались воздержаться от нападения одна на другую и соблюдать нейтралитет в случае нападения третьей страны на одну из них. Сближение с Германией стало для СССР вынужденным шагом. При предшественнике Молотова, наркоме иностранных дел Максиме Литвинове, СССР все-таки пытался противостоять нацистской Германии и ее союзникам. Ты помнишь заключение договоров о сотрудничестве с Чехословакией и Францией? А поддержка испанских республиканцев в гражданской войне против союзника Гитлера Франко? Однако был один момент.

— Какой? — Зина замерла.

— О нем мало кто знает. Но тебе я расскажу. Это секретная информация, хотя хранится и не так строго. 22 сентября 1939 года в Бресте прошел совместный парад вермахта и Красной армии. По центральной улице города проехали подразделения 29 отдельной танковой бригады РККА и 19 моторизованного корпуса под командованием Гудериана. Но это ничего не значит.

— Почему? — не поняла Крестовская.

— 28 сентября 1939 года СССР и Германия подписали договор о дружбе и границах. Однако союзного договора между двумя странами не существует. Тем не менее, в случае вторжения в Бессарабию Германия будет соблюдать нейтралитет. Это данные нашей разведки.

— А мир? Как отреагирует мир?

— Как сможет. Однако действия СССР против Финляндии многие страны расценили как агрессию. Официально Москва утверждала, что войны нет, они выступили на помощь Финляндской Демократической республике согласно договору о взаимопомощи, подписанному в декабре 1939 года. Однако это было марионеточное государство, наспех созданное на оккупированной части Карельского перешейка. Франция и Великобритания расценили финскую войну как знак того, что СССР готов вступить в войну на стороне Германии. Поэтому 14 декабря 1939 года СССР исключили из Лиги наций. Однако это было ошибкой. Главный враг мира — не СССР.

Когда старенькие настенные ходики пробили половину третьего ночи, Зина потушила свет, надела пальто и решительно вышла из дома. Возле самого подъезда с потушенными огнями стоял большой черный автомобиль. Она уверенно открыла дверцу и села на заднее сидение.

— Замерзла? — Бершадов подвинулся, давая ей больше места.

— Нет, — Зина действительно не чувствовала ни холода, ни усталости.

— Нервничаешь? — усмехнулся он.

— Конечно нет. С чего вдруг? — Крестовская вскинула на него глаза, пытаясь что-то прочесть по его лицу, но ничего не прочла.

— Поехали, — резко, отрывисто бросил Бершадов шоферу в кожаной тужурке, и машина уверенно покатила в ночь.

О том, что ей необходимо быть готовой к этому времени, Бершадов предупредил Зину запиской заранее — утром. Записка эта лежала на полу, было понятно, что кто-то из агентов Бершадова подсунул ее прямо под дверь.

Зина не удивилась этому — ей были известны методы работы Бершадова. И, несмотря на дружеский вечер, проведенный с ним, она не питала иллюзий: этот человек был опаснее гремучей змеи, и дружба с ним не означала ровным счетом ничего.

Крестовская прочла записку, настроилась не спать ночью. Впрочем, сделать это было легко — на нервной почве, от перевозбуждения, связанного с работой, сон улетел от нее с невероятной скоростью. И Зине очень хотелось, чтобы это состояние активности присутствовало в ней и дальше.

Накануне Бершадов ушел от нее около 11 вечера. Они еще немного поговорили на секретные темы — о политике, а потом перешли на более нейтральный разговор.

— Я измучил тебя, похоже, — сказал он, внимательно глядя на уставшее лицо Зины, — пожалуй, тебе нужно отдохнуть. Завтра предстоит тяжелая ночь.

— А если я не сумею определить причину его смерти? — вдруг занервничала Крестовская.

— Не сумеешь, — спокойно пожал плечами Бершадов, — но это не главное. Главное — ты сможешь предположить.

— Разве много стоит предположение без фактов? — хмыкнула Зина.

— Все истины, доказанные непреложными фактами, когда-то были предположением, — ответил Бершадов.

Он поднялся из-за стола. На языке Зины все время вертелся вопрос о том, где он живет, но она постеснялась спросить — это было бы уже серьезным нарушением субординации. А с таким, как Бершадов, шутки плохи. Поэтому Крестовская вовремя прикусила язык.

— Спасибо тебе за отличный ужин и приятную компанию, — доброжелательно улыбнулся Бершадов.

— Это тебе спасибо, — Зина неловко двинулась следом за ним.

— Тогда до ночи, — и, по-дружески пожав ее руку, Бершадов ушел, оставив Крестовскую наедине с собственными мыслями.

Мыслей было много. Убирая со стола и моя посуду, она все время думала об Игоре Егорове, об отце Григории, о событиях в Бесарабии, о грядущей войне, о странной и страшной политике Советского Союза, о которой нельзя говорить. Все в ее голове перемешалось и заварилось в какую-то жуткую кашу.

И только когда Зина легла в постель, потушила свет и натянула одеяло до подбородка, она вдруг поняла, что за весь вечер ни разу не вспомнила о Викторе и о его уходе. Это поразило ее настолько, что Зина растерялась. Неужели Барга действительно не было в ее мыслях? Это было к лучшему. И, выбросив из головы все это, Крестовская закрыла глаза.

Она спала до самого обеда, до двух часов дня. Проснувшись, решила все-таки сходить в булочную. А когда вернулась, то обнаружила под дверью записку и поняла, что нужно серьезно собраться, сконцентрироваться перед тем, что ей предстоит.

Ослепительно-белые лампы освещали тело, лежащее на столе в прозекторской. Вдыхая знакомый до боли запах формальдегида и прочих составляющих химраствора, который всегда использовался при вскрытии, Зина отдернула простыню. Напротив находился единственный санитар — проверенный ею еще со времен работы с Кацем. Именно ему предстояло записывать, вести протокол. Крестовская знала, что на него можно полностью положиться, и он не грохнется в обморок.

Она начала осмотр тела, одновременно диктуя санитару:

— Мужчина... Рост — 186 сантиметров... Вес — 72 килограмма... Возраст — 30—35 лет. Волосы черные. Предположительное время наступления смерти... Температура тела...

Совершая привычные движения, Зина думала о том, что отец Григорий был красив. Она никогда не видела его живым. Но сейчас понимала, что его необычная внешность очень сильно воздействовала на людей. В нем смешалось несколько разных кровей. Вся эта экзотичность его образа играла ему на руку. Зине было больно думать о том, что жизнь такого красивого мужчины оборвалась вот так внезапно и глупо.

Прежде чем приступить к надрезам, она решила закончить осмотр тела. И тут же ее ждал сюрприз, от которого она вздрогнула. На правом предплечье Крестовская разглядела довольно большую татуировку иссиня-черного цвета. Это было очень необычно, так как у нее не было сведений, что отец Григорий сидел в тюрьме. Да и татуировка не выглядела тюремной. Она взяла лупу, пытаясь внимательней ее рассмотреть.

На татуировке был изображен змей, кусающий себя за хвост. Конец хвоста тонул в его собственной пасти, и таким образом получалось весьма необычное кольцо.

Татуировка выглядела красиво, но необычно. Зина никогда прежде не видела такого символа и не знала, что он означает. Однако ей было понятно, что это не воровской и не христианский символ. Что же тогда?

Не расставаясь с лупой, она продолжила осмотр. Очень скоро ее ждал второй сюрприз. У самого основания шеи Крестовская разглядела две крошечные, едва уловимые точки, чуть отличающиеся от остальных участков кожи незначительными покраснениями.

Если б у нее не было лупы и она осматривала тело бегло, не зная, что искать, то никогда не обратила бы на них внимания. Взяв специальную длинную иглу, Зина принялась исследовать эти точки. Они оказались ранами, не очень глубокими, но достаточными для того, чтобы яд, введенный в них, попал в кровь. А Крестовская не сомневалась, что именно через эти точки яд и попал в тело Александра Карояна.

Ткани в районе точек немного припухли и были достаточно воспаленными. Зине подумалось, что Кароян должен был испытывать боль, они были болезненными. Однако тут же пришла следующая мысль — если была боль, могли быть и галлюцинации. А из-за сильных галлюцинаций Кароян мог не заметить боли в этих местах поражений.

Третий сюрприз ждал Зину на внутренней стороне правого бедра, близко к паху. Вот уж чего она не ожидала точно, так это неожиданной загадки в таком месте! Это был свежий шрам довольно приличных размеров — в половину ладони. Он представлял из себя сплошную сетку довольно глубоких порезов.

Вдруг у нее мелькнула шальная мысль о том, что шрам выглядел таким образом, словно Кароян сам резал и колол себя ножом. На какую-то долю секунды Зина застыла в недоумении. Что же это такое?

Судя по состоянию тканей, раны были нанесены максимум два месяца назад, и некоторые уже успели поджить. Кто же мог нанести такие раны?

— Да не удивляйтесь вы так, — вдруг неожиданно раздался голос санитара. — Это татуировку он пытался срезать. Специальным ножом.

— Что? — поразилась Крестовская, которая была уже готова подумать все, что угодно, но такая простая мысль не приходила ей в голову.

— У меня приятель есть, так он вот таким макаром армейскую татуировку выводил. Татуировки — они же не выводятся, вроде на всю жизнь. У него девчонка была, а он с другой познакомился. Вот и надо было срезать, — пояснил санитар.

— И что же он сделал? — Зина внимательно рассматривала шрамы.

— У одного зэка специальный нож купил. Зэки такие ножи делают, с несколькими лезвиями, чтобы татуировки срезать. И сам себя порезал. Заживал, конечно, долго. Но в результате осталось такое вот, как у этого.

Выходит, Кароян срезал татуировку месяца два назад. Зина задумалась. Что могло там быть изображено, настолько опасное, что он решил сам себе нанести такие жуткие повреждения? Почему тогда он не срезал змея? Змей был не опасен? Становилось совершенно непонятно.

Чтобы избавиться от сомнений, Зина быстро собрала ткани с поврежденного места в пробирку, намереваясь отдать Тарасу для анализа. Если там есть следы краски, которой делают татуировку, он обязательно их найдет, и это будет подтверждением того, что версия санитара правдива. Больше загадок на теле покойника не обнаружилось, и Зина приступила к самому вскрытию...

Через два часа она сидела в пустой ординаторской и ждала Бершадова. Тот опаздывал. Чтобы убить время, Крестовская потягивала найденный в ящике стола Кобылянского коньяк.

— И мне налей, — раздался резкий голос из-за спины, и в ординаторской появился встревоженный, взъерошенный Бершадов.

— Нашел проводника? — спросила Зина, наполняя стакан.

— Пока нет, — он выпил коньяк одним глотком, не смакуя, как воду. — Творится что-то страшное. События выходят из-под контроля. Конечно, с одной стороны хорошо, что начались бунты и беспорядки, но с другой... Мне сложно все это контролировать.

— Бунты и беспорядки среди мирного населения? — уточнила Крестовская.

— Мы завезли на территорию румынской Бессарабии такое количество оружия, что рано или поздно должны были начаться вооруженные бунты. И знаешь, что интересно? — Бершадов рухнул на стул.

— Что? — Зина пока не знала, как ориентироваться в этом кошмаре.

— Бунтуют беднейшие крестьяне! Именно бедняки первыми хватаются за оружие, вступая против румын. А вот те, кто позажиточней, те наоборот — сваливают с нашей части Бессарабии, из советской, к румынам. Шкурники! Им, видите ли, наша коллективизация не нравилась, кулаки недобитые. Ну ничего, мы до них доберемся! — гремел Бершадов.

— Да, а бедняки быстро освоили важное советское правило, — горько усмехнулась Зина, — лучше отнять у другого, чем самому заработать. Потому им советская власть и нравится.

— Крестовская! — рявкнул он. — Ты говори, да не заговаривайся! Пей поменьше, если алкоголь действует на тебя так! А то не посмотрю, что ты у меня на службе! Такое тебе устрою за твою контрреволюционную пустую болтовню!

— А я что, я ничего, — Зина пожала плечами, — я просто так сказала. К теме народных восстаний. Жаль, что ты не нашел своего проводника, — перевела она разговор.

— Надеюсь, к вечеру сведения будут, — моментально остыл Григорий. — Что вскрытие? Докладывай!

— Ничего хорошего. Твой агент умер от яда змеи. И я подозреваю, что это яд южноафриканской змеи мамбы.

— Но это же абсолютно невозможно! — Бершадов побагровел, а затем вдруг неожиданно грохнул кулаком по столу: — Это чушь собачья!

— Мебель громить не обязательно, — спокойно произнесла Зина — ей было интересно наблюдать его злость. — Я обнаружила на шее змеиный укус, то есть его укусила змея. Симптомы такие же, что и у того красноармейца, 7346: сильно повышенная температура тела, судороги, спазмы, потеря ориентации. Думаю, у него могли быть сильные галлюцинации. Потом кома и через полчаса — смерть.

— Через полчаса? — нахмурился Бершадов.

— Да, через полчаса. Ты установил, что он делал в тот день, когда умер?

— Он умер вечером. Или даже ночью... У него было служение.

— Со змеями? — Зина не отрывала от него глаз.

— Да, но...

— Тогда все совпадает. Кто-то подсунул ему в коробку вместо гадюки ядовитую мамбу. Змея укусила его в шею. У него было полчаса на то, чтобы вернуться домой и умереть.

— Это невозможно, — Бершадов сжал кулаки, — это невозможно! Никто, кроме него, не прикасался к ящику со змеями. И когда ящик открыли, там были только гадюки.

— Значит, мамбу убрали, — пожала плечами Зина.

— Но кто смог бы это сделать?!

— Тот, кто и подложил ее туда!

— Ты хочешь сказать, что его убил Игорь Егоров? Но зачем? Егоров тоже мой агент!

— Я пока не знаю. Но Егоров мог это сделать. И он в Бессарабии. Значит, вполне возможно, что змею подложил он.

— Это ошибка, — Бершадов не мог успокоиться. — Только не Егоров. Зачем ему это делать?

— Кароян умер от змеиного яда. Никакой ошибки нет, если бы вскрытие проводил врач, который не знал бы, что это мог быть змеиный укус, то он сказал бы, что смерть наступила от естественных причин. Паралич сердца, ну что-нибудь такое. Яд мамбы не определяется при вскрытии на глаз. Нужны серьезные и сложные анализы. А кто их будет делать?

— Да, озадачила, — Бершадов мотнул головой. — Что еще?

— Еще — змей! — Зина хмыкнула.

— Какой такой змей? — У Бершадова был совершенно растерянный вид.

— Вот такой, — Крестовская быстро схватила со стола листок бумаги и нарисовала татуировку отца Григория. — Ты когда-нибудь видел такой символ?

— Нет. Впервые в жизни вижу.

— У Карояна была такая татуировка на предплечье, в виде змея. И еще одна, которую он пытался срезать, на бедре.

— Срезать? — Бершадов совсем растерялся.

— Да-да. Срезать. И что там было изображено, я не смогла определить.

— Хорошо. Продолжай, — он вдруг резко поднялся со стула. — Я буду держать тебя в курсе.

И быстро вышел, не оглядываясь, из ординаторской. Зина спокойно допила свой коньяк.

— Ты заболел? — нахмурилась Крестовская, когда в булочной Тарас заказал себе только один стакан какао, да еще и не положил в него сахар.

— Нет, — он выглядел невероятно хмурым. — На диете. Борис сказал. У меня давление сильно барахлит.

— Что значит барахлит? — перепугалась Зина.

— Высокое очень, — вздохнул Тарас с самым несчастным видом. — Борис сказал, что нужно похудеть. А это мука. Не жизнь!

— Не страдай! — улыбаясь, она потрепала его по руке. — Борис заботится о твоем здоровье. Разве это не замечательно?

— А, да ну его к черту! — Тарас рассвирепел. — Сам наверняка колбасу трескает втихаря! А меня кефиром замучил, инквизитор. Вот возьму и назло ему все пирожные здесь съем!

— Потом, — твердо сказала Крестовская. — А пока говори, что ты нашел.

— Ты не ошиблась, — кивнул Тарас. — Это была краска, которой делают татуировки. Самодельная, дешевая, очень плохого качества. Такую зэки в тюрьмах используют. И краски этой было достаточно много.

Зина задумалась: мог ли Кароян сидеть в тюрьме? Была ли эта татуировка тюремной? А что, если у него было уголовное прошлое, и, чтобы искупить свои былые грехи, он стал работать на разведку Бершадова? Да, но если Бершадов знал о его прошлом, а он не мог не знать, зачем тогда ему срезать татуировку? Здесь было что-то не то.

— О чем ты задумалась? — спросил Тарас.

— О том, почему он пытался срезать татуировку, — честно ответила Зина.

— Этого я не знаю. Но я могу сделать тебе подарок, — улыбнулся Тарас.

— Какой еще подарок? — она была настроена довольно скептично.

— Я попытался по краске восстановить часть рисунка. Не знаю, как получилось, но я пытался это сделать. Может, это важно.

— Ты серьезно? — Зине захотелось его расцеловать. — Тарас, это же бесценно! Что у тебя получилось? Показывай!

— Вот, — он протянул ей лист бумаги, на котором был изображен фрагмент странного знака с мечом.

— Что же это такое? — Зина в недоумении уставилась на рисунок.

— Знак похож на руну, — сказал Тарас, — но не на северную, скандинавскую, которую используют немцы, к примеру, а на более южную, славянскую. Похоже, это руна древних славян.

— У славян были руны? — удивилась Крестовская.

— Конечно. И меч — это тоже славянский знак. Ищи в этом направлении.

— Не понимаю, почему он пытался уничтожить рисунок, — вздохнула Зина.

— Узнаешь это, узнаешь все, — лицо Тараса вдруг исказилось мукой, и он резко сорвался с места.

Вернулся минут через пять с тарелкой, на которой возвышались два огромных эклера, усыпанных сахарной пудрой. На ходу он уже дожевывал третий.

— К черту этого палача! — пробормотал с набитым ртом. — Пусть сам жует кефир с укропом, ирод!

Зина расхохоталась. Было смешно и необычно видеть Тараса счастливым. Но она больше не завидовала, зависть отпустила ее, у нее стало спокойно на душе. Поблагодарив Тараса, Крестовская покинула булочную.

Был поздний вечер, часов 10, когда она, сидя у себя в комнате за письменным столом, бесконечно чертила странные письмена в свете настольной лампы. Этими письменами были две татуировки убитого лже-священника. Змей, кусающий сам себя за хвост. Что он символизировал, какую таинственную бесконечность? И славянская руна с мечом.

Звонок раздался так неожиданно, что Крестовская подскочила на месте. Три звонка — значит, к ней. За дверью стоял Бершадов.

— Я получил информацию, — он был бледен как мел и, заходя в комнату, закрыл дверь так тихо, что Зина просто поразилась. — Мой проводник пропал.

— Как пропал? — охнула Крестовская.

— Исчез без вести, как и предыдущий агент. Происходит что-то ужасное. Я пришел сказать, что мы расстаемся недели на две-три. Я отправляюсь туда, в Бессарабию.

— Но это же опасно! — занервничала Зина.

— Я должен сам отыскать следы этого несчастного дурачка Степана Корческула.

— Как ты сказал? Степан Корческул? — Зина прислонилась к стене, чтобы удержаться на ногах.

Она так сильно изменилась в лице, что Бершадов остановился в дверях.

— Тебе знакомо это имя? — с подозрением спросил он.

— Конечно знакомо! Я знала девушку этого Корческула. Она была моей студенткой в мединституте, — быстро заговорила Зина. — Именно от нее я услышала про отца Григория впервые. Я знаю адрес, где они живут вместе.

— Надо пойти туда, не теряя времени, — заторопился Бершадов. — Уверен, она может многое тебе рассказать. Если развяжешь ей язык.

— Развяжу, — твердо ответила Крестовская, сжав кулаки, и Бершадов кивнул с каким-то странным удовлетворением. Зина его поняла. Он увидел, что она стала меняться, и это его радовало. И впервые в жизни не испугало ее саму.

— Хорошо, — сказал он. — Пойди туда, поговори с девицей. Связь будем держать так — в любое время суток ты приходишь в квартиру на Итальянском бульваре и оставляешь на столе в комнате для меня записки. Мне их передадут. Вот ключи.

Зина спрятала в сумочку маленький латунный ключик.

— Но до того, как ты пойдешь туда... — он как-то странно запнулся. — Я долго думал, стоит ли... Но потом решил, что ты имеешь право знать. Правда лучше, чем ложь, которая покрыта сахарной пудрой. От правды будет больно, но ты либо выдержишь, либо умрешь. И то, и другое хорошо. А ложь убивает, не оставляя на жизнь ни малейшего шанса. Поэтому вот, держи, — Бершадов протянул ей небольшой незапечатанный конверт без всяких опознавательных знаков. — Ты помнишь донос, из-за которого тебя уволили в институте?

— Конечно помню, — ответила Крестовская, удивленная этим странным поворотом в разговоре.

— Так вот: сначала этот донос попал ко мне. Он был написан от руки. Я подумал и решил дать ему ход. Перепечатал на машинке в трех экземплярах. Но поскольку с авторами таких доносов надо быть настороже, держать ухо востро, я решил выяснить, кто же это. И я выяснил.

— Кто? — спросила Зина, чувствуя какой-то неприятный холодок внутри. — Моя соседка, да?

— Возьми. Ты все поймешь сама, — и, сунув ей в руки конверт, Бершадов ушел, как всегда громко захлопнув за собой двери.

Зина раскрыла конверт. Первым ей на руки упал листок, вырванный из тетрадки, исписанный простым черным карандашом. Почерк был корявый, крупный, с большим количеством грамматических ошибок. Сразу как-то становилось понятно, что это писала женщина. К тому же без образования.

Значит, вот так и выглядит настоящий донос — тот самый, который попал в руки к Бершадову. Грязный, омерзительный, подлый... Внимательно изучив эту полуграмотную писульку, Зина снова заглянула в конверт. Там лежал еще один листок бумаги. Тот же самый почерк — не нужно было быть экспертом, чтобы определить, что писал один и тот же человек.

«Я, Макаренко Оксана Юрьевна, проживающая по адресу ул. Асташкина 2, кв. 8, пишу объяснительную записку насчет того, что опоздала на работу на Одесский ювелирный завод 8 января 1940 года потому, что была больна простудным заболеванием...»

Все в груди Крестовской оборвалось и рухнуло вниз. На работу — на Одесский ювелирный завод. Одесский. Ювелирный. Завод. Работница завода. Еще не дочитав до конца, Зина все поняла, и это понимание обожгло такой болью, словно в нее плеснули кипятком. Она поняла. Это было чудовищно. Забыв обо всем на свете, Крестовская рванула из дома.

Она бежала так быстро, что у нее разболелась грудь. К счастью, улица Асташкина находилась не так далеко, и очень скоро Зина достигла своей цели, добежав до нужного дома.

Квартира 8 находилась на втором этаже. В подъезде было грязно, свет с трудом освещал лестничную клетку. Зина не думала о том, с чем она войдет в эту квартиру, для нее важно было просто туда войти.

Вот и квартира 8... Крестовская протянула руку к звонку и уже хотела было позвонить, как за дверью послышались голоса. Как вспугнутый кролик, Зина метнулась на лестничный пролет выше и осторожно перегнулась через перила лестницы. Точка наблюдения оказалась очень удобной: она могла видеть, оставаясь незамеченной.

Из квартиры, громко переговариваясь, вышли двое — Виктор Барг и девица лет 30-ти, высокая, худая брюнетка с длинными волосами, очень вульгарная, ее большой рот был в яркой-малиновой помаде, и во всей ее внешности было что-то вызывающее, дешевое. Громко смеясь, девица повисла на руке Виктора. Тот начал закрывать квартиру... ключами. Было ясно, что они живут вместе. Дешевая девица смачно, по-крестьянски, поцеловала Барга в губы, оставив след помады на его подбородке. Затем они двинулись вниз по лестнице.

Зина без сил опустилась на лестничную ступеньку. Все было просто: Виктор устроился на ювелирный завод и вступил в связь с этой дешевой девицей. Теперь становилось понятным все: и частые задержки на работе, и запах алкоголя, и его несправедливые, грубые упреки...

Барг жил у Крестовской и одновременно спал с этой дешевкой. Очевидно, она вытянула из него информацию про Зину. Умудрившись каким-то образом разузнать ее адрес — возможно, с помощью обыкновенной слежки за Виктором, девица написала донос, в надежде, что Крестовскую арестуют и Барг окончательно достанется ей.

Но донос не сработал, ведь тупая девица не могла предугадать, что донос попадет к Бершадову. Ну а Виктор, конечно же, знал, кто написал донос на Зину, поэтому и вел себя так странно.

Барг никогда себе не изменял. Все время — бесконечные истории с женщинами. Со стороны Крестовской было смешно думать, что он изменится. Он переехал к ней жить, но продолжал вести себя точно так же, как и раньше. Зину буквально затошнило.

К своему удивлению, Крестовская понимала Бершадова — он поступил, можно сказать, благородно, если к нему вообще было применимо это слово. Если б Зина продолжала жить с Виктором, если бы они не расстались, Бершадов не дал бы ей этот донос и никогда не рассказал, кто его автор. Но так как они с Баргом расстались, и расстались окончательно, то Бершадов решил, что все-таки правильно будет рассказать Зине правду.

И он был прав — этот удар исцелил ее. Вместо боли причинил лишь легкое недомогание.

С Виктором Баргом было покончено до самого конца ее, Зининой, жизни. Она точно знала, что не простит его никогда.

Правда, которую поведал Бершадов, исцелила ее душу. Ведь Крестовская винила себя в разрыве отношений с Виктором, в том, что он ушел, а выходит, она была совершенно не виновата. И даже если бы она была абсолютно идеальной женой и во всем ему угождала, он все равно ушел бы от нее рано или поздно. Потому что такие, как он, не меняются.

В его подлости не было вины Зины, она оказалась вообще ни при чем. Осознавать это было и легко, и горько одновременно.

Итак, с прошлым было покончено. Зина решительно встала с лестницы, отряхнулась и пошла прочь — подальше от дома, который скрывал такую нужную ей правду. Выбросив Барга со всеми его потаскухами из головы, Крестовская решительно шагала к дому Софии Мереуцы. Теперь самым важным стало ее расследование, в которое она вложила столько сил.

В окне пристройки на первом этаже, где жила София со своим любовником, горел свет. Штора была отдернута до половины, и над горой грязной посуды, высившейся уже на окне, была видна голая лампочка на проводе, ярко освещавшая весь этот бардак.

Зина была настроена очень решительно. Если парень пропал, София находится в ужасном состоянии. А значит, она с радостью ухватится за возможность поговорить.

Крестовская надавила кнопку звонка, услышала его дребезжание. Однако дверь никто не открыл. А свет продолжал гореть. Зину охватило ужасное предчувствие.

Она нажала звонок еще раз и еще — снова никакого ответа. Не долго думая, Зина порылась в сумочке, нашла отмычку, которая всегда висела на связке ее ключей, и вставила ее в замочную скважину. Ей было плевать, что такие действия — большой риск и кто-то может увидеть ее. Она решительно повернула отмычку в замке. Другого выхода у нее не было.

Дверь открылась, и Зина быстро шмыгнула внутрь. И сразу поняла, что произошла беда.

Все пространство квартиры было заполнено трупным запахом. Он был такой сильный, что, казалось, пропитал все стены. Крестовская не смогла бы спутать его ни с чем. Такой запах очень долго сопутствовал ее профессиональным обязанностям.

Она бросилась в комнату. Там тоже горел яркий свет. София Мереуца лежала на спине на полу посередине комнаты, рядом со столом. В центре ее лба виднелось пулевое отверстие. Судя по запаху и цвету кожи, она была мертва как минимум три дня. Глаза ее были широко раскрыты, в них застыло безграничное удивление. Пулевое отверстие было только одно. Оно располагалось в том же самом месте, что и в случае убийства Гендрика. Зине сразу стало ясно, что и Софию, и Гендрика убил один и тот же человек. Человек, хорошо умеющий стрелять. Для того, чтобы убить, ему потребовалась только одна пуля.

Обмотав руку носовым платком, чтобы не прикасаться к пораженной разложением коже, Зина стала осматривать тело. София была раздета — на ней был черный шелковый халат с красными маками, черная шелковая комбинация и бежевое нижнее белье. Ноги были босыми, без чулок и без обуви.

Других повреждений на теле девушки не было. Но, снимая с нее халат, Крестовская вдруг застыла. На внутренней стороне бедра, в том же самом месте, где была татуировка у отца Григория, у Софии виднелась точно такая же — славянская руна с мечом. Теперь Зина могла рассмотреть ее полностью.

Татуировка выглядела очень старой, в некоторых местах краска расплылась. Кроме того, она растянулась, что означало, что девушка росла уже с этой татуировкой.

Крестовская с ужасом подумала, что, судя по всем признакам, татуировку Софии сделали еще в детстве, в возрасте 3-4 лет. Кто мог сотворить такое изуверство с маленьким ребенком?

Она вздрогнула от прозрения, которое пришло внезапно. Собственно, оно всегда так приходило к ней. Похоже, речь идет о секте. Девушка была с детства членом секты, в которую первоначально вступил и отец Григорий, затем почему-то решивший свою татуировку уничтожить.

Значит, в тех местах, откуда была родом София, действовала какая-то секта. Возможно, что Бершадов получил сведения об этом и использовал сектантов в своих целях. Нужно во что бы то ни стало узнать, что это за секта и какие у них верования. Зина уже знала по опыту, что все секты находятся на учете в НКВД. А значит, Бершадов точно знал, что там такое.

Секта... Как же ей не пришло это в голову раньше! Закончив осмотр тела, Зина принялась осматривать комнату.

Но ничего нового она не увидела, с той только разницей, что из шкафа исчезла коробка с человеческими пальцами. Теперь эти пальцы тоже отлично укладывались в концепцию секты. Очевидно, что секта была не христианской. По всей видимости, в ней были приняты ритуальные жертвоприношения, оттуда и пальцы. Скорей всего, человека убивали, а затем для какой-то цели использовали кости. Чтобы возложить на алтаре? Чтобы сжечь их? Кого же заклинали таким ужасающим образом?

Зина содрогнулась от этих мрачных мыслей. Итак, в первую очередь следует выяснить, что это за знаки, которые она обнаружила на двух трупах, — змей, кусающий себя за хвост, и руна с мечом. Это самое первое, чем следует заняться.

Запах в комнате стал абсолютно невыносимым, и Крестовская поспешила уйти. Подумав, она оставила распахнутой входную дверь — пусть по запаху как можно скорее найдут труп. Бедная девушка заслужила хотя бы это.

На кафедре в университете находилась всего одна женщина — пожилая, с пучком седых волос на затылке, в строгом сером костюме, очень сильно похожая на учительницу. Зина остановилась в дверях в нерешительности.

— Здравствуйте, — доброжелательно поздоровалась женщина. — Вы кого-то ищите?

— Да, я ищу профессора Истратова, — ответила Крестовская.

После недолгих сомнений она решила снова обратиться к профессору, на кафедре которого работал Игорь Егоров. Она помнила слова Истратова о том, что Игорь интересовался и славянскими культами. Пусть теперь уже официально Истратов поможет следственному управлению НКВД. Кто, как не специалист по Древнему миру, может знать эти знаки? Поэтому Зина снова пошла в университет. И в этот раз она была настроена очень решительно.

— А профессор будет только через три дня, — сказала женщина. — Он сына провожает.

— В смысле? — не поняла Крестовская.

— У него сын моряк на большом танкере. Он в рейс уходит через три дня, очень далекий, — охотно пояснила женщина. — Вернулся два месяца назад из Южной Африки и снова уходит туда же. Так что профессор взял несколько отгулов за свой счет, чтобы его проводить. А что вы хотели? Может, я смогу вам помочь?

— Не знаю даже, — задумчиво произнесла Крестовская. — Видите ли, мне нужна некоторая информация по древнеславянским культам, а профессор давал нам такую информацию. Я... — замялась она, — из следственного управления НКВД...

— Ах, вот как... — вспыхнула женщина. — Но славянские культы — это моя парафия! Как Истратов мог давать вам информацию, если единственный специалист по древним славянам на кафедре это я?

— Вы? — удивилась Зина.

— Ну да. Меня зовут Алла Истратова. И я тоже профессор кафедры.

— Истратова? — переспросила Крестовская.

— Я — жена профессора, — улыбнулась женщина. — У нас второй брак. Мы поженились уже в достаточно зрелом возрасте. А его сын — от первого брака. Поэтому, пока профессор в отгуле по семейным обстоятельствам, я заменяю его на кафедре по всем вопросам.

— Значит, и Игоря Егорова вы знали? — оживилась Зина.

— Ну конечно, мы же вместе работаем. Игорь очень интересовался славянскими культами. Я рассказывала ему многое.

— А когда он этим заинтересовался? — Крестовская начала уже кое-что понимать.

— В последнее время, месяца два-три назад. А до этого был помешан на Древнем Египте.

— Значит, вы мне и нужны, — решительно произнесла Зина и вынула из сумки два листка бумаги, на которых зарисовала татуировки. — Я хотела бы как можно подробнее узнать об этих символах. Это очень важно.

— Но славянский символ здесь только один, — сказала профессор Истратова. — Вот он — славянская руна. Другой — это Уроборос. Так с какого вы хотите начать?

— Уроборос? Это что такое? — не поняла Крестовская.

— Ну что ж, давайте с него и начнем, — и, усадив Зину напротив, Истратова начала свой рассказ.

Уроборос — свернувшийся в кольцо змей или дракон, кусающий себя за хвост, — является одним из древнейших символов, известных человечеству. Его точное происхождение, исторический период и конкретную культуру установить невозможно. Этот символ имеет множество различных значений. Наиболее распространенная трактовка описывает его как символ вечности и бесконечности, в особенности — циклической природы жизни. Это чередование жизни и смерти, создания и разрушения, постоянного перерождения, воскрешения и гибели. Символ уробороса имеет богатую историю использования в религии, магии, алхимии, мифологии и психологии. Одним из его аналогов является свастика.

В западную культуру этот символ пришел из Древнего Египта, где первые изображения свернувшейся в кольцо змеи датированы периодом между 1600-м и 1100 годами до нашей эры. Они олицетворяли вечность и вселенную, а также цикл рождения и смерти. Именно из Египта символ перекочевал в Древнюю Грецию, где стал использоваться для обозначения процессов, не имеющих начала и конца. Аналоги этого образа встречаются в Скандинавии, Индии и Китае, поэтому точно установить его происхождение весьма затруднительно. А еще он встречается и в культуре Америки — в частности, у ацтеков.

Интерес к уроборосу сохранялся на протяжении многих веков — в частности, заметную роль он играет в учении гностиков, а также является важным элементом ремесла средневековых алхимиков, символизируя преображение веществ в философский камень, а еще олицетворяя полный хаос.

Многие считали, что этот знак символизирует темноту и саморазрушение и при этом плодородностью и творческую силу.

Чаще всего уробороса изображают в виде колец, реже он встречается в форме восьмерок. В любом случае уроборос — это всегда змея, которая кусает себя за хвост.

Несмотря на то что каждый народ придумывает свою расшифровку этому символу, внешний вид его никогда не менялся.

Впервые о существовании этого знака упомянули древневавилонские источники. В летописях был подробно описан знак, но ничего не говорилось о его значении. Существует интересная версия о том, что дракон уроборос является центральной точкой вселенной, которая соединяет все стихии.

Также этот знак считают охранником царства мертвых, контролирующим процесс жизни и смерти.

В Древней Греции уроборос изображали в сопровождении с Фениксом, это усиливало смысл бесконечности.

Скандинавы придумали свое название — Ермунганд и ассоциировали его со злом. Они верили в то, что это существо обитает на дне моря и что змей растет на протяжении всей жизни до тех пор, пока не ухватит пастью свой хвост. При наступлении конца света этот змей должен был уничтожить всех богов. Однако после этого жизнь на земле должна была возродиться из пепла.

Такой круговорот событий свидетельствовал о возникновении нового поколения богов, высших людей и злых существ.

А для славян этот знак символизировал бесконечность, существо по прозвищу Ящер являлось богом подземных сокровищ. Также славяне использовали его в качестве оберега для защиты от злых сил.

В разных религиях уроборос играл большую роль. В христианстве, исламе и иудаизме змей всегда ассоциировали со злом. В Библии именно змей искусил Еву, а она — Адама. Поэтому змея, которая кусает себя за хвост, ассоциируется со злом. Все эти религии не принимают данный символ как продолжение жизни.

В индуизме змея, поедающая свой хвост, почиталась особо, ее называли Шешу. Изображение с этим символом всегда сочеталось с богом Вишну. Такой амулет был оберегом от злых сил.

А вот в Китае из этого знака вырос образ китайского дракона, который очень почитается в стране, ежегодно с его участием проходят праздники и карнавалы. В Китае дракон привлекает достаток и удачу.

Так что, чаще всего уроборос используется в качестве оберега — благодаря его свойствам человек защищается от нечистой силы и сглаза. Амулет уроборос способен отводить зло от человека. Кроме того, символ помогает владельцу найти свое предназначение.

Свойства такого оберега весьма полезны — он защищает от зла и подлости. Например, если на хозяина оберега было преднамеренно направлено зло, то оно вернется обратно к обидчику. Также уроборос обеспечивает справедливость поступков. И направляет человека больше помогать другим.

Но в отношении данного оберега существует и другое мнение — человек, имеющий его, может самостоятельно построить свою кармическую миссию. Поэтому некоторые люди и используют его в виде татуировки.

Хотя на этот серьезный шаг могут решиться личности только с очень сильным внутренним стержнем. В противном случае этот оберег будет пожирать не себя, а своего владельца. Некоторые люди поступают в корне неправильно, считая такую татуировку признаком сексуальности, силы и власти. Если рассматривать этот символ так, в жизни человека появятся сплошные черные полосы и прочие неприятности.

Существует интересный факт. Однажды в XVII ве-ке известному химику Фридриху Кекуле во сне привиделась формула бензола в форме данного символа. После этого вещего сна ученому удалось воспроизвести увиденный символ и сделать открытие для человечества.

В оккультизме часто этот символ означает полное свержение старых и появление новых богов, более могущественных, чем прежние... — закончила Истратова.

— Какой странный символ, — задумчиво произнесла Зина.

— Если вы видели его в виде татуировки, то ее мог сделать только очень сильный человек, — пояснила профессор, — с двойственностью натуры. Возможно, ведущий двойную жизнь и мечтающий иметь влияние на людей.

Крестовская кивнула, соглашаясь: отец Григорий был и священником, и шпионом. Да, ему это подходило. А слабый человек не вынес бы и дня такой жизни, которой долгое время жил он.

— А второй символ? Вы сказали, что он славянский, — Зина указала Истратовой на второй рисунок.

— Да, только если без меча. Меч здесь вообще ни к чему. Но, возможно, это местный знак какой-то религиозной группы, которая использует славянские обряды.

— Секта? — уточнила Крестовская.

— Возможно. Причем тоталитарная. Меч указывает на серьезность намерений.

— Что же за символ без меча? — спросила Зина.

— Это Конегонь.

— Конегонь? — Крестовская попыталась запомнить непонятное слово.

— Символ Сварога. Тот, кто носит этот символ, считает, что сила знака Сварога бесконечна, не имеет ограничения и завершения. Она творит и поныне, распространяясь на все четыре стороны света.

— Символ Сварога — это знак в виде свастики, в центре которого не точка, а квадрат — ромб, — продолжила объяснять Зине профессор Истратова. — Знак имеет прямые углы, загнутые концы лучей и их продолжение на обратном конце, не имеющее ограничения. Если присмотреться хорошо, то он сложен из четырех схематичных фигур, которые напоминают простой плуг. Да, это знак Сварога, символ бесконечности его силы.

— Сварог — я не слышала это название, — нахмурилась Крестовская. — О чем идет речь?

— Сварог — бог славян. Бог — Творец, справедливый судья, Бог огня справедливости. Его также называют отцом небесным. Славянский бог Сварог считается отцом богов, мужской ипостасью бога Рода.

Зина затаила дыхание, стараясь запомнить каждое слово. Профессор Истратова продолжила свой рассказ.

Сварог — источник огня и его повелитель. Считалось, что своими руками он создает материальный мир. Он заботился о людях: дал им солнце и огонь, на котором можно было приготовить пищу и у которого можно было согреться в лютую стужу. Сварог сбросил с неба на землю плуг и ярмо, чтобы возделывать землю, и боевую секиру, меч, чтобы защищать землю от врагов.

У славян он считается верховным богом — учителем. К Сварогу люди обращались с мольбами о добром урожае, изобилии плодов. Сварог — Творец, поэтому он научил готовить творог и сыр из кислого молока. Слово «сварганить» присутствует в обиходе до сих пор и означает что-то чудесным образом смастерить, сотворить, сделать что-то новое.

Считалось, что Сварог принес всему человечеству тепло, движение, жизнь, труд, развитие, знания, а также воинское искусство в борьбе со злом. Сварог — это Воин света. Своим жаром огня справедливости он обдает только тех, кто нечист сердцем. Поэтому он показывал людям, как защитить правду, волю и свет знаний.

К Сварогу обращались в тех случаях, когда требовалось снять порчу, когда человеку нужно было прибавить смелости, когда у него не хватало ни физических, ни душевных сил. А также когда очень нужно было наладить отношения между супругами и сохранить семейный союз.

Суд Сварога способен сжечь на горне Небесной Кузни все дурное, плохое, порченое, черное, несправедливое. Поэтому звать Сварога, строгого, но великодушного бога, нужно было, когда особенно трудно пережить что-то в жизни...

Прервав свой рассказ, профессор Истратова подошла к книжному шкафу возле стены, достала какую-то толстую книгу в старинном переплете.

— Вот, видите? — раскрыла посередине и дала Зине в руки. — Тот символ, что вы мне показали. Так выглядит знак Сварога. Но это всего лишь одна из версий.

— Я понимаю, — Крестовская задумчиво рассматривала загадочный символ.

— Сварог — самый сильный бог у славян.

— Скажите, а в славянских легендах присутствует змей? Возможно, какой-то бог зла. Есть ли змей в легендах о Свароге?

— Ну конечно! — казалось, профессору очень понравился этот вопрос. — Змей — неотъемлемая часть славянской мифологии. И знаете, что удивительно? Со змеем сражался как раз Сварог!

— Расскажите об этом подробнее, — попросила Зина.

Истратова продолжила свой рассказ. Славянский бог змей назывался Ящер. Ящер — это бог зла, родословная которого неоднозначна. По одним источникам, он является сыном матери Сырой земли, по другим — родной брат Кощея, Бога навьего мира, мира мертвых. В любом случае Ящер связан с загробным миром.

По змеиному богу древних славян сохранилось очень мало материала. Славянский бог Ящер наиболее всего упоминался в древних источниках Новгородских либо Псковских земель. Он часто выступал как отрицательная сила, противоборствующая добру. Существует много сказаний и описаний о том, как с богом Ящером боролся сам Творец Сварог.

Ящер всегда правил в подземном царстве — царстве Змиевом. Лишь изредка он может выходить на поверхность и показываться людям. Но горе тому, кто попадется на его пути — Ящер заглотит несчастного живьем и унесет в свое подземное царство.

Также в славянской мифологии змеи ассоциировались с бесами, демонами. В образе змея соединились древнейшие языческие черты и христианские представления о дьяволе, злом духе.

С образом змея связывалось представление о стихийной разрушительной силе. По народным поверьям, змей обладает демоническими свойствами и богатырской мощью. Он сторожит целебные травы и живую воду, хранит несметные богатства. Змей может становиться воином. В этом образе соединены черты героя и чудовища.

В христианской традиции, под влиянием Ветхого завета, змей прибрел черты дьявола. Он — антагонист Бога. С ним сражаются святой Георгий, Козьма и Демьян. Широко распространен рассказ о том, как, победив змея, святые Козьма и Демьян пропахали на нем вал от Киева до Черного моря. Так образовался Днепр и система городищ — Змиевы валы.

Самый страшный змей славян — это Черный змей. По преданию, именно он выходит из норы 25 марта. 25 марта вообще считается днем змей — потому что змеи покидают свои норы.

Черный змей — соблазнитель женщин. В воздухе он выглядит как светящийся клубок синего цвета, на земле принимает облик покойника — мужа или тайного возлюбленного женщины. По поверьям, у змея нет спинного хребта.

Главной причиной домогательств змея является нарушение запрета плакать, голосить по умершему. Девушку также может погубить поднятая на дороге вещь: бусы, платок, перстень, крест с загнутыми концами, которыми змей заманивает жертву.

Над женщиной, ставшей жертвой змея, читают молитвы от блудного беса по требнику Петра Могилы, ее бьют до первой крови. Для избавления от змея его стараются также удивить чем-то необычным.

Существует очень красивая легенда о невесте Полоза. Полоз считался царем змей. Жил он со своей свитой под землей и обладал несметными сокровищами. Каждое лето Полоз искал себе суженую.

Если какая-то девушка нравилась Полозу, он посылал ей золотые подарки: кольцо, ожерелье и браслет. Взяв этот дар, девушка становилась невестой Полоза, и отказаться ей было нельзя. Стоило девушке отказаться, как всех людей ожидали беды и несчастья.

Осенью забирал Полоз свою невесту в подземное царство. И больше девушка никогда не выходила на поверхность.

Но у нее был шанс спастись от змея. По легенде, Полоз обладал способностью читать желания и пороки людей: жадность, алчность, зависть, лживость, похоть. И, чтобы выбраться на поверхность, девушка должна была преодолеть свой недостаток, а также добровольно отпустить Полоза, отказаться от богатой и роскошной жизни. Только ни одна девушка так и не смогла отказаться от этого, преодолеть свой недостаток, оставить роскошные наряды, украшения и богатства. Поэтому и оставались невесты Полоза под землей, ведь он обладал бессмертием, а девушки были простыми смертными.

— Да уж, действительно, — улыбнулась Зина, — тяжело преодолеть свои пороки. И уж тем более — отказаться от золота.

— Похоже на обезьяну в бутылке, — улыбнулась Истратова. — Знаете, так ловят обезьян. Засовывают в бутылку орех. Обезьяна берет его, но вытащить наружу не может. Чтобы высунуть лапу, ей надо разжать ладонь и выпустить, оставить орех. А обезьяна настолько жадная, что ни за что не может это сделать. Так и сидит с лапой в бутылке в ожидании охотников.

— А сейчас подобные верования есть? — Зина внимательно смотрела на Истратову. — Может быть, секты, которые поклоняются змеям? Славянские?

— Я о таком не слышала, — профессор покачала головой, — но это вполне вероятно. С древних времен люди боятся змей, не понимают их. Если живут в местности, где много змей, они начинают их «обожествлять», пытаться задобрить молитвами и жертвоприношениями. Такие верования, как я слышала, характерны для населения берегов Днестра, так как там много змей. К примеру, есть одна интересная легенда. Когда Днестр переходила армия царя Дария, из реки поднялось огромное количество змей, и они не позволили захватчикам перейти реку. С тех пор змей считается одним из божеств Днестра. Но это всего лишь старинная легенда.

— Интересно, — Крестовская слушала очень внимательно.

— Есть еще старинная славянская легенда о змее Хаоса, с которым боролся Сварог. Его еще называют Змей Сварога. По легенде, эта борьба длится постоянно, и время от времени побеждают разные стороны. Иногда Сварог не может удержать своего змея в недрах земли, и тогда происходят кровавые, жестокие, разрушительные войны. А лидер, правитель, который пытается развязать такую войну, считается детищем Змея, его живым воплощением. Когда же на земле царит мир и благоденствие, значит, побеждает Сварог.

Зина задумалась. Разрушительные, кровавые войны... Тот, который пытается развязать эту войну... Похоже, Сварог проиграл, и змей уже появился среди людей. Только вот кто это? Гитлер? Сталин? А может быть, оба?

Зина тяжело вздохнула — как страшно, когда появляются такие мысли, но никому нельзя рассказать о них, даже самой себе.

— Вы извините, но сейчас у меня пара, — размышления Крестовская прервал голос Истратовой. — Если у вас есть еще какие-то вопросы, я готова рассказать вам потом. После пары.

— Нет, спасибо большое. Я не буду отнимать у вас время, — Зина поднялась со стула. — Вы и так рассказали мне достаточно.

— Рада, что смогла помочь.

Оказавшись на улице, Крестовская полной грудью вдохнула ледяной воздух. В голове у нее стало все более четко прорисовываться одно сооружение, некая конструкция, приобретавшая все более реальную форму. Это сооружение представляло собой психологический каркас той схемы спецоперации, которую придумал Бершадов.

Очертания были еще несколько размыты, но Зина чувствовала, что они верны. Интуиция никогда ее не подводила. Змей Сварога. Левый берег Днестра. Армия царя Дария... Со всех ног она бежала домой, чтобы почитать географическую энциклопедию.

К счастью, нужная книга оказалась на полке сразу в первом ряду. Дрожащими руками Крестовская открыла ее и стала перелистывать страницы.

Существует несколько версий происхождения села Чобручи. По одной, село основал казак Михаил Чобруч, по другой — название произошло от славянского слова «обручи», по третьей — смысл заключался в том, что во время наводнений село оказывалось окруженным водой, как будто опоясанное обручем.

Географическое положение этого места уникально. Своеобразие местности было отмечено еще античными географами. В равнине реки Днестр различают четыре террасы. Село расположено на первой и частично на второй, на левом берегу Днестра, в 22 километрах от Тирасполя.

Предположительно еще в I веке до нашей эры древняя удобная переправа через Днестр (Тирас) возле села и благоприятный природный ландшафт стали причиной возникновения стойбищ кочевников, а также долговременных поселений. Богатые пастбища, сенокосы, плодородные черноземы, леса, обилие зверей, птиц и рыбы привлекали людей. Существует мнение, что в VI веке до нашей эры армия персидского царя Дария Первого во время похода на Скифию именно в районе Чобруч переправлялась через Днестр. Чобручская переправа через реку имела важнейшее военно-стратегическое и торговое значение, поскольку служила серьезным связующим звеном для контактов кочевой и землепашеской цивилизации, для которых река являлась естественным рубежом. В XVII—XVIII веках через Чобручи проходил главный шлях, идущий из Подолии вдоль Днестра в Хаджибей.

Зина захлопнула книгу. Она узнала почти все, что хотела. Левый берег Днестра. Армия Дария Первого. Старинные легенды. Змей. Сварог.

Ноги почти сами понесли ее на улицу Красной армии, к секретному архиву НКВД. Увидев Крестовскую в таком состоянии, Евгений Юрченко переменился в лице.

— Что с вами? Вам плохо? Хотите, я принесу воды? Присядьте хотя бы, — встревожился он, когда раскрасневшаяся Зина как вихрь ворвалась в уже знакомое помещение.

— Нет, простите... Я... Все хорошо, — она постаралась перевести дыхание. — Просто мое расследование...

— Это ваше первое расследование, правда? — улыбнулся Евгений. — Я вас понимаю. В первый раз есть мечты энтузиаста и розовый идеализм. Сохраните это чувство. Сохраните потому, что с каждым вашим расследованием оно все больше и больше будет от вас уходить. До тех пор, пока не захотите уйти вы сами.

— Может быть, — Зине не хотелось заострять внимание на таком щекотливом вопросе, почти так же, как терять время. — Вы сможете мне помочь? Меня интересуют тоталитарные секты в наших краях. Славянской направленности. В районе Бессарабии и левых берегов Днестра. В идеале — с жертвоприношениями.

— А, боевая спецпропаганда! — улыбнулся Юрченко.

— Простите? — не поняла Крестовская.

— Говорю, предмет такой. Тоталитарные секты на территории противника — идеальное орудие для проведения боевой спецпропаганды. Все секты контролируются спецслужбами. Спецслужбы их и создают. По спецпропаганде я прослушал очень большой курс.

— Да, — вздохнула Зина, радуясь, что ее подозрения теперь превратились в реальные факты.

— У нас в архиве есть очень хорошая работа на эту тему. Знаю, что многие сотрудники ею пользовались. Это дипломная работа одного молодого ученого в университете, на кафедре исторического факультета. Насколько я знаю, этот ученый после своей работы почти сразу перешел на работу в НКВД как специалист по тоталитарным сектам. В ней как раз и идет речь о жертвоприношениях у славян и о ложной пропаганде в тоталитарных сектах.

— Принесите, пожалуйста!

— Она сверху. Ее совсем недавно брали, буквально пару месяцев назад. Кстати, ваш начальник брал. И специально почему-то велел оставить сверху.

Для нее... Зина закусила губу. Бершадов предусмотрел и этот ее шаг. Это он брал дипломную работу, хранимую с такими предосторожностями от чужих глаз. А потом оставил для нее, Зины, зная, что она догадается и выйдет на след.

Юрченко вернулся буквально через пару минут, неся объемную папку.

— Вот, пожалуйста, любуйтесь на здоровье!

Зина уселась за стол и открыла папку. Первым ощущением было, словно ее ударили по голове! Но потом — восторг и желание аплодировать своей интуицией стоя, и давнее, уже почти полузабытое чувство победы.

Автором работы был... Александр Кароян. А руководителем — профессор Павел Истратов... Теперь Зине было ясно, что именно после этой работы Бершадов решил завербовать Карояна и сделать из него «отца Григория». А потом отправить в местность, где уже были давние следы тоталитарной секты, чтобы Кароян возродил эту секту вновь.

Теперь было понятно и странное поведение профессора Истратова, который и сам работал на спецслужбы. Естественно, он сразу понял, откуда Зина. Как, должно быть, смеялся он в глубине души над рассказом о «невесте» Игоря Егорова!

Внезапно на стол из папки выпал листок, вложенный в работу Карояна. Зина развернула. Это были отчетные данные... румынской разведки за 1936-й и 1938 год, переведенные на русский язык. В них шла речь о том, что на левом берегу Днестра были обнаружены следы секты, которая приносила человеческие жертвы «змеям реки».

Все было ясно. Бершадову в руки попали сведения румынской сигуранцы об опасной секте. На этом он и решил построить свою спецоперацию, создав «отца Григория». И после специальной подготовки «отец Григорий» отправился в эти края.

Зине не совсем было ясно, какую роль играла эта секта в боевой пропаганде, что делали сектанты и как ее деятельность должна была заставить румын открыть стрельбу. Но теперь она знала точно, что единственный человек, который может объяснить это, — Игорь Егоров, уникальный специалист по змеям, человек, которым так дорожил Бершадов. Егорову, по всей видимости, отводилась главная роль во всем этом чудовищном спектакле, устроенном изворотливым и извращенным разумом Бершадова. Ей нужно найти Егорова — после того, как она поймет всю правду.

Зина принялась читать работу Александра Карояна.

В самом начале речь шла о том, что человеческие жертвоприношения у славян не практиковались вообще. Однако именно это использовала христианская пропаганда, чтобы очернить своих противников. Человеческие жертвоприношения и «свальный грех», сексуальные оргии — именно эти обвинения христианская церковь использовала на протяжении веков, чтобы очернить славянские культы.

И почти на первой же странице Кароян рекомендовал использовать точно такой же метод, переняв его у христианской церкви, для боевой спецпропаганды в целях диверсионной деятельности на территории противника.

Пропаганда о жертвоприношении была построена на сути подобного подношения в славянских культах. Славяне совершали требы — жертвы богам. Это означало собой трапезу совместно с богами. То есть человек ел во имя богов — если перевести на простой язык. Один из обычаев славянских языческих культов — поминки — сохранился до нашего времени. А кусок хлеба и рюмка водки умершему на поминках и представляет собой классическую требу, жертву. Общий смысл заключался в том, что богам посвящается то, что люди едят сами.

Что касается человеческих жертв, то нет ни одного дохристианского источника, в котором упоминались бы подобные действия. Существуют, к примеру, знаменитые «славянские хроники» Гельмольда из Боссау и «Деяния данов» Саксона Грамматика. В этих текстах есть упоминания о славянах. Но ни один из этих источников не содержит в себе сведений о жертвоприношениях славян-язычников, хотя есть очень много ценной исторической информации о культуре и обычаях древних славян.

Однако сохранилось очень мало источников о славянах вообще. Археологами были найдены отдельные надписи. Некоторые из них, как, к примеру, знаки на Микоржинских камнях и так называемая Ситовская надпись, были сделаны славянскими рунами и не расшифрованы до сих пор.

В 1724 году по указу Петра I была создана Санкт-Петербургская Академия наук. На момент открытия она имела в своем составе 15 академиков, среди которых не было ни одного славянина. Академия была призвана собрать все научные ресурсы страны, в том числе все археологические и культурологические артефакты, в частности — летописи.

Однако существует мнение, что по секретному указу Петра было приказано уничтожить древнеславянские летописи и книги так называемых славянских чернокнижников. Почему так называемых — потому, что у славян чернокнижник не означал колдун, а обозначал человека, обладающего особыми, не общедоступными знаниями, отличными от общепринятых.

Именно в первой половине XVIII века многие славянские летописи исчезли бесследно. Исследователи связывали это с деятельностью академии. В частности, сведения об Иоакимовской и Волынской летописях, упоминания о которых есть в других исторических источниках, не удается найти до сих пор. Следы этих летописей исчезли.

В заключение своей работы Кароян приводил некоторые психологические исследования о том, как лживая информация о необходимости жертвоприношения влияет на толпу, делая ее абсолютно управляемой и послушной воле «верховного творца» — то есть человека, который умело манипулирует массовым сознанием в своих определенных, секретных целях.

Что же касается секты, то на это можно свалить любые странности, происходящие в данной местности, в том числе и деятельность диверсионных групп.

— Вычитали что-то полезное? — Юрченко с интересом смотрел на Зину.

— Да, спасибо. Очень, — Крестовская вернула ему папку.

— Только, пожалуйста, в следующий раз не принимайте ничего так близко к сердцу. Это все-таки не ваша жизнь.

Тут Зина могла бы с ним поспорить. Но не стала. Ноги несли ее к нижнему Приморскому бульвару. Найдя отдаленную пустую скамейку, она застыла на ней.

Согласно донесениям румынской разведки, на левом берегу Днестра были найдены останки древнего алтаря со свежими человеческими костями. Кости, отделенные от мяса, сжигали на этом самодельном алтаре из речных камней. Румыны провели расследование и обнаружили следы языческой секты. Сектанты приносили жертвоприношения змеям, живущим у реки.

Каждую весну и лето большая часть бессарабских сел страдает от не контролируемого нашествия змей, которые выходят из реки. Так бывает на протяжении веков. Оттуда и верование о том, что богу-змею необходима жертва, чтобы его умилостивить. Стоит принести жертву, и люди будут страдать меньше.

Самым интересным был тот факт, что сектанты были настроены против большевиков. На алтаре приносились жертвы, чтобы закончилась их власть. Сталина ассоциировали со змеем, который давит всех вокруг. Просили бога змей забрать своего «представителя» обратно. Так было написано в донесениях разведки.

Но, несмотря на явную антисоветскую направленность, сектанты показались румынам опасными. Большая часть были расстреляны за убийства, выжившие затаились.

Этими сведениями воспользовался Бершадов. Он создал свою секту, описывая знаменитую картинку — фотографию борьбы питона и кобры. Кобра кусает питона, питон делает смертельный захват. Кобра умирает от удушья, а питон — от яда.

Так и люди. Одни душат своей ненавистью, а другие — отравляют злостью. Результат получается тот же.

В «секте» Бершадова и отца Григория врагами были румыны. Бершадов резонно рассудил, что древние верования не умирают, а безграмотные крестьяне всегда суеверны.

Людей, пропавших без вести, специально убивали змеиным ядом, чтобы доказать всем остальным ярость змей. Зина подозревала, что убивали ядом мамбы, а яд добывал Игорь Егоров. Необходима была ядовитая змея — потому, что змеи возле Днестра безвредны, от их укусов болеют, но не умирают.

После смерти сектанты обрабатывали тела кислотой. И когда они разлагались, отделяли мясо от костей. Кости приносили в жертву.

Зина помнила собак, исчезнувших из закрытых ошейников. По всей видимости, их облили кислотой, а когда трупы стали уменьшаться, просто вынули, расстегивать ошейник не понадобилось.

Крестовская была твердо уверена еще в одном — София Мереуца и ее парень Степан Корческул были в секте. София, очевидно, помогала местному лекарю-сектанту разделывать трупы и отделять кости от мяса, так как мечтала стать врачом. И сама признавалась, что он разрешал ей подходить к трупам. Оттуда и пальцы — София прихватила их с собой либо как сувениры, либо пытаясь продать.

Агентами, убивавшими «пропавших без вести» людей, руководил «отец Григорий», Александр Кароян. Потому и шла речь не об убийствах, а об исчезновениях. Он сумел классически запудрить мозги. Толпе каждое исчезновение играло на руку и позволяло еще больше настраивать сектантов и местных жителей против румынской власти. В секте были не все местные жители, но все уважали отца Григория, считая его непререкаемым авторитетом.

Кто убил отца Григория и для чего нужна была Бершадову деятельность такой секты, Зина пока не понимала. Но она знала, как понять.

Ясно было одно: паника с сектантами и змеями была необходима для того, чтобы облегчить вторжение в Бессарабию советских войск. Теперь Крестовская знала, как называлась спецоперация, которую придумал Григорий Бершадов, «Змей Сварога»...

Где-то около пяти вечера в бодеге хлопнула входная дверь и появился тот, кого Зина ждала. К счастью, дверь отлично просматривалась с того места, где она сидела.

В бодегу в Шалашном переулке Крестовская пришла около четырех часов дня. Она была полна отчаянной решимости, крепко сжимая сквозь сумочку пистолет. При виде Зины цыганка выпучила глаза:

— Что ты здесь делаешь? А ну уходи! Здесь тебе не место!

Крестовская подошла к стойке, облокотилась о нее.

— Серьезно? — Глаза ее метали молнии. — Хочешь, твою бодегу прикроют в полчаса? Заходилась ты здесь, на свободе, на белом свете.

— Никто не посмеет! Я участковому плачу! — Лицо цыганки пошло красными пятнами.

— Вот и отправишься за компанию с участковым. Сама знаешь куда, — Зина недобро усмехнулась.

— Что тебе нужно? Да ты скажи, что нужно! Я и сама, может, тебе помогу.

— Мне нужно ждать здесь одного человека. А ты мне не поможешь. Поэтому сиди тихо и не вякай. И не думай подослать ко мне кого, — приоткрыв сумку, Крестовская показала пистолет. Кровь отхлынула от полнокровного лица хитрой хозяйки бодеги.

— Я с самого начала поняла, что ты опасна. Не та, за кого себя выдаешь, — процедила она сквозь зубы.

— Плевать я хотела на то, что ты там поняла! — в сердцах сказала Зина, чувствуя невероятную легкость от того, что больше не надо притворяться. А еще она испытывала странное удовольствие от того, что напугала цыганку. Оказывается, очень приятно пугать людей. Крестовская села за столик, с которого лучше всего просматривалась входная дверь. И стала ждать.

План ее был прост: дождаться появления всех основных посетителей, если нужного человека среди них не будет, допросить цыганку.

Зина ждала друга Гендрика, того самого пьянчужку, который пытался свалиться в подвал в три часа ночи. Для нее это было важно, она не сомневалась, что этот человек является постоянным посетителем бодеги. А значит, рано или поздно явится сюда.

И действительно, часов около пяти ввалился нужный ей тип. Выглядел он ужасно, руки у него тряслись. Было видно, что вопрос выпить для него является вопросом жизни и смерти.

Он направился к стойке бара. Зина быстро двинулась наперерез.

— Эй, ты, — тронула его за плечо, — надо поговорить!

— Да пошла ты, шалава! — в сердцах плюнул на пол алкаш. Крестовская открыла сумочку и показала ему пистолет.

— За столик, быстро.

Алкаш мгновенно оказался за столиком в углу. Нутром он чувствовал, что с Зиной лучше не ссориться.

— Выпить хочешь? — усмехнулась она.

— Я ничего не сделал, что вам от меня надо? — заныл алкаш. — Простой, рабочий человек... Отпустите меня, а? Я все равно ничего не знаю...

— Знаешь, — жестко сказала Зина, — то, что мне нужно, ты знаешь. Расскажешь про своего друга, и возьмешь себе выпить. Поэтому не тяни!

— Какого друга? Нет у меня друзей!

— Гендрик, — бросила она одно слово.

— Так он пропал, — удивился алкаш. — Съехал куда-то со всеми своими змеюками. Я давно его не видел. А мне не сказал куда. Так что не знаю я.

— Я хочу знать, в каком ресторане работал Гендрик, — сказала Зина. К простому выводу о том, что Гендрик был тесно связан с каким-то рестораном, подвела ее та самая бутылка коньяка, которая находилась в подвале. Дело в том, что такого никогда не было в продаже в магазинах. А вот рестораны имели возможность покупать такой напиток контрабандой.

— Ну, был один. Он туда змеюк своих продавал, — задумался пьянчужка, — находится возле порта, в районе старой Таможенной площади. Там наверху лестница есть, которая ведет с Ланжероновской. А в самом низу лестницы, где жилые дома, в последнем доме, во дворе, и был этот ресторан. Только туда так просто не войдешь, Гендрик рассказывал, закрытый ресторан.

— Как он заходил?

— Пропуск у него был. И знали его. Только он не в самый ресторан ходил, а на склад.

— Где склад?

— В соседнем доме, в подвале. Надо было по лестнице спуститься и зайти в соседний дом. От склада у Гендрика ключ был. Он туда своих змеюк заносил. В коробках, чтобы люди не видели, что несет.

— Когда он шел туда, вечером или утром?

— Днем. Он должен был принести до семи вечера змеюк этих. В девять открывался ресторан.

Зина достала из сумочки деньги, бросила на столик.

— Пей. И о Гендрике больше никому ни слова, если тебе дорога жизнь.

Она быстро вышла из бодеги. Пьянчужка испуганно смотрел ей вслед.

До центра города Крестовская доехала на трамвае, а потом бежала по улицам, пряча лицо от порывов холодного ветра, пришедшего с моря. Он жег ее лицо, хлестал по щекам, но Зина не думала ни о чем, кроме той цели, которая виднелась в конце Ланжероновской. Лестница показалась ей бесконечной.

Соседний дом был странным. В фасадном двухэтажном здании было нечто вроде общежития. И это был большой плюс — можно было войти во двор, не привлекая лишнего внимания. Единственный вход в подвал находился в самой глубине двора.

Крестовская почти сразу поняла, что это как раз то место, которое ей нужно. Одноэтажный каменный флигель, в котором находился подвал, стоял особняком и имел дополнительный выход на какой-то соседний проулок. С помощью этого выхода можно было подойти к подвалу так, чтобы не идти через жилой двор. Обитатели двора не могли видеть тех, кто входил или выходил из подвала.

Одноэтажный флигель казался нежилым. Окна без признаков занавесок или ставен были темными, кое-где разбитыми. Подходящее место, чтобы устроить склад для подпольного ресторана. Или для того, чтобы прятаться в нем. Зина не сомневалась теперь, что догадка ее верна. Она достала из сумочки отмычку и начала открывать дверь подвала.

Минут через 15 — с замком пришлось повозиться больше обычного — она уже находилась внутри, в небольшой комнате без окон и без всякого освещения. В этом помещении стояли какие-то картонные коробки, ящики. В глубине была еще одна дверь. Крестовская сразу направилась туда. Дверь была приоткрыта, на пол из щели падала полоска света.

Зина уже собиралась протянуть руку и открыть дверь, как голос, раздавшийся сзади, заставил ее замереть.

— Не входить! Стрелять буду!

В затылок ей уперлось что-то холодное, металлическое — она сразу поняла, что это дуло пистолета.

— Подними руки вверх! — скомандовал голос, и Крестовская выполнила команду, стараясь двигаться как можно медленнее. При этом сумка выпала из ее рук на пол.

— Не открывай дверь, — повторил голос с каким-то надрывом, — убирайся, я ее не отдам.

— Игорь, я не причиню ей вреда, — спокойно сказала Зина, — я на твоей стороне.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Я все про тебя знаю. Ты Игорь Егоров. И я пришла за тобой.

— Я просто пристрелю тебя, и все!

— Нет, ты этого не сделаешь. Ты не хочешь это сделать. Ведь если с тобой что-то случится, кто тогда позаботится о ней?

Зина почувствовала, как от ее головы убрали пистолет.

— Повернись, — скомандовал голос, и Зина повернулась.

Перед ней стоял Игорь Егоров, держа в дрожащих руках пистолет. Одежда его была грязной и мятой, на щеках отросла жесткая щетина, глаза были воспаленными и красными от отсутствия сна, а щеки запали. Было видно, что все это время он жил в страшном напряжении и голодал.

— Ты работаешь на Бершадова? — спросил он.

— Да. Но я не сказала ему, что тебя нашла. Я никому не скажу. Тебе необходимо бежать из Одессы. Я помогу тебе.

— Почему? Почему, вместо того, чтобы выдать меня Бершадову, ты решила мне помочь?

— Потому, что уважаю и понимаю таких людей, как ты. Ради того, чтобы спасти свою змею, ты пошел на преступление.

— Она не виновата, что родилась такой! — почти выкрикнул Егоров. — Ее люди используют... Они все время всех и все используют! Знаешь, что они хотели сделать на основе ее яда? А потом обвинить других людей?

— Можно на нее взглянуть? — спокойно сказала Зина. — Она, наверное, очень красивая?

— Самая красивая в мире! — Лицо Игоря Егорова засветилось, и Крестовская прекрасно, отчетливо поняла, что этого сумасшедшего, отчаянного фанатика никогда не поймут простые, обычные люди. Поэтому ему надо бежать из их мира, где почти не живут такие, как он.

— Идем, — Егоров открыл двери, Зина переступила порог и застыла.

Теперь было понятно, куда делись змеи Гендрика. Очевидно, Игорь вместе с Гендриком перевез их сюда. В воздухе был уже знакомый Зине запах болотной тины.

На единственном окне, на подоконнике стоял небольшой стеклянный ящик, отдельно от остальных. Егоров решительно подошел к нему. Крестовская последовала за ним.

— Разве она не прекрасна? — В голосе Егорова звучало благоговение.

В ящике, свернувшись кольцами, лежала мамба. С точки зрения Зины, она ничем не отличалась от всех остальных змей, но, помня об опасности, которую представляла эта змея, она содрогнулась.

— Само совершенство! — сказала Крестовская.

— Вижу, ты понимаешь, — Егоров расслабился. — Скажи, как можно ее убить?

— Убить? Зачем? — не поняла Зина.

— Бершадов хотел это сделать. Он хотел, чтобы Либерман на основе ее яда сделал снадобье, повышающее агрессивность змей, чтобы змеи раньше проснулись от спячки и вели себя агрессивно. Нападали на людей. Разве можно было это сделать?

— Чтобы Либерман изготовил этот препарат, нужно было убить змею?

— Убить. Он убил ее партнера, их же было две. А теперь она осталась в одиночестве! Разве можно было так?!

— Что ты собираешься сделать с ней?

— Мы должны уехать. Я договорился уже, жду корабль. Нас увезут. Я заберу ее с собой. Мы вернемся на ее родину.

— Тебе поможет сын профессора Истратова, моряк? — догадалась Зина.

— Откуда ты знаешь? — удивился Егоров.

— И он же привез тебе мамбу?

— Ну да, двух змей. Я попросил. Он купил их в Кейптауне на подпольном рынке. И привез сюда.

— Об этом узнал Бершадов, от его отца, Истратова, и решил использовать их в своих целях, — продолжила его мысль Зина.

— Знаешь, что случилось с агентом Бершадова, который возил оружие, после того, как Либерман сделал первую порцию снадобья? Он вошел в дом у реки, в заброшенный дом, и его насмерть закусали змеи! Дом был полон змей! Они все выползли, все! Я там был, все это видел! Пытался ему помочь, а помочь ему было уже нельзя!

— Почему ты убил отца Григория?

— Он потребовал, чтобы я отвез ее в Одессу к Либерману. Вторую змею. Разве я мог это сделать?

— Поэтому ты подложил мамбу в коробку на служении? — догадалась Зина.

— Да. А потом забрал обратно. Мне его не жаль. Собаке собачья смерть!

— Снадобье, повышающее агрессию змей, — Крестовская рассуждала вслух, — змеи в странном состоянии, поползут к воинской части, и румыны откроют стрельбу. А в активности змей обвинят деятельность секты. Никому и в голову не придет, что это искусственный препарат. Да, хитро придумано.

— Этот препарат действует, — вздохнул Егоров, — после того, как его распылили в воздухе, змеи стали абсолютно неконтролируемыми. Это было страшно.

— И сектанты, значит, тоже видели агрессию змей... И посчитали, что змеи агрессивны потому, что им не приносят жертвы, — вздохнула Зина, — чтобы это исправить, стали убивать людей...

— Парень этот, что агента Бершадова к тайнику с оружием водил, они его тоже в реке закусали. Я от девчонки его знаю. Она ко мне приходила. Плакала. Деньги ей были нужны. Хотела кое-какие артефакты продать. Я ее к профессору Истратову отправил, он таких людей знал. Они и раньше виделись, я их знакомил. Не знаю, помог он ей, или нет.

— Препарат — это зеленая слизь? — Зина вспомнила следы в доме Софии.

— Да. Он застывает. И превращается в такую мерзкую слизь зеленого цвета. У сектантов он был. Им отец Григорий давал.

— Почему ты согласился сотрудничать с Бершадовым? — удивилась Крестовская.

— Чтобы ее получить! И оставить себе, — Егоров головой указал на стеклянный ящик, — она снилась мне. Я должен был ее получить! Я ее забрал.

— А змей кто вывез от Гендрика?

— Мы с Гендриком, вдвоем. Гендрик тоже хотел уехать со мной. Я попросил Истратова, чтобы он через сына сделал и ему фальшивый пропуск на корабль. А друг Гендрика, из ресторана, помог мне здесь прятаться.

— Ты знаешь, что Гендрик мертв?

— Знаю. Я был там, в подвале, когда он не приехал.

— Кто его убил? Ты?

— Я не убивал! Гендрик был моим другом. Он тоже хотел ее спасти. Кто его убил, я не знаю. Но я задушил бы этого гада своими руками.

Зина задумалась. Что теперь делать? Выдавать этого сумасшедшего фанатика Бершадову? А какой смысл? Помогать устраивать подлую, бесчеловечную провокацию? А этот, хоть и был конченым психом, он просто хотел спасти свою редкую змею, спасти жизнь. Спасти змею, которая была венцом всех его знаний. Пусть — глупость, бессмысленность, но у него была мечта. А жить ради мечты — что может быть лучше?

— Помоги мне уехать, — попросил Егоров.

— Как? — не поняла Зина.

— Не говори ничего Бершадову. Сегодня ночью нас погрузят на корабль. И все, мы уедем. Она больше никому не причинит вреда.

— Хорошо. Я обещаю, что ничего не скажу Бершадову. Ты сможешь уехать.

— Я сразу почувствовал, что ты поймешь.

Егоров выглядел невероятно счастливым. Может быть, с точки зрения любого обычного человека счастье его было чудовищным и заставило бы содрогнуться от ужаса, но... Зина не была обычным человеком. И не бралась судить, что правильно, а что нет. Его счастье того стоило.

Жить ради того, чтобы спасти от смерти редкую змею — разве этот выбор был хуже, чем чудовищная провокация, которую собирался устроить Бершадов? Искусственное нашествие змей, которое якобы вымолили сектанты? Да, Игорь Егоров был фанатиком. Может, даже больным психически. Но разве не на таких фанатиках держится мир?

— Я обещаю, — повторила Крестовская, и отошла от ящика, чтобы больше никогда не вернуться в эту страшную комнату и не видеть сияющего от счастья лица человека, бывшего совсем не таким, как все.

Выйдя на воздух, она вдохнула его полной грудью. Ноги сами понесли ее к остановке трамвая, на котором можно было доехать до центра города.

Двигаясь медленно, словно в полусне, и чувствуя себя столетней старухой, Зина вошла в квартиру на Итальянском бульваре. Воздух в комнате был затхлым — было ясно, что в квартире никто не появлялся уже много дней. Она распахнула окно. В комнату ворвалась весенняя свежесть.

Крестовская села к столу, положила перед собой бумагу и ручку. Все было просто. Она собиралась убить человека.

Это произошло в тот самый момент, когда окончательная и бесповоротная истина пришла к ней на холодной скамейке бульвара. И встала, как немой страж, выносящий суровый, но справедливый приговор. Приговор, который никогда не будет подлежать обжалованию и сомнению.

Тогда, возвращаясь от Егорова, Зина пошла не домой, а вниз, на бульвар, где думалось лучше всего, и долго сидела там, глядя на свинцовое, холодное море. А в воздухе, словно материализуясь из пустоты, все висел невидимый знак уроборос — змей, кусающий себя за хвост. Уроборос. Свастика.

Днем накануне Крестовская была в морге, потому что Кобылянский попросил ее помочь на вскрытии. И когда она только приехала, Кобылянский сказал, что ей звонил Тарас.

— Он просил тебе передать, чтобы ты срочно, как только освободишься, приехала на Слободку, в известный тебе дом. Тот человек, которого ты хорошо знаешь, тебе кое-что оставил. Тарас сказал, что это важно. Он оставил это специально для тебя.

Либерман... Зина поняла, что речь идет о нем. И потому сразу, освободившись от вскрытия, поехала на Слободку. Она и без звонка Тараса собиралась навестить Либермана. Ей хотелось более подробно узнать о снадобье, сыворотке, о том самом химическом препарате, влияющем на агрессию змей. Ей хотелось задать несколько важных вопросов этому человеку.

Но дом Либермана был заперт и пуст. Конечно, Зина воспользовалась отмычкой, чтобы войти внутрь. Из дома уже успели вывезти мебель. Либерман бежал в неизвестном направлении, прихватив все свои вещи.

Зина отчетливо помнила его страх. Либерман боялся — теперь она знала, чего именно. Он боялся за свою жизнь не потому, что сотрудничал с Бершадовым и с НКВД, а потому, что его имя было известно одному человеку. Человеку, который отказался произносить его вслух. И Либерман ее ждал. Ждал, что придет именно она.

Поэтому на подоконнике, на одном из окон, лежал конверт. Зина раскрыла его. Из конверта выпала вырезка из германской газеты на немецком языке, за 1929 год, с фотографией. Статья о научной конференции, проведенной совместно европейскими учеными и... Зина смотрела на лицо одного человека. Тогда он был младше на 11 лет. Зина догадалась о своей истине. Уроборос означал свастику.

Забрав вырезку из газеты с собой, Крестовская навсегда покинула опустевший дом ученого-герпетолога, думая только об одном — уехал ли с Либерманом его племянник Борис и что теперь будет с Тарасом. Ей не хотелось видеть его страданий.

В квартире на Итальянском бульваре Зина села к столу и решительно придвинула к себе лист бумаги.

«Александр Кароян был двойным агентом, работая не только на 1 отдел НКВД, но и на разведку вермахта. Доказательством тому служил знак уробороса — татуировка на теле Карояна. Одним из скрытых символом этого знака является свастика.

Кароян был завербован своим научным руководителем, профессором Павлом Истратовым. В 1929 году Истратов принимал участие в научной конференции совместно с другими европейскими учеными — историками и антропологами. Именно в Берлине, на этой конференции Истратов был завербован разведкой вермахта, а впоследствии стал одним из резидентов Аненербе в Восточной Европе. В Берлине Истратов познакомился с Германом Виртом, который в свою очередь, познакомил его с Гитлером. Совместное фото из немецкой газеты доказывает эту связь. Если смотреть слева направо, то видно, что с левого края стоят Павел Истратов, Герман Вирт и Адольф Гитлер.

Известна практика Аненербе в вербовке видных европейских ученых для разведки в пользу Германии. Истратов проникся идеями Вирта и был завербован немцами, став впоследствии видным деятелем одного из научных отделов Аненербе.

Узнав об интересе НКВД к научной работе Карояна, Истратов завербовал его для немецкой разведки. Именно поэтому двойные цели Карояна служили не только интересам советской стороны, но и немцев. Узнав об интересе Игоря Егорова к редкой змее и о том, что советская разведка готовит диверсионные группы для подрывной деятельности в Бессарабии, и все эти группы будут работать во вражеском тылу, Истратов уговорил своего сына привезти из Южной Африки ту змею, о которой мечтал Егоров.

Заданием же Истратова было не только сбор материала, но и содействие в планах советской стороны. По одной простой причине — немцам выгодно советское вторжение в Бессарабию, для того, чтобы румыны окончательно стали их союзниками и предоставили свои запасы нефти. Отторжение Бессарабии станет для Румынии политическим провалом, что приведет к перевороту в стране. К власти придут люди, которые станут верными союзниками Германии.

Поэтому, узнав о том, что два человека пытаются сорвать диверсию, подготовленную советской стороной, один — с помощью бегства, другой — с помощью выдачи информации сектантам, Истратов лично их ликвидировал.

Первым был Гендрик — человек, который сотрудничал с Игорем Егоровым и собирался бежать вместе с ним. Узнав, что Гендрик вывез змей и готовит побег, Истратов застрелил его.

Вторым человеком была София Мереуца, чей парень, Степан Корческул, был убит во время эксперимента со змеями. Змеи вышли из-под контроля и напали на Степана в реке. Каким-то образом об этом узнала София. Возможно, Степан уже догадывался о двойной игре, которую ведет отец Григорий — Александр Кароян.

Не зная того, что Кароян мертв, София собиралась отправиться в родное село и разоблачить его. Она была знакома с Истратовым. Узнав о том, что София хочет бежать, Истратов застрелил ее. Но он еще не знал о том, что Игорь Егоров убил Карояна, подложив в ящик ядовитую змею.

От укуса этой змеи погиб не только Александр Кароян, но и Игорь Егоров, тело которого уничтожили местные сектанты и принесли в жертву кости.

Моя задача выполнена. Я нашла Игоря Егорова, и он мертв. Теперь необходимо остановить Павла Истратова, который под видом прощания с сыном намерен отправиться в Бессарабию.

Доказательств того, что Гендрика и Софию Мереуцу убил именно Павел Истратов, у меня нет. У меня нет ничего, кроме теории, домыслов и газетной вырезки. Но я знаю, что это сделал он. Так как Игорь Егоров доверял Истратову, то он рассказывал ему все. Однажды Игорь Егоров пришел на работу вместе со Степаном и его девушкой Софией. Возможно, после смерти Степана София нашла доказательства того, что Истратов работает на немцев. Она обращалась к профессору, намереваясь продать какие-то ценные вещи, антиквариат. Чтобы вернуться в село, ей нужны были деньги.

Но это только догадки, утверждать я ничего не могу. Правду мы уже никогда не узнаем. Считаю только, что Павла Истратова необходимо уничтожить, ликвидировать, а спецоперацию остановить, потому что эта операция входит в сферу интереса немецких агентов и выгодна Германии».

Когда Зина закончила писать, у нее разболелась рука. Она чувствовала, что поступает правильно. Истратов работал на немцев. А Егоров... Пусть Бершадов считает, что он мертв. Так будет лучше для всех. И для ее собственной совести. А почему — как ни пыталась, Зина так и не смогла это понять. Может быть, потому, что, преодолев в себе алчность, как невеста Полоза, она смогла уйти из подземного царства.

Было достаточно поздно, когда профессор Истратов вышел из главного корпуса университета и быстро пошел вниз по улице Щепкина, направляясь к улице Красной армии. Он шел уверенно, держа в левой руке увесистый, туго набитый кожаный портфель.

Автомобиль резко завернул со стороны Торговой. Он мчался на такой скорости, что на повороте раздался визг шин. Очевидно, водитель не справился с управлением.

Дальше все произошло мгновенно. Машину занесло, она въехала на тротуар и, потеряв управление, понеслась, сбивая на своем пути все. Мгновение — и профессор Истратов оказался под колесами.

Страшный удар, визг тормозов, чей-то крик... Тело профессора, перевернувшись в воздухе, рухнуло под колеса, из-под головы растеклось огромное пятно крови. Истратов был мертв.

Как ни в чем не бывало, автомобиль съехал на мостовую и быстро умчался вниз по Щепкина. Возле тела профессора стала собираться толпа...

Шорох пришел из темноты. Молоденький румынский солдат, опираясь о винтовку, пытался прогнать сон. Ночь была безветренной и безлунной. В некотором отдалении от поста виднелись огни советской стороны. С каждой ночью этих огней становилось все больше и больше.

Хотелось спать, веки сами опускались вниз, и все тело охватывала сладкая дрема, явный предвестник близкого сна. Но спать было нельзя. За сон на посту арест мог быть самым мелким наказанием.

Здесь никак нельзя было спать. Отправляясь в эти непонятные земли, большинство солдат даже представления не имели о том, куда они попадут на самом деле. А в последние месяцы пребывание в Бессарабии превратилось в какой-то кошмар.

Вон в соседнем селе сожгли полицейский участок со всеми людьми. Входы забили досками и облили бензином... А еще в пяти километрах отсюда расстреляли отряд румынских солдат. До сих пор было непонятно, как они попали в ловушку, вроде бы знали эту местность не один год. Но виной всему были камыши. Очевидно, кто-то натянул веревку посередине дороги. Потом началась стрельба.

Сам он не знал деталей точно, но их шепотом рассказывали — земля полнилась слухами. Вначале открыли стрельбу, начали стрелять из камышей. А потом... Потом их добивали вилами, дубинами, всем, что попадалось под руку. Но самым непонятным было другое.

Рассказывали, что части отряда удалось убежать в камыши. Они пытались спрятаться там, но не ушли далеко. Сделав буквально несколько шагов, солдаты с дикими воплями выбежали из камышей прямо в руки противников. Были они в состоянии крайней паники, и их буквально взяли голыми руками... Нет, спать нельзя. Несмотря ни на что.

Только вот эти ночные звуки... То ли птицы, которые охотятся ночью, то ли ночные духи. Местные жители верили в духов — змей. Вчера, в шинке, он слышал что-то подобное. Но не обратил внимания. На самом деле и не хотел обращать — уж слишком страшно было находиться на этой враждебной земле, где ты окружен засадами, убийцами, змеями...

Еще рассказывали о том, что змеи всегда выступают на стороне местных жителей. Защищают их, что ли. А после гибели своего священника местные стали совсем уж неконтролируемыми. Если раньше их отношение было нейтральным, более спокойным, то теперь нескрываемая враждебность прямо светилась в глазах. А почему? Они ведь не делали ничего плохого. Нет, странная, опасная и непредсказуемая земля...

— Не спать на посту! — раздался зычный голос командира, и, перепугавшись, молоденький солдат выпрямился, схватился за винтовку и так застыл.

— Что за шорох? — прислушался командир, подойдя совсем близко.

— Никак не могу знать! — перепуганным дрожащим голосом отрапортовал солдат.

Звук действительно казался странным, и был абсолютно необъясним. Не разговоры, не голоса, не шаги...

— В случае тревоги стрельбу не открывать! — скомандовал офицер. — Докладывать обстановку. Заснешь — отдам под трибунал! И повышенное внимание. Здесь совсем близко граница.

Как будто и без него солдат о границе не знал... Хорошо было ему, офицеру, сидеть в теплом штабе, может, даже заснуть на пару часов. И совсем другое дело — стоять в дозоре на промозглом берегу реки, вдыхая запах болотной тины и прислушиваясь к страшным шорохам ночи, как будто к музыке самого сатаны...

С другой стороны, что стоило пугаться ночных звуков? В воинской части ходили страшные слухи, что будет война. Говорили, что Советский Союз готовится напасть на Румынию. Солдаты воспринимали эти слухи с ужасом. Воевать никто не хотел. Все хотели по домам, и чтобы повысили жалованье. И чтобы быть не в опасных местах, не там, где будут стрелять.

И самым невероятным было такое вот дежурство у реки, особенно ночью, когда в соседних селах до сих пор крестьяне говорили о том, что пропадают люди. Виня во всем румынские власти, которые не могут удержать порядок.

А какой порядок может быть там, где источают ненависть даже камни? Какое оружие поможет против ужаса, который охватывает у реки по ночам? Вздрогнув, солдат попытался взять себя в руки. Надо отгонять плохие мысли. Ведь стоять в дозоре еще как минимум три часа...

Но как же страшно стоять! И все можно было бы выдержать, если б не этот звук... До чего же жуткий, словно какое-то чудовище выползло из реки и ползет на берег. Страшно. Очень страшно, до дрожи, до судорог. Даже руки, держащие винтовку, дрожат...

Звук снова усилился. Он шел со стороны реки. Теперь это было слышно отчетливо. Сначала — еле уловимый, просто зловещий шорох со стороны. Остро потянуло илом, болотной тиной. Но потом...

Звук, страшный, пульсирующий, нарастал сразу со всех сторон, превращаясь в раскаты какого-то потустороннего ужаса. Терпеть больше не было сил. Дрожащими руками солдат вытащил фонарик. Направил тоненький лучик в сторону реки...

В первый момент он так и не понял, что это такое — черное, шуршащее, копошащееся покрывало, которое выползает из камышей, приближаясь все ближе и ближе. Потом — понял.

Их были тысячи. Змеи появлялись со всех сторон. Они шуршали, наползая на берег, — большие и маленькие, разного размера и цвета. Именно они издавали тот отвратительный звук, который преследовал в ночи, до леденящего ужаса сковывая душу.

Закричав, солдат бросился в сторону. Куда бежать? Здесь вокруг были камыши. Можно, было, конечно, броситься в холодную реку. Но змеи были повсюду. Этот ужас был похож на ад, словно разверзшийся прямо из-под его ног.

Змеи ползли со всех сторон. Отступать было некуда. Солдат закричал. Этот крик разнесся в ночи как вопль смертельно раненой птицы. Крик был полон такого вселенского ужаса, что солдаты, леденея от страха, выбежали из казарм...

Продолжая кричать, солдат вскинул винтовку. Затем беспорядочно принялся палить из нее наугад, в страшную, полную змей темноту...

6 апреля 1940 года замнарком внутренних дел Иван Масленников написал письмо в НКИД СССР с просьбой повлиять на Румынию дипломатическим путем, так как с конца марта до начала апреля с румынской стороны было произведено 25 обстрелов советских пограничников, гражданских лиц, сел и территорий. А также румынскими войсками началось минирование мостов через Днестр и берегов Днестра.

9 апреля 1940 года НКИД СССР послал румынским властям официальную ноту.

19 апреля 1940 года Коронный совет Румынии заявил, что не пойдет на уступки СССР и что он предпочитает военный конфликт добровольной передаче Бессарабии. В мае король Румынии Кароль Второй объявил частичную мобилизацию войск и отправил в Берлин просьбу о содействии в сооружении «Восточного вала». 11 мая 1940 года оперативный штаб Киевского Особого военного округа отдал приказ провести набор мобилизационных комплектов карт румынской пограничной зоны.

26 апреля 1940 года 173-я мотострелковая дивизия прибыла в Одесский военный округ и разместилась в полевом лагере в Первомайске. В мае 1940 года она была переформирована в 173-ю стрелковую дивизию.

Из войск округа и войск других округов была сформирована 9-я армия Южного фронта. Командовал войсками 9-й армии командующий войсками округа генерал-лейтенант И. В. Болдин.

1 июня 1940 года на германо-румынской встрече Германия заявила о своем нейтралитете в случае нападения СССР на Румынию. 9 июня 1940 года, после директивы народного комиссариата обороны СССР о подготовке к операции по возвращению Бессарабии, было создано Управление Южного фронта. Командующий — генерал армии Георгий Жуков.

10 и 11 июня советские войска начали выдвигаться на румынскую границу. 15 июня 1940 года Черноморский флот был приведен в полную боевую готовность.

17 июня 1940 года был разработан план военной операции по возвращению Бессарабии в состав СССР. Согласно ему, войска 12-й армии из района близ Черновцов должны были следовать вдоль Прута и вместе с войсками 9-й армии из Тирасполя, южнее Кишинева на Хуши, нанести охватывающий удар противнику, окружить его в районе Бельц и Ясс. Также предусматривались авиаудары по румынским войскам и аэродромам, после чего следовала высадка десанта 201-й, 204-й и 214-й авиадесантных бригад в городе Тыргу-Фрумос. Десантирование должно было производиться со 120 самолетов ТБ-3. Прикрывать все авиаудары и десант должны были 300 истребителей. Черноморский флот обязан был вести бой с румынским флотом.

19 июня 1940 года в Проскурове состоялись специальные занятия с командующим составом.

20 июня 1940 года германскому послу в Бухаресте было передана просьба о помощи в защите Румынии от грядущего военного конфликта с СССР: «идентичность интересов, которая связывала оба государства в прошлом, определяет также сегодня и определит еще сильнее завтра их взаимоотношения и требует быстрой организации этого сотрудничества, которое предполагает сильную в политическом и экономическом отношении Румынию, ибо только такая Румыния явится гарантией того, что она сможет выполнять свою миссию стража на Днестре и в устье Дуная».

22 июня 1940 года войска советских 5-й, 9-й и 12-й армий начали проработку деталей операции.

23 июня 1940 года советский нарком иностранных дел Вячеслав Молотов заявил германскому послу Вернеру фон дер Шуленбургу о намерении СССР в ближайшем будущем присоединить к себе Бессарабию.

Также Молотов заявил, что советская сторона ожидает поддержки со стороны Германии в этом вопросе и обязуется охранять ее экономические интересы в Румынии. Шуленбург ответил, что это решение является для Германии полной неожиданностью, и попросил не предпринимать никаких решительных шагов до прояснения позиции немецкой стороны. Молотов заявил, что СССР будет ждать реакции Германии до 25 июня.

25 июня 1940 года на Южный фронт была передана Директива о политработе в период боевых действий. В тот же день германский посол Шуленбург передал Молотову заявление Риббентропа, в котором говорилось что «Германское правительство в полной мере признает права Советского Союза на Бессарабию и своевременность постановки этого вопроса перед Румынией...»

Также в послании выражалось беспокойство за судьбу проживавших на этих территориях этнических немцев. Риббентроп также заявил, что Германия остается верной Московским соглашениям, будучи, однако, «крайне заинтересованной» в том, чтобы территория Румынии не стала театром военных действий.

В этих целях Германия, со своей стороны, выразила готовность оказать политическое влияние на Румынию с целью мирного решения «бессарабского вопроса» в пользу СССР.

26 июня 1940 года Молотов вручил румынскому послу в Москве Георге Давидеску требование советского правительства немедленно вернуть Бессарабию Советскому Союзу.

27 июня в Румынии была объявлена мобилизация. В тот же день Молотов заявил, что в случае невыполнения требований советские войска готовы пересечь румынскую границу. Поздним вечером Коронный Совет Румынии оценил положение государства и решил выполнить требования СССР.

В ночь на 28 июня 1940 года Бессарабский обком румынской Компартии создал Бессарабский Временный Ревком, который обратился к населению и призвал сохранять спокойствие и порядок. Утром повсеместно начали создаваться временные рабочие комитеты, дружины, отряды народной милиции. Они брали под контроль предприятия и другие важные объекты, защищая их от посягательств, начавших отступление, румынских войск. В Бессарабии началось массовое мародерство, учиненное румынскими войсками. Часть румынских солдат, уроженцев Бессарабии, воспользовавшись суматохой, бросили оружие, обозы и разбежались по домам.

В Кишиневе народной милицией был задержан эшелон с ценностями, подготовленный для отправки в Румынию, в Бельцах рабочие помешали вывозу в Румынию оборудования сахарного завода. Однако отступавшим румынским войскам удалось вывезти часть бессарабского имущества, в том числе отнятого у местного населения. Потери сельских жителей Бессарабии составили около 1 млрд леев.

Войска Красной армии перешли Днестр в районе города Бендеры в 14 часов 28 июня 1940 года и к 10 часам вечера были уже в Кишиневе. 28 июня 1940 года РАТАУ распространило сообщение ТАСС: «Сьогодні о 2 годині дня радянські війська перейшли румунський кордон на всьому протязі північної частини Буковини і Бессарабії».

Командующий Южным фронтом генерал армии Жуков вечером 28 июня доложил в Москву: «Отношение населения во всех буквально населенных пунктах чрезвычайно хорошее. Повсеместно ликование, торжество, неописуемый восторг и радость. Местные жители встречают красноармейцев хлебом-солью, цветами и музыкой, помогают в пути, расчищают дороги. На домах красные флаги. На улицах масса людей. Народ спешит на первые свободные митинги и собрания. Выпущены на волю политзаключенные. На улицах гуляют и румынские солдаты — украинцы и молдаване, не пожелавшие уйти с румынской армией».

Всеобщий подъем и ликование населения признавала в своих донесениях и румынская полиция: «Население Хотина встретило советские войска в грандиозных и полных подъема формах, демонстрировало симпатии к оккупантам и враждебность к нашим войскам».

Поскольку советско-румынский конфликт был разрешен мирным путем, войска Южного фронта получили приказ осуществить операцию по мирному варианту плана. Советские войска заняли Кишинев, Черновцы, Бендеры, Бельцы, Аккерман.

Вечером 29 июня 1940 года советские войска вышли к реке Прут и установили там погранпосты с целью проверки уходящих румынских войск и изъятия у них награбленного имущества, которое принадлежало местному населению.

В Кишиневе в этот день состоялся митинг жителей города и окрестных сел, который завершился пением «Интернационала». На нем выступали Н. С. Хрущев, маршал С. К. Тимошенко и председатель Бессарабского ВРК С. Д. Бурлаченко.

К вечеру 30 июня 1940 года новая граница по Пруту и Дунаю полностью контролировалась советскими войсками.

Граница через Прут и Дунай была окончательно закрыта. Тех румынских солдат, которые не успели отступить в Румынию, задержали и обезоружили. Днем румынская сторона потребовала у советской возвращения оружия и боеприпасов, оставленных при отступлении в Бессарабии, которое, по мнению Румынии, было отобрано, а по мнению СССР — являлось трофейным и возврату не подлежало.

3-го июля 1940 года на центральной площади Кишинева состоялись парад войск Красной армии и грандиозная демонстрация трудящихся. Парад принимал командующий Южной группой войск Красной Армии генерал армии Г. К. Жуков. Демонстрация трудящихся вошла в историю Молдавии как всенародная манифестация в честь воссоединения порабощенного края с Советской Родиной.

Многие жители Бессарабии во время присоединения к СССР оказались в Румынии и других странах, куда они уехали в поисках работы. Они стали пытаться вернуться на родину, однако румынские власти препятствовали этому. Возвращались и служившие в румынской армии бессарабцы, бежавшие из нее. 30 июня 1940 года в Галаце румынскими жандармами было убито 600 бессарабцев и множество ранено. В Яссах власти продержали несколько дней 5 тысяч возвращавшихся бессарабцев запертыми в здании вокзала без пищи и воды, а затем погрузили в вагоны и отправили из города. По данным НКВД СССР на 26 июля 1940 года, свыше 150 тысяч жителей Бессарабии возвратились из Румынии.

Американский журналист Уильям Максвелл, будучи очевидцем этих процессов, писал в статье «Бессарабия», что 28 июня 1940 года «...в самой Румынии начался немедленный выезд из других румынских провинций молдаван, украинцев... в освобожденную Бессарабию... Каждая станция вдоль железнодорожных путей, ведущих в Бессарабию, была полна людей, ожидавших поездов. Те, кто не мог найти другого способа, шли пешком, скрываясь днем в лесах во избежание возврата назад». По свидетельствам этого журналиста, поезда по пути в Бессарабию подвергались обстрелам из стрелкового оружия, что вело к многочисленным жертвам.

Как фиксировали агенты сигуранцы, чувства радости и восторга при известии об освобождении Бессарабии и Северной Буковины 28 июня 1940 года «демонстрировались не только в рядах гражданского населения, но и в рядах армии». Массами покидали бессарабцы румынскую армию, скрываясь в лесах, оврагах, плавнях, домах местных жителей, ожидая подхода Красной армии. Многие из них погибли от рук румынских карателей, которые облавами, засадами, расстрелами без суда и следствия пытались остановить массовое бегство бессарабцев из отступавшей армии. Но зверские расправы не могли остановить местных жителей, служивших в румынской армии и не желавших уходить в Румынию.

Передача Румынией Бессарабии СССР имела большое значение как для этих двух государств, так и для современной Республики Молдова. Одновременно с этим Румыния, в результате второго Венского арбитража и Крайовского мирного договора, потеряла, соответственно, Северную Трансильванию, которая отошла к Венгрии, и Южную Добруджу, возвращенную Болгарии. Гитлер использовал все три кризиса для усиления влияния Германии в Румынии. Такие значительные изменения границ настроили общественное мнение Румынии против короля Кароля Второго. Это привело к государственному перевороту, устроенному «Железной Гвардией», приходу к власти Иона Антонеску и усилению прогерманских позиций.

После отречения Кароля Второго от престола в пользу своего сына Михая Первого в Румынии установилась фактическая диктатура маршала Иона Антонеску, который подписал Протокол о присоединении Румынии к Тройственному пакту. Впоследствии Румыния выступила на стороне стран Оси в войне против СССР. Кроме того, Румыния впала в тяжелый финансовый кризис, а «Железная Гвардия» начала проводить в стране политику террора.

2 августа 1940 года Верховный Совет СССР включил северную часть Буковины и Хотинского, Аккерманского и Измаильского уездов Бессарабии в состав Украинской Советской Социалистической Республики. Была произведена национализация банков, промышленных и торговых предприятий, железнодорожного и водного транспорта и средств связи Бессарабии. Другим указом от того же числа восстановлена национализация земли. На основе шести уездов Бессарабии была создана Молдавская ССР со столицей в Кишиневе. Аккерманский и большая часть Измаильского и Хотинского уездов Бессарабии были включены в состав Одесской области.

Едва открыв дверь своим ключом в комнату, Зина сразу поняла, что здесь кто-то был. Чужой аромат в воздухе, не так подвинут к столу стул. Край занавески защемило окном.

Морщась, она захлопнула окно. Вспомнила, что сама забыла его закрыть, когда уходила из дома. В последнее время она чувствовала себя слишком уставшей, а потому рассеянной. Забывала разные мелочи. Но эта рассеянность не означала несчастья. Наоборот, состояние ее души было спокойным. Зине словно прибавилось уверенности. Необъяснимой, впрочем, никак. Внешне ничего особенного не происходило в ее жизни. А вот внутри...

Зина больше не думала о Викторе. Когда осознание боли о его измене, о его подлости, которую она не заслужила, осталось чуть в прошлом, на смену горю пришла тоска. Конечно, Зина тосковала о Викторе. Тосковала об осколках утраченной любви и о своей фантазии, которая так и не стала реальностью. Эта фантазия, мечта о счастье, наверное, и причиняла самую большую боль.

Когда приступы тоски становились совсем невыносимы, Крестовская ходила по городу, надеясь встретить Виктора. Однажды забрела на Ришельевскую, где жили его родственники, но ни разу не посмела пойти на улицу Асташкина или приблизиться к ювелирному заводу.

Всему существовал свой предел. И правда о Барге нарушила в душе Зины что-то такое, через что она бы ни за что уже не смогла перешагнуть. Долгими бессонными ночами, когда копание в собственной душе становилось невыносимым, она пыталась найти оправдание Виктору или корила себя за то, что они так и не сохранили эту великую любовь... Но потом приходили простые мысли — а любовь ли это была на самом деле? И если любовь, то какая? Можно ли вообще определить или классифицировать эту любовь?

Барг определенно занимал очень большое место в ее жизни. И Зина знала, что так будет всегда. Она никогда не забудет его, но и никогда не сможет простить. Впрочем, тут же одергивала себя: самое последнее — бросаться такими словами, как «никогда» и «всегда».

Оставалось возвращаться в жизнь и жить дальше, просто идти дальше, оставив прошлое за плечами. Зная, что ни изменить, ни исправить ничего уже больше нельзя...

Взгляд ее упал на подоконник — там стояла небольшая картонная коробочка без всяких надписей и знаков.

В коробочке лежал браслет — изящный серебряный браслет в виде змеи с двумя изумрудными глазками, кусающей себя за хвост. Уроборос.

Рельефы изгибов ее тела были сделаны так тонко, что, казалось, змея вот-вот пошевелится в воздухе. Это была работа мастера. Улыбаясь, Зина надела браслет на руку. Гладкий металл приятно холодил кожу, а в изумрудных глазах, блеснувших в свете закатного солнца, словно отразилась вся мудрость веков.

Браслет был невероятно красив. Тонкая, дорогая вещь. Это странное украшение очень шло ей, делая руку утонченной, аристократичной, похожей на руку королевской особы, ну или волшебной феи. И как же нравилась Зине эта змея, прекрасная и опасная, чем-то похожая на нее саму!

Улыбаясь, Зина прижала руку к груди. Она так редко получала подарки! И еще никогда подарок не был сделан ей с такой утонченностью, с таким благородством. Красота этого необычного жеста поразила ее в самое сердце. Ей не надо было гадать, от кого этот необычный подарок и что он символизирует. Ответ был ясен, и он находился на поверхности. Ошибки быть не могло.

Кто прислал браслет, ей было абсолютно точно понятно.

В октябре — ноябре 1940 года полным ходом шли секретные переговоры о присоединении СССР к Берлинскому пакту — договору о «дружбе и разграничении сфер влияния» между гитлеровской Германией, фашистской Италией и Японией.

Предполагалось, что, присоединившись к договору, Советский Союз сможет вместе с остальными его участниками претендовать на сферы влияния в Европе и Азии — территории Британской империи, которую планировалось завоевать.

С 12 по 14 ноября 1940 года в Берлине прошли очередные переговоры между Риббентропом и Молотовым, по итогам которых немецкая сторона подготовила черновик нового союзного договора — уже с участием СССР.

Но договориться о разграничении не удалось. Германия была готова отдать СССР Иран и Индию, но взамен требовала отказаться от любых претензий на Финляндию и Балканы. Советский вариант договора, переданный 25 ноября, Германия оставила без ответа.

По некоторым данным, именно после провала переговоров о присоединении Советского Союза к Тройственному пакту Гитлер понял, что СССР никогда не сможет стать союзником Германии. Следовало поменять планы. И тогда в отношении СССР Гитлер принял совершенно другое решение...