Внезапно Джо Слатермилл осознал: надо немедленно смыться. Иначе ему крышу снесет, а с ней и крышу его хибары, заодно с трухлявыми деревянными стенами, драными обоями и облупившейся штукатуркой. Хибара и сама бы давно рассыпалась как карточный домик, если б не печь с духовками и труба в кухне.

Их каменная прочность не вызывала сомнений. В огромной топке, высотой чуть ли не в человеческий рост, а шириной вдвое больше, ревело пламя. Над топкой длинный ряд духовок с квадратными дверцами – Жена пекла на продажу пироги, очень уж скуден был семейный бюджет. Над духовками висела полка длиной во всю стену. Мать не могла до нее дотянуться, а одряхлевший Мистер Гатс уже не в силах был запрыгнуть.

На полке были расставлены семейные реликвии. Но лишь стекло, фарфор и камень сохранились в этом пекле. Все остальное так усохло и закоптилось, что смахивало на головы темнокожих карликов да на черные мячики для гольфа.

На краю полки Жена держала квадратные бутылки с джином. Над полкой старая олеография висела так высоко и была так густо покрыта жирной копотью, что оставалось только гадать, что это за глыба в окружении завитушек – кашалот, выбросивший струю воды в штормовом море, или космический корабль, летящий в вихрях звездной пыли.

Джо тихо сунул ноги в сапоги, но Мать сразу смекнула, что к чему.

– Пошел шататься, – прошамкала она осуждающе. – Тащишь из дому полные карманы семейных денег. Все ведь просадишь. Грешно!

И вновь зачавкала, обгладывая лежащий у жаркого огня скелет индейки. Правой рукой на ощупь отдирала клочья мяса, а левой была готова отразить атаку Мистера Гатса.

Мистер Гатс, желтоглазый, с впалыми боками и дрожащим грязным хвостом, неотрывно следил за старухой. В своем засаленном платье, полосатом, как бока той индюшки, Мать казалась бурым скособоченным пнем с торчащими из него сучками-пальцами.

Стряпающая Жена – тонкая как швабра, укутанная в нечто фиолетовое, полуживая на вид – посмотрела через плечо прищуренными глазами и понимающе ухмыльнулась. Прежде чем она закрыла духовку, Джо успел заметить две длинные плоские лепешки и один высокий каравай. Жена не глядя протянула длинную костлявую руку за ближайшей бутылкой и, сделав добрый глоток джина, опять улыбнулась.

Хоть она и не произнесла ни слова, в ушах Джо словно звучал ее голос: «Ты, конечно, будешь играть, потом напьешься, переспишь со шлюхой, а утром воротишься домой, поколотишь меня и отправишься в кутузку». И он ясно вспомнил, как в прошлый раз сидел в темной вонючей камере и лунный свет озарял зеленые и желтые синяки на впалом лице. Жена пришла, чтобы шепотом позвать его через зарешеченное окошко и просунуть полпинты.

Джо знал наверняка, что в этот раз все будет так же, если не хуже, и тем не менее поднялся. В карманах глухо звякнули монеты. Он заковылял к двери, бурча:

– Брошу-ка я кости до заставы и обратно. – И потряс узловатыми руками, как бы обращая все в шутку.

Выйдя, он придержал дверь и заглянул в щелку. Когда дверь захлопнулась, Джо охватила глубокая тоска. В прежние годы Мистер Гатс не упустил бы возможности юркнуть вслед за ним и устремиться в ночную тьму на поиски драк и любовных приключений на крышах и под заборами. Но котофей давно стал домоседом – мурлычет у огня, охотится за куском индейки, воюет со шваброй, ссорится и мирится с двумя женщинами, вечно торчащими на кухне.

Сейчас Джо уходил один, под чавканье и тяжелое дыхание Матери, звон возвращаемой на полку бутылки да скрип половиц под ногами.

Над миром простиралась ночь, заполняя пространство между светящими морозным светом звездами. Казалось, некоторые из них мчатся куда-то, как белые блестки космических кораблей. Огоньки лежащего внизу шахтерского городка Айронмайн будто сквозняком задуло; жители то ли заснули, то ли вовсе вымерли, а на улицах и площадях хозяйничают лишь призраки и ветер. Но Слатермилла все еще преследовал домашний запах трухлявого, изъеденного червями дерева. И когда Джо шел через лужайку перед домом и под ногами шуршала сухая трава, странное чувство овладело им – словно внутри у него уже много лет прячется нечто, что должно в один прекрасный день стереть с лица земли и дом, и всех их скопом – и его, и Жену, и Мать, и даже Мистера Гатса. Казалось чудом, что они все еще не пожраны вырвавшимся из очага пламенем.

Джо брел ссутулившись, но вовсе не к заставе. Эта разбитая дорога вела мимо Кипарисового Кладбища к Ночному Городу.

Ветерок метался, словно растревоженный воплями эльфов. За покосившейся кладбищенской оградой, смутно белеющей в свете звезд, он шелестел в кронах чахлых кипарисов, гладил их бороды из испанского мха. Джо чувствовал, что и призраки столь же беспокойны, что они мечутся, не в силах решить: то ли отправиться на поиски добычи, то ли просто скоротать эту ночку в своей печальной компании. А меж деревьев слабо мерцали красно-зеленые зловещие огоньки – не то больные светлячки, не то терпящий катастрофу космический флот. Джо еще больше затосковал; ему захотелось сойти с дороги и свернуться калачиком в любой уютной могилке или улечься в обнимку с полуразрушенным надгробием, чтобы обмануть и Жену, и всех остальных, избегнув предначертанной им общей судьбы.

«Иду размять косточки; разомнусь – и спать», – подумал он.

Но пока все это крутилось у него в голове, он миновал и распахнутые перекошенные кладбищенские ворота, и шаткую изгородь, и Город Лачуг.

Поначалу Ночной Город казался таким же вымершим, как и весь Айронмайн, но внезапно Джо заметил свечение, тоже тусклое, как зловещие огоньки в роще, но более лихорадочное. Этот свет мерцал в такт скачущей музыке, еле слышной, словно муравьи играли джаз на своих танцульках.

Джо зашагал по упругому тротуару, с тоской вспоминая деньки, когда в ногах кипела энергия молодости и он бросался в бой, точно рысь или марсианский скорпион. Господи, сколько же воды утекло с тех пор, как он дрался по-настоящему или ощущал в себе силу!

Постепенно муравьиный блюз перерос в хриплый медвежий фокстрот, и вот уже грохочет слоновья полька. А слабое свечение превратилось в калейдоскоп газовых фонарей, факелов, мертвенно-голубых ртутных ламп и розовых неоновых огней, и все они издевательски подмигивали звездам и пролетающим космическим кораблям.

Наконец Джо оказался перед фальшивым трехэтажным фасадом, сверкающим дьявольской радугой и увенчанным синеватыми огнями святого Эльма. В середине была широкая дверь, из нее тоже вовсю лился свет. Над дверью золотой огонь вновь и вновь выводил слова «Зал Костей», обрамляя каракули дикими завитушками, а мрачное красное пламя раз за разом изрыгало: «Игорный дом».

Значит, новое заведение, о котором все так долго судачили, наконец-то открылось! Впервые за этот вечер Джо Слатермилл ощутил нежную щекотку возбуждения.

– Ну что ж, пораскинем кости, – пробормотал он и, слегка отряхнув зелено-голубой комбинезон, похлопал по карманам, чтобы еще раз услышать звон монет.

Затем, расправив плечи и растянув губы в дерзкой ухмылке, толкнул дверь, словно нанося прямой удар невидимому врагу.

Комнатка была маленькой и непритязательной, но явственно ощущалось, что она излучает власть, служит центром далеко простирающейся, напряженной и чрезвычайно важной деятельности. Общий вид – гостиная, из которой поспешно вынесли почти всю мебель, – резко контрастировал с большим практичным столом, стоявшим посреди комнаты. От него в разные стороны расходились, скрываясь в полу, пучки проводов в защитной оболочке. По всей вероятности, здесь располагался временный штаб организации, выполнявшей стратегически важные задачи.

В углу сидел человек, предложивший звать его Уитлоу. Худое длинное лицо и массивный подбородок придавали незнакомцу вид упрямого, угрюмого фанатика, а не обладателя сильного характера. Он удовлетворенно потирал руки, словно чувствовал себя хозяином положения, хотя ему приходилось отвечать на вопросы, а не задавать их. Внимательные глаза блуждали по комнате, за показным добродушием угадывалась суровость. Облаченный в высокомерие, словно в адмиральский китель, глубоко внутри он был, похоже, кем-то вроде ребенка, добравшегося до спрятанных конфет и уверенного в своей безнаказанности.

Сатурни и Неддер сидели за столом, вернее, Сатурни расположился посредине, а Неддер примостился с краю, держа проворные пальцы над беззвучными клавишами разговорной машинки. Скрытый от посторонних глаз прибор подключался к панельке в центре стола, наклоненной к Сатурни.

Наружность Сатурни выдавала в нем человека целеустремленного, с хорошим аппетитом; круглая голова с массивным подбородком венчала туловище, расширявшееся вместе с его бизнесом. Недостаток хитрости он компенсировал безграничным упорством. Сатурни всю жизнь старался кого-нибудь перекричать, переиграть, переделать, обмануть и, подстегиваемый неуемной жаждой обладания, с наслаждением заставлял работать людей и деньги.

Тем не менее в нем угадывались замечательная целостность натуры и твердость характера. Легко было поверить, что в трудную минуту этот человек любой ценой будет отстаивать все, чем живет и во что верит, каким бы малоприятным все это ни казалось.

Неддер, судя по его комплекции, питался одной манной небесной, да и то по праздникам. Хитрость чуть не выплескивалась из водянистых карих глаз, он не уступал Сатурни в прыти и неутомимости, однако больше полагался на разум, не позволяя эмоциям брать верх. Коренастый, проворный в деле парень с лицом, густо заросшим черной бородой. Губы, обычно искривленные в насмешке, сейчас были плотно сжаты. Благодаря своей целеустремленности он прошел путь от штатного паяца до личного секретаря и незаменимого помощника.

Их сотрудничество походило на симбиоз крокодила и птички-дантиста или, скорее, акулы и рыбы-лоцмана.

Разительный контраст между ними и Уитлоу явственнее всего ощущался в манере одеваться. Несмотря на внешнее сходство, это была одежда разных эпох – а то и миров.

Они наблюдали за гостем, как хитрый облезлый кот – за мышью: видит око, да зуб неймет.

– Не важно, как я сюда попал, – повторил Уитлоу, – для нашей беседы это не имеет значения. Скажем так: в не столь отдаленном прошлом временны́е потоки разделились надвое, образовав две альтернативные реальности, а я нашел возможность путешествовать между ними.

– Ну-ну, мистер Уитлоу, не волнуйтесь… – Сатурни успокаивающе выставил огромные ручищи.

Он вдруг умолк, поскольку на экране вспыхнуло предупреждение – пальцы Неддера проворно мелькали, хотя он сидел неподвижно: «Осторожно! Вдруг это правда? Забыл, что он появился ниоткуда?»

– Мистер Сатурни беспокоится, как бы вы не переутомились в таком тяжелом испытании, – вмешался Неддер.

– К вашему сведению, я пацифист, – успокоившись, продолжил Уитлоу противным скрипучим фальцетом. – В своих странствиях ищу альтернативные миры, где удалось покончить с войнами – этим ужасным бичом всех времен и народов, – чтобы поделиться драгоценными знаниями с заблудшими современниками. У вас нет ни военной формы, ни заголовков, сообщающих о кровавой бойне, ни агрессивных агитплакатов, вообще никаких признаков войны, прошедшей или грядущей, и я решил, что вам удалось положить конец ужасному кровавому бизнесу.

Слушая эту речь, Сатурни кипел от возмущения, и наконец он взорвался:

– Да кем вы себя возомнили?! Как вообще посмели явиться ко мне с подобным оскорблением?! Вот же красная зараза!

«Ну и скотина! – подумал Неддер. – У этого парня для нас кое-что есть, а если он разозлится, мы останемся в пролете».

– Мистер Сатурни вас неправильно понял, – обратился он к Уитлоу. – Как деловой человек с профессиональной гордостью, он принимает близко к сердцу все, что касается его работы. Он отнес сказанное на свой счет, а вы, вероятно, употребили слово «бизнес» в переносном смысле.

При этом он незаметными манипуляциями дал понять гостю, что Сатурни полон благих намерений, но туго соображает.

– А чем именно занимается мистер Сатурни? – осведомился Уитлоу.

Ночную тьму сотряс грохот.

– Взрывные работы, – ответил Неддер. – Это я о шуме, а не о бизнесе. У мистера Сатурни есть компании во многих отраслях. Более того, он часто занимается интересующим вас вопросом.

– Рад слышать, – кивнул Уитлоу, – и ценю радушие, которое вы проявили, приведя меня сюда. Однако я мог бы с тем же успехом слоняться тут и там, как обычно, и постепенно все выяснить.

– Вы зря потратите свое драгоценное время. А поговорив с мистером Сатурни, получите сведения из первых рук. Ведь именно его компании избавили этот мир от ужасных беспорядков, от войн, сотрясавших общество.

Взрывы не прекращались. Послышался нарастающий гул скоростного самолета. По лицу Уитлоу было видно, что он разрывается между желанием и сомнением.

– Ночные грузоперевозки, – объяснил Неддер. – Мистер Уитлоу, мы весьма предприимчивые люди и везде применяем деловой подход. Наш разговор подсказал мне одну идею. Мы с мистером Сатурни обладаем нужной вам информацией, а вы знаете заманчивый секрет перемещения между временны́ми потоками.

«Подыграй мне» – высветилось на экране, но подсказка оказалась совершенно лишней. Сатурни схватывал такое на лету.

– Заключим небольшую сделку, мистер Уитлоу? Мы научим вас предотвращать войны, а вы расскажете, как перемещаться во времени.

– Любопытное предложение, – задумчиво произнес Уитлоу, словно пробовал идею на вкус, как новую и не такую уж противную микстуру от кашля. – Конечно, я мог бы добыть сведения и без вашей помощи…

– Вряд ли ваши источники так же хороши, как наши, – прервал его Неддер, сверкнув глазами. – Насколько я понял, где-то идет война и вы желаете остановить ее или предотвратить. – На столе у Сатурни замигала зеленая лампочка. Неддер нажал кнопку с надписью «нет». Лампочка продолжала мигать, и он нажал еще раз. – Поэтому скорость предельно важна для вас, мистер Уитлоу, – подытожил он.

– Да… э-э… возможно… На случай если я поделюсь с вами своей способностью, мне бы хотелось иметь гарантии, что вы станете использовать ее только в благородных целях.

– Разумеется, – заверил его Сатурни, хлопнув ладонью по столу, будто поставил печать на невидимом договоре.

Внезапно распахнулась дверь, и в комнату ворвалась белокурая девица.

– Простите, что прерываю совещание, Джей Си, но у нас проблемы! – проблеяла она.

Сатурни отчаянно жестикулировал, пытаясь ее остановить, Неддер бросил на девицу оценивающий взгляд и решил не тратить время понапрасну.

– Оперативники собираются устроить забастовку на передовой! – жалобно простонала она, прежде чем он кинулся к ней и выдворил из комнаты. – Как раз в то время, когда вы спускались, чтобы проконтролировать «большой толчок», Джей Си! – горестно выпалила она, прежде чем захлопнулась дверь.

– Милая девушка, правда немного неуравновешенная, – заметил Сатурни. – Она выразилась – как это называется? – ах да, образно.

Его напускное добродушие не произвело впечатления на Уитлоу.

– Так что у вас за бизнес, мистер Сатурни? – спросил он подозрительно.

Лихорадочно подыскивая ответ, Сатурни оглянулся на Неддера с видом потного человека, ищущего полотенце.

– Мне, разумеется, пришло в голову, что здесь нет войны, – озадаченно продолжил Уитлоу, – поскольку в вашем мире не чувствуется военной напряженности, а я очень восприимчив к таким вещам, однако…

– Эти слова как раз вертелись у меня на языке! – Сатурни ухватился за сказанное гостем, как за соломинку. – Нет военной напряженности – нет войны. Вы сами это подтвердили.

Внезапно распахнулась другая дверь, и в нее хлынула возбужденная толпа, чей напор вряд ли сдержал бы даже Неддер. Все носили бейджи, кроме троих, – похоже, то были важные шишки.

– Полный провал, Джей Си! Я ничего не мог поделать. Они точно с ума сошли, – сказал первый, высокий: видимо, когда-то он был элегантным и властным.

Он рухнул на стул.

– Только прикажите, Джей Си, и артиллерия живо с ними расправится, – заверил второй, коротышка с густой шапкой волос. – Я снесу их сидячую демонстрацию!

– А кто с вами пойдет? – осведомился третий, среднего роста, грузный, в грязном дождевике. – Только попробуйте, и получите массовую забастовку, круче всех тех, что вам случалось разгонять слезоточивым газом.

Эти трое не обращали никакого внимания на титанические усилия Сатурни, пытавшегося их утихомирить, равно как и на присутствие Уитлоу.

– Джей Си, их условия немыслимы! – рявкнул второй, перекрывая общую болтовню.

– Требуют повысить почасовую ставку на двадцать центов и в полтора раза – оплату за время, проведенное по пояс в грязи. Причем начиная с позавчерашнего дня, так как вчера был ливень, – заявил третий, подойдя вплотную к столу Сатурни.

– Это не грязь! – яростно парировал второй. – Она не такая вязкая, я провел тщательный анализ.

Двое мужчин у него за спиной, с виду – ученые, согласно закивали.

Третий засунул руку в карман дождевика, шагнул вперед и шлепнул прямо на стол пригоршню черной жижи.

– Не грязь, значит? – спросил он, кивнув на месиво. – Что скажете на это, Сатурни?

Первый вздрогнул и съежился на стуле.

Опомнившись, Сатурни смахнул грязь могучей рукой – во все стороны полетели брызги.

– Ах ты, жалкая подлая марионетка! – заорал он, потрясая грязным кулаком. – Выходит, твоим бездельникам с передовой мало двух долларов в час?

– А еще поступили жалобы на отсутствие элементарной техники безопасности, – твердо стоял на своем третий.

– Техники безопасности! – вышел из себя Сатурни. – Когда я был фронтовым оперативником – а я знаю дело от и до, можете мне поверить, ведь я начинал с самых низов, простым рабочим, – мы гнали в шею инженеров по безопасности, которым хватало наглости совать нос в наши траншеи.

– Не желаете ли прямо сейчас вступить в профсоюз? – невозмутимо спросил третий.

Спор разгорелся с новой силой. Придя в себя, Неддер с тревогой взглянул на Уитлоу, в два прыжка подскочил к нему и порывисто зашептал в ухо:

– Мы вас обманули, но только для того, чтобы не громоздить совсем уж чудовищной лжи. Не принимайте поспешных решений. Погодите, сейчас я выпровожу этот сброд, и мы все обсудим.

Не дожидаясь ответа, он бросился к Сатурни и потащил его к двери. Остальные потянулись следом, как планеты за Солнцем.

Целых пятнадцать минут он пытался вывести босса из комнаты. Второй и третий ушли и увели своих спутников, но первого Сатурни никак не желал отпускать, давая ему указания, отчего тот воспрянул духом.

Когда он наконец удалился, Неддер с удвоенной силой принялся выдворять Сатурни, но босс не поддавался. Он обернулся к помощнику и расплылся в улыбке:

– Погоди минутку, Недди. Только теперь все встало на свои места. Когда ты привел этого парня и предупредил о временны́х потоках, я догадался, что мы должны завладеть его технологией. Ты ведь знаешь меня: голова совсем не варит, если обстановка не располагает к раздумьям. А тут явились эти болваны и подняли крик, и передо мной забрезжили новые возможности.

– Да, да, а пока ты празднуешь победу, он ускользнет от нас. Идем быстрее.

Но когда Сатурни торжествует, достучаться до него нелегко.

– Только представь, Недди! Миры, подобные нашему, десятки миров – и мы получим исключительное право на торговлю в них! Вот истинная политика открытых дверей. Никто, кроме нас, не сможет их открыть. Появляется излишек – мы знаем, куда его сбыть; не хватает товара – знаем, где его раздобыть. Отныне с дефицитом покончено. Мы создадим подпольные филиалы. О, Недди!

Наконец он дал себя увести.

Они прошли через три комнаты, похожие на кабинет Сатурни, только там яблоку было негде упасть: едва хватало места для оборудования и персонала. Одни девушки ловко обращались со всевозможными передатчиками, другие набирали что-то на пишущих и голосовых машинках. На стенных картах вспыхивали лампочки. На картах, устилавших столы, устройства с искусственным интеллектом играли в шахматы. Лихие парни в ветровках сидели, привалившись к стене. Время от времени кто-нибудь из них хватал пакет и выбегал в ночную тьму.

Несколько сотрудников, с бейджами и без них, насели на Сатурни, не давая ему проходу:

– Подпишите здесь, Джей Си!

– Оперативники с передовой не дают нам подбрасывать подкрепления, Джей Си! Они перекрыли ходы сообщения между окопами!

– Джей Си, профсоюз пилотов предложил применить против бастующих дисциплинарные меры. Можно дать добро?

Неддер даже не удостоил их взглядом, а Сатурни умиротворенно улыбался и молчал.

Лишь когда они подошли к столу белокурой секретарши, стоявшему возле двери, над которой висел лозунг, Неддер неохотно остановился.

– Если будут важные звонки, смело соединяйте, – сказал он ей с горечью. – Больше нет смысла держать нашего гостя в неведении.

Та одарила его ехидной улыбкой.

– Все решено? – спросил он у Сатурни. – Раскроем карты и попытаемся его уговорить?

– Уговорим, – уверенно откликнулся Сатурни.

– Меня только беспокоит твоя досадная привычка выкладывать все начистоту в критической ситуации, – подумав, мрачно добавил Неддер.

– Ха! Да такого лжеца, как я, еще поискать! – рассмеялся Сатурни, однако на его лицо легла тень беспокойства.

Мистер Уитлоу явно не зря потратил пятнадцать минут, отпущенные ему на размышление. В нем зрели замешательство и холодный гнев, причем последний преобладал.

– Увы, господа, – заявил он, – мы никогда не достигнем согласия. Ваш мир погряз в войне, как и все остальные, но скрывает это, надев особенно отвратительную личину.

– Это не война, – весело ответил Сатурни. Радостное возбуждение, приходившее к нему в подобных ситуациях, всегда удивляло Неддера. – Присядьте, мистер Уитлоу, давайте все обсудим. Это «Колобкор», вполне законное коммерческое предприятие.

– «Колобкор»?

– Именно. Колумбийская оборонная корпорация.

– Это полная чушь, не надейтесь обдурить меня, – язвительно ответил Уитлоу. – Называйте себя как угодно: мне теперь ясно, что вы прибрали к рукам политическую власть в своей стране.

– Вы оскорбляете меня, мистер Уитлоу! – с улыбкой сказал Сатурни. – Сожалею, но это так. Я уважаемый предприниматель!

– Но вы же ведете войну! Только правительство может содержать армию и флот.

– Верно, – добродушно отозвался Сатурни. – Они и вправду содержали армию и флот, пока мы не купили то и другое.

– Но это невозможно! – возразил Уитлоу. – Во всех мирах, где я бывал, только правительства ведут войны.

– Вы меня удивляете, – вставил Неддер. – Правительство – старая форма организации общества, корпорации – новая. Согласно законам природы, новые формы постепенно должны вытеснить бо́льшую часть старых.

– Примитивных, – уточнил Сатурни.

– У вас вообще нет правительства? – допытывался Уитлоу.

– Есть, конечно, но оно только издает законы.

– Пустой треп! – отрезал Уитлоу. – Как правительство обеспечит исполнение законов без армии?

– Своим авторитетом, – объяснил Неддер. – В былые времена религиозные лидеры насильно обращали людей в веру. Затем центр общественной жизни сместился в сторону от религии, и ради своей выгоды лидерам пришлось изменить методы воздействия. Кроме того, – добавил он серьезно, – мне показалось, что вы против насильственных мер со стороны правительства.

Уитлоу не нашел что возразить и снова сел.

– Правительство объединяет общество, мы делаем все остальное, – подытожил Сатурни. – Говорю вам, мистер Уитлоу, «Колобкор» – законное коммерческое предприятие. Мы трудимся не покладая рук, чтобы удовлетворять запросы клиентов, зарабатывать деньги для акционеров и платить неблагодарным сотрудникам больше, чем они заслуживают.

– Клиенты? – пробормотал Уитлоу. – Акционеры?

– Конечно клиенты. Мы торгуем продукцией оборонного назначения. Помню, как все начиналось. Правительство бездействовало. Преступность цвела буйным цветом. Кругом царило беззаконие. Повсюду вспыхивали беспорядки. Совсем недавно окончилась страшная, бессмысленная война, все кипели недовольством. Людям не нужны были ни армия, ни флот, но они хотели чувствовать себя в безопасности. Что ж, мы продавали им безопасность.

– Теперь мне все ясно! – гневно воскликнул Уитлоу; его глаза метали молнии. – В нашем мире есть нечто подобное. Видно, у вас это явление достигло угрожающих масштабов. Вы рэкетиры!

– Мистер Уитлоу! – Сатурни вскочил на ноги.

Неддер написал: «Держи себя в руках!», но Сатурни проигнорировал предупреждение.

– Опять вы меня оскорбляете! «Колобкор» ни разу не нарушил закона. Хотите, зачитаю решение Верховного суда, согласно которому любой человек имеет право носить оружие и нанимать кого-либо, владеющего оружием? Мы так чисты, что ни разу не подавляли забастовки… во всяком случае, по заказу других компаний. Как можно обозвать рэкетом абсолютно законный бизнес?

«Извини, – напечатал Неддер, – мне показалось, ты вот-вот проболтаешься. Отличная речь».

– Так на чем мы остановились? – Сатурни сел за стол. – Ах да. Мы продаем вооружение в первую очередь частным лицам и другим компаниям, особенно тем, которым досаждают рэкетиры. Да-да, мистер Уитлоу, у нас они тоже есть. А также небольшим общинам, уставшим от вечных поборов полиции. Мы сделали своим кредо защиту чести и достоинства; мы постепенно расширяли дело, снижали цены на свою продукцию. Потом грянула чудовищная война.

– Между тем похожие события затронули все сферы общественной деятельности, – подхватил Неддер, давая ему передышку. – «Комежот» – Корпорация международных отношений – подмяла под себя все, кроме чисто формальной деятельности дипломатического корпуса. Социальные учреждения соревновались в том, кто сделает своих клиентов счастливее за наименьшую сумму.

– Когда началась война, – решительно продолжил Сатурни, – люди расхватывали товар, наши акции резко поднялись. Мы увеличили производство – в течение многих лет переманивали лучших офицеров армии и флота. За бесценок выкупили у правительства весь персонал с экипировкой. Начали грандиозную кампанию по продаже товаров, в том числе соседним странам. Мы…

Уитлоу прервал его, нервно взмахнув рукой. На его лице отразилось замешательство.

– Правильно ли я вас понял? Неужели вы развязали войну…

– Организовали оборону.

– …сделав из нее коммерческий проект? Вы продаете ее, как обычный товар? Выпускаете акции, которые дорожают или дешевеют в зависимости от ваших успехов и неудач?

– Правильно, мистер Уитлоу. Вот почему вы не видели газетных заголовков о войне. О ней пишут в финансовом разделе.

– Вы не призываете солдат…

– Оперативников.

– …а просто нанимаете их, как рабочих?

– Совершенно верно. Хотя, как правило, они получают эту работу не сразу. Сначала трудятся на оружейной фабрике, где узнают все о нашем оружии и о боеприпасах. Затем их перебрасывают на транспорт и в логистику, чтобы они узнали эту сторону дела. После чего у них появляется шанс получить местечко на передовой и приличные деньги.

– Хотите сказать, ваши солдаты…

– Оперативники.

– …получают больше других работников?

– Естественно.

– Но это отвратительно! – веско заметил Уитлоу, словно хватался за любую возможность, чтобы не дать угаснуть своему недовольству. – В моем мире тоже есть солдаты, но мы не платим им больших денег и не растим гнойников вроде вашего.

– Почему? В вашем мире оперативники получают меньше рабочих? Или им не платят вовсе?

– Нет! – сердито ответил Уитлоу. – Фабричные рабочие хорошо зарабатывают. У нас есть твердые расценки.

– Но это ужасно! – воскликнул потрясенный Сатурни. – Ведь боец на передовой должен обладать всевозможными навыками. Кроме того, его труд так же опасен, как добыча полезных ископаемых или водолазные работы.

Уитлоу сник.

– Выходит, – спросил он удивленно, – люди, которые недавно ворвались сюда, всерьез говорили о забастовке оперативников на фронте?

– Верно.

– Как же вы допустили подобное? Ведь беспорядки на руку врагу. – Уитлоу вытаращил глаза на Сатурни. – А кто ваш враг?

– На сегодняшний день – «Отечественный синдикат», – беззаботно ответил Сатурни. – Не тревожьтесь, мистер Уитлоу, парни устроили небольшую сидячую забастовку. Когда потребуется, они будут крепко держать оборону… Хуже всего, что придется отложить «большой толчок», – добавил он загадочно.

– Значит, вы и вправду участвуете в войне, в настоящей войне? Ваш бизнес – война?

– Разумеется, мистер Уитлоу, – терпеливо сказал Сатурни. – Мы стараемся защитить наших клиентов без вооруженной борьбы, но, если нет другого выхода, приходится сражаться. «Колобкор» всегда выполняет свои обязательства.

– Значит, это обычная война? Сражения, оккупация, блокада, уничтожение армии противника?

– Ликвидация его предприятия, – уточнил Сатурни. – Впрочем, все мы – деловые люди и стараемся обойтись без потерь. Конечно, жертвы неизбежны, – Сатурни пренебрежительно взмахнул ладонью, – но они не играют большой роли, все зависит от текущей финансовой ситуации.

– В самом деле?

Неддер заметил, как в глазах Уитлоу вспыхнуло любопытство, слегка ослабил бдительность, и его пальцы снова ожили: «Продолжай в том же духе. Ты на верном пути, только не заводись».

– Мистер Уитлоу, – Сатурни подался вперед с сияющей улыбкой, – я могу довериться вам, поскольку вы из другого мира и все происходящее здесь ничего для вас не значит. – Видите ли, – продолжил он, немного подумав, – это строжайшая тайна, но через несколько дней «Колобкор» возьмет верх над «Отечественным синдикатом». Мы скупали акции участников синдиката через подставные компании, замаскированные под холдинги из нейтральных стран. «Большой толчок» должен главным образом вызвать беспокойство у некоторых людей и побудить их расстаться со своими акциями. Скоро в наших руках окажется больше пятидесяти процентов капитала, и тогда, мистер Уитлоу, война закончится, будто по щелчку пальцев. – Он подкрепил свои слова жестом.

– То есть вы всего лишь стараетесь завладеть контрольным пакетом акций вражеской компании? – озадаченно спросил Уитлоу.

– Конечно.

– И враги подчинятся?

– А что им остается? Дело есть дело.

– И вам не придется нападать и уничтожать их? Вы сможете предотвратить множество смертей и страшные разрушения? Не потеряете массу своих оперативников?

– Не больше, чем в мирное время, – пожал плечами Сатурни.

– Мистер Сатурни, у меня есть для вас предложение! – Уитлоу поднялся и протянул руку, словно для рукопожатия; глаза его теперь горели всепоглощающим фанатичным интересом. – Можете проделать нечто подобное в моем мире?

– Гм… Надо все хорошенько обдумать. Задача не из простых, мистер Уитлоу.

Сатурни откинулся на спинку кресла и нахмурился. Неддер с наслаждением наблюдал, как ловко он скрывает ликование, притворяясь сомневающимся.

– Проход в мой мир я обеспечу, – торопливо продолжил пацифист, – а вы доставите все необходимое: оперативников и… вражеских агентов.

– Ну, не знаю… – колебался Сатурни. – В вашем мире существует бизнес или всем заправляет государство? Если второе, то нам будет очень трудно внедриться.

– О, с этим у нас полный порядок, – заверил Уитлоу. – Впрочем, в настоящее время бизнес несколько погряз в долгах.

– А остались страны, сохранившие нейтралитет? Или все втянуты в войну?

– Некоторые еще держатся.

Сатурни задумался. Уитлоу с нетерпением ждал его решения.

– Что ж, на первых порах придется действовать осторожно, – наконец задумчиво произнес Сатурни. – Нужно исследовать рынок, оценить перспективы, открыть пилотные представительства, подумать о привлечении партнерских фирм: вот тут и пригодятся нейтральные страны. – Он воодушевлялся все больше. – Затем мы организуем производство, наберем работников – из обоих миров. Далее запустим пробные кампании, позондируем почву, создадим предварительную рекламу, обеспечим продвижение продукции. А после этого приступим к делу. И если удастся продвинуться так далеко, – обратился он к Уитлоу, – считайте, что успех у нас в кармане. Ведь мы все бизнесмены, а у них, возможно, половина бизнесменов и половина чиновников: жуткая комбинация.

Уитлоу нетерпеливо кивнул. «Он клюнул, Джей Си!» – написал Неддер.

– Поначалу продадим товар нейтральным странам, – властно заявил Сатурни, положив руку на стол. – Они больше всего нуждаются в защите, поскольку не знают, с какой стороны ждать нападения. Попутно начнем нанимать людей для выполнения небольших заказов воюющих стран, выступая как известные производители вооружения. Может, нейтральные страны подвергнутся нападению, тогда появится шанс продемонстрировать нашу продукцию, или рабочих мест станет больше, или случится то и другое. – Он несся вперед на всех парах. – Так или иначе, наши акции взлетят до небес. Далее построим новые заводы, увеличим персонал, запустим масштабную кампанию по сбыту. Люди будут доверять нам больше, чем армии своего правительства. Выберем могущественную державу – ту, что ближе к краху, не важно какую, – и приберем ее к рукам, а противника перехитрим и перекупим, нанесем сокрушительный удар сразу на финансовом фронте и на театре военных действий. Затем…

Заворковал телефон. Сатурни снял трубку и гаркнул:

– Да? – Заметив, как завороженный Уитлоу в нетерпении подался вперед, он проворчал: – Обязательно беспокоить меня по мелочам вроде забастовки, когда я занят важным делом? – Толстяк злорадно ухмыльнулся. – А, это ты, Далджер? Говоришь, зря я отправляю виски парням на передовую? Ну а как бы ты запел, окажись на их месте, по колено в грязи? – (Стены задрожали от громовых раскатов.) – Слышал, Далджер? Это «большой толчок». О, по-твоему, я виноват в продажности моих людей? Прекрасно! Возможно, в один прекрасный день ты станешь настоящим мужиком, вот тогда я и вступлю в профсоюз… Затем… – едва успел произнести он, обернувшись.

– Затем, мистер Сатурни, – подхватил Уитлоу, опьяненный его речами, – наступит золотой век. – Пацифист говорил осипшим, дрожащим голосом, под грохот орудий, с исступленным восторгом во взоре. – Эпоха, прихода которой всегда желали лучшие умы, благороднейшие сердца. Ваш мир скоро станет Утопией, царством всеобщего братства и благоденствия, которые вы затем принесете в мой мир. Свершится полное очищение – ненависть и алчность, раздоры и войны навеки канут в небытие. Я говорю о самом драгоценном благословении, мистер Сатурни! Я говорю о мире.

– Что?! – Сатурни медленно встал по-медвежьи, на полусогнутых ногах; шея побагровела.

Напрасно Неддер дергал его за рукав и писал: «Не надо, Джей Си! Нет! НЕТ!»; напрасно прибегал к крайним мерам, силясь урезонить босса. С тем же успехом он мог успокаивать разгневанное божество. Сатурни страшно взволновался, в нем ожил дремавший правдолюбец. Теперь никакая сила не могла остановить эту махину.

– Вы… вы смеете говорить Джону Сатурни о мире, зная, что война – дело всей его жизни?! – Он возвышался над ошеломленным пацифистом, словно древний идол. – Думаете, я разрушу глобальную организацию, которую создал своими руками?! – грохотал он. – Брошу клиентов на растерзание псам?! Разорю акционеров?! Обреку миллионы преданных сотрудников на безработицу и вызову беспорядки?! Нет, мистер Уитлоу, я с радостью откликнусь на вашу просьбу, однако зарубите себе на носу: если «Колобкор» возьмется за ваш мир, война не закончится никогда! – Он глубоко вздохнул и выпрямился. – Возможно, вы не обратили внимания на девиз над дверью моего кабинета: «Если вспыхнет большая война, „Колобкор“ встанет у руля!»?

Пацифист отпрянул в ужасе, не веря своим ушам.

– Я… вы… – пробормотал он неразборчиво и заскулил: – Чудовище! Я не буду иметь с вами никаких дел!

– О нет, будете! – Сатурни мягкой поступью обогнул стол. – Сейчас вы нам покажете, как путешествовать во времени.

Он неумолимо приближался. Пацифист попятился и уперся в угол, нащупывая свое пальто.

– Мы были с вами терпеливы, мистер Уитлоу, но с меня хватит. Не выношу предателей.

Посетитель выудил из кармана нечто похожее на серое яйцо и принялся лихорадочно вертеть его в руках.

– Мы завладеем вашим секретом, мистер Уитлоу, хотите вы этого или нет. – Сатурни приблизился вплотную. – Держи его, Неддер! – крикнул он внезапно. – Держи!

Сатурни ринулся, как медведь, Неддер поспешил на подмогу, совершив невероятный прыжок, но его руки схватили лишь воздух.

Оба поднялись на ноги и огляделись. Мистера Уитлоу как не бывало.

Довольно долго они молча смотрели друг на друга. С трудом стряхнув оцепенение, Сатурни медленно вернулся к столу, сел и прижал ладони к лицу.

– Он исчез, – еле слышно произнес Неддер. – Растаял, улетел по спирали в изменчивое будущее… Ты… честный жирный болван! – накинулся он на начальника, разя его гневными словами, словно клинком. Глаза его метали молнии, черная борода потрескивала, будто наэлектризованная. – Удивляюсь, как тебе вообще удалось продержаться так долго, даже с моей скрытой поддержкой. Ведь ты его почти уломал. В наших руках были миры, созревшие для завоевания и эксплуатации, – миры, где можно получать сверхприбыль. А тебе вдруг приспичило сказать правду – и спугнуть его, сорвав сделку. Ты просто безмозглый бабуин!

– Знаю, – простонал Сатурни, плотнее прижав руки к лицу.

Неддер состроил напоследок злобную гримасу и вздохнул с облегчением, едва удержавшись от улыбки.

Сатурни виновато подглядывал за ним сквозь пальцы-сардельки.

– Послушай, Недди, – произнес он тихо, – может, оно и к лучшему, что нам не удалось провернуть эту сделку. Ты же знаешь мою привычку: делаю одно, а думаю другое. Вот и на сей раз, пока уламывал этого парня, в голове крутились совсем иные мысли. Наш мир, наверное, особенный – мы превыше всего ценим бизнес, деньги, деловые интересы. Таков основополагающий принцип. Если проблема решается по-деловому, нам никогда не придет в голову искать альтернативу. А вдруг в чужих мирах люди поступают иначе? В это трудно поверить, но, возможно, они не рассматривают бизнес как цель. Должно быть, люди там совсем ненормальные… если они похожи на этого Уитлоу! – заключил он с облегчением.

Яркие звезды марсианского неба сияющей крышей нависли над фантастической картиной. Существо, обладающее оптическим зрением, увидело бы землянина, одетого в самые обычные пиджак и брюки жителя двадцатого столетия. Землянин стоял на валуне, торчащем фута на четыре из ржавого песка. Его лицо было костлявым и аскетичным, глаза в глубоких глазницах неистово сверкали. Время от времени длинные волосы падали на глаза. Губы безостановочно двигались, обнажая большие желтоватые зубы, и перед ртом висело облачко слюны – человек произносил речь, причем на английском языке. Он так сильно напоминал старомодного уличного оратора, что хотелось поискать глазами фонарный столб, толпу слушателей с тупыми лицами на тротуаре и прохаживающегося поблизости полицейского.

Но загадочный шар мягкого сияния, в котором пребывал мистер Уитлоу, бросал блики на лаково-черные панцири и ноги, немного похожие на многократно увеличенные муравьиные. Каждое существо из собравшихся вокруг валуна имело метровой длины овальное туловище без отверстий на лоснящемся панцире, кроме маленького рта, который через равные промежутки времени открывался и закрывался подобно скользящей двери. К этому туловищу крепились восемь членистых конечностей; внутренние пары заканчивались очень ловкими рабочими органами.

Прямо перед мистером Уитлоу, чуть в стороне от остальных, пристроилось еще одно существо. По бокам от него расположились еще двое, чьи отливающие серебром панцири вызывали мысль о ветровой эрозии и, стало быть, о солидном возрасте.

А вокруг этого сборища – черная пустыня, чьи границы очерчены лишь отсутствием звездных полей. Низко над горизонтом сверкает лазурная Земля – вечерняя звезда Марса, а рядом с ней – тонкий полумесяц Фобоса.

Марсианским жесткокрылам эта картина виделась совершенно иначе, поскольку их сенсорная система разительно отличалась от любых других, даже самых утонченных. Мозг, спрятанный в глубине тела, непосредственно ощущал все находящееся в радиусе пятидесяти метров. Для них голубая Земля была всего лишь рассеянным фотонным облачком чуть выше порога восприятия, но все же немного не таким, как облачка-звезды и тусклое облачко-Луна. Жесткокрыл не получил бы должного представления о Земле без помощи линз, позволяющих создать ее образ внутри его области восприятия. Собственный дом марсианам представлялся песчаной полусферой, пронизанной ходами различных ползучих и многоногих копателей.

Сейчас каждый жесткокрыл ощущал бронированные ячеистые тела соседей, ловил их мысли. Но его внимание было сосредоточено на этом мягком, беззащитном, нелепо скомпонованном организме, который считал себя мистером Уитлоу, – удивительно мокрой форме жизни, невесть как появившейся на сухом Марсе.

Физиология жесткокрылов была типичной для истощенной планеты. Их скорлупа была двойной, пространство между стенками ночью освобождалось, чтобы сохранять тепло, а днем заполнялось, чтобы поглощать его. Легкие – настоящие аккумуляторы кислорода – были приспособлены к разреженной атмосфере. На сто вдохов приходился один выдох. Рот, этот двойной клапан, позволял создавать высокое внутреннее давление. Вдыхаемый кислород использовался стопроцентно, а выбрасывались двуокись углерода и другие респираторные выделения. Эти редкие и чрезвычайно зловонные струйки заставляли мистера Уитлоу морщить нос.

А вот что позволяло мистеру Уитлоу существовать и даже произносить речь в стуже при недостатке кислорода – оставалось неясным. Это было так же любопытно, как и вопрос об источнике мягкого сияния, которое окружало землянина.

Обмен информацией между человеком и его аудиторией происходил телепатически. Но по просьбе жесткокрылов мистер Уитлоу говорил вслух, поскольку, как у большинства нетелепатов, его мысли упорядочивались и прояснялись в процессе речи. Звуки голоса быстро затухали, в разреженном воздухе они как будто вылетали из-под патефонной иглы без усилителя, что увеличивало жуткую нелепость неистовых жестов и гримас.

– Итак, – хрипло произнес мистер Уитлоу, отбрасывая длинные волосы со лба, – я возвращаюсь к моему первоначальному предложению: не хотите ли вы напасть на Землю?

А мы, мистер Уитлоу, промыслил главный жесткокрыл, возвращаемся к нашему первоначальному вопросу, на который вы так и не ответили: зачем нам это?

Судя по очередной гримасе, мистер Уитлоу терял терпение.

– Как я уже неоднократно говорил, я не могу все полностью объяснить. Но уверяю вас в моем чистосердечии. Я обещаю обеспечить транспортировку и всемерно облегчить вам выполнение задачи. Видите ли, вторжение должно быть чисто символическим. Вскоре вы вернетесь на Марс с трофеями. Уверен, вы не упустите такой шанс.

Мистер Уитлоу, «заговорил» главный жесткокрыл с юмором таким же ядовитым и сухим, как и сама его планета, я не могу прочесть ваши мысли, если вы не произносите их вслух. Они слишком запутанны, но я ощущаю предубеждение. Вы основываетесь на совершенно неверном понимании нашей психологии. Очевидно, в вашем мире принято представлять разумных инопланетян злобными чудовищами, стремящимися лишь разрушать, уничтожать, тиранить; мечтающими обрушить невообразимые жестокости на существа менее развитые, чем они сами.

Мы древняя раса. Мы переросли страсти, изжили тщеславие, забыли честолюбивые устремления нашей юности. Мы не принимаем никаких планов, если они не обусловлены здравыми и весомыми причинами.

– Но если проблема только в этом, то вы, несомненно, видите выгоду моего предложения: почти никакого риска – и ценная добыча.

Главный жесткокрыл прочнее устроился на своем валуне, и его мысли упорядочились.

Мистер Уитлоу, позвольте напомнить, что нас всегда было трудно втянуть в войну. За всю историю нашими единственными врагами были моллюски из бескрайних океанов Венеры. В пору рассвета своей культуры они прибывали в заполненных водой кораблях с целью покорить нас; случилось несколько длительных ожесточенных войн. Но в конце концов и венериане обрели расовую зрелость и некоторую бесстрастную мудрость, пусть и не равную нашей. Было достигнуто вечное перемирие, с условием, что каждая сторона остается на своей планете и больше не устраивает набегов. Веками мы соблюдали этот договор, веками пребывали в добровольной изоляции. Теперь вы понимаете, мистер Уитлоу, что нам невыгодно принимать от вас столь неожиданное и странное предложение.

Прошу слова! – вмешался старый жесткокрыл, сидевший справа от главного. Его мысли молнией метнулись к Уитлоу. Земляшка, ты обладаешь силами, которые, возможно, даже превосходят наши. Твое появление на Марсе без видимого транспортного средства и способность переносить холод без серьезной термоизоляции – достаточные тому доказательства. Насколько мы поняли, другие обитатели твоей планеты не обладают такими силами. Почему бы тебе самому не напасть на соплеменников, подобно бронированному ядовитому червяку-отшельнику? Зачем тебе наша помощь?

– Друг мой, – веско сказал Уитлоу, наклоняясь вперед и вонзая взгляд в серебристую раковину старейшины, – я считаю войну подлейшим занятием, а активное участие в ней – величайшим злодеянием. И тем не менее я пожертвовал бы собой, если бы мог таким образом добиться цели. К сожалению, не могу. Не возникнет психологический эффект, который мне нужен. Более того… – Он помолчал в замешательстве. – Должен признаться, я еще не вполне подчинил себе силы, о которых вы говорите. Я их не понимаю. Волею непостижимого Провидения в мои руки попало удивительное устройство – вероятно, творение существ, которым нет равных по развитию в нашей Вселенной. Оно позволяет мне путешествовать в пространстве и во времени, защищает от опасностей, дает тепло и свет, сгущает марсианскую атмосферу вокруг меня так, что можно нормально дышать. Но что касается более широкого использования – очень велика вероятность, что устройство выйдет из-под контроля. Мой небольшой эксперимент имел катастрофические последствия, повторить его я не рискну.

Старый жесткокрыл частным образом обменялся мыслями с главным:

Может, я попробую загипнотизировать его помрачившийся разум и отобрать это устройство?

Давай.

Только боюсь, что оно защищает его разум так же надежно, как и тело.

Мистер Уитлоу, резко сказал главный, вернемся к доводам. С каждым произнесенным словом ваше предложение становится все более безрассудным, а мотивы все менее ясными. Если вы хотите нас заинтересовать по-настоящему, то должны честно ответить на вопрос: зачем нужно, чтобы мы напали на Землю?

Уитлоу поежился:

– Именно на этот вопрос я не хотел бы отвечать.

Хорошо, сформулируем по-другому, настойчиво продолжал главный. Какую личную выгоду вы намерены извлечь из нашего нападения?

Уитлоу вытянулся как струна и поправил галстук.

– Никакой! Абсолютно никакой! Для себя я ничего не добиваюсь.

Вы хотите править Землей? – допытывался главный.

– Нет! Нет! Я ненавижу любую тиранию.

Значит, месть? Земля обидела вас и вы пытаетесь ее наказать?

– Нет! Я не опущусь до такого варварства. Я никого не обвиняю и ни к кому не питаю ненависти. Ни малейшего желания причинять вред.

Ну-ну, мистер Уитлоу! Вы только что просили нас напасть на Землю. Как же это согласуется с вашими чувствами?

Уитлоу растерянно закусил губу.

Главный быстро спросил старого:

Как успехи?

Ничего не получается. За его разум чрезвычайно трудно ухватиться. И, как я предвидел, он защищен.

Взгляд Уитлоу остановился на очерченном звездами горизонте.

– Я и так сказал вам очень многое, – произнес он. – Исключительно по той причине, что я обожаю Землю и человечество, прошу вас напасть на нее.

Вы выбрали странный способ выражения любви, заметил главный.

– Я хочу, – продолжил Уитлоу чуть оживленней, но по-прежнему глядя в пустоту, – чтобы ваше нападение предотвратило войну.

Все загадочней и загадочней. Развязать войну, чтобы предотвратить ее? Этот парадокс требует разъяснения. Берегитесь, мистер Уитлоу, как бы я не впал в заблуждение и не начал считать инопланетян злобными слабоумными чудовищами.

Взгляд Уитлоу переместился на главного. Затем землянин шумно вздохнул.

– Пожалуй, и впрямь придется объяснить, – пробормотал он. – Вероятно, вы бы и сами узнали в конце концов. Хотя проще было, если б не узнали… – Уитлоу отбросил непослушные волосы и утомленно помассировал лоб. А когда заговорил снова, уже гораздо меньше походил на оратора. – Я пацифист. Моя жизнь посвящена благородной задаче предотвращения войн. Я люблю людей. Но они погрязли в грехах и заблуждениях; они в плену у своих низменных страстей. Вместо того чтобы, взявшись за руки, шагать к возвышенным целям, земляне постоянно конфликтуют, устраивают гнусные войны.

Возможно, на то есть причины, мягко предположил главный. Какие-то общественные противоречия, нуждающиеся в смягчении? А может…

– Не надо, – раздраженно перебил Уитлоу. – Войны становятся все более жестокими, кровопролитными. И я, и другие пацифисты обращались к здравому смыслу большинства, но тщетно. Люди упорствуют в своих заблуждениях. Я ломал голову в поисках решения. Рассматривал все мыслимые средства. С тех пор как мне в руки попало это… э-э… устройство, я искал в космосе и даже в других временны́х потоках секрет предотвращения войн. Безуспешно. Те разумные расы, которые я обнаружил, либо сами занимались войнами, либо никогда не знали их. Это, конечно, очень любезные существа, но я не получил от них никакой полезной информации… А кое-где войны были настолько опустошительны, что не оставили ничего, за что стоило бы бороться.

Как у нас, подумал главный, но ни с кем этой мыслью не поделился.

Пацифист простер ладони к звездам:

– Так что я снова был вынужден обойтись собственными силами. Я всесторонне изучил человечество. Постепенно убедился, что самая худшая его черта – и одна из тех, что наиболее ответственны за войны, – это чрезвычайно раздутое самомнение. На моей планете человек – венец творения. Все другие виды равны, ни один не превалирует. Хищники соперничают с хищниками из-за мяса, травоядные конкурируют из-за трав и листьев. Даже рыба в морях и мириады кишащих в крови паразитов делятся на виды и подвиды, обладающие примерно равными возможностями. И все это способствует скромности и чувству реальности. Никакие виды животных не склонны тотально уничтожать друг друга, так как это расчистило бы дорогу третьим видам. И лишь у человека нет серьезных конкурентов. В результате человек приобрел манию величия, а заодно мании преследования и ненависти. В отсутствие ограничений, которые поставила бы конкуренция, он заполнил свой дом – свою планету – нескончаемыми внутривидовыми войнами.

Некоторое время я обосновывал мою идею. С тоской размышлял о том, что развитие человечества могло бы пойти совершенно иным путем, если бы пришлось делить планету с другим видом, равным по разуму. Скажем, с каким-нибудь морским народом, способным создавать машины… Я вспомнил, что при величайших природных катастрофах, таких как пожары, наводнения, землетрясения и моры, люди прекращают распри и работают плечом к плечу – бедные и богатые, враги и друзья. К сожалению, сотрудничество длится только до тех пор, пока люди не докажут в очередной раз свое превосходство над окружающей средой, – и снова надо ждать отрезвляющей угрозы. И тут… на меня снизошло откровение.

Взгляд мистера Уитлоу скользнул по черным раковинам – беспорядочной мозаике атласных серповидных пятен вокруг светящейся сферы. Точно так же и его разум скользнул по скрытным, будто броней защищенным мыслям.

– Мне вспомнился случай из детства. Однажды радио – мы используем вибрации высокой частоты, чтобы передавать звук, – транслировало шуточный, но правдоподобный репортаж о вторжении на Землю жителей Марса, обладателей той злобной и разрушительной натуры, которую, как вы сказали, мы склонны приписывать всем инопланетянам. Многие поверили этому репортажу, ненадолго вспыхнула паника. И вот мне представилось, как при первых же признаках настоящего вторжения воюющие народы забудут свои разногласия и встанут бок о бок, чтобы встретить захватчиков. Люди осознают: то, из-за чего они сражались, на самом деле пустяки, фантомы, порождения дурного настроения и страха. К человечеству вернется чувство реальности. Оно поймет, что самое главное – отразить всеобщего врага, и гордо примет вызов. Ах, друзья! Когда перед моими глазами возникла картина, как враждующие народы при первом же ударе объединяются навечно, я задрожал от волнения и утратил дар речи… Я…

Даже сейчас, столько лет спустя, его душили эмоции.

Очень интересно, вкрадчиво промыслил старший жесткокрыл, но не противоречит ли предлагаемый вами метод той высочайшей морали, которую я ощущаю в ваших признаниях?

Пацифист склонил голову:

– Друг мой, вы совершенно правы – по самому большому счету. Однако позвольте заверить, – живость вернулась к нему, – что в тот день, когда возникнет вопрос о межпланетных отношениях, вы увидите меня в авангарде борцов за интернационализм. Я буду добиваться полного равенства для жесткокрылов и людей. Но это дело будущего. – Его глаза, лихорадочно блестевшие, снова смотрели из-под волос, упавших на лоб. – Сначала необходимо прекратить войны на Земле. Повторяю, ваше вторжение должно быть чисто символическим: чем меньше крови, тем лучше. Видимость внешней угрозы станет достаточно убедительным доказательством того, что у человека есть равные или даже превосходящие его соседи по Вселенной, и этот факт вернет людям естественную точку зрения, спаяет их единым устремлением на общее благо и установит вечный мир!

Он вскинул руки и мотнул головой назад. Челка легла на свое место, но галстук опять выскочил наружу.

Мистер Уитлоу, промыслил главный с холодным сарказмом, если вы возомнили, что мы согласимся вторгнуться на чужую планету ради корректировки психологии ее обитателей, то вам лучше расстаться с этой идеей раз и навсегда. Земляшки нам совершенно неинтересны. Их цивилизация столь молода, что мы бы ее и не заметили, если бы вы не привлекли к ней нашего внимания. Пусть воюют, сколько им вздумается. Пусть перебьют друг друга. Нам до них дела нет.

Уитлоу оторопело моргнул и возмущенно начал:

– Почему… – но сразу опомнился и сменил тон: – Речь вовсе не о том, чтобы напасть с гуманитарными целями. Я уже упоминал о возможной добыче…

Вряд ли у земляшек найдется что-нибудь ценное для нас.

Пацифист чуть не свалился со своего пьедестала. Он что-то забормотал, но снова прервался на полуслове. В глазах зажглась искра понимания.

– Вероятно, вас сдерживает угроза возмездия венерианских моллюсков за нарушение древнего договора?

Дело вовсе не в этом, промыслил главный, впервые выказывая некоторое высокомерие, порожденное жизнью в вековечной сухости. Как я уже сказал, моллюски, безусловно, низшая раса. С чего бы нам бояться этих жалких обитателей вод? Мы их не видели уже много веков. Да они, наверное, давно вымерли. И уж конечно, нас бы не остановил ни на минуту этот замшелый договор, если бы возникла перспектива получить хотя бы малейшую выгоду от его нарушения.

Мысли Уитлоу пришли в смятение, его руки с червеобразными пальцами бессмысленно зажестикулировали. Вынужденный вернуться к своему первоначальному аргументу, он неуверенно заговорил:

– Но должна же быть какая-то добыча, которая оправдает ваше вторжение. Земля богата кислородом, водой, минералами и жизненными формами – всем тем, в чем Марс испытывает дефицит.

Насчет дефицита вы совершенно правы, ответил главный. Однако наш быт, сложившийся за тысячелетия, вполне сообразуется с этими условиями. Собирая межзвездную пыль по соседству с Марсом, разумно применяя трансмутацию элементов и другие технологии, мы обеспечиваем себя необходимым сырьем. Земное изобилие поставит нас в затруднительное положение, нарушит систему. Избыток кислорода вынудит нас осваивать новый темп дыхания, чтобы избежать кислородного опьянения, и уже одно это делает вторжение на Землю рискованным. Подобные опасности таит в себе перенасыщение другими элементами и соединениями. Что же до отвратительно кишащих жизненных форм, то ни одна из них не сможет стать полезной вам на Марсе. Разве что какая-то из них найдет пристанище в наших телах и вызовет эпидемию.

Уитлоу вздрогнул. Сознавал он это или нет, но его патриотические чувства были оскорблены.

– Все же вы упускаете из виду нечто важное, – убеждал он. – А именно плоды земной цивилизации. Люди изменили лик своей планеты гораздо существенней, чем вы – своей. Расчертили ее удобными дорогами. Они не прозябают под открытым небом, как вы, а построили обширные города. Они создали всевозможные транспортные средства. Конечно же, многое из этих ценных вещей вам придется по нраву.

Маловероятно, возразил главный. Я не вижу в ваших доводах ничего такого, что могло бы вызвать у нас даже малейший интерес. Мы адаптировались к окружающей среде. Мы не нуждаемся в одежде, домах и прочих артефактах, которые требуются вам, плохо приспособленным к жизни земляшкам. Наше господство над собственной планетой превосходит ваше, но мы не рекламируем его столь назойливо. Из картины, нарисованной вами, я понял, что вы, земляшки, страдаете гигантоманией и грубым, ничем не прикрытым эксгибиционизмом.

– Но ведь есть еще механизмы, – настаивал Уитлоу, задыхаясь от гнева и дергая воротничок. – Сложнейшие машины для различных целей. Они могут быть полезны другим существам так же, как и нам.

Да, представляю себе, ядовито отозвался главный. Огромные неуклюжие монстры из колес и рычагов, из проволоки и трубок. Нет, наши тела всяко лучше.

Он быстро послал вопрос старшему:

Ну как, ослабил ли гнев защиту его разума?

Еще нет.

Уитлоу предпринял последнее усилие, с огромным трудом сдерживая негодование:

– Кроме всего прочего, есть искусство. Культурные сокровища неизмеримой ценности. Произведения существ, творчески одаренных гораздо больше, чем вы. Живопись, скульптура, музыка…

Мистер Уитлоу, не делайте из себя посмешище, сказал главный. Искусство бессмысленно вне его культурного окружения. Что интересного можно ожидать от примитивного самовыражения незрелой расы? Более того, ни один из тех видов искусства, что вы перечислили, не может быть приспособлен к нашему способу восприятия, исключая скульптуру, а в этой области наши достижения неизмеримо выше, поскольку мы непосредственно воспринимаем объем. Ваше восприятие – всего лишь улавливание теней, ограниченное неестественными двухмерными образами.

Уитлоу выпрямился и скрестил руки на груди.

– Отлично, – процедил он. – Вижу, что не смогу уговорить вас. Но… – Он наставил палец на главного. – Позвольте все же кое-что сказать. Вы презираете людей, называете нас примитивными и незрелыми. Вы поливаете грязью нашу промышленность, науку, искусство. Вы отказываетесь помочь нам в беде. Вы полагаете, что можете пренебречь нами. Отлично. Продолжайте в том же духе – посмотрим, что произойдет! – В его глазах загорелся мстительный огонь. – Я знаю моего соплеменника – человека. Войны сделали его деспотичным и предприимчивым. Он поработил животных, обитающих в полях и лесах. Когда может, он порабощает и себе подобных, а когда не может, опутывает их неосязаемыми цепями экономической зависимости и благоговения перед его престижем. Он тупая марионетка своих низменных инстинктов, но в то же время он талантлив и чертовски упорен и у него безграничные амбиции! Он уже овладел атомной энергией и научился делать ракеты. Через несколько десятилетий у него будут космические корабли и субатомное оружие. Продолжайте его презирать – и ждите! Постоянные войны вынуждают человека совершенствовать оружие до невообразимого уровня. Ждите, когда он появится на Марсе во всей своей мощи! Ждите, когда он встретится с вами и поймет, какими замечательными рабами вы можете стать, с вашей потрясающей приспособляемостью ко всем видам окружающей среды. Ждите, когда он поссорится с вами, победит вас и загонит в зловонные трюмы и заставит трудиться в недрах земли и на океанском дне, в стратосфере и на планетоидах. Да, ждите – и обязательно дождетесь!

Уитлоу прервал речь. Его грудь вздымалась; некоторое время он испытывал лишь злобное удовлетворение оттого, что все высказал этим несносным жукоподобным созданиям. Затем огляделся…

Жесткокрылы приближались. Отвратительные паучьи силуэты передних почти вторгались в его защитную сферу. Точно так же приближались и их мысли, образовав стену угрозы более черную, чем окружающая марсианская ночь. Исчезли так раздражавшие Уитлоу высокомерное веселье и холодная рассудочность. Забрезжила догадка, что он каким-то образом пробился сквозь броню, попал в самое уязвимое место.

Он поймал мысль старого, адресованную главному:

Если другие хоть немного похожи на этого мистера Уитлоу, они поступят в точности как он сказал. Еще одно подтверждение.

Он медленно крутил головой, глядя сквозь опять свалившуюся на глаза челку, и пытался понять, из-за чего так резко изменилась позиция жесткокрылов. Его озабоченный взор остановился на главном.

Мы передумали, мистер Уитлоу, хмуро произнес главный. Я вам сразу сказал, что мы не колеблемся в принятии решений, когда располагаем ясными и убедительными аргументами. Если глупые доводы относительно гуманности и добычи были явно неудачными, то ваша последняя вспышка убедила нас. Все именно так, как вы говорите. Земляшки в конце концов нападут на нас, и даже с некоторой надеждой на успех, если мы будем пассивны. По логике мы должны принять меры, и чем скорее, тем лучше… Проведем разведку, и если условия на Земле таковы, как вы утверждаете, то мы нападем.

Из глубин замешательства и уныния Уитлоу мигом взмыл на вершину энтузиазма. Казалось, его долговязое тело вытянулось еще больше. Он снова убрал волосы со лба.

– Отлично! – воскликнул Уитлоу, а затем взволнованно зачастил: – Конечно, я сделаю все, что смогу! Я обеспечу транспортировку… Я…

В этом нет нужды! – решительно прервал его главный. Мы не более доверяем вашим сверхъестественным возможностям, чем вы сами. У нас есть космические корабли, вполне пригодные для такого предприятия. Мы не выставляем их напоказ, как и не хвастаемся другими техническими достижениями нашей культуры. В отличие от вас, земляшек, мы не носимся бесцельно туда-сюда. Тем не менее кораблей у нас накоплено достаточно на случай необходимости.

Но даже этот презрительный отказ не испортил ликования мистера Уитлоу. Землянин сиял, лихорадочно блестящие глаза смаргивали слезы радости, судорожно дергался кадык.

– Ах, друзья мои!.. Дорогие друзья! Если бы я мог выразить, что это означает для меня! Если бы я мог описать, как счастлив, с каким восторгом представляю великий момент! Когда люди выглянут из своих окопов и блиндажей, из бомбардировщиков и истребителей, из жилищ и цехов, из наблюдательных постов и штабов и увидят угрозу в ночных небесах! Когда их жалкие амбиции спадут, как грязные лохмотья! Когда люди разрежут колючую проволоку иллюзорной ненависти и возьмутся за руки, как истинные братья, чтобы встретить общего врага! Когда, выполнив общую задачу, они добьются прочнейшего мира!

Он остановился, чтобы перевести дыхание. Влажные глаза любовно взирали на голубую звезду, чуть возвышавшуюся над горизонтом.

Да, проникла в его мозг сухая мысль главного, для обладателя такого темперамента эта сцена будет очень радостной и трогательной. Но недолго…

Уитлоу тупо посмотрел вниз. Последняя мысль главного будто оцарапала его – как легкий удар ядовитой клешни. Он не все понял, но волосы на затылке встали дыбом.

– Что вы имеете в виду? – запинаясь, проговорил он.

Я имею в виду, проронил главный, что на Земле нам не понадобится тактика «разделяй и властвуй», которую применяют в подобных случаях. Ну вы знаете: присоединиться к одной фракции, чтобы победить другую, – враждующие стороны не очень разборчивы в союзниках, – затем подстрекать к дальнейшему расколу и так далее. Нет, превосходство в вооружении позволит нам провести зачистку, не прибегая к хлопотным манипуляциям. Так что недолго вам любоваться единением земляшек, о котором вы так мечтаете.

Побледневший от ужаса пацифист вытаращился на марсианина.

– Что значит «недолго»? – сипло прошептал он. – Что вы подразумеваете под «зачисткой»?

А вы еще не поняли, мистер Уитлоу? – спросил главный с оскорбительным укором. Неужели и впрямь рассчитываете на то, что мы прилетим, внушим земляшкам благоговейный страх и сразу отправимся восвояси? Это наверняка спровоцировало бы ответное вторжение на Марс. Ваши соотечественники при первой возможности явились бы к нам с намерением уничтожить угрозу. Нет, мистер Уитлоу, мы нападем на Землю только для того, чтобы защититься от потенциальной опасности. Наша цель – тотальное уничтожение человечества. И наше военное превосходство гарантирует успех.

Уитлоу тупо вытаращился на главного, похожий на грязную, пожелтевшую гипсовую статую самому себе. Он раскрыл рот, но не сказал ни слова.

Да как вы могли подумать, мистер Уитлоу, сердечно продолжил главный, что мы будем действовать в ваших интересах? В чьих бы то ни было интересах, кроме своих собственных?

Уитлоу не сводил глаз с подбиравшихся все ближе черных восьминогих яиц, этих воплощений ядовитой древней мглы.

Он только и смог, что мысленно пролепетать:

Но… вы же сами сказали… что нельзя представлять разумных инопланетян злобными чудовищами, стремящимися лишь разрушать, уничтожать…

Возможно, я так сказал, промыслил главный. Не стану спорить.

И только теперь мистер Уитлоу понял, каковы на самом деле эти инопланетяне.

Будто в удушливом кошмаре он видел приближающихся жесткокрылов. Поймал мысль, посланную старшему, – мысль, которую высокомерный главный даже не счел нужным скрыть от человека:

Ты еще не ухватился за его разум?

Нет.

Главный отдал приказ.

Черные яйца вторглись в световую сферу, протягивая грозные бронированные клешни… и это стало последним впечатлением мистера Уитлоу на Марсе.

Устройство спасло его, мгновенно переместив на огромное расстояние. Мистер Уитлоу очнулся внутри воздушного пузыря, который чудесным образом сохранял нормальное атмосферное давление в глубинах бескрайних венерианских морей. Подобно рыбе в аквариуме, пацифист взирал на мягко колышущиеся люминесцирующие водоросли и огромные здания среди них. Вокруг проплывали сверкающие корабли и существа со щупальцами.

Пять глаз на длинных стебельках рассматривали незнакомца, вторгшегося в чужой сад, с надменным неодобрением, которое даже удивление не могло поколебать.

Кто ты? – спросил главный моллюск.

Я… прибыл, чтобы проинформировать вас о вопиющем нарушении мирного договора.

Но кто ты? – вновь проникла в сознание мистера Уитлоу холодная мысль.

И внезапный прилив горькой правдивости заставил того ответить:

Наверное, меня можно назвать поджигателем войны.

– Прошу убежища во имя Великого наследия! – выкрикнул кто-то сильным и звучным голосом, в котором, однако, слышалась насмешка.

Лицо просителя было скрыто в тени, но разгорающийся дымный рассвет кроваво-красными мазками очерчивал его массивную фигуру. Левой рукой мужчина легонько опирался о дверной проем, а правая безвольно висела вдоль туловища – Сифор заметил, как отсветы на рукаве сливаются с настоящей кровью, которая капала на пол.

– Если не ошибаюсь, – сказал Сифор, поднимая глаза, – передо мной преследуемый законом разбойник Амин…

– Преследовавшийся – когда еще существовал закон или, вернее сказать, видимость закона, чего я на своем веку не припомню, – перебил его проситель веселым басом.

– …который разорил сотню мелких владений, – как ни в чем не бывало продолжил Сифор, – который немилосердно грабил, похищал и убивал людей, о хитрости которого слагают легенды и которому нет ни малейшего дела до Великого наследия, чьим именем он нынче заклинает спасти себе жизнь.

– Да какая разница? – усмехнулся Амин. – Я прошу убежища, и ты обязан мне его предоставить. Таковы ваши законы. – Он покачнулся, покрепче ухватился за косяк и обернулся. – И если ты сейчас же не закончишь свою приветственную речь, она станет надгробной. Я, знаешь ли, остаюсь добычей, пока торчу на пороге.

В темных небесах что-то загудело. Узкий луч пронзил воздух, раскалив его добела, в дюжине ярдов от Сифора и Амина, и там, где он соприкоснулся с землей, вспыхнуло пятно нестерпимо яркого света. Громыхнуло, запахло паленым, накатила волна жара.

Сифор зажмурился и сделал шаг назад. Но его ответ Амину в воцарившейся тишине прозвучал все так же спокойно и разумно:

– Ты прав, во всем прав. Прошу тебя, проходи. – Сифор посторонился и склонил голову. – Добро пожаловать в Приют на Унылом холме, Амин. Мы даруем тебе убежище.

Пошатываясь, но демонстрируя при этом некоторую удаль, разбойник вошел в низенькую дверцу. Когда он проходил мимо Сифора, снаружи раздался стон – такой, от которого бросает в дрожь. Сифор внимательно посмотрел на Амина:

– Ты явился не один?

Тот покачал головой и повернулся так, что красные лучи восходящего солнца упали на его худое, с крупными чертами лицо – лицо опасного рыжего божества, героя, среди предков которого был лис.

– Может, зверюгу какую взрывом опалило, – предположил он, обнажив зубы в ухмылке.

Сифор ничего не ответил.

– Хиосикс! Тенекс! – воскликнул он. – У нас гость! Займитесь его ранами. Возьмите у него оружие.

Затем снял со стены маленькую прозрачную сферу на темной цилиндрической подставке и вышел.

6 января. Уже два часа минуло с моего прибытия на Пик Одиночества, а я все сижу перед камином, впитывая тепло. В такси было чертовски холодно, и довольно утомительный полумильный переход через сугробы вместе с Джоном окончательно завершил мое превращение в сосульку. Таксист из Террестриала говорил, что здесь одно из безлюднейших мест во всей Монтане, и это очень похоже на правду – на многие мили вокруг лишь безжизненные искрящиеся снега с загадочными радужными пятнами и призрачными лучами, проблескивающими с севера, – прекрасное, пусть даже и пугающее поначалу зрелище.

Но я даже холод поставлю себе на службу! Мне пришло в голову, что своих чудищ я поселю на какой-нибудь жутко холодной планете, из тех, что вращаются вокруг потухающего или уже потухшего солнца. Это даст им вполне убедительный мотив для стремления вторгнуться на Землю и захватить ее. Отлично!

Ну вот я и на месте – безработный человек с еще не написанной книжкой. Мои друзья (кто себя таковыми считает или считал) никогда не верили, что я решусь на подобный шаг, а когда поняли серьезность моих намерений, в один голос пытались убедить, что я спятил. И ближе к концу я действительно заподозрил, что у меня какие-то нелады с психикой, но тогда… будто кто-то другой, а не я собирал чемодан, бросал оскорбительные замечания шефу и покупал билет. Весьма приятная иллюзия после стольких недель колебаний и растерянности!

До чего же хорошо наконец очутиться вдали от людей, газет, рекламы и кино – всей этой чертовой трясины для интеллекта! Должен признаться, я был довольно неприятно поражен, когда, едва оказавшись здесь, заметил большой радиоприемник, поставленный между камином и окном. Просто ужасно, когда подобная штуковина день-деньской бубнит тебе в ухо в крошечном домишке, где и укрыться от нее негде, помимо тесной кладовки. Здесь это еще почище, чем в городе! Но поскольку Джон пока его не включал, я мысленно перекрестился.

Джон просто бесподобный хозяин – радушный и, что самое главное, понимающий. Снабдив меня кофе и съестным, а также выставив бутылочку виски, он сразу удалился в другое кресло и погрузился в какую-то собственную писанину.

Ну что ж, наговориться еще успеем. Расскажу все, что его интересует (если, конечно, его что-то интересует), но сейчас я все еще переживаю свое путешествие. Чувствую себя так, будто меня перебросили из царства невыносимого шума и разлада в самое сердце покоя и тишины. От этого не оставляет какое-то диковатое ощущение пустоты и легкости – прямо воздушный шарик, который касается земли только для того, чтоб подскочить еще выше.

На этом, пожалуй, лучше пока закончить. Страшно подумать, сколь тихой может быть истинная тишина, чтоб оказаться настолько же тише, чем здесь, насколько здесь тише, чем в городе!

Тут, должно быть, можно слышать даже собственные мысли – действительно слышать.

Только Джон и я – и мои чудища!

Часто под вечер Маот охватывает беспокойство, и она отправляется туда, где черная земля сливается с желтым песком, и стоит, глядя в пустыню, пока не поднимется ветер.

А я сижу, прислонившись спиной к тростниковой ограде, и гляжу на Нил. Не то чтобы Маот молодеет, просто она тоскует по полям. Их обрабатываю я, а она отдает всю себя стаду. Каждый день она уводит овец и коз пастись все дальше.

Долгое время я наблюдал за переменами. Одно поколение сменяло другое, скудели поля, приходило в негодность орошение – тем более что участились дожди. И становились проще жилища, пока не превратились просто в шатры с тростниковой изгородью вокруг. И каждый год какая-то семья собирала свои стада и отправлялась на запад. Почему я должен быть так крепко привязан к этим несчастным остаткам цивилизации, я, который видел, как рабы фараона Хеопса разбирали на блоки великую пирамиду?

Я часто удивляюсь, почему не становлюсь молодым. Для меня это такая же тайна, как и для бронзовокожих крестьян, которые благоговейно падают ниц, когда я прохожу неподалеку.

Я завидую тем, кто становится молодым. Я жажду отбросить всю свою мудрость и ответственность и ринуться навстречу любви, навстречу волнению, от которого перехватывает дыхание, навстречу этим беззаботным годам, пока не настанет конец.

Но я по-прежнему остаюсь тридцатилетним бородачом и ношу овечью шкуру точно так же, как прежде носил камзол или тогу, и постоянно испытываю желание помолодеть и все так же не имею возможности его осуществить.

Мне кажется, что я был таким всегда. Хотя почему? Ведь я даже не могу вспомнить свое воскрешение, в то время как все помнят свое.

Маот – проницательная женщина. Она не требует от меня исполнения всех ее желаний, но, вернувшись домой, садится подальше от очага и напевает отрывки какой-то тревожащей песни, и подводит брови зеленой краской, чтобы стать для меня еще более желанной, и любым способом старается заразить меня своим беспокойством. Днем она отрывает меня от напряженной работы и показывает, какими становятся наши овцы и козы.

Среди нас нет больше молодых. С приближением юности или чуть раньше они уходят в пустыню. Даже беззубые, высохшие старики восстают из своих могил и, пренебрегая припасами, что были с ними, собирают свои стада, берут жен и ковыляют на запад.

Я запомнил первое воскрешение, свидетелем которого стал. Это было в дымной стране машин и постоянных перемен. Но то, о чем я собираюсь рассказать, случилось в тихом уголке, где все еще оставались маленькие фермы, узкие дороги, простая жизнь.

Там жили две женщины, Флора и Элен. Не могу вспомнить точно, но, кажется, это произошло несколько лет спустя после их собственного воскрешения. Судя по всему, я был их племянником, хотя не уверен в этом наверняка.

Они стали навещать старую могилу на кладбище в полумиле от города. Я помню букетики цветов, которые они уносили с собой, возвращаясь домой. Я видел, что они были чем-то опечалены.

Шли годы. Их визиты на кладбище участились. Однажды, сопровождая их, я заметил, что истершаяся надпись на надгробии проступает яснее и четче. Моложе становились их лица. «Джон, любимый муж Флоры…»

Флора часто плакала по ночам, а Элен с печальным лицом расхаживала по комнате. Приходили родственники, говорили что-то успокаивающее, но слова, казалось, только усиливали горе.

В конце концов надгробие стало совсем новым, и нежные зеленые стебли травы исчезли в сырой коричневой земле. Казалось, этих знаков дожидались смутные неосознанные чувства. Флора и Элен справились со своим горем, посетили священника, могильщика и врача, сделали необходимые приготовления.

Холодным осенним днем, когда свернувшиеся коричневые листья взлетели на деревья, процессия двинулась – пустой катафалк, темные молчаливые автомобили. На кладбище мы встретили двух мужчин, они стояли, деликатно отвернувшись от свежевырытой могилы. Потом, пока Флора и Элен горько рыдали, а священник произносил положенные слова, длинный узкий гроб подняли из могилы и понесли к катафалку.

Дома крышку гроба сняли, и мы увидели Джона, забальзамированного старика, которого впереди ждала долгая жизнь.

На следующий день, повинуясь тому, что, казалось, было вечным ритуалом, они вынули его из гроба, могильщик вытянул из его вен едкую жидкость и ввел красную кровь. Потом его уложили в постель. Прошло несколько часов напряженного ожидания, и кровь начала свою работу. Когда у Джона вырвалось первое дыхание, Флора села рядом на кровать, обняла его и прижала к себе.

Но он был еще очень болен, ему нужен был отдых, и потому взмахом руки доктор приказал ей выйти из комнаты.

Я тоже должен был испытывать счастье, однако, помнится, в тот момент во всем происходящем ощущал что-то нездоровое. Может быть, когда в нашей жизни впервые случаются большие кризисы, мы всегда чувствуем себя подобным образом.

Я люблю Маот. Скитаясь по свету, я любил сотни женщин, но это не влияет на искренность моей привязанности к ней. В их жизни я входил не так, как обычно это делают любовники, – восстав из могилы или в пылу какой-то ужасной ссоры. Я вечный скиталец.

Маот знает: во мне есть нечто странное. Но она не позволяет, чтобы это нечто мешало ее попыткам заставить меня исполнять ее желания.

Я люблю Маот и в конце концов уступлю ей. Но сначала я задержусь немного на берегу Нила, взгляну в последний раз на его великолепие.

Самые первые воспоминания даются мне тяжелей всего, но изо всех сил я стараюсь в них разобраться. Чувствую, копни я чуть глубже – и мне явилось бы мучительное понимание происходящего. Но кажется, я никогда не буду способен сделать необходимое усилие.

Эти воспоминания беспорядочно возникают из тьмы и страха. Я гражданин большой страны; где-то там, далеко отсюда, я безбород и ношу уродливые, сковывающие движения одежды; однако ни мой возраст, ни облик ничем не отличаются от сегодняшнего. Страна эта в сотню раз больше Египта, но она лишь одна из многих. Все народы мира известны друг другу, Земля – это шар, а не плоскость, она плывет сквозь усыпанную островами солнц бездну, а не накрыта разукрашенной звездами чашей. Повсюду машины, а новость облетает вокруг света, как простой крик. Повсюду изобилие, о котором и не мечтали, возможности, не имеющие себе равных. Однако люди несчастны. Они живут в страхе. Если я не ошибаюсь, в страхе перед войной, которая вот-вот разразится и уничтожит какой-то вражеский город. В страхе от опасности, которая исходит не с Земли, а со звезд. Отравленные облака. Смертоносные светлячки светящейся пыли.

Но хуже всего было оружие, о котором еще только ходили слухи. Месяцами, которые казались вечностью, мы стояли на грани этой войны. Мы знали: ошибки уже совершены, бесповоротные шаги сделаны, последние шансы утрачены. Мы только ждали самого события.

Похоже, для нашего отчаяния и ужаса существовали особые причины. Как будто бы и до этого происходили мировые войны и мы отчаянно старались их предотвратить, обещая себе, что уж эта-то – последняя. Но такого я еще не помню. Вполне возможно, что надо мной, да и над всем миром всегда нависала тень подобных катастроф, всеобщей гибели.

Несутся месяцы, и вдруг чудесным, невероятным образом война начинает стихать. Напряжение ослабевает. Тучи рассеиваются. Все суетятся – конференции, планы… Ну а также надежды на долгожданный мир.

Но тянется он недолго. Вспыхнувшая вскоре резня связана с именем Гитлера. Забавно: и как это имя пришло мне в голову после стольких тысячелетий? Его армии развернулись веером по континенту.

Но их успех недолог. Их разгромили, и Гитлер предан забвению. В конце концов он остался в памяти мелким смутьяном.

Снова краткий миг мира и спокойствия, потом не такая свирепая война, как предыдущие, которая также сменяется затишьем.

И так далее…

Иногда я думаю – и следует помнить об этом, – что когда-то время текло в другом направлении и что из отвращения к нескончаемым войнам оно повернуло вспять, повторяя уже пройденный путь. Что наши сегодняшние жизни – лишь возврат, но возврат по спирали. Большое отступление.

В таком случае время может повернуть снова. Возможно, у нас будет еще один шанс преодолеть барьер.

Хотя нет… Мысль исчезла в ряби нильской воды.

Сегодня еще одна семья покидает долину. Все утро они тащились вверх по песчаному ущелью. А теперь, подойдя к краю желтых утесов – возможно, чтобы бросить прощальный взгляд, – они отчетливо видны на фоне утреннего неба. Вертикальные черточки – люди, горизонтальные – животные.

Маот смотрит, стоя за моей спиной. Но она молчит. Она во мне уверена.

Утесы снова опустели. Скоро люди забудут о Ниле, исчезнут беспокойные призраки воспоминаний.

Смысл нашей жизни – в забвении. Точно так же как ребенок исчезает в утробе матери, так и великие идеи исчезают в голове гения. Сначала они повсюду. Они окружают нас, словно воздух. Затем редеют, не все уже знают о них. А потом приходит великий человек, забирает идеи себе, и они становятся его тайной. Остается лишь тревожное убеждение, что исчезло что-то стоящее.

Я видел, как Шекспир не написал великих пьес. Я наблюдал, как у Сократа не рождались великие мысли. Я слышал, как Иисус не произнес великих слов.

Есть надпись, высеченная на камне; она кажется вечной. Я возвращаюсь через несколько веков, нахожу ее той же, только чуть поновее, и думаю: может, хоть она уцелеет? Но однажды приходит резчик и деловито стесывает буквы, пока не остается ровный камень.

Теперь только он знает, что там было написано. А когда он молодеет, знание исчезает навсегда.

И так во всем. Наши жилища становятся новее, и мы разбираем их, а материалы незаметно растаскиваем по карьерам и шахтам, лесам и полям. Наша одежда новеет, и мы ее снимаем. Мы обновляемся сами, обо всем забываем и слепо тычемся в поисках мамы.

Теперь все люди ушли. Замешкались лишь я да Маот.

Я не ожидал, что все это настанет так быстро. Теперь, когда конец близок, Природа, похоже, заторопилась. Предполагаю, что тут и там вдоль Нила отставших еще хватает, но мне нравится думать, будто мы последние, кто видит исчезающие поля, последние, кто смотрит на реку, сознавая, что́ она символизировала когда-то, прежде чем наступит забвение.

В нашем мире выигрывают побежденные. После второй войны, о которой я говорил, в моей стране за морями долгое время царил мир. Среди нас в это время жили примитивные племена – люди, которых называли индейцами. Забитые и презираемые, они обитали в тех краях, где их заставляли жить. Мы даже не задумывались о них. Мы бы подняли на смех того, кто сказал бы, что у них хватит сил принести нам вред.

Но среди них вдруг вспыхнула искра восстания. Они организовали банды, вооружились луками и ружьями и вышли на тропу войны.

Мы бились с ними, не придавая схваткам особого значения, борьба тлела нескончаемо. Индейцы упорствовали, все продолжалось, они устраивали засады, совершали набеги.

Однако мы по-прежнему считали все это настолько незначительным, что нашли время заняться междоусобной гражданской войной. Результаты оказались плачевными. Чернокожую часть населения обратили в рабов, которые тяжко трудились на плантациях и в поместьях.

Индейцы превратились в грозную силу. Шаг за шагом они вытеснили нас за реки и равнины Среднего Запада, за лесистые горные хребты на восток.

Какое-то время мы удерживались здесь на побережье, в основном благодаря поддержке заокеанского островного государства, которому отдали свою независимость.

Произошло ободряющее событие. Всех негров-рабов собрали вместе и погрузили на корабли, потом их отправили к берегам южного континента, где одних освободили, а других сдали на руки воинственным племенам.

Но давление индейцев, иногда поддерживаемых союзниками, все возрастало. Город за городом, поселок за поселком, поселение за поселением – все наши ставки были биты. Мы погрузились на корабли и отправились за море. После чего индейцы стали на удивление миролюбивы, так что, похоже, последние суда спасались бегством не от физического страха, а от мистического ужаса перед зелеными молчаливыми лесами, поглотившими их дома.

На юге ацтеки взялись за обсидиановые ножи и кремневые мечи и выгнали тех, кого, помнится, называли испанцами.

Еще через столетие о западном континенте забыли, остались лишь смутные, призрачные воспоминания.

Растущая тирания и невежество, постоянное противоборство на границах, восстания покоренных, которые в свою очередь становились угнетателями, – вот из чего состояла следующая историческая эпоха.

Однажды я подумал, что поток времени повернул вспять. Появились сильные и организованные люди, римляне, которые подчинили себе почти весь мир.

Но эта стабильность оказалась недолговечной. Еще раз те, кем управляли, поднялись против правителей. Римлян изгнали и из Англии, и из Египта, и из Галлии, и из Азии, и из Греции. На опустошенных полях возвысился Карфаген, чтобы бросить успешный вызов римскому могуществу. Римляне нашли убежище на родине, утратили влияние в мире, выродились, растворились в дымке миграций.

Их побуждающие к деяниям помыслы на одно славное столетие возгорелись в Афинах, но исчезли, не выдержав собственной тяжести.

После этого упадок продолжался с неизменным постоянством. Больше я уже не обманывался.

Кроме этого последнего случая…

Из-за того что страна эта была напоена солнцем, была полна храмов и мавзолеев, привержена традициям, спокойна, я подумал, что Египет устоит. Бег неменяющихся веков подтвердил мои надежды. Я думал, что если мы не достигли поворотного пункта, то по крайней мере остановились.

Но пришли дожди, обломки рухнувших храмов и мавзолеев вернулись в каменоломни, а традиции и спокойствие уступили место неустойчивости кочевой жизни.

Если поворотный пункт и существует, то наступит, лишь когда человек останется один на один с животными.

А Египет исчезнет, как и все остальное.

Завтра мы с Маот отправляемся. Согнали стадо. Скатали шатер.

Маот пышет юностью. Она очень мила.

В пустыне будет неуютно. Скоро мы обменяемся последним самым нежным поцелуем и она по-детски прижмется ко мне, а я буду за ней приглядывать, пока мы не отыщем ее мать. Или, может быть, однажды я брошу Маот в пустыне, и мать найдет ее сама.

А я пойду дальше…

Осень 1939 года вспоминается мне обычно не как начало Второй мировой войны, а как период, в котором Альберту Морленду снился сон. Оба этих события – и война, и сон – никогда, однако, у меня в сознании не разделялись. Вообще-то говоря, я даже опасаюсь, что между ними действительно существовала некая связь, но связь эта не из тех, что нормальный человек станет рассматривать всерьез, если он действительно в здравом уме и трезвой памяти.

Альберт Морленд был, а не исключено, что и поныне остается профессиональным шахматистом. Данный факт наложил весьма важный отпечаток на этот самый сон – или сны. Бо́льшую часть своих скудных поступлений Альберт зарабатывал игрой в Нижнем Манхэттене, в одном увеселительном пассаже, никому не давая отказа – ни энтузиасту, находящему удовольствие в попытке обыграть специалиста, ни страдающему от одиночества бедолаге, превратившему шахматы в род наркотика, ни банкроту, соблазнившемуся купить полчаса интеллектуального превосходства за четвертак.

Познакомившись с Морлендом, я частенько захаживал в пассаж и смотрел, как он играет по три-четыре партии зараз, не обращая внимания на щелканье и жужжание кегельбанных шаров и беспорядочную пальбу, доносящуюся из тира. За победу он брал пятнадцать центов; еще десять шли в пользу заведения. Когда он проигрывал, никто не получал ничего.

Со временем я выяснил, что он куда как лучший игрок, чем это требовалось для его занятий в пассаже. Ему случалось выигрывать партии и у всемирно известных гроссмейстеров. Пара манхэттенских клубов пыталась заманить его на крупные турниры, но из-за недостатка честолюбия он предпочитал плыть по течению в неизвестность. У меня создалось впечатление, что он просто считал шахматы чересчур уж тривиальным делом, чтобы всерьез рассчитывать на них в жизни, хоть и наверняка мечтал вырваться когда-нибудь из тесного мирка игрового зала, ожидая прихода чего-то действительно значимого. Иногда он поправлял свои финансовые дела, выступая за клубную команду и выручая зараз долларов пять.

Познакомились мы с ним в старом кирпичном доме, где оба жили на одном этаже, и там-то он и рассказал мне впервые про сон.

Мы как раз заканчивали партию, и я лениво наблюдал, как обшарпанные фигуры одна за другой исчезают с доски, образуя растущую кучку в прорези пододеяльника на его койке. За окном капризный ветерок вихрями закручивал сухую пыль. Волнами накатывал городской шум, и зудела неисправная неоновая вывеска. Партия для меня была почти что проиграна, но я был рад, что Морленд никогда мне не поддавался, как порой поступал в пассаже, чтобы подзадорить игроков. Я был счастлив, что вообще имею возможность играть с Морлендом, и тогда еще не знал, что я, возможно, его единственный друг.

Я произнес какую-то совершенную банальность насчет шахмат.

– Вы считаете, это действительно сложная игра? – откликнулся он, обратив на меня пристально-насмешливый взгляд темных, как ночные иллюминаторы, глаз из-под тяжелых век. – Что ж, может, оно и так. Но то, во что я играю каждую ночь во сне, во многие тысячи раз сложней. И что самое дикое – это все продолжается и продолжается, ночь за ночью. Одна и та же игра. Я никогда и не сплю-то по-настоящему. Во сне я играю.

И он поведал, путаясь между легкомысленно-шутливым и смущенно-серьезным тоном, о том, что стало впоследствии основным предметом наших бесед.

Образы в этом сне, по его описаниям, были исключительно простыми, без обычных для таких случаев несоответствий и нелепицы. Доска до того огромная, что иногда он вынужден ходить по ней, чтобы передвинуть фигуру. Клеток намного больше, чем в шахматах, и они самых разных цветов, причем сила фигуры зависит от цвета клетки, на которой она стоит. Сверху и по бокам доски только чернота, предполагающая беззвездную безграничность, как если бы, по его словам, вся эта сцена располагалась на самой верхушке Вселенной.

Проснувшись, он никогда не мог до конца припомнить все правила, хотя удавалось воспроизвести немало отрывочных моментов, включая довольно любопытный факт, что – совсем не так, как в шахматах, – его фигуры и фигуры противника не дублируют друг друга. И все же он был твердо убежден, что во сне не только прекрасно ориентируется в правилах, но и способен играть исключительно на стратегическом, гроссмейстерском уровне. По его словам, выглядело это так, будто его ночной разум располагает намного большим числом измерений, чем дневной, и позволяет интуитивно охватывать самые запутанные комбинации, которые обычно пришлось бы просчитывать шаг за шагом.

– Ведь ощущение мгновенно возросших умственных возможностей весьма обыденная вещь во сне? – добавил он, пристально глядя на меня. – Так что, полагаю, вы имеете полное право сказать, что и этот сон тоже вполне обыденный.

Я не совсем понял, как следует воспринимать последнюю реплику, так что решил отвлечь его вопросом:

– А как выглядят фигуры?

Как выяснилось, они имели определенную схожесть с шахматными: в том, что были весьма стилизованными и вместе с тем сохраняли какую-то видимость оригинала – архитектурного, природного, декоративного, – послужившего основой для стилизации. Но на этом схожесть и заканчивалась. А оригиналы, насколько он мог их представить, и сами по себе были гротесковыми до предела. Там были ступенчатые башни, слегка отклоняющиеся от вертикали, причудливо искривленные многоугольники, наводившие на мысли о храмах и гробницах, растительно-животные образы, которые не поддавались никакой классификации и чьи абстрактные конечности и наружные органы предполагали множество каких-то неведомых функций. Образцами для наиболее сильных фигур послужили, очевидно, живые существа, поскольку они держали стилизованное оружие или еще какие-то приспособления и были увенчаны чем-то очень похожим на короны и тиары – почти как король и ферзь в шахматах, – а резьба изображала тяжелые мантии и капюшоны. Но людей они напоминали только в этом смысле. Морленд тщетно пытался подобрать какие-то земные аналоги, называя индусских идолов, доисторических рептилий, скульптуры футуристов, осьминогов с кинжалами в щупальцах, огромных муравьев, богомолов и прочих насекомых с фантастически видоизмененными конечностями.

– Наверное, пришлось бы обыскать всю Вселенную – каждую планету и каждое потухшее солнце, – чтобы найти оригинальные образцы, – проговорил он, нахмурясь. – Но не забывайте: в самих фигурах во сне вовсе нет никакого тумана и неопределенности. Они столь же осязаемы и материальны, как вот эта ладья. – Он подхватил упомянутую фигуру, на мгновение сжал ее в кулаке и протянул мне на ладони. – Неопределенность только в том, что́ они изображают.

Это может показаться странным, но его слова будто раскрыли некие «глаза сна» в моей собственной голове, и я будто наяву увидел то, что он описывал. Я спросил, не случалось ли ему в ходе этого сна испытывать страх.

Он ответил, что все фигуры до единой наполняли его глубоким отвращением – те, что изображали более высшие жизненные формы, обычно более сильным, чем, скажем, архитектурные. Ему было противно даже дотрагиваться до них. Была там одна фигура, которая действовала особенно болезненно-зачаровывающе. Он окрестил ее «стрелком», потому что создавалось впечатление, будто ее стилизованное оружие обладает способностью поражать на расстоянии; но в остальном ничего человеческого в ней не наблюдалось. Он пытался описать ее, рисуя некую промежуточную, искаженную жизненную форму, достигшую более высокого интеллектуального могущества, чем человек, не потеряв при этом – а скорей обретя – еще больше холодной жестокости и злобы. Это была одна из фигур противника, которой не нашлось дубликата среди его собственных. Смешанное чувство отвращения и страха, которое она вызывала, иногда становилось столь сильным, что начинало оказывать влияние на всю его игровую стратегию в целом, и он опасался, как бы это чувство не достигло однажды такого уровня, при котором он не удержится и возьмет ее, только чтобы убрать с доски – даже если подобный ход заметно подорвет его позиции.

– Одному Богу известно, как это мой мозг сумел состряпать столь мерзкое существо, – закончил он с мимолетной ухмылкой. – Лет пятьсот назад я бы сказал, что тут не обошлось без козней дьявола.

– Кстати, о дьяволе, – спросил я, сразу осознав, что мое легкомыслие не совсем уместно. – А против кого вы играете во сне?

Он опять нахмурился:

– Не знаю. Фигуры противника двигаются сами. Я делаю ход, а потом, прождав чуть ли не целую вечность, уже совершенно на взводе, как в шахматах, замечаю, как одна из противостоящих фигур принимается легонько трястись, а потом вихляться взад-вперед. Постепенно размах увеличивается, пока фигура не потеряет равновесие и не начнет враскачку и вперевалку двигаться по доске, словно стакан в корабельной каюте во время шторма. Потом, так же постепенно, как и в начале, успокаивается и замирает. Не знаю почему, но это всегда наводит на мысль о некоем огромном, невидимом, дряхлом создании – хитром, эгоистичном, жестоком. Вы видели того трясущегося старика в пассаже? Который дрожащей рукой тащит фигуру по доске, не отрывая от поверхности? Это немного похоже.

Я кивнул. Сравнение оказалось довольно удачным, и я очень живо все представил. Я впервые подумал, насколько неприятной штукой должен быть подобный сон.

– И все это продолжается ночь за ночью? – спросил я.

– Ночь за ночью! – подтвердил он с внезапной горячностью. – И всегда одна и та же игра. Все это тянется уже больше месяца, а мои фигуры еще только-только вошли в первое соприкосновение с противником. Сны истощают мою мыслительную энергию. Я очень хочу, чтобы это когда-нибудь закончилось. Дошел уже до того, что боюсь ложиться спать. – Он примолк и отвернулся. – Это может показаться странным, – мягко проговорил он через мгновение с виноватой улыбкой, – чтобы какому-то там сну придавалось такое значение. Но если у вас бывают плохие сны, вы знаете, как они способны омрачить любые мысли на весь следующий день. И я даже не буду в полной мере расписывать, что за чувства овладевают мной, пока снится этот сон, пока мой мозг трудится над игрой и разрабатывает комбинацию за комбинацией, взвешивая тысячи запутанных вариантов. Да, среди этих чувств есть отвращение, есть и страх. Я уже это говорил. Но самое сильное, господствующее над всеми остальными – это чувство ответственности. Мне никак нельзя проиграть. От этого зависит не только мое личное благополучие. Заключены еще какие-то ужасные пари, хоть я и весьма смутно представляю, какие именно.

Случалось ли вам в детстве, с присущей ребенку нехваткой взвешенности в оценках, вдруг страшно из-за чего-то беспокоиться? Посещало ли вас ощущение, будто все, буквально все зависит от того, как вы исполните некое совершенно тривиальное действие, какую-то абсолютно пустяковую обязанность? Так вот, во сне я сознаю, что на кон поставлена ни больше ни меньше как судьба всего человеческого рода. Единственный неверный ход – и Вселенная будет ввергнута в бесконечную ночь. Иногда во сне я просто-таки в этом уверен.

Последние слова он проговорил совсем тихо и уставился на фигуры. Я отпустил несколько ничего не значащих реплик и принялся пересказывать кошмар с полетами по воздуху, который мне недавно приснился, – что, судя по всему, не вызывало у Морленда особого интереса. На прощание я дал какой-то довольно неопределенный совет относительно перемены его ежевечерних привычек, который тоже вроде не произвел впечатления, хотя и был воспринят весьма любезно. Когда я уже направился к себе в комнату, он вдруг заметил:

– Правда, смешно подумать, что сейчас я опять начну играть, едва коснусь головой подушки? – И, ухмыльнувшись, беззаботно прибавил: – Наверное, все это закончится раньше, чем я думаю. Недавно появилось предчувствие, что противник вот-вот предпримет внезапное наступление, хоть и старательно изображает, будто ушел в глухую оборону.

Он опять ухмыльнулся и закрыл дверь.

Ожидая сна и глядя в клубящуюся волнистую тьму, которая была больше в самих глазах, чем перед ними, я размышлял, не нуждается ли Морленд в психиатрическом лечении в еще большей степени, чем большинство шахматистов. Человек без семьи, друзей или должного занятия наверняка должен быть предрасположен к умственным расстройствам. Но он вовсе не производил впечатления психически больного. Наверное, сон просто служил некой компенсацией за невозможность даже в шахматах в полной мере проявить то, на что способен его неординарный разум. И конечно, грандиозность видения, с его неземным фоном и причастностью к наивысшему интеллектуальному искусству, целиком и полностью удовлетворяла такому назначению.

В голове у меня крутились строчки рубаи Хайяма, где вселенная очень похожа на шахматы: «Мир я сравнил бы с шахматной доской: то день, то ночь. А пешки – мы с тобой. Подвигают, притиснут – и побили; и в темный ящик сунут на покой»[8].

Потом я представил себе эмоциональную атмосферу его снов, чувства ужаса и безграничной ответственности, огромного долга и необратимости возможных последствий – чувства, которые узнавал из своих собственных снов, – и сопоставил их с безумным, тоскливым состоянием мира, ибо был октябрь и ощущение полнейшей катастрофы еще не успело окончательно притупиться… Вообразил миллионы таких вот плывущих по течению Морлендов, вдруг осознавших шокирующее положение вещей, безвозвратную потерю всего, на что они привыкли надеяться, и свое собственное, пусть и трудноопределимое, но не вызывающее никаких сомнений соучастие в общем развале и разоре. Сон Морленда начал представляться мне символом отчаянной, навеки запоздавшей борьбы против неумолимых сил судьбы и случайности. И мои ночные размышления закрутились вокруг фантазии, будто некие космические создания – ни боги, ни люди – давным-давно сотворили человечество в порядке шутки, или эксперимента, или творческого каприза, а теперь задумали решить судьбу своего детища по результатам игры на сообразительность между творением и творцом.

Внезапно я осознал, что сна ни в одном глазу и что темнота уже не безмятежна. Я резко щелкнул выключателем и ни с того ни с сего решил посмотреть, не лег ли еще Морленд.

В коридоре было столь же темно и похоронно-уныло, как и в любых меблированных комнатах поздно ночью, и я постарался уменьшить неизбежный скрип половиц до минимума. Несколько мгновений выждал перед дверью Морленда, но не услышал ни звука, так что стучать не стал и, полагаясь на наше близкое знакомство, отважился слегка приоткрыть дверь – потихоньку, чтобы не побеспокоить, если он уже лег.

Тогда-то я и услышал его голос, и впечатление, что этот голос доносится из какого-то страшного далека, было настолько определенным, что я сразу отошел к лестнице и позвал:

– Морленд, вы где?

И только в этот момент я осознал, что именно он произнес. Наверное, особенный смысл слов и был причиной тому, что поначалу они отложились у меня в голове как простой набор звуков.

Слова были такие:

– Хватаю пауком латника. Угрожаю.

Мне внезапно пришло в голову, что по строению эта фраза очень напоминала одно из распространенных шахматных выражений, вроде: «Беру ладьей слона. Шах». Но никаких «пауков» или «латников» не было ни в шахматах, ни в других известных мне играх.

Я машинально направился в его комнату, хоть и по-прежнему сомневался, что он там. Голос раздавался уж очень далеко – будто не в доме или по меньшей мере в какой-то удаленной его части.

Но Морленд лежал на койке, обращенное кверху лицо озарялось далекой электрической рекламой, которая через равные интервалы включалась и выключалась. Шум уличного движения, в коридоре почти неслышный, делал полутьму какой-то раздражающе живой, беспокойной. Как и раньше, будто надоедливое насекомое, зудела и жужжала неисправная неоновая вывеска.

Я на цыпочках подошел и склонился над ним. На лице, еще более бледном, чем ему следовало быть по причине некой особенности перемежающегося неонового света, застыло выражение болезненной сосредоточенности – на лбу пролегли глубокие вертикальные складки, мышцы вокруг глаз напряглись, губы сжались в тонкую полоску. Я подумал, не стоит ли разбудить Морленда. Я остро ощущал вокруг безликое бормотание города – бесчисленных кварталов замкнутого, рутинного, отстраненного существования, – и из-за этого контраста лицо спящего казалось еще более ранимым, ярко индивидуальным и незащищенным, похожим на какого-то мягкого, хоть и целеустремленно напрягшегося моллюска, вдруг потерявшего свою защитную раковину.

Пока я пребывал в нерешительности, губы чуть приоткрылись, оставаясь столь же напряженными. Он заговорил, и опять впечатление разделяющего нас огромного расстояния оказалось таким сильным, что я невольно оглянулся на пыльное мерцающее окно. Потом меня охватила дрожь.

– Кольчатая тварь ползет на тринадцатый квадрат владений зеленого правителя.

Вот что он сказал – но каким голосом, я могу передать лишь очень приблизительно.

Непостижимая удаленность лишила этот голос всей звучности и богатства оттенков, так что был он пустым, плоским, слабым и траурно-жутковатым, как звучат иногда голоса в открытом поле, или с высокой крыши, или когда барахлит телефон. Возникло чувство, будто я жертва мрачноватого розыгрыша, но все же я представлял, что суть чревовещания заключается скорее в умении говорить, не шевеля губами, и ловком внушении, нежели в каком-то действительно убедительном изменении самого голоса. Против воли в голове у меня возникло видение безграничного пространства, заполненного тьмой. Казалось, меня выносит куда-то ввысь из окружающего мира, так что Манхэттен пролег подо мной, словно черный несимметричный наконечник стрелы, обведенный свинцовыми водами, и начал проваливаться со все увеличивающейся быстротой, пока и Земля, и Солнце, и звезды, и галактики не исчезли и я не оказался за пределами Вселенной. Вот до какой степени потряс меня голос Морленда.

Не знаю, долго ли еще я простоял, дожидаясь, когда он заговорит опять, среди плавающих, но не затрагивающих меня шумов Манхэттена и вспышек электрической вывески, мигающей с неуклонной размеренностью тиканья часов. Я мог думать только об игре, которая шла в этот момент, и гадать, сделал ли уже противник ответный ход и в чью пользу складывается партия. По лицу Морленда ничего прочесть было нельзя, оно оставалось напряженно-сосредоточенным. В течение нескольких мгновений – или минут, – пока я стоял там, я безоговорочно поверил в реальность описанной мне игры. Я будто сам каким-то образом спал и видел сон и был не в силах поставить эту веру под сомнение или разрушить сковавшие меня чары.

Когда наконец его губы слегка раздвинулись и я вновь испытал то невероятное, сверхъестественное чувство, будто нас разделяет огромная даль, – слова на сей раз были: «Рогатая тварь прыгает через кривую башню, вызов стрелку», – мой страх вдруг вырвался за какие-то неведомые рамки, в которых был заперт доселе, и я шарахнулся к двери.

А затем произошло то, что стало в косвенном смысле наистраннейшей частью всего эпизода. За время, которое мне потребовалось, чтобы дойти по коридору до своей комнаты, бо́льшая часть страха и впечатления полнейшей оторванности от мира, всецело завладевших мной, пока я смотрел на лицо Морленда, испарились столь быстро, что я даже забыл на какое-то время, насколько сильными они были. Не знаю, почему это случилось. Возможно, потому, что жутковатое царство сновидений Морленда слишком уж гротескно отличалось от чего-либо в реальном мире. Какой бы ни была причина, к тому моменту, как я открыл дверь своей комнаты, я уже думал: «Нет, в таких кошмарах есть явно что-то нездоровое. Наверное, ему надо все-таки сходить к психиатру. Как бы то ни было, это всего лишь сон» и так далее. Я чувствовал сильную усталость и отупение. Очень скоро я провалился в забытье.

Но некая тень исчезнувших эмоций, должно быть, все-таки застряла где-то глубоко в голове, поскольку на следующее утро я проснулся в страхе, что с Морлендом что-то случилось. Поспешно одевшись, я постучался к нему в дверь, но обнаружил, что комната пуста, а простыни все еще смяты. Я расспросил хозяйку, и она сказала, что он ушел без десяти девять, как обычно. Этот простой и ясный ответ все же не избавил меня от смутного беспокойства. Но поскольку поиски работы завели меня в тот день как раз в район пассажа, появился вполне обоснованный предлог туда заглянуть. Морленд флегматично передвигал фигуры на пару с каким-то рассеянным, взъерошенным малым славянского типа, отвлекаясь время от времени на пару шашечных блиц-партий на стороне. Удовлетворенный этим зрелищем, я не стал его отвлекать и удалился.

Тем вечером у нас состоялся длинный разговор про сновидения вообще, и я не без удивления обнаружил, что Морленд в этом вопросе очень неплохо начитан и по-научному осторожен в оценках. К некоторой моей досаде, именно я навел разговор на такие сомнительные темы, как ясновидение, телепатия и вероятность странных растяжений и прочих искривлений времени и пространства в состоянии сна. Какая-то дурацкая скрытность не позволила мне признаться, что вчера ночью я сунул нос к нему в комнату, но вскоре он и сам сообщил, что просмотрел очередную серию обычного сна. Теперь, уже поделившись испытанным, он вроде склонялся к более философской оценке происходящего. Вместе мы поразмыслили над возможными дневными источниками его сна. Когда наконец пожелали друг другу спокойной ночи, было уже далеко за полночь.

Вышел я от него с легким чувством разочарования – некой смутной неудовлетворенности. Наверное, страх, который я испытал прошлой ночью и потом почти забыл, упорно продолжал грызть меня откуда-то глубоко изнутри.

А следующим вечером все повторилось опять. Предположив, что Морленда уже порядком утомили разговоры про сновидения, я подбил его на партию в шахматы. Но посреди игры он вдруг поставил на место фигуру, которой собрался сделать ход, и проговорил:

– Знаете, а этот чертов сон становится все более утомительным.

Выяснилось, что его противник наконец развязал давно грозившее наступление и сон стал превращаться в некое подобие настоящего кошмара.

– Это почти как в шахматах, – пояснил он. – Вы играете в полной уверенности, что позиция у вас крепкая и партия движется в нужном направлении. Все ходы противника вам давно известны. Вы кажетесь себе провидцем. И вдруг он делает совершенно неожиданный атакующий ход. На мгновение вам кажется, что это просто глупость, грубая ошибка с его стороны. Потом присматриваетесь и осознаете: вы что-то полностью проглядели и атака самая настоящая. И тут вас прошибает холодный пот.

Конечно, в этом сне я и так постоянно испытываю страх, волнение и чувство огромной ответственности. Но мои фигуры всегда были стеной, которая надежно меня защищала. А теперь я вижу в этой стене одни трещины. И пробита она может быть в любом из сотни слабых мест. Как только одна из противостоящих фигур начинает трястись и качаться, я гадаю, не случится ли так, что, когда ход будет сделан, в голове у меня вдруг вспыхнет единственная и неизбежная комбинация ходов, ведущая к моему поражению. Вчера ночью показалось, что я действительно вижу такой ход, и ужас был настолько силен, что в один миг я словно провалился сквозь миллионы миль пустоты. И все же прямо в этот момент пробуждения я понял, что моя позиция, хоть и опасная, пока остается прочной. Это было так ясно и четко, что я чуть было не перенес в свое дневное сознание и ответ почему, но тут из причинной цепочки выпало сразу несколько звеньев, словно мой бодрствующий разум оказался не так велик, чтобы удержать их все сразу.

Морленд сообщил, что фиксация на «стрелке» причиняет ему все большее беспокойство. Тот наполнял его неким особенным ужасом, несколько иным по окраске, но, пожалуй, даже еще более высокого уровня, чем тот, что порождался сном в целом, – каким-то сумасшедшим, болезненным ужасом, который отличали сильнейшее чувство гадливости, перекручивающее нервы раздражение и безрассудные порывы наложить на себя руки.

– Не могу избавиться от чувства, – сказал он, – что эта тварь в какой-то нечестной, коварной манере и станет причиной моего поражения.

Мне он показался очень усталым, хотя лицо было того непроницаемого, натянутого склада, что не всегда с готовностью демонстрирует признаки утомления, и я серьезно обеспокоился за его физическое и нервное состояние. Я предложил ему проконсультироваться с врачом (не хотелось употреблять слова вроде «психоаналитик» или «психиатр») и высказал предположение, что отчасти может помочь снотворное.

– Но в более глубоком сне сновидения нередко бывают даже еще ярче и реалистичней, – возразил он с саркастической улыбкой. – Нет уж, лучше буду играть по-старому.

Я не без радости подметил, что он по-прежнему рассматривает свой сон как некий интересный временный психологический феномен. (На том, в качестве чего еще он мог этот сон рассматривать, я предпочел не останавливаться.) Даже признавая исключительную напряженность своих эмоций, Морленд всегда подавал свои высказывания в эдаком шутливом ключе. Раз он сравнил свои сны с манией преследования параноика и вскольз заметил, не пора ли ему удалиться в сумасшедший дом.

– Там я смогу окончательно забыть про пассаж и все мое время посвятить игре, – добавил он и резко рассмеялся, заметив, что я начинаю размышлять, не вложен ли в эти слова серьезный смысл.

Но некую часть моего сознания не убедили подобные заверения, и когда позже моя комната погрузилась во тьму, воображение продолжало рисовать вселенную в виде огромной арены, где всякому живому существу суждено быть втянутым в заранее проигранную игру на сообразительность против некоего демонического разума, и как бы долго ни тянулась эта игра, похожая на игру кошки с мышью, ее исход всегда известен заранее – или почти всегда, потому что каким-то чудом этот разум может и проиграть. Я поймал себя на том, что сравниваю его кое с кем из шахматистов, которые, если вдруг не способны победить противника мастерством, все равно добиваются успеха – за счет одного только поведения за доской, призванного вызвать у противника раздражение и лишить его ясности мысли.

Подобный настрой внес определенную окраску и в мои собственные неясные сновидения; не отпускал он и на следующий день. Шатаясь по улицам, я чувствовал, как меня переполняет беспокойство, и ощущал нервную натянутость и страдание в каждом промелькнувшем передо мною лице. Я словно впервые обрел способность заглянуть за маску, которую носит каждый человек, особенно в переполненном городе, и увидеть, что скрывается за ней: самовлюбленная ранимость, затаенное раздражение, страстное упрямство, крушение надежд – и над всем этим тревога, слишком трудноопределимая и чего-то недосчитывающая, чтоб именоваться страхом, но тем не менее заражающая каждую мысль и действие и делающая самые обыденные вещи пугающими. И мне казалось, что социальных, экономических, психологических факторов, даже смерти и войны недостаточно, чтобы объяснить подобное беспокойство, и что это и впрямь порождение чего-то сомнительного и опасного в самом строении вселенной.

Вечером я опять забрел в пассаж. Здесь я тоже ощутил некие перемены, ибо рассеянность Морленда была уже не той расчетливой скукой, с которой я был знаком, а усталость шокирующе бросалась в глаза. Один из трех его противников, беспокойно поерзав на стуле, напомнил, что давно сделал ход, и Морленд так вздернул голову, будто очнулся от дремы. Он немедленно походил в ответ и сразу потерял ферзя, угодив в ловушку, которая была очевидна даже мне. Немного позже он проиграл еще одну партию в результате не менее элементарного промаха. Хозяин пассажа, крупный, раскормленный тип, вперевалку подошел и с бесстрастным выражением на мясистой физиономии остановился за спиной у Морленда, словно изучая позицию последней игры. Морленд сдал и эту.

– Кто победил? – спросил хозяин.

Морленд указал на противника. Хозяин неопределенно хмыкнул и отошел.

Больше играть никто не сел. Пассаж должен был вот-вот закрыться. Я точно не знал, заметил ли меня Морленд, но через некоторое время он встал, кивнул мне и взял шляпу и пальто. Мы направились к себе в меблированные комнаты. Путь был не близкий. По дороге Морленд едва произнес пару слов, а мое ощущение нездорового проникновения в окружающий мир тоже держало меня в молчании. Он, как и обычно, шагал длинными, чуть скованными шагами, сунув руки в карманы, глубоко нахлобучив шляпу и хмуро уставившись на тротуар футах в десяти впереди.

Когда мы вошли в комнату, он сел, не снимая пальто, и произнес:

– Ну конечно, это я из-за сна проиграл три партии. Когда я сегодня проснулся, он был до ужаса четким, и я почти вспомнил точную позицию и все правила. Я тут начал рисовать схему…

Он указал на обрывок оберточной бумаги на столе. Торопливые пересекающиеся линии, в спешке не доведенные до конца, изображали нечто вроде угла неопределенно большей сетки. Там было около пятисот клеток. На некоторых имелись значки и названия фигур, а отходящие от них стрелки показывали направления ходов.

– Добрался только досюда, уже начинаю забывать, – проговорил он устало, глядя в пол. – Но я по-прежнему очень близко. Это как математическая головоломка, которую ты почти разгадал. Части доски мелькали у меня в голове весь день; казалось, одно небольшое усилие – и удастся ухватить все целиком. И все же не удалось. – Его голос изменился. – Понимаете, я на пороге поражения. Это все та фигура, которую я прозвал стрелком. Ночью никак не мог сосредоточиться на доске – стрелок словно заслонял все остальные фигуры. И что хуже всего, он на самом острие неприятельской атаки. Я просто жажду взять его. Но нельзя, ведь это еще и некое орудие, приманка в стратегической ловушке, заложенной противником. Если я возьму стрелка, то неминуемо откроюсь и партия будет проиграна. Так что приходится смотреть, как он подкрадывается все ближе – у него довольно уродливый скачущий ход с двумя изломами, – и не забывать, что мой единственный шанс – это сидеть тихо, пока противник не перехитрит самого себя и я не получу шанса контратаковать. Но этого не будет. Очень скоро, возможно даже сегодня ночью, нервы не выдержат, и я возьму стрелка.

Я с огромным интересом изучал схему и вполуха слушал все остальное – в том числе и подробное описание наружности стрелка: голова как бы из пяти долек… голова, почти скрытая капюшоном… какие-то придатки, с четырьмя суставами каждый, выглядывающие из-под мантии… некое восьмизубое оружие с колесиками и рычагами и какие-то пузырьки, будто бы для яда… поза, наводящая на мысль, что фигура целится из этого оружия… все причудливо вырезано из какого-то глянцевитого красного камня с фиолетовым отливом… выражение жестокой, сверхъестественной злобы…

Тут все мое внимание сфокусировалось на схеме, и меня пробрала дрожь, поскольку я узнал два знакомых названия, которые Морленд никогда не упоминал при мне днем, – «кольчатая тварь» и «зеленый правитель».

Ни секунды не колеблясь, я рассказал, как три ночи назад слышал его разговоры во сне и как точно совпадают с названиями на схеме странные слова, которые он тогда произносил. Все это я выложил с прямо-таки мелодраматической поспешностью. Открытие надписей на схеме, само по себе не особо поразительное, потому, наверное, произвело на меня столь сильное впечатление, что до той поры я успел забыть или загнать куда-то вглубь сильный страх, который испытал, наблюдая за спящим Морлендом.

Однако, не успев еще закончить, я заметил в его лице растущее беспокойство и внезапно осознал, что эти мои признания и открытия могут подействовать на него далеко не лучшим образом. Так что я решил умолчать о поразившей меня особенности его голоса – впечатлении разделявшего нас огромного расстояния – и о страхе, который он у меня вызвал.

Даже при этом было совершенно очевидно, что Морленд испытал жесточайший шок. Казалось, он пребывал на грани серьезного нервного срыва, когда стремительно метался взад-вперед и бросал совершенно сумасшедшие замечания, вновь и вновь возвращаясь к дьявольской убедительности сна – которую мое откровение, похоже, еще больше усилило, – и наконец разразился невнятными просьбами о помощи.

Эти просьбы произвели на меня немедленный эффект, заставив позабыть любые дикие рассуждения о себе самом. Думать теперь я мог только о том, как помочь Морленду, и происходящее опять представлялось мне проблемой, которую разумней перепоручить психиатру. Наши роли переменились. Я был уже не благоговеющим слушателем, а надежным и рассудительным другом, к которому Морленд обратился за советом. Это более всего придало мне чувство уверенности и сделало мои предыдущие размышления детскими и нездоровыми. Я ругательски ругал себя за то, что потворствовал игре его обманчивого воображения, и теперь делал все возможное, чтобы исправить эту ошибку.

Через некоторое время мои повторяющиеся доводы вроде возымели определенный успех. Морленд успокоился, и наша беседа опять стала более-менее разумной и двусторонней, хотя он то и дело продолжал интересоваться моим мнением относительно того или иного момента, не дававшего ему покоя. Мне впервые открылось, до какой степени серьезно воспринимает мой друг этот сон. Во время своих одиноких тягостных размышлений, рассказывал мне Морленд, он иногда приходил к убеждению, что, когда он спит, его разум оставляет тело и уносится сквозь немереные дали в некое межвселенское царство, где и играется партия. Возникала иллюзия, говорил он, опасного приближения к сокровеннейшим тайнам вселенной и к открытию того, что среди них одна гниль, зло и насмешка. Временами дикий страх вызывало предположение, что когда-нибудь этот переход между его разумом и царством игры «распахнется», по его словам, до такой степени, что и его тело «будет высосано из нашего мира вместе с разумом». Убежденность в том, что проигрыш в игре обрекает на какую-то ужасную участь весь мир, в последние дни только окрепла. Он провел пугающие параллели между ходом игры и ходом войны и уже начинал верить, что итог войны – хоть и вовсе не обязательно победа одной из сторон – зависит исключительно от конечного результата партии.

Иногда это становилось настолько сильным, что единственное облегчение давала мысль: что бы ни случилось, ему нипочем не убедить других в реальности своего сна. Этот сон всегда будут рассматривать как проявление сумасшествия или плод больного воображения. Не важно, насколько живой и яркий он для самого Морленда, – тому в жизни не представить твердых, объективных доказательств.

– Как и сейчас, – добавил он. – Вы ведь видели, что я сплю, правда? На этой самой койке. Слышали, как я разговариваю во сне? Разговариваю про игру. И вы нисколько не сомневаетесь, что это всего лишь сон, верно? Вам ведь ничего другого и в голову не приходит?

Не знаю, почему эти последние довольно двусмысленные вопросы должны были произвести на меня такой увещевающий эффект – притом что каких-то три ночи назад я содрогался от ужаса, заслышав доносящийся невесть откуда голос Морленда. Но они это сделали. Они как бы стали печатью на договоре между нами – относительно того, что сон был просто сном и ничего другого не значил. У меня возникло какое-то приподнято-самодовольное чувство – словно у врача, вытащившего пациента из опасного кризиса. С Морлендом я говорил тоном, который сейчас назвал бы напыщенно-сочувственным, и не замечал, с какой унылой покорностью кивает он в ответ на мои поучения.

Я даже убедил его посетить ночную забегаловку по соседству, как будто – прости меня, Господи! – желал отпраздновать собственную победу над его сном. Пока мы сидели у грязноватой стойки, покуривая сигареты и потягивая обжигающий кофе, я заметил, что он вновь обрел способность улыбаться, что лишь прибавило мне самодовольства. Я был слеп к той предельной подавленности и смиренной безнадежности, что скрывались за этими улыбками. Когда я распрощался с ним на пороге его жилища, он вдруг порывисто схватил меня за руку и проговорил:

– Хочу сказать одно: я действительно очень благодарен за то, что вы меня вытащили из этого болота.

Я отмахнулся.

– Нет-нет, не спорьте, – продолжил он. – Это и в самом деле очень важно. Ну ладно, все равно спасибо!

Уходя, я казался себе чуть ли не благодетелем. Не возникло никаких мрачных предчувствий. Я только размышлял, в этаком весьма философском плане, о том, сколь диковинные формы могут принимать страх и беспокойство в условиях нашей безнадежно запутавшейся цивилизации.

На следующее утро, едва одевшись, я бодро постучал в его дверь и машинально толкнул ее, не дожидаясь ответа. На мгновение меня ослепил солнечный свет, льющийся сквозь пыльное стекло.

А потом я увидел это, и все остальное отступило на задний план.

Оно лежало на смятой простыне, почти скрытое складкой одеяла, – штука дюймов десяти в вышину, твердая, как статуэтка, и столь же бесспорно реальная. Но с первого же взгляда я понял, что ее форма не имеет никакого отношения к какому-либо земному существу. Этот факт был бы совершенно очевиден не только профану в искусстве, но и специалисту. Также я понял, что красное с фиолетовым отливом вещество, из которого она была вырезана или отлита, отсутствует в классификации земных минералов и металлов. Наличествовала каждая деталь. Голова, как бы из пяти долек, почти скрытая капюшоном. Какие-то придатки, с четырьмя суставами каждый, выглядывающие из-под мантии. Восьмизубое оружие с колесиками и рычагами. Пузырьки, как будто для яда. Поза, наводящая на мысль, что фигурка целится из этого оружия. Выражение жестокой, сверхъестественной злобы.

Вне всяких сомнений, это была та самая вещица, которая снилась Морленду. Вещица, которая ужасала и завораживала его, как теперь ужасала и завораживала меня, которая невыносимо терзала его нервы, как теперь начинала терзать нервы мне. Вещица, служившая острием неприятельского наступления и приманкой, взятие которой – а теперь было совершенно очевидно, что она взята, – означало почти неминуемый проигрыш. Вещица, которую каким-то непостижимым образом забросило сюда сквозь необозримые пространства из царства безумия, правящего вселенной.

Вне всяких сомнений, это и был стрелок.

Едва сознавая, что движет мной, помимо страха, и какая у меня цель, я бросился прочь из комнаты. Потом сообразил, что должен разыскать Морленда. Вроде никто не видел, как он выходил из дому.

Я искал его весь день. В пассаже, шахматных клубах, библиотеках.

Был уже вечер, когда я вернулся и заставил себя войти в его комнату. Фигурки там уже не было. Никто во всем доме не признался, что хоть что-то про нее знает, – а я спросил почти всех его обитателей, – хотя некоторые отрицания показались мне чересчур уж возмущенными. Это навело на мысль, что стрелок, несомненно обладающий материальной ценностью, уже нашел дорогу в руки какого-нибудь богатого и эксцентричного коллекционера. В прошлом и другие мелкие предметы ускользали отсюда подобным маршрутом.

Или же сам Морленд незаметно вернулся и забрал стрелка с собой.

Но я был уверен, что фигуру сделали не на Земле.

И хотя есть вполне серьезные причины опасаться противного, у меня есть ощущение, что где-то – в дешевом пансионе, или меблированных комнатах, или сумасшедшем доме – Альберт Морленд, если игра еще не закончена и час расплаты не пробил, все еще доигрывает эту невероятную партию, ставка в которой слишком чудовищна, чтобы человек сумел ее осознать.

Темнота была терпкой, как листья фомальгаутской аа, едкой, как ригелианский лесной пожар, и все еще слабо подрагивала, как танцующие дома Диких. Ее наполняло низкое сердитое жужжание, так похожее на гул растревоженного улья земных пчел.

Коротко и натужно взревели механизмы. Овальный люк открылся в темноту. Внутрь просочился мягкий зеленоватый свет, а вместе с ним неповторимый, приправленный травяной горечью аромат новой планеты.

Зеленоватый оттенок свету придавали не то колючие ветви, не то корни, перегородившие отверстие люка. После утомительной монотонности подпространства ком подкатывал к горлу при виде переплетенных, толстых, как человеческое запястье, побегов.

Человеческая рука протянулась из темноты к зеленому барьеру. Тонкие, как пальцы, прозрачные шипы задрожали, слегка изогнулись, а затем рванулись вперед… но продвинулись лишь на волосок, потому что рука тут же остановилась.

Она не убралась, просто зависла у самого острия шипа – наслаждение опасностью. Резкий беззаботный смех отпечатался в обиженно загудевшей темноте.

«Нужно очистить выход от этих чертовых зеленых кинжалов, – подумал Элвин. – Впрочем, хорошо, что они вообще здесь есть. Возможно, этот колючий лес и стал той соломинкой, которая спасла катер… или, по крайней мере, меня».

И тут Элвин замер. Гудение за его спиной оформилось в неправильную английскую речь, искаженную за столетия, но, в сущности, оставшуюся прежней.

– Ты летишь быстро, Элвин.

– Быстрее любого из ваших охотников, – негромко согласился Элвин, даже не оглянувшись, и добавил: – «ВСС» означает «выше скорости света».

– Ты летишь далеко, Элвин. Десятки световых лет, – продолжил искаженный голос.

– Двадцатки, – поправил Элвин.

– И все-таки я говорю с тобой, Элвин.

– Но ты не знаешь, где я. Я прошел через слепую зону глубоко в подпространстве. Ваше ВСС-радио не могло меня засечь. Ты кричишь в бесконечность, Федрис.

– Элвин, ты можешь лететь сколь угодно быстро и далеко, – продолжил искаженный голос, – но в конце концов где-нибудь сядешь, и мы отыщем тебя.

Элвин снова беззаботно рассмеялся. Он все еще смотрел в зеленый проем люка.

– Отыщете меня? Где вы меня отыщете, Федрис? На какой из миллионов планет СОС? На какой из сотен миллионов планет, не входящих в него?

Искаженный голос зазвучал слабее:

– Твоя родная планета мертва, Элвин. Из всех Диких только ты сумел проскользнуть мимо наших кордонов.

На этот раз Элвин ничего не сказал вслух. Он нащупал на шее светящийся медальон и осторожно вынул из него крохотную белую сферу величиной с божью коровку, посмотрел на нее с мрачной усмешкой, бережно держа в ковшике ладони, и снова положил в медальон, словно величайшую реликвию.

Искаженный голос сник до призрачного шепота:

– Ты один, Элвин. Один против тайн и ужасов Вселенной. Непостижимое доберется до тебя раньше нас. Время, пространство и судьба объединились против тебя. Даже сама удача…

Призрачный голос ВСС-радио умолк, когда поврежденные аккумуляторы окончательно сели. Утробу потерпевшего аварию корабля вновь наполнила тишина.

И весело разлетелась на осколки, когда Элвин рассмеялся в последний раз. Федрис-психолог! Федрис-глупец! Неужели Федрис надеется расшатать его нервы с помощью шаманских фокусов и силы внушения? Словно кто-нибудь из Диких может поверить в сверхъестественное!

«Не то чтобы во Вселенной совсем нет неизъяснимого, – мрачно напомнил себе Элвин. – Есть сверхъестественная красота, порождаемая опасностью и полным самовыражением. Но одни лишь Дикие понимают это неизъяснимое. Его никогда не понять бедным прирученным стадам, которые будут поклоняться безопасности и трусости, как всегда делало большинство членов СОС, или Сообщества… и ненавидеть всех, кто любит красоту и опасность».

Как ненавидели Диких и поэтому уничтожили их.

Всех, кроме одного.

Федрис сказал «один»? Элвин скептически усмехнулся, дотронулся до медальона на шее и легко вскочил на ноги.

Немного времени спустя он извлек из поврежденного корабля все, что ему было необходимо.

«А теперь, Федрис, я должен совершить акт создания, – пробормотал он и улыбнулся. – Или лучше сказать „воссоздания“?»

Он навел тупое жерло распылителя на забитый зеленью проход. Не последовало ни звука, ни вспышки; зеленые ветви затряслись и почернели, утратив шипы, а затем превратились в сдуваемый ветром порошок, мелкий и черный, как пыльный ковер земной Луны. Элвин метнулся к выходу и на какое-то мгновение задержался там – золотоволосый, с холодной усмешкой на губах и веселыми искорками в глазах, в расшитой платиной тунике черного цвета, прекрасный, как юный бог… или дьявол-подросток. Затем высунулся наружу и направил ультразвуковой луч распылителя вниз, расчищая свободную площадку посреди колючего леса. Закончив эту работу, он ловко спрыгнул на землю; мелкая пыль от удара поднялась в воздух и окутала его колени.

Космический корабль ВСС (выше скорости света) «Крот» прокладывал путь через Угольный Мешок[11]. Лабиринт центральной корабельной оранжереи погрузился во тьму. Для растений, возобновлявших запасы кислорода на «Кроте», наступила ночь. Лампы искусственного солнечного света, которые поддерживали их жизнь, были выключены.

Слабое мерцание пылевой туманности снаружи едва обрисовывало решетку из тонких прутьев, которая усиливала прозрачную круговую стену, и это говорило о приближении к звезде.

Из той же пыли или, может быть, из-за пределов пыли пробивалось и другое воздействие, не улавливаемое никакими физическими инструментами, непрерывная пульсация угрозы.

Карл Фридрих – антрополог и второй помощник капитана «Крота» – плыл во влажной темноте оранжереи. Он чувствовал эту угрозу и склонен был доверять своим ощущениям. Он видел слишком много странных вещей на слишком многих странных планетах, чтобы полностью отрицать сверхъестественные явления, хотя люди, причастные к космическим полетам, привыкли отмахиваться от него и пожимать плечами. Что же касается домоседов из Конфедерации цивилизованных планет, запертых в своих крохотных опрятных сферах с машинами, кабинетами и местами для развлечений – и маленькими яркими солнцами в пределах досягаемости, – то они просто не поняли бы, о чем думает Карл. А он не стал бы им рассказывать.

Однако Грег Данстен, плывший рядом с Карлом, домоседом не был, а сравнительно молодой возраст позволил ему, по крайней мере, сохранить тягу к романтике. (Его любимая жалоба звучала так: «Я знаю, почему вы все говорите о Матери-Земле. Потому что космос – мужского рода, чтоб ему пусто было!»)

– Довольно странно, – размышлял Карл, – что у Конфедерации столько трудностей с инакомыслящими колонистами и беглецами. Это немного похоже на попытку уложить льва рядом с ягненком. Или, правильнее сказать, ягнят рядом со львом.

– Конфедерация – это старый мартовский лев, – с усмешкой ответил секретарь и младший астронавигатор. – Рычит на всю Галактику о своих потерянных детях, и все лишь для того, чтобы отшлепать их.

– Или тайно следить за ними, – добавил Карл. – Как мы.

– Точно! – Слова с шумом срывались с губ Грега. – Кстати, у тебя есть предположения?

Карл понимал, что Грег имеет в виду недавнюю сцену в рубке: десять пар глаз уставились на распухшие пальцы капитана Фулсома, когда тот осторожно открыл запечатанный приказ и вставил его в считывающую машину. Но антрополог все равно спросил:

– Предположения о чем?

– По-твоему, это наши беглецы так перепугали Конфедерацию?

– Трудно сказать, – пожал плечами Карл, предпочитая услышать чужое мнение.

– Но посмотри на факты, – настаивал Грег. – Кто они такие, эти беглецы? Просто очередная горстка диссидентов, захвативших ВСС-корабль и нырнувших в Угольный Мешок в надежде уйти от погони или из-за того, что старое корыто вышло из-под контроля. Вспомни, среди них вряд ли был хоть один инженер, не говоря уже о настоящем физике. Только горстка художников, артистов, психологов, аналитиков… ах да, и еще два-три антрополога.

Карл стерпел насмешку.

– Конечно, мы же просто отбросы, наши поля бесконечно далеки от священного атома. Но сдается мне, там было и несколько белых воротничков. – Грег ухмыльнулся. – А если серьезно, старик, как может эта банда угрожать Конфедерации? Нет, я могу понять, что Конфедерация заинтересовалась ими, собираясь теперь, спустя пару столетий, поставить точку в этом деле. Неплохо бы узнать, нашли ли они пригодную для жизни планету, какую культуру создали, можем ли мы основать там исследовательскую станцию. Конечно, все это вполне объяснимо. Но в чем здесь опасность?

Карл Фридрих снова повел плечами. Призрачное мерцание едва очерчивало его профиль с покатым лбом.

– Как ты сам сказал, возможно, это просто расследование.

– Но зачем устраивать цирк с секретным приказом? К чему все эти намеки, недосказанности, предупреждения и предосторожности? А кроме того… – в голосе Грега прозвучала неуверенность, – ты ведь сам чувствуешь это, правда?

Оба плыли в невесомости, слегка придерживаясь пальцами за поручни у иллюминаторов, и напряженно всматривались в черную пыль, сквозь которую пробивался «Крот».

– Да, – просто ответил Карл. – Чувствую.

Грег сдержанно кивнул и добавил без всякой видимой связи – не считая того, что это сказал Грег Данстен:

– Ешкин кот, как жаль, что в космосе нет женщин!

Позади послышалось мягкое шуршание. Из радиального прохода между рядами папоротника выплыл чей-то силуэт. Необъяснимым образом – чувства всех людей чрезвычайно обостряются во время межзвездных путешествий – Карл и Грег угадали в нем Хуана Гальвеса, врача и старшего биолога «Крота».

Это рассказ о прекрасной женщине.

И о чудовище.

А еще о четверке глупых, эгоистичных, вообразивших, что постигают жизнь, обитателей планеты Земля. Эс считала себя художницей. Юджин занимался изучением атомов, сражаясь при этом сам с собой, а заодно и со всем миром. Луи – философствовал, а Ларри – это я – пытался писать книги…

Мы познакомились с Эллен душным августовским днем. Я прекрасно помню, когда это все начиналось, поскольку как раз в то время привычно сонная жизнь нашего городка на Среднем Западе была растревожена целой вереницей самых разнообразных пугающих событий. Такие события часто влекут за собой появление в газетах не совсем обычных статей – или же сами возникают вследствие публикации там сообщений о всякой невероятной всячине. Подчас совсем невозможно определить, как же обстоит дело в действительности. Кто-то из прохожих видел летящие в небе диски, сопровождаемые какими-то странными звуками. На факультете геологии местного колледжа пробовали разыскать следы метеорита. А один фермер, живущий по эту сторону заброшенных угольных ям, поднял шум из-за того, что какое-то существо, «большое и бесформенное», переполошило его курятник и напугало жену. Мужчины со всей округи даже вооружились дробовиками и группами прочесали всю местность – впрочем, без какого-либо результата. Но истории о «чудовище» остались жить в их памяти. В городе тоже не были в стороне от этих событий. Там воображение питалось рассказами о «грабителе-гипнотизере», вполне, правда, добродушном парне, который ослеплял своих жертв вспышкой каких-то невероятных огней и ночью после этого напевал перед их домами песни нежных сирен. Школьницы целую неделю вопили в два раза громче после наступления темноты, мужчины храбро расправляли плечи при виде незнакомцев, а женщины, погасив свет, выглядывали на улицу сквозь крошечные щелки в занавесках.

Луи, Эс и я зашли в библиотеку колледжа за Юджином и решили, что перекусим, прежде чем пойдем по домам.

Мы обсуждали местные страсти. Тогда интерес к ним начал постепенно стихать, но в разговоре леденящие душу намеки на нечто сверхъестественное охлаждают умы даже в самый жаркий и неподходящий для серьезных размышлений месяц года. Мы ввалились в единственный в нашем городе приличный ночной ресторан (впрочем, возможно, он потому нам так нравился, что туда ходили «дикие» студенты) – и там мы обнаружили, что у Бенни появилась новая официантка.

Она была красива, даже слишком непривычно красива для Бенни. Шапка светло-золотых кудряшек, прекрасное, аристократическое сложение (по жадному взгляду Эс я понял, что она уже видит, как станет ее лепить). А еще пара самых задумчивых и мягких в мире глаз.

Она подошла к нашему столику и молча ожидала, что мы закажем. Может быть, оттого, что ее красота потрясла нас, мы очень старательно разыгрывали наш любимый спектакль: «Интеллектуалы подробно и терпеливо разъясняют свои пожелания тупоголовому пролетарию». Она выслушала, кивнула и вскоре вернулась с нашими заказами.

Луи попросил только чашку черного кофе.

Она принесла ему еще половинку дыни.

Луи некоторое время внимательно рассматривал ее, затем удивленно хихикнул.

– Знаете, мне действительно хотелось дыни, – сказал он. – Но я даже и не подозревал об этом. Вы, наверное, сумели проникнуть в мое подсознание.

– Подсознание? Что это? – спросила девушка низким красивым голосом с интонацией, чем-то напоминавшей то, как говорил Бенни.

Расправляясь со своей дыней, Луи пустился объяснять так, будто перед ним была ученица начальной школы.

Она не дослушала его до конца и спросила:

– А как вы его используете?

Луи, который отличался остроумием, отвечал:

– Не я его, а оно меня использует.

– Это так и должно быть?

Никто из нас не знал, как ответить на этот вопрос, и, поскольку в нашей компании я считался блестящим специалистом по общению с низшими классами, чтобы вывести нас всех из тупика, я спросил:

– Как вас зовут?

– Эллен, – ответила она мне.

– Вы уже давно здесь работаете?

– Да, несколько дней, – ответила она, отходя к стойке бара.

– А откуда вы?

Она развела руки в стороны:

– Ну… оттуда…

И в этот момент Юджин, любивший пошутить на фантастические темы, спросил:

– Может, вы прилетели на летающей тарелке?

Она оглянулась на него и сказала:

– Вы шутите.

И тем не менее она все время крутилась около нашего столика: то подсыпала сахар в сахарницу, то делала еще что-нибудь столь же несерьезное. А мы разговаривали о самых возвышенных и интеллектуальных вещах: каждый из нас с радостью плел паутину своих самых любимых рассуждений из наполовину недосказанных фраз, произнесенных на только нам понятном жаргоне. Мы очень даже чувствовали ее присутствие.

Когда мы уже уходили, случилось что-то необычное. В дверях мы все как по команде оглянулись. Эллен стояла за стойкой. И смотрела на нас. А глаза ее больше не были сонными и мечтательными, они сияли напряженным вниманием. Девушка улыбалась. Я касался локтем голой руки Эс – дверь была узкой – и вдруг почувствовал, как Эс вздрогнула. И через мгновение она вздрогнула еще: Юджин, стоявший рядом с ней с другой стороны, сжал ее другую руку, которую держал в своей (они были кем-то вроде любовников).

Несколько секунд все мы видели одну только Эллен. Затем она опустила глаза и стала вытирать тряпкой стойку бара.

По дороге домой мы вели себя непривычно тихо.

На следующий вечер мы снова отправились к Бенни – чуть раньше, чем накануне. Эллен там была, и была она так же прекрасна, как в наших воспоминаниях. Мы обменялись с ней еще несколькими короткими и шутливыми фразами, и голос ее уже совсем не напоминал голос Бенни. А еще мы устроили в ее честь настоящий интеллектуальный фейерверк. Перед уходом к стойке, где стояла Эллен, подошла Эс, и они о чем-то тихонько говорили. Выслушав Эс, Эллен кивнула.

– Ты что, просила ее позировать тебе? – спросил я Эс, когда мы вышли на улицу.

Она кивнула и прошептала с восторгом:

– У этой девушки самая великолепная фигура на свете!

– Не только на этом свете, но еще и на том, – ворчливо подтвердил Юджин.

– И совершенно потрясающей формы череп, – закончила свою мысль Эс.

Было нисколько не удивительно, что из всех нас именно Эс первая заговорила с Эллен. Как и все интеллектуалы, мы были людьми стеснительными и только и делали, что вечно возводили барьеры между собой и другими людьми. Мы упрямо хватались за юность и студенческую жизнь, хотя все, кроме Юджина, уже давно окончили колледж. Вместо того чтобы вступить в настоящую жизнь, мы существовали за счет наших родителей, делая время от времени разные несерьезные научные работы для того или иного преподавателя. У Эс, правда, было несколько частных учеников. Но при этом здесь, в нашем родном городке, мы занимали определенное положение. Нас считали ужасно умными и искушенными, чем-то вроде местной богемы, хотя, видит бог, мы были чем угодно, только не богемой. А ведь стоит нам уехать из города и попасть в реальную жизнь, и мы раз и навсегда затеряемся в толпе.

Знаете, если честно, мы боялись расстаться с нашим миром. Мы боялись, что все наши хваленые способности и проекты окажутся самым обычным мыльным пузырем. Что же касается серьезных достижений и успехов, у нас их просто не было. Эс была весьма средним скульптором; учиться у больших мастеров она не хотела, особенно у тех, кто еще жив, – боялась, что лишится таким образом своей (на мой взгляд, крошечной и неестественной) индивидуальности. Луи вовсе не был философом; он просто развивал в себе некий интеллектуальный энтузиазм по поводу мыслей и высказываний других людей, благодаря чему находился постоянно в состоянии лихорадочного и совершенно бесполезного возбуждения. Лично я защищался от жизни своими обширными познаниями и позой циника; я знал кучу разных разностей, я мог рассуждать на какую угодно тему, но еще и всегда мог доказать, что тратить на это силы не стоит. Что касается Юджина, он был лучшим – и одновременно самым дурным человеком среди нас. Немного моложе остальных, он все еще учился и добился определенных успехов в ядерной физике и математике. Но что-то – возможно, его маленький рост или пуританское воспитание, которое он получил на ферме своего отца, – делали его неуравновешенным и подверженным смене настроений. А еще он был склонен к грубостям и физическому насилию, что грозило ему рано или поздно крупными неприятностями. Его даже лишили водительских прав за слишком лихую езду, а нам порой приходилось вмешиваться, причем однажды неудачно, чтобы его не избили до полусмерти в каком-нибудь баре.

Мы много разговаривали о нашей «работе». На самом же деле гораздо больше, чем было необходимо, мы тратили время на чтение журналов и детективных историй, на безделье и спиртное, на бесконечные интеллектуальные разговоры и споры.

Если же у нас и были какие-либо достоинства, так это верность друг другу, хотя вовсе не надо быть циником, чтобы признать, что мы отчаянно нуждались в аудитории, коей друг для друга и являлись. И все же искренность в наших отношениях была.

Короче говоря, как и большинство людей на нашей планете, где мысль еще только начинает просыпаться и осознавать свою многовековую слепоту и скованность различными путами и где только теперь люди сумели хоть краешком глаза увидеть, какое потрясающее будущее их ждет, мы были ужасно трусливы и поверхностны, тщеславны и претенциозны, ленивы и эгоистичны.

Если учесть, как глубоко завязли мы в этом болоте, влияние, которое оказала на нас Эллен, было совершенно неожиданным. Прошел только месяц со дня нашего знакомства с ней, а наше отношение к миру вдруг смягчилось, нас стали по-настоящему интересовать люди, а сами мы перестали их бояться, и к тому же мы начали заниматься настоящей творческой работой. Удивительные достоинства для никому не известной официантки?

И вовсе она не взяла нас в оборот и не показала нам пример – ничего в этом роде не было. Как раз наоборот. Мне кажется, за все время, что мы ее знали, Эллен не сказала и дюжины существенных вещей. Она скорее напоминала человека, ведущего телевизионные обсуждения литературных новинок; он никогда не высказывает своего мнения, зато очень умело заставляет других поделиться мыслями – этакая интеллектуальная повитуха.

Ну, например, Луи, Юджин и я заходили в студию к Эс, когда Эллен одевалась за ширмой или пила кофе после сеанса позирования. Мы тут же начинали что-нибудь обсуждать, а Эллен, еще одна тень в старой комнате с огромными потолками, задумчиво слушала нас. А потом начинала задавать свои необычные, почти несерьезные вопросы, каждый из которых, однако, почему-то раскрывал перед нами новые горизонты мысли. И каждый раз, когда в баре «Голубая луна», или под институтскими кленами, или, скажем, наблюдая, как плещется вода в заброшенных угольных ямах, мы заканчивали нашу дискуссию, то обязательно приходили к какому-то серьезному выводу. Прежде мы прекращали свои рассуждения, устало пожимая плечами или цинично понося мир, а то и просто напиваясь в барах, когда было совершенно непонятно, что же надо делать. Теперь же у нас почему-то всегда был план: факты надо было проверить, что-то надо было написать, обдумать или попробовать.

А кроме того – люди! Смогли бы мы так приблизиться к людям, если бы не Эллен? Без нее старина Гас так и остался бы для нас древним подслеповатым мойщиком посуды в ресторане Бенни. А благодаря Эллен он стал для нас тем, чем на самом деле и был, – романтической фигурой, человеком, избороздившим семь морей, охотившимся за золотом в Ориноко, имевшим в качестве носильщиков двадцать женщин из индейских племен – ведь мужчины были слишком ленивы и горды, чтобы наниматься в услужение. Этот человек гордо возглавлял свой отряд амазонок, осторожно неся на руках только что рожденное одной из женщин дитя, – ведь единственное, что мужчине дозволялось нести в руках без ущерба для своей репутации, – это маленький мальчик.

Па послал меня за ведром воздуха. Только я наполнил его и тепло сошло с моих рук, как я увидел ЭТО.

Знаете, сначала мне показалось, что я вижу молодую леди. Да, красивую молодую леди со светящимся в темноте лицом. Она смотрела на меня из квартиры напротив на пятом этаже, как раз над белым покрывалом замерзшего воздуха толщиной в двадцать ярдов. Я никогда не видел живых молодых леди, кроме как на картинках в журналах: Сест еще ребенок, а Ма уже здорово постарела. От удивления я даже выронил ведро. Да и вы на моем месте сделали бы то же самое, зная, что на Земле никого нет, кроме Па, Ма, Сест и меня.

Когда я поднял ведро и снова посмотрел на квартиру напротив, оказалось, что это не молодая леди, а пятнышко света – маленький призрачный зайчик, двигающийся от окна к окну, словно одна из далеких звездочек спустилась, чтобы узнать, почему Земля убежала от Солнца.

Пока я стоял и моргал глазами от удивления, у меня замерзли ноги, а на шлеме образовался такой слой инея, что я уже ничего не видел. Но у меня хватило ума нырнуть обратно. Медленно пробираясь сквозь многочисленные слои одеял, тряпок и резины, которые Па повесил, чтобы не выпускать воздух из Гнезда, я постепенно успокоился. Наконец я услышал тиканье часов и понял, что вокруг уже воздух, потому что в вакууме, естественно, нет никаких звуков. Протиснувшись сквозь щель в последнем слое одеял, который Па обшил алюминиевой фольгой, чтобы сохранить внутри тепло, я вошел в Гнездо.

Давайте я расскажу вам о Гнезде. Оно небольшое и уютное, и места там хватает лишь для нас четверых и наших вещей. Пол покрывают толстые шерстяные ковры. Три стены – одеяла, потолок – тоже одеяла, касающиеся головы Па, когда он стоит. Он объяснял, что они висят внутри гораздо большего помещения, но я никогда не видел ни настоящих стен, ни потолка.

Вдоль одной из стен тянутся длинные полки, на которых лежат инструменты, книги и прочие вещи, а наверху – целая шеренга часов. Па очень нервничает, если хотя бы одни из них останавливаются. Он говорит, что мы не должны терять счет времени, а без Луны и Солнца это не так-то просто.

Четвертая стена – тоже одеяла, но там еще есть и камин, в котором всегда горит огонь. Он не дает нам замерзнуть и вообще приносит большую пользу. Кто-то из нас должен постоянно наблюдать за ним. У нас есть несколько будильников, которые напоминают нам, когда чья смена. В первое время за огнем следили только Па и Ма, но теперь им помогаем и мы с Сест.

Конечно, Па – главный хранитель огня. Таким он навсегда останется у меня в памяти: высокий мужчина сидит, закинув ногу на ногу, и, нахмурившись, смотрит на пламя, бросающее бронзовый отсвет на его морщинистое лицо. Через равные промежутки времени он осторожно кладет в огонь кусок угля из большой корзины, стоящей рядом. Па говорил, что в древности тоже были хранительницы огня, их называли весталками, хотя тогда повсюду был воздух, на небе светило солнце и люди совершенно не нуждались в огне.

Па и сейчас сидел в той же позе, но, увидев меня, встал и, взяв ведро, отругал за то, что я долго оставался снаружи. Он сразу заметил иней, покрывавший мой шлем. Па завернул ведро в плотную ткань. Только внутри Гнезда ощущаешь, какое же холодное это ведро. Кажется, оно высасывает тепло отовсюду. Даже языки пламени съеживаются, когда Па ставит ведро рядом с огнем.

Однако мерцающее бело-голубое вещество, насыпанное в ведро, сохраняет нам жизнь. Оно медленно тает и, испаряясь, освежает Гнездо и поддерживает огонь. Слои одеял не дают ему слишком быстро покинуть Гнездо. Па хотел бы заткнуть все щели, но у него ничего не получилось, да и к тому же он должен держать трубу открытой, чтобы дым выходил наружу. Но там у него поставлены какие-то хитрые штуки (Па называет их отражателями), которые мешают выходу воздуха.

Па говорит, что воздух – это крошечные молекулы, которые мгновенно улетают, если их ничто не удерживает. Мы должны постоянно быть начеку, чтобы не упустить слишком много воздуха. У Па наготове несколько запасных корзин, стоящих за первым слоем одеял – рядом с запасами угля, консервами, бутылками с витаминами и прочим, например с ведрами со льдом, из которого получаем воду. За льдом приходится спускаться на первый этаж, что не так-то легко, и выходить из дому через дверь.

Видите ли, когда Земля начала остывать, вода, находившаяся в атмосфере, замерзла первой, и на поверхности образовалась корка льда толщиной около четырех ярдов. А на лед легло покрывало из кристаллов замерзшего воздуха, поднявшееся до пятого этажа.

Сразу подо льдом – слой углекислоты. Поэтому, когда идешь за водой, надо убедиться, что не набрал этого вещества, которое при испарении может усыпить нас и погасить огонь. Затем идет азот, от которого нет никакой пользы, хотя он составляет бо́льшую часть замерзшего воздуха. Сверху, к счастью для нас, находится кислород, поддерживающий нашу жизнь. Мы отличаем его от азота по светло-голубому цвету. Твердый кислород образуется при меньшей температуре, чем азот, поэтому он и оказался на самом верху.

Па говорит, что мы живем лучше, чем в прошлом короли, потому что дышим чистым кислородом. Но мы привыкли и не замечаем ничего особенного.

А на самом верху – тоненькая пленочка жидкого гелия, очень забавного вещества.

Сняв шлем, я сразу рассказал о том, что видел. Ма разволновалась, а Па рассердился за то, что я ее расстроил.

– Ты долго наблюдал свет? – спросил он, когда я закончил. Впрочем, я ничего не сказал о том, что сначала принял свет за лицо молодой леди. Почему-то мне хотелось сохранить это в тайне.

– Да, огонек прошел пять окон и скрылся этажом выше.

– Может, он выглядел как блуждающее электричество? Или ползучая жидкость? Или звездный свет, сфокусированный растущим кристаллом?

Па расспрашивал меня не зря. Странные вещи случаются в мире глубокого холода. Даже когда ты уверен, что вся материя намертво замерзла, вещество обретает новую жизнь. Липкая пленка ползет, ползет к теплу, как собака бежит на запах пищи, – это жидкий гелий. А однажды, когда я был маленький, молния – молния! (даже Па не представляет, откуда она взялась) – ударила в шпиль неподалеку от Гнезда, и электричество сохранялось в нем долгие недели.

– Ничего похожего я еще не видел, – ответил я.

– Выйдем вместе и разберемся, что там делается, – помолчав, сказал Па.

Ма и Сест очень не хотели оставаться одни, но Па их успокоил, и мы начали надевать костюмы для дальних походов. Па сделал их сам, со шлемами из трехслойного стекла, которые когда-то были большими прозрачными банками для консервов. Наши костюмы держат воздух и тепло, во всяком случае, мы ходим в них за водой, углем, консервами и прочими необходимыми нам вещами.

Па надел все, кроме шлема, и, опустившись на колени перед камином, сунул в него руку и дернул за длинный металлический прут, идущий вдоль всего дымохода. Им мы сбиваем лед, постоянно нарастающий в трубе. Раз в неделю Па лезет на крышу и проверяет, все ли в порядке. Это наше самое опасное путешествие, и туда Па не пускает меня одного.

– Сест, – тихо сказал Па, – следи за огнем. И за воздухом тоже. Если его останется мало или он будет испаряться недостаточно быстро, возьми корзину, стоящую за одеялами. Но будь осторожна. Не касайся корзины голыми руками.

Потом Па надел шлем, взял пустое ведро, и мы вышли из Гнезда. Па шел первый, а я держался за его пояс. Что самое смешное, я не боюсь ходить один, но когда Па рядом, мне хочется за него ухватиться. Я полагаю, это привычка, хотя в данной ситуации, надо признать, я и правда был немного испуган.

Дело в том, что за пределами Гнезда нет жизни. И, кроме того, там всегда ночь. Я родился, когда черная звезда утащила Землю за орбиту Плутона и даже дальше. Мы можем ее видеть, когда она пересекает небо, закрывая звезды, и особенно четко она выделяется на фоне Млечного Пути. Черная звезда довольно велика, и мы находимся к ней ближе, чем планета Меркурий к Солнцу, но у нас нет времени часто наблюдать за ней.

Пройдя по коридору, мы вышли на балкон. Я не знаю, как выглядел город раньше, но сейчас он прекрасен. В звездном свете все неплохо видно (Па говорит, что раньше звезды мерцали – из-за атмосферы, – а теперь они сияют ровным светом). Наш дом расположен на холме, над сверкающей пеленой, которую пронзают высокие здания, а темные впадины между ними, когда-то бывшие улицами, образуют ровную прямоугольную сетку. На каждом здании – круглая шапка кристаллов замерзшего воздуха, похожая на меховой капюшон Ма, только еще белее. Некоторые дома наклонились, а многие разрушились во время землетрясений и ураганов, обрушившихся на город в тот период, когда черная звезда боролась с Солнцем за Землю. В темных глазницах окон висят сосульки. Как из воды – эти появились в первые дни похолодания, – так и из замерзшего воздуха. Иногда какая-нибудь сосулька так ярко отражает звездный свет, что кажется, будто одна из звездочек сама спустилась к нам в гости. Именно об этом и подумал Па, когда я рассказал ему об увиденном. Но и я подумал о том же и понял, что причина тут другая.

Он прижал свой шлем к моему, чтобы мы могли говорить, и попросил показать, в каких окнах я видел свет. Но мы не заметили ничего похожего – ни в тех самых окнах, ни в соседних. Па набрал ведро воздуха, и мы пошли обратно.

Когда мы подходили к Гнезду, он вновь коснулся моего шлема и сказал:

– Если ты увидишь это опять, сынок, не говори остальным. Твоя Ма очень нервничает, а мы должны ее беречь. Ей пришлось много пережить. Однажды, когда я заболел, она сама целую неделю поддерживала огонь. Выхаживала меня и еще заботилась о вас двоих. Ты знаешь нашу игру, когда мы садимся в кружок и бросаем друг другу мяч? Мужество – это тот же мяч, сынок. Каждый держит его, сколько сможет, а затем передает другому. Когда он летит к тебе, ты должен поймать мяч и крепко держать, надеясь, что найдется человек, которому ты сможешь его бросить, когда устанешь быть храбрым.

Конечно, мне было приятно услышать такие слова, я почувствовал себя взрослым, но все-таки меня беспокоило, что же я увидел.

Вернувшись в Гнездо и раздевшись, Па рассмеялся и сказал, что у меня слишком богатое воображение. Но его слова не убедили ни Ма, ни Сест. Казалось, никто не хотел держать этот мяч – мужество. Что-то надо было делать, и я разрядил обстановку, попросив Па рассказать о прежней жизни, о том, как все случилось.

Он редко отказывается повторить эту историю, а мы с Сест любим его слушать. И мы сели в кружок около камина, Ма поставила поближе к огню несколько банок с консервами – наш ужин, и Па начал.

Это одна и та же история, но каждый раз Па прибавляет незначительные детали. Он рассказал нам, что Земля обращалась вокруг Солнца и на ней жили люди, зарабатывали деньги, устраивали войны, развлекались и относились друг к другу хорошо или плохо. И тут без предупреждения из глубин космоса появилась эта черная звезда, сгоревшее солнце, и все изменилось.

Знаете, мне трудно поверить в то, что люди могли плохо относиться друг к другу, как и в то, что их было так много. Я не могу представить, что они готовились к ужасной войне, которая могла уничтожить человечество. Впрочем, им же не приходилось бороться за каждую крупицу тепла, чтобы остаться в живых.

Иногда я думаю, что Па преувеличивает и представляет все в слишком мрачном свете. Он иногда сердится на нас и, возможно, раньше сердился и на других людей. Однако в старых журналах я прочитал такие ужасные истории… Так что, может быть, он и прав.

Черная звезда, продолжил Па, приблизилась довольно быстро и не дала времени подготовиться. Сначала ее появление скрывали от людей, а потом правда открылась сама, пришли землетрясения и потопы – подумать только, океаны незамерзшей воды! – и люди видели, как по ночам что-то закрывало звезды. Сначала все думали, что черная звезда врежется в Солнце, затем – в Землю. Началась паника, и все бросились в Китай, потому что надеялись, что звезда ударит по другому полушарию. Но оказалось, что Земля пройдет в непосредственной близости от нее.

Другие планеты в это время находились за Солнцем, и появление черной звезды не повлияло на их движение. Солнце и пришелица некоторое время боролись за Землю, тянули ее в разные стороны, как две собаки, дерущиеся за одну кость, – на этот раз Па предложил такое сравнение, – но черная звезда победила и утащила нас с собой. Правда, в последний момент Солнце успело ухватить Луну. Тогда же произошли чудовищные землетрясения, и наша планета полетела вдогонку за черной звездой. Па называет это время «Большим ускорением», потому что изменилась скорость движения Земли.

Я спрашивал Па, дернулась ли Земля, как дергаюсь я, когда он хватает меня за шиворот, если я сажусь далеко от огня. Па отрицательно покачал головой и сказал, что гравитация действует иначе. Тоже как толчок, но его никто не чувствует. Как я понял, будто тебя дернули за шиворот во сне.

Видите ли, черная звезда двигалась быстрее Солнца и в противоположном направлении, поэтому ей пришлось потрудиться, чтобы утащить Землю с собой.

«Большое ускорение» длилось недолго и закончилось, как только Земля перешла на орбиту вокруг черной звезды. Мы часто спрашивали Па, как вели себя люди в это время, но он обычно отнекивался или говорил, что был слишком занят, чтобы обращать на них внимание.

Па и его друзья, ученые, предположили заранее, что должно случиться, и вычислили, что наша планета уйдет от Солнца и воздух замерзнет. Поэтому они работали как бешеные, готовя убежище с воздухонепроницаемыми стенами и теплоизоляцией, а внутри создавали большие запасы продуктов, топлива и воды. Но во время последних землетрясений убежище разрушилось, а друзья Па погибли. Поэтому ему пришлось начать все сначала и быстренько соорудить Гнездо из того, что оказалось под рукой.

Мы сидим очень тихо, даже огонь горит беззвучно. И слышится лишь голос Па и тиканье часов. Но тут мне померещилось, что где-то за одеялами раздался шорох, и по коже у меня побежали мурашки. А Па рассказывает о первых днях жизни в Гнезде и подходит к месту, где он обычно принимается философствовать.

– И я спросил себя: какой смысл тянуть еще несколько лет? Зачем продолжать существование, обреченное на тяжелую работу, холод и одиночество? Почему мы не сдаемся, спросил я себя, и неожиданно получил ответ.

Снова послышался шорох, на этот раз громче и ближе.

– В жизни постоянно приходится трудиться и бороться с холодом. Земля всегда была одинока, находясь за миллион миль от ближайшей планеты. И как долго ни существовала бы цивилизация, все равно пришел бы конец. Но это не имеет значения. Главное, что жить – хорошо. Жизнь – очень нежная штука, как густой мед или лепестки цветов; вы, дети, никогда не видели их, но знаете наши ледяные цветы. Или как язычки пламени, которые никогда не повторяются. Жизнь стоит того, чтобы ее прожить. И это так же верно для последнего представителя человечества, как и для первого.

А шорох приближался, и мне показалось, что последний слой одеял заколыхался.

– И хотя обстоятельства изменились, – продолжил Па (теперь я не сомневался, что он тоже слышал шорох и говорил громче, чтобы заглушить его), – я сказал себе, что надо продолжать жить так, будто впереди у нас целая вечность. У меня будут дети, и я научу их всему, что знаю сам. Я дам им возможность читать книги. Я буду планировать наше будущее и постараюсь увеличить Гнездо и улучшить его изоляцию. Я приложу все силы, чтобы мои дети росли и учились видеть прекрасное. И я сохраню в себе веру в чудеса, несмотря на холод, темноту и далекие звезды.

Тут одеяло дернулось и начало подниматься, а за ним показался яркий свет. Голос Па смолк, и наши взгляды устремились на щель между одеялами.

И в Гнездо вошла та прекрасная молодая леди. Она стояла, изумленно глядя на нас и держа в руке что-то яркое. А за ее плечами показались два мужских лица, побледневшие, с выпученными от изумления глазами.

Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что она в костюме и шлеме – таких же, как сделал нам Па, только лучше, и мужчины тоже в шлемах. А яркое пятно у нее в руке – переносной фонарь.

Ма тихо вздохнула и упала в обморок. Некоторое время стояла мертвая тишина, и я успел несколько раз сглотнуть, а потом поднялся невероятный шум.

Оказывается, выжили не только мы одни. Мы лишь думали, что это так. Эти трое тоже выжили, и еще многие другие. А когда мы узнали, как они пережили катастрофу, Па издал громкий радостный вопль.

Этим, прилетевшим, помогла выжить атомная энергия. Они построили небольшой городок с теплоизоляцией и воздушными шлюзами для входа и выхода. У них было искусственное освещение, при котором они выращивали растения и животных (тут Па издал второй радостный вопль, а Ма пришла в себя).

Но если нас только удивило их появление, то для прилетевших эта встреча была просто потрясением.

Один из мужчин продолжал повторять:

– Нет, это невозможно. Вы не можете поддерживать давление воздуха без герметической изоляции. Это просто немыслимо.

Он уже снял шлем и дышал нашим воздухом, а молодая леди глядела на нас как на святых. Она сказала, что мы сделали что-то потрясающее, а потом ее лицо скривилось и она заплакала.

Они действительно искали выживших, но не предполагали, что найдут здесь кого-нибудь. У них были космические корабли и большие запасы химического горючего. Что же касается кислорода, то для добычи его стоило лишь выйти на улицу и сгрести, сколько надо, из верхнего слоя замерзшего воздуха. И после того как они навели у себя порядок (на это ушло несколько лет), начались поиски других колоний. Конечно, они не могли использовать радио, потому что с исчезновением атмосферы пропала ионосфера и радиосигналы не следовали за кривизной земной поверхности, а улетали в космос.

Они нашли людей в Аргонне и Брукхейвене и на другой стороне Земли, в Харвелле и на Урале. А теперь они осматривали наш город, в общем, без всякой надежды. Но у них есть прибор, регистрирующий тепловые волны, и он показал, что там, внизу, тепло, и они спустились, чтобы проверить. Конечно, мы не слышали, как приземлился корабль, так как нет воздуха, чтобы передать звук. А им пришлось поблуждать, прежде чем они нашли нас.

К этому моменту пять взрослых говорили, как шестьдесят. Па показывал мужчинам, как он поддерживает огонь, избавляется ото льда в трубе и прочие хитрости. Ма рассказывала молодой леди, как она готовит, шьет, и расспрашивала ее, что сейчас носят женщины. Незнакомцы громко удивлялись и расхваливали Па на все лады. Впрочем, по тому, как они морщили нос, я понял, что им не нравится запах в Гнезде. Но никто не упомянул об этом, и они продолжали засыпать нас вопросами.

В общем, из-за возбуждения и разговоров мы позабыли обо всем, и Па не сразу заметил, что воздух в ведре уже кончился. Он тут же бросился за одеяла и притащил полную корзину. Конечно, незнакомцы снова начали смеяться и хвалить нас всех.

Что интересно, я почти ничего не говорил, а Сест прилипла к Ма и прятала лицо в ее юбку, когда кто-то смотрел на нее. Да и мне было как-то не по себе. Мне даже хотелось, чтобы они ушли и мы могли бы наконец разобраться, что к чему.

И когда незнакомцы предложили нам перебраться в их городок – они не сомневались, что мы согласимся, – я увидел, что Па пришла в голову та же мысль, да и Ма тоже. Па неожиданно замолчал, а Ма несколько раз повторила молодой леди:

– Но я не знаю, как там себя вести, и у меня нет подходящей одежды.

Незнакомцы сначала удивились, но потом все поняли. После того, как Па сказал:

– Нельзя дать угаснуть этому очагу.

Незнакомцы ушли, но они вернутся. Мы пока ничего не решили, но все должно измениться. Возможно, Гнездо сохранят в качестве, как сказал один из мужчин, «школы выживания». А может, мы присоединимся к колонистам, которые хотят строить новые города на урановых рудниках около Большого Соленого озера и в Конго.

Конечно, теперь, после их ухода, я много думаю об искусственном городе с теплоизоляцией и других удивительных местах, где живут люди. Я очень хочу увидеть их сам. Да и Па, несомненно, тоже хочет побывать там.

– Когда стало ясно, что не мы одни остались в живых, – объяснил он мне, – все выглядит совсем по-другому. Твоя Ма не чувствует себя такой беспомощной. Да и мне легче, зная, что я не несу полной ответственности за сохранение рода человеческого. А это не такая уж легкая ноша, сынок.

Я оглядываю стены из одеял, ведра с испаряющимся воздухом, Ма и Сест, спящих в тепле при мерцающем свете огня.

– Не так-то легко покинуть Гнездо, – говорю я и чувствую, что вот-вот заплачу. – Оно такое маленькое, и нас здесь всего четверо. Я боюсь больших мест, где много незнакомых людей.

Па кивает и кладет в огонь кусочек угля. Затем, поглядев на черную горку рядом с собой, он улыбается и добавляет еще две пригоршни, будто сегодня один из наших дней рождения или Рождество.

– Это быстро пройдет, сынок, – говорит он. – Беда была в том, что наш мир становился все меньше и меньше, пока не сжался до одного Гнезда. А теперь ему снова пора расти и стать настоящим огромным миром, каким он был в самом начале.

Я думаю, он прав. А интересно, подождет ли прекрасная молодая леди, пока я вырасту? Я спросил ее об этом, а она улыбнулась и ответила, что у нее в городке дочка почти моего возраста и вообще там много детей. Представляете?

Со всех сторон от изломанного горизонта к нему подкрадывались машины смерти – подползали, мчались, летели по воздуху и прорывали ходы под землей. Казалось, все сущее в этом багряном от солнца мире сговорилось, чтобы окружить и растоптать его. На западе – у всех планет есть запад, даже если больше их ничто не объединяет, – расцветали ядерные взрывы, бессмысленные огромные грибы. Невидимые снизу космические корабли с ревом ныряли в атмосферу, далекие, словно боги, но сотрясавшие желтые небеса. Даже твердь под ногами предательски вздрагивала в конвульсиях рукотворных сейсмических толчков – она никому не была матерью, тем более землянину.

«Гляди веселей, – говорили ему. – Это безумная планета».

Но он не хотел веселиться, потому что они были правы.

Он пригибался и вжимался в грунт каждый раз, когда поблизости что-то разлеталось на осколки, взмывавшие и затем падавшие. Скоро придется отступить, и враг снова захватит то, что в приказах называлось целью. В шестой раз? Или в седьмой? Может быть, у солдат противника по шесть ног или по восемь? Командование врага крайне расточительно расходовало свои войска в этом секторе.

Но хуже всего был шум. Тупой механический визг, разрывавший мозг, так что мысли грохотали в черепе, точно горошины в высохшем стручке. Как может кому-то нравиться эта передающая сотрясения смесь газов, словно в насмешку названная воздухом? Даже космический вакуум не так отвратителен, – по крайней мере, там чисто и тихо. Он поднял было руки, чтобы зажать уши, но остановился, содрогаясь от беззвучного хохота и бесслезных рыданий. Когда-то в этом мире существовало галактическое сообщество – галактическая империя. И он играл свою неприметную роль на одной из ее прекрасных тихих планет. А теперь? Галактическая империя? Галактическая куча навоза! Возможно, он всегда ненавидел других людей. Но в довоенные годы эта ненависть была крепко связана и тщательно подавлена. Она и сейчас была связана, но больше не поддавалась усилию мысли.

Смертоносное устройство, которое он обслуживал, после недолгого молчания снова застрочило по врагу, хотя этот голос утонул в общем грохоте, как голос капризного ребенка – в толпе благовоспитанных взрослых.

Как выяснилось, они прикрывали отступление марсианских саперов, а теперь сами должны были уносить ноги. Офицер, бежавший рядом с ним, вдруг упал. Он в нерешительности остановился. Офицер проклинал на чем свет стоит бесполезный сустав, торчавший из его ноги. Все остальные – включая марсиан в черных панцирях – убежали далеко вперед. Он затравленно оглянулся, словно собирался совершить страшное преступление. Затем взвалил офицера себе на плечи и побрел дальше, покачиваясь, словно волчок на последних оборотах. Он все еще судорожно ухмылялся, оказавшись в относительной безопасности, даже когда выслушивал сдержанно-искреннюю благодарность офицера. Но его все равно наградили орденом «За заслуги перед планетой».

– Эффи! Что ты, черт тебя дери, вытворяешь?

От голоса мужа, грубо разрушившего ее состояние – восторг, граничащий с ужасом, – сердце в груди женщины подпрыгнуло испуганной кошкой, хотя благодаря сверхъестественной выдержке, свойственной женскому полу, тело даже не дрогнуло.

«Боже милостивый, – подумала женщина, – он не должен ее увидеть. Она так красива, а он всегда убивает красоту».

– Просто смотрю на луну, – безучастно отозвалась женщина. – Она зеленая.

«Он не должен ее увидеть, не должен». А теперь, если повезет, и не увидит. Лицо, казалось, тоже услышало и почувствовало угрозу в голосе – и теперь отдалялось от светящегося окна, погружаясь в темноту снаружи, вот только делало это медленно, с неохотой, все еще не утрачивая сходства с ликом фавна, умоляющим, льстивым, искушающим и неимоверно прекрасным.

– Сейчас же закрой ставни, маленькая дурочка, и отойди от окна!

– Зеленая, как пивная бутылка, – продолжила она мечтательно, – зеленая, как изумруды, зеленая, как листья, через которые пробивается солнечный свет, зеленая, как трава, что манит прилечь.

Не в силах удержаться, она произнесла эти последние слова – подарок лицу, пусть оно и не могло ее слышать.

– Эффи!

Зная, что означает этот тон, она устало захлопнула массивные внутренние ставни из свинца и задвинула тяжелые засовы. Усилие, как и всегда, отозвалось болью в пальцах, но он не должен был знать об этом.

– Ты же знаешь, что эти ставни ни в коем случае нельзя трогать! Еще лет пять уж точно!

– Мне всего лишь хотелось посмотреть на луну, – сказала женщина, оборачиваясь, и тотчас все исчезло – и лицо, и ночь, и Луна, и волшебство: она вернулась обратно в обшарпанную, затхлую маленькую конурку, оказавшись лицом к лицу со скучным сердитым человечком. Тогда-то нескончаемый глухой стук вентиляторов системы кондиционирования и потрескивание электрофильтров, улавливавших пыль, снова дошли до ее сознания, словно вгрызающееся жало бормашины.

– «Всего лишь хотелось посмотреть на луну!» – писклявым голосом передразнил он. – Всего лишь хотелось сдохнуть, как маленькая дурочка, чтобы мне пришлось еще больше краснеть за тебя! – А потом грубоватым и профессионально-отстраненным тоном закончил: – Держи, сама себя посчитаешь.

Женщина молча взяла из его руки счетчик Гейгера, который он держал на отлете, дождалась, пока тот не стал тикать мерно, с небольшим отставанием от секундной стрелки часов – реагируя только на космическое излучение и не регистрируя никакой опасности, – и стала водить прибором по своему телу: начала с головы и плеч, перешла к рукам, провела по их обратной стороне. В ее движениях присутствовало что-то странно-чувственное, даром что лицо было серым и оплывшим.

Тиканье оставалось мерным, пока женщина не добралась до талии. Счетчик точно взбесился, защелкав все быстрее и быстрее. Ее муж издал радостный возглас, порывисто шагнул вперед и замер. Женщина вытаращила глаза от испуга, но потом глупо осклабилась, запустила руку в карман замызганного фартука и с виноватым видом выудила оттуда наручные часы.

Мужчина выхватил их из разжатых пальцев жены, увидел радиевый циферблат, замахнулся, словно хотел расколотить часы об пол, но вместо этого аккуратно положил их на стол.

– Вот же идиотка, просто редкостная идиотка, – полуприкрыв глаза, глухо забормотал он себе под нос, сквозь стиснутые зубы.

Женщина слабо передернула плечами, положила счетчик Гейгера на стол, да так и осталась стоять там, ссутулившись.

Мужчина подождал и наконец заговорил, успокоенный собственным монотонным бормотанием.

– Надеюсь, ты все еще сознаешь, в каком мире живешь? – тихо спросил он.

Массивные яркие двери с шумом разъехались, и Роби горделиво выкатился на Таймс-сквер. Люди, глазевшие, как одевается пятидесятифутовая девушка-манекен, и читавшие свежие новости с табло в ярд высотой, тут же повернулись к нему.

Роби – это ново. Роби – это весело. Еще какое-то время он будет на пике популярности.

Но Роби не зазнавался. Тщеславия у него было не больше, чем у пластмассовой розовой великанши, которая даже не моргала голубыми механическими глазами.

Роби окинул взглядом толпу, понял, что окружен, и остановился. Напустив на себя нарочито загадочный вид, он молчал.

– Ма, он совсем не похож на робота! Скорее на черепаху!

В этом была доля истины. Нижняя часть Роби представляла собой не касавшуюся тротуара металлическую полусферу, окантованную пористой резиной. Верхняя – металлический ящик с отверстиями, способный кружиться и наклоняться.

Этакая хромированная юбка с орудийной башней.

– Слишком похож на колесный танк, – заметил ветеран Персидской войны и поспешно укатил на колесиках, подобных тем, которыми был оснащен Роби.

Освободилось место, и те, кто уже был знаком с Роби, воспользовались этим, чтобы дать ему проход. Роби покатился в брешь. Толпа загудела.

Роби ехал медленно, проворно уворачиваясь от ног в скайлоновых чулках и носкосинах. Резиновый бампер служил лишь дополнительной защитой.

Тут наперерез ему выскочил мальчуган, ранее назвавший его черепахой. Встав посреди тротуара, он хитро ухмылялся.

– Привет, ребенок, – произнес Роби мягким голосом телеведущего, в прямом смысле.

Мальчик перестал улыбаться.

– Привет, – прошептал он.

– Сколько тебе лет? – спросил Роби.

– Девять. Нет, еще восемь.

– Замечательно, – ответил Роби. Из его плеча вытянулась металлическая рука и остановилась в дюйме от мальчика. Тот отпрянул.

– Это тебе, – ласково сказал Роби.

Мальчик осторожно взял из аккуратно отлитой металлической клешни красную конфету на палочке. К ним тут же подскочила женщина с парализованным сыном.

Выдержав паузу, Роби предложил:

– Хочешь запить леденец чем-нибудь вкусненьким? – Мальчик вытаращил глаза, но облизывать конфету не перестал. Роби легонько помахал клешнями. – Всего четвертак, и за пять секунд…

Сквозь лес ног продралась девочка.

– Роби, я тоже хочу леденец! – объявила она.

– Рита, вернись! – сердито крикнула женщина в третьем ряду.

Роби внимательно осмотрел девочку. Его система распознавания силуэтов была несовершенной, и определять пол детей он не умел, а потому повторил:

– Привет, ребенок.

– Рита!

– Дай мне леденец!

Не обратив внимания на требования – хороший продавец всегда сосредоточен на цели и не тратит наживку попусту, – Роби победно заявил:

– Уверен, ты читал «Юных завоевателей космоса». Взгляни, что у меня есть…

– Эй, я девочка. Ему ты дал леденец!

Услышав слово «девочка», Роби завис. Он рассеянно произнес:

– Тогда… ты наверняка читала «Космическую стриптизершу Джиджи Джонс». Могу предложить последний выпуск этого увлекательного комикса, еще не поступившего в продажу в стационарные торговые автоматы. Всего лишь пятьдесят центов, и за пять секунд…

– Пропустите меня, я ее мать!

– Я приведу ее, – ответила через усыпанное ярким порошком плечо девушка в первом ряду и шагнула вперед на своих шестидюймовых платформах. – Дети, а ну, кыш отсюда! – небрежно бросила она, закидывая руки за голову и описывая пируэт перед Роби, чтобы похвастаться коротенькой безрукавкой и облегающими слаксами, выше колен плавно переходившими в скайлон. Девочка уставилась на незнакомку. Та грациозно завершила пируэт.

Роби умел определять по силуэтам пол взрослых, хотя иногда допускал забавные и нелепые ошибки. Он восхищенно присвистнул. Толпа зааплодировала.

Кто-то заметил, обращаясь к приятелю:

– Вот если бы он был как настоящий робот… человекоподобный…

Приятель помотал головой:

– Так интереснее.

На новостном табло, о котором все забыли, появился текст: «Холодный компресс горячему перемирию? Ванадин намекнул, что Расс готов сдать Пакистан».

Роби продолжал вещать:

– …новый сногсшибательный красочный эффект, получивший название «Кровь Марса», в комплекте с пульверизатором и всеразмерными напальчниками, полностью покрывающими каждый палец до ногтя. Всего пять долларов – несмятые банкноты принимаются в барабан рядом с моей рукой, – и через пять секунд…

– Спасибо, Роби, не нужно, – лениво ответила девушка.

– Напоминаю, – не унимался Роби, – что соблазнительная «Кровь Марса» еще в течение трех недель будет недоступна для приобретения у других роботов и людей-торговцев.

– Спасибо, не нужно.

Роби тщательно сканировал толпу.

– Быть может, среди вас есть джентльмены… – начал он, но тут сквозь ряды людей протиснулась женщина.

– Кому говорю, вернись! – крикнула она девочке.

– Мне не дали леденец!

– …кому пригодится…

– Рита!

– Роби – обманщик! Ай!

В это время девушка в безрукавке сама оглядывала ближайших джентльменов. Решив, что шанс на принятие кем-нибудь из них предложения Роби сильно ниже пятидесяти процентов, она грациозно влилась обратно в толпу. Путь для Роби снова был открыт.

Однако он не спешил, в очередной раз вкратце описав волшебные свойства «Крови Марса» и не забыв про слоган о «страстных когтях марсианского рассвета».

Но никто и не подумал ничего покупать. Слишком рано. Скоро зазвенят серебряные монеты, купюры закрутятся в барабанах быстрее, чем белье в стиральных машинах, и добрых полтысячи человек станут драться за то, чтобы отдать деньги единственному в Америке передвижному роботу-торговцу.

А пока не время. Роби уже закинул несколько наживок, но это была лишь разминка перед настоящим, дорогим весельем.

Поэтому он откатился к поребрику. Сенсоры мгновенно почувствовали перепад высоты, и он остановился. Его голова завращалась. Народ молча выжидал. Роби готовил свой главный трюк.

Он перестал вращать головой. Сенсоры нашли светофор. Горел зеленый. Роби двинулся вперед. Тут сигнал сменился на красный. Роби замер на самом краю поребрика. Толпа восхищенно ахнула.

Ах, как же здорово жить и наблюдать за Роби в этот чудесный день! Жить и веселиться на свежем, контролируемом специальной системой воздухе, среди ярких, подмигивающих окнами небоскребов, под синим, почти черным небом.

(Высоко-высоко, там, куда не заглянешь невооруженным глазом, небо было еще темнее. Темно-фиолетовым, звездным. В этой темноте со скоростью свыше трех миль в секунду вниз летело нечто серебристо-зеленое, похожее на бутон. Серебристо-зеленая краска сбивала с толку радары.)

Роби заговорил:

– Пока мы ждем зеленый сигнал, молодежь может освежиться газировкой. А взрослые, те, кто выше пяти футов, – шипучим игристым напитком. Всего четвертак – напоминаю, что у меня есть лицензия на продажу алкогольных напитков, – или доллар с четвертью для взрослых, и через пять секунд…

Но и это не сработало. А тремя секундами спустя серебристо-зеленый бутон расцвел над Манхэттеном, став сферическим оранжевым цветком. Небоскребы засияли ярче, подобно солнечному ядру. Окна замигали белым огнем.

Люди вокруг Роби тоже расцвели. Подошла взрывная волна. Подмигивающие окна лопались ряд за рядом, превращаясь в черные дыры. Стены гнулись, ходили ходуном, трескались. С карнизов посыпалась цементная перхоть. Огненные цветы на тротуаре разом потухли. Роби отбросило на десять футов. Его металлическая юбка прогнулась, но тут же приняла прежнюю форму.

Взрывная волна прошла. Раскинувшийся в небе оранжевый цветок исчез, оставив после себя лишь огромный, как в сказке, стебель. Стало тихо и темно. Лишь с карнизов по-прежнему падала каменная крошка. Несколько кусочков ударили по металлической юбке.

Роби неуверенно пошевелился, словно проверял, не сломал ли чего. Поискал светофор, но тот больше не горел ни красным, ни зеленым.

Он просканировал все вокруг. Датчики распознавания силуэтов не наводились ни на что. Но куда бы он ни попробовал двинуться, сенсоры предупреждали о низких препятствиях. Роби недоумевал.

Тишину нарушили стоны и слабый, похожий на мышиную возню шорох.

С тротуара поднялся обгоревший мужчина в дымящейся одежде. Роби просканировал его:

– Добрый день, сэр. Не желаете закурить? Могу предложить отличные сигареты, новой, еще не вышедшей на рынок марки…

Но клиент с воплями убежал, а Роби никогда не гонялся за клиентами, хоть и мог катиться достаточно быстро. Он проехал вдоль того места, где лежал мужчина, аккуратно избегая низких препятствий, которые время от времени извивались и заставляли Роби отскакивать. Вскоре он достиг пожарного гидранта. Просканировал. Его электронное зрение работало, но слегка замутилось от взрыва.

– Привет, ребенок, – сказал Роби, не получил ответа и продолжил: – Что, язык проглотил? Ничего, у меня есть для тебя подарок. Замечательный сладкий леденец. – Его металлическая рука поползла вниз. – Держи, ребенок. Это тебе. Бери, не бойся.

Тут его отвлекли новые клиенты, почему-то поднимавшиеся с земли то тут, то там, – кривые фигуры, постоянно дергавшиеся и сбивавшие с толку датчики распознавания силуэтов.

– Воды! – закричал кто-то, но внутри Роби не звякнул четвертак, когда он предложил освежающую газировку.

Легкий шорох огня перерос в зловещий треск. Слепые окна снова принялись подмигивать пламенем.

Осторожно, не глядя на распростертые на земле руки и ноги, через которые она переступала, к Роби подошла девочка. Тела взрослых и белое платье защитили ее от ослепляющей вспышки и взрыва. Она не сводила глаз с Роби. Прежнее восхищение во взгляде сменилось твердостью.

– Роби, помоги мне, – произнесла девочка. – Мне нужна моя мама.

– Привет, ребенок, – ответил Роби. – Чего тебе? Комиксов? Конфет?

– Роби, где она? Отведи меня к ней.

– Хочешь шарик? Я могу надуть!

Девочка заплакала. На звук среагировали другие датчики Роби.

– Что-то не так? – спросил он. – Ты в беде? Потерялся?

– Да, Роби. Отведи меня к маме.

– Стой здесь, – ободряюще сказал Роби, – и не бойся. Я позову полицейского.

Он пронзительно свистнул два раза.

Прошло время. Роби свистнул опять. Окна горели и ревели.

– Роби, уведи меня отсюда! – взмолилась девочка и запрыгнула на небольшую ступеньку в юбке Роби.

– Дай мне десятицентовик, – потребовал Роби.

Девочка нашарила в кармане монету и сунула ему в клешню.

– Ты весишь, – объявил Роби, – ровно пятьдесят четыре с половиной фунта.

– Кто-нибудь видел мою дочь?! – раздался неподалеку женский крик. – Я оставила ее смотреть на робота, а сама вошла внутрь… Рита!

– Роби мне помог, – рассказала девочка чуть погодя. – Он догадался, что я потерялась. Даже полицию вызвал, но та не приехала. А еще он меня взвесил. Правда, Роби?

Но Роби уже предлагал газировку появившимся из-за угла спасателям в жаропрочных скафандрах, куда больше похожих на роботов, чем он сам.

Не знаю, как меня занесло в это безумное место: обычная ракета, искривление пространства, завихрение времени… Может быть, я даже пришел пешком, судя по тому, каким разбитым себя чувствовал. Моя память отказала. Когда я очнулся, вокруг были только пустыня и низкое серое небо, давившее на меня, словно потолок гигантской комнаты. Только пустыня… и Великий исход. И этого было достаточно, чтобы я перестал держаться за воспоминания и бросил быстрый взгляд на свои брюки, проверяя, человек я или нет.

Эти… ну да, эти животные шаркали по четверо в ряд; неровная полоса вела из ниоткуда в никуда, мимо моей каменной норы. Куда бы они ни направлялись, совершенно очевидно, что их собрали со всех мест и, возможно, со всех времен. Большие и маленькие, детеныши и просто мелюзга. Некоторые шли на двух ногах, большинство – на шести или восьми, прочие ползли, катились, текли, порхали и прыгали; а насчет тех, что летели низко над землей, я никак не мог понять, зверята это или ребята. Одни были покрыты чешуей, другие – перьями, третьи – ярким панцирем, как у жуков, четвертые – причудливо раскрашенной шкурой, как у зебр. Довольно многие носили прозрачные костюмы, заполненные воздухом или другим газом, водой или другой жидкостью, хотя у кого-то костюм был скроен под десятки щупалец, а у кого-то – под полное отсутствие ног. И будь я проклят, если это шарканье – попробую описать все разнообразие их движений одним словом – не напоминало скорее танец, чем походный шаг.

Они слишком различались между собой, чтобы быть армией, но и на беженцев тоже не походили – беженцы не стали бы танцевать, играть музыку и петь. Удивительные пляски многоногих существ, удивительная музыка и пение – с такими странными инструментами и голосами, что я совсем не различал их. Весь этот бардак-кавардак наводил на мысль о бегстве от ужасной напасти к некоему спасительному ковчегу, но во всем этом не чувствовалось паники… да и стремления к важной цели тоже. Они просто весело шаркали мимо меня. А если шествие было цирковым, как мог бы подумать кто-нибудь, глядя на животных в причудливых нарядах, куда подевались хозяин цирка, охранники и все зрители, кроме меня?

Наверно, мне стоило держаться подальше от этой орды чудовищ, но я почему-то не испугался, а высунулся из-за скалы, откуда наблюдал за ними, в последний раз огляделся вокруг, выискивая следы ног, или ракетного двигателя, или временно́й петли, или другого знака, способного подсказать, как я здесь очутился, – а потом пожал плечами и спустился к чудищам.

Они не остановились, не убежали, не открыли стрельбу, не рванулись ко мне, чтобы взять меня в плен или отконвоировать куда-нибудь, и продолжали шаркать, не сбиваясь с ритма, но тысячи холодных глаз повернулись ко мне с верхушек переплетенных стеблей или из глубин костяных впадин; когда я подошел ближе, темное существо, похожее на слетевшее с оси колесо с зелеными глазами на неподвижной ступице, покатилось немного быстрее, а опаловый осьминог в аккуратном костюме, заполненном водой, отодвинулся в сторону, освобождая мне место.

Затем до меня дошло, что я так же беспечно шаркаю вместе со всеми, удивляясь тому, как катящееся колесо умудряется не опрокинуться, как осьминог переставляет сразу по три щупальца и как все эти разные виды движения можно настроить на единый лад, словно инструменты в оркестре. Вокруг меня то поднимались, то опадали неразборчивые голоса на непонятных мне языках, переливались радугой разноцветные пятна, которые тоже могли быть языком для глаз… а осьминог в водяном костюме время от времени напоминал взбиваемый коктейль.

Я испробовал на них все, что помнил из языков десятка планет, но никто не сказал ни слова в ответ… я даже чуть было не заговорил на земном, но что-то меня остановило. Пухлое птицеобразное существо, плывшее под газовым мешком, который, видимо, был частью тела, легко уселось на мое плечо, мягко прожужжало что-то, уронило несколько подозрительных на вид черных бусинок и снова вспорхнуло. Другое существо, на двух ногах, приблизилось ко мне откуда-то спереди, кружась, словно в вальсе, и протянуло неровно обломанный комок чего-то молочно-белого, покрытого жесткой коркой. Похоже, это была самка, изящно сложенная, с гребешком из фиолетовых перьев, но на месте рта и носа ее лицо сужалось, образуя небольшое румяное кольцо, а там, где следовало быть груди, раскрывались розовые лепестки. Я снова воспользовался своим знанием инопланетных языков. Она дождалась, когда я замолчу, поднесла комок к приоткрывшемуся лицевому кольцу и снова протянула его мне. Я взял и попробовал: на вкус – вроде сыра бри, только слоеный. Съев комок, я кивнул и улыбнулся; самка еще шире распустила лепестки, описала головой круг и развернулась, собираясь уйти. Я чуть не сказал ей: «Спасибо, цыпочка», посчитав, что так будет правильно, но что-то опять остановило меня.

Так я понял, что Великий исход принял меня, но даже когда день подходил к концу (если здесь бывает день), это ощущение принятия не принесло подлинной безопасности. Я не получил особого удовольствия от того, что мне дали еды, вместо того чтобы съесть меня самого, что я стал частью общей гармонии, а не диссонансом. Подозреваю, что я просто ожидал чего-то большего. Или обнаружил в себе нечто странное, и это испугало меня. В конце концов, мне не очень-то улыбалось шаркать вместе с разумными животными, с которыми нельзя было даже поговорить, пусть они и вели себя дружелюбно, танцевали, то и дело бренчали на своих странных инструментах. Не добавляло спокойствия и то, что я оказался в каком-то уютном, но в то же время одиноком, словно звезды, месте. Чудища вокруг меня становились все страннее и страннее; я перестал различать их индивидуальные черты и видел только общий облик. Вытянув шею, я попытался отыскать цыпочку с розовыми лепестками, но та исчезла. Наконец я решил, что не в силах больше это выносить. Впереди нас давно уже показались развалины, похожие на обрубленные небоскребы, а теперь мы как раз проходили мимо них, хотя и не очень близко, и я, несмотря на то, что унылое, однообразное небо становилось все темнее и все ниже прижималось к земле, несмотря на далекие вспышки молний и раскаты грома (думаю, это были именно они), повернул под прямым углом и быстро пошел прочь от марширующих.

Никто не остановил меня, и довольно скоро я скрылся среди развалин. Поначалу они показались мне приятными, эти небольшие разрушенные дома, и я уловил эмоции предков, их построивших. Но затем подошел к небоскребам – некоторые из них, хоть и обрубленные, упирались верхушками в темное, унылое небо, – и на мгновение почудилось, будто я слышу отдаленный скрип, словно кто-то водил мелом по огромной школьной доске, и у меня заломило зубы. Потом я задумался о том, кто обрубил небоскребы и что случилось с их обитателями, а после этого различил темные силуэты существ, кравшихся за мной вдоль разрушенных стен. Размером они были почти с меня, но ходили на четырех ногах. Они двигались как неуклюжие волки, и чем внимательнее я глядел на них, тем ближе они подбирались ко мне. Морды, как и тела, поросли шерстью, а пасти то открывались, то закрывались. Я прибавил шагу и тут же услышал издаваемые ими звуки – что-то среднее между воем и лаем, – но это было не самое страшное.

Я понимал, что они означают.

«Привет, Джо».

«Что ты знаешь, Джо?»

«Правда, Джо?»

«Пошли отсюда, Джо».

«Давай, Джо, идем, идем, идем».

И тут, сообразив, что совершил большую ошибку, углубившись в эти развалины, я развернулся и побежал туда, откуда пришел, а существа неуклюже поскакали вслед за мной, пытаясь повалить меня с ног, но что еще хуже, было почему-то понятно, что они не собираются убивать меня, а просто хотят, чтобы я встал на четвереньки, лаял и выл вместе с ними.

Большие развалины сменились другими, поменьше, но было очень темно, и поначалу я испугался, что сбился с дороги, а затем испугался, что хвост Великого исхода уже прошел мимо, но затем низкое небо словно засветилось отблесками заката, вдали показалась колонна, и я помчался к ней, а мохнатые существа, затаившись, отстали.

Это, конечно, была другая часть Великого исхода, но удивительно похожая на первую. Я увидел здесь темное колесо, но с синими глазами и меньшего размера, из-за чего оно крутилось быстрей, и еще одно многоногое существо в костюме, заполненном водой, и изящную цыпочку с алым гребешком и оранжевыми лепестками. Но эти отличия не тревожили меня.

Движение замедлилось, изменение ритма докатилось по рядам до меня. Я посмотрел вперед и увидел в низком небе широкую круглую дыру, сквозь которую выглядывали звезды. В нее и заворачивала колонна, каждое существо взмывало вверх к точкам света, мерцавшим во мраке.

Я беззаботно шаркал вперед, хотя и медленнее, чем раньше, а по обе стороны от меня, на голой пустынной земле, были свалены космические скафандры, скроенные под самых разнообразных существ, каких только можно себе вообразить, и предназначенные для того, чтобы благополучно лететь сквозь пустоту наверху. Немного погодя подошла моя очередь, я подобрал себе скафандр, забрался в него, надежно застегнул, отыскал кнопки управления на ладонях перчаток и посмотрел вверх. Затем я нащупал в своих пальцах не только кнопки управления, но и кое-что еще, огляделся и увидел, что стою между осьминогом в скафандре поверх наполненного водой костюма и облаченной в скафандр цыпочкой с угольно-черным гребешком и жемчужно-серыми лепестками, держа обоих за руки.

Цыпочка описала круг головой, я сделал то же самое, осьминог свободным щупальцем описал круг поменьше, и я понял, почему не заговорил с ними на земном языке: во-первых, я решил молчать, пока не выучу или не вспомню их языки, а во-вторых, лохматые четвероногие существа из развалин были, подобно мне, людьми, но я ненавидел их, а эти существа рядом со мной были моими истинными сородичами и пришли сюда, чтобы в последний раз взглянуть на Землю, погубившую себя и тех людей, что остались на ней, а не покинули ее, как я… вернувшийся и потерявший память от потрясения при виде деградировавшей родной планеты.

Затем мы крепко стиснули руки друг друга, нажав кнопки на перчатках. Позади нас расцвели струи реактивных двигателей, и мы вместе вылетели из этого мира к звездам, сквозь ровную бубличную дыру. И я понял, что космос не пустынен и эти точки света во мраке вовсе не так одиноки.

Настоящий любитель фантастики должен быть немного сумасшедшим и в то же время не лишенным здравомыслия, слегка мечтательным и самую малость скептичным, в некотором роде идеалистом и, пожалуй, чуть-чуть глуповатым. Джордж Мерсер обладал лишь качествами, стоящими первыми в этих трех парах, – вот почему он попался на обман Дэйва Кантариана.

К моменту нашего повествования Джордж был далеко уже не молод. Он имел недовольную жену и крохотную ювелирную лавочку (она же – мастерская по ремонту часов). Поделки, сработанные собственными руками, удовлетворяли лишь малую толику стремления к самовыражению, жена едва ли питала его романтические мечты, а выборы, в которых он принимал участие раз в два года, никак не могли утолить жажду великих героических свершений, направленных на спасение мира. Журналы, которые Джордж читал и любовно ставил на полку, возбуждали его воображение и оставляли в беспокойстве и томлении. Таким образом, он был вполне подготовлен к тому, чтобы пасть жертвой предприимчивого преступника.

А Дэйв Кантариан воистину был изобретательным мошенником, хотя и избравшим весьма необычное поле деятельности.

Впервые он объявился в местном клубе любителей фантастики с десятком журналов под мышкой и охотно спорил о сравнительных достоинствах чего угодно, от «Дока» Смита до «Плейбоя». На следующей встрече он демонстрировал рукопись Хайнлайна. Через несколько недель начал туманно намекать Мерсеру на свои паранормальные способности и некое таинственное задание. И однажды в задней комнатке мастерской Джорджа, при опущенных шторах, после клятвенных заверений в молчании, он аккуратно снял свой светлый парик и открыл взору две дрожащие золотые антенки, способные принимать и посылать телепатемы во времени (к сожалению, не в пространстве, что делало проверку невозможной).

Очевидно, Дэйв был достаточно ловким фокусником, ибо он заставил несколько мелких предметов исчезнуть перед глазами удовлетворенного Джорджа (разумеется, переслал их в будущее), а затем каким-то образом, без видимого вмешательства, воздействовал на стенные часы так, что они сперва отстали на десять минут, а потом ушли вперед. Прежде чем Джордж успел подумать, что их надо бы проверить не только по наручным часам Дэйва, короткое путешествие во времени закончилось.

Спрятав антенки, Дэйв рассказал все, а именно следующее: он пришел из далекого будущего, из шестого тысячелетия, где сражался за правое дело в межзвездной войне. Однако войну, похоже, земляне проигрывали из-за нехватки на планете некоторых металлов. Причем оказалось, что это не такие редкие вещества, как, например, уран-235 или бериллий, а просто серебро и золото, которые технология семидесятого века перерабатывала в броню прочнее стали и тверже алмаза. Дэйв прошел краткий курс языков и обычаев Ранней Атомной эпохи и был переброшен через пучину времени для сбора и пересылки этих исключительно важных металлов. А теперь, зная все, не внесет ли Джордж соответствующий вклад в дело справедливой борьбы?..

Чтобы понять, почему Джордж попался на удочку, необходимо вспомнить его подавляемый идеализм, ощущение собственной несостоятельности, глубокую потребность верить. Кроме того, нельзя недооценивать высокий артистизм Дэйва, его временами бессвязную речь – якобы язык будущего, – отсутствующий вид, призванный означать полную сосредоточенность при получении посланий во времени. Плюс заверения, что Джордж непременно получит конкретный знак благодарности из будущего – знак, сама природа которого убедит Джорджа в полезности его помощи. Остается выяснить самую малость: был ли Дэйв Кантариан искусным авантюристом или просто незадачливым мошенником?

Например, почему вместилищем для предназначенных к пересылке богатств служил обычный дешевый будильник с извлеченным механизмом и грубо врезанной дверцей сверху? Дэйв утверждал, будто выпотрошенный будильник – всего-навсего линза для его психической силы. Без фокусировки, обеспечиваемой такой линзой, Кантариан способен пересылать предметы лишь в недалекое будущее, но никак не на пять тысяч лет.

Так или иначе, но Джордж поверил, и серебро и золото, которые он мог купить, помещались в часы. Дэйв тщательно устанавливал стрелки, и его взор затуманивался. Затем часы прятались, а Дэйв уходил, все еще с отсутствующим видом. Пересылка могла произойти сразу, говорил Дэйв, или в течение нескольких часов, но когда на следующее утро Джордж в присутствии Дэйва открывал будильник, он неизменно находил его пустым и испытывал глубокое волнение при мысли о том, что люди будущего еще немного приблизились к победе над силами зла. Иногда Дэйв, казалось, полностью разделял его чувства, а иногда бывал почему-то раздражен, как будто подозревал Джорджа в ночных махинациях с машиной времени.

Дела могли бы пребывать в таком блаженном состоянии неопределенно долго, если бы в казначействе не обратили внимание на резко возросший интерес Джорджа к драгоценным металлам. Примерно в то же время его жена обнаружила, что их банковский счет стремительно тает, и, не удовлетворившись объяснениями мужа, обратилась к адвокату.

Когда однажды утром представители казначейства провели с Джорджем беседу, он все отрицал и предпринимал жалкие попытки скрыть свой ужас, ибо Дэйв неоднократно говорил ему, что враги способны засылать из будущего шпионов и диверсантов, которые могут появиться в любом обличье.

Агенты казначейства предполагали, что молчание Джорджа вызвано нежеланием признать себя обманутым. Подозревая, что он попросту тронулся, они все же старались образумить беднягу и даже рассказали ему все, что удалось выяснить о Дэйве: про мошенническое вымогание денег, подозрительные связи и безумные замыслы. Намекнули, что Кантариан собирался таким же образом облапошить и других членов клуба. И все же Джордж стоял на своем, утверждая, будто бы Дэйв был обычным энтузиастом фантастики. Пришлось обратиться к его жене, и дело обрело довольно скверный оборот, когда та прямо назвала мужа простофилей, забившим себе голову дурацкими россказнями и позволившим жулику их грабить.

Наконец Джорджу открыли последнюю новость – Дэйв погиб. Были основания предполагать, что его выкинули из окна дешевой гостиницы, где он снимал номер, – вероятно, дело рук какой-нибудь разъяренной жертвы мошенничества. Агенты казначейства бросили на маленький, покрытый стеклом стол Джорджа дубликат ключа от его лавочки, найденный у Дэйва, и «мыслепередающую антенну» – тонкие медные проволочки, закрепленные на телесного цвета пластиковой основе.

Тут Джордж наконец не выдержал и все рассказал: о машине времени в будильнике, о небывалом металле тверже алмаза… К счастью, ему удалось отвести от себя подозрение в убийстве. Действительно, Дэйв был у него предыдущим вечером, они даже поместили в часы очередную посылку. Но сразу после его ухода к Джорджу заглянули приятели и просидели до того самого момента, когда Дэйв полетел вниз с воем, в котором звучала, по словам случайного прохожего, скорее ярость, чем страх.

И все же, несмотря на чистосердечные признания, Джордж проявлял признаки помешательства. Соглашаясь, что Дэйв был мошенником, который ночью тайком возвращался в лавку и очищал тайник, Джордж упорно настаивал, что покойный жулик служил агентом обитателей будущего.

Согласно новой версии, Джордж всегда чувствовал что-то сомнительное в истории Дэйва. В действительности люди будущего не могут сами перемещаться во времени, но способны посылать мощные импульсы мысли. И иногда получать небольшие грузы – если на другом конце есть подходящая передающая станция. В качестве последней они выбрали Дэйва. И тот, не сознавая, что лишь повинуется внушению, организовал свою фантастическую махинацию. Это превосходно объясняет, возбужденно говорил Джордж, внезапные вспышки раздражения и подозрительности у Дэйва, когда машина времени действительно срабатывала, а также делает понятным его самоубийство – оно вызвано осознанием того, что он сам является марионеткой.

Естественно, люди из казначейства не могли этому поверить, хотя сделали вид, что решили всерьез заняться расследованием. Они даже проверили будильник, заполненный предыдущим вечером золотом и серебром. Разумеется, будильник был пуст.

– Впрочем, подождите, что-то есть! – воскликнул один из них, вытряхнув крошечный значок в форме звезды из тусклого металла. Сотрудник казначейства поднял его, внимательно осмотрел и положил на стол. Ему хотелось сказать: «Этот Кантариан явно помешался на деталях. Он обещал вам, Мерсер, знак благодарности из будущего – и вот пожалуйста, дешевенькая бляшка с выгравированной надписью „Борцу во времени“. Послушайте, Мерсер, из-за Дэйва вы уподобились мальчишке, обратившемуся по адресу фантастической телепрограммы с просьбой выслать ему значок астронавта». Но, взглянув на Джорджа, он неожиданно поддался порыву, несвойственному людям его профессии.

– Вероятно, вы хотели бы это сохранить, – мягко произнес сотрудник казначейства, протягивая значок. На его лице появилось изумленное выражение, но он пожал плечами и вышел вслед за своим коллегой.

Джордж, однако, не сомневался ни секунды, потому что свет падал как раз с того места, где он сидел. И то, что он увидел, помогло ему стойко перенести и потерю сбережений, и бесконечные упреки жены. Когда становилось невмоготу, Джордж чуть улыбался и заглядывал внутрь нагрудного кармана, где был приколот маленький дешевый значок «Борцу во времени» – тусклая металлическая звездочка, один луч которой золотисто поблескивал. Если им легонько провести по стеклу, то остается глубокая борозда, а кроме того, как выяснилось позже, он царапает алмаз.

Нет, я бы никому не советовал пытаться изменить прошлое, по крайней мере свое собственное, хотя изменение всеобщего прошлого – моя профессия, мое ратное ремесло. Дело в том, что на Войне Перемен я – Змея. Не пугайтесь – человеческие существа и даже воюющие со временем воскресшие не созданы для пресмыкания, их яд в основном психологического свойства. «Змея» – это всего лишь жаргонное название солдата, сражающегося на нашей стороне, что-то вроде гунна, или реба[23], или гибеллина. Ведя Войну Перемен, мы всегда и везде в масштабах Вселенной пытаемся изменить прошлое (а это, поверьте мне, сложная и грубая работа) таким образом, чтобы переиначить историю и одержать победу над Пауками. Но это уже куда как более важная тема, важнее и не бывает, и трогать ее я не стану, пусть себе занимает несколько планет микропленки и два астероида закодированных молекул в архивах верховного командования.

Итак, можно ли получить новое, с иголочки, будущее, изменив всего лишь один факт из прошлого? Вычеркнуть из истории победоносные войны Александра Македонского, слегка подтолкнув неолитический булыжник? Уничтожить Америку, выдернув росток шумерской пшеницы? Нет, братишка, так у нас ничего не получится! Пространственно-временной континуум – штука упрямая, и перемены в нем – это тебе не цепная реакция. Изменив прошлое, ты действительно запускаешь направленную в будущее волну перемен, однако эта волна очень быстро затухает. Или ты ничего не слышал о временно́м сопротивлении? А о Законе сохранения реальности?

Вот небольшая история, подтверждающая мое мнение на сей счет. Парень, который только-только стал новобранцем и не успел еще после воскресения вытереть под мышками, тут же решил воспользоваться возможностью путешествовать во времени – вернуться в прошлое и кое-что в нем подправить, чтобы сделать свою жизнь счастливее и, возможно – была у него такая надежда, – избежать смерти и не оказаться замешанным в свару между Змеями и Пауками. А это ни дать ни взять, как если бы рекрут из нищего горного селения, получив с оружейного склада жуть какую убойную пушку, вернулся в свою деревеньку отдавать должок по кровной мести.

В нормальной ситуации такого никогда бы не произошло. В нормальной ситуации парня просто переместили бы на несколько тысяч или миллионов лет от времени его вербовки, а может, добавили и несколько световых. Однако в тот момент наступил локальный кризис в Войне Перемен, многие рутинные операции перестали выполняться и об отдельном рекруте попросту забыли.

В нормальной ситуации он бы ни на секунду не остался в диспетчерской один, не успел бы даже взглядом ее обвести, а просто пулей пролетел бы через нее: прибыл, убыл, и привет. Но, как я уже говорил, случился кризис. Змеям остро не хватало рабочих рук, а несколько солдат к тому же проявили небрежность. Потом уже за этот недогляд два сержанта были разжалованы в рядовые, а один первый лейтенант не только потерял офицерский патент, но и был переведен в другую галактику и эру. Вот тогда-то новобранцу, о котором я вам рассказываю, и представилась возможность, к тому же не раз, порезвиться с запретными вещами и попытаться осуществить свои планы.

А кроме того, он знал все детали последнего отрезка своей жизни в реальном мире, своей смерти и последовавших за ней событий. И вот, поразмыслив над этим, он пришел к соблазнительному решению все переиначить. Такая его осведомленность не была результатом чьей-либо халатности. Предоставление подобного рода информации каждому кандидату – своего рода приманка, часть вербовочной работы, которую проводят Змеи. Они определяют скорое приближение чьей-либо смерти, после чего воскресшие отправляются в прошлое и вербуют человека за несколько минут или, самое бо́льшее, за несколько часов до его кончины. Они живописуют малоприятные подробности того, что ему предстоит, и спрашивают, не предпочтет ли он принести присягу и обрасти чешуей. Я еще ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь от такого предложения отказался. Потом они изымают человека из его прежней жизни, теперь уже в качестве дубля, и в этот момент, братишка, он навсегда становится Змеей.

Так что сцена его смерти, являвшая собой подлинный шедевр нездоровой иронии, запечатлелась у парня в мозгу почище того дня, когда он купил себе первую машину. Он жил в роскошном пентхаусе, принадлежавшем его сумасшедшему дядюшке (там была даже карликовая астрономическая обсерватория, давно не использовавшаяся), но остался без гроша и по уши залез в долги, и на следующий день было намечено его выселение. Парень нигде толком не работал, жил на подачки богатых родственников и жены, но к тому моменту уже достиг тех почтенных лет, когда его приверженность к образу жизни губки перестала вызывать сочувствие у окружающих. Его единственное достоинство, обаяние, от пере- и злоупотребления было мертвее, чем должен был стать он сам через несколько часов. Ненормальный дядюшка не желал больше иметь с ним никаких отношений. Жене этот светский мотылек был во многом обязан тем, что его крылышки повыцвели и пообтрепались; она ненавидела его много лет, орала на него с утра до ночи так, как это позволительно только в пентхаусе, и сама понемногу съезжала с катушек. У него была интрижка с женщиной, но та недавно дала ему от ворот поворот, и он знал, что жена ни за что не поверит в окончание этого романа, а если и поверит, то лишь станет орать еще с большим презрением.

Вечер выдался на редкость отвратительный – самый разгар августовской жары. «Гиганты» играли с бруклинцами. Были сняты с репертуара два долго шедших мюзикла. Снова поднялась в цене пшеница. В Калифорнии горели леса, а в Иране возникла угроза войны. К тому же ожидался метеоритный дождь, о чем предупреждал пришедший с утренней почтой астрономический бюллетень, – обычно дядя отправлял подобную макулатуру в камин, не открывая, но сегодня, за неимением более полезных или интересных занятий, решил просмотреть.

Раздался телефонный звонок – звонил адвокат. Оказалось, что свихнувшийся дядюшка скоропостижно скончался, ни единым словом не упомянув в завещании Фонд изучения астероидов. Его огромное состояние – все до единого цента – доставалось негодному племяннику.

Наш герой повесил трубку, отговаривая сердце от легкомысленного намерения вырваться из груди и, пробив потолок, улететь куда подальше. В этот момент из спальни с визгом выбежала жена. Она получила от той, другой, исполненное жеманностей покаяние и теперь, держа в руке револьвер, сообщила, что намерена прикончить изменщика.

Предгрозовая атмосфера служила неплохим фоном для трагикомедии. Выходящие на крышу балконные двери за спиной героя были распахнуты, но воздух на улице был тяжел как смерть. Супруги не заметили пары метеоритов, оставивших в ночном небе слабый след.

Полагая, что это наверняка смирит ее гнев, он сообщил о наследстве. Но она, проорав, что он эти деньги потратит на новых баб (предсказание, не лишенное оснований), нажала на спуск.

Теоретически опасность была мизерной. Жена находилась в дальнем углу огромной гостиной, и рука у нее не просто тряслась, а размахивала никелированным револьвером, как веером.

Пуля угодила точно между глаз. Он рухнул на пол, будучи мертвее тех надежд, что питал до звонка адвоката. Он видел, как все случилось, потому что воскресители для вящей убедительности переместили его невидимый дубль вперед во времени, – это тоже стандартная Змеиная процедура, не вызывающая никаких временны́х осложнений, потому что дубли не воздействуют на реальность, если только не захотят.

Они ненадолго задержались. Жена несколько секунд смотрела на труп, потом вернулась в спальню, перекрасилась в блондинку, вылив на седеющие волосы пару флаконов неразбавленной перекиси, облачилась в выцветшее вечернее платье из золотистой парчи, густо намазалась косметикой, перешла в гостиную, сыграла на рояле «В загородном парке» и пустила себе пулю в лоб.

Вот над этой сценкой с двумя затемнениями ему и нужно было поразмышлять рядом с пустой диспетчерской, оставленной без присмотра ее катастрофически недоукомплектованным персоналом, поскольку все Змеи из этого сектора были переброшены на два миллиона лет назад для улаживания локального кризиса, эпицентром которого была планета Альфа-4 Центавра.

Конечно же, парень быстро сообразил, что если он вернется в прошлое и исхитрится сделать так, чтобы из двух затемнений состоялось только второе, то сможет неплохо устроиться в реальной жизни и потратить наследство на исполнение пророчества жены и прочие приятности. Тогда он еще почти ничего не знал о дублях и решил, что если не умрет в реальном мире, то сумеет без труда возобновить свое существование, может, это вообще произойдет само по себе.

И вот эта Змея – подходящее для него имечко, а? – скрестила на удачу пальцы и проскользнула в диспетчерскую. Работа диспетчера настолько проста, что любой ребенок в состоянии освоить ее за пять минут – достаточно пару раз взглянуть на пульт управления. Парень возвратился в свое прошлое за пару часов до трагедии, позаботившись о том, чтобы обойти ту точку, когда он был изъят воскресителями из своей жизни. В ящике туалетного столика он нашел револьвер, разрядил его и проверил, нет ли еще где патронов, а потом перенесся на пару часов вперед, как раз вовремя, чтобы увидеть собственный уход в мир иной с дыркой между глаз.

Придя немного в себя после разочарования, он понял, что узнал о дублях одну важную вещь, о которой должен был бы уже давно догадаться, если бы у него мозги не заклинило. Пули, которые он вынул, по существу, те же дубли. Они исчезли из реального мира лишь на тот пространственно-временной отрезок, когда он их вытаскивал, но продолжали существовать во всей своей вещественности до и после его манипуляций. А потому в тот момент, когда жена схватила револьвер, он снова оказался заряженным.

Тогда наш герой перенастроил приборы так, чтобы оказаться в комнате за считаные минуты до трагедии. Теперь он изъял и револьвер, и пули и остался, чтобы не допустить их возвращения на свое место. Парень исходил из правильного предположения, что если покинет данный пространственно-временной сектор, то револьвер снова окажется в ящике туалетного столика, а он категорически не хотел, чтобы жена заполучила какой бы то ни было револьвер, пусть даже и с прерванной линией жизни. Он собирался избежать собственной смерти и вложить револьвер в руку жены.

Два обстоятельства успокоили его, хотя он с уверенностью ожидал первого, а на второе лишь надеялся. Жена не обнаружила его присутствия и, запустив правую руку в ящик, вынула ее оттуда так, будто в ней был револьвер. Если бы он изучал философию, то увидел бы в этом подтверждение теории Лейбница о предустановленной гармонии, согласно которой ни атомы, ни человеческие существа не влияют друг на друга, а лишь выглядят так, будто это влияние имело место.

Впрочем, времени для теоретизирования у него не было. С револьвером в руке он продефилировал в гостиную, чтобы занять место в ложе подле себя самого и насладиться спектаклем. Он-реальный, как и жена, не заметили присутствия дубля.

Жена появилась в гостиной и без изменений отыграла свою роль. Он-реальный съежился от страха так, словно в руке у жены действительно был револьвер, и нечленораздельно залепетал о наследстве, но жена лишь презрительно усмехнулась и выстрелила из несуществующего оружия.

Вопреки опасениям дубля никакого выстрела на этот раз, конечно же, не последовало и не появилось пулевое отверстие между глаз. Он-реальный попросту стоял в полнейшей растерянности, а жена, посмотрев на якобы лежащий у ее ног труп, направилась к себе в спальню.

Результаты эксперимента ему чрезвычайно понравились, поскольку на этот раз действительно удалось изменить прошлое. Он-реальный неторопливо, с тем же изумленным выражением на лице скользнул по дублю невидящим взглядом и медленно двинулся в его сторону. Дубль обрадовался, решив, что сейчас они сольются в одного человека с единой линией жизни и он, пока жена будет сводить счеты с жизнью, сможет куда-нибудь перенестись и обеспечить себе на всякий случай алиби.

Однако далее события развивались не совсем так, как он предполагал. Изумленное выражение на лице его-реального вдруг сменилось отчаянием, он подошел совсем близко… и вдруг выхватил у дубля из руки пистолет и молниеносно нажал на спуск. После чего рухнул на пол с дыркой во лбу, точно так же, как и прежде.

Только теперь наш герой начал кое-что понимать в законе сохранения реальности, и его пробрала жуть. Четырехмерная пространственно-временная Вселенная не любит изменяться, как не любит терять или приобретать энергию или материю. Если же другого выхода нет, она перестраивает себя ровно настолько, насколько это достаточно для изменения. Закон сохранения реальности – это еще и своего рода закон наименьшего действия. И не имеет значения, насколько маловероятны вовлеченные в процесс коррекции события, если только они возможны в принципе и могут быть использованы для латания дыр в утвержденной схеме. Частью утвержденной схемы в данный момент являлась его смерть. Если бы он остался жить, а не умер, то в течение многих лет, а то и веков пришлось бы производить бесчисленное количество других компенсаторных изменений, чтобы восстановить прежнюю схему, исправить нарушенные линии жизни, и Вселенная в конце концов продолжила бы крутиться так, как если бы жена застрелила его точно по графику.

В данной же ситуации схема практически не была нарушена. Правда, теперь у него на лбу появился пороховой ожог, однако, поскольку не было свидетелей выстрела, присутствие или отсутствие следов пороха не имело никакого значения. Револьвер находился не в руке жены, а на полу, однако наш герой был уверен, что к тому моменту, когда придет время застрелиться и ей, она уже выйдет из транса предустановленной гармонии и найдет револьвер.

Так он узнал кое-что о сохранении объективной реальности. А еще немного нового о самом себе, особенно благодаря последнему взгляду и поступку его-реального. Что-то подсказывало ему: ведя в течение многих лет порочный образ жизни, он пытался уничтожить себя, а потому полученное им наследство или какая-нибудь случайная удача не могли его спасти, и, если бы его не застрелила жена, он неизбежно застрелился бы сам. Что-то также говорило ему: выхватывая у него револьвер, он-реальный вел себя не просто как агент самокорректирующейся Вселенной, а действовал и от своего имени – Вселенная, как известно, функционирует, привлекая людей к сотрудничеству.

Однако он не задумался над этими откровениями, поскольку пришел к выводу, что во второй раз его попытка могла бы увенчаться успехом. Если бы он убрал подальше револьвер от себя-реального, воссоединение непременно состоялось бы и дальше все пошло бы по его сценарию.

Он смутно осознавал, что Вселенная, как огромный дремлющий зверь, знает о его попытках и старается помешать. Но эта догадка лишь породила желание переиграть Вселенную, и, конечно, он далеко не первый поддался такому соблазну.

До какого-то момента выбранная им тактика срабатывала. Он вызвал прошлое в третий раз, и сначала все шло по сценарию второй попытки. Он-реальный с несчастным видом потащился к дублю в поисках оружия, но дубль успел надежно спрятать револьвер и был полон решимости не отдавать. Его обнадежило, что он-реальный не пробовал бороться со своим дублем. Отчаяние в глазах сменилось полной безысходностью, он-реальный поплелся к балконным дверям и остановился в проеме, вглядываясь в душную ночь. Дубль сделал вывод, что он-реальный попросту свыкается с мыслью о том, что не умрет.

Воздух был совершенно неподвижен. Пара метеоритов пронеслась по небу. А затем из нарастающего шума ночного города выделился протяжный свист.

Он-реальный вздрогнул, как будто его вдруг продрал озноб. Затем повернулся и рухнул на пол. Между глаз зияла черная дыра.

Именно тогда человек, о котором я вам рассказываю, решил, что больше не будет пытаться изменить прошлое, по крайней мере собственное. А еще он проникся уважением к Змеиному командованию, способному, хоть и не без труда, это самое прошлое все-таки менять. Рекрут поспешил вернуться в диспетчерскую, где сонная и слегка обалдевшая от его появления Змея устроила ему жуткий разнос и отправила в казарму. Разнос не очень расстроил нашего героя, уже успевшего стать убежденным фаталистом. Понимаете, человек должен принимать мир таким, какой он есть. Вот и вам не стоит удивляться тому, что я исчезну через секунду-другую, – я ведь тоже Змея, не забывайте.

Если бы статистику понадобился пример крайне маловероятного события, то вряд ли он бы нашел что-то более наглядное, чем возможность попадания метеорита в человека. Если же к этому добавить еще и условие, что метеорит должен угодить между глаз и проделать дыру, как от пули тридцать второго калибра, то вероятность такого события становится астрономически ничтожной. Так стоит ли пытаться перехитрить Вселенную, для которой просверлить человеку голову подобным образом гораздо проще, нежели перенести дату его смерти?

Да, я видел девушек-призраков, сексуальных девушек. Вообще-то, я никогда в жизни не видел других призраков, кроме сексуальных девушек, зато этих видел уйму. Но видел я их только однажды – само собой, в темноте, – благодаря известному (должен уточнить, печально известному) психологу. Это был своеобразный опыт (мягко говоря), позволивший мне прикоснуться к таинственной области психофизиологии, но ни при каких обстоятельствах не пожелал бы я этот опыт повторить.

Считается, что призраки должны пугать. Ну а разве секс не пугает? Еще как пугает – новичков, как мужчин, так и женщин; и не позволяйте никому из последних вас обмануть. Начнем с того, что секс открывает дверцу в бессознательное, а оно отнюдь не полянка для пикника. Секс – это сила и обряд; базовые, первобытные инстинкты; и поверьте, таящийся в каждом из нас пещерный мужчина или пещерная женщина – нечто большее, чем тема для шуток и карикатур. Секс стоял за ведьмовской религией, шабаши были сексуальными оргиями. Ведьма – сексуальная сущность. Как и призрак.

По большому счету что такое призрак по всем традиционным понятиям, если не оболочка человеческого существа, ожившая кожа? А кожа – это же сплошной секс: маска, граница, прикосновение плоти.

Я услышал эту сентенцию о коже от известного (печально известного) психолога, доктора Эмиля Слайкера, в первый (который оказался и последним) вечер нашего знакомства, состоявшегося в клубе «Банковский чек», хотя в тот момент ученый не говорил о призраках. Основательно под хмельком, он снова и снова выводил на столе свою подпись, макая палец в лужицу под бокалом с тройным мартини.

Глядя на меня с ухмылкой, он сказал:

– Послушайте, как бишь вас… ах да, Карр Маккей, он же мистер Жюстина… Так вот, Карр, в этом здании у меня офис, а в офисе стол, и он битком набит девчонками, и они требуют внимания. Давайте-ка навестим их.

Мое безнадежно наивное воображение тотчас изобразило яркую картинку: ящики стола, заполненные феминами ростом пять-шесть дюймов. Они не одеты – мое воображение никогда не одевает девушек, разве что для особых целей после долгого размышления, – но выглядят так, словно их создали по рисункам Генриха Клея или Малона Блейна. В буквальном смысле карманные Венерочки, веселые и нахальные. Они готовят общий побег – вооружились парой пилок для ногтей, уже пропилили несколько отверстий в ящиках и теперь могут разгуливать по столу. Одна группа мастерит паяльную лампу из пульверизатора и жидкости для зажигалки. Другая пытается провернуть ключ изнутри, используя вместо пассатижей пинцеты. Они срывают и портят буковки – для них буквищи, – которые гласят:

Мой разум, который глядит свысока на воображение и не желает идти у него на поводу, изучал доктора Слайкера, а кроме того, принимал меры, чтобы я вел себя как восторженный почитатель, потенциальный ученик дьявола. Этот прием, которому способствовал алкоголь, похоже, возымел действие: расслабил доктора, привел в нужное мне настроение хвастливой снисходительности. Слайкеру было лет пятьдесят: лысеющий блондин, пухлый, бледнокожий, с морщинами возле глаз и носа, с вечно слюнявым ртом. Поверх всего этого он носил маску для фотографов, не позволявшую усомниться, что ее владелец пребывает на вершине славы. Глаза слабые, о чем свидетельствуют темные очки, но постоянно ищущие кого-нибудь, чтобы раздеть или запугать. И если уж о таких вещах зашла речь, то со слухом у него тоже были проблемы – он не услышал, как подошел бармен, и чуть вздрогнул, когда белая тряпка протянулась к упомянутой лужице. Эмиль Слайкер, «доктор» благодаря нескольким европейским университетам, обладатель прочной, как вороненая сталь, душевной скорлупы, кинокритик, эксперт, высосавший до последней капли весь престиж из поганого слова «психолог», исследователь-ясновидец, якобы на несколько корпусов опередивший Вильгельма Райха с его оргонической энергией и Джозефа Райна с его экстрасенсорной перцепцией, психологический консультант для восходящих старлеток и просто богатеньких дамочек, а также чрезвычайно квалифицированный пропагандист винегрета из психоанализа, мистицизма и магии, столь модного в нашу эпоху. А еще, по моим сведениям, чрезвычайно успешный шантажист. Подонок, которого нельзя недооценивать.

Моя истинная цель знакомства со Слайкером, о которой, как я надеялся, он пока даже не подозревал, состояла в том, чтобы предложить ему сумму, достаточную для потопления небольшого роскошного лайнера, в обмен на пачку документов, которыми он шантажировал Эвелин Кордью, нынешнюю верховную богиню в пантеоне актрис эротического жанра. Я работал на другую кинозвезду, на Джеффа Грейна, бывшего мужа Эвелин, впрочем не настолько бывшего, чтобы в нем не проснулся инстинкт защиты самки. По словам Джеффа, лобовой атакой Слайкера не взять, он подозрителен почти до паранойи, а потому моя задача – подружиться с ним. Подружиться с параноиком!

И вот, преследуя владельца сего сомнительного и опасного звания, я появился в «Банковском чеке», где принял предложение мэтра с почтительным кивком, и осторожно переспросил:

– Девчонки требуют внимания?

На его лице появилась сутенерская, сводническая улыбочка, и он ответил:

– Конечно, женщины требуют внимания, в какой бы форме они ни существовали. Женщины – как жемчужины в склепе: теряют блеск без регулярных контактов с теплой человеческой плотью. Допивайте.

Сам он проглотил лишь половину оставшегося мартини (лужу уже высушили, черная поверхность стойки снова блестела), и мы двинулись, даже не попрепиравшись из-за общего счета. Я-то ожидал, что Слайкер предложит заплатить за него, но, видно, я слишком недолго пробыл в его приверженцах, чтобы удостоиться такой чести.

Вообще-то, удачно вышло, что я перехватил Эмиля Слайкера в «Банковском чеке». «Банковский чек» среди клубов то же самое, что самый крутой бар среди крутых баров. Высший уровень обслуживания: роскошь, приватность, безопасность. Особенно безопасность. Я слышал, что «Банковский чек» даже своих трезвых клиентов доставляет вечером домой с проститутками или без оных, но я этому не верил, пока добротно одетый и наверняка столь же добротно вооруженный громила не поднялся вместе с нами на лифте в тихом, как гробница, офисном здании. Он удалился, только когда мы оказались перед дверью доктора Слайкера. Конечно, кого попало в «Банковский чек» не пустят, но Джефф снабдил меня «пропуском» – иллюстрированным изданием «Жюстины» маркиза де Сада с комментариями на полях всемирно известного психоаналитика, недавно покинувшего сей бренный мир. Я отправил книгу Слайкеру, приложив записку с цветистыми выражениями восхищения его работой в области психофизиологии секса.

Дверь в кабинет Слайкера достойна упоминания. Никакого стекла, только темное дерево – тиковое или железное, – а на нем выжжено: «ЭМИЛЬ СЛАЙКЕР, ПСИХОФИЗИОЛОГ, КОНСУЛЬТАНТ». Вместо секретного замка большая замочная скважина с забавной серебряной шторкой, отодвигаемой в сторону ключом. Слайкер с пренебрежительной улыбкой показал мне ключ: сложнейшая конфигурация блестящих зубцов, на черенке изображены царица Пасифая и бык. Этот джентльмен явно не жалел денег на стиль.

Раздались три звука: тихий скрежет проворачивающегося ключа, потом звучный щелчок ригелей, потом скрип петель.

Когда дверь открылась, я увидел, что ее толщина четыре дюйма. С уймой ригелей, послушных одному ключу, она бы вполне сгодилась для сейфа или склепа. Перед тем как она закрылась, произошло нечто весьма необычное: снаружи ее торец захлестнула тончайшая пленка, причем так идеально облекла ригели, что я предположил действие электростатического притяжения. Едва накрыв серебристые поверхности ригелей, она стала незаметной; если не всматриваться, не обнаружишь. Она никак не воспрепятствовала закрытию дверей и вхождению ригелей на свои места.

Доктор почувствовал мой интерес к двери, а может, считал, что не возникнуть он не мог. Глядя в темноте через плечо, Слайкер объяснил:

– Моя линия Зигфрида. Не один самонадеянный вор, не один вдохновенный убийца пытался высадить эту дверь или справиться с замком. Никому не повезло. Во всем мире не найдется взломщика, который смог бы пройти через эту дверь без взрывчатки, да и ту нужно знать, куда положить. Уютное гнездышко.

Я мысленно не согласился с последним утверждением. Пожалуй, я бы предпочел не отгораживаться наглухо от безмолвных коридоров, пусть в них и нет никого, кроме призраков несчастных стенографисток и неврастеничек-секретарш, созданных моим воображением по пути наверх.

– Эта пленка – деталь охранной системы? – спросил я.

Доктор не ответил. Он стоял спиной ко мне. Я вспомнил, что в клубе он показался мне глуховатым. Но у меня не было возможности повторить вопрос, потому что в этот миг зажегся свет, хотя вблизи Слайкера не наблюдалось ни одного выключателя (освещение среагировало на наши голоса, пояснил доктор), и моим вниманием завладел кабинет.

Естественно, прежде всего я устремился к столу, хотя при этом чувствовал себя глупо. Стол был большой, массивный, с мягким темным лоском не то идеально отполированного дерева, не то металла. Ящики были глубокими, но не такими, как рисовало мое воображение, и располагались в три яруса справа от ниши для ног, где могли поместиться две девушки в натуральную величину, если бы скрючились, как оператор в шахматном аппарате Мельцеля. Мое воображение, которое ничему не хочет учиться, прислушивалось, не раздастся ли топоток крохотных босых ножек и лязг миниатюрных инструментов. Но даже мышиного шороха не прозвучало, а уж он-то наверняка был бы полезен для моих нервов.

Кабинет имел форму буквы L с дверью в конце короткой черты. Стены по большей части были уставлены книгами, но хватило места и нескольким графическим рисункам – воображение не обмануло меня насчет Генриха Клея, хоть я и не узнавал сделанные чернилами оригиналы. Было здесь и несколько работ Фюсли, репродукции которых никто не видел в книгах, что продаются в магазинах.

Стол стоял в углу L, а рядом вдоль книжных полок расположилась дорогая звукозаписывающая аппаратура. В другой черте буквы я увидел лишь большое сюрреалистическое кресло, обращенное к письменному столу, но отделенное от него вторым столом, широким, низким и пустым. Кресло мне сразу не понравилось, хотя выглядело оно очень удобным.

Подойдя к столу, Слайкер оперся на него ладонью и повернулся ко мне. А у меня возникло впечатление, что кресло изменило форму, пока я шел по кабинету, – сначала оно больше походило на кушетку, а теперь спинка поднялась почти вертикально.

Большой палец левой руки доктора указывал, что я должен сесть в это кресло, а другого я здесь не видел, если не считать мягкого сиденья, на котором в следующий миг устроился Слайкер. Такими пользуются стенографистки: низкая спинка в форме боксерской перчатки упирается в нижнюю часть спины, как ладонь опытного массажиста.

В другой черте буквы L, кроме кресла, были еще книги, тяжелые оконные жалюзи, две узкие двери – вероятно, в чулан и туалет – и нечто вроде немного уменьшенной телефонной будки без окон. Я предположил, что это изобретенный Райхом оргонный аккумулятор: туда помещается пациент, которому нужно восстановить либидо.

Чтобы не поддаться страху перед креслом, я поспешил в него усесться. Оно и впрямь оказалось чрезвычайно удобным, словно успело мгновенно подстроиться под меня. Спинка была узкая в основании, кверху расширялась и изгибалась, козырьком окружая мою голову и плечи. Изменилось и сиденье – оно расширилось спереди, там, где были широко расставленные короткие ножки. Громоздкие подлокотники крепились только к спинке; они чуть изгибались внутрь, наводя на мысль об объятии. Кожа – или незнакомый мне пластик – была упруга и прохладна, как юная плоть, а текстура на ощупь напоминала рогожку.

– Историческое кресло, – сообщил доктор. – Сконструировано и изготовлено для меня фон Гельмгольцем из Баухауса. В нем сидели все мои лучшие медиумы, пребывая в так называемом трансе. Это кресло позволило мне убедиться в реальном существовании эктоплазмы. Да будет вам известно, она вырабатывается слизистой оболочкой, а иногда и всем эпидермисом, и отдаленно напоминает плаценту и фактически стоит за живучими легендами о том, что у людей по-змеиному меняется кожа, точнее, ее внешний тончайший слой, который шарлатаны-спириты вечно пытаются сфальсифицировать с помощью флуоресцирующей марли и отретушированных негативов. Оргон, первичная сексуальная энергия? Райх говорит о ней вполне убедительно, и все же… Но эктоплазма? – да! Когда Ангна, сидя на вашем месте, впала в транс, я всю ее осыпал специальным порошком. Он собрался в потеки и расплывчатые пятна, и это позволило разобраться с движением и происхождением эктоплазмы… главным образом в области гениталий. Результаты эксперимента были убедительны, они дали толчок дальнейшим исследованиям, очень интересным и довольно революционным. Ни одно из них мною не обнародовано. Мои коллеги по профессии в бешенстве, у них аж пена с брыльев летит, и всякий раз, когда я соединяю ясновидение с психоанализом, они, похоже, забывают, что Фрейд начинал с гипноза и какое-то время увлекался кокаином. Да, воистину это кресло историческое.

Я опустил взгляд и решил было, что исчез, поскольку не увидел собственных ног. Потом догадался: обивка изменила цвет на темно-серый, абсолютно в тон моему костюму. Лишь концы подлокотников приобрели бледную желтизну, на фоне которой терялись мои кисти.

– Надо было предупредить вас, что обивка кресла – недавно изобретенный пластик-хамелеон, – ухмыльнулся Слайкер. – Он меняет цвет, приспосабливаясь к сидящему. Эту ткань год назад я получил от французского химика-любителя Анри Артуа. Так что у кресла было много цветов. Абсолютно черный, когда миссис Фейрли – помните это дело? – облачилась в траур и пришла сообщить мне, что застрелила своего мужа, главаря банды. Очаровательный цвет флоридского загара во время более поздних экспериментов с Ангной… Такой прием помогает моим пациентам забыться, когда я их тестирую методом свободных ассоциаций, и некоторых это даже веселит.

Я был не из таких, но изобразил улыбку, надеясь, что она не слишком кислая. И напомнил себе, что нужно заниматься делом – делом Эвелин Кордью и Джеффа Грейна. Я должен забыть про кресло и другие отвлекающие вещи и сосредоточиться на докторе Эмиле Слайкере, но, конечно же, воспринимать не все, что он говорит, а лишь самое важное. Такие, как он, способны витийствовать два часа без остановки, и стоит тебе лишь словечко вставить, как последуют обиженное «извините, но я вам возражу» и новая двухчасовая речь.

Может быть, свою роль играло выпитое, хотя я в этом сомневаюсь. Когда мы покинули «Банковский чек», Слайкер начал рассказывать мне истории трех своих клиенток – жены хирурга, стареющей кинозвезды, боящейся ухода в нети, и забеременевшей студентки колледжа, – и присутствие охранника не помешало ему смаковать грязные подробности.

Теперь, сидя за своим столом и играя с ручкой картотечного ящика, словно решая, открыть его или нет, он поведал о том, как жена хирурга явилась однажды рано утром в операционную, чтобы сообщить о своих изменах, звезда заколола своего актерского агента ножницами костюмерши, а студентка влюбилась во врача, который делал ей аборт. Слайкер использовал трюк, которым пользуются записные краснобаи: разом хватался за полдюжины тем и жонглировал ими, ни одну не доводя до конца.

Слайкер выдвинул ящик, взял из него несколько папок, прижал к животу и посмотрел на меня так, словно спрашивал у себя: «Сто́ит или нет?»

После максимально долгой паузы, призванной до крайности усилить мое волнение, он решил, что сто́ит. Так я начал внимать истории о девушках доктора Эмиля Слайкера. Не о первых трех феминах, разумеется, – эти сюжеты решено было заморозить в кульминации, пока не придет черед соответствующих папок, – а других.

Мой рассказ не был бы правдив, если бы я не признался, что меня провели на мякине. Сам не знаю, чего я ждал, но папки, извлеченные из стола, содержали лишь обычные детские проблемы: фиксацию на отце, соперничество между сиблингами, обмен кроватями, Sturm und Drang[25] дальнейшего взросления. Казалось, в этих папках нет ничего, кроме обычных психиатрических анамнезов вкупе с физическими показателями и деталями внешности, нетипично подробных сведений о финансовых возможностях клиентов, бессистемных заметок о вероятных телепатических и других экстрасенсорных способностях и, наверное, пары-тройки откровенных снимков, судя по тому, как Слайкер иногда умолкал и вглядывался в папку, а потом косился на меня, приподняв бровь, и улыбался.

И все же через некоторое время я «поплыл». Да и как не поплыть в этом потоке – нет, в половодье, в селе женщин, молодых и не очень, которые по-прежнему мнят себя девицами и носят девичий макияж, даже если в лице не осталось ничего естественно-девичьего. Все они стекались в кабинет доктора Слайкера с деньгами, украденными у родителей, или выпрошенными у женатого любовника, или полученными при подписании шестилетнего контракта с полугодовой пролонгацией, или утаенными от дружков из Театрального синдиката, или взысканными в качестве алиментов, или откладывавшимися на черный день дважды в месяц с жалованья, или в то утро брошенными мужем в лицо, словно горсть конфетти, или – хотите верьте, хотите нет – выплаченными авансом за недописанный роман. Да, было нечто весьма захватывающее в потоке розовой женственности с серебристо-зеленой долларовой рябью, непрерывно бегущем к этому зданию, чтобы растечься по его коридорам, как по бетонным каналам, и вновь слиться в кабинете доктора Слайкера. Но эта река не крутила гидротурбины электростанций, ее воды питали единственную динамо-машину мощностью в одну человеческую силу и с безумной пеной неслись дальше, или растекались хилыми струйками, или месяцами стояли бездвижно – черная болотная гладь, поблескивающая таинственными огнями.

Слайкер вдруг хохотнул и прервал рассказ.

– Такое лучше слушать под музыку, как вы считаете? – спросил он. – Кажется, у меня есть сюита из «Щелкунчика». – Он прикоснулся к одной из неприметных кнопок на столе.

И ни шороха диска под иглой, ни слабейшего шелеста пленки, лишь они, эти волнующие, сочные, чувственные и в то же время мрачные трели. Но это были вовсе не аккорды, начинавшие какую-то из частей известного мне «Щелкунчика» и в то же время, черт возьми, звучавшие так, словно никакому иному произведению принадлежать не могли. И вдруг они прекратились, словно оборвалась лента, и я посмотрел на Слайкера. Он был бледен; одна его рука отпрянула от пульта, а другая стиснула папки, словно они каким-то образом могли убежать от него; и обе руки дрожали. А я почувствовал дрожь, ползущую по моей собственной шее.

– Извините, Карр, – медленно проговорил он, тяжело дыша. – Высоковольтная музыка очень опасна для психики; я ею пользуюсь только в особых целях. Это, кстати, часть «Щелкунчика» – «Павана девушек-призраков», которую Чайковский полностью изъял из балета по настоянию мадам Сесострис, санкт-петербургской ясновидящей. Музыка была записана на пленку для меня… Нет, я недостаточно хорошо вас знаю, чтобы раскрывать имя этого человека. Давайте перейдем от пленки к диску и послушаем известные части сюиты в исполнении того же музыканта.

Не знаю, каким образом запись или обстоятельства ее создания повлияли на эту музыку, но я никогда не слышал «Арабский танец», или «Вальс цветов», или «Танец флейт» в таком чувственном и изысканно-грозном исполнении. Эти металлически звонкие, тонко глазурованные пассажи зубрятся и отрабатываются до тошноты каждым новым поколением балерин, но под внешним лоском таятся буйные фантазии закоренелого эротомана. Вот как выразился Слайкер, будто прочтя мои мысли:

– Чайковский выставлял напоказ каждый инструмент – флейту, хрипловатый деревянный кларнет, серебряные оркестровые колокольчики, бурлящее золото арфы… Он словно облачал прекрасных женщин в меха, перья и драгоценности с единственной целью – разбудить похоть и зависть в других мужчинах.

И мы, конечно же, слушали музыку как фон к обрывочным, поверхностным, петляющим воспоминаниям доктора Слайкера. Поток девушек не прекращался. Они являлись мне в стильных костюмах и цветастых платьях, в свободных блузках и коротких лосинах, со своими невероятными любовными приключениями, и с объектами непостижимой ненависти, и с непомерными амбициями, и с мужчинами, дававшими им деньги, и с мужчинами, дарившими им любовь, и с мужчинами, отбиравшими у них и то и другое, и с парализующими банальными страхами под изощренно-стильным или простецки-наивным фасадом, и с чарующей и бесящей манерностью, и с магией глаз, губ и волос, и с изгибом запястья или углом наклона груди – со всем тем, что делает каждую из них средоточием сексуальности.

Слайкер, надо отдать ему должное, умел «оживлять» своих «девчонок». Как будто у него, чтобы встряхивать память, было кое-что получше, чем эти папки с историями болезней, записками и даже фотографиями. Как будто он поместил сущность каждой клиентки, как духи, в пузырек и теперь одну за другой отвинчивал пробки, давая мне ощутить ароматы.

Постепенно я уверовал, что и впрямь в папках есть нечто поважней, чем записи и фотоснимки, хотя откровения Слайкера, как и тот недавний пассаж о столе, поначалу раздражали меня. В самом деле, почему меня должна интриговать коллекция вещей, напоминающих психиатру о его пациентах? Да будь это хоть любовные сувениры: кружевные платочки, прозрачные шарфики, засохшие цветки, ленты и банты, чулки плотностью двадцать ден, длинные локоны, яркие заколки и расчески, клочки тканей, возможно оторванные от платьев, лоскуты шелка, нежного, как пух одуванчика, – мне-то какая разница? Пусть Слайкер сам млеет над своим хламом. Может, это дает ему ощущение силы, а может, имеет какое-то отношение к шантажу.

Но разница для меня все же была. Как и музыка, как и маленькие пугающие зачины, на которые он был так щедр после «Паваны девушек-призраков», эти вещи делали все очень реальным, словно в каком-то совсем уж неординарном смысле он и в самом деле владел полным столом девушек. Теперь, когда он открывал или закрывал иную папку, взлетала пудра – крошечное бледное облачко, как будто кто-то встряхнул пудреницу. А кусочки шелка выглядели больше, чем были на самом деле, и походили на цветные платки фокусника, только преобладал телесный цвет. Передо мной уже мелькало нечто похожее на рентгеновские и диапозитивные снимки, быть может в натуральную величину, но сложенное хитрым образом, и какие-то мягкие светлые вещицы – уж не сверхтонкие ли резиновые маски, которые, по слухам, носят стареющие актрисы? А еще были всевозможные мелкие вспышки и мельтешение даже не знаю чего. Уверен лишь в том, что присутствовала аура женственности, и мне вспомнились слова доктора о флуоресцирующей марле, и казалось, от очередной папки веет духами – и это всегда был новый запах.

Выдвинуты были уже два ящика, и я попытался прочесть слово, выжженное на фасадах. Определенно похоже на «Настоящее», а на двух закрытых ящиках, кажется, «Прошлое» и «Будущее». Я мог лишь гадать, что за тайны скрываются за этими названиями, но вместе с затянувшимся сумбурным монологом Слайкера они создавали ощущение, будто я плыву по реке девушек, собранных из всех времен и мест. Иллюзия, что в каждой папке находится девушка, стала настолько сильной, что захотелось сказать: «Ну же, Эмиль, выпускайте ваших пленниц, дайте на них посмотреть».

Должно быть, он точно знал, какие чувства будит во мне, потому что остановился посреди саги о старлетке, вышедшей замуж за чернокожего баскетболиста, посмотрел на меня чуть расширенными глазами и сказал:

– Ладно, Карр, хватит нам валять дурака. В «Банковском чеке» я вам сказал, что у меня полон стол девчонок, и это была не шутка, хотя открой я правду нашим мозгоправам или венским пустомелям, и они потребуют моего освидетельствования, только сначала обделаются от страха. Я уже говорил об эктоплазме и о том, что ее существование доказано. Эту субстанцию выделяло большинство женщин, простимулированных должным образом и введенных в глубокий транс. Но речь не о слабо флуоресцирующем тумане в темной комнате, где происходит спиритический сеанс. Эктоплазма принимает форму кокона или полусдувшегося шарика. Сверху закрыто, снизу открыто. Вес меньше, чем у шелкового чулка. При всем этом она повторяет поверхность тела до мельчайших черт, до последнего волоска, следуя матрице, что содержится в генетическом материале клетки. Самая настоящая кожа – сброшенная, но при этом чуточку живая; образно выражаясь, это манекен, сотканный из осенней паутины. Эктоплазма сомнется от вашего выдоха, ее унесет слабейший ветерок, но бывают обстоятельства, когда она становится до жути прочной и устойчивой. В сущности, это и есть призрак. Она невидима и почти неощутима днем, зато ночью, если ваше зрение настроено должным образом, ее можно разглядеть. Несмотря на свою зыбкость, она почти неразрушима и потенциально бессмертна; уничтожить ее можно только огнем. Генерируется ли эктоплазма во сне или под гипнозом, в спонтанном или искусственно наведенном трансе, она остается связанной с источником тонкой жилкой, которую я называю пуповиной, а в момент прекращения транса возвращается к источнику и поглощается им. Но бывают случаи, когда она отделяется и остается поблизости в виде оболочки, живая и изредка светящаяся, что дает вполне реальные основания для историй о потусторонних гостях – историй, которыми богаты все эпохи и страны. Даже я называю такие оболочки призраками. Причиной отделения призрака от хозяина обычно является сильное эмоциональное потрясение. Но отделение может быть и искусственным. Такой призрак будет весьма покладист, если знать, как с ним обращаться. Его можно сжать в невероятно малый объем и поместить в конверт, хотя при свете дня вы в этом конверте ничего не увидите. Я сказал «искусственное отделение». Именно искусственным отделением, Карр, я и занимаюсь в этом самом кабинете. Показать вам, с помощью чего я это делаю? – Он схватил нечто длинное, блестящее, похожее на кинжал, стиснул в пухлой ладони, направив острием к потолку. – Серебряные ножницы, Карр. Серебряные – по той же причине, по которой вы возьмете серебряную пулю, чтобы убить оборотня. Услышь это глупенькие мозговеды, какой бы они подняли крик! Но отчего они будут скандалить, Карр, – оттого, что оскорблена честь науки, или от профессиональной зависти, или просто от страха? Точно так же они будут возмущаться – и точно так же непонятно почему, – если я сообщу им, что в каждой четвертой или пятой папке у меня хранится девушка-призрак, а то и не одна.

Если Слайкер хотел меня напугать, то достиг цели. Эти его разглагольствования о призраках и спиритизме, со знанием терминологии, которой позавидовал бы любой спирит; эта явно твердая и тщательно обоснованная вера в несуществующее; эта идеальная символизация поистине безумного желания властвовать над женщинами – хранить их в конвертах, подумать только! А когда он выпучил глаза и принялся размахивать ножницами длиною в фут… Джефф Грейн предупреждал меня, что Слайкер псих – гениальный, но совершенно неизлечимый и чрезвычайно опасный, а я не поверил; мне и в голову не пришло, что я буду сидеть, парализованный ужасом, на троне медиумов, запертый в одной комнате с безумцем. Мне стоило огромных усилий сохранять маску приверженца, глядеть с восторгом и удивлением на мэтра.

Видимо, мне все еще удавалось обманывать Слайкера, хоть он и разглядывал меня со странной хитринкой в глазах. Как бы то ни было, доктор продолжил:

– Что ж, Карр, я покажу вам девушек, по крайней мере одну. Правда, для этого придется выключить все лампы – я ведь неспроста держу окна так плотно зашторенными – и дождаться, когда приспособится зрение. Вот только с кем бы вас познакомить? У нас большой выбор. Поскольку это будет ваш первый и, возможно, последний призрак, он должен чем-то выделяться, верно? Секундочку… Да!

Его рука метнулась под стол, чтобы коснуться потайной кнопки, и оттуда, где, казалось, совершенно не было места для ящика, выскочил неглубокий ящик. Единственную хранившуюся там папку – надо сказать, довольно пухлую – Слайкер переложил себе на колени.

После чего снова взял тон человека, предающегося воспоминаниям, и будь я проклят, если эта холодная рассудительность, эта отточенная компетентность не потянули меня в реку девушек и не навели на мысль, что на самом деле Слайкер никакой не псих, он всего лишь до крайности эксцентричен, возможно, даже до гениальности эксцентричен. Что, если и правда он набрел на доселе неизвестный феномен, порождаемый загадочными свойствами сознания и материи, и теперь описывает его с нарочитой гротескностью, пользуясь профессиональным жаргоном? Может быть, благодаря ему в современной картине мира, которую мы имеем благодаря психологии и другим наукам, теперь на одно белое пятно меньше?

– Звезды, Карр. Женщины-звезды. Королевы экрана. Принцессы серого мира, призрачное кьяроскуро. Императрицы теней. Они реальнее людей, Карр, реальнее великих актрис – тех, кто добывал себе роли на диване у продюсера. Потому что это символы, Карр, символы наших самых глубинных томлений и… да-да! – самых потаенных страхов, самых заветных желаний. Раз в десятилетие обязательно появляется несколько женщин, чтобы достичь этой удивительной формы существования – больше чем жизнь и меньше чем жизнь, – которая остается после смерти или умирает раньше их. И как правило, одна из этих женщин поднимается выше всех, становится главным символом, царицей призраков, мечтой, которая заманивает на путь исполнения желаний и гибели. В двадцатые годы такой царицей была Гарбо – Гарбо Вольная Душа… Это название я дал созданному ею символу, ее романтической маске, предвещавшей Великую депрессию. В конце тридцатых и начале сороковых это была Бергман, Отважная Либералка, ее свежесть и улыбка в стиле шведский модерн помогла нам встретить Вторую мировую войну. А здесь, – прикоснулся он к солидной папке на коленях, – Эвелин Кордью, Добросердечная Приманка, девица, которая со смиренным пожатием плеч, с глупым хихиканьем признает свою далеко не безобидную сексуальность, и одному Богу известно, какую чудовищную катастрофу она преподнесет нам в будущем. Да, она здесь, в пяти призрачных версиях. Вы заинтригованы, Карр?

Я был настолько поражен, что несколько секунд не мог произнести ни слова. Либо Слайкер догадался об истинной цели моего визита, либо это поразительное совпадение. Я смог лишь облизнуть губы и кивнуть.

Слайкер некоторое время смотрел на меня, потом ухмыльнулся.

– Ага, – сказал он, – вижу, вы слегка шокированы. Догадываюсь, что под этой личиной умудренного скромника прячется один из миллионов самцов, втайне мечтающих оказаться на необитаемом острове со сладенькой Эви. Ева-Линн Кордуплевски, дочка шахтера, получившая образование исключительно в трущобных кинотеатрах, – это очень непростой культурный феномен. Это бесчисленные мечты, сплавленные в одну сверхмечту – в мечту-императрицу. У нее истеричная натура… а еще, Карр, у нее необыкновенные способности медиума и гипертрофированное честолюбие… Природа наказала ее ипохондрией – и наградила пробивной силой, которой нет и у миллиона школьниц, жаждущих актерской славы. Круглая дура, совершенно чуждая рациональному мышлению, – но с интуицией, вдесятеро превосходящей интуицию Эйнштейна. И этой интуиции ей хватило, чтобы понять, какой символ нужен нашей эксплуатирующей секс культуре: юная мученица, с упоением позволяющая мужчинам и природе надеть на себя раскаленные оковы сексуальности. С бесконечным терпением, со сверхъестественной пластичностью она подвергала себя легчайшим касаниям экранных светотеней – и в конце концов эти касания вылепили из нее вожделенный символ. Мне она иногда представляется на обочине широкой автострады – девушка в дешевом платье, ослепленная фарами приближающегося автобуса. Автобус останавливается, девушка тащит за собой по ступенькам любимую козочку и вовсю хихикает, объясняясь с водителем. Этот автобус – цивилизация.

Всем известна судьба Эвелин, до определенного момента освещавшаяся с удивительной скрупулезностью. Это и эротические шоу в начале пути, и достойная всяческих похвал верность мультсериалу «Девушка в затруднительном положении», для которого наша героиня позировала, и эпизодические роли в кино, и поразительно своевременный успех фильмов «Термоядерная блондинка» и «Сага о Джин Харлоу», и развод с Джеффом Грейном… Что такое, Карр? Кажется, вы хотели что-то сказать? И страстная мечта о настоящей сцене, интеллектуальной неординарности и власти. Вы ведь даже не представляете себе, как жаждала эта дива развить свои мозги и приобрести влияние, после того как пробилась наверх.

Я сам соприкоснулся с этой жаждой, Карр, и горжусь тем, что сделал больше для ее утоления, чем неисчислимая богемная обслуга за щедрые гонорары. Эвелин Кордью многое узнала о себе, сидя вот в этом кресле, а еще благодаря мне сумела дважды избежать психического срыва. Беда в том, что, когда на горизонте замаячил третий, она предпочла довериться проросткам пшеницы и йогурту, а теперь люто меня ненавидит… Надеюсь, и свою диету тоже. Она дважды покушалась на мою жизнь, Карр, и пыталась запугать – натравливала гангстеров и еще кое-кого. Она оклеветала меня перед Джеффом Грейном, с которым еще встречается иногда, и Джерри Смысловым, и Ником ДеГрации, – дескать, я добыл компромат о ее стриптизном периоде и более поздних приключениях: тут и несколько интересных фотоснимков, и реальные сведения о доходах и налоговых отчислениях, и будто бы я всем этим бессовестно ее шантажирую. На самом же деле она хочет вернуть пять своих призраков, а я не могу отдать, потому что призраки способны ее погубить. Да, Карр, погубить. – Слайкер для вящей убедительности помахал ножницами. – Эвелин заявляет, что из-за призраков, которых я у нее забрал, она постоянно теряет в весе («в скелет превратилась» – вот ее слова), и у нее бывают помрачения рассудка, и иссякла психическая энергия. А что же на самом деле? Призраки успели выкачать из нее уйму зловредных мыслей и разрушительных эмоций, и вся эта грязь в буквальном смысле прикончит ее, если будет заново впитана. Так сильна в них жажда убийства. Правда, до меня дошел слух, что Эвелин действительно малость похудела и поблекла, – в своем последнем фильме она выглядит неважно, даже голливудская медицина и косметология не помогли. Возможно, она и впрямь настроена винить в этом меня. Я-то не смотрел этот фильм, а вы, Карр? Если смотрели, что скажете?

Я понял, что исчерпал квоту отмалчивания и безмолвной лести, и поспешил сказать:

– Думаю, это просто анемия. Ею можно объяснить и потерю веса, и изнуренный вид.

– Ага! Вот вы и прокололись, Карр! – вскинулся Слайкер, торжествующе наставив на меня… нет, не палец, а эти нелепые и жуткие ножницы. – Ее анемия держится в строжайшем секрете, о ней знает только ближайшее окружение. Пресса часто прохаживалась насчет ипохондрии Эвелин, но этот конкретный недуг не упоминался ни разу. Я заподозрил, что ко мне подбирается ее агент, когда прочел вашу записку в «Банковском чеке», – на почерке сказались нервозность и скрытность. Но мне понравился трюк с «Жюстиной», и придумка насчет ученика чародея тоже неплоха, вот и возникло желание пообщаться. Да только в ходе этого общения я постоянно наблюдал за вами, особенно за вашей реакцией на некоторые «крючки», и теперь вы окончательно себя выдали.

Слайкер говорил громко и внятно, но при этом трясся и хихикал; глаза – почти сплошные белки. Он чуть приблизил к груди ножницы и крепче обхватил ладонью их ушки, как будто сжимал рукоять кинжала.

– Наша славная малютка Эви кого только ко мне не подсылает, – продолжил он со смешком. – Все пытается вызволить своих призраков, не скупится на угрозы и даже опускается до покушений. Но впервые она обратилась за помощью к дураку-идеалисту. Карр, почему вам не хватило здравомыслия не лезть в это дело?

– Послушайте, доктор Слайкер… – перехватил я нить разговора, прежде чем собеседник взялся отвечать за меня. – Вы правы насчет причины, по которой мы с вами встретились. Я не намерен отпираться. Но мне ничего не известно о призраках и гангстерах. У меня простое деловое поручение от человека, давшего мне «Жюстину». Я представляю Джеффа Грейна, который всего лишь хочет помочь Эвелин Кордью.

Это должно было успокоить Слайкера. Он и в самом деле перестал трястись, и взгляд больше не блуждал, но только потому, что впился в меня, как двойной прожекторный луч. Прекратилось и хихиканье.

– Джефф Грейн! Эви просто хочет меня убить, а этот киношный Хемингуэй, ее неуклюжий телохранитель, сенбернар, подбирающий сухие крошки их брака, намерен натравить на меня людей-Т, и людей в синем, и людей в белом[26]. Подсылов Эви, даже гангстеров, я просто вожу за нос, но для агентов Джеффа у меня только один ответ.

Он направил мне в грудь серебряные ножницы и напряг мышцы. Я тоже напрягся, чтобы при первом же агрессивном движении этого разжиревшего тигра прянуть в сторону.

Но он сделал движение назад – через стол свободной рукой. Я решил, что в любом случае лучше поскорее оказаться на ногах, но стоило мозгу послать сигнал мускулам, как что-то обвило мою талию, сдавило шею, вцепилось в запястья и щиколотки. Что-то пружинистое, но крепкое.

Я посмотрел вниз. Широкие, в форме полумесяца захваты с мягкой подкладкой выскочили из потайных ниш и теперь удерживали меня в кресле без боли, но надежно, как умелые санитары. А запястья попали в плен к мягким как бархат наручникам, которые вынырнули из булавовидных подлокотников. Сначала они были неброско-серыми, но прямо на глазах перекрашивались под цвет моей одежды и кожи.

Сказать, что я испугался, – ничего не сказать. У меня чуть сердце не разорвалось от ужаса.

– Удивлены, Карр? С чего бы? – Слайкер снова принял вид любезного школьного учителя: сидел и легонько помахивал ножницами, как линейкой. – Неброские обтекаемые формы и дистанционное управление – главные черты нашей эпохи, и в первую очередь это относится к медицинской мебели. Кнопочки на моем столе могут еще и не то. Например, высунуть иглу шприца – да, негигиенично, но ведь и роль микробов сильно преувеличена. Или выдвинуть электроды шокера. Видите ли, в моем деле очень важна надежная фиксация. У человека в глубоком медиумическом трансе могут начаться конвульсии такой же силы, как при электрошоке, особенно когда отделяешь призрака. А я иногда и электрошок применяю, как самый заурядный мозгоправ. Кроме того, внезапный прочный захват прекрасно стимулирует подсознание, и нередко всплывают тщательно скрываемые трудными пациентами факты. Вы удивитесь, Карр, если я опишу ситуации, в которых был вынужден применить эти фиксаторы. Сейчас с их помощью я подтолкнул вас к пониманию того, насколько вы опасны. Ведь вы только что продемонстрировали готовность к физическим действиям против меня. Я этого, признаться, ждал и поэтому нажал кнопку. Теперь мы можем в спокойной обстановке разобраться с проблемой Джеффа Грейна… и вашей проблемой. Но прежде я должен выполнить данное вам обещание и показать одного из призраков Эвелин Кордью. Много времени это не займет, однако придется выключить свет.

– Доктор Слайкер, – заговорил я ровным, насколько мне это удалось, голосом, – я…

– Замолчите! Активация призрака для осмотра – дело небезопасное. Тут крайне важна тишина, хотя придется включить – очень ненадолго и на малой громкости – музыку Чайковского, которую вы уже слышали нынче вечером. – Он несколько секунд возился с аппаратурой. – Отчасти по этой причине нужно убрать все остальные папки и четырех призраков Эви, которые нам не понадобятся, и запереть стол. Иначе могут возникнуть осложнения.

Я решил попробовать еще раз:

– Прежде чем вы продолжите, доктор Слайкер, я бы хотел объяснить…

Он ничего не сказал, но снова протянул руку над столом. Я уловил краем глаза стремительное движение, а в следующий миг что-то прильнуло к моему лицу; мягкое, сухое и слегка сморщенное, оно накрыло рот и нос, почти касаясь нижних век. Я ахнул и ощутил, как кляп проникает в ротовую полость, а через него совсем не проникает воздух. Это, конечно, напугало меня – даже не до полусмерти, а на семь восьмых ее, – и я замер. Потом осмелился очень медленно вдохнуть, и немного живительной прохлады проникло в раскаленные легкие. Я чувствовал себя так, будто не дышал неделю.

Слайкер с ухмылкой пояснил:

– Я никогда не приказываю молчать дважды, Карр. Клапанный пластик – еще одно изобретение Анри Артуа. Этот кляп состоит из миллиона крохотных клапанов. Пока дышите слабо – очень-очень слабо, Карр, – они пропускают достаточно воздуха, но начнете пыхтеть или попытаетесь кричать, и клапаны закроются. Чудесное успокоительное средство. Возьмите себя в руки, Карр. От этого зависит ваша жизнь.

Я никогда в жизни не испытывал такой абсолютной беспомощности. Обнаружил, что малейшее напряжение мышц, даже шевеление пальцем делает дыхание неровным настолько, что клапаны закрываются и мне грозит удушье. Я видел и слышал, что происходит, но не смел реагировать; я едва смел думать. Пришлось внушать себе, что бо́льшая часть моего тела отсутствует (этому способствовал пластик-хамелеон) и только легкие работают с величайшей осторожностью.

Слайкер вернул папку Кордью в ящик, не закрыв его, и начал собирать остальные беспорядочно разложенные папки. В какой-то момент он снова прикоснулся к столу, и освещение погасло. Воцарилась кромешная темнота – я уже упоминал, что это место полностью изолировано от внешнего света.

– Не паникуйте, Карр, – донесся смешок Слайкера. – Да вы и сами уже наверняка поняли, что паниковать себе дороже. Мне темнота прибираться не мешает, работа ощупью – один из моих основных навыков, поскольку зрением и слухом я похвастаться не могу. А ваши глаза должны полностью приспособиться, если хотите что-то увидеть. Повторяю: не паникуйте, Карр, особенно при появлении призраков.

Вот уж чего я не ожидал, сидя в том чудовищном кресле (которое, похоже, и впрямь оказывало успокаивающее действие), так это того, что испытаю удовольствие, пусть и очень слабое, при мысли о том, что вскоре увижу некий тайный образ Эвелин Кордью, в какой-то степени реальный либо мастерски сымитированный. Но при этом, кажется, сильнее страха за собственную жизнь было холодное отвращение к тому, что все человеческие желания и побуждения Слайкер сводит к жажде власти, к явлению, чьи идеальные символы – это пленившее меня кресло, эта дверь – «линия Зигфрида», эти папки с настоящими или придуманными призраками.

Из самых тревожных мыслей, которые я напрасно пытался гнать, больше всего донимала мысль о том, что Слайкер сообщил о слабости двух своих важнейших чувств. Едва ли он признался бы в этом человеку, которому предстоит долгая жизнь.

Минуты во мгле текли неспешно. Время от времени я слышал шуршание папок, но только единожды с тихим щелчком закрылся ящик. Это подсказало мне, что Слайкер еще не управился с уборкой.

Я напряг частичку разума – сущую крошку, которую отважился избавить от контроля за дыханием, – в попытке услышать что-нибудь еще, но не уловил даже слабейшего отголоска городской жизни. Стены кабинета были непроницаемы не только для света, но и для звука. Впрочем, даже будь иначе, у меня не было бы ни малейшей возможности позвать на помощь.

Посторонний звук вдруг все же раздался. Прежде я лишь один-единственный раз слышал этот громкий щелчок, но теперь тотчас узнал его. Сдвинулись ригели входной двери. Что-то мне показалось странным, и понадобилась секунда-другая, чтобы сообразить: щелчку не предшествовал скрип проворачивающегося ключа.

Сначала я предположил, что Слайкер беззвучно подошел к двери, но потом понял, что шуршание папок на столе не прекращалось.

Это что же получается, Слайкер не услышал щелчка? Должно быть, не лгал насчет плохого слуха.

Прозвучал слабый скрип петель, затем снова, – должно быть, дверь открыли, а потом закрыли; и опять щелчок. Это озадачило меня, потому что из коридора не проникло света. Правда, свет там могли уже выключить.

После этого я ничего не слышал, кроме шуршания папок, хотя и напрягал слух, насколько позволял кляп. Ирония в том, что необходимость дышать осторожно способствовала обострению слуха, поскольку заставляла полностью сосредоточиться на неподвижности. Я знал, что в кабинете теперь находится некто третий и Слайкеру об этом неизвестно.

Казалось, не будет конца ожиданию в кромешной мгле, как будто сама вечность запустила черное щупальце в наш временной поток.

Внезапно послышалось короткое шшух, словно на что-то набросили клеенку. Удивленный возглас Слайкера перешел в визг и тотчас оборвался, как будто хозяину кабинета, как и мне, зажали рот и нос. За этим последовали шарканье ног, скрип колесиков кресла и шум борьбы, но это не два человека схватились, а один силился от чего-то освободиться, пыхтя и отчаянно дергаясь. Я было подумал, что у хозяйского кресла такие же ограничители, как и у моего, и они внезапно сработали, но сразу отбросил это нелепое предположение.

Потом я услышал судорожные свистящие вздохи, словно у человека открылись только ноздри, но не рот. Я вообразил Слайкера, подобно мне зафиксированного в кресле; представил, как он с ужасом таращится в темноту.

Наконец раздался голос, который я прекрасно знал, потому что слышал его достаточно часто в кинотеатрах и у Джеффа Грейна, когда тот воспроизводил магнитофонные записи. Знакомая томность, знакомое хихиканье… И наивность, и умудренность, и теплое сочувствие, и холодная рассудочность. Обаяние высшей пробы. Никаких сомнений, это голос Эвелин Кордью.

– Эми, ради бога, прекрати трепыхаться. Даже если сбросишь кляп, это тебе не поможет, а с ним на физиономии ты выглядишь так забавно. Да, Эми, я сказала «выглядишь»… Ты не поверишь, но это правда: утрата пяти призраков улучшает зрение, у меня словно пелену сняли с глаз. Да и остальные чувства обострились.

И не пытайся взывать к моему милосердию, не притворяйся, что задыхаешься. Я тебе закрыла только рот. Хватит с меня твоей болтовни. Это называется «самоприлегающая пленка» – у меня тоже есть приятель-химик, хоть и не в Париже. По его словам, через год эта пленка станет самым популярным упаковочным материалом. Она тоньше и прозрачнее целлофановой, но очень прочная. Электронный пластик, представляешь? С одной стороны положительный заряд, с другой – отрицательный. К чему ни приложишь, моментально прилепится, а чтобы снять, достаточно выпустить в него несколько электронов из миниатюрного статического конденсатора – друг дал мне рекламный экземпляр, – и пленка мгновенно распрямится. А если электронов не пожалеть, она сделается крепче стали.

Попасть сюда, Эми, нам помог другой кусок пленки. Мы его приложили снаружи, и, когда дверь открылась, он облепил язычки замков. Погасив свет в коридоре, мы накачали пленку электронами, она распрямилась и вытолкнула все язычки. Дорогой, ты же обожаешь читать лекции о твоих клапанных пластиках и прочих маленьких хитростях, так что, надеюсь, не будешь в претензии, если и я немного расскажу о своих. И похвастаюсь моими друзьями. Ты не всех знаешь, Эми. Слышал когда-нибудь фамилию Смыслов? Или Арен? Некоторые из них сами отделяют призраков, и они не обрадовались, услышав о тебе. Особенно о твоем «Прошлом» и «Будущем».

Протестующе пискнули ролики, как будто Слайкер пытался передвигаться вместе с креслом.

– Эми, не уходи! Уверена, ты уже догадался о цели моего визита. Да, дорогой, я их забираю. Всех пятерых. И меня не смущает, что у них жажда убийства, потому что у меня появились кое-какие идеи на этот счет. А сейчас извини, Эми, но тебе придется посидеть тихо, пока я готовлюсь надеть мои призраки.

Какое-то время я слышал лишь хриплое дыхание Эмиля Слайкера да изредка шуршание шелка и стрекот застежки-молнии, после чего что-то мягко падало на пол.

– Ну вот и порядок, Эми. Следующий шаг – воссоединение с пятью сестренками. О, да твой секретный ящичек не заперт… Ты был уверен, что я о нем не знаю, правда? Вряд ли нам понадобится музыка – призраки помнят мое прикосновение, оно заставит их проснуться и засветиться.

Эвелин умолкла. Спустя несколько минут я заметил сияние над столом, поначалу очень слабое, как мигание тусклой звездочки на периферии зрения – то ли есть она, то ли ее нет. Или как озерцо, освещенное только созвездиями, проглядывающее в густом лесу. Или как эти пляшущие точки-огоньки, которые видишь даже в абсолютной темноте и которые означают лишь, что неуемная сетчатка и оптический нерв обманули тебя на миг, внушив, будто показывают нечто реальное.

Но вскоре сияние приобрело форму, хоть и осталось на зыбкой границе видимости. Оно перемещалось, выползало из фокуса моего зрения, поскольку у меня не было никакого ориентира, чтобы зафиксировать взгляд.

Сияние представляло собой неясную полоску, дважды согнувшуюся под прямым углом: верхняя сторона получившегося прямоугольника длиннее боковых, а нижняя отсутствует. У меня на глазах он стал чуть четче, и я понял, что у полосок ярче светятся внутренние кромки, то есть обращенные к прямоугольнику полной черноты; внешние же кромки тусклы до невидимости. Продолжая наблюдать, я отметил, что два угла скруглены, а верхнюю сторону венчает другой прямоугольник, меньшего размера, – как клапан у конверта.

Этот «клапан» подсказал, что я смотрю на папку, слабо подсвеченную изнутри.

Верхняя полоса стала черной посередине – в папку погрузилась рука – и засветилась вновь: рука вынырнула. Потом из папки, будто влекомое невидимыми пальцами, выплыло нечто столь же тусклое, как эти ленты света.

Оно имело форму женского тела, только искаженную, постоянно меняющуюся. У головы, рук, верхней части туловища более человеческие пропорции, чем у нижней части торса и ног, похожие на колышущиеся занавески или длинную юбку из просвечивающей ткани. Силуэт был очень тусклым, и, как я ни моргал, ярче он не становился.

Как будто кто-то вырезал женскую фигуру из тончайшего чулочного шелка, и покрасил ее фосфором, и увенчал иллюзией тусклых серебряных волос. Но это было нечто большее. Хоть силуэт и приобретал в воздухе изящные очертания, какие может приобрести платье, если женщина встряхнет его, прежде чем надеть, казалось, он живет собственной трепетной жизнью.

И при всей своей искаженности эта фигура, то взмывавшая по дуге к потолку, то нырявшая к полу, была соблазнительно прекрасной, с узнаваемым лицом Эви Кордью.

Вдруг она изменила направление полета – так взлетает полупрозрачная ночная рубашка, прежде чем заскользить вниз по женскому телу.

И я увидел, что под этой «рубашкой» действительно стоит женщина – и надевает ее себе на голову. Лишь отраженное сияние призрака, в которого она облачалась, позволило мне различить ее тело.

Женщина изгибалась, крутила бедрами, наклоняла вперед и откидывала назад голову, как будто надевала платье в обтяжку. И текучее, сияющее нечто действительно облекло ее тело, вмиг обретя правильные контуры и пропорции.

Когда женщина и ее призрак соединились, сияние на миг усилилось и я ясно увидел Эви Кордью, чья кожа зажглась собственным светом: длинные изящные лодыжки, амфорные изгибы бедер и талии, дерзкие груди – их рисовало мое воображение, когда я разглядывал ее в бикини на фотографиях, разве что ареолы оказались покрупнее.

Все это было открыто моему взору лишь краткий миг, а потом призрачный свет угас, как гаснет белая искра, и комната снова погрузилась во мрак.

И в этом мраке зазвучал напевный голос:

– Ах, Эми, это похоже на шелк – чулок из нежного шелка на всем теле. Помнишь, когда ты начал отделять? В мой первый успешный год – я наконец получила признание и семилетний контракт. Я была на седьмом небе от счастья и готовилась покорить мир, и тут вдруг начались эти ужасные головокружения, и я пришла к тебе. И ты меня исцелил – отобрав все мое везение. Ты говорил, что будет немного похоже на сдачу крови, – так и вышло. Это был мой первый призрак, Эми. Всего лишь первый.

Мои глаза, быстро оправившиеся от яркой вспышки, которой сопровождалось воссоединение призрака с его хозяйкой, снова различали три мерцающие кромки папки. И опять из нее воспарила неистово сотрясающаяся женщина с прозрачными лентами. У нее тоже было лицо Эви, но постоянно меняющееся: глаз то с апельсин, то с горошину, губы кривятся в невероятных улыбках и гримасах, лоб то сжимается до размеров булавочной головки, то расширяется, как у больного монголизмом. Так искажается лицо в окне, когда снаружи темно и хлещет ливень. Вот оно легло на лицо настоящей Эвелин, и какой-то миг они не сливались, существовали параллельно, как лица близнецов в таком окне. А потом будто губка прошлась по стеклу, и осталось одно лицо, яркое и четкое, и, прежде чем свет померк, я увидел, как изо рта вынырнул кончик языка и облизнул губы.

И услышал голос:

– Этот – как горячий бархат, Эми. Гладок, мягок, но печет. Ты его забрал после закрытого просмотра «Термоядерной блондинки», на банкете в честь этого события. Там присутствовала тогдашняя мисс Америка, и я ей показала, как выглядит по-настоящему достойное тело. Вот тогда я и поняла, что взобралась на олимп, но это никак меня не изменило, не сделало богиней. Я осталась все той же дурехой и нескладехой; операторы и монтажеры по-прежнему старались прятать мои ошибки, но, когда ты в центре витрины, с тебя особый спрос… И мне предстояло до конца жизни бороться с собственным телом, любой ценой держать форму, а ведь старость не обманешь, она добавляет морщинку за морщинкой, отнимает клетку за клеткой.

Третий призрак взвился к потолку и опустился; все время мерцали флуоресцирующие волны. Гибкие руки извивались, словно бледные угри, а указательные и большие пальцы, соприкасаясь кончиками, были похожи на головы любопытных змей. Вот пальцы разошлись и кисти рук уподобились ползущим и светящимся морским звездам. А потом в эти кисти, словно в шелковые, цвета слоновой кожи перчатки длиной по локоть, вошли материальные руки Эвелин. Некоторое время руки были самыми яркими частями фигуры, и я смотрел, как они помогают телу облачаться в эктоплазму. А потом они симметричными движениями натянули на лицо Эвелин лоб, щеки и подбородок ее призрака, разгладили ладонями щеки, короткими боковыми касаниями безымянных пальцев расправили глаза и наконец прошлись назад по волосам обеих голов. Волосы призрака, очень темные, соединились со светлыми локонами Эвелин и притенили их.

– Этот показался каким-то склизким, Эми, словно поверхность болота. Помнишь, в «Трокадеро» я раздразнила ребят и они подрались из-за меня? Джефф здорово отдубасил Лестера, хотя они в этом и не признались, и даже старина Сэмми получил синяк под глазом. Я тогда только и поняла: для сумевшего подняться на самый верх доступны все удовольствия, о каких простой человек может только мечтать, но это не значит, что ты поймал Бога за бороду, – надо постоянно трудиться и интриговать, чтобы за одним удовольствием получать другое, если не хочешь, чтобы твоя жизнь вновь стала пресной, как промокашка.

Четвертый призрак поднялся к потолку, подобно ныряльщику, возвращающемуся из глубины. А потом, как будто и впрямь комната была заполнена водой, он оттолкнулся от потолка ногами и устремился вниз… и снова изменил направление на противоположное и на миг завис над головой Эвелин, после чего медленно осел на нее. В этот раз я увидел, как яркие ладони ложатся на груди призрака и накладывают их на свои собственные, словно женщина надевала светящийся прозрачный бюстгальтер. А затем и вся эктоплазменная оболочка облепила Эвелин, как дешевое хлопчатобумажное платье под проливным дождем.

Когда сияние погасло в четвертый раз, Эвелин тихо сказала:

– Ах, Эми, это круто. Прямо дрожь пробирает. Я только что вернулась со съемок в Европе, и мне ужасно хотелось попасть на Бродвей, и ты, прежде чем отделил призрака, заставил меня заново пережить вечеринку на яхте – Рико и автор шутили над тем, как я провалила мою первую читку пьесы, и мы плыли в лунном свете, и Моника чуть не утонула. Вот тогда мне и открылось, что ни один зритель, даже самый простодушный, не уважает тебя за то, что ты его секс-королева. У него к сидящей рядом девчонке уважения больше, чем к тебе. Потому что ты для него не человек, а образ на экране, с которым в своих фантазиях можно делать все, что заблагорассудится. Да и с верхушкой, с элитой, дело обстоит ничуть не лучше. Для них ты всего лишь вызов, приз, которым можно похвастаться перед другими мужчинами, но ни в коем случае не предмет обожания. Что ж, Эми, это был четвертый, а с пятым будет полный комплект.

Последний призрак воспарил, колыхаясь и вздуваясь, как шелковая мантия на ветру, как безумный фотоколлаж, как сюрреалистическая картина в едва видимых бледно-телесных тонах на черном холсте, а вернее, как бесконечная последовательность таких сюрреалистических картин, где каждый силуэт существует лишь миг и расплывается, перетекает в новый и тянет за собой прозрачный вуалевый шлейф, – я вспомнил, что именно так всегда изображают призраков на рисунках или описывают словами. Я наблюдал, как эта вуаль обретала четкие контуры, когда Эвелин куталась в нее, – и вдруг призрачная ткань туго обтянула ее бедра, как юбка на сильном ветру или нейлоновые колготки на холоде. Последнее сияние было чуть ярче предыдущих, словно в светящейся женщине прибавилось жизненной энергии.

– Ах, Эми! Это было как прикосновение крыла или несомого ветром пуха. Ты отделил этого призрака после вечеринки в самолете у Сэмми, где мы отпраздновали мое превращение в самую высокооплачиваемую кинозвезду. Я донимала пилота – мне хотелось врезаться в землю. Ведь тогда до меня дошло, что я всего лишь имущество, то, на чем мужчины делают деньги, и я тоже делала деньги – на самой себе. Все дельцы одинаковы, начиная с актеришки, который женился на мне, чтобы повысить свой рейтинг популярности, до владельца захудалого кинозала, который надеется продать побольше билетов. Я обнаружила, что даже самая сильная моя любовь – такая, как та, что я когда-то питала к тебе, Эми, – всего лишь объект вложения капитала. Что любой мужчина, каким бы милым и добрым он ни был, в конце концов окажется сутенером. Как им оказался ты, Эми.

На какое-то время воцарились темнота и тишина, нарушаемые только слабым шуршанием одежды. Наконец снова раздался голос:

– Итак, Эми, я вернула мои фотоснимки, оригинальные негативы, если можно так выразиться. Ты не сможешь ничего напечатать или переснять… Или все-таки существует способ их множить, Эми? Делать дубликаты женщин? Услышать твой ответ не хочется – ты наверняка скажешь «да», чтобы напугать меня.

И как же мы с тобой поступим, а, Эми? Я знаю, как бы ты поступил со мной, будь у тебя такая возможность. Ты бы рассовал мои копии… нет, пять моих настоящих частей по конвертам, чтобы потом, скучая долгими днями или бесконечными ночами, доставать и разглядывать, и разглаживать ладонью, и накручивать на палец, и скатывать в шарик. А может, показывать самым важным приятелям или даже давать поносить девицам – ты не думал, что мне известен этот фокус, правда, Эми? Надеюсь, я надежно отравила мои оболочки; надеюсь, они будут гореть! Не забывай, Эми: меня теперь обуревает жажда убийства – жажда, которую взлелеяли пять призраков. Что мне делать с тобой, а, Эми?

И тут я наконец услышал свистящее носовое дыхание доктора Слайкера, его приглушенные стоны, скрип пленки, которую он тщился сорвать с себя.

– Что, Эми, задумался? Жаль, я не спросила у призраков, как с тобой поступить; впрочем, я и не умею с ними разговаривать. Да, решать твою судьбу следовало бы им. Но все они уже слились со мной.

Поэтому мы предоставим решать другим девушкам. Сколько еще здесь призраков, Эми? Десятки? Сотни? Отдаю тебя на их суд. Твои пленницы любят тебя, Эми?

Я услышал щелканье каблучков, затем шуршание, завершающееся стуком. Слайкер завозился шумнее.

– Сомневаешься в их любви, Эми? Или опасаешься, что любовь они выразят не самым безобидным способом? Давай посмотрим.

Снова цоканье – Эвелин сделала несколько шагов.

– А теперь музыка. Четвертая кнопка, Эми?

Опять зазвучали чувственные призрачные аккорды, открывающие «Павану девушек-призраков», и на этот раз они постепенно перешли в музыку кружащуюся и вихрящуюся – очень плавно и с ленивой грацией. Музыка космоса, музыка свободного падения. Она облегчала медленное дыхание, которое для меня означало жизнь.

Я видел тусклые фонтаны. Из каждого ящика в потолок било флуоресцентное сияние.

Через край одного из ящиков перетекла бледная рука. Она скользнула назад, но сразу же вынырнула вторая рука, потом третья.

Музыка окрепла, хотя ее кружение стало еще медлительней. Из параллелограмма с фосфорически светящимися кромками изливались теперь уже в быстром темпе бледные женственные ручейки. Я видел постоянно меняющиеся лица – будто из осенней паутины сотканные маски безумия, пьянства, похоти и ненависти; руки как лавина змей; тела, что корчились, как в конвульсиях, и текли, как молоко в лунном свете.

Они образовали кольцо – ожерелье из изящных облачков. И это кольцо вдруг сдвинулось в мою сторону; казалось, сотня глаз диковинной формы рассматривает меня.

Кружащиеся силуэты светились все ярче. В их сиянии я увидел доктора Слайкера: нижняя часть лица закрыта прозрачным пластиком, только ноздри раздуваются и стреляют выпученные глаза. Его руки были плотно прижаты к бокам пленкой.

Кольцо сжималось вокруг головы и шеи Слайкера. Тот медленно закружился вместе с маленьким креслом – муха, угодившая в середину паутины и облекаемая в кокон запасливым пауком. Его лицо вспыхивало, когда мимо пролетал очередной яркий дымчатый силуэт, и сразу тускнело. Такое впечатление, будто в кинокадрах, прокручиваемых задом наперед, он задыхается в собственном сигаретном дыму.

Его лицо темнело по мере того, как вокруг сужался сияющий хоровод.

И снова полная темнота.

Потом раздались три щелчка, и трижды брызнул крохотный сноп искр. Возник синий огонек. Он двигался и замирал и снова двигался, оставляя за собой крохотные язычки желтого пламени. Они росли. Эвелин одну за другой поджигала папки.

Я знал, что для меня это может плохо кончиться, но все же крикнул – получилось похоже на икоту. Мое дыхание мгновенно пресекли клапаны кляпа.

Зато Эвелин оглянулась. Она стояла, наклонившись к груди Эмиля, и растущие огни освещали ее улыбку. Хотя темно-красный туман все сильнее застил мне взор, я видел, как огни перепрыгивают с одного ящика на другой. И вдруг раздался глухой рев, как будто загорелась кинопленка или ацетатная ткань.

Эвелин протянула руку и нажала кнопку на столе. Уже на грани потери сознания я понял, что кляп больше не душит меня.

Я кое-как поднялся на ноги, и боль пронзила затекшие мышцы. Комнату заливало мерцающее сияние призрачного облака, что клубилось под потолком. Эвелин сорвала со Слайкера прозрачную пленку и скомкала ее. Доктор очень медленно повалился вперед. Глядя на меня, Эвелин сказала:

– Сообщи Джеффу, что он мертв.

И прежде чем Слайкер ударился об пол, она исчезла за дверью. Я двинулся было к Слайкеру, но жар огня заставил меня передумать. Ноги – нет, хлипкие ходули – еле донесли меня до двери. Там я задержался, опершись о косяк, кинул последний взгляд в кабинет и выскочил наружу.

Добежав до лифта, я успел лишь заметить в шахте мелькнувшую крышу кабины. Я бросился к лестнице. До чего же мучителен был спуск!

Когда я вывалился из здания и засеменил прочь (бежать мои ноги категорически отказывались), донесся вой сирен. Должно быть, пожарных вызвала Эвелин или кто-то из ее «друзей».

Об этих людях даже Джефф Грейн не смог мне ничего рассказать. Кто тот химик? И кто такой Арен? Это слово когда-то означало «паук» – вот и гадай… И как она узнала, что я работаю на Джеффа?

Эвелин Кордью теперь еще реже показывается на люди; я и не пытался с ней встретиться. Наверное, и Джефф больше не виделся с бывшей женой. Порой я задаюсь вопросом, не использовали ли меня в качестве живца.

Я держусь подальше от этих темных дел, с тех пор как предоставил пожарным обнаружить доктора Эмиля Слайкера, «погибшего в результате отравления дымом» в его «экстравагантном» кабинете. Этот пожар, если верить газетам, лишь слегка затронул мебель, но сжег содержимое всех папок и магнитофонные пленки.

Я думаю, сгорело кое-что еще. Тогда в дверях, оглянувшись напоследок, я увидел доктора в смирительной рубашке из бледного пламени. Вряд ли тому причиной разбросанные бумаги или электронный пластик. Должно быть, это горели девушки-призраки.

Тусклый круг света от электрической лампы, стоявшей на ящике из-под апельсинов, выхватывал из темноты кровать, голую стену за ней и цементный пол под ней, прикрытую тканью птичью клетку по другую сторону от кровати – и больше ничего. На ящике громоздилась куча израсходованных батареек и пустых коробок. Три свежие батарейки лежали в коробке рядом с лампой.

Старушка ворочалась во сне под одеялом. Лицо ее было встревоженным, губы сжались в тонкую линию, а их уголки опустились вниз – трагическая маска, уменьшенная, чтобы сгодиться для старушки. Время от времени она, не просыпаясь, вытаскивала руки из-под одеяла и подносила к ушам, как будто ее донимал шум… хотя в комнате стояла глубокая тишина.

Наконец, словно не в силах больше это выносить, она медленно села на кровати. Глаза ее открылись, но сама она не проснулась, неподвижно и неосознанно уставившись в одну точку. Она опустила ноги в удобные войлочные тапочки – на левом была дырка. Взяла с изножья кровати шерстяной банный халат и завернулась в него. Все еще сидя на постели, на ощупь отыскала электрическую лампу. Затем поднялась и прошла с лампой в руке через комнату, к двери; круг света на потолке следовал за ней. Всю комнату не удавалось осветить никогда. Лицо старушки по-прежнему оставалось строгой трагической маской, она крепко спала с открытыми глазами.

За дверью она спустилась на один пролет по чугунной лестнице, издававшей негромкий глубокий звон под ее легкими шагами, будто сверху было еще много таких пролетов. Прошла в другую дверь, тяжелую, мягко простонавшую, словно то был служебный вход в театре, закрыла ее за собой и остановилась.

Если бы вы стояли снаружи, то увидели бы ее с лампой в руке и небольшой полукруг кирпичной стены с железной дверью позади нее, а также второй полукруг на тротуаре у нее под ногами, и все – ни другой стороны улицы, ни чего-то еще: тусклый свет не дотягивался дальше. Немного погодя вы заметили бы наверху полоску слабо светящихся звезд – слишком узкую, чтобы видеть созвездия, точно повсюду стояли очень высокие невидимые дома. А если бы потом вы снова посмотрели вверх, то задумались бы: что, если некоторые звезды сдвинулись с места или изменили цвет, а может, появились новые, тогда как несколько старых пропали? Это могло бы встревожить вас.

Старушка недолго простояла на месте. Она пошла по улице, оставаясь в тусклом круге света от электрической лампы, держась у обочины, так что даже стена с ее стороны улицы скрылась в темноте. Войлочные тапочки тихо шаркали по мостовой. В остальном город – поскольку это место походило на город – был погружен в полную тишину. Разве что через пару кварталов послышалось негромкое сердитое жужжание. А угол здания на следующем перекрестке был очерчен кричаще-красной каймой, точно такого же оттенка, как у неоновых рекламных вывесок.

Старушка повернула за угол и оказалась на улице, заполненной светящимися червями. Их было сорок или пятьдесят, каждый толщиной с ваш большой палец, а длиной с вашу руку, хотя попадались и поменьше. Не очень яркие – сияния хватало, только чтобы разглядеть их самих. Разных цветов, но чаще всего – красного. Они ползали, как гусеницы, только немного быстрее. Вроде старых неоновых трубок, оживших и вылезших из рекламных вывесок, но потемневших и потускневших от времени. Червяки извивались повсюду, на тротуарах и на мостовой, некоторые забрались на выступы стен, а два или три повисли там, где, видимо, были провода. Передвигаясь, они жужжали, а провода под ними пели.

Казалось, они заметили старушку, потому что несколько червяков подползли ближе и окружили ее, держась вне тусклого круга света от лампы. Когда она снова свернула за угол, один из червяков, ртутно-фиолетовый, какое-то время следовал за ней, приподняв голову и сердито потрескивая, точно испорченная неоновая трубка.

Этот квартал тоже был темным, не считая полосы слабо мерцавших звезд. Хотя старушка по-прежнему держалась ближе к обочине, тротуары сузились, и в свете лампы показались разбитые витрины с торчавшими осколками и изредка – почти целыми кусками толстого стекла. Взгляд старушки, видевшей что-то во сне, не метался из стороны в сторону, но если бы вы были там, то смутно различили бы за разбитыми витринами манекены – мужчин в ярких костюмах и широкополых шляпах, женщин в узких юбках и сверкающих блузках, – и, хотя они стояли совершенно неподвижно, вы бы задумались, не поворачиваются ли их глаза вслед старушке; когда же круг света двигался дальше, никто не смог бы выяснить, не пробираются ли они с осторожностью сквозь острые осколки, чтобы отправиться за ней.

В следующем квартале, над ровной площадкой на уровне второго этажа, кружился призрачный свет. Казалось, что-то двигается сквозь тысячи лампочек старого театрального шатра, едва заметно и очень ненадолго оживляя хрупкие старые нити накаливания прерывистым, беспокойным мерцанием. На другой стороне улицы, немного выше, у границы поля зрения, виднелись прямоугольные рекламные щиты тусклых цветов, которые то загорались, то меркли через неравные промежутки, – такой эффект могли бы вызвать гигантские летучие мыши, проползающие по почти погасшему световому табло. А вверху, на двадцатом этаже или даже выше, у самой границы мерцающего звездного неба, из маленького окошка сочился желтоватый свет.

Пройдя до середины следующего квартала, старушка свернула с тротуара к ограде из чугунных столбов, прислонилась к воротам и негромко жалобно простонала – единственный звук, который она издала за все это время. Ворота распахнулись, заскрежетав по гравию.

Старушка закрыла их за собой и двинулась вперед, хрустя тапочками по увядшим листьям; ее тонкий нос машинально сморщился от запаха сорной травы и пыли. Прямо над ее головой показались звезды, образовав небольшой квадрат. Она поднялась по деревянным ступенькам на крыльцо и прошла в дверь с шестью филенками, которая скрипнула, открываясь, и захлопнулась опять.

Коридоры в доме были пустыми, ни одну лестницу с изящной деревянной отделкой не покрывал ковер. Когда она поднялась на третий этаж вместе со своим тусклым кругом света, внизу послышался хруст, затем скрип. Она дернула за висевшую веревку, чуть повиснув на ней и слегка покачнувшись при этом. Откуда-то с потолка, ударившись об пол, опустилась приставная лестница.

Ссутулившись и чуть запыхавшись, она поднялась на низкий чердак. Ее лампа осветила сундуки и коробки, сваленные в кучу рулоны ткани, манекены на металлических стойках и рожок от старого фонографа.

И тут она услышала это «плюх!». Пять секунд, шесть, семь – опять «плюх»! Еще семь секунд – «плюх!». И снова «плюх!», «плюх!», «плюх!».

Лицо спящей сделалось еще более страдальческим. Она прошла между кучами хлама к раковине у стены. При ее приближении на ободке единственного, покрытого патиной, крана образовалась новая капля и наконец упала – «плюх!». По лицу старушки пробежала короткая судорога.

Она поставила электрическую лампу на сушилку, взялась обеими руками за ручку крана и не глядя надавила на нее. Еще одно «плюх!» – и все. Она прикоснулась к ободку крана пальцем, который остался совершенно сухим, подождала еще немного, но новая капля так и не образовалась.

Лицо ее разгладилось, превратившись в бесстрастную маску, губы сжались и вытянулись в тонкую линию; она забрала свою лампу и двинулась в обратный путь. Больше она не была одна – ни на лестнице, ни на дорожке, ни на улице. Незримые тени собрались вокруг нее, сердитые и угрожающие, сразу за пределами светового круга от лампы, и листья хрустели не только под ее ногами. Свет из окна в вышине, возле звезд, запульсировал ядовито-зеленым, крылатые формы стали еще беспокойнее ползать по выключенным рекламным щитам, и все колдовские огни театрального шатра стеклись в одну-единственную лампочку, рядом с которой проходила старушка.

Разбитые витрины в квартале магазинов детской и дешевой одежды опустели.

На улице неоновых червей вокруг нее быстро собрались разноцветные гусеницы, жужжа громче и рассерженнее пчел; извиваясь под ногами старушки лентами радужных огней, они проводили ее до середины следующего квартала.

Но ни эти существа, ни даже постепенно слабеющий свет лампы не потревожили ни на миг выражения холодного спокойствия на ее лице.

Она поднялась по чугунной лестнице, прошла через бескрайнюю комнату, села на кровать и поставила электрическую лампу на ящик из-под апельсинов, рядом с грудой разряженных батареек.

Одна из них покатилась и упала на пол с негромким «бум!». Старушка вздрогнула, затрясла головой и заморгала. Сон наконец-то отпустил ее. Сначала она сидела неподвижно, что-то вспоминая. Потом вздохнула со слабой улыбкой, выпрямилась и решительно нахмурила серебристые брови. Отыскала среди батареек авторучку и небольшой блокнот с тонкой почтовой бумагой. Подложила кусок копировальной бумаги под верхний лист и целую минуту торопливо писала. После этого вырвала верхний лист, сложила его, туго свернула и засунула в маленький, не больше бумажной спички, алюминиевый цилиндр.

Затем встала и обошла кровать. Сняла покрывало с птичьей клетки, отворила маленькую дверцу и достала черного голубя. Нежно поворковав с ним, привязала цилиндр к его лапке. Поцеловала птицу в клюв и бросила в темноту. Послышалось хлопанье крыльев, которое становилось все слабее, пока вдруг не пропало, словно птица вылетела в открытое окно.

Тусклый круг света съежился до половины первоначального размера, но все еще позволял видеть лицо старушки, когда она улеглась в кровать и натянула на себя одеяло. Она вздохнула еще раз, уголки ее губ поднялись в слабой улыбке. Наконец она затихла, лишь одеяло на груди едва заметно приподнималось и опускалось, а на лице застыла улыбка.

Света лампы хватало и на то, чтобы разглядеть копировальную бумагу, где было написано:

Гаммич и сам знал, что он – суперкотенок, с ай-кью около ста шестидесяти. Конечно, он не умел говорить. Но каждому известно, что тесты, основанные на способности говорить, крайне односторонни. Кроме того, он непременно заговорит, надо только усадить его за стол и налить ему кофе. Ашшурбанипал и Клеопатра ели конину из мисок на полу и не умели говорить. Малыш пил молоко из бутылочки, лежа в кроватке, и не умел говорить. Сестренка сидела за столом, но ей не наливали кофе, и она не умела говорить. Отец и мать (которым Гаммич дал прозвища Старый Конь и Кис-Кис) сидели за столом, наливали друг другу кофе и умели говорить. Че тэ дэ.

Между тем он прекрасно справлялся с передачей мыслей и интуитивно понимал любую человеческую речь – не говоря уже о кошачьем диалекте, который каждое цивилизованное животное легко воспринимает на слух. Драматические монологи и философские диалоги Сократа, викторины и развлекательные программы, фелинологические экспедиции в темную Африку (где он откроет всю подноготную львов и тигров), исследования внешних планет – все это могло подождать. Как и книги, для которых он безостановочно собирал материал: «Энциклопедия запахов», «Психология отношений человека и кошки», «Невидимые знаки и тайные знамения», «Пространство-время для прыгунов», «Взгляд на жизнь через вертикальные зрачки» и так далее. Пока же ему было достаточно жить на полную катушку и впитывать знания, не упуская ни единого впечатления, подобающего его возрасту… и носиться туда-сюда, словно ему подпалили хвост.

Итак, по всем внешним проявлениям Гаммич был обычным, нормальным котенком, что наглядно показывала последовательность прозвищ, которые он носил, следуя по волшебной тропе от невинного младенчества к взрослению: Крошка, Хныкалка, Пухлик, Громыхала (за урчание, а не за неуклюжесть), Помираю-есть-хочу, Пожар, Ловелас (за нежность, а не за любовные подвиги), Привидение и Котник. Последнее, возможно, требует объяснений: тогда русские запустили вслед за спутником псинник, и однажды вечером Гаммич трижды подряд пронесся по небосводу гостиной в одном и том же направлении, мимо неподвижных звезд в образе людей и сравнительно медленных планет в виде двух старших котов. Кис-Кис процитировала Китса: «Так звездочет вдруг видит, изумлен, / В кругу светил нежданный метеор»[29], и Старому Коню оставалось лишь сказать: «Ох… котник!»

Новое прозвище продержалось целых три дня, а потом сменилось именем Гаммич, которое, по некоторым признакам, обещало стать постоянным.

Маленький котенок был уже на пороге зрелости, – по крайней мере, так Старый Конь сообщил Кис-Кис. Через несколько недель, сказал он, огненная плоть Гаммича затвердеет, тонкая шея станет толстой, электрические заряды сохранятся только в шерсти, а все забавные привычки котенка быстро сменятся приземленными желаниями мрачного кота. Нам еще повезет, заключил Старый Конь, если он окончательно не превратится во второго Ашшурбанипала.

Гаммич выслушал эти пророчества с веселой беззаботностью и тайной уверенностью обладателя высшего знания. В том же духе он воспринимал многие другие превратности своего обычного с виду существования: убийственные косые взгляды Ашшурбанипала и Клеопатры, когда он ел свою конину из своей маленькой миски, потому что им порой давали кошачьи консервы, а ему – никогда; абсолютную безмозглость младенца, который не видел разницы между живым котом и набивным плюшевым медведем, прикрывая свое невежество звуками «агу-агу» и тыча пальцами в глаза всем без разбора; самое серьезное из всего, так как это тщательно скрывалось, – паршивый характер Сестренки, за которой нужно было пристально следить, особенно оставаясь с ней один на один, и Гаммич хорошо знал, что ее замедленное и даже извращенное развитие было причиной глубочайшего потаенного беспокойства Старого Коня и Кис-Кис; ограниченные умственные способности самой Кис-Кис, которая, хоть и пила много кофе, была искренне убеждена, к примеру, в том, что кошки живут в одном пространстве-времени с другими существами и, чтобы попасть из одного места в другое, им необходимо пересекать разделяющее эти точки пространство, а также питала многие другие заблуждения; неповоротливость мышления самого Старого Коня – тот воспринял кое-что из тайного учения и, оставаясь наедине с Гаммичем, говорил вполне разумно, но все же страдал из-за своего недостаточно блестящего положения, ведь в нем видели милое, но невыносимо туго соображающее старое божество.

Но Гаммич с легкостью прощал все эти многочисленные недостатки и откровенную грубость тех, кто составлял его человеческо-кошачье окружение, понимая, что лишь одному ему известна правда о нем самом и других котятах, а также людских детенышах, правда скрытая от слабых умов и такая же невероятная, как микробная теория болезней или идея о происхождении всей Вселенной от взрыва одного атома.

Когда Гаммич был совсем маленьким котенком, он искренне считал, что ладони Старого Коня – это бесшерстные котята, прикрепленные к его рукам, но живущие собственной жизнью. Как же он ненавидел и любил этих пятилапых желтоватых чудищ, его первых партнеров по играм и противников в битвах!

Но даже эти дикие, навсегда отброшенные представления оказались безобидными фантазиями в сравнении с правдой о нем самом!

Некогда лоб Зевса разошелся, чтобы родилась Минерва. Гаммич же появился на свет из складок махрового банного халата – любимой одежды Старого Коня. Котенок был интуитивно убежден в верности этой теории и доказал ее себе, как всякий Декарт или Аристотель. Где-то в волнах старого халата атомы его тела собрались вместе и устремились в жизнь. В самых первых своих воспоминаниях он нежился, завернутый в махровую ткань и согретый человеческим теплом. Старый Конь и Кис-Кис были его настоящими родителями. Другая теория, которую он время от времени слышал от Старого Коня и Кис-Кис, гласила, что он был единственным выжившим котенком из всего выводка, брошенного у соседней двери, ослабел из-за недостатка витаминов, лишился кончика хвоста и шерсти на лапах и его выкармливали из пипетки желтоватой молочно-витаминной смесью для возвращения сил и здоровья, – одно из тех рациональных объяснений, какими природа всегда окутывает тайну рождения героев, мудро скрывая правду от умов, не способных ее вынести, и такое же фальшивое, как трогательная убежденность Старого Коня и Кис-Кис в том, что Малыш и Сестренка – их собственные дети, а не помет Ашшурбанипала и Клеопатры.

В тот миг, когда Гаммич чисто интуитивно раскрыл секрет своего рождения, его охватил дикий восторг. Он не разорвался на части только потому, что рванулся в кухню и набросился на жареный эскалоп, проглотив его после двадцатиминутного истязания.

И этот секрет был только началом. Возросшие мыслительные способности Гаммича помогли ему двумя днями позже постичь еще больший секрет: раз уж он человеческое дитя, то, достигнув зрелости, о которой говорил Старый Конь, превратится не в мрачного кота, а в симпатичного молодого человека с золотисто-рыжими волосами, точно такого же цвета, как его нынешняя шерсть. Ему будут наливать кофе, и постепенно он научится говорить, возможно на всех языках. А Сестренка приблизительно в то же время скукожится, обрастет шерстью и станет когтистой злобной кошкой, темного, как ее волосы, окраса, похотливой и самодовольной: подходящая подруга для Клеопатры в гареме Ашшурбанипала.

То же самое происходит, внезапно понял Гаммич, со всеми котятами и младенцами, всеми людьми и кошками, где бы они ни обитали. Это превращение – часть ткани жизни, как и метаморфозы насекомых. И на этом факте основаны все легенды о вервольфах, вампирах и фамильярах ведьм.

Если освободить разум от предубеждений, говорил себе Гаммич, все выглядит совершенно логичным. Младенцы – тупые, неуклюжие, мстительные создания, лишенные разума и способности говорить. Что может быть для них естественней, чем вырасти в мрачных, самодовольных зверей, озабоченных только воровством и продолжением рода? А котята – смышленые, ловкие, чувствительные, необычайно живые. Может ли быть у них другое предназначение, кроме как стать умелыми, произносящими слова, читающими книги, играющими музыку, добывающими и раздающими пищу хозяевами мира? Сосредоточиться только на физических различиях, остановиться на том, что котята и люди, младенцы и кошки отличаются друг от друга по внешнему виду и по размерам, означает не видеть за деревьями леса… как если бы энтомолог объявил метаморфозы мифом только потому, что в микроскоп у гусеницы не видно крыльев бабочки, а у личинки – золотистого панциря жука.

Но какой бы ошеломляющей ни была правда, Гаммич в то же мгновение осознал: легко понять, почему люди, кошки, младенцы и, возможно, большинство котят совершенно не подозревают о ней. Как без особого вреда объяснить бабочке, что она когда-то была волосатым червяком, или сказать глупой личинке, что однажды она станет ходячей драгоценностью? Нет, в этой ситуации нежные умы, человечьи и кошачьи, милосердно защищены массовой амнезией, такой же, какая, по словам Великовского[30], спасает нас от воспоминаний о произошедшем в историческом прошлом катастрофическом столкновении Земли с Венерой, которая вела себя как комета, прежде чем обосновалась (несомненно, с космическим вздохом облегчения) на своей нынешней орбите.

Это предположение подтвердилось, когда Гаммич в первом трепете озарения попытался донести свое открытие до остальных. Он рассказал о нем на кошачьем диалекте, насколько тот позволял это сделать, Ашшурбанипалу и Клеопатре и даже – на всякий случай – Сестренке и Малышу. Ни один не проявил к рассказу никакого интереса, правда Сестренка воспользовалась его волнением и неосторожностью – и ткнула в него вилкой.

Позже, оставшись наедине со Старым Конем, Гаммич попытался посвятить его в новое великое знание, с торжественным видом уставившись на него желтыми глазами, но тот начал заметно нервничать и даже выказал подлинный испуг: пришлось от этого отказаться. («Готов поклясться, что он пытался изложить нечто не менее глубокое, чем теория Эйнштейна или доктрина первородного греха», – рассказывал потом Старый Конь в беседе с Кис-Кис.)

Но Гаммич был теперь человеком во всем, кроме внешнего облика, как он напомнил себе после неудачи, и был обязан среди прочего хранить свою тайну в гордом одиночестве, если потребуется. Он задумался о том, не постигнет ли и его всеобщая амнезия в момент трансформации. С уверенностью утверждать он не мог, но надеялся, что не постигнет… и временами ему казалось, что у него есть основания для надежды. Возможно, он станет первым котенко-человеком, провозгласившим мудрость, которая не знает внутренних перегородок.

Однажды он поддался искушению ускорить процесс при помощи препаратов. Оставшись один в кухне, он запрыгнул на стол и принялся лакать черную жижу на дне кофейной чашки Старого Коня. Та оказалась омерзительной на вкус, и он с рычанием отскочил прочь, испуганный и возмущенный. Магия темной жидкости, развязывающая язык, сообразил он, работает только в надлежащее время и при соблюдении надлежащих церемоний. Возможно, необходимы еще и заклинания. Несомненно, пробовать ее без разрешения крайне опасно.

Всю тщетность ожидания того, что кофе сам по себе может сотворить чудо, продемонстрировала Кис-Кис, когда, уступив бессловесным приставаниям Сестренки, дала ей чайную ложку напитка, щедро сдобренного сахаром и молоком. Разумеется, Гаммич тогда уже понимал, что Сестренке предстоит скоро превратиться в кошку и никакое количество кофе не поможет ей заговорить, но все же было весьма поучительно видеть, как она выплюнула напиток вместе со слюнями и опрокинула чашку со всем содержимым на грудь Кис-Кис.

Гаммич по-прежнему сочувствовал своим родителям, беспокоившимся за Сестренку, и не мог дождаться того дня, когда превратится в признанное всеми дитя человека и сможет утешить их. У него разрывалось сердце при виде того, как оба втайне друг от друга упрашивали Сестренку заговорить, цеплялись за каждую более-менее похожую на слово случайную последовательность звуков, которую та издавала, и с надеждой повторяли эти звуки для нее, как их все больше и больше охватывал страх, не столько из-за ее замедленного (как они полагали) развития, сколько из-за дрянного характера, от которого большей частью страдал Малыш… хотя доставалось и им самим, и Гаммичу. Однажды она улучила момент, когда Малыш остался в кроватке без присмотра, и наставила ему красных треугольных отметин на голове, слегка пригибая ее – круглую, как купол, – к острому углу ограждения. Кис-Кис застала Сестренку за этим занятием, но первым делом поспешила стереть отметины с лица Малыша, и Старый Конь ничего не заметил. Тем вечером Кис-Кис спрятала все книги по психической патологии.

Гаммич прекрасно понимал, что Кис-Кис и Старый Конь, искренне убежденные в том, что они – настоящие родители Сестренки, переживают за нее так же сильно, как если бы в самом деле были ими, и делал все для него возможное, чтобы помочь им. С недавних пор он начал ощущать невольную симпатию к Малышу – несчастный маленький протокот был таким глупым и беззащитным, что Гаммич назначил себя его неофициальным защитником, подремывая у дверей детской и начиная носиться туда-сюда, как только появлялась Сестренка. Он понимал, что имеет определенные обязанности как потенциальный член кошачье-человеческого сообщества.

Груз этих обязанностей – такая же естественная часть жизни котенка, объяснял себе Гаммич, как неразделенные интуитивные догадки и тайны, число которых росло день ото дня.

Взять, к примеру, происшествие с Беличьим зеркалом.

Гаммич быстро разобрался с загадкой обычных зеркал и существ, появлявшихся в них. Недолгое наблюдение и обнюхивание, а также единственная попытка проникнуть за стенную громадину в гостиной убедили его, что обитатели зеркал нематериальны или, по крайней мере, герметично закрыты в своем ином мире; возможно даже, это создания чистого духа – безвредные, подражающие живым существам призраки… включая и безмолвного Гаммича-двойника, который прикасался к его лапам своими, такими мягкими, но холодными.

И все же – воображение Гаммича разыгралось – если когда-нибудь, глядя на зеркальный мир, он ослабит контроль над своим духом, тот проникнет в Гаммича-двойника, а другой дух переселится в его собственное тело… короче говоря, он поменяется местами с призрачным котенком, не имеющим запаха. Обречь себя на постоянное подражание и полностью лишиться возможности проявлять свободную волю – кроме закулисных пересудов и бега со скоростью, необходимой, чтобы мчаться от одного зеркала к другому, не отставая от настоящего Гаммича, – должно быть, скучно до тошноты, и поэтому котенок решил держать свой дух в узде, приближаясь к зеркалам.

Но это не относилось к Беличьему зеркалу. Однажды утром Гаммич уставился в окно спальни, смотревшее на крышу крыльца. Гаммич уже классифицировал окна как полузеркала, заключающие в себе пространства двух видов, зеркальный мир и грубую, неприятную страну, наполненную загадочным, опасным, слаженным шумом, которая называется внешним миром: туда время от времени неохотно уходят взрослые люди, надевая особую одежду и громко говоря «до свидания», что должно звучать ободряюще, но на деле производит обратный эффект. Однако сосуществование двух пространств вовсе не выглядело парадоксом для котенка, уже набросавшего в уме «Пространство-время для прыгунов» в двадцати семи главах: это был один из второстепенных вопросов, рассматриваемых в его книге.

Тем утром в спальне было темно, а во внешнем мире – тускло и бессолнечно, так что разглядеть зеркальный мир оказалось особенно непросто. Едва Гаммич поднял к нему морду, беспокойно дергая носом, и поставил передние лапы на подоконник, как по другую сторону, именно на том месте, которое обычно занимал Гаммич-двойник, появилось грязно-коричневое узкомордое существо с дикарски-низким лбом, темными, злобными косыми глазами и огромной пастью, набитой зубами-лопатами.

Гаммич чрезвычайно удивился и ужасно испугался. Он почувствовал, что хватка, удерживавшая его дух, ослабла, и непроизвольно телепортировался на три ярда назад, воспользовавшись своим умением срезать углы пространства-времени и фактически пробив тоннель в складках реальности – одной из тех возможностей, которые Кис-Кис отказывалась за ним признавать и даже Старый Конь только принимал на веру.

Затем он, не теряя ни мгновения, приподнял свой мохнатый зад, развернулся, промчался на предельной скорости вниз по лестнице, запрыгнул на диван и уставился на Гаммича-двойника в стенном зеркале, не расслабляя натянутых как струна мускулов до тех пор, пока окончательно не убедился, что остался самим собой, а не превратился в мерзкое коричневое привидение, с которым столкнулся нос к носу в окне спальни.

«Как ты думаешь, с чего это он?» – спросил Старый Конь у Кис-Кис.

Позже Гаммич узнал, что увидел белку – дикое существо, охотника за орехами, целиком принадлежащее внешнему миру (за исключением грабительских набегов на чердак), а вовсе не зеркальному. Тем не менее он сохранил яркие воспоминания о своей недолгой, но глубокой уверенности в том, что белка заняла место Гаммича-двойника, намереваясь захватить и его собственное. Он содрогался от одной лишь мысли: что произошло бы, если бы белка действительно была заинтересована в обмене духами? Очевидно, зеркала и пространства за ними, как он всегда боялся, весьма способствуют перемещению духа. Он поместил эту информацию в ящик памяти, предназначенный для опасных, захватывающих и потенциально полезных сведений, рядом с планами подъема прямо по стеклу (с помощью алмазных когтей!) и полета выше деревьев.

К тому времени он уже чувствовал, что ящики его памяти переполнены, и с нетерпением ждал момента, когда истинно богатый вкус кофе, выпитого на законных основаниях, позволит ему заговорить.

Гаммич представлял эту сцену в мельчайших подробностях: вся семья собирается на конклав за кухонным столом, Ашшурбанипал и Клеопатра почтительно наблюдают за происходящим с пола, сам он сидит совершенно прямо, легко касаясь лапами (или уже руками?) чашки из тонкого фарфора, а Старый Конь наливает в нее густой дымящийся черный напиток. Он знал, что до Великой трансформации рукой подать.

В то же время Гаммич понимал, что в семействе очень скоро случится еще одна неприятность. Ему стало ясно, что Сестренка намного старше Малыша и давно уже должна была пройти свою, не столь привлекательную, но не менее необходимую трансформацию (первая миска сырой конины вряд ли окажется такой же впечатляющей, как первая чашка кофе). Но срок давно прошел. Гаммич ощущал возрастающий страх в этом немом вампирском существе, обитавшем в теле быстро растущей девочки, внутренне подготовленной к тому, чтобы стать свирепой кошкой. Как ужасно было думать о том, что Старый Конь и Кис-Кис всю жизнь заботились об этом чудовище! Гаммич пообещал себе, что, если ему представится хоть какая-то возможность облегчить горе родителей, он не будет колебаться ни мгновения.

Однажды ночью, когда предчувствие Перемены переполняло его и стало понятно, что Великий день наступит завтра, а в доме сделалось невероятно шумно от треска и стука половиц, капанья воды из незакрытого крана и шуршания занавесок перед закрытыми окнами (многие миры духов, включая зеркальный, явно подобрались очень близко), Гаммичу представилась такая возможность.

Кис-Кис и Старый Конь погрузились в особенно крепкий сон, оба одурманенные: она – лекарством от простуды, он – виски с содовой, употребленным сверх меры (Гаммич понимал, что Старый Конь думает о Сестренке). Малыш тоже спал, но беспокойно, просыпаясь и хныча – жалюзи на окне с шумом сворачивались без всякой человеческой или кошачьей помощи, и лунный свет падал прямо в его кроватку. Гаммич нес караул перед кроваткой, с закрытыми глазами, но чрезвычайно возбужденный, мысленно устремляясь во все уголки дома и даже во внешний мир. Спать в эту самую важную из ночей было немыслимо.

И вдруг он услышал шаги, такие мягкие, что это могла быть только Клеопатра.

Нет, еще мягче: наверное, Гаммич-двойник, сбежавший из зеркального мира и теперь кравшийся к нему по темному коридору. Шерсть на спине у Гаммича встала дыбом.

Затем он уловил какое-то движение в комнате Сестренки. В своей тонкой ночной рубашке желтого цвета она казалась худой, как египетская мумия, и уверенной в себе, но кошка в ней проявлялась в эту ночь особенно сильно – пристальный прямой взгляд, чуть приоткрытый рот с изящными собачьими клыками и так далее. Если бы Кис-Кис увидела ее, то метнулась бы на поиски телефонного номера, который старательно прятала, – номера врача-специалиста. Гаммич догадался, что стал свидетелем временного нарушения законов природы, позволявшего этому созданию существовать, не обрастая шерстью и не меняя круглых зрачков на вертикальные щелки.

Он отступил в темный угол комнаты, сдерживая рычание.

Сестренка подошла к кровати и наклонилась над Малышом, закрывая его от лунного света. Сначала она просто смотрела. Потом принялась мягко царапать его щеки шляпной булавкой, которую принесла с собой, не доходя до глаз совсем чуть-чуть. Малыш проснулся и посмотрел на нее, но не заплакал. Сестренка продолжала водить булавкой, царапая кожу все глубже. Лунный свет сверкал на украшенной самоцветным камнем булавочной головке.

Гаммич понял, что столкнулся с ужасом, против которого бесполезны обычное беганье туда-сюда, шипение и даже визг. Только магия могла справиться с этими очевидно сверхъестественными проявлениями. И у него не было времени задуматься над последствиями, какой бы ясный и горький след ни оставляли они в его недремлющем сознании.

Он прыгнул в кроватку, на другую ее сторону, не издав ни звука, и впился своими золотистыми глазами в глаза Сестренки. Затем двинулся прямо к ее злобному лицу, медленно, не спеша, используя свои уникальные знания о пространстве, чтобы проходить прямо сквозь ее руки, размахивавшие булавкой. Наконец нос котенка остановился в доле дюйма от ее носа, взгляд его не дрогнул, так что она не могла отвести глаза в сторону. И тогда он без всяких сомнений швырнул свой дух в нее, словно горсть горящих стрел, и свершил Зеркальную магию.

Залитое лунным светом ужасное кошачье лицо Сестренки стало последним, что настоящий Гаммич-котенок видел в этом мире. В следующее мгновение он почувствовал, как его обволакивает грязно-черный, ослепляющий дух Сестренки, заменивший дух самого Гаммича. И одновременно услышал крик маленькой девочки – тихий, но отчетливый: «Мама!»

Этот крик способен был поднять Кис-Кис из могилы, а тем более вырвать из сна, пусть даже глубокого, усиленного лекарством. Через мгновение она была уже в детской вместе с наступавшим ей на пятки Старым Конем и тут же взяла Сестренку на руки. Маленькая девочка все так же отчетливо повторяла волшебное слово и чудесным образом сопроводила его просьбой – которую Старый Конь тоже услышал, вне всяких сомнений: «Обними меня крепче!»

И тут Малыш наконец осмелился заплакать, привлекая внимание к царапинам на своих щеках, и Гаммича, как он и предполагал, прогнали в подвал под крики ужаса и отвращения, исходившие главным образом от Кис-Кис.

Маленький кот не придал этому особого значения. Никакой подвал, даже в десять раз темнее этого, не мог сравниться с мраком духа Сестренки, навсегда окутавшим его, скрывшим все ящики памяти и наклейки на них, безвозвратно стершим даже предвкушение первой чашки кофе и первых слов.

Последнее предвидение Гаммича, прежде чем животная темнота полностью поглотила его, было таким: дух и сознание – увы, не одно и то же, первый можно потерять или принести в жертву, но второе все еще будет обременять тебя.

Старый Конь заметил булавку (и тут же спрятал от Кис-Кис) и понял, что в этой ситуации Гаммич меньше всего подходил на роль козла отпущения. Принося жестяную миску с едой в подвал, где пребывал в изгнании маленький кот, он напускал на себя почти извиняющийся вид. Это утешало Гаммича, хотя и не сильно. В конце концов, размышлял Гаммич в своей новой манере, мрачной и сбивчивой, лучший друг кота – это его хозяин.

С той ночи Сестренка никогда больше не поворачивала назад в своем развитии. За два месяца она сделала успехи в говорении, какие обычно делают за три года. Превратилась в смышленую, проворную и веселую девочку. Хотя Сестренка никому не рассказывала об этом, залитая лунным светом детская и огромная морда Гаммича были первыми ее воспоминаниями. Все, что происходило с ней прежде, погрузилось в чернильную темноту. С Гаммичем она всегда вела себя ласково, но осторожно. И терпеть не могла игру в гляделки.

Через несколько недель Кис-Кис забыла о своих страхах, и Гаммич снова забегал по всему дому. Однако к этому времени трансформация, о которой предупреждал Старый Конь, уже произошла. Гаммич был теперь не котенком, а почти взрослым котом, но приобрел не мрачный или угрюмый, а чрезвычайно важный вид. Временами он был похож на старого пирата, размышляющего о сокровищах, которые никогда уже не откопает, и о полных приключений берегах, до которых никогда уже не доплывет. А иногда при взгляде в его желтые глаза казалось, что там все еще хранятся материалы для книги «Взгляд на жизнь через вертикальные зрачки» – по меньшей мере в трех или четырех томах, – хотя он никогда ее не напишет. Если задуматься, это было в порядке вещей, ведь Гаммич прекрасно сознавал горькую правду: он обречен быть единственным в мире котенком, который не превратился в человека.

Путешествие во времени – не такое уж невинное мальчишеское разлечение, как считается. Для меня оно началось, когда женщина с печатью на лбу заглянула в открытую дверь моего номера, где я прятался со своими бутылками, и спросила:

– Эй, алкаш, жить хочешь?

Подобного вопроса можно ожидать от полоумного проповедника, из тех, что пристают ко всем с призывом спасти свою душу, но она не была похожа на такого. И я, разумеется, мог бы ответить с похмелья дурацкой шуткой «Лучше сдохнуть!». Или – немногим лучше – мог бы возмутительно долго изучать грязные разводы на выцветшем синем ковре, а потом неохотно буркнуть: «Ну, если вы настаиваете…»

Но я ничего такого не сделал – возможно, потому, что в этой ситуации не было ни малейшего намека на юмор.

Во-первых, последние полчаса или около того я провел в отключке; значит, женщина могла войти только что, а могла и наблюдать за мной уже минут десять. Во-вторых, я пребывал на грани белой горячки и мне никак не удавалось выйти из долгого запоя. В-третьих, я точно знал, что несколько минут назад то ли прикончил кого-то, то ли бросил его (или ее) умирать, хотя и понятия не имел, кого именно и за что.

Дайте-ка я попытаюсь более внятно описать, что происходило у меня в голове. Мое сознание – моя разумная, мыслящая часть – представлялось мне крохотной дрожащей точкой, окруженной бескрайним пространством непримиримого отчаяния и злобы. Я был подобен гребцу в лодке посреди Тихого океана или, хуже того, человеку в воронке от снаряда в североафриканской пустыне (я служил под началом Монтгомери, и все, что граничит с белой горячкой, – определенно ничейная земля). Вокруг, куда ни глянь (не забывайте, что я описываю свое сознание), ничего, кроме ровного горячего песка. Далеко за горизонтом остались две бывшие жены, несколько брошенных детей, разномастные профессии и другие вполне типичные обломки крушения. Гораздо ближе, но все еще за горизонтом больница общего типа (дважды) и психиатрическая лечебница (четырежды). За спиной в этой же воронке, совсем рядом, едва присыпанный землей, чернеющий прямо под солнцем, тот, кого я убил.

Но помните: я был уверен, что убил реального человека. Это никакая не аллегория.

А теперь немного подробнее об этой женщине, сказавшей мне: «Эй, алкаш». Начать с того, что таких, как она, не встретишь ни в каком углу белой горячки или соседних областей, хотя непрофессионал мог бы с этим не согласиться, особенно если бы слишком зациклился на печати у нее на лбу. Но я-то в таких делах кое-что смыслю.

На вид ей было столько же, сколько и мне, – лет сорок пять, а что там на самом деле – поди угадай. Ее тело казалось моложе, а лицо – старше; но и то и другое в хорошей форме. На ней были черные босоножки и черная же туника без пояса, немного похожая на платье-рубашку, и все-таки складывалось впечатление, что она оделась для улицы. У меня уже тогда возникла мысль (необычные мысли в белой горячке часты и ярки), что такое одеяние, правда другого цвета, было бы уместно в самые разные исторические эпохи: Древний Египет, античная Греция, возможно, Директория, Первая мировая война, Бирма, Юкатан… Подмывало спросить, говорит ли она на языке майя. Я не спросил, но вряд ли подобный вопрос поставил бы ее в тупик. Она казалась тертым калачом, настоящей космополиткой – словечко «алкаш» произнесла так, будто оно принадлежало занятному, немного нелепому жаргону, которым можно шокировать.

С ее левой руки свисала стянутая шнуром сумка, из которой выглядывал конец какого-то серебристого предмета, – я поймал себя на том, что он меня беспокоит и интригует.

Локтем правой руки женщина опиралась на дверной косяк, а пальцами отводила черную как смоль челку со лба, чтобы показать печать, как будто это придавало особый смысл ее вопросу.

Печать представляла собой восьмиконечную звезду размером с серебряный доллар, лучи – тонкие темные черточки. Икс поверх знака плюса. Похоже, она была несмываемая.

Волосы, кроме челки, были забраны наверх. Уши – плоские, хорошей формы, с тонкими краями и длинными мочками, какими в китайском искусстве обозначают философа. На них висели сережки – серебряные квадратики с закругленными уголками.

Такое лицо мог написать Тулуз-Лотрек или Дега. Кожу испещряли тонкие морщинки; веки были подведены темными, с зеленым отливом тенями (не по египетской ли моде?), рот широкий, твердый и вполне реальный. Да, прежде всего она выглядела реальной.

Я уже говорил, что был готов к реализму, а потому, когда она спросила: «Жить хочешь?», как-то сумел удержаться от дурацких ответов, которые лезли на язык. Я понял: это тот самый один случай из миллиона, когда важный вопрос задан всерьез и других шансов ответить правильно у тебя не будет. Я понял, что линия моей жизни завилась узелком и сто́ит неправильно (а может, и правильно) дернуть, как она прервется. И еще я понял, что эта дамочка знает все.

Поэтому я подумал – совсем недолго – и сказал:

– Да.

Она кивнула – не то чтобы одобряя или осуждая мое решение, а просто принимая его как основу для переговоров – и опустила челку на лоб. Потом суховато, мельком улыбнулась и сказала:

– В таком случае нам надо выбраться отсюда и поговорить.

Для меня ее улыбка была первой трещиной в скорлупе – скорлупе, заключившей в себя мое сбоившее сознание, а может, и во всей темной, испещренной звездами скорлупе, содержащей в себе пространственно-временной континуум.

– Идем, – сказала женщина. – Нет, прямо как есть. Не задерживайся. – Она засекла направление моего первого, непроизвольного движения. – И не оглядывайся, если и в самом деле хочешь жить.

Совет не оглядываться обычно кажется довольно глупым, потому что на ум сразу приходит злодей-преследователь из детских страшилок и ты машинально оглядываешься, хотя бы для того, чтобы доказать себе, что уже вышел из детского возраста. К тому же меня действительно мучило любопытство: ужасно (да-да, ужасно) хотелось узнать, кого я только что убил – забытую третью жену? случайную женщину? ревнивого мужа или любовника? (Хотя, казалось, куда уж такой развалине заводить любовные интрижки.) Может, портье? Или такого же пьянчугу, как я сам?

Но мне каким-то образом (как и с ее вопросом насчет желания жить) хватило здравого смысла понять, что это тот самый случай, когда глуповатое в других ситуациях предложение становится убийственно серьезным и что ее слова имеют буквальный смысл.

Стоит оглянуться, и я умру.

Я смотрел прямо перед собой, переступая через пустые темные бутылки и струйку дыма из крошечной дырки в ковре, куда я уронил непотушенный окурок.

Выходя следом за незнакомкой из комнаты, я услышал далекий вой полицейской сирены – он проникал через окно за моей спиной.

Мы еще не дошли до лифта, а сирена ревела совсем рядом. Похоже, пожарных тоже вызвали.

Впереди серебристо блеснуло – напротив лифтов висело большое зеркало.

– Совет не оглядываться означает, что и в зеркала смотреть нельзя, – произнесла моя спутница. – Пока я не разрешу.

При этих словах я спохватился, что начисто забыл, как выгляжу. Я просто не мог представить себе этого жуткого свидетеля (обычно живущего в захватанном зеркале в ванной) бесконечной череды похмельных пробуждений: мое собственное лицо. Один взгляд в зеркало…

Но я напомнил себе: реализм.

В большом зеркале я мельком увидел только мутные отражения коричневых ботинок и черных сандалий, ничего больше.

Пустая и темная клетка лифта, того, что справа, ждала на моем этаже. Вставленная между створками доска не давала им закрыться. Моя спутница убрала доску, мы вошли, и она нажала кнопку.

«Интересно, – подумал я, – куда поедет лифт? Может, вбок?»

Он начал спускаться. Я дотронулся было до своего лица, но убрал руку. Я пытался было вспомнить свое имя, но оставил это занятие. Ни к чему, решил я, а то еще обнаружишь какие-нибудь новые провалы в памяти. Знаю, что жив, и пока этого достаточно.

Кабина спустилась на два с половиной этажа и остановилась; за дверью виднелась обшарпанная бурая стена шахты. Спутница включила крошечную лампу под потолком и повернулась ко мне.

– Ну, что? – спросила она.

Я озвучил свою последнюю мысль:

– Я жив, и я в ваших руках.

Она весело рассмеялась:

– Похоже, считаешь, что такое положение дел компрометирует тебя? И ты совершенно прав. Ты принял жизнь от меня, вернее, через меня. Тебе это о чем-нибудь говорит?

Может, моя память и совсем заржавела, но тут включилась давно бездействовавшая часть разума.

– Когда что-то получаешь, – сказал я, – за это приходится платить, вот только не всегда берут деньгами. Правда, я всего лишь раз или два бывал в ситуации, когда деньги не помогали.

– Значит, сейчас будет третий раз, – произнесла она. – Ситуация такая: ты приобрел – не за деньги, а за нечто иное – право вступить в организацию, агентом которой я являюсь. Или, может, предпочтешь вернуться в комнату, где я тебя завербовала? Наверно, это еще можно устроить.

Сквозь стены кабины и шахты лифта проникал надрывный вой сирен, подчеркивая ее слова.

Я покачал головой:

– Кажется, я это понимал, – понимал, что вступаю в какую-то организацию, – когда ответил на первый вопрос.

– Это очень большая организация, – продолжила она, словно хотела предостеречь. – Можешь называть ее империей или правительством, как хочешь. Насколько это касается тебя, она существовала всегда и будет существовать вечно. У нее имеются агенты абсолютно везде. Расстояние и время для нее не препятствия. Ее цель, насколько тебе будет дано знать, – ради собственного возвышения изменить не только настоящее и будущее, но и прошлое. Она жестока к конкурентам и безжалостна к своим служащим.

– «И. Г. Фарбен»?[32] – спросил я, неуклюже цепляясь за юмор как за соломинку.

Она не упрекнула меня за легкомыслие, а продолжила:

– Это не ку-клукс-клан, и не коммунистическая партия, и не Ангелы-мстители, и не Черная рука, хотя враги называют и похуже.

– И как же? – спросил я.

– Пауки.

Это слово заставило меня содрогнуться. Я живо вообразил, как печать срывается с ее лба и, спустившись по телу, кидается на меня.

Женщина наблюдала за мной.

– Можешь называть ее орденом предателей, – предложила она, – если тебе так больше нравится.

– Ну, по крайней мере, ты не пытаешься представить твою организацию лучше, чем она есть. – Ничего другого я не смог придумать.

Женщина покачала головой:

– По-настоящему крупные организации в этом не нуждаются. Никто не знает, на правильной ли стороне он родился – или возродился. Он знает лишь, что это его сторона, и, пока живет и служит, старается выяснить о ней побольше и составить собственное мнение.

– Ты говоришь об одной стороне, – сказал я, – а есть еще и другая?

– Не будем сейчас об этом, – ответила она. – Но если однажды встретишь человека, у которого на лбу печать «З», – знай, это недруг, кем бы этот человек тебе ни приходился. «З» означает «Змеи».

Не знаю, почему это слово испугало меня еще сильнее, как бы кристаллизовав весь мой ужас, но именно так оно и было.

Может, просто напомнило о змеях, которые мерещатся в белой горячке? Как бы то ни было, я почувствовал, что совсем раскис от страха.

– Может, нам лучше вернуться в комнату, где ты меня нашла? – услышал я собственный голос.

Не думаю, что я на самом деле хотел вернуться. Сирены смолкли, но и в отеле, и вокруг него происходила какая-то возня. Звуки доносились из другого лифта и, похоже, с моего этажа – торопливые шаги, возбужденные голоса, и как будто что-то волокли по полу. В моем застрявшем лифте было жутко, но этот шум снаружи казался еще страшнее.

– Поздно, – заявила спутница. Она посмотрела на меня, сузив глаза. – Понимаешь, алкаш, ты все еще в той комнате. Воссоединение с собой – непростая задача. Ты бы с ней справился, если бы вернулся туда один, но в присутствии других – невозможно.

– Что ты со мной сделала? – прошептал я.

– Я воскреситель, – ответила она так же тихо. – Я вырываю тела из пространственно-временного континуума и дарю им свободу четвертого измерения. Воскресив, я изъяла тебя из твоей линии жизни близко к той точке, которую ты воспринимаешь как настоящее.

– Линия жизни? – спросил я. – Та, что на ладони?

– Это весь ты, от рождения и до смерти, – пояснила она. – Жилка, имеющая в разрезе твою форму и встроенная в пространственно-временной континуум, – я изъяла тебя оттуда. Иначе говоря, создала развилку, и ты сейчас в свободной ветке. Но другой ты, мертвый, которого все считают настоящим, бездельничает в твоей комнате вместе с другими зомби.

– Но как тебе удается изымать людей из их линии жизни? – спросил я. – Теоретически – может быть. Но в реальности…

– Это возможно, если имеются необходимые инструменты, – ответила она ровным голосом и качнула сумкой. – Кто знает, сколько агентов этим занималось… Конечно, и Змеи – с такой же легкостью, что и Пауки. И до сих пор, наверное… Не будем сейчас об этом.

– Но если ты изъяла меня из моей жизни, – сказал я, – и дала мне свободу четвертого измерения, почему мы все еще находимся в том же самом пространстве и времени? Конечно, если этот лифт не…

– Да, – подтвердила она, – мы находимся в прежнем времени и пространстве, потому что я еще не вывела тебя оттуда, и движемся сквозь них с той же привычной для тебя скоростью, как движется и тот ты, что остался в его настоящем. Но мы обладаем дополнительной степенью свободы, которая пока неощутима и неактивна. Не беспокойся, скоро я создам Дверь и мы пройдем через нее – если выдержишь испытание.

Я уже не пытался понять ее метафизику. Возможно, я застрял в лифте с сумасшедшей. Возможно, сумасшедший – я сам. Не важно. Нужно просто цепляться за что-то похожее на реальность.

– Послушай, – сказал я, – этот человек, которого я убил или оставил умирать, – он там, в комнате? Ты видела его? Или ее?

Она взглянула на меня, кивнула и осторожно ответила:

– Человек, которого ты убил или обрек на смерть, все еще в комнате.

У меня кольнуло внутри.

– Может, вернусь? Попробую воссоединиться с собой…

– Слишком поздно, – повторила она.

– Но я хочу этого, – настаивал я. – Меня тянет что-то, будто цепь, приколотая к груди.

Она нехорошо улыбнулась:

– Разумеется, тянет. Это вампир в тебе. То же самое и меня привлекло в твою комнату и привлечет любого Паука или Змею. Запах крови убитого тобой или брошенного умирать человека.

Я отшатнулся от нее:

– Почему ты все время повторяешь «или»? Я не посмотрел, но ты-то должна была увидеть. Ты должна знать. Кого я убил? И что зомби-я делает там, в этой комнате, с убитым?

– У нас сейчас на это нет времени, – сказала она, распахивая сумку. – Позже сможешь вернуться и все узнать, если пройдешь испытание.

Она извлекла из сумки бледно-серый блестящий предмет, который был похож одновременно на нож, пистолет, тонкий скипетр и изящное клеймо, особенно когда из его торца выскочила восьмиконечная звезда из серебряной проволоки.

– Испытание? – заколебался я, уставившись на странную штуковину.

– Да, чтобы определить, сможешь ли ты жить в четвертом измерении или погибнешь в нем.

Звезда начала вращаться, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Вдруг застыла, но нечто – то ли какая-то ее часть, то ли созданное ею поле – продолжало вращаться, как цветовое колесо Гельмгольца, – неуловимая, сверкающая радужная спираль. Будто стало видно, как мозг кругами считывает действительность, и это испугало меня, ведь что-то ты видишь, когда начинается белая горячка.

– Закрой глаза, – велела женщина.

Я хотел убежать, хотел броситься на нее, но не посмел. Возможно, сделай я это – и что-то оборвалось бы в моем мозгу. Она придвинула спираль, и та замелькала у самых моих бровей. Я закрыл глаза.

Что-то холодное, как эфир, обожгло лоб, и я сразу почувствовал, что лечу вперед, поднимаясь и опускаясь, как на некрутых русских горках. В ушах стоял низкий пульсирующий рев.

Я открыл глаза. Иллюзия исчезла. Я неподвижно стоял в лифте и не слышал ничего, кроме шума возни, сменившего вой сирен. Моя спутница ободряюще улыбалась.

Я снова закрыл глаза и снова помчался сквозь темноту в вагончике по горкам, от которых не захватывало дух, и шум снаружи превратился чуть ли не в музыкальный рев; он то усиливался, то ослабевал. Впереди возникли туманные огни. Я скользил над улицей, мощенной булыжником, где кавалеры в плащах и широкополых шляпах, со шпагами на поясе, провожали меня понимающим взглядом, а женщины в вызывающе безвкусных платьях, метущие подолом уличную грязь, смотрели и зазывно, и презрительно.

Их поглотила мгла. Чугунные ворота с лязгом захлопнулись за мной. Появились более четкие, голубоватые пятна света. Я пролетал над полем, уставленным высокими серебристыми кораблями. Рослые, стройные мужчины и женщины в голубых и серебристых одеяниях отрывались от работы или игры и наблюдали за мной – спокойно, но не без грусти. Наконец они остались позади, и лязгнули другие ворота. На короткий миг пульсирующий шум в ушах облекся в слова: «Вот дорога странствий. Она широка…»

Я снова открыл глаза – тот же лифт, те же приглушенные звуки суеты; передо мной моя улыбающаяся спутница. Это было так странно – видение можно включать и выключать простым движением век. Тут мне пришло в голову, что альфа-ритм мозга, который, возможно, является ритмом считывания в бездействии, исчезает, если открыть глаза, и еще я подумал: может, горки и есть альфа-ритм?

Закрыв глаза в следующий раз, я еще глубже погрузился в видения. Передо мной промелькнуло множество сцен: улица сверкающих мечей; центральный проход темного, как пещера, фабричного цеха с ветхими станками неизвестного назначения; китайский павильон; ночной клуб в Гарлеме; площадь, окаймленная ярко размалеванными статуями и заполненная шумными мужчинами в белых тогах; ухабистая дорога, а по ней толпа грязных оборванцев в ужасе бежит от храма с портиком, которые угадываются в широких лучах, поднимающихся в тумане из-за низкого холма.

И непрекращающаяся пульсирующая полумузыка. Временами я слышал песню «Дорога странствий», повторяемую с двумя разными концовками – то «Она ведет к обратной стороне Вселенной», то «Она ведет к безумию или самоубийству».

Казалось, я сам мог бы выбирать концовку – стоило только захотеть.

И тут меня осенило: я способен отправиться куда угодно и увидеть что угодно, просто пожелав этого. Я менял направление и высоту во всех измерениях свободы, странствовал по темному таинственному пути, что ведет во все закутки подсознания, в любые точки пространства и времени, – пути искателя приключений, для которого не существует границ.

Я нехотя открыл глаза, чтобы увидеть застывший лифт.

– Это и есть испытание? – спросил я.

Женщина кивнула, задумчиво глядя на меня и больше не улыбаясь. Я поспешил нырнуть обратно во мглу.

Купаясь в восторге новообретенного знания о собственных возможностях, я мчался сквозь вселенную ощущений, метался, подобно птице или пчеле, от одной сцены к другой: битва, банкет, строительство пирамиды, корабль с порванными парусами, твари всевозможных видов, камера пыток, камера смертника, танец, оргия, лепрозорий, запуск спутника, остановка на погасшей звезде между галактиками, только что созданный андроид, встающий из серебристого чана, сожжение ведьмы, роды в пещере, распятие…

Внезапно меня обуял страх. Я залетел в невероятную даль, столько всего увидел, такое множество ворот захлопнулось за мной, и ничто не предвещало окончания моего свободного парения или хотя бы замедления его. Я мог контролировать направление полета, но прекратить его был не в состоянии – я должен был лететь дальше. И дальше. И дальше.

Мой мозг был измучен. Когда мозг измучен, хочется закрыть глаза и заснуть. Но что, если, закрыв глаза, ты снова возобновляешь полет, пускаешься в странствие?..

Я открыл глаза.

– А как же мне спать? – спросил я и заметил, что охрип.

Она не ответила. И нельзя было ничего понять по выражению ее лица. Мне вдруг стало очень страшно. Вдобавок я был сильно изнурен душой и телом. Я закрыл глаза…

– Пап, – спросил я, – почему взрываются планеты?

Папаня на миг закрыл оба думательных глаза, помолчал и ответил:

– Если честно, сынок, я не в курсе. Давай слетаем и выясним.

Да, наш папаня такой – вдумчивый, но в меру, без претензий, и ни одного лишнего движения. А еще он у нас силач – запросто придушит две с половиной антаресские многоплеченожки и при этом шестым и седьмым щупальцами будет листать последнюю новеллу к Космическому своду законов.

Сеструха и мелкий решили было, что он пошутил, но я-то лучше знаю папаню: для него любое законное желание ребенка расширить свой кругозор – дело абсолютно серьезное. Правда, в этот раз желание законным не было, но для него это так и осталось тайной. Только мамане не рассказывайте.

– Ну-ка, посмотрим, – сказал папа. – Мне тут отпуск светит… Галактический Центр не очень-то щедр, но за каждый рабочий день мельница богов роняет нам пылинку золотой муки. Я свяжусь с Врупом и выясню, какие планеты уже созрели. Наш старый носок полон динеро, хватит даже на путешествие в одно из Магеллановых Облаков или в Андромеду. Конечно, если там отыщется сочный бутон, готовый превратиться в цветок…

Маманя тоже поняла, что он не шутит. Она слегка окрасилась в пурпур и ударилась в интроспекцию. Папа притворился, будто не заметил. Однажды наедине он мне сказал, что игнорирование – лучший способ успокаивать маму. Женщинам, объяснил он, необходимо получить сполна свою долю переживаний. И правда, мамане только на пользу идет периодическая смена телесного цвета.

Через два оборота папаня выскочил из кабинета, размахивая билетами.

– Вруп дал добро, – сообщил он, – и позволил помочь ему с поиском бутонов. Нашелся один роскошный, причем в нашей Галактике, ближе к ее краю. Маме не придется паковать для нас межгалактическое белье. – И ухмыльнулся нам, детям. – Я связался со школой, учителя согласились продлить вам каникулы, но дочке задание: подтянуть младшего по истории Галактического средневековья, а самой доткать гобелен Звездных племен. Ну а тебе, мой юный гептопус, – и уставился на меня всеми пятью глазами, – предстоит собственными силами освоить курс тензорного исчисления.

Вот такой он, наш папаня: щупальце тяжелое, прикосновение легкое. Вдобавок скромняга, по виду ни за что не скажешь, что он важная шишка. Не горазд чваниться, но к нему прислушиваются очень важные персоны, такие как Вруп.

Новость о домашнем задании на каникулы не довела меня до пурпурного каления, но и восторг я изображать не стал. Тому, у кого семь щупальцев, многомерная геометрия не страшна – ее можно учить на ощупь. Конечно, сеструха и мелкий подняли крик, но маманя живо их укоротила.

Мне иногда кажется, что папаня, учеба и Всекосмический Отец – это одно и то же. Билеты он приобрел на прыжок в окрестности звезды, которая согревала созревший мир. Там нас ждала встреча с директором турбазы.

– И что, этот директор будет распоряжаться нашей жизнью? – поинтересовалась сеструха. – Может, он тиран вроде древних гептархов?

– Пусть только попробует! – Папаня агрессивно утолстил щупальца.

– А как называется планета, куда мы летим? – осведомился мелкий.

– Пока это всего лишь номер на галактических картах, – ответил папаня. – А на сотне с лишним туземных жаргонов ее имя… – он захрюкал, подражая фонемам, которыми тамошние жители пользуются для общения, – Дас Вельт, Эль Мундо, Терра… Ах да, еще Земля.

– А чем мы будем там заниматься и успеем ли вернуться к плавательным фестивалям? – забеспокоился мелкий.

– Давай, если ты не сильно против, довольствоваться тем, что дает нам будущее, и проживать по одному дню зараз, – сурово осадил его папаня. – И надеяться, что нам не встретятся зеленые плетельщики.

Папаня больше ни слова не сказал о зеленых плетельщиках, а я не нашел никаких сведений о них в мыслекапсулах из его библиотеки.

Которые теперь поглощал с жадностью. Планеты Роя, Рассветные цивилизации, миры Обода, труд самого Врупа «Шествие сознания: этикет для галактических туристов» и тому подобное.

Зато я немало узнал о том, как планеты-бутоны сводят счеты с жизнью. Похоже, большинство рас находились в младенчестве, в военной фазе, когда открыли расщепление ядра и термоядерную реакцию. У одних дошло до экспериментов с подземными атомными взрывами, другие слишком глубоко хранили ядерные материалы, третьи вели междоусобную минную войну… А в таких случаях, если не соблюдать осторожность, запросто может сдетонировать планетарное ядро – и мир вспыхнет, как микросверхновая.

Если раса преодолевает психосоциальный перевал примитивной военной стадии, она спасена. Планета открывает для себя Галактический Союз, и вступает в него на правах младшего партнера, и получает кучу благ. Если же нет… Что ж, хорошей соседкой ей уже не стать, а наши астрономы охотно выжмут из микросверхновой море информации заодно с капелькой простого садистского удовольствия.

Ну а пока созревшая планета решает, взорваться ей или нет, она представляет собой самый интересный объект во всем космосе. Предупрежденные Стражами Разума, следящими из своих межгалактических гнезд за всеми перспективными шариками, студенты, ученые и просто охотники за сенсациями слетаются туда со всей Галактики; хватает и гостей из-за ее пределов. Но есть жесткое условие: обитатели бутона не должны получить даже малейшего намека на то, что они теперь актеры в самой волнующей космической мелодраме. Если туземцы узнают о происходящем, дело будет безнадежно испорчено, независимый психосоциальный выбор не состоится. Поэтому мероприятие очень тщательно охраняется, даром что мы, жители планет Галактического Союза, слывем невероятно зрелыми и мудрыми (с чем папаня категорически не согласен).

Официально считается, что все это делается в интересах науки и образования, но я-то знаю, что очень многие обыватели, утомленные пресной жизнью, посещают планеты-бутоны исключительно ради острых ощущений. И даже Стражи Разума, по слухам, закрывают глаза на мелкие проделки туристов. Наверное, это нехорошо, но так уж устроена Вселенная – коррупция в ней была, есть и будет. А папаня, тот вообще считает, что даже отъявленные злодеи и непроходимые тупицы имеют право на образование – вот и пускай хапают столько знаний, сколько можно добыть любыми нечестными путями.

Пока мы ждали своей очереди в космопорту – причем мелкий ерзал от нетерпения, а маманя погрузилась в самые глубокие интроспективные недра, – я поделился с папаней кое-чем из прочитанного.

– Похоже, сейчас, когда мы вот-вот отправимся, – скромно произнес я, – у меня уже есть большинство ответов на мои вопросы.

– Так и работает образование, сынок, – по принципу антиклимакса, – произнес папаня и подчеркнул свои слова хлопком щупальца. А то, что он сообщил мне затем, было послано узким лучом, чтобы не перехватила маманя. – И я не уверен, что все увиденное тобой будет в точности соответствовать учебникам. У настоящего йорфиса клыки всегда зеленей, чем у снящегося в кошмарах.

Для мелкого путешествие стало сплошным разочарованием – за исцарапанными метеорами иллюминаторами не полыхали никакие солнца. Только поступила команда «Приготовиться к мгновенному перемещению!» – и бац! – мы уже плаваем в густом рое гептопусов и иных галактических существ, в огромной прозрачной сфере космической турбазы, чей диаметр раза в три больше, чем у выбранной нами для посещения планеты.

У турбазы почти невидимая оболочка. Благодаря ее искусственному напряжению и давлению содержащегося в ней воздуха она сохраняет круглую форму. А мы – просто рой зеленоватых полупрозрачных гептопусов, парящих в невесомости на фоне звездного неба. И только одна звездочка с бахромой щупальцев согревает этот объем пространства и привлекшую нас синевато-коричневую планету.

Земля (это если повторять папанино хрюканье) явно имела больше воды, чем суши. Два увиденных мною сразу континента здорово смахивали на раскормленных зеленявок: одна вцепилась в ледяную шапку, другая – в его хвост. Как я узнал позже, континенты на противоположной стороне планеты выглядят еще нелепей – вообразите сценку, где йорфис убивает грунча, а рядом трясется от ужаса седлоспинный флютч. Просто чумовой шарик!

Мы обалдело любовались им с десяток пульсов, пока не заерзал коротыш и не стал выяснять, где тут можно принять ванну. А сеструха углядела тетеньку, маманину приятельницу, которую мы никак не ожидали здесь встретить. Маманя сей же миг вынырнула из своей интроспекции – и давай с этой дамой сплетничать, к великому облегчению папани.

Он мне сказал:

– Пойдем, сынок, разыщем директора турбазы.

Не миновало и оборота, как мы благополучно устроились в отведенном для нас жилище. И что куда восхитительней, особенно для меня, – нам предоставили в личное пользование летающее блюдце. Папаня сунул письмо от Врупа под нос директору, и тот в узел скрутился от желания угодить.

Меня это малость напрягло. Все-таки если не взятка, то, по крайней мере, особая привилегия.

Своими сомнениями я поделился с папаней.

– Сынок, – сказал он, – не забывай, что мы живем не среди ангелов, а среди гептопусов. Мне случилось выполнить для Врупа кое-какую сверхурочную работенку, вот он и решил отблагодарить.

Папа закрыл думательные глаза и выдал пословицу: не затыкай глотку грунчу, который добывает зеленявок для твоей супницы.

Меня этот ответ вполне удовлетворил. Да и вряд ли я бы слишком обеспокоился, если бы даже узнал, что мы жульничаем, – очень уж классное нам досталось блюдечко. Прозрачное до невидимости, со щупальцевым управлением, оно отлично вмещало всех нас, и оставалось место для парочки пассажиров, на случай если мы захотим взять их на борт.

Блюдце могло доставить нас к любой точке поверхности планеты, сколько угодно там провисеть и даже ненадолго приземлиться в безлюдном месте, при условии, что мы примем необходимые меры предосторожности.

А уж мы их принимали, не сомневайтесь. Папаня нас, детей, а в особенности мелкого, заставил вызубрить весь Свод запретов для туристов.

И раз в оборот, без пропусков, мы посещали турбазу, чистили и полировали блюдце и натирали его аэровоском, чтобы оставалось невидимым.

Папаня у нас перфекционист. Иногда мне кажется, что он настоящий святой – в том, что касается порядка. Но всякий раз он ухитряется сбить меня с толку, повернувшись ко мне своей грешной стороной.

Земля оказалась прелестна, как корзинка с детенышами грунча. Сначала мы всю ее осмотрели с высоты в половину ее радиуса, потом стали подлетать поближе. Видели, как земляне испытывают свое ядерное оружие. Доска объявлений на турбазе заблаговременно предупреждала нас, где и когда будут происходить такие события. Вы же в курсе, что Стражи Разума вели систематическое наблюдение за Землей, хотя незадолго до нашего прибытия они направили свои экстрасенсорные взоры на более молодые (и более интересные для них) шарики.

Однажды папаня опустил блюдце в густую, как суп, атмосферу и подрулил до жути близко к неуклюжему земному воздушному судну. Ну и уродина! Жесткие плавники, жаркие выхлопы! Туземцы на его борту даже не подозревали о нашем присутствии, хотя мы летели за ними довольно долго.

Однажды блюдце, управляемое каким-то лихачом, проскочило перед носом у экспериментальной земной ракеты. Блюдец над тем местом тогда висело множество, всем туристам хотелось посмотреть на запуск, но только одно нагло нарушило установленную нашей полицией дистанцию. Поднялся шум, пошли разговоры о запрете полетов для всех туристов, но ничего такого не случилось, даже нарушители не были наказаны.

Я пребывал в смятении. Тем лихачом оказался гептопус, и это обстоятельство, считал я, бросает тень на всех нас. Я ведь такой же перфекционист, как и папаня, – однажды взгрел мелкого за то, что он включил проблесковый маячок в двух диаметрах от планеты. Вряд ли земляне могли заметить те вспышки, но ведь важен сам принцип.

Среди туристов гептопусов хватало, даже директор был из наших и многие полицейские, – в общем, мы составляли большинство. В галактическом туризме всегда так, объяснил папаня, – кто-то решает куда-то отправиться, и моментально эта же идея приходит в голову полусотне его соседей. Но вообще-то, одна из причин, по которым Вруп и папаня выбрали Землю, – это то, что ее уже посетили многие гептопусы.

И каждому их семейству, даже одиночкам, досталось блюдце. А ведь это военное имущество, как я вскоре узнал. Разве позволено директору турбазы раздавать их направо и налево, как бесплатные порции водорослей в столовой?

Снова мне в голову полезли мысли об особых привилегиях и стало муторно на душе.

Ни среди туристов, ни среди обслуги не обнаружились антаресцы, и у нас изрядно отлегло от сердца, хотя, конечно же, мы предпочли об этом помалкивать.

Должен признаться: в период подготовки, когда нам позволялось зависать очень низко, а то и садиться, земляне мне показались жутчайшими тварями. В самом деле, есть что-то тошнотворное в их конечностях, которые похожи на щупальца, но на самом деле жесткие и могут сгибаться лишь в паре мест. Поневоле в голову лезут мысли о параличе и известковании, а это все равно что гнить заживо. Земляне смахивают на больного артритом гептопуса, у которого осталось только четыре рабочих щупальца, а прочие или отрезаны (ой!), или всегда носятся на голове, скрученные в тугой узел (ой-ой-ой!).

Когда сеструха узнала, что у землян в щупальцах кости, ее вырвало, правда-правда.

Но образование справится с любым предубеждением (кроме предубеждения против антаресцев – надо как-нибудь потолковать на эту тему с папаней). Чем дольше я изучал землян, чем пристальней наблюдал за ними, тем сильнее проникался к ним симпатией и тем меньше их неудачное телосложение портило мне аппетит. На турбазе был огромный запас мыслекапсул, посвященных земной истории, и каждый день поступали новые сведения. Да вдобавок папаня заставил нас учить земные языки. В течение полутора щупальцев времени (это три четырнадцатых, пересчитайте сами) мы, дети, зубрили учебники или по персональному радиоприемнику слушали земные новости на изучаемом языке.

Из-за необходимости выполнять домашние задания (папаня не шутил со мной насчет тензорного исчисления), из-за надраивания блюдца и тому подобных дел свободного времени у нас оставалось не сказать что прорва, и тем не менее мы, дети, были в восторге от этих каникул. Радовалась даже маманя – зеленая, как девчонка, она так охотно участвовала в наших забавах, что папаня вынужден был ей напомнить: нельзя пренебрегать интроспекцией. В самом деле, беда той семье, чей глубинный разум перестает работать.

Другие туристы тоже развлекались на всю катушку. Ведь это чрезвычайно стимулирующее разум и обогащающее опыт занятие – слушать гуление младенческого расового сознания, следить за его неуклюжими шажками и ждать, выберет оно путь добра и выживет или ступит на стезю зла и погибнет. Это возвращает вас к истокам жизни и убеждает в правильном выборе вашей собственной расы. По крайней мере, так утверждают мыслекапсулы.

Земляне и впрямь дошли до очень опасной черты. Они поделились на две огромные федерации полуиндустриальных наций, и одна уверовала, что для контроля над людьми нужно возбуждать их аппетиты, а другая решила оседлать их страхи. (Папаня говорит, что я чересчур упрощаю.) Обе федерации обзавелись оружием на принципах ядерного деления и синтеза и вывели на орбиту как обитаемые, так и необитаемые спутники. И обе экспериментировали с подземными атомными взрывами, к счастью пока на малых глубинах.

Как я вскоре убедился, земляне склонны бешено конкурировать и умеют люто ненавидеть, но этим существам свойственны и душевная доброта, и даже любовь. Меня дрожь пробирала при мысли, что туземцы могут выбрать неправильный путь. Ведь тогда через несколько оборотов их очаровательная планетка превратится в красный дымящийся шлак. Всякий раз, когда папаня опускал наше блюдце сквозь белый шелк облаков, меня переполняло желание крепко-накрепко запомнить увиденное, до мельчайшей подробности. И нам не встретился ни один зеленый плетельщик, хотя я всегда был начеку.

В общем, земляне у меня вызывали сентиментальные чувства, и что с того, что у этих созданий кости в щупальцах? Нередко (особенно после того, как я овладел парой языков) возникал соблазн предстать перед ними и объяснить, что погибать им нет никакой необходимости, что повсюду вокруг процветает мощное братство, страстно мечтающее принять их в свои объятия. Я по-мальчишески примерял на себя роль спасителя, хотя, конечно, понимал, что со своими семью зелеными щупальцами в глазах землян выглядел бы дико. (Впрочем, если бы дошло до дела, я бы придумал, как их не напугать.)

Через пару оборотов меня вконец одолели мрачные предчувствия. Я даже поймал себя на младенческом развлечении – скручивал щупальца в фантастические фигуры. В этих играх нам равных нет – папаня, к примеру, великолепно изображает морды разных животных. И я решил: хватит киснуть, надо вернуть хорошее настроение.

К этому времени я успел подружиться с юным гептопусом по имени Таб. Он обладал острым логическим умом, а землянам симпатизировал даже почище моего. Зато Стражей Разума и полицейских тихо презирал, притом что Свод запретов вызубрил на совесть – я его проэкзаменовал. Родители у Таба тоже были интеллектуалы, на турбазе они серьезно вкладывались в организацию туристических фестивалей, и стыдно признаться, иногда мне казалось, что по части стиля им уступают даже папаня и маманя.

Когда мы с Табом познакомились, я решил: вот он, мой шанс создать Патруль юных разведчиков. Но вскоре раздумал – больно уж умен этот пацан для таких игр.

Таб фонтанировал блестящими идеями, которые можно было с ним увлеченно обсуждать, и интересной, хоть и сомнительной в плане морали информацией. Например, от него я узнал, что прогрессивная фракция Стражей Разума разработала недеструктивные методы развития младенческих рас, но консервативное большинство устроило ей обструкцию.

Пару раз я прокатился на блюдце Таба. Его семья изучала Землю чинно и обстоятельно, без хохмочек, которые у нас позволяла себе даже маманя. Отец Таба находил самые красивые ракурсы. Эти гептопусы показали мне несколько своих любимых мест; особенно им нравилась лесистая гора, увенчанная куполом – надо полагать, с какой-то разновидностью телескопа внутри. Мы там сели, и я вышел размять щупальца. Конечно, не возле купола гулял, а на склоне – там нашлась прогалинка. Маманя Таба сказала, что это место секретное, другие туристы его еще не открыли, и попросила никому не рассказывать. Пришлось пообещать, хоть я и не понял, что тут такого расчудесного, – симпатично, но не более того. Мы отдохнули на этой горе, от нечего делать пошпионили за землянином, который выскочил из домика и давай рыскать вокруг, как будто почуял нечто из ряда вон выходящее. Потом пробормотал что-то вроде «привидится же» на местном жаргоне (из тех, что я выучил; называется «американский»), даже руки раскинул и воззвал этак торжественно: «О призраки, если вы здесь, явитесь же!» И отец Таба резко ответил «нет», хоть я и не слышал, о чем Таб спрашивал или что предлагал. А в памяти это лишь потому застряло, что и отец Таба, и сам Таб замерли, когда поняли, что я мог следить за их разговором.

И мы тотчас же отправились восвояси.

А однажды Таб полетел на нашем блюдце. С моими был вежлив, но помалкивал, как ни старался папаня его разговорить, и сложилось у меня впечатление, что не по душе Табу наше отношение к происходящему. И дружба между нами после этого основательно остыла.

В конце концов я рассказал папане о моих личных симпатиях к землянам и о том, что чувствую вину перед ними, – возможно, они обречены, а я не пытаюсь им помочь.

А папаня смотрит на меня очень-очень серьезно и говорит:

– Теперь, сынок, ты понимаешь, почему Свод запретов так чертовски суров? Не забывай: гептопус, хоть и создал мощнейшую цивилизацию, остался зверем, причем самым необузданным во Вселенной: свирепым, безрассудным и кровожадным. В сравнении с ним йорфис – невинная зеленявка. Это мы-то цивилизованные? Ха! Как мой шестой глаз! Чтобы держать нашего брата в узде, нужны ограничения! Тьма-тьмущая строжайших ограничений!

Пожалуй, папаня ударился в романтику, характеризуя нас, гептопусов, такими словами. И все же вынужден признать: меня до кончиков щупальцев проняла гордость с примесью смущения.

Это что же получается, я семирукий убийца? Ха!

Еще и трех оборотов не минуло, как я убедился: папанино мнение о гептопусах – реализм чистой воды! Но не только это заставило меня переменить отношение. Очень уж много накопилось мелких инцидентов, чтобы можно было и дальше их игнорировать или истолковывать как-то щадяще.

Я вот что имею в виду: большинство туристов, и в первую очередь гептопусы, путешествовали на своих блюдцах настолько беззаботно, что земляне замечали в небе инопланетные летательные аппараты.

Подтверждения этому мы получали и раньше (одно я уже упоминал), но считали свои грешки безобидными исключениями из правила. Теперь же правилом стали хулиганские полеты, а Свод запретов был самым бессовестным образом забыт.

Туристские блюдца утратили прозрачность – бьюсь об заклад, с тех пор как их раздал директор турбазы, они не покрывались аэровоском.

Даже наше блюдце было в подозрительных потеках, ведь мы не натирали его надлежащим образом, а просто ляпали второпях вязкую массу. И не припомню, чтобы мы хоть раз приняли меры против образования конденсационного следа.

Сдается мне, пилоты таких блюдец, прозванные папой замарашками, специально зависали над деревнями землян, выписывали фигуры высшего пилотажа над городами, пикировали на известные нам атомные объекты, играли в «кто первый свернет» с земными летательными аппаратами… Чего они только не вытворяли!

Некоторые – вы не поверите! – даже сбрасывали мусор. Папаня сказал, что подобное поведение никакой логикой объяснить невозможно. Значит, приходится просто верить.

Земной ночью хулиганы летали на бреющем, да не где-нибудь, а вдоль дорог, и нарочно сигналили огнями наземным транспортным средствам. Силуэты блюдец туземцы видели на фоне луны… да где их только не видели. Замарашки даже в стаи сбивались, по пять, а то и по семь, и устраивали форменные воздушные парады!

До нас доходили слухи о высадках туристов, подчас в населенном месте, и устроенных там шумных гулянках. Такое и правда в голове не укладывается! Мне вспомнилось папанино «просто верить». Я и поверил, но у меня думательные щупальца в узлы связались.

В общем, мелкие шалости переросли в настоящее буйство, в праздник непослушания, как в детском саду, и участие в нем приняли большинство туристов. И на фоне этого непотребства даже малолетний правонарушитель (то бишь я – так меня частенько называет папаня) выглядел убежденным законником.

На турбазе тоже царила веселая атмосфера, точнее, атмосфера хихикающей истерии, до того ядреная – казалось, легко сквасит межзвездное пространство в съедобное сладенькое желе. Туристы, претендовавшие на суперкультурность (да, и гептопусы тоже), вели себя как примитивные безмозглые пьяницы.

Очень немногие семьи не поддались деградации, и в их числе семья Таба. Наша дружба потеплела вновь.

А вот сеструха подцепила от замарашек психическую чумку. Отпросилась прокатиться на подружкином блюдце, а потом все хихикала, вспоминая, как они нарезали круги вокруг земного самолета и пугали пассажиров вспышками.

Не думаю, что стоит описывать взбучку. Сами понимаете – девчонка, да к тому же у каждой семьи имеются свои секреты. Скажу лишь, что сеструхе крепко досталось от мамани.

Бардак все крепчал, и началось это, похоже, еще до нашего прибытия на турбазу – просто мы долго не могли поверить собственным думательным глазам. Но теперь стало невозможно держать их закрытыми.

Я вам больше скажу: ни директор, ни охрана не пытались положить конец безобразиям. Даже на зуб не попробовали проблему, как у нас говорят. Ничего осмысленного не сделали, чтобы усмирить идиотов. Только по щупальцам их хлопали, но так бережно, что и младенческой присоске не больно. Издали тьму «напоминаний» и «предупреждений», даже поставили пару блюдец на прикол. Это уже было похоже на дело, но вскоре выяснилось, что блюдца сломались и едва не угодили в руки земной полиции, и на базу их вернули для ремонта.

Я ведь сразу догадался, что за типчик наш директор: лизоблюд и подхалим. Трепетно влюбленный в свою репутацию душевного и услужливого парня, он ни за что на свете не рискнул бы осадить кого-нибудь из зарвавшихся шалопаев.

Что до полицейских, то от туристов они отличались исключительно наличием блях.

Только не подумайте, что описанный выше кавардак испортил мне настроение. Совсем напротив, было весело! Особенно смешили «напоминания» и «предупреждения», которые так часто появлялись на доске объявлений. Между прочим, они основательно проливали свет на охватившую туземцев истерию.

Похоже, земляне затеяли безумный спор из-за наших блюдец: реальны они или это просто дурь? Интересно, почему никто из них не додумался, что блюдца могут быть реальной дурью? Мигом образовались всевозможные сообщества и культы; одни верили в инопланетян, другие категорически отрицали наше существование. По слухам, некоторые даже нас боготворили. Энтузиасты забирались на горные вершины и высматривали блюдца по ночам, а увидев, с маниакальным азартом спешили раструбить об этом на весь мир. Истерия вспыхивала то в одном месте, то в другом – в зависимости от того, где ухитрялись нашкодить наши славные замарашки. Я с ужасом представлял себе, как рои блюдец, носясь туда-сюда, раскачивают Землю, точно лодку.

Но как известно, рядом со щупальцем самоустрашения растет щупальце самоосуждения. За один оборот даже весельчак вроде меня сообразит: нет ничего смешного в том, что сверхсущества ведут себя как младенцы кутчи-кутчи в озорном делириуме, и в том, что зачаточная цивилизация (я имею в виду землян) занимается ерундой, вместо того чтобы спокойно и трезво разобраться со своими страстями и сделать раз и навсегда выбор между жизнью и смертью.

Да уж, абсолютно ничего забавного.

Мы топчем нераспустившийся цветок. Еще несколько оборотов такого «туризма», и возможность развития и свободного выбора для Земли будет безвозвратно потеряна.

Как только наша семья прониклась этой идеей (которую, помнится, перевела на язык символов маманя), мы взялись за дело. По крайней мере, взялся папаня. Он всегда мне говорил: «Сынок, если твои думательные щупальца перестанут манипулировать реальными вещами, какой будет прок от умения скручивать их в красивые мысли?»

Нам, детям, папаня поручил надраить блюдце, которое мы уже перегнали в зону праздничных мероприятий турбазы, и покрыть двойной порцией воска. А сам отправился организовывать протестный комитет.

Вернувшись, он сообщил хорошую новость. Семья Таба первой согласилась присоединиться, и ей ужасно понравилась наша идея. На радостях папаня возомнил, что мы и впрямь сумеем чего-то добиться с помощью одного лишь здравого смысла.

Перед этим разговором я заметил – а это, скажу я вам без ложной скромности, задачка для глаз недюжинной остроты, – что папаня принес на борт нашего фанатично навощенного блюдца нечто завернутое в ткань-невидимку. Я, конечно, пристал с расспросами, и тогда он приоткрыл обертку – самую малость, но я понял, что внутри два пистолета-парализатора. И как ему только удалось дотянуть до них хваталки?! Позже я узнал, что он подпоил подружку оружейника, а потом и самого оружейника. А как подмазал кладовщика на продскладе, чтобы добыть выпивку, – это для меня осталось тайной. Уверен, пожелай мой предок жить на планете пнатов, он бы там не пропал.

– Сынок, – сказал папаня, – я тебе показываю эти пистолеты на всякий случай. Если придется ими воспользоваться, пусть один из них будет в твоем хватательном щупальце. Но учти, это дело совершенно противозаконное, наказуемо пятьюстами оборотами отсидки в ледяной камере Черного Узилища.

От ужаса я аж глаза зажмурил, все пять.

На собрание туристов, созванное моим папаней и папаней Таба, я шел с таким чувством, будто у меня мускулатура морского йорфиса и по шипастой дубине в каждом щупальце. Сейчас наши семьи зададут замарашкам жару!

А покидал я собрание слабеньким, как больная зеленявка.

Табов родитель, проклятый саботажник, все испортил! И мы с папаней даже не поняли, с чего вдруг. Мы просто обалдели!

Папаня произнес блестящую вступительную речь, а затем предоставил слово своему предполагаемому главному союзнику. Это вызвало сильное оживление в зале, – оказывается, отец Таба успел отметиться на всех предыдущих туристских сборищах и прослыть прирожденным златоустом; его здесь уважали. Златоуст вышел на трибуну, обвил себя парой щупальцев и понес сущий вздор. Мол, нет ни малейших причин беспокоиться о том, что землянам теперь известно о присутствии туристов. Каким-то образом он получил доступ к земному досье Стражей Разума и теперь привел цитаты из него: дескать, земляне с незапамятных времен замечают в своем небе объекты загадочного происхождения. Тысячи земных оборотов назад туземцы наблюдали проносящиеся в вышине огненные колесницы. Ну видят они и сейчас нечто подобное, и что с того? Это типичное поведение землян, наши блюдца тут никакой роли не играют! В земной истории подобные эпидемии массового помешательства возникают регулярно. А потом он заявил, что папаню решил поддержать, исходя из эстетических соображений. Ну ничего себе! Туристы-де обязаны вести себя красиво ради самой красоты, и теперь, напомнив всем об этом, он уверен: так тому и быть! А важнее всего, добавил он, не допустить раздоров в собственных рядах. Туристские склоки могут нехорошо отразиться на наблюдаемой расе – и он процитировал Свод запретов.

О таком повороте директор турбазы даже мечтать не смел. С тошнотворным восторгом он пообещал сегодня же вывесить на доску напоминание о важности красивого поведения и поблагодарил Табова отца за то, что он поставил вопрос так деликатно и интеллигентно. После чего обрушился на папаню. Обзывал его некультурным паникером и другими нехорошими словами – слушавшие, должно быть, поверили, что папаня подготовил мятеж и только Табов предок не дал разразиться катастрофе.

Я ждал, что папаня ринется в бой, да не тут-то было. Он лишь мрачно огляделся по сторонам и без единого слова покинул зону праздничных мероприятий.

А развеселившийся Табов предок позвал Таба и остальное семейство на их блюдце: он-де задумал маленькую экспедицию. Отличный пример красивого поведения, с горечью подумал я.

И поплелся за папаней. Хоть и ослаб, как хворая зеленявка, все же хотел выяснить, почему нас надул союзник.

Но оказалось, что папаню теперь заботит нечто другое, причем довольно банальное. Как же он меня разочаровал!

– Об этом позже, сынок, – сказал он. – Я только что вспомнил: нынче день рождения Врупа.

Папаня помнит все дни рождения.

У клерка в отделении межзвездной почты папанина просьба вызвала подозрения. Наверное, его предупредили, что папаня может не уняться и попробует действовать через голову директора. Но, узнав, что речь всего лишь о поздравлении, клерк успокоился. От него всего-то и требовалось, что отправить текст по форме номер три на указанную планету, а уж там Вруп получит поздравительный адрес длиною в ярд, с золотым тиснением и пурпурной бахромой. «Пусть в сиянии звезд тайны Всеотца перестанут быть тайнами и пусть узнает вся планета, что в этот день ты появился на свет!» И тому подобная пафосная чепуха.

А ведь не в обычаях папани пользоваться такими шаблонами. Спекся, должно быть, получив знатную оплеуху на собрании… Но тотчас я отвесил оплеуху себе самому. Правда, мысленно.

Пока папаня уламывал клерка, у меня было время разобраться с моими идеями.

– Пап, – передал я ему узким лучом, как только он освободился, – Табов предок слишком уж уверен, что земная истерия с летающими блюдцами не имеет никакого отношения к нашим замарашкам. Что-то раньше я не слышал от него подобных глупостей.

– Согласен, сынок, – очень тихо, очень «узко» ответил папаня.

– Значит, у него имеется другая причина не желать введения строжайшего запрета мозолить землянам глаза. Пап, а вдруг он хочет, чтобы земляне узнали о нас? Хочет сообщить им о Галактическом Союзе, прежде чем они сделают независимый выбор между жизнью и смертью?

– Продолжай, сынок.

– Так вот, если Табов отец желает чего-то противозаконного, почему бы не предположить, что он над этим уже вовсю работает? Что он вступил в контакт с землянами или готовится вступить?

– Молодчина. Это мои мысли, один в один. Он уже встретился с землянами, или это вот-вот случится. Но сможешь ли ты протянуть логическую цепочку еще дальше?

– Думаю, смогу. – И я с воодушевлением поведал о последнем моем путешествии с семьей Таба.

– Поднимай сестру и братика, сынок, – распорядился папаня, как только я закончил, – а я займусь мамой. Уверен, если мы устроим семейный пикник, – он сузил луч, – на одной секретной полянке, это будет самый что ни на есть красивый туризм.

Не припомню, чтобы когда-нибудь раньше стаи земных облаков были такими мягкими и ослепительно-белыми. Может, и нельзя назвать красивым наше снижение, но между этими облаками мы пролетели, не задев ни единого краешка, нисколечко их не затмив, как и полагается мастерски пилотируемому блюдцу.

И вот под нами лесистая гора с большущим куполом на макушке. Папаня убрал с пульта управления щупальца:

– Приступай, сынок.

В этот раз не было ощущения, будто я обзавелся дополнительными мышцами или колючими палицами. Я просто чувствовал себя взрослым гептопусом, взявшимся за взрослое дело.

По пологой кривой блюдце снизилось к секретной прогалине – а ведь на ней и впрямь что-то происходит! – и совершило посадку не на поляне, а в узком промежутке между двумя деревьями. При этом я даже листочка не потревожил – только трава слегка отклонилась от нашего борта, чтобы тотчас невозмутимо выпрямиться.

И вот мы с папаней снаружи, и одна из моих хваталок сжимает вещь, которая прибавляет уверенности, но и подразумевает нешуточную ответственность. Продвигаемся со всей осторожностью – ни единый шорох, ни единая мыслишка не опередила нас, даже когда впереди открылась поляна.

На ее краю преклонил колени уже знакомый мне землянин, и выглядел он экзальтированно. Уже по одному этому можно понять, что он в телепатическом трансе, но какой смысл гадать, когда на прогалине вовсю излучаются Великие Тайные Идеи Галактического Союза?

А занимался этим Табов папаня – он виднелся на противоположном краю полянки, и вокруг живописно расположилась его семья. Прозрачно-зеленоватый на фоне зеленого леса, он легко стоял на двух щупальцах, остальными пятью ритмично выделывая гипнотические пассы. Ну очень красиво. Наш чистоплюй впал в замарашкин грех – взялся спасать и просвещать! Загадка, бередившая мой разум на протяжении многих оборотов, наконец-то разгадана!

– Вот же гнусный зеленый плетельщик! – передал я папане узким лучом.

– Верно, сынок, – отозвался папаня. – Угости-ка его зарядом средней мощности, а я займусь семейкой.

Наши парализаторы дружно пшикнули. Смею похвастаться, Табов родитель застыл в особенно грациозной позе. Казалось, Великие Идеи на миг повисли в воздухе, а потом осыпались, точно осенние листья.

Землянин медленно встал на ноги. Я видел и чувствовал, что он по-прежнему в экстазе, но теперь еще и малость растерян.

И тут меня осенило: а ведь ужасная проблема никуда не делась. Здесь, на планете-бутоне, были выпущены на волю Великие Тайные Идеи – мы своими глазами видели, как этим занимался Табов отец. По всем законам психодинамики они будут распространяться беспрепятственно и доберутся до самых глухих углов, и вытеснят все местные идеи меньшего пошиба, и развеют все заблуждения насчет нас, и все до единого земляне узнают о Галактическом Союзе и о своей непростой ситуации – и лишатся шанса на собственный независимый выбор!

Конечно, мы можем убить или похитить этого конкретного землянина; мы даже способны стереть ему память. Пусть это вопиющее нарушение Свода запретов, мы бы все равно осмелились – папаня это доказал, незаконно добыв пистолет, а я как-никак его сын.

Но где уверенность, что этим все и закончится? Великие Идеи выпущены. Те же откровения, что достались этому землянину, могли еще раньше получить от Табова отца и другие местные жители. А если это произошло, от нас уже ничего не зависит. На вылетевшую мысль петлю не накинешь. Меня учили, что Великие Идеи всегда норовят заглушить идейную мелочовку. И какой же, спрашивается, психодинамический код нужно послать вдогонку, чтобы лишить их силы?

Как я уже сказал, все это пришло мне на ум за единый миг. Я повернулся, намереваясь излучить вопрос. Но папаня уже решительно вышел на поляну.

Я упоминал, что мой папаня – мастер изображать щупальцами всякую всячину. А особенно ему удается имитировать форму других существ – просто благодаря превосходному управлению мышцами. И вот два его ходовых щупальца превратились в зеленые ноги – как у землянина, только короче и толще. А кончики загнулись – ни дать ни взять мыски зеленых башмачков из сказок про гномов.

Третья его ходилка и одна из хваталок сделались короткими и толстыми зелеными руками, а на концах, если не приглядываться, – детские варежки.

Туловище приобрело интенсивный пурпурный цвет, как при сильном негодовании. Я смекнул: чтобы вызвать у себя эту характерную реакцию, папаня прибег к самовнушению.

А три верхних щупальца (одно манипулятивное, другое «думательное», а на самом деле предназначенное для тонких манипуляций) создали настоящий шедевр. Столь же складно, сколь и хитро они сплелись в огромное подобие земной головы, состоявшее в основном из лица. Изогнутые толстые основания щупальцев образовали широкий выпуклый лоб над пещерами глазниц, средние части сложились в щеки и подбородок, а один из концов превратился в крупный клювовидный нос. Папанины глаза замаскировались под пуговицы ниже пояса.

Папаня обернулся коренастым зеленым человечком в пурпурном пиджаке.

У землянина увеличились глаза, и он попятился на обмякших ногах:

– О боже!!! Нет!!!

Зеленый гном – в смысле, папаня – поднял руку. В нижней половине лица раскрылось отверстие.

– Не надо бояться, – прохрюкал папаня, само собой на американском. – Я прибыл с миром и любовью, чтобы распутать тугой клубок недоразумений. – Он остановился и указал на парализованного Табова родителя, который в этот момент потерял равновесие и с тихим «шшух» повалился на груду сухих листьев. – Это марсианин. Враг. – И ткнул зеленой варежкой в собственный пурпурный живот. – Я венерианин. Друг. Я все объясню. Мы прокатимся на блюдце. Согласен? – Он медленно, чтобы я успел подготовиться, повернулся ко мне и властно махнул рукавичкой. – Пригони его.

Мой гном не шел ни в какое сравнение с папаниным, – например, пиджак так и норовил поблекнуть. Но это не имело значения, ведь папаня уже произвел должное впечатление на землянина, и тот не мог оторвать от него глаз. Я был всего лишь зеленым пятном на периферии зрения.

Отвесив глубокий поклон, я быстро убрался с полянки. Что за игру затеял папаня, я не знал, но догадка брезжила. Вернувшись на блюдце, потребовал: вопросов землянину не задавать, но всем изображать зеленых гномов, – правда, этим названием я не пользовался, поскольку сомневался, что поймут, – с земной мифологией они были едва знакомы. Мелкому пригрозил: если облажаешься, я тебе в прямую кишку твои же щупальца затолкаю.

После чего доставил семейство на поляну. Чтобы протиснуться между деревьями, пришлось накренить блюдце на восемьдесят градусов – самому не верится, что удалось.

Все это время папаня явно не бездействовал. Землянина он теперь называл мистером Адамовичем, а тот величал его «дорогим гуру». И вели они себя как закадычные друзья.

– Так вот, – говорил папаня, – мы выкопали под вашими городами пещеры, а потом в них поселились злые марсиане. Там они и ныне живут, искажая ваш рассудок коварными лучами. Чтобы с этим бороться, нужны венерианские идеи. Много венерианских идей.

Тут мистер Адамович снова обомлел, увидев, как мы снижаемся в мерцающем от зноя воздухе. Но вскоре он пришел в себя. Надо отдать должное его смелости – он спокойно поднялся на борт и позволил себя пристегнуть (папаня предупредил, что лететь будем быстро). Думаю, землянин все-таки здорово струхнул, когда его туго опоясал невидимый ремень. Папаня говорил ему что-то успокаивающее.

Пожалуй, мне не припомнить более скучного путешествия. Наш спутник, похоже, мог сносить лишь слабейшие ускорения и торможения, да и не хотелось мне, конечно же, чтобы в его полуизвестковом организме что-нибудь лопнуло. Ведь для меня это был миг торжества – папаня доверил управление. И я поднимал блюдце между деревьями так нежно, будто вез семь девственных тетушек в ажурных коралловых тиарах, а после мы летели в похоронном темпе. Клянусь, я ни разу не превысил четырех g.

Но если б вы видели, как мистер Адамович менялся в цвете, закатывал глаза, судорожно сглатывал, мотался из стороны в сторону, хватался за поручень, а после за папаню, то подумали бы, что мы на всегалактических соревнованиях по космической акробатике выполняем наисложнейший номер.

Между разворотами, прыжками и нырками папаня вовсю накачивал мистера Адамовича сведениями о нашем брате венерианине: о зарождении нашей цивилизации на континентах Атлантида и Му (папаня меня опередил в изучении земной мифологии, но позже он повторил по моей просьбе все, что наплел нашему новому знакомому), о Войнах Злых Тиранов, о Великой Межпланетной Миграции, о Марсианском Конфликте и гигантских девах любви, уж не знаю, кто они такие.

Среди прочего папаня поведал мистеру Адамовичу, что в любую эпоху и в любой стране среди землян жили замаскированные венериане (а иногда и марсиане): Платон, Аристотель, Клеопатра, Черный принц, Роджер Бэкон, Калиостро, мадам Блаватская, Эйнштейн, Эдгар Райс Берроуз, Грета Гарбо, Петер Лорре, Бела Лугоши, Эдвард Теллер, Джеральд Херд, Ричард Шейвер, Хьюго Гернсбек, Мерилин Монро… Вряд ли теперь папаня вспомнит все имена, что он тогда назвал.

Надо полагать, мистер Адамович получил незабываемые впечатления, когда несся сквозь облака (по мне, так мы ползли со скоростью улитки) в компании пяти монстров, на борту судна, которое он мог только осязать, пока его под завязку накачивали информацией.

Само собой, я к тому времени уже догадался, каков папанин умысел, и исполнился сильнейшего восхищения. Теперь не важно, что навнушал землянину Табов отец; чистой правде не тягаться с отъявленной бредятиной, посеянной в туземное сознание на этой увеселительной прогулке. Опыт общения с первым инопланетянином мистер Адамович будет вспоминать как сон. А каждому слову, услышанному от папани, будет верить до своего смертного часа и сделает все от него зависящее, чтобы донести это слово до своих соплеменников. Если и затесались ему в мозг Великие Тайные Идеи, они уже погоды не сделают.

Потому что опытом мистера Адамовича будет обладать только сам мистер Адамович. И ни один землянин, имеющий хоть каплю мозгов, ни на секунду не поверит в белиберду, что нагородил папаня. А следовательно, эта белиберда успешно дискредитирует Великие Идеи. Земля ничего не узнает о Галактическом Союзе, и у нее останется возможность свободного выбора между жизнью и смертью.

Позже в разговоре со мной папаня сформулировал это так: «Сынок, Великая Идея способна вытеснить любую менее великую идею – но только не полную чушь».

Едва я совершил посадку, папаня выпроводил мистера Адамовича из блюдца, а затем и с поляны – на территорию, где за нами не могли шпионить марсиане, или пещерные жители, или гигантские девы любви, или еще какие-нибудь мифические персонажи. Я услышал, как папаня начал повторять мистеру Адамовичу для закрепления в памяти все то, что насочинял в полете.

Что мне делать, я понял без тайных папаниных посылов. Отыскал второе блюдце, и мы погрузили на него всю семью Таба, благополучно пребывающую в параличе, и пристегнули к креслам. Вскоре вернулся папаня (дом землянина находился неподалеку), и мы без приключений довели оба блюдца до турбазы.

Я ожидал жуткого скандала и тешил себя надеждой, что будет о чем поведать сокамерникам в Черном Узилище, но оказалось, что папанин замысел сработал на славу. Не волновался бы я так сильно, мог бы и сам догадаться, что поздравление было условным сигналом. Дата его отправки никоим образом не совпадала с датой рождения Врупа, и когда тот прочитал чепуху про звезды, освещающие тайны планеты, он разгадал папанин намек, поднял по тревоге Стражей Разума и Галактических Координаторов, и те мигом разобрались с директором турбазы и околоземной полицией.

Из этой планеты сделали наглядный пример. Установили жесточайший карантин, выгнали из Солнечной системы всех до единого туристов, а директора и полицейских – в первую очередь, хотя я не слышал, чтобы они за свои художества угодили в Черное Узилище.

К туристам, понятное дело, относились и мы с папаней, маманей, сеструхой и мелким, так что для нас каникулы на летающем блюдце закончились до срока. Но прежде чем нас выпроводили, мы успели получить море удовольствия.

Я говорил папане: как же так, разве мы не заслужили привилегии остаться, столь красиво решив проблему и обеспечив землянам дальнейшее пребывание во мраке невежества? Но он запретил мне качать права.

– Сынок, великомудрых экспертов всегда бесили простые и надежные методы врачевателей грунчей, и ничего ты с этим не сделаешь.

Из-за столь внезапной перегрузки галактических транспортных артерий пришлось возвращаться двумя прыжками, с остановкой на третьей планете Антареса. Там мы провели два нервных периода сна – постоянно ждали визита линчевателей.

Мы тогда, чтобы не упасть духом, разговаривали очень быстро, и помнится, я сказал папане:

– Наверное, из-за карантина мы нипочем не узнаем, как сложилась судьба землян. Пап, их планета взорвется?

Он пожал щупальцами:

– Сынок, у каждой расы есть право умереть, если она того захочет. Как поступят земляне со своей Землей – не наша проблема.

Тут я услышал тихое пощелкиванье, словно к нам подбиралась многоплеченожка, и папаня испуганно заозирался. А потом сказал:

– Беспокойся лучше за судьбу гептопусов.

Мариана жила на просторной вилле и чуть ли не целую вечность ненавидела высокие сосны, что росли вокруг, но потом отыскала потайную панель в домовом электрощитке. Панель выглядела как узкая полоска алюминия, и Мариане поначалу подумалось, что это крышка над очередным скопищем переключателей, пропади они пропадом, – между регуляторами кондиционера и гравитации, над кнопками трехмерного ТВ-приемника, но ниже тех, которыми вызывали роботов – дворецкого и служанок.

Хонатан велел ей не трогать щиток, пока он в городе, – не ровен час, она что-нибудь испортит, и случится замыкание. Поэтому, когда потайная панель скользнула под ее бесцельно шарящими пальцами и упала на каменные плиты двора с громким, почти музыкальным дребезгом, первой реакцией Марианы был страх.

Потом она сообразила, что это всего-навсего прямоугольник из алюминия, что от падения с ним ничего не случилось и что под крышкой, которая неожиданно вывалилась, прячутся шесть маленьких выключателей. Только самый верхний из них имел обозначение. Светящаяся надпись гласила: «Деревья».

Когда вечером Хонатан вернулся из города, Мариана заставила себя преодолеть страх и все ему рассказать. Вопреки ее опасениям он не стал сердиться и даже не слишком удивился.

– Еще бы там не быть выключателю для деревьев, – сказал он равнодушно и знаком попросил робота-дворецкого порезать кусок мяса на тарелке. – Разве ты не знала, что наши деревья – радиоуправляемые? Иначе пришлось бы ждать два десятка лет, пока они не вырастут, а почва здесь – сплошной камень, и по-настоящему высокими им все равно не стать. Городская станция передает мастер-сигнал для деревьев, а приемники вроде нашего его принимают и транслируют по двору. Примитивно, зато удобно.

Помолчав, Мариана робко спросила:

– Хонатан, эти радиодеревья… они что, исчезают, когда ты проезжаешь сквозь них? Как призраки?

– Конечно нет! Они реальные, как этот дом или камень под ним. Такое дерево можно увидеть, потрогать. И даже забраться на него. Если бы ты выходила из дому, то не спрашивала бы. Городская станция передает импульсы переменной материи со скоростью шестьдесят циклов в секунду. Подробнее объяснять не стану, ты все равно не поймешь.

Мариана отважилась задать еще один вопрос:

– А почему выключатель деревьев спрятали?

– Чтобы тебе не захотелось с ним поразвлекаться. Расширенные настройки телевизора тоже не на виду. Чего доброго, ты увлеклась бы фантазиями и принялась менять деревья. Знаешь, я бы занервничал, если бы завтра наш дом окружали дубы, а послезавтра – березы. Мне нравится постоянство и нравятся сосны.

Хонатан поглядел на деревья сквозь окно-экран столовой и удовлетворенно хмыкнул.

Мариану так и подмывало сказать, что лично ее сосны бесят, но отповедь Хонатана ее обескуражила, и она поспешила сменить тему.

Но поздним утром, ближе к полудню, она подошла к щитку, сняла потайную панель, выключила деревья – и быстро обернулась, желая увидеть, что произойдет.

Поначалу ничто не поменялось, и она решила, что Хонатан опять напутал, как с ним нередко бывало, хотя сам он никогда этого не признавал. Но вдруг деревья стали таять, по стволам побежали бледно-зеленые искры, а потом все исчезло – и стволы, и ветви. Осталось лишь непереносимо яркое пятно света, прямо как на экране выключенного ТВ. Это пятно в форме звезды повисело без движения, после чего стремительно метнулось к горизонту.

Теперь, когда сосны перестали загораживать окрестности, Мариана смогла разглядеть настоящий пейзаж. На мили вокруг простиралась серая каменистая пустыня, точно такого же цвета, как камень, на котором стоял дом и который на самом деле устилал двор. Каменистая пустыня была везде. Ее рассекала уходившая вдаль прямая черная дорога в две полосы.

Зрелище сразу же не понравилось Мариане: пустыня угнетала, навевая мысли об одиночестве и депрессии. Мариана переключила гравитацию на стандартную лунную и стала танцевать, плавно перемещаясь вдоль книжных полок и по-над большим пианино, даже вовлекла в танец роботов-слуг, но это ее не развеселило. Около двух часов дня она пошла включать сосны, собираясь сделать это в любом случае, чтобы не разозлить Хонатана.

Но надпись «Деревья» не загорелась. Да и вообще с рубильниками было что-то не то. Мариана хорошо помнила, что деревья включает верхний, но тот больше не слушался ее. Она несколько раз попыталась перевести его из положения «Выкл.» во «Вкл.», но ничего не добилась.

Остаток дня она просидела на ступеньках у входной двери, разглядывая черную двухполосную дорогу. Та пустовала – ни машин, ни людей, – но наконец появился рыжий родстер Хонатана, сперва будто нарисованный краской на холсте, затем оживший и покативший к дому, медленно, точно микроскопическая улитка (Мариана, впрочем, знала, что Хонатан гонит на предельной скорости, – именно поэтому она никогда не ездила с ним).

Хонатан рассердился, конечно, но не так сильно, как она опасалась.

– Сама виновата, что полезла туда! – бросил он осуждающим тоном. – Придется вызывать ремонтника. Проклятье! Терпеть не могу ужинать с этой пустыней за окном! И так вижу ее каждый день, когда еду в город и обратно.

Мариана робко спросила, почему вокруг так пустынно и где соседи.

– Ну ты же хотела жить подальше от других, – язвительно ответил Хонатан. – Не выключала бы деревья, ничего бы и не узнала.

– Прости, Хонатан, но мне нужно спросить тебя еще кое о чем, – проговорила она. – Теперь подсвечен второй выключатель, который под первым. Написано «Дом». Он включен, но я его не трогала! Это значит…

– Дай-ка посмотрю, – перебил он, поднялся с кушетки и резко опустил стакан из-под мартини со льдом на поднос в руках робота-слуги; раздался громкий лязг. – Я покупал этот дом как цельный, но всякое случается. Обычно я мгновенно опознаю трансляцию, но они могли подсунуть мне что-то с другой планеты или из другой системы. Вот будет здорово, если выяснится, что мы с полусотней остальных мультимиллионеров живем в одинаковых домах, думая, что каждый из них уникален!

– Но если дом стоит на камне, как наш…

– Тем проще все устроить, глупая ты курица!

Они вместе подошли к щитку.

– Вот, – сказала Мариана, ткнув пальцем в блок и случайно задев переключатель «Дом».

В первое мгновение все осталось прежним, а затем по потолку побежала искристая белая полоса, стены и мебель принялись раскачиваться и пузыриться, словно остывающая лава, – и Мариана с Хонатаном очутились на ровной каменной площадке размером с три теннисных корта. Из серого камня торчал стержень, макушку которого, подобно диковинному механическому плоду, украшала панель с шестью переключателями. А на месте хозяйской спальни ослепительно сверкала зависшая в воздухе звезда.

Мариана принялась дергать переключатель «Дом», но тот не слушался, сколько она ни давила, а надпись погасла и не желала загораться снова.

Звезда унеслась прочь трассирующей пулей, и в ее остаточном свечении Мариана увидела, что лицо Хонатана искажено бешенством.

Он взмахнул руками, словно выпуская когти, и двинулся на нее:

– Идиотка!

– Нет, Хонатан, нет! – взмолилась она и попятилась.

Хонатан неумолимо приближался.

Вдруг Мариана поняла, что блок переключателей каким-то образом оказался у нее в руках и теперь там светится надпись «Хонатан». Она щелкнула переключателем. Пальцы Хонатана, стиснувшие было ее обнаженные плечи, сначала стали рыхлыми, а затем растаяли в воздухе. Его лицо и серый фланелевый костюм замерцали – Мариане точно явился призрак прокаженного – и тоже постепенно исчезли. Звезда, заметно меньше той, что осталась от дома, но загоревшаяся куда ближе, обожгла глаза ярким светом. Мариана зажмурилась, а когда открыла глаза, звезда Хонатана пропала – только чернело ее остаточное изображение, подпрыгивавшее в поле зрения теннисным мячиком.

Мариана была одна на бескрайней каменной равнине под безоблачным, усеянным звездами небом.

Засветилась надпись возле четвертого переключателя – «Звезды».

Судя по часам с радиевым циферблатом, близилось утро. Мариана осознала, что промерзла до костей, и наконец решила выключить звезды. Ей не хотелось этого делать – в своем медленном движении по небосводу они оставались последним свидетельством упорядоченной реальности, – но ничего другого, похоже, не оставалось.

Интересно, подумалось ей, какой будет надпись у пятого переключателя? «Камни»? Или?..

Она выключила звезды.

Млечный Путь, выгибавшийся в небе во всей своей блистающей красоте, замерцал, отдельные звезды заметались туда-сюда, точно мошки перед лампой. Вскоре от всего великолепия осталась одна-единственная звезда, ярче Сириуса и даже Венеры, но и та поблекла, а затем канула в черное пространство.

Появилась надпись у пятого переключателя: «Врач», которая почему-то не светилась.

Мариану охватил неизъяснимый ужас. Она категорически не хотела дотрагиваться до пятого переключателя. Швырнув блок на камни, она отступила на несколько шагов.

Но не посмела отойти далеко в беззвездном предрассветном мраке – села, обхватив руками колени, и стала дожидаться рассвета. Время от времени она поглядывала то на часы, то на тускло мерцавший блок в десятке ярдов от себя. Становилось нестерпимо холодно.

Мариана снова посмотрела на часы. Уже два часа, как должно было взойти солнце. Помнится, в третьем классе, что ли, учитель говорил, что Солнце – тоже звезда.

Она встала и пересела поближе к блоку, потом дрожащими руками подобрала его и, стиснув зубы, щелкнула пятым переключателем.

Камень под нею словно размяк, сделался прозрачным, ее ноги провалились в пустоту, а серая пустыня скукожилась и медленно побелела.

Она сидела на больничной кровати, в крошечной палате с синими стенами в узкую белую полоску.

Приятный механический голос, шедший, казалось, из стен, сообщил:

– Вы добровольно прервали сеанс терапии по исполнению желаний. Если вы осознали причину своей депрессии и готовы принять помощь, лечащий врач сейчас придет. В противном случае вы вправе возобновить сеанс терапии и довести процедуру до завершения.

Почти в четверти миллиона миль над Землей Луна летит по орбите на восток с малой по космическим меркам скоростью в две трети мили в секунду – хотя с нашей планеты, которая вращается в том же восточном направлении, совершая двадцать семь оборотов за один лунный, кажется, будто она каждую ночь движется вместе со звездами на запад.

Почти лишенный атмосферы шар диаметром в две тысячи миль, состоящий из выбеленного солнцем камня, висел сейчас над Землей, но уже уходил за горизонт, прочь от Солнца.

Та сторона Луны, что одна лишь и видна землянам, была наполовину освещена необузданным солнечным светом, а наполовину скрыта во тьме. Стояла ночь полулуния, или первая четверть, как ее обычно называют.

Но в эту ночь Луна наконец-то заполучила две собственные луны, хотя для земных наблюдателей они были так же невидимы, как две крошечные луны Марса. На высоте в несколько десятков миль два пилотируемых корабля, один из которых принадлежал американским космическим силам, а другой – русским, облетали в свободном падении, проходя почти милю в секунду, изрытую кратерами поверхность с более темными пятнами лунных морей. Делая полный оборот каждые два часа, пилоты обоих кораблей бегло осматривали покрытую предательским слоем пыли лунную поверхность, выбирая место, где в скором будущем начнут садиться более крупные исследовательские корабли.

Поэтому с ночной стороны Земли за Луной в этот момент наблюдало больше людей, чем обычно. Но смотрели они на нее скорее со страхом, чем с восхищением.

За последние десять лет разногласия между лидерами двух крупнейших стран пугающе усилились. Давняя угроза третьей мировой войны казалась как никогда реальной, и нынешняя, ноздря в ноздрю, гонка за обустройство первой военной базы на Луне, казалось, только приближала ее.

Не улучшили тягостную атмосферу предчувствия войны и недавние предположения, выдвинутые практически одновременно русскими учеными и американскими армейскими экспертами: Луна станет идеальным местом для испытаний атомного оружия – преимущественно для глубинных взрывов, официально запрещенных на самой Земле.

Тем временем Атлантическое побережье Америки погружалось в тень под половинкой луны. Высокие вечнозеленые леса на западных склонах Каскадных гор потемнели и растворились в ночи.

Тот, которого мы называли Лейтенантом, хорошо приложился к темному «левенсбрау». Он только что рассказывал о применении противопехотных ракет на Восточном фронте, о том, как немецкие и русские позиции извергали море огня.

Макс отхлебнул пива – посветлее – из зеленой бутылки; в его глазах появилось какое-то нездешнее выражение; и он сказал:

– В Копенгагене ракеты убили тысячи людей, они исчертили небо пламенем и подожгли городские шпили, а еще мачты и голые реи английских кораблей. Ни дать ни взять поле с крестами.

– А я не знал, что в Дании были высадки, – бросил кто-то с провокационной небрежностью.

– Это было во время Наполеоновских войн, – объяснил Макс. – Англичане обстреляли город и захватили датский флот. В тысяча восемьсот седьмом.

– И ви там бить, Макси? – спросил Лейтенант.

Толпившиеся у стойки заулыбались, захихикали. Выпивать в винном магазине – довольно скучное занятие, и любая комическая сценка воспринимается на ура.

– А реи-то почему голые? – спросил кто-то.

– Чтобы ракетам было труднее поджечь десантные суда, – ответил Макс. – Паруса хорошо горят, а деревянные корабли – все равно что трут, поэтому идея создать корабли, стреляющие раскаленной шрапнелью, умерла в зародыше. Вполне хватило ракет и голых рей. Да, и в форте Макгенри «красное сияние» устроили ракеты Конгрива[60], – невозмутимо продолжал он, – тогда как «бомбы, взрывающиеся в воздухе»[61] были самыми первыми артиллерийскими снарядами точного боя, ими стреляли мортиры с бомбардирских кораблей. В американском гимне содержится сжатая история вооружений.

Он, улыбаясь, оглядел присутствующих.

– Да, я там был, Вуди. И я был с южными марсианами, когда они штурмовали Коперник во время Второй колониальной войны. И точно так же я буду сидеть в окопе близ Копейбавы через миллиард лет, а ударные волны с венерианских космических кораблей будут сотрясать землю и взметать комья грязи, вынуждая меня закапываться глубже.

На сей раз компания разразилась громовым смехом, а Вуди медленно покачал головой:

– Копенгаген, потом Коперник, а что там третье? Ну и голова у этого парня.

А Лейтенант сказал:

– Йа, ви там бить… в книга.

А я подумал: «Благодарение Господу за всех этих чокнутых, в особенности за храбрецов, которые никогда не дрогнут, не потеряют самообладания, а начав разыгрывать сцену, не оборвут ее на полуслове, чтобы для тебя так и осталось загадкой: то ли они валяли дурака, то ли это их искреннее убеждение. Здесь лишь один человек принимает слова Макса за чистую монету, но парни любят Макса, потому что он всегда с открытым забралом».

– Я всего лишь хотел сказать, – продолжал Макс, когда шум стих и его снова можно было расслышать, – что мода на оружие циклична.

– А римляне пользовались ракетами? – спросил тот же веселый голос, что спрашивал о высадках в Дании и голых реях.

Теперь я увидел, что это говорит Сол из-за стойки.

Макс покачал головой:

– Вроде нет. Они специализировались на катапультах. Хотя… – Он наморщил лоб. – Вот ты спросил, и мне припомнилось, как один пехотинец рассказывал про Архимеда. Тот мастерил какие-то ракеты, начиненные греческим огнем, и поджигал паруса римских кораблей в Сиракузах. И это тебе не выдумки про гигантское увеличительное стекло.

– Хочешь сказать, что, кроме тебя, в этой бесконечной схватке на просторах Вселенной есть и другие придурки? – Низкий испитой голос Вуди звучал торжественно и недоуменно.

– Естественно, – серьезно ответил Макс. – А как еще, по-твоему, ведутся и повторяются войны?

– А с какой это стати войны нужно повторять? – весело спросил Сол. – Одного раза вроде вполне достаточно.

– Ты что, думаешь, тот, кто путешествует во времени, может удержаться и не переиграть какую-нибудь войну? – возразил Макс.

И тогда свою малую лепту внес я:

– Ну, в таком случае от Архимедовых и прочих первых ракет мало толку.

Макс посмотрел прямо мне в глаза – на губах озорная улыбка.

– Да, я тоже так думаю, – сказал он несколько секунд спустя. – Если речь идет об этой планете.

Смех уже почти стих, но тут разразился с новой силой. Вуди тем временем громогласно произнес, словно отвечал своим мыслям:

– Мне нравится насчет переигрывания – мы в этом все мастаки.

Лейтенант с сильным акцентом, который был вполне уместен в Северном Чикаго, сказал:

– Ну и на Марсе ви, конечно, тоже сражаться?

– Да, сражался, – подтвердил Макс мгновение спустя. – Хотя та потасовка, о которой я говорил, произошла на нашей Луне… Экспедиционные войска с красной планеты.

– Ну конечно. А теперь позволь спросить тебя кое о чем.

Я ведь об этих чокнутых вполне серьезно говорил. Меня не волнует, кто они такие – помешавшиеся на блюдцах или на экстрасенсорных жучках, религиозные или музыкальные маньяки, или свихнувшиеся философы, или психологи, или просто ребята с какой-нибудь странной мечтой или пунктиком, как у Макса. Что до меня, то именно благодаря им в наш век всеобщей унификации еще остались люди, сохранившие собственное лицо. Именно они противятся вторжению в нашу жизнь массмедиа, исследованиям мотивации и приходу человека толпы. Единственное, что по-настоящему плохо в сумасшествии и мозгокрутстве (как и в наркотиках и в проституции), – это хладнокровные люди, которые оседлали такие вещи и кормятся за их счет. Поэтому я и говорю всем чокнутым: не допускайте в это дело посторонних. Не принимайте деревянных монет и не раздавайте серебряных. Будьте мудрыми и храбрыми, как Макс.

Они с Лейтенантом затеяли спор о проблемах артиллерии в условиях безвоздушного пространства и низкой гравитации, но эти вопросы были слишком уж техническими, чтобы смех продолжался. И потому Вуди встал и сказал:

– Слушай, Максмилиан, если тебе приспичило участвовать во всех этих войнах у черта на куличках, то расписание твое должно быть очень плотным. Как же еще удается выпивать тут с нами, бездельниками?

– Я часто сам себе задаю этот вопрос, – парировал Макс. – Но факт состоит в том, что я во внеочередном отпуске, ставшем следствием ошибки в транспортировке. В любой день меня найдут и доставят в мое подразделение, конечно, если прежде до меня не доберется вражеское подполье.

Когда Макс сказал о вражеском подполье, снова раздался хохот, хотя и не такой громкий, как раньше, и Вуди, давясь от смеха, проговорил:

– Ну вот, уже и до вражеского подполья дошло. Как вам это нравится?

А я вспоминал, чего наслушался за эти две недели от Макса – от парня с почти поэтической склонностью к ярким историческим реконструкциям, но не только с этим… Вот тут-то я и увидел в запыленном зеркальном окне два красных глаза, заглядывавшие внутрь с темной улицы.

В современной Америке ни одно здание не обходится без большой витрины с зеркальным стеклом; такие присутствуют всюду, начиная с пригородных особняков, офисов и жилых высоток и кончая парикмахерскими, салонами красоты и пивнушками (есть даже спортивные бассейны с двадцатифутовой высоты зеркальными окнами, выходящими прямо на людные улицы), и грязнущая забегаловка Сола в этом плане не была исключением. Я даже думаю, что существует какой-то закон, обязывающий ставить эти самые стекла.

Но получилось так, что из всей компании я один в тот момент посмотрел в окно. Снаружи стоял ветреный вечер, а улица там, надо сказать, темная и нечистая, да и напротив заведения Сола есть зеркальные витрины, которые иногда посылают такие странные отражения. И потому я, увидев эту черную бесформенную голову с глазами, как раскаленные угли, всматривающиеся куда-то за пирамиду пустых бутылок из-под виски, предположил, что это сигаретные окурки, разгоревшиеся на ветру, а еще вероятнее – отражения стоп-сигналов автомобиля, поворачивающего за угол. Через секунду огоньки исчезли – машина закончила поворот или ветер подхватил и унес окурки. Но в течение нескольких мгновений я испытывал довольно-таки неприятное ощущение, поскольку огоньки появились сразу после слов о вражеском подполье.

Должно быть, я чем-то выдал свою тревогу, потому что Вуди, у которого острый глаз, сказал:

– Эй, Фред, неужели это твое содовое пойло тебя наконец достало? Или даже друзьям Макса уже невмоготу от его беззастенчивой лжи?

Макс впился в меня взглядом и, должно быть, тоже что-то заметил. Во всяком случае, он допил пиво и сказал:

– Я, пожалуй, пойду.

Эти слова не были обращены напрямую ко мне, но он не сводил с меня глаз. Я кивнул и поставил на прилавок зеленую бутылочку, где еще оставалось около трети лимонада, слишком сладкого на мой вкус, хотя в запасах Сола ничего кислее не нашлось. Мы с Максом застегнули молнии на своих штормовках. Он открыл дверь, и внутрь легонько подул ветерок, зашуршал за порогом.

Лейтенант сказал Максу:

– Завтра вечером ми сварганить космический пушка получше.

Сол, как обычно, посоветовал нам двоим:

– Не ищите приключений на задницу.

А Вуди напутствовал:

– Пока, космические солдаты.

И я представил себе, как он говорит за закрытой дверью: «Этот Макс просто чокнутый, да и Фредди ничуть не лучше. Пьет содовую – брр!»

Мы с Максом, оказавшись на улице, где гулял ветер, зажмурили глаза, чтобы в них не попала пыль, пока мы топаем три квартала до Максова логова – именно такого названия, без всяких натяжек, заслуживала его крохотная квартирка.

Нигде поблизости не маячили большие черные собаки с горящими глазами, да я и не ожидал их здесь увидеть.

Ответ на вопрос, почему для меня так важен Макс, вся эта его болтовня насчет солдата истории и наша внешне пустячная дружба, кроется в моем детстве. Я был одиноким робким ребенком, без братьев и сестер, с которыми можно повозиться, готовясь к схваткам, ожидающим всех нас в жизни, и у меня даже не было обычного для мальчишек периода принадлежности к подростковой банде. Потому-то я и вырос закоренелым гуманитарием и во время перемирия 1918–1939 годов ненавидел войну с мистическим пылом, ненавидел так сильно, что задался целью избежать призыва на службу во время второго конфликта, хотя для этого пришлось всего лишь наняться на ближайший военный завод, а не ступить на героическую стезю непримиримого пацифизма.

Но тут возникла неизбежная реакция, спровоцированная гуманитарным проклятием, заключавшимся в умении, пусть даже и с опозданием, увидеть обе стороны любой медали. Я начал интересоваться воинской службой и осторожно восхищаться судьбами военных. Поначалу неохотно осознавал необходимость и красоту меченосцев, этих стражей (нередко одиноких, как и я) очагов цивилизации среди враждебной вселенской мглы… Стражей необходимых, несмотря на всю справедливость утверждения о том, что война – рабыня иррациональности и садизма, лучшая подруга реакционеров и производителей оружия.

Я понял, что моя ненависть к войне – это только маска для трусости, и стал искать способ воздать должное другой половине истины. Хотя, конечно, не очень-то легко стать смелым только потому, что тебе вдруг этого захотелось. В нашем чрезмерно цивилизованном мире человек крайне редко получает возможность продемонстрировать свою несомненную храбрость. Да это вообще противоречит нашему стремлению к безопасности, так называемым правильным установкам, нормам мирного общежития и тому подобному, и случается такое в основном на начальном этапе жизни. Так что человеку, который с опозданием решит стать храбрецом, нужно полгода ждать подходящего момента, а когда наконец подвернется крохотный шанс, не упустить его.

Вот такой – не сказать что комфортной – была реакция моей психики на искренний юношеский пацифизм. Поначалу она проявлялась только во время чтения. Я глотал книги о войнах – современные и старинные, документальные и художественные. Я пытался усвоить военные взгляды и язык разных веков, получить представление об организации и вооружении, о стратегии и тактике. Я втайне полюбил таких геров, как Трос Самофракийский и Гораций Хорнблауэр[62], а вместе с ними космических кадетов Хайнлайна, героев Балларда, других отважных покорителей космоса.

Но прошло какое-то время, и одного чтения стало не хватать. Мне понадобились настоящие солдаты, и в конце концов я нашел их в маленькой компании, которая собиралась по вечерам в питейном заведении Сола. Смешно, но у винных магазинов, где торгуют в розлив, есть своя клиентура, с характером и духом товарищества, каких не найдешь у клиентуры большинства баров. Может, все дело в отсутствии музыкальной шкатулки, хромовых покрытий, автоматов для игры в боулинг, атмосферы, чреватой мордобоем, женщин, выпрашивающих рюмочку, и – в дополнение ко всему этому – мужчин, которые ищут неприятностей или забвения. Как бы то ни было, но именно в забегаловке Сола я нашел Вуди, Лейтенанта, Берта, Майка, Пьера и самого Сола. Случайный посетитель наверняка принял бы их за тихих алкашей и уж конечно не догадался бы, что это солдаты, но у меня были кое-какие подсказки, и я начал там ошиваться, пытаясь не навлечь на себя подозрения и попивая символический содовый лимонад, а они довольно скоро начали раскрываться и рассказывать о Северной Африке, Сталинграде, Анцио, Корее и тому подобных местах, и я был счастлив по уши.

А около месяца назад появился Макс – именно такого парня я давно искал. Настоящий солдат для моего исторического интереса (только он знал куда больше меня, я рядом с ним был жалкий недоучка), и потом, у него был этот его безумный талант к вранью; к тому же он по-настоящему привязался ко мне и несколько раз приглашал в свою берлогу, так что для него я стал больше чем просто собутыльником. Макс был добр со мной, хотя я так и не выяснил, кто он такой и чем занимается.

Естественно, Макс первые несколько вечеров в компании не раскрывался: брал себе пиво, помалкивал и точно так же, как и я, прощупывал ситуацию. Но он выглядел настоящим солдатом, и я думаю, компания с самого начала была готова принять его – проворного, плотного сложения, с большими руками, морщинистым лицом и улыбающимися усталыми глазами, которые, казалось, повидали все на свете во все времена. И вот на третий или четвертый вечер Берт сказал что-то о немецком прорыве в Арденнах, а Макс вставил кое-какие подробности, коим он сам был свидетелем, и по тому, как переглянулись Берт и Лейтенант, я понял, что Макс выдержал экзамен, стал седьмым членом компании. Я же остался этаким теоретиком-прихлебалой, которого просто терпят из милости.

Прошло еще немного времени (на следующий вечер или через один), и Вуди принялся плести всякие небылицы, а Макс попытался от него не отстать, и вот тогда-то и начались истории о солдатских приключениях в пространстве и времени. С этими рассказами смешно получилось. Наверное, мы должны были прийти к выводу, что Макс помешан на истории и не прочь выставить свое книжное хобби напоказ (возможно, кое-кто на это и купился), но его описания далеких мест и периодов были настолько яркими, а излагал он таким будничным тоном, что чувствовалось: за этим стоит нечто большее. А иногда он рассказывал о чем-нибудь, случившемся за пятьдесят миллионов миль или пятьсот лет назад, и на лице появлялось такое потерянное, ностальгическое выражение, что Вуди покатывался со смеху, и это на самом деле было самым искренним подтверждением убедительности Макса.

Макс даже продолжал эти свои фантазии наедине со мной, когда мы шли к нему (ко мне он ни разу не зашел), хотя повествовал в этаком минорном ключе, отчего иногда казалось, будто он пытается уверить меня вовсе не в том, что он – солдат некой армии, ведущей сражения во времени, чтобы изменить историю, а всего лишь в том, что мы, люди, – существа, наделенные воображением, и наш наивысший долг – прочувствовать, каково это было на самом деле: жить в других временах, в других местах, в других телах. Как-то раз он сказал:

– Эволюция совести – вот что самое главное, Фред. Семя осознания пускает корни в пространство и время. Но расти осознание может самыми разными способами, оплетая своими ветвями один разум за другим, как паук паутиной, или зарываясь во мрак бессовестности, как червь в землю. Самые большие войны – это войны мысли.

Но в чем бы он ни пытался уверить слушателя, я принимал его истории; считал, что именно так и нужно вести себя с людьми, чокнутые они или нет, если только ты при этом не идешь против себя. Каждый привносит в этот мир немного жизни и разнообразия, зачем же ему мешать? Это вопрос вежливости и стиля.

После знакомства с Максом я стал часто задумываться о стиле. Не так уж важно, чем ты занимаешься в жизни, сказал он как-то раз, солдат ты или клерк, проповедуешь или шаришь по чужим карманам. Нужно только, чтобы ты делал это стильно. Лучше уж потерпеть неудачу в большом стиле, чем добиться успеха в малом – в этом случае успех не доставляет тебе радости.

Макс, похоже, понимал мои особые проблемы, и даже не нужно было рассказывать ему о них. Он объяснил: солдата готовят к смелым делам. Главная цель воинской муштры – чтобы раз в шесть месяцев, когда наступают шесть секунд испытаний, ты проявлял храбрость, даже не задумываясь об этом; чтобы это стало твоей второй натурой. Дело ведь не в том, что у солдата есть какие-то особые качества, которых недостает гражданским. И потом, о страхе. Все люди боятся, сказал Макс, кроме горстки психопатов или суицидников, но у тех страх просто отсутствует на сознательном уровне. Чем лучше ты знаешь себя и людей, тебя окружающих, и ситуацию, в которую попадаешь (хотя в последней ты, возможно, никогда не разберешься до конца, а подчас имеешь о ней лишь смутное представление), тем меньше у страха возможности овладеть тобой. В целом, если ты закаляешься ежедневными тренировками, приучаешься смотреть на жизнь, не обманывая себя и объективно представляя грядущие неприятности, то у тебя неплохие шансы пройти испытание.

Конечно, я читал и слышал обо всем этом и раньше, но, когда говорил Макс, такие вещи приобретали для меня гораздо большее значение. Я уже сказал, что Макс был добр ко мне.

И в этот вечер, когда Макс говорил о Копенгагене, Копернике и Копейбаве, а мне примерещилась огромная черная псина с красными глазами; когда мы шли по пустынной улице, втянув шею в воротник куртки; когда большие часы на здании университета пробили одиннадцать… в этот самый вечер я ни о чем таком особом и не думал, разве что о том, что я иду в гости к чокнутому дружку, и он хлопнет перед сном рюмашку, а я приготовлю себе кофе.

Я определенно не ждал ничего из ряда вон выходящего.

До тех пор, пока Макс не остановился вдруг на обдуваемом всеми ветрами углу перед его домом.

Высокая длинноволосая девушка в аккуратной зеленоватой форме с эмблемой в виде черной спирали едва слышно выстукивала тире-точку-точку по золоченым перилам галереи, на которых покоился ее локоть.

Ничто, кроме этого, не выдавало ее волнения. Хотя правило номер один курса подготовки гласило: и такой мелочи достаточно, чтобы тебя прикончили.

Глаза на ее красивом, с ястребиными чертами лице, обрамленном черными прядями волос, оглядывали золотой зал внизу, где тысяча разумных существ с полутысячи планет играли в шахматы. Фигуры передвигались, а кнопки на шахматных часах нажимались чаще щупальцами, клешнями или имитаторами конечностей, чем пальцами. Облаченные в темное рефери и администраторы бесшумно передвигались на щупальцах, на копытах в мягкой обуви, на ступнях среди игровых столов и до отказа заполненных зрителями трибун.

Словом, обычный межзвездный шахматный турнир по швейцарской системе, в двадцать четыре круга. Турнир этот проходил на пятой планете шестьдесят первой звезды созвездия Лебедя в 5037 году н. э. по старому земному летоисчислению.

И тем не менее в голове у девушки, почти не достигая ее сознания, звенел приглушенный колокольчик тревоги.

А снаружи, откуда-то из глубины зала, доносилось слабое жалобное жужжание, напомнившее ей об осе под балками огромного темного амбара, что стоял позади фермерского дома в Миннесоте, где она выросла.

Девушка задумалась о жизни насекомых на пятой планете шестьдесят первой звезды Лебедя, но сразу же спохватилась.

Нужно думать о главном, а главное сейчас – этот тревожный звонок.

Она оглядела почти пустую галерею. У начала спуска в зал стояли два робота с носилками и желтоклювая медсестра из созвездия Тау Кита, которая дыбила красный гребешок на головке и ерошила перья под белым халатом. Девушка чуть улыбнулась – уж точно шахматы не из разряда опасных игр. Правда, когда тысячи сердец, часть которых успела пережить немало, бьются с таким напряжением…

Ее зеленые глаза отыскали пару игроков, которые не просто походили на людей, а в самом деле были землянами. Эти мужчина и женщина сейчас на тридцать седьмом месте, но все еще имеют шанс получить приз. Девушка поймала себя на том, что в ней робко затеплилась симпатия, и мгновенно погасила этот огонек.

Агенту Змей непозволительны никакие симпатии.

Она рылась в своем разуме, пытаясь найти причину тревоги; нервное постукивание ускорилось. Похоже, что погруженные в яростные раздумья существа, гуманоидные и иные, не имеют к этому никакого отношения.

Может ли причина ее тревоги крыться в самой игре? С наступлением эпохи межзвездных полетов выяснилось, что шахматы с практически одинаковыми правилами существуют по крайней мере на половине разумных планет. Может, игру распространили уже забытые звездные торговцы? Было что-то в одном из шахматных ходов…

Под формой и комбинацией, между грудями, зашевелился большой паук. Ошибки быть не могло – обнаженная кожа ощущала быстрые цепкие прикосновения.

Девушка не вздрогнула. Колючие лапки – это импульсы узкой металлической пластинки, прижатой к чувствительной области тела. Импульсами предупреждают о приближении физического тела или проекции – друга, кого-то нейтрального, неизвестного или, как в данном случае, врага.

Устройство это было довольно распространенным. Точно таким же образом существо, приближавшееся к девушке, почувствовало скольжение чешуйчатого тела змеи по коже вблизи паха и едва заметно отреагировало.

Девушка мгновенно прекратила выстукивать свои точки и тире, пусть и практически беззвучные; к тому же ее другая рука прикрывала пальцы в черной перчатке. Следя в полированной поверхности черной кожаной краги за существом, что приближалось к ней вдоль золотых перил, она зевнула, деликатно прикрыв рот тыльной стороной второй черной перчатки с запахом кордовской кожи. Она знала, что это примитивный трюк, но любила проделывать его с вражескими агентами.

Человек остановился на расстоянии вытянутой руки. Судя по внешности, он был раза в два старше ее, но сохранил моложавость и подтянутость. Его коротко постриженные волосы отливали сединой. Он был одет в элегантную черную форму с серебряными знаками различия – восьмилучевыми звездочками. На груди как минимум в три раза больше серебряных наград, чем у нее – железных. Многим девушкам он бы показался рыцарем в сияющих доспехах.

Но эта девушка не обращала на него внимания. Он оценил ширину ее плеч и отлив волос, потом и свою руку положил на золотые перила и устремил взор вниз, на игроков. Мужчина и девушка были одинакового роста.

– Эти игроки готовы мозги себе вывихнуть ради пустячного чемпионского звания, – пробормотал он. – Такая картина вызывает у меня восхитительное чувство лени, сестрица Эрика.

– Полковник фон Хохенвальд, я бы не хотела, чтобы вы пытались извлечь для себя пользу из сходства наших имен, – тихо ответила она.

Он пожал плечами:

– Эрих фон Хохенвальд и Эрика Уивер… Мне это всегда казалось очаровательным совпадением… э-э… майор, – улыбнулся он. – Когда мы встречаемся открыто, одетые в форму, на мирном задании, мне в голову лезут приятные мысли о братании… Или сестрении? Geschwisterize? И не важно, сколько глоток нам пришлось перерезать в темных закоулках в остальное время. Не хотите ли выпить?

– Между Змеей и Пауком, – зло, но по-прежнему тихо ответила она, не глядя на собеседника, – не может быть ничего, кроме вооруженного перемирия с широко открытыми глазами и пальцами на спусковых крючках!

Пауки и Змеи являлись двумя великими подпольными армиями галактики Млечный Путь. Они воевали не только в пространстве, но и во времени, стремясь изменить к своей выгоде прошлое и будущее. На большинстве разумных планет одна группировка преобладала над другой. Но на некоторых планетах, например на Земле, установилось равновесие сил, и Война Перемен бушевала там, как нигде больше. Пятая планета шестьдесят первой звезды в созвездии Лебедя была нейтральной, напоминая открытый город. Подобно остепенившимся рэкетирам, Пауки и Змеи действовали здесь в открытую, по обоюдному соглашению, которому обе стороны особо не доверяли. Несмотря на внешнее дружелюбие, они жестоко конкурировали, стараясь прибрать к рукам планеты, чьи обитатели хорошо знали серебряные звезды Пауков и черные спирали Змей, и предпочитали держаться от них подальше.

Каждая сторона вербовала агентов во всех временах и расах – агентов, которые редко знали в лицо больше двух-трех товарищей, десятка-другого мелких сошек и одного командира. Эрика и Эрих, хоть и принадлежали к противоборствующим сторонам, были завербованы на Земле в двадцатом веке. Для агента было обычным делом переместиться на пять тысяч лет, а то и больше, в будущее или прошлое. Некоторые агенты ненавидели свою работу, но наказание за нерадивость или предательство не заставляло себя долго ждать. Другие же гордились ею.

– Teufelrot![68] – воскликнул полковник-Паук. – Ах, до чего же стройная амазонка!

– Амазонки отреза́ли себе правую грудь, чтобы натягивать лук до упора, – ровным голосом произнесла майор-Змея. – Я бы сделала то же самое, если…

– Но – Gott set dank![69] – вы этого не сделали, – оборвал ее Эрих. – Эрика, они у вас великолепны! И разве они не напряглись немножко, когда моя эмблема ползла между ними? Вы ведь носите там свою предупреждающую пластинку?

– Надеюсь, что ваша пластинка вас кусает!

– Не говорите так! – попросил он. – Иначе я не смогу по достоинству оценить вашу красоту. Эрика, нельзя же жить одной ненавистью. Она еще не повредила вашей привлекательности, но со временем…

Он накрыл иссеченной шрамами рукой ее кисть в черной перчатке. Она резко отдернула руку и хлопнула его по пальцам. При этом с ее лица ни на миг не сошло выражение холодной вежливости.

– Verdammt![70] – беззлобно выругался он с ноткой удовольствия в голосе. – Милая зеленая Змея с черными клыками, вы слишком серьезны для перемирий. Начать с того, что носите слишком много наград. На вашем месте я бы выбросил этот офидианский орден Достоинства. Честно говоря, если бы за нами не следили, сам бы и сорвал его.

– А как насчет груза серебра на вашей груди? Только попробуйте! – Она набрала в легкие воздуха и напряглась всем телом; ее черные пальцы приподнялись над золотыми перилами.

Собеседник озадаченно, почти встревоженно взглянул на ее профиль и продолжил уже шутливым тоном:

– Мой дорогой майор! Скажите, как столь темпераментная особа – пуританка, да, но страстная пуританка – может выдерживать это, не сходя с ума от скуки?

Шахматы, с нормой пятнадцать ходов в час, – игра медленная. Ни одна фигура не была взята, ни щупальцем, ни другой конечностью, и ни одна кнопка не была нажата, пока его рука указывала вниз.

– И это тянется уже целый месяц! – Затем его голос стал язвительным. – Может, вы ходите расслабляться в Розовый зал, где идет великолепный турнир по бриджу? Или тренируете терпение в Черном зале, наблюдая за бесконечной игрой в сложнейший центаврийский триктрак?

– Бридж мне не нравится, я едва выношу шахматы, а триктрак презираю, – решительно солгала девушка.

Она все еще искала свою мысль о шахматах, которую спугнуло его появление (случайное ли?).

– Вы уж слишком недооцениваете значение игр. – Его голос теперь звучал рассудительно, будто утратив всякую чувственность. – Взять хотя бы нашу собственную планету и время нашей вербовки. Кто может сказать, насколько всеобщая любовь к шахматам повлияла на преодоление противоречий между Россией и Западом? Или как долго психология виста и бриджа поддерживали мощь Британии? Наконец, что к’та’ра сделала для альфы Центавра-Два?

Эрика подняла, потом уронила плечи. Сигнал тревоги продолжал слабо позванивать. Нельзя сдаваться! Нельзя допустить, чтобы увертливая мысль навсегда исчезла в глубинах подсознания.

Оса все еще еле слышно жаловалась где-то там, в зале, словно пребывала в бесконечном поиске.

А вражеский полковник продолжал читать нотацию:

– Три игры, по которым здесь, на шестьдесят первой Лебедя-Пять, ведутся соревнования, принадлежат к трем основным типам, существующим в исследованной Вселенной. Первый тип – маршрутные игры вроде триктрака, к’та’ры, парчизи, домино и этой денежной американской нелепицы – насколько я помню, она называется «Монополия». В перечисленных играх имеется одномерная игровая дорожка, по которой передвигаются фишки в соответствии с тем, что выпадает на игровых костях или их аналогах. Как бы ни извивалась дорожка, в какие бы узлы ни завязывалась, она остается одномерной.

Второй тип – настольные игры, такие как шахматы, шашки, го или марсианский джетан; они двумерны.

Эрика, чуть нахмурившись, перебила его:

– Странно, что на большинстве разумных планет наблюдается конкуренция между настольными и маршрутными играми. На планетах, где популярны шахматы, к’та’ра исчезает, и наоборот. Интересно почему?

Он пожал плечами.

– И наконец, карточные игры, где важнейшим элементом является скрытый прикуп, нечто с неизвестной ценой, будь то карта, шарнирное барнадианское яйцо или сделанный из бамбука и слоновой кости кубик маджонга. Черви, безик, скат и король карточных игр – бридж. Есть игры смешанных типов. Криббедж в известной мере сочетает в себе карточную игру с маршрутной, и я припоминаю еще одну, под названием «шпион» (наша с вами любимая игра, да?), в которой фишки с неизвестной ценой перемещаются по доске. Но в совокупности…

В этот момент жалобное жужжание зазвучало громче. Затем еще громче.

Прямо на Эрику, через весь холл, с каждым мгновением увеличивая скорость, летело нечто похожее на огромную осу.

Полковник-Паук схватил было Эрику, но она, подобно змее, выскользнула из его рук и переместилась вдоль перил.

Насекомое, изменив курс, понеслось к ней.

Из отрывного кармана на правом бедре девушка выхватила плоский серый пистолет и выстрелила.

Звука не последовало, но насекомое резко прянуло в сторону, и концентрированный инерционный луч прошел в сантиметре от цели. Оса прожужжала между людьми и зависла над перилами.

Теперь пистолет был и в руке полковника. Эрих прицелился и выстрелил.

Насекомое полетело вниз. Раздался громкий хлопок, взвился длинный язык яркого голубого пламени, рассыпались красные и золотые искры.

На сверкающих плитках пола остался лишь дымящийся черный след, разделивший Эрику и ее противника, которые теперь впервые за все время посмотрели друг на друга.

– Снаряд-убийца, – будничным тоном сказала она.

– Да, очевидно, – согласился полковник. – С кумулятивным зарядом.

Снизу, из зала, доносился взволнованный гул – голоса утробные и свистящие, музыкальные и атональные задавали вопросы и удивленно восклицали. Нечеловеческие фигуры в темном поднимались по пандусу.

– И предназначен он был мне, – сказала Эрика.

– Я пытался столкнуть вас с его траектории, – сказал полковник.

– Или удержать, чтобы он попал в цель. Мое тело заглушило бы звук разрыва и погасило вспышку. А потом ваши фальшивые медсестра и носильщики…

Она огляделась. Оба робота и птицеподобная женщина исчезли. Темные фигуры, уже поднявшись по пандусу, двигались по направлению к Эрике и Эриху.

– Я могу объяснить… – начал было полковник.

– Объясните этот взрыв администрации!

Она увернулась от сверкающего золотым значком многорукого с планеты Волк-1, бросилась к скоростному лифту, ударила по кнопке с надписью «88» и прыгнула в пустую шахту.

Поле обхватило ее со всех сторон и понесло вверх. Сквозь прозрачную заднюю стену шахты он успела увидеть алое море и желтую землю. Расплывчатыми пятнами на их фоне неслись вниз пассажиры. На сорок третьем этаже была давка.

«Что они предпримут теперь? – подумала Эрика. – Бросят мне за шиворот многоножку?»

Но управляющий полем кибернатор с легкостью рассортировал толпящихся пассажиров.

На восемьдесят восьмом Эрику вытолкнуло наружу. Ее личный дверной сторож прошептал: «Все чисто», поэтому она не стала обыскивать свою комнату с самой обычной обстановкой: кровать, шкаф, микропроектор и видеофон с висящими руками из гибкого металла, предназначенными для дистанционных манипуляций: рукопожатий, подписывания чеков и тому подобного.

Она направилась в душ, на ходу сбрасывая форму. На глаза попался офидианский орден Достоинства. Эрика надавила ногтем на черный металл. Оболочка почти бумажной толщины, значит там почти наверняка жучок, на который и наводился снаряд-убийца. Когда подменили орден? И почему фон Хохенвальд?.. Она отбросила эти мысли.

Эрика пустила теплую воду, но на миг застыла в нерешительности перед душем. Наконец, пожав плечами, расстегнула на спине пряжки предупреждающей пластинки, протерла ее и узкие лямки одеколоном и повесила на вешалку для полотенец.

И сразу же на девушку хлынул очищающий, проясняющий разум тропический ливень, и мысль о шахматах, которую она тщетно искала прежде, выкристаллизовалась в голове.

В следующий момент душевая заполнилась белым мигающим светом. Точка-точка-тире – текущий идентификационный код Змей. Вернувшись домой, Эрика установила видеофон на проблесковый режим.

Она устремилась к видеофону. На этот раз ее доклад наверняка дойдет до нужных ушей. Эрика переключилась на голосовой режим, а затем, бросив взгляд на свое обнаженное мокрое тело, добавила односторонний видеоприем. Теперь она могла видеть, оставаясь невидимой.

Голографический экран видеофона был подобен окну в другую комнату, в котором появилось покрытое шрамами лицо Эриха фон Хохенвальда.

Эрика молча обругала себя за то, что в нарушение инструкций сняла предупреждающую пластинку.

– Как вам удалось взломать наш идентификационный код? – спросила она.

Полковник широко улыбнулся, но казалось, эта улыбка предназначена не ей.

– Достаточно было прижать стетоскоп к золотым перилам в ста футах от вас. Вы дали маху, майор. Прошу извинить, что прервал ваше омовение, – это ведь шум душа, верно? – но…

Две из трех рук-манипуляторов резко выпрямились, разошлись в стороны, а затем точным движением обвили ее запястья. Третья рука зашарила в поисках кнопки двусторонней видеосвязи.

В этот раз Эрика не тратила время на самобичевание. Она выбросила вперед ногу и кончиками пальцев отключила питание манипуляторов. Они тотчас бессильно повисли.

Растирая запястья и поглядывая на воду, льющуюся на дорогой ковер, она самодовольно ухмыльнулась:

– Рада, что вы позвонили, полковник. У меня только что было озарение, которым хочу с вами поделиться. Вы рассказывали об основных разновидностях игр. Что ж, шахматная доска вполне очевидно представляет собой паутину с пересекающимися нитями. В го на эти пересечения ставятся фишки. Цель игры – найти и обездвижить короля противника. Точно так же паук парализует жертву, иногда даже обматывая ее своими нитями. Но суть вот в чем: конь, самая специфическая фигура в шахматах, находясь посередине доски, может сделать ровно восемь кривых ходов, то есть столько же, сколько глаз и кривых ног у паука. Это наводит на мысль о том, что все играющие в шахматы планеты пребывают под влиянием паука. Это наводит и на другую мысль: все шахматисты на этом турнире – пауки. Это ваша ударная армия для захвата шестьдесят первой в созвездии Лебедя-Пять.

Полковник Эрих фон Хохенвальд вздохнул.

– Я боялся, что вы обо всем догадаетесь, дорогая, – тихо сказал он. – Сейчас вы по меньшей мере подписали ордер на собственное похищение. Вероятно, вы еще успеете известить свой штаб, но прежде, чем сюда доберется помощь, эта планета окажется в наших руках. – Вдруг он нахмурился. – Но с чего вдруг такая откровенность со мной, а, Эрика? Если бы вы продолжали разыгрывать дурочку…

– А с того, – сказала она, – что ваш план провалился. Мы уже приняли контрмеры! Тоже сделали кривой ход конем. Неужели вы никогда не задумывались над скрытым смыслом маршрутных игр, полковник? Одномерная дорожка с крутыми поворотами, несомненно, символизирует змею. Фигуры – это жучки и звери, проглоченные змеей. Что касается символики игровой кости, то одна из комбинаций называется «глаза змеи». Так что можете не сомневаться: игроки в к’та’ру на этом турнире – Змеи и они готовы отразить любую попытку захвата шестьдесят первой в созвездии Лебедя-Пять.

У полковника отвисла челюсть.

– Значит, вы, проклятые Змеи, тоже планировали захват! Я должен это проверить. Если блефуете… Но даже если блефуете, майор Уивер, я вынужден признать, что делаете вы это блестяще. С такой великолепной импровизацией я еще не сталкивался.

Поколебавшись мгновение, он кинул руку к виску – отдал честь.

Эрика улыбнулась. Теперь, осадив полковника, она увидела, что он довольно хорош собой. К тому же пытался предупредить ее о наводящем жучке в офидианском ордене.

– Это не блеф, полковник. И я должна признать: хоть мы и враги, но в этот раз работали рука об руку, чтобы привести партию к пату.

Говоря это, она нащупала комбинацию с черной тесьмой и плотно зашнуровала ее на влажном теле. Потом шагнула к экрану и включила двустороннее изображение.

Он улыбнулся – как ей показалось, глуповатой улыбкой. Смесь разочарования и восхищения.

Она распрямила плечи, тоже подняла руку к лицу – и сделала полковнику «нос».

Герой стоял посреди серой песчаной пустыни, скудно испещренной серыми же валунами и чахлыми кустиками тщедушной серо-зеленой травы. Перед ним возвышалась Стена.

На вытянутой в сторону левой руке Героя, вцепившись острыми когтями в обтянутое латной перчаткой запястье, восседал Золотой Орел, вес которого не удержала бы ничья другая рука; эту птицу Герой изловил и приручил не где-нибудь, а на самих небесах. Из-под зловещих орлиных когтей выходила перевязанная узлами золоченая нить, крепче любого вервия, свитая из волос ламий-блондинок и вампиров – такая длинная, что ее кольца у ног Героя высились покатым золотистым холмиком.

Справа от Героя замер Медный Телец ростом по плечо человеку; ради него Герой пересек бескрайние кремниевые равнины, бросил быку вызов и подчинил своей воле. Медное чело быка выдавалось вперед, точно таран квинкверемы, ноздри извергали прозрачное зеленое пламя, а размеренный стук сердца сотрясал землю.

На спине Героя висел великий Серебряный Рог, выточенный из цельного ядовитого клыка дракона, которого Герой выманил из пещеры, низверг на дно бездны, зовомой Надиром, и сразил в поединке.

Стена высилась перед ними подобно полушарию тьмы, дерзко вторгающемуся в просторы света, и между мраком и светом не было ни атома сумерек. В Стене имелись накрепко запертые ворота, еще чернее, чем она сама. Стена вздымалась ввысь, к огромной зазубренной линии перистых облаков, от подножия Стены выглядевших мельче зубьев пилы. Герой твердо ведал, что за Стеной лежат слава, богатство и все мирские блага.

Золотой Орел встрепенулся, лязгнул многоцветным оперением и испустил крик громче тысячи волынок, а Медный Телец взревел, заглушив на мгновение могучий стук своего сердца; Серебряный Рог на спине Героя задрожал, изнывая от желания примкнуть к этому хору.

Стена хранила молчание. Между створками ворот не появилось даже тончайшей щели, ни одно лицо не возникло над черной громадой.

Герой тряхнул левой рукой, которую обременял своей тяжестью орел, птица сорвалась с его запястья и взмыла в воздух по широкой дуге, подняв облако мелких серых песчинок. Орел поднимался по спирали, стремительно и неумолимо, и золотая нить разматывалась следом за ним.

Герой дождался, пока птица не сделается крошечным крылатым топазом, затем ударил Медного Тельца по могучей лопатке и указал на ворота в Стене. Зверь поскреб копытом песок и наклонил голову. Струи зеленого пламени, в добрый ярд длиной и прямые как клинки, вырвались из его ноздрей, и Телец двинулся к воротам – сперва медленно, потом все быстрее и быстрее; топот его копыт сотрясал землю, как если бы землетрясение, начавшееся в нескольких лигах внизу, вдруг добралось до поверхности.

Герой шире расставил ноги, чтобы устоять на колеблемой тверди, достал из-за спины Серебряный Рог, ядовитый драконий клык, поднес к губам и дунул. Звук горна походил на клекот орла и рев быка, слитые воедино, и в нем ощущалась жуткая дрожь, от которой по Стене покатились влево и вправо черные каменные волны. Стена содрогнулась, будто океанский вал, готовый разбиться о берег, и Герой возликовал в душе.

Но каменные волны прикатились обратно, словно отраженные некими отдаленными зеркалами, и грохот их достиг Серебряного Рога, посмевшего пробудить камень. Губы Героя обожгло нестерпимыми многократными колебаниями, а Рог внезапно раскололся и осыпался на песок пустыни серебристой пылью.

Раздался громовый удар, от которого земля заходила ходуном: Медный Телец врезался головой в ворота – и пал бездыханным под Стеной.

Прогремел новый удар: Золотой Орел, запутавшись в переплетениях прочной нити, рухнул подобно арбалетному болту, выпущенному небесным демоном, ударился клювом о серый валун и замер.

Пала тишина, и Стена вновь стала такой, какой была.

Герой опустился на колени, склонил голову и поник всем телом. Он раскаивался в содеянном телом и душой, изъявляя безмерное почтение к Стене, ибо наступившая тишина была поистине жуткой. Но в этот миг слабости, будучи на грани отчаяния, он вдруг ощутил мизинцем левой руки легчайшее прикосновение.

Скосив глаза, он узрел крохотного пятнистого паучка, что выбрался из кустика чахлой травы и теперь трогал его своей лапкой.

Герой усмирял быков и убивал драконов, а сам неимоверно боялся пауков, но в тот миг его отчаяние было столь велико, что он не испытал ни малейшего страха, вытерпев и осторожное прикосновение, и пристальный взгляд восьми крошечных глаз.

Что-то зашуршало; песок вокруг кустика чахлой травы раздался, и из неожиданно возникшего отверстия высунулось рыльце слепого крота, шкурка которого отливала ржавчиной.

Одновременно справа послышался тишайший шелест песка, и Герой почувствовал, как песчинки щекочут ему пальцы.

Высоким и тонким голоском, походившим на скрежет его золотистых мандибул, Паук произнес:

– Я дотащу веревку до верхушки Стены.

Крот прошепелявил:

– Я подкопаюсь под Стену.

А Песок – словно где-то шевельнулись незримые крылья – облек пальцы Героя и пропел едва слышно:

– Я обрушу Стену.

Стараясь двигаться как можно ровнее, чтобы не спугнуть никого из новых спутников, Герой поднял голову, посмотрел на Стену – и скривил губы в злорадной ухмылке.

Соня прохаживалась по теплому, уложенному коврами полу номера мотеля, красуясь в первых лучах рассвета и демонстрируя, каким прекрасным может быть тело, если его обладатель того захочет. Даже тело женщины за сорок, заключил Бертон, внутренне посмеиваясь над собой за употребление этого снисходительного «даже». Он подумал, что красота напрямую не зависит от возраста, просто многие перестают ухаживать за своим телом, всячески портят его и даже ненавидят. Особенно презрительны по отношению к своей плоти женщины, и это всегда бросается в глаза. Стоит начать мыслить как старуха, и внешность тоже становится старушечьей. Тело, подобно автомобилю, нуждается в уходе, отладке, регулярных техосмотрах, а главное, в постоянной, глубокой любви его хозяина и время от времени – еще чьей-нибудь. Тогда тело ни за что не утратит красоты и достоинства, даже когда одряхлеет и умрет.

Рассвет – унылое время для философии, сказал себе Бертон, но философские рассуждения непременно скатываются к унылым темам, равно как занятие любовью и прочие наслаждения заставляют задумываться о смерти и вещах похуже оной. Протянув худую руку к прикроватному столику, он взял сигарету и спичечный коробок, оказавшийся пустым.

Соня заметила. Порывшись в чемоданчике цвета слоновой кости, она бросила Бертону черную грушевидную зажигалку. Тот поймал ее на лету, зажег сигарету и принялся разглядывать вещицу. Зажигалка – похоже, сделанная из черной слоновой кости – выглядела как рукоять револьвера. Ударно-спусковой механизм был из вороненой стали. Смотрелось жутковато.

– Нравится? – спросила Соня.

– Если честно, нет. Тебе не подходит.

– У тебя хороший вкус – или интуиция. Это подарок мужа.

– А у него плохой вкус? Он ведь женился на тебе.

– У него все плохое. Малыш, помолчи.

Бертон готов был помолчать. Так проще было сосредоточиться на Соне. Стройная, с короткой прической, та выглядела столь же изящной, как ее кремовая итальянская спортивная машина, на которой они приехали в это уединенное местечко из бара, места их знакомства. Вот она наклонилась, подняла дымчато-голубой чулок и бросила его на кресло, на мгновение раздвинула жалюзи, чтобы взглянуть на серую холодную улицу, изобразила какое-то танцевальное па, улыбнулась в никуда… Все эти телодвижения не сводились ни к чему конкретному, как знаки и символы, которые являются во сне, только это был сон, в котором актриса и зритель не отказались бы находиться вечно. В утреннем сумраке Соня казалась то школьницей, то колдуньей, то обманувшей возраст балериной, готовящейся к двадцать пятому сезону в ранге примы. Она напевала низким контральто незнакомую Бертону песенку, и воздух вокруг ее рта, казалось, менял цвет, переливаясь темно-фиолетовым, синим и коричневым в такт мелодии.

Безусловно, это была иллюзия вроде тех, что испытывают курильщики гашиша и марихуаны, когда впадают в транс и начинают видеть оттенки слов, – но приятная иллюзия.

Насытив свое тело и заняв глаза, Бертон начал раздумывать над тем, чем взрослая любовница лучше двадцатилетней. Во-первых, не нужно из кожи вон лезть, чтобы ее соблазнить. Вчера в баре Соня сразу поняла, к чему он клонит, и была весьма отзывчива. Во-вторых, она готова к приключениям. Соня водила свою машину, и номер в мотеле сняла тоже она. В-третьих, она не закатывает истерик после любовного акта, даже если думает о смерти, как и ты сам. Соня была милой и трезвомыслящей – здорово было бы жениться на такой и завести детей.

Соня с улыбкой повернулась к нему и низко, все еще нараспев, сказала:

– Прости, малыш, но это невозможно. Особенно второе.

– Ты мысли мои читаешь? – удивился Бертон. – Почему у нас не может быть детей?

Соня улыбнулась еще шире:

– Рискну и попробую объяснить.

Она подошла, села на кровать и поцеловала Бертона в лоб.

– Приятно, – блаженно произнес он. – Это было зачем-то нужно?

Соня многозначительно кивнула:

– Да, это поможет тебе забыть все, что я сейчас расскажу.

– Как… да я вообще тебя пойму? – спросил он.

– Потом я снова поцелую тебя в лоб, и ты забудешь все, что услышал между поцелуями. Но если хорошо себя поведешь, я поцелую тебя в нос, и ты все запомнишь, но не сможешь никому рассказать.

– Как знаешь. – Бертон улыбнулся. – Я готов слушать.

– Так вот, – начала она, – на самом деле я с другой планеты, из далекой звездной системы. Я вовсе не человек. У нас с тобой не может быть детей, как у кота и чихуахуа или жирафы и носорога. Даже маленького бесплодного мула с лоснящейся шерсткой и кисточками на ушах, которого способны произвести осел с кобылой, у нас не выйдет.

Бертон ухмыльнулся. Ему пришла в голову четвертая причина: по-настоящему взрослая любовница умеет дурачиться прелестно, как ребенок.

– Хорошо, продолжай, – сказал он.

– Внешне я, конечно, похожа на земную женщину. У меня две руки, две ноги, еще всякое…

– Меня несказанно радует, что у тебя все это есть, – перебил Бертон.

– Неужели?

– Еще как! Особенно они.

– Не слишком увлекайся. Молока они не дают, зато используются для слежки. Внутри я совсем иначе устроена. Мозг тоже другой. Я считаю быстрее любого калькулятора…

– Сколько будет два плюс два?

– Двадцать два, – ответила она. – В двоичной системе счисления – сто, в троичной – одиннадцать, а в двенадцатеричной – четыре. У меня абсолютная память, я помню каждое свое действие и каждое прочитанное слово. Я умею читать незащищенные мысли – и защищенные тоже, вплоть до тройной защиты, – и петь, издавая цветные звуки. Могу регулировать температуру тела и не нуждаюсь в одежде, чтобы согреться в мороз. Если сосредоточусь, могу ходить по воде и даже летать – но здесь этого делать нельзя, слишком подозрительно.

– Особенно сейчас, – кивнул Бертон. – Но я бы взглянул. Так зачем ты здесь? Не сидится на родной планете?

– Я в отпуске, – улыбнулась Соня. – Представь себе, мы отдыхаем на вашей примитивной планетке, как вы – в Африке или в канадских лесах. За ночь мы выучиваем с помощью специального устройства несколько земных языков и получаем необходимые знания о культуре. Муж удивил меня, когда дал денег на поездку. И зажигалку подарил. Обычно он такой скряга. Наверное, хотел отделаться от меня, чтобы крутить интрижку со своей начальницей, главным химиком-ядерщиком. Впрочем, я не уверена. Он всегда закрывает свои мысли четверным щитом, даже от меня.

– У вас там даже мужья есть, – заметил Бертон.

– Конечно! Все как один – ревнивые собственники, так что будь осторожен, малыш. Да, пусть моя планета куда более развита и прогрессивна, чем твоя, у нас есть мужья, жены и весьма консервативные устои – моногамия превыше всего. А еще мы тоже умираем, платим налоги, страхуем свою жизнь, воюем и занимаемся прочей привычной ерундой! – Она резко прервалась. – Не хочу об этом говорить. И о муже тоже. Давай теперь ты. Только честно и откровенно. Чего ты боишься больше всего на свете?

Бертон усмехнулся, но тут же нахмурился:

– Тебе и правда нужен честный ответ?

– Конечно, – ответила Соня. – Это главное правило нашей игры.

– Ну, – сказал он, – я больше всего боюсь, что с моими мозгами что-нибудь случится. Что-нибудь нехорошее. Опухоль. Вот. – Он побледнел.

– Бедный мой малыш! – воскликнула Соня. – Подожди-ка минутку.

Все еще чувствуя себя неловко после признания, Бертон потянулся к Сониной зажигалке, но ее вид по-прежнему отталкивал его.

Соня вернулась, держа в руке какой-то предмет.

– Садись, – сказала она, приобняв Бертона левой рукой. – Только не надо меня лапать, дело серьезное. Представь, что я настоящий врач, просто не в халате.

Бертон видел в зеркале стройную спину женщины и свое лицо над ее правым плечом. Руку с неизвестным предметом Соня завела ему за голову. Раздался щелчок.

– Так, – радостно произнесла Соня, – ничего плохого у тебя в голове нет, и вряд ли оно появится. Ты здоров как младенец. Малыш, в чем дело?!

Бертон дрожал.

– Послушай, – выдохнул он с упреком, – как бы мне ни нравились наши нелепые игры, использовать в них всякие фокусы и гипноз – это мухлеж.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда ты щелкнула этой штукой, – с трудом проговорил он, – моя голова на мгновение превратилась в розоватый череп, а затем – в пульсирующий пузырь со складками.

– Ой, я совсем забыла про зеркало, – ответила Соня, оглядываясь. – Но тебе показалось. Возможно, небольшой зрительный спазм или галлюцинация. И даже не думай, – добавила она, когда Бертон протянул к ней руку. – Я не дам взглянуть на омнилучевую машинку. – Она швырнула устройство через всю комнату, попав точно в чемодан. – Это против правил нашей игры.

Когда мысли улеглись, а дыхание успокоилось, Бертон решил, что она, пожалуй, права. Как минимум, ему стоило так считать. Проще и безопаснее думать, что увиденное им в зеркале – лишь плод его воображения, как и цвета, срывавшиеся с губ Сони во время пения. Возможно, Соня действовала на него как гашиш или некая супермарихуана – почему нет? Красивые женщины дурманят сильнее любых опиатов и смол. Тем не менее…

– Ладно, – сказал он. – А чего больше всего боишься ты?

Соня нахмурилась:

– Не хочу отвечать.

– Я правил не нарушал, и ты не нарушай.

– Ладно. – Она кивнула. – Боюсь, что муж спятит и убьет меня. На моей планете быть убитым куда страшнее, чем на твоей, потому что мы побороли все болезни и можем жить вечно – правда, все обычно самоуничтожаются, прожив сорок или пятьдесят тысяч лет. И еще каждый житель планеты обладает удивительной физической и психической силой. Поэтому безумие для нас – нонсенс. Оно встречается настолько редко, что даже наша острейшая интуиция не помогает его определить. А то, что неизвестно, всегда страшно. Под «безумием» я не имею в виду мелкие расстройства. Такие у нас встречаются – взять хотя бы моего мужа. У него бзик насчет числа тридцать три, он начинает любое дело только в тридцать третий день месяца. А я падка на темноволосых малышей с примитивных планет.

– Минуточку, – перебил Бертон. – Говоришь, тридцать третий день?

– На моей планете месяцы длиннее. Ночи тоже. Тебе бы понравилось. Куда больше времени на любовь и чувственность.

Бертон одарил ее хмурым взглядом:

– Ты воспринимаешь нашу игру слишком серьезно. Будто не читала ничего, кроме научной фантастики.

Соня пожала красивыми плечами:

– Может, в научной фантастике куда больше правды, чем тебе кажется. Мне надоела эта игра. Иди ко мне, мой черноволосый малыш, давай поиграем в другую…

– Подожди, – оборвал ее Бертон. Соня отстранилась и надула губы. Сам Бертон мрачно поджал свои, – может, этому способствовали его неоформившиеся мысли. – Значит, у тебя есть муж на другой планете. Он обладает сверхъестественными способностями, и ты до смерти боишься, что он сойдет с ума и убьет тебя. Но вдруг муж проявляет необычную щедрость и дает тебе денег на поездку…

– Да, да! – взволнованно перебила Соня. – Он настоящий супермен, всегда закрывает мысли четверным щитом, который хоть и разрешен, но мало кем используется. А когда мы наедине, смотрит на меня с таким остервенением, что я день и ночь трясусь от страха. Было бы здорово узнать о нем то, с чем я могла бы обратиться к инспектору по общественной безопасности, и упечь этого маньяка в лечебницу. Но он не допускает промашек. Порой я даже чувствую, что сама схожу с ума – это я-то, с моим натренированным и защищенным разумом, – и тогда летаю на другие планеты, чтобы развеяться и забыть о нем, заведя роман с другим. Все, малыш, давай…

– Подожди! – воскликнул Бертон. – Ты говорила, что у вас есть страховки. На какую сумму ты застрахована?

– На большую. С отменным здоровьем и сроком жизни в пятьдесят тысяч лет можно легко позволить себе даже премиальный план.

– А получателем страховой суммы будет твой муж?

– Естественно. Бертон, хватит о нем. Давай…

– Нет! – Бертон оттолкнул ее. – Соня, чем занимается твой муж? Кем он работает?

Соня развела руками.

– Управляет заводом по производству бомб, – равнодушно ответила она. – Я тоже там работаю. Я же говорила, что мы воюем. Лига, в которую входит наша планета, против другой звездной системы. На Земле сверхмощные бомбы только изобрели – атомную, водородную. Одна бомба нашего производства способна уничтожить целую планету. По сути, они функционируют как запалы, заставляющие материю планеты самоуничтожаться. При этом бомбы настолько малы, что помещаются в руке. Кстати, эта зажигалка – точная копия такой бомбы. Их изготовили, чтобы дарить большим шишкам на День космоса. Муж вручил мне ее вместе с деньгами. Бертон, дай мне вашу вонючую земную сигаретку. Раз ты не в настроении развлекаться, я займу себя хоть чем-нибудь.

Бертон машинально вытряхнул сигареты из пачки.

– Соня, вот еще что… – пробормотал он. – Раз у тебя феноменальная память, скажи, сколько раз ты уже пользовалась этой зажигалкой?

– Тридцать один, – без раздумий ответила она. – Считая тот раз, когда ее зажигал ты.

Щелкнув зажигалкой, она поднесла синеватое пламя к сигарете, глубоко затянулась и погасила огонек, закрыв крышку. Тонкие струйки дыма вырвались из ее ноздрей.

– Теперь тридцать два. – Она протянула черный грушевидный предмет Бертону, не снимая пальца с огнива. – Тебе зажечь?

– НЕТ! – вскрикнул Бертон. – Соня, если тебе дорога жизнь – твоя, моя, а также трех миллионов других примитивных людей, – не пользуйся больше этой зажигалкой. Убери ее.

– Хорошо, хорошо, малыш. – Соня нервно улыбнулась и бросила черную зажигалку на белую простыню. – Отчего ты так переполошился?

– Соня, – сказал Бертон, – может, я схожу с ума, а может, ты действительно умеешь гипнотизировать, но…

Улыбка сползла с лица Сони.

– Малыш, в чем дело?

– Если ты в самом деле прилетела с другой планеты, где почти не встречается никакого безумия, у меня есть для тебя новости. Соня, совсем недавно по Земле прокатилась череда массовых убийств. Злоумышленники закладывали бомбы в большие самолеты и взрывали их со всем экипажем и пассажирами лишь ради страховой выплаты за одного человека. Так вот, если на Земле нашлись настолько хладнокровные или безумные убийцы, нельзя исключать, что суперубийца…

– О нет, – с трудом произнесла Соня. – Он не взорвет целую планету, чтобы избавиться от меня…

Она задрожала.

– Почему? – засомневался Бертон. – Твой муж – псих, хоть ты и не можешь этого доказать. Он тебя ненавидит. Если с тобой происходит несчастный случай, вроде взрыва примитивной планетки-курорта, ему причитается кругленькая сумма. Поэтому он и оплатил тебе путешествие на такую планетку, а заодно купил зажигалку, которая удивительно похожа на…

– Поверить не могу, – едва слышно прошептала Соня, отводя взгляд. – Планету-то зачем…

– Это и называется безумием. И потом, ты можешь это проверить, – настаивал Бертон. – Просвети зажигалку своим омнилучом, или как его там.

– Он не мог, – бормотала Соня, по-прежнему глядя в сторону. – Даже он не способен…

– Проверь лучом, – повторил Бертон.

Соня взяла зажигалку двумя пальцами и отнесла к чемодану.

– Осторожнее, не нажимай, – напомнил Бертон. – Раз твой муж зациклен на числе тридцать три, он мог настроить зажигалку именно на это число, чтобы ты наверняка добралась до планеты-курорта прежде, чем кое-что произойдет.

Он заметил, как от этих слов ее передернуло. Бертон и сам почувствовал, что дрожит, не в силах пошевелиться. Соня рылась в чемодане; он не видел ее рук. Раздался щелчок, и Бертон увидел сквозь тело ее розоватый скелет. Не совсем такой, как у земных людей, – по две длинные трубчатые кости в предплечьях и бедрах, меньше ребер. Грудная клетка была похожа на два маленьких соединенных черепа.

Соня обернулась, не глядя на него.

– Ты был прав, – произнесла она. – Теперь у меня есть доказательства против мужа! Нужно как можно скорее их представить!

Она вскочила, принялась подбирать одежду с пола, кресел и комода и запихивать в чемодан. На все ушло каких-нибудь десять секунд. Остановилась она уже в дверях.

Взглянув на Бертона, она опустила чемодан, вернулась к кровати и села рядом.

– Мой бедный малыш, – сказала она. – Ты такой умный, жалко стирать тебе память… Честное слово.

Он хотел возразить, но язык не слушался. Соня обняла его и потянулась губами ко лбу, но вдруг остановилась:

– Нет, не могу. Я должна тебя отблагодарить.

Она склонила голову и чмокнула Бертона в нос. Затем отпустила его, поспешно подхватила чемодан и вышла.

– На самом деле, – крикнула она из коридора, – мне не хочется, чтобы ты обо мне забывал!

– Эй! – Бертон пришел в себя. – Ты куда в таком виде?!

– А что такого?

– Ты же совсем голая!

– На моей планете все так ходят!

Дверь захлопнулась. Бертон выскочил из постели и снова распахнул дверь.

Но успел лишь заметить, как спортивный автомобиль взмывает прямо в небо.

Постояв на пороге с полминуты, сам раздетый догола, Бертон огляделся. Земля осталась цела.

«Черт, я ведь даже названия ее планеты не спросил», – хотел сказать он вслух, но не смог разомкнуть губ.

Мой товарищ по космической вахте был славным малым, настоящей поддержкой и опорой. Но его приятель… Нет слов!

Однажды мы служили в шаульской космической охране, в созвездии Скорпиона. Тогда-то с моим напарником Джеффом Богартом и приключилось самое безвредное душевное расстройство, какое только можно представить, – он завел воображаемого друга.

А воображаемым другом оказался я.

В общем-то, я парень неплохой, и поначалу мысль о том, что на борту разгуливает моя копия, не слишком пугала. Я даже считал, что в этом есть свои плюсы. Например, Джефф вечно молол языком, и выдуманный Джо Хансен прекрасно заменял ему собеседника. Я же проводил это время за книгой или погружался в водоворот мыслей, рассматривая бледные узоры звездного света на корпусе корабля.

Странная штука: мы с Джеффом познакомились на космородео, а теперь занимались техобслуживанием орбитальных маяков, передатчиков и спасательных станций пяти планет Шаулы. Спокойная заурядная работенка, один недостаток – очень уж долгая. Наш корабль – небольшой челнок на ионной тяге – походил на навороченную перьевую ручку. В нем с лихвой хватало места для троих, один из которых – воображаемый.

Со временем в поведении Джеффа появились странности. По пути из гальюна или трюма, после проверки линейного ускорителя или только встав с койки, я слышал краем уха, как напарник без умолку болтает с воображаемым собеседником. В первый раз я постеснялся пробраться в кабину – ведь там уже находилась моя копия. Когда я возник на пороге, Джефф оглядел меня чуть остекленевшими глазами, улыбнулся и, как показалось, без малейшего напряжения в голосе произнес:

– Джо, дружище, до чего же здорово работать с тобой!

Если у Джеффа и имелся существенный недостаток (не считая некоторого безумия), то лишь один: Джефф был на редкость добродушным и оптимистичным парнем. Полностью мне доверял и, представьте, даже боготворил. Во время службы его чрезмерный восторг не раз доводил меня до бешенства.

Кстати, того, второго он всегда называл Джозефом – это тоже действовало на нервы.

Поначалу я полагал, что Джефф потешается или специально так выпускает пар, чтобы не выйти из образа рубахи-парня (так идеальный супруг тихонько ругается в ванной), но потом был этот с яичницей-болтуньей.

Я проснулся позже обычного. Заглянув украдкой в кабину, увидел Джеффа: он нависал над контейнером с желтой пористой массой и грозил пальцем пустому креслу:

– Черт возьми, Джозеф, ешь яичницу, для тебя же готовил! – Он направился в сторону камбуза, и спустя пару секунд я услышал: – Ну-ка, принимайся за еду, Джозеф, пока я не вернулся.

Я подумал с минуту, а потом проскользнул на свое место и умял всю порцию.

Вернувшись с кофе, Джефф опять уставился на меня остекленевшими глазами фанатика (однако, казалось, с толикой разочарования), а потом одобрительно произнес:

– Черт подери, Джо, ты просто великолепен: как обычно, ни крошки не оставил!

Похоже, в моем присутствии Джозефа для него не существовало (и наоборот). Жутковато, особенно если учесть, что в пяти миллионах миль вокруг ни души и космическое пространство глухим шумом отдается в голове, будто ракушку к уху приложил.

После истории с яичницей я заметил, что Джефф относился к Джозефу не так, как ко мне: он вовсе не боготворил воображаемого напарника и не считал, что тот само совершенство. Сначала Джефф упрекал Джозефа по делу, потом стал пилить и наконец открыто издеваться.

Я загрустил: вот бы Джефф хоть раз оставил приторно-вежливую манеру и честно обругал меня последними словами.

Тогда я задумал устроить сеанс любительской психотерапии. Дождался удобного случая, чтобы побеседовать в непринужденной обстановке, и приступил:

– Джефф, проблема в том, что ты слишком щепетилен. Нужно чаще высказывать наболевшее. Для затравки выругай-ка меня, отведи душу.

Он слегка покраснел:

– Черт возьми, Джо, как можно, ты идеален!

– Никто не идеален, Джефф, – со всей серьезностью заявил я, чувствуя себя крайне глупо.

– Но ты же мой верный дружище, – с легким волнением запротестовал он. – Пожалуйста, не говори так.

– Джефф, нельзя доверять без оглядки всем подряд, – произнес я. – Даже хорошие парни иногда совершают плохие поступки. Слушай, в детстве я дружил с пацаном по имени Гарри. Души в нем не чаял. Мы жили среди первых поселенцев Фомальгаута. Снег там просто отличный… Так вот, мы по очереди цепляли санки к небольшим самолетам, готовившимся к взлету. У каждого из нас была веревка белого цвета: обернешь один конец вокруг хвостового шасси и спрячешься. Как только пилот залезет в кабину, ты прыгаешь на салазки, хватаешь свободный конец веревки и мчишься со скоростью кометы за разгоняющимся самолетом. А когда он оторвется от земли, ты отпускаешь веревку.

Так вот, одним морозным утром я отпустил веревку, и – опа! Чувствую, что поднимаюсь в воздух. Видимо, Гарри накрепко привязал ее конец к саням.

Конечно, можно было просто скатиться на снег, но я не хотел остаться без саней и веревки. К счастью, под рукой оказался нож. Я перерезал веревку и с шумом приземлился. Но в тот день мое отношение к Гарри изменилось.

– Джо, прошу, хватит! – перебил Джефф. Он ужасно раскраснелся, и его слегка трясло. – Тот мальчик, Гарри, прескверный. Не желаю слышать ничего подобного. Понял?

Я заверил его, что понял. Даже попросил прощения. Черт, ведь действительно зашел не с того конца.

Дальше я просто тянул лямку. Однако все меньше сил оставалось на книги и размышления: вместо них постоянно прислушивался к беседам Джеффа и Джозефа. И бывало, когда Джефф замолкал в ожидании ответа, я ловил себя на том, что уже и сам жду реплики воображаемого напарника. И я стал больше времени проводить с Джеффом в кабине.

Спустя некоторое время Джефф забеспокоился. Тем не менее продолжал с притворным воодушевлением задавать разные вопросы, например:

– Как же быть, Джо, если мы расстанемся? Научи меня жить, Джо!

Но все однажды подходит к концу, даже утомительное орбитальное дежурство в системе Шаула. Наступил момент, когда мы обслуживали последний маяк рядом с планетой Шаула-Бай. Остался быстрый межпланетный перелет к Шауле-Ниа – и вот она, база.

Я работал, как полагается, со страховочным фалом, но заигрался с системой маневрирования. Мотался туда-сюда явно больше, чем следовало, и баллоны почти опустели. Радиосвязь ненадолго отключил: у Джеффа появилась привычка нервно болтать в открытом космосе – видимо, сообразил, что вместе с Джозефом не влезть в один скафандр.

Завершив дела, я остановился, чтобы напоследок взглянуть на корабль. Обычно у него плавные, изящные очертания – от заостренного носа, где располагается жилой отсек, до сужающегося хвоста с ионным двигателем. Сейчас же на корпусе челнока было больше хлама, чем на изучающем астероиды геологе-любителе при первом выходе за борт. На протяжении каждой смены не меньше полусотни ученых заявлялись с разрешением от начальства установить на космическое судно какой-нибудь исследовательский аппарат. Безумнее всего смотрелся гигантский приплюснутый обруч из позолоченного алюминия, с толщиной чуть больше, чем у фольги. Он крепился сверху перпендикулярно хвосту корабля и торчал в обе стороны на двадцать футов. Не знаю, для чего служила эта штуковина – может, оценивала влияние космоса на ленту Мёбиуса, – но выглядела она точь-в-точь как обручальное кольцо, побывавшее под каблуком. Мы с Джеффом прозвали ее Растоптанной Любовью.

Но все прицепленное барахло не мешало кораблю производить самое приятное впечатление, выделяясь на фоне темно-оранжевых степей и светло-голубых морей Шаулы-Бай. Звезда Шаула – старушка лямбда Скорпиона – жарко пламенела вдали. На борту, около жилого отсека, отчетливо виднелась гигантская надпись: «Соединенные Штаты». Соединенные Штаты Шаулы, конечно же.

Я погрузился в раздумья: пожалуй, это не такое уж и плохое дежурство… И вдруг увидел, как челнок осторожно поплыл мимо Шаулы.

Из хвоста вырывалось призрачное синеватое пламя, словно струйка горящего бренди лилась в кофе брюло. Я мигом догадался, что произошло, и захотел врезать себе за непредусмотрительность: сразу за Джеффом на борт поднялся Джозеф. И Джефф уже орал:

– Ну наконец-то, болван ты ленивый! Все в порядке? Ладно, включаю двигатель!

Ведь я сам навлек беду, рассказав Джеффу дурацкую историю про санки. Да еще и липнул к нему как банный лист – вот он и решил избавиться от меня и остаться с Джозефом.

Корабль тем временем потихоньку набирал скорость. Страховочный фал, вившийся змеей к шлюзовому отсеку, начал расправляться.

Как известно, ракеты с ионными двигателями хороши лишь в межпланетном пространстве. Они медленно разгоняются; наш челнок развивал ускорение максимум в половину g, а сейчас шел и подавно с четвертью. Это означало, что корабль стартовал медленнее, чем большинство автомобилей.

Но ионный луч будет гореть часами, увеличивая скорость судна до пятнадцати миль в секунду и уводя его все дальше и дальше от бедняги Джо Хансена.

Так и случилось бы, не будь мы связаны.

Повезло, что я неделями упражнялся в космосе с фалом, хоть никаких призов и не выиграл. Недолго думая, я принялся аккуратно раскачивать фал. С третьей попытки, когда он уже почти выпрямился, удалось зацепить его за небольшой вырез в выступающем конце «Растоптанной любви». После этого я подтянул фал и позволил ему плавно скользить в руках, чтобы хоть как-то смягчить и распределить рывок от разгоняющегося челнока. Пусть четверть g – это немного, но через несколько секунд движения может дернуть неслабо.

Фал рвануло, и он не лопнул. «Растоптанная любовь» тоже выдержала, хотя в лучах Шаулы я разглядел, что она кое-где угрожающе погнулась.

Так я и тащился чуть в стороне от корабля. Ощущения, будто свисаешь на веревке с края лунной скалы. И с каждым мигом корабль увеличивал скорость на пять футов в секунду.

Счастье, что я вовремя догадался держаться в стороне и не подставлять фал (и себя) под ионный луч. Сбоку поток ионов не выглядел горячим, однако анфас он пылал гораздо ярче, чем дуговая лампа, и был сфокусирован почти как лазер. Представить страшно, что произошло бы, очутись я прямо за кормой (даже на расстоянии ста ярдов).

Хотя, конечно, прежде чем испепелить меня, луч уничтожил бы фал.

То, что я находился сбоку, нарушало балансировку судна и, похоже, помаленьку сбивало его с курса на Шаулу-Ниа. Но поверьте, это волновало меня меньше всего.

Я ухитрился вспомнить, что можно связаться с Джеффом по радио, и не без опаски решил попытаться.

– Джефф! Ох, Джефф, ты забыл меня. Я снаружи.

Только я открыл рот, собираясь что-то добавить, как он перебил, злобно заорав:

– Джозеф! Ты слышал? – Затем пауза, и снова в шлеме зазвенело: – Ну так выковыряй серу из ушей, тупица! Там кто-то есть! Наверняка это враг!

Последовало долгое молчание, и за это время кровь еще сильнее застыла у меня в жилах. Потом раздалось:

– Ну ладно, Джозеф, согласен на этот раз. Но если еще раз замечу нечто подозрительное, надену скафандр, возьму ружье и буду сидеть в шлюзовой камере, пока не пристрелю неприятеля.

Я мигом отключился, испугавшись, что ненароком чихну или иным образом выдам себя. Оставалась лишь слабая надежда, что Джозеф на моей стороне (или просто ленился что-то предпринять). Я лихорадочно соображал: прошло пять минут, значит скорость уже четверть мили в секунду – ого, это пятнадцать миль в минуту! – но тут скорости ощущаются не так, как в атмосфере; скафандр выдерживает чуть больше четверти g. Ладно, попробую подлететь к кораблю.

И попробовал. Теперь я полагался на систему маневрирования скафандра. Реактивная тяга сразу скомпенсировала ускорение челнока, и я полетел, стараясь держаться рядом с фалом, чтобы не попасть под ионный луч.

Довольно скоро хвост ракеты и «Растоптанная любовь» стали заметно ближе.

Затем гораздо ближе.

И вдруг кончилось топливо.

Еще несколько секунд я летел по инерции и почти достиг корабля. Но едва коснулся «Растоптанной любви», как судно стало потихоньку отдаляться. Ужасно обидно!

Тут меня осенило (как жаль, что не раньше!) – я потянулся с намерением ухватиться за часть фала, торчавшую из «Растоптанной любви», чтобы сохранить дистанцию, но впопыхах оттолкнул его от себя. Хорошо хоть не выбросил из паза.

Теперь я стремительно отдалялся от корабля. Но все, что мог делать, – как можно скорее сматывать фал. В спешке не рассчитал и притянул его слишком быстро: он распрямился и дернул меня что есть мочи. «Растоптанная любовь» слегка искривилась, а я начал раскачиваться как маятник.

Я смягчил рывок, выпустив часть фала из рук. «Растоптанная любовь» погнулась еще немного: край, сквозь который проходил фал, отклонился на двадцать градусов назад.

Итак, я вновь болтался на конце фала, следуя за кораблем. Отверстие, выпускавшее ионный луч, сияло, словно бледно-голубая луна. Я раскачивался туда-сюда, и свет то разгорался, то угасал.

Тем временем я отчаянно бранил себя за то, что не сразу сообразил, как следовало поступить (уж точно не носиться на реактивной тяге скафандра). Существовал пусть медленный, но безопасный способ добраться до судна. Один психолог сказал, что из-за машин люди разучились думать. В этом определенно что-то есть.

Все, что нужно делать, – это полегоньку карабкаться, перебирая руками фал. С лунной гравитацией это несложно. Устану – зафиксирую фал и отдохну.

Я дал себе время успокоиться и вполсилы, плавненько потянул страховочный фал.

Вероятно, подвела система контроля устойчивости… либо по несчастной случайности я выбрал именно тот момент, когда Джефф увеличил подачу топлива.

Последовал мощный рывок, и «Растоптанная любовь» согнулась еще сильнее. Теперь она отклонялась назад на сорок пять градусов.

Когда часы внизу начали отбивать полуночные двенадцать ударов, Жиль Нефандор[148] мельком взглянул в одно из двух зеркал, мимо которых проходил каждую ночь с регулярностью часового механизма, спускаясь от расположенного на крыше телескопа к роялю и шахматной доске, ожидавшим его в гостиной.

Увиденное в зеркале заставило его замереть, моргнуть и широко раскрыть глаза.

Он стоял двумя ступеньками выше средней лестничной площадки, которая освещалась люстрой из кованого железа с горящими и уже отжившими свое лампочками. Люстра раскачивалась под порывами холодного ветра, что прорывался через разбитое окно, прикрытое свинцовой решеткой с ромбовидными ячейками. Раскачивалась, как маятник – куда более громоздкий, чем маятник высоких стенных часов, безостановочно звеневших внизу. Жиль стоял и смотрел в зеркало, ясно ощущая опасность.

Дело в том, что позади него находилось другое зеркало, Жиль видел не одно, а много своих отражений, каждое из которых было меньше и тусклее предыдущего, – полураскрытая колода отражений, уходящая в бесконечность. На сумрачном зеркальном фоне каждого из них, за исключением восьмого, виднелось только горбоносое лицо Жиля, или, по крайней мере, его очертания, размером от натурального до однодюймового; из-под короны гладких черных с проседью волос на Жиля сосредоточенно глядели его же глаза.

Но на восьмом отражении его волосы дико разметались в стороны, лицо позеленело, рот приоткрылся, а глаза округлились от ужаса.

К тому же он был не один. Тонкая черная фигура положила черную ленту руки на плечо его отражения. Жиль видел только общие очертания – остальное скрывалось под отражением позолоченной рамы, – но фигура явно была тонкой.

Ужас на лице этого восьмого отражения был настолько пронзительным, настолько отчетливо говорил об удушении, что Жиль обеими руками схватился за шею.

Все остальные отражения, от почти полноразмерного до лилипутского, повторили этот внезапный жест… за исключением восьмого.

Одиннадцатый полночный удар отозвался металлическим эхом. Качнувшись под напором особенно сильного порыва ветра, люстра оказалась еще ближе к Жюлю, ее крючковатые черные пальцы нависли над его плечами, он невольно отпрянул и лишь потом опознал знакомый предмет. Следовало бы перевесить ее повыше, чтобы случайно не задеть головой, а еще нужно было починить окно, но Жюль никак не мог найти мастера, умеющего работать с наборным стеклом, и забывал о люстре, как только стихал ветер, так что в конце концов перестал беспокоиться и о том и о другом.

Прозвенел двенадцатый удар.

Я был на полпути между Аркадией и Утопией: летел на длинном археологическом флаере-разведчике, высматривая улья колеоптов, свайные города чешуекрылых и разрушенные особняки Древних.

На Марсе сохраняют верность мудреным названиям – плодам фантазий астрономов прошлого, которые те нанесли на свои карты. Здесь имеются и Элизиум с Офиром.

Я прикинул, что нахожусь где-то неподалеку от Кислотного моря, которое по редкому совпадению действительно превращается в ядовитое, мелководное, насыщенное ионами водорода болото, когда тает Северная полярная шапка.

Но никаких его следов внизу я не видел, как, впрочем, и никаких строений – только понижавшуюся к западу бесконечную блекло-розовую равнину внизу, покрытую фельзитовой пылью и тонким порошком окиси железа; там и сям встречались то неглубокое ущелье, то низкий холм, напоминавшие всему миру (Земле? Марсу?) о пейзажах пустыни Мохаве.

Солнце находилось за моей спиной, его тусклый свет заливал кабину. В темно-синем небе поблескивали звезды. Я узнал созвездия Стрельца и Скорпиона, красную точку Антареса.

На мне красный скафандр пилота. Теперь воздуха на Марсе хватает для того, чтобы летать, но уже в нескольких сотнях ярдов над поверхностью дышать нечем.

Рядом сидел зеленый скафандр второго пилота. Он бы не пустовал, если бы я был общительнее или просто соблюдал регламент полетов. Скафандр то и дело покачивался и слегка подпрыгивал.

Я испытывал жутковатое ощущение, а ведь любитель уединения, которым я являюсь или притворяюсь перед самим собой, должен был бы чувствовать себя по-другому. Но марсианский пейзаж даже призрачнее ландшафтов Аравийского полуострова или американского Юго-Запада – одинокий, прекрасный, проникнутый идеей смерти и безграничного простора, и это временами пробирает.

В памяти всплыли строчки какого-то старого стихотворения: «…и мысли странные звенят в ушах – о жизни прежней, прожитой до этой»[151].

Мне приходилось сдерживаться, а так хотелось наклониться вперед, заглянуть в смотровой щиток зеленого скафандра и убедиться, что сейчас внутри никого нет. Ни худого мужчины. Ни высокой стройной женщины. Ни черного марсианского колеоптероида с сочленениями как у краба, которому скафандр нужен не больше, чем он скафандру. Ни… да можно ли сказать, кого еще?

В кабине было очень тихо. Тишина только что не звенела. До этого я слушал станцию «Деймос», но сейчас дальняя мини-луна уже ушла за южный горизонт. В радиопередаче обсуждали, как можно оттащить Меркурий от Солнца и превратить его в луну для Венеры, придав при этом вращение обеим планетам, чтобы всколыхнуть плотную, дымную, раскаленную атмосферу Венеры и сделать ее пригодной для жизни.

«Пусть сперва с Марсом разберутся», – подумал я.

Но почти сразу в голову пришла следующая мысль: «Нет уж, как по мне, Марсу лучше оставаться безлюдным. Я ведь поэтому сюда и прилетел. На Земле стало некуда ступить, и поглядите, что из этого вышло».

И все-таки временами на Марсе даже такому закоренелому одиночке, как я, хочется компании. Если, конечно, есть уверенность в том, что сам можешь выбрать себе компанию.

У меня снова возникло навязчивое желание заглянуть внутрь зеленого скафандра.

Вместо этого я осмотрелся. По-прежнему одна только тянущаяся к закату пыльная пустыня: почти идеально ровная и при этом темно-розовая, как залежалый персик. «Как персик, розовый и без изъяна… Весь мрамор – цвета персика в цвету, как вызревшее красное вино…» «Да что это за стихотворение?» – изводился я.

На соседнем сиденье, почти что под зеленым скафандром, дрожа с ним в такт, лежала пленка: «Исчезнувшие церкви и соборы Терры». Понятно, что старые здания вызывают у меня неизменный интерес, и потом, некоторые гнезда или ульи черных колеоптов поразительно напоминают земные башни и шпили, даже в таких деталях, как стрельчатые окна и аркбутаны, причем настолько живо, что архитектуру этих странных созданий, которые, несмотря на свой человекоподобный интеллект, очень походят на общественных насекомых, предлагали считать подражательной – возможно, возникшей при помощи телепатии. Во время последней остановки я просматривал книгу, выискивая хоть какие-нибудь сходства с колеоптниками, но потом внутреннее пространство одного из соборов навеяло воспоминания о Мемориальной часовне Рокфеллера в Чикагском университете, и я вытащил пленку из проектора. Именно в часовне Моника, писавшая в университете кандидатскую по физике, оказалась в то ясное июньское утро, когда термоядерный взрыв начисто уничтожил южную оконечность озера Мичиган, – а мне не хотелось думать о Монике. Точнее, мне хотелось этого слишком уж сильно.

«Что есть, то есть, да и мертва она, мертва давно…» И тут я вспомнил, что это за стихотворение! «Епископ заказывает себе гробницу в церкви святой Пракседы» Браунинга. Вспомнилось, но с чего вдруг?! Может, на пленке было изображение церкви Святой Пракседы? Шестнадцатый век… умирающий епископ просит своих сыновей о роскошной до нелепости усыпальнице – фриз с сатирами, нимфами, Спасителем, Моисеем, рысями – и в то же время вспоминает об их матери, своей любовнице…

«И ваша мать – так высока, бледна, глаза ее, казалось, говорили… Завидовал старик Гандольфи мне: такую красоту заполучить!»

Роберт Браунинг и Элизабет Баррет и их великая любовь…

Моника и я и наша так и не случившаяся любовь…

У Моники глаза тоже говорили. И она тоже была высокой, стройной и гордой…

Может, если бы мне хватило характера или хотя бы сил, я бы нашел, кого полюбить после нее – новую планету, новую девушку! – и не хранил бы бессмысленную верность старой любви, не обхаживал бы одиночество, увязнув в силках полусна, жизни-в-смерти на Марсе…

«Глухою ночью, час за долгим часом, все вопрошаю: „Жив я или мертв?“»

Но для меня потеря Моники связана – да так, что не развязать, – с крахом Земли, с моей ненавистью к тому, во что Терра превратила себя в своей гордыне, замешенной на деньгах, власти и успехе (что коммунисты, что капиталисты – один черт), с напрасной атомной войной, разгоревшейся аккурат тогда, когда решили, что опасности нет, что все улажено, как думали перед войной 1914 года. Все население Земли она, разумеется, не уничтожила, только треть, но уничтожила мою веру в человеческую сущность – боюсь, в Божественную тоже – и Монику…

«Почить и нам придется вслед за ней, тогда узнаете, что мир есть сон».

Сон? Может статься, нам нужен новый Браунинг, чтобы явить всем события современной истории, уже преодолевшие Ниагару прошлого, снова отыскать их, словно иголки в стоге сена, словно атомы, захваченные воронкой, и запечатлеть с филигранной точностью полеты к звездам и посадки на чужие планеты, как тот Браунинг сделал со знаменательными событиями эпохи Возрождения.

«И все же… неужто мир (Марс? Терра?) – только сон? Может, так и есть. И подчас дурной сон, это уж точно!» – сказал я себе, рывком собирая в кучу разбредшиеся мысли и возвращая их к флаеру и неизменно розовой пустыне под маленьким солнцем.

Вроде бы ничего не проглядел – пока одна часть сознания барахталась в фантазиях и воспоминаниях, другая прилежно наблюдала за всем и присматривала за приборами.

Но ощущения стали еще более жуткими, чем прежде. Тишина теперь звенела, отдавая медью, будто мощный звон колоколов только отзвучал или должен был вот-вот раздаться. От маленького солнца, которое должно было скоро зайти за моей спиной, приглашая на сцену марсианскую ночь и каких-то там марсианских созданий, теперь веяло угрозой. Розовая равнина обернулась чем-то зловещим. И я на мгновение почувствовал уверенность в том, что стоит мне заглянуть внутрь зеленого скафандра, как я непременно увижу темного призрака, тоньше любого колеопта, а то и физиономию цвета высохшей кости с бесплотной ухмылкой – Короля Ужасов.

«Как у ткача челнок, мелькают годы: сойдет в могилу человек, и где он?»

А ведь знаете, странное и сверхъестественное не испарилось вдруг, стоило миру стать слишком людным, умным, техническим. Человек отправился вовне – на Луну, на Марс, на спутники Юпитера, в черную чащу космоса с чудовищно длинными переходами и непостижимо далекими иллюминаторами звезд. Вовне, в царство неизвестного, где раз в два часа все еще случается неожиданное, а раз в два дня – невозможное…

В это самое мгновение я увидел перед собой невозможное – высотой в четыреста футов, окутанное серым кружевом пустыни.

Одна часть моего сознания на секунды, растянувшиеся до минут, оцепенела, центральное зрение беспомощно созерцало раздваивавшуюся вверху невероятность с неясным намеком на радугу, застрявшую в сером кружеве, а другая часть сознания и периферическое зрение быстрым, плавным, нереально-скользящим движением посадили мой флаер в розовую пыль. Я слегка коснулся рычага управления, и стены кабины по обе стороны от сиденья пилота бесшумно опустились. Я сделал шаг вниз, преодолевая слабую, словно пригрезившуюся марсианскую гравитацию, ступил на мягкую темно-персиковую поверхность и замер, уставившись на чудо. Первая, оцепеневшая часть моего сознания наконец ожила.

Сомнений в том, как назвать увиденное, быть не могло, поскольку я смотрел на это изображение в записи не далее как пять часов назад. Это был западный фасад Шартрского собора, шедевра готической архитектуры с его двумя башнями – южной, Clocher Vieux[152], увенчанной незамысловатым шпилем двенадцатого века, и северной, между которыми располагалось огромное окно-роза, диаметром в пятьдесят футов; под окном находились обильно украшенные скульптурами три арки западных порталов.

Сейчас первая часть моего сознания металась от одной теории к другой в попытке объяснить эту фантасмагорию, отскакивая от них так стремительно, словно они были магнитными полюсами.

Те картинки с пленки вызвали у меня галлюцинации. Да, возможно, мир – это сон. Всегда подыщется какое-нибудь объяснение, вот только проку с него никогда никакого нет.

К моему лицевому щитку словно приклеилась прозрачная картинка – вид собора. Я потряс шлемом. Ничего не изменилось.

Я видел мираж, который перенесся на пятьдесят миллионов миль в пространстве… да еще и на несколько лет во времени: Шартрский собор исчез во взрыве парижской бомбы, лишь немного не долетевшей до Ле-Мана, так же как часовня Рокфеллера сгинула во взрыве мичиганской бомбы, а церковь Святой Пракседы – во взрыве римской.

Это сооружение, подражавшее другой постройке, было возведено колеоптероидами при помощи телепатии: они взяли зрительные воспоминания о Шартрском соборе, хранившиеся в памяти какого-то человека. Но большинство мыслекартинок даже близко не обладают подобной точностью, и я никогда не слышал, чтобы колеопты воспроизводили витражи, хотя они строят шпилевидные гнезда высотой в полтысячи футов.

Все это было одной из тех искусных гипноловушек, которые, как всегда заявляли воинствующие патриоты Марса, расставляют для нас колеопты. Ну да, а Вселенная от начала до конца создана демонами, исключительно для того, чтобы обмануть меня – и, возможно, Адольфа Гитлера, – как некогда допускал Декарт. «Уймись давай!»

Они перенесли Голливуд на Марс, как до этого переносили его в Мексику, Испанию, Египет и Конго, чтобы сократить расходы, и как раз закончили снимать средневековую эпопею – наверняка «Горбуна из Нотр-Дама», – в которой скудоумный продюсер заменил парижский Нотр-Дам шартрским[153], потому что его ведущей любовнице он приглянулся больше, а публика все равно не отличит один от другого. Ну да, и, поди, наняли за гроши тучу черных колеоптов – изображать монахов, обрядив их в сутаны и маски с человеческими лицами. Да и почему бы колеопту не сыграть Квазимодо? Расовым отношениям такое только на пользу. «Не выискивай смешное в невероятном!»

Или же они проводили экскурсию по Марсу для последнего спятившего президента La Belle France, прекрасной Франции, – хотели успокоить его нервишки – и установили бутафорский Шартрский собор – один только западный фасад, чтобы уважить француза, как русские возводили картонные деревни, чтобы впечатлить жену Петра III, немку. Даешь Четвертую республику на четвертой планете! «Э нет, не впадай в истерику. Он и вправду здесь».

Первым намеком на то, что за нами следят, было негромкое тиканье мини-радара в наушниках моего скафандра; мы с Питом бодро волокли этот прибор к месту установки у восточного склона кратера Джоя, надеясь с его помощью отыскать всякие полезные обломки и выходы металла.

Потом раздалось шипение, оборвавшееся, когда рука Пита выпустила квадратный радар. Перчатка, серебрясь в лучах низкого полярного солнечного света, отлетела в сторону, очень медленно, как если бы Пит внезапно преисполнился легкого отвращения к нашему общему делу. Я повернулся вовремя, чтобы увидеть, как мерцающая задняя часть его шлема превращается в густое облако мозгов и крови и начинает осыпаться тонкой рдяной пылью.

Послышался громкий стук в наушниках – второй удар пришелся по мини-радару. Но мой взгляд уже переместился туда, куда перед гибелью глядел Пит, и я успел заметить вспышку зеленого пламени из ствола винтовки на склоне Джоя, ровно там, где зазубренная линия камней разделяла черное подножие кратера и многозвездное, словно усыпанное самоцветами небо. Я сорвал с плеча свой «свифт» (универсальный вакуумный карабин, названный в честь знаменитой пули калибра.22, которую еще с 1940 года производили «Винчестер», «Ремингтон» и «Норма», – дульная скорость 4140 футов, то есть почти миля в секунду), широко шагнув в сторону, и трижды выстрелил. Похоже, при первых двух выстрелах я задрал прицел слишком высоко, зато третий расцвел прекрасным лиловым шаром в устье расщелины, где прятался стрелок. Никто не вскочил, увы, чтобы потом упасть замертво или хотя бы зашататься, ничья фигура в скафандре не мелькнула на склоне кратера, но и то сказать – некоторые крузо научились маскироваться не хуже хамелеонов, а большинство их двигается чрезвычайно быстро.

Скафандр с телом Пита все падал вперед, в той позе, в которой моего товарища застигла смерть. Там, в трех сотнях ярдов от меня, чернела широкая трещина – насколько широкая, я не мог определить, ибо значительная часть ее дальнего края скрывалась в тени кратера. Я помчался к ней, точно крыса, бегущая в нору, на третьем шаге подхватил скафандр Пита за пояс для инструментов и трубку кислородного баллона, не позволив ему коснуться слоя пыли на поверхности. Подхватил и потащил за собой. Какая-то часть моего сознания, пораженного случившимся, отказывалась верить, что Пит мертв.

«Блоха» покинула лунную тень и оказалась напротив Солнца. От внезапной жары каркас и обшивка заскрипели и задребезжали, будто старый алюминиевый дом на рассвете. После безмолвного свободного падения эти звуки были долгожданными для трех членов экипажа, пусть после бренншлюса[156] и прошло всего пять минут. Ощущения от полета становились жутковатыми. Звезды за изогнутым стеклом кабины казались глазами пауков, затаившихся в огромном темном гнезде.

Пайн, Эллисон и Несс могли бы развеять тишину разговорами или пением, а то и просто побренчать монетами или загадочными лунными самородками, но в космосе подобные нарочитые звуки лишь усугубляли гнетущую тишину. Все равно что перешептываться в заброшенном доме. От обилия двойных, похожих на глаза звезд то и дело чудилось, что пауки вот-вот нападут.

Суровые солнечные лучи припекали «Блохе» зад, но не производили света – лишь оставляли белесые пятна там, где стекло покрывала космическая пыль. Возможно, именно эти псевдотуманности наводили Несса на размышления – с тех пор как корабль прокашлялся, словно старый прожженный капитан, таким образом дающий остальным разрешение говорить. Но даже сам Несс не был в этом уверен.

– Интересно, какой была Жизнь до Жизни, – сказал он. – Я имею в виду, из чего состоял бульон звездно-планетарной системы, формировавшейся из изначального вихря. Очевидно, в пыли содержались все необходимые элементы. Полагаю, бульон нагревался от старой звезды – ближайшего двойника – или преждевременной атомной вспышки в центре массы и порождал эти элементы. Возможно, здесь так и случилось. Плутон вполне может быть угольком старого белого карлика.

Эллисон покачал головой, покосившись в сторону туманности Ориона.

– А откуда взяться подходящим экосферическим условиям? – сухо возразил он. – И как получить необходимую концентрацию материи?

– Нам никто не мешает предполагать, – громогласно заметил Пайн. – Несс, что тогда? К чему ты клонишь?

– Эта жизнь отличалась бы от нашей, – с запинкой ответил Несс, сам не понимая, к чему клонит. – Можно было бы сказать, что она зародилась на полпути между Землей и космическим пространством. В жидком космическом болоте. Она бы не была привязана к планете. Первобытная жизнь. Если мы – Новая жизнь, то это Старая. Совсем иная жизнь с иными особенностями.

– Опять заводишь старую песню о том, есть ли жизнь в вакууме? – незлобно усмехнулся Пайн. – Даже на Луне ничего не нашли, хоть и перекопали ее вдоль и поперек. Если не считать того, что сами туда занесли.

– Оствальд утверждал, что жизнь занесло на Землю из космоса, – парировал Несс. – Нельзя недооценивать старых ученых.

– Он полагал, что споры живых организмов переносятся благодаря световому давлению, – уточнил Эллисон. – В это уже давно никто не верит. Хотя в стратосфере Венеры какие-то бактерии нашли…

– Я имею в виду нечто более масштабное, – сказал Несс.

– Космические кальмары с вольфрамовыми желудками и любовью к одноатомному водороду? Живые космические корабли, которых Линней увидел бы разве что в страшном кошмаре? – Пайн рассмеялся. – Несс, ты вырос на Юконе. Небось если с утра не видел дыма из трубы соседского дома, то первым делом думал, что их волки съели. Вот и теперь, когда нас послали проверить, почему «Странник» перестал отвечать на сигналы с центральной лунной базы, чувствуешь то же самое. Несс, ты парень чувствительный. Если подумать, в твоем досье упоминается кое-что на эту тему.

– Нестабильная экстрасенсорика, – презрительно процедил Несс. – Псионики увидели неведомые мне совпадения. Хорошая шутка. – Он поджал губы.

– Как знаешь, – не стал настаивать Пайн. Поглядев еще немного на Несса, он хмуро уставился на звезды.

Он сидел, скорчившись, в коридоре высотой в человеческий рост и шириной с две двери и старался вспомнить, кто он такой.

Ноги ныли так, будто он долго-долго шагал по этому коридору.

Стены здесь были из черного мерцающего металла, прохладного на ощупь. Он не мог определить источник мерцания, которое слабо освещало коридор, сохраняя при этом черноту металла, но был уверен, что это не так уж важно.

Он постоянно слышал тихие, жалобные звуки, но решил, что и это не имеет значения.

Он был так сильно скрючен, что пятки давили на ягодицы, локти прижимались к бокам, а кисти рук и нижняя часть лица упирались в колени. Словно длинноногий зародыш или покойник в древнем египетском захоронении. В мозгу звучало: «Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь».

Коридор точно имел ширину двух дверей, потому что ярдах в десяти перед человеком заканчивался двумя дверями. На каждой светящаяся кнопка, а под ней короткое слово, которое он не мог разобрать, как ни напрягал глаза.

Немного погодя можно будет подойти и прочесть эти слова, но сейчас, кажется, нужно сидеть скорчившись (вроде это помогает сосредоточиться) и вспоминать, кто же он такой.

Была и другая причина не спешить с изучением дверей, хоть он и не признавался себе в этом. Было в них что-то пугающее и отталкивающее.

Вместо этого он пытался вызвать воспоминания из темных глубин своей памяти, но они ускользали, увертывались от него, словно рыбки в свете луны – от полуночного ныряльщика.

Было ощущение, что он, шагая по коридору, выбрал неверный поворот и в тот момент и его имя, и все случившееся с ним исчезло из сознания, словно выброшенное центробежной силой.

Вот отдохну немного, думал он, вернусь, найду тот поворот и сделаю правильный выбор.

Стоило об этом подумать, и холод коснулся его спины.

Он махнул руками назад, и обе ударились о металл, подпиравший его спину.

При этом движении его туловище выпрямилось. Голова, шея и плечи тоже коснулись прохладной тверди.

Он с трудом поднялся на ноги и развернулся. Там, где раньше коридор уходил в бесконечность, теперь, меньше чем в ярде, была стена. Черная стена без дверей.

Он находился уже не в открытом с одного конца коридоре, а в мерцающей черной коробке длиной ярдов десять.

Лишь в тот момент, когда возобновились тихие, жалобные звуки, человек осознал, что какое-то время их не было.

Стена, минуту назад прикоснувшаяся к нему, медленно двинулась в его направлении.

Он стоял лицом к ней, неподвижный и прямой. Задрожали висящие плетью руки, а затем и ноги. Дыхание прорывалось между зубов неровными короткими хрипами. Зрачки медленно сошлись в одну точку.

Стена коснулась пальцев ног, надавила. Не отступая, он вскинул руки на высоту плеч и уперся в стену.

Жалобные звуки стихли. Человек сделал еще два-три вздоха, неслышно пропуская воздух через нос, и почувствовал, что стена сопротивляется. Задерживая дыхание и не меняя позы, он нажал сильнее. Стена тоже усилила давление и вдруг, негромко взвизгнув, толкнула его.

Едва удержавшись на ногах, он отступил.

Вопль стены сразу ослаб и превратился в ноющий звук, но более громкий, чем раньше, и надвигалась она теперь чуть быстрее – как спешащий таракан. На этот раз человек тщательно приготовился, приняв позу не то борца, не то фехтовальщика. Правая нога, слегка согнутая в колене, была отставлена назад, и ступня тоже повернута назад. Ступня левой ноги была направлена прямо вперед. Подошвы обеих ног с поджатыми пальцами плотно упирались в шершавый пол, укрепляя стойку.

Когда стена подползла вплотную, сократив длину коробки до семи ярдов, он уперся правой рукой с растопыренными пальцами, левым плечом и щекой, левой рукой, согнутой и сжатой в кулак, и левым коленом.

Стена резко остановилась, даже как будто слегка подалась назад. Он нажал сильнее, но стена больше не уступала. Он не стал зря тратить силы, лишь продолжал сохранять несильное давление, остановившее стену, и пытался расслабиться, насколько позволял страх. Зубы были стиснуты, и человек глубоко дышал через нос, как скалолаз, готовящийся одолеть сложный участок.

Прошло, казалось, много времени, и стена снова начала надвигаться. Он сопротивлялся, стараясь давить с той же силой. Сообразил: если нажмет со всей мочи, стена тоже усилит давление и это состязание закончится очень быстро.

Какой смысл в том, чтобы затягивать борьбу, он не знал, но чувствовал, что делать это стоит.

Он продолжал инстиктивно упираться в стену, чтобы та не раздавила его, превратив черную мерцающую коробку в щель. Конечно, чем тратить оставшиеся силы, следовало бы проверить двери, – может, получится удрать через одну из них. Но каким-то необъяснимым образом эти двери внушали такой страх, что человек решил не приближаться к ним, пока это не станет абсолютно неизбежно. А до тех пор он будет изо всех сил сопротивляться стене, не гадая о том, насколько это разумно.

Мышцы медленно вздувались, участилось сердцебиение, и он обливался по́том, хоть и заставлял себя дышать медленно и глубоко. Капля пота жгла внутренний уголок левого глаза. Приходилось напоминать себе: нельзя тратить впустую энергию, скрипя от натуги зубами, и тем более нельзя поддаться искушению и заколотить по стене руками и ногами, изрыгая проклятия. «Не позволю стене меня перехитрить!» – яростно думал он.

Мышцы уже болели, дыхание прерывалось. Он ощущал мощные удары сердца, пульсацию крови в висках и запястьях. То и дело слышал хруст в теле, а может, это лишь казалось. Неосознанно он все крепче стискивал зубы.

Боль в мускулах усиливалась. Суставы горели. Он громко выпустил газы – и этот звук ударил по нервам, напугал. По спине и ногам струился пот. Как бы не поскользнуться… Глаза заливало, приходилось все время моргать. Под подбородком пот скопился в ямке между большим и указательным пальцем левой руки, сжатой в кулак.

Но человек знал, что стена еще не побеждает. Она хранила молчание – ни нытья, ни воплей.

В столь отчаянной ситуации единственной разумной причиной продолжать безумную борьбу была надежда на то, что сгорит мотор, или еще что-нибудь сломается, или кончится топливо, или существа, толкающие с другой стороны, устанут раньше, чем он. И тогда удастся отодвинуть стену обратно, может быть аж до того перекрестка, и не придется идти к дверям.

Сердце и мозг надрывались, в ушах стоял рев, легкие запалились, ныли все мышцы, пот так жег глаза, что стена казалась то ослепительной, то черной и погасшей. Человек чувствовал, что теряет сознание, но продолжал бороться.

Взревев, будто леопард, стена сделала мощный толчок и отшвырнула его. Рев перешел в громкий вой, и стена двинулась не спеша, как бык, которого никто не погоняет.

Хотя человек еле держался на ногах, шумно дыша разинутым ртом, и перед глазами все плыло, он тотчас повернулся и широкими шагами направился к дверям. Его качало из стороны в сторону, ноги сводило судорогой, а руки висели, как свинцовые слитки. Но он все-таки шел – на цыпочках, боясь, что любой звук ускорит движение стены.

Человек весь горел, начиная свое путешествие длиной в пять шагов. Когда же оно было закончено, его трясло, он обливался холодным потом и стучал зубами.

И вот он на расстоянии вытянутой руки от дверей. Разум и тело немного успокоились, но все равно пришлось проморгаться, чтобы прочесть короткие надписи под кнопками: «Вода» и «Воздух».

Источник яростного воя быстро приближался, и человек заставил себя думать быстрее.

«Значит, так: воздух может означать пустоту, высоту и падение с высоты. Летать я не умею… Черт, да я еле стою! Но плавать-то могу. Вода необходима для жизни. Жизнь и возникла из морей. Но ведь можно утонуть. Боязнь пространства – против водобоязни».

В тот момент, когда стена толкнула его в спину (на этот раз с безжалостной решимостью) и он наставил палец на кнопку «Вода», в мозгу вспыхнула новая мысль:

«Да, но воздух тоже необходим для жизни. Как ни сильно я потел, во мне еще достаточно воды – хватит минимум на день жизни. А без воздуха я умру! Сначала погибнет мозг, минут через пять».

Он нажал кнопку «Воздух». Дверь открылась наружу; он протиснулся, подталкиваемый стеной, и дверь захлопнулась.

Человек не рухнул в пустоту, но и не оказался под открытым небом. Всего лишь перебрался в другую часть черного коридора.

Он в изнеможении сделал несколько шагов вперед и с облегчением встал на четвереньки. Опустив раскалывающуюся от боли голову, жадно глотал кислород и тупо мел взглядом по шероховатому металлическому полу.

Немного времени спустя огляделся. Вопреки ожиданиям стена коридора, в который вела дверь «Вода», была не из черного поблескивающего металла, а скорее из толстого стекла или какого-то другого прозрачного аморфного материала, так что он мог видеть мельтешение серебристых рыбок и небольших кальмаров. И еще какие-то быстро проносящиеся зыбкие силуэты, похожие на куски слабо фосфоресцирующей вуали. Все это в темной воде, заполняющей соседний коридор по самый потолок.

Человек поздравил себя с тем, что сделал правильный выбор, хотя и чисто интуитивно и в самый последний момент.

По логике (хотя вселенная логики не признает) коридор, в котором он оказался, должен быть вдвое у́же, но ширина осталась прежней. Человек решил, что это за счет пространства с той стороны, где не было воды.

Он взглянул вперед и обнаружил еще две двери, каждую со светящейся кнопкой и короткой надписью, которую не разобрать.

Нет, это уже слишком! Он распластался на полу, словно решил заснуть. Нога касалась прозрачной стены, а локоть подложенной под голову руки упирался в стену напротив. Он закрыл глаза.

И только в этот момент до него дошло, что шум в ушах – это не фокусы его измученного мозга, а вой надвигающейся стены.

Его так одолела усталость и внезапная покорность судьбе, что он не напрягся и тем более не вскочил. Он даже не открыл глаза.

Прохладный металл мягко, но решительно ударил по боку и ноге. Прежде чем обреченно встать, человек позволил дважды перекатить себя с боку на бок. На движущейся стене не было и следа двери, через которую он только что вошел. Отступая, он провел по металлу ногтем, но не почувствовал ни малейшей неровности. Тогда человек повернулся и потрусил к следующей паре дверей.

Там были кнопки «Огонь» и «Земля», и он нажал вторую кнопку почти без колебаний, хотя и промелькнула мысль, не означает ли «земля» звезду или луну.

«Огонь меня убьет – и не пытайтесь играть словами, что жизнь – это горение. Ну а земля… Черт возьми, даже если соседний коридор набит ею до потолка, я пророю сквозную нору до того, как стена меня настигнет».

Где-то внутри этого молниеносного рассуждения спрятался хитрый, хотя и вполне обоснованный довод: «Если эта дверь, как и предыдущая, открывается наружу, за ней должно быть некоторое пространство. Хотя кто сказал, что двери обязаны подчиняться логике? Эта может сдвинуться вбок».

Дверь открылась наружу. Он проскочил, почти не сбавляя темпа, и она захлопнулась позади.

На мгновение подумалось, что его грубо обманули. Весь коридор освещался красными сполохами, будто просека в горящем лесу.

Потом до него дошло, что горелым не пахнет и никакого жара не чувствуется. Все это багровое свечение идет сквозь прозрачную стену из смежного коридора, что за дверью «Огонь». Там от пола до потолка полыхает бешеное пламя. Здесь же прохладно, шершавый металлический пол сменился утрамбованной землей, чей сухой кисловатый запах он наконец ощутил.

Человек протянул руку и осторожно дотронулся до прозрачной стены. Она оказалась чуть теплой – видимо, двойная, прослоенная теплоизолирующим вакуумом. Иначе как объяснить, почему не проникает жар?

Человека уже не удивило, что коридор оказался таким же широким и опять заканчивался двумя дверями. Не колеблясь, он побежал. И разобрал надписи при свете багровых отблесков: «Демоны» и «Тигры».

Каждое из этих слов отозвалось в нем ужасом. Легко потешаться над понятием «демон», пребывая в центре мудрой и научно подкованной цивилизации. Или с небрежной улыбкой взирать на тигров, держа в руках мощное оружие. Но совсем другое дело – когда ты одинок, наг и безоружен в этом непостижимом лабиринте.

К тому же человек был изумлен выбором, который ему приходилось делать. Это что-то из сказки. Хотя пока еще не было ничего сказочного в том, что ему пришлось пережить. Все вполне реальное, особенно стена. Даже демоны здесь могут оказаться вполне реальными.

Человек вдруг подумал, что выжить ему до сих пор удавалось благодаря интуиции. Дверь с надписью «Воздух» могла пропустить его в пустоту. Земля могла задушить или не пустить дальше. А ведь он слышал о тех, кому удавалось пройти сквозь огонь по крайней мере ярдов десять. Везение не бесконечно, и в этот раз надо как следует подумать.

Поможет ли? Он чувствовал, что разум здесь бессилен. Даже мелькнула мысль, не вырыть ли яму, чтобы стена прошла над ним. Но земля была тверда как кремень.

Нарастающий голодный вой заставил его поспешно обернуться. Стена приближалась быстрее, чем та, которую он спровоцировал отчаянной попыткой ее задержать, и была уже ярдах в пяти – на том же расстоянии, как и в момент его выбора в предыдущей секции коридора. Стена легко лишила его преимущества во времени, полученного благодаря быстрому решению; оно вообще не было засчитано. Стена играет нечестно!

Он снова повернулся к дверям и стал лихорадочно думать. «Демонов не бывает, это суеверие. Но везде ли? За пределами этой освещенной красным, сжимающейся гробницы – безграничная вселенная. Где-то там могут обитать демоны, и само это слово означает силу более мощную, чем у любого живого существа.

А вот тигры вполне реальны. Хотя я слышал, что кто-то убил тигра голыми руками. Или леопарда? Но ведь там не один тигр…»

Стена ударила его.

«Возможно, демоны существуют и могут меня убить, но только идиот предпочтет кучу тигров, когда есть выбор». С этой мыслью он ткнул кнопку «Демоны», проскочил в дверь и был заперт прежде, чем успел подумать о чем-то еще.

И снова ему показалось, что его жестоко надули. Перед ним в мерцающем темном коридоре стояли две гигантские кошки, покрытые лоснящейся черной шерстью, с зелеными глазами, светящимися злобным разумом. Они били могучими хвостами. Они поводили мощными плечами. Их когти скребли шершавый металл с таким звуком, будто мелок бегал по классной доске. Низко опустив клыкастые морды, они сверкали изумрудными глазами. Их протяжный рык был еще более голодным и злобным, чем вой стены.

В этот момент стена снова ударила. Не успев ничего сообразить, он рванул навстречу огромным черным пантерам, прищурив глаза и втянув голову в плечи.

Они отпрянули назад, выпустив серповидные когти, оскалили клыки и взвыли, как трубы в сатанинской симфонии. Чтобы не остановиться, он был вынужден напомнить себе: «Это не черные пантеры, которые страшнее тигров, а всего лишь демоны».

Пробегая между ними, человек ощутил горячее дыхание, колючую шерсть, – но ничего больше. Он скосил глаза на коридор тигров, увидел за стеклом освещенные луной джунгли и скользящих там поджарых кошек в светлую и темную полоску, размером почти с его демонов.

И вот он перед дверями со светящимися надписями «Реальное» и «Нереальное», причем стена, а не демоны воет за его спиной.

«В прошлый раз я выбрал нереальное и оказался прав, – подумал он. – Может, и теперь надо так поступить. Однако демоны – всего лишь малый подвид весьма редкого вида, именуемого сверхъестественными существами. А в области нереального есть и кое-что еще – безумие, психоз, бесчисленные галлюцинации свихнутых мозгов, полностью утративших и связь с реальностью, и свой внутренний порядок. Сонмы замкнутых микровселенных, заблудших и потерянных, не способных опознать друг друга, даже подойдя вплотную. А реальность, в конце концов, – это далеко не одни лишь тигры».

Человек нажимал кнопку «Реальное», когда стена врезалась в него. Он успел проскочить в дверь и, не задерживаясь, устремился по черному коридору к следующей паре дверей. Он старался не смотреть в сторону корридора с нереальным, потому что за прозрачной стеной угадывалось бешеное мельтешение форм и красок, складывающихся в затейливые, непрерывно меняющиеся узоры, определенно способные свести с ума любого зрителя.

Две следующие двери были обозначены «Мгновенная безболезненная смерть» и «Пытка».

«Похоже, они больше не шутят, – подумал он. – Теперь бьют со всей силы. Вот и хорошо – что-то вошло в меня, проникло в самую глубину и извлекло на свет самое черное, самое мерзкое, что во мне было.

Как говорится, любой пытке приходит конец. Ну да, вместе со смертью. Так почему бы не выбрать сразу безболезненную смерть? Это логично. Но раньше я выбрал реальность. Пытка – часть реальности. Тогда как смерть – нереальность в квадрате, в кубе, в энной степени. Пытка еще оставляет шанс выжить, смерть – никакого».

Когда стена с воем надвигалась сзади, а человек нажимал кнопку «Пытка», он еще успел подумать: «Что ж, по крайней мере, я еще не обездвижен. Я еще могу бороться. И буду бороться – до самого конца».

Он оказался в очередной секции коридора, на этот раз сплошь черной и мерцающей – никакой прозрачной стены. И навстречу двигалось нечто – то ли антропоид, то ли механизм, размером и очертаниями напоминающий безголовую гориллу. Жестко переставляя коренастые ноги, он то разводил длинные руки, то сводил их, как будто норовя крепко кого-то обнять.

Он был сделан из металла и покрыт острыми шипами, довольно короткими; а вот кривые когти, по пять на каждой руке, были длинны. Железная дева, вывернутая наизнанку.

Выбрав момент, когда монстр развел руками, человек со всей силы ударил его в середину туловища.

Монстр медленно опрокинулся, приземлившись с громким лязгом. Лежа на спине, он продолжал перебирать в воздухе короткими ногами и двигать длинными руками, бряцая об пол всякий раз, когда широко их разводил.

Воющая стена пихнула в спину. Как только металлические руки сошлись, человек проскочил мимо металлического чудовища и припустил к следующей паре дверей, еще издали заметив, что надпись под одной из кнопок длиннее, чем все предыдущие.

«Вечное одиночное заключение в довольстве и уюте». А на другой двери – просто «Смерть или жизнь».

Он подумал: «В прошлый раз я сделал выбор против смерти. Не повторить ли?»

Позади скрежет и лязг смешались с воем. Ну конечно, это стена толкает перед собой колючий механизм.

«Одиночное заключение в довольстве и уюте, – думалось ему. – Похоже на вечный пьяный кайф без похмелья. Одиночество, наполненное бесконечными роскошными мыслями и безграничными грандиозными мечтами. Но – в полном одиночестве.

Даже малый шанс на жизнь лучше, чем это. Любой шанс на жизнь лучше, чем это».

Рев, скрежет и лязганье нарастали. Он поспешил нажать кнопку «Смерть или жизнь» и выскочил на широкое, длинное патио, затененное матерчатым навесом, сквозь который пробивался сиреневый свет, падая на гладкий керамический пол. Человек остановился, дрожа и задыхаясь.

Поблизости за столом сидела женщина в белом халате, спокойно занимаясь какими-то бумагами. Когда человек немного отдышался, медсестра взглянула на него и протянула серую папку:

– Здравствуйте. Здесь ваше имя и история болезни. Можете прочесть когда захотите. – Сделав небольшую паузу, она с улыбкой добавила: – Хотите что-нибудь узнать прямо сейчас?

Чуть помедлив, он хмуро произнес:

– Кажется, я понял насчет последних четырех пар кнопок. Но вот первые две… Что, я бы умер, выбрав воду или огонь?

– Я не уполномочена на это отвечать. В коридорах много разветвлений.

Он продолжал хмуриться, медленно приближаясь к столу.

– Вас еще что-то беспокоит? – спросила медсестра.

Он мрачно кивнул и сказал:

– «Пытка». В том коридоре не было никаких пыток. Только этот безмозглый робот.

– Вам не угодишь, – ответила она. – А то, что случилось с вашей рукой? Неужели этого мало?

Человек поднял руку, все еще сжатую в кулак, и обнаружил восемь круглых ранок, из которых медленно сочилась кровь, а еще ощутил тупую боль.

Он потянулся за серой папкой, заметив при этом, что вместо второй руки у медсестры блестящий металлический протез с восемью тонкими многосуставчатыми пальцами, похожими на паучьи ножки.

Дотронувшись до папки, он ощутил жгучее любопытство и начал было открывать, но спохватился и с полуоткрытой папкой побрел по двору, ускоряя шаги по мере приближения к серой железной балюстраде, которой тот заканчивался.

Положив ладони на гладкие нагретые перила, он окинул взглядом открывшуюся панораму.

В бледно-желтом небе сиреневое солнце заходило за округлые холмы, лежащие милях в десяти. Его фиолетовые лучи падали в долину, половину которой занимали красноватые возделанные поля и алые деревья, а другую половину – что-то похожее на ферму по выращиванию планктона: установленные в строгом порядке прозрачные трубы, по которым струилась жидкость, меняющая цвет от розового до багрового. Перед холмами, на берегу извилистой реки, виднелся городок с невысокими, беспорядочно разбросанными округлыми строениями пастельных цветов. Тут и там маячили двуногие и шестиногие животные, причем шестиногие высоко поднимали передние ноги, словно кентавры. Откуда-то доносились приглушенные трели рожка и еще тише – ритмичный барабанный бой. Похоже, это неплохая планета.

Позже пациент узнает и ее название, и прочие сведения о ней, а в папке, такой приятной на ощупь, обнаружит и свое имя, и все то, чего он боялся и от чего спасался в мглистом туннеле подсознания, ставшем для него целительным черным коридором, из которого он наконец вырвался. И тогда он вернется к медсестре, чтобы перевязала ему руку, тупая боль в которой столь странным образом бодрит.

А пока ему достаточно знать, что он человек и что он жив.

– Исссиот! Тупиццца! Алкашшш! – прошипел кот и куда-то укусил Спара.

Счетверенное жало кошачьих клыков уравновесило груз давившего на Спара похмелья, и мысли потекли так же легко, как его тело плыло в темноте «Прорыва», где светилась только парочка бегущих огней, тусклых, как замутненное зарево его снов, и бесконечно далекое, как Мостик или Корма.

Ему привиделся корабль, летящий под всеми парусами, вспенивая синее, взлохмаченное ветром море под таким же синим небом. Эти два слова – «море» и «небо» – больше не казались ругательствами. Он слышал, как ветер свистит в леерах и вантах, барабанит по натянутым парусам, скрипит тремя мачтами и прочим корабельным деревом.

Что такое дерево? Откуда-то пришел ответ: живой пластик.

Но какая же сила прижимала воду, не позволяя ей собраться в отдельные большие сферы, а кораблю – перевернуться килем вверх и завертеться под напором ветра?

Это видение было не расплывчатым и обтекаемым, как реальность, а четким и ярким – из тех, о которых Спар никогда не рассказывал, опасаясь обвинений в колдовстве и ясновидении.

«Прорыв» тоже был кораблем, часто его так и называли – Корабль. Но странным кораблем: матросы постоянно жили в его внутренних помещениях самой разной формы, на растяжках из соединенных вместе полупрозрачных парусов. И этот корабль никуда не плыл, поскольку заключал в себе все – он был всем.

Эти два корабля объединяло еще кое-что – ветер и непрерывный скрип. Когда видение погасло, Спар услышал, как ветер тихо стонет в длинных проходах «Прорыва» и как скрипит подрагивающая растяжка, прицепленная к его лодыжке и запястью, чтобы он не плавал по всему Лотку.

Сновидень начался с хороших снов, в которых Спар отхватил себе сразу трех девчонок Корона. Но ночью он едва не проснулся от скрежета большой жевалки Третьего отсека. Затем на него напали оборотни и вампиры, густыми тенями вынырнув изо всех шести углов, а ведьмы и их фамильяры злорадно хихикали в темноте. Спара почему-то защищал кот, фамильяр тощей ведьмы, чьи оскаленные зубы казались размытым матовым пятном на фоне большого пятна – ее растрепанных седых волос. Спар крепко сжал пересохшие десны. Кот исчез последним из сверхъестественных существ. А затем было чудесное видение – корабль.

Похмелье навалилось на Спара внезапно и беспощадно. Капли пота срывались с него, пока не обволокли влажным облаком. И тут его вывернуло. Свободной рукой он схватил плывшую в воздухе сливную трубу и прижал воронку к лицу. В трубе забулькала едкая рвота, всасываемая внутрь за счет незначительной разницы давления.

Желудок снова вывернуло, так же быстро, как захлопывается защитный люк, когда в проходах поднимается ветер. Спар засунул конец сливной трубы в штанину короткого и свободного рабочего комбинезона, нащупал свое тайное имущество, почти такое же мокрое и готовое взорваться, как его рвота. И ощутил жгучий позыв помочиться.

Наступило благословенное расслабление, Спар свернулся калачиком в столь же благословенной темноте и собрался еще немного подремать, пока его не разбудит Бармен.

– Хххронь! – зашипел кот. – Не сссмей ссспать! Сссмотри! Сссмотри лучшшше!

Спар ощутил на своем плече, сквозь потертую ткань комбинезона, четыре комплекта игл, словно дотронулся до колючего куста в Садах Аполлона или Дианы. И замер.

– Ссспар… – прошипел кот чуть тише, убрав когти. – Я хххочччу тебе лишшшь хххорошшшего. Сссовершшшенно точччно.

Спар боязливо вытянул правую руку, коснулся короткой шерсти, более мягкой, чем волосы Сьюзи, и ласково погладил.

Ответное шипение кота был совсем тихим, почти мурлычущим:

– Хххрабрый Ссспар! Сссмотри дальшшше! Сссмотри всссе время! Предусссмотри! Пересссмотри!

Спар ощутил всплеск раздражения из-за бесконечного повторения слова «смотри» – дурные манеры для кота, – сопровождаемого необъяснимым всплеском надежды в его глазах. Должно быть, это не ведьмин фамильяр, пришедший из сна, а просто бродячий кот, который пробрался в Лоток через ветровую трубу и прервал его сон. Этих бродячих животных много развелось с тех пор, как началась паника из-за ведьм и корабль – или, по крайней мере, Третий отсек – обезлюдел.

Фиолетовый передний угол Лотка засветился, а значит, на Носу начался рассвет. Бегущие огни утонули в разгорающемся белом свечении. Спустя двадцать ударов сердца весь «Прорыв» ярко засиял, как всегда бывало в трудодень и вообще по утрам.

Спар прищурил глаза, глядя, как кот, черное размытое пятно, прошелся вдоль его руки. В зубах животное держало другое пятно – маленькое, серое и трудноразличимое. Спар коснулся этого серого пятна с более короткой шерстью, совершенно холодного.

Кот раздраженно отпрыгнул, оттолкнувшись от руки задними ногами, и приземлился точнехонько на ближайшую из растяжек, что тянулись извилистой серой линией в обе стороны, до самой стены.

Спар отцепился от своей тонкой, словно карандаш, растяжки и, обвив ее ногами, покосился на кота.

Кот посмотрел на него в ответ; зеленые пятна глаз почти сливались с черной шерстью на несоразмерно большой голове.

– Это твой детеныш? – спросил Спар. – Мертвый?

Кот отпустил свою серую ношу, и та повисла у него над головой.

– Детенышшш? – В его шипении прозвучало все прежнее презрение, даже с довеском. – Это крыссса, я зззадушшшил ее, исссиот!

Спар скривил губы в усмешке:

– Ты мне нравишься, кот. Я буду звать тебя Ким.

– Ким-шлим! – огрызнулся кот. – Я буду зззвать тебя Алкашшш! Или Хххронь!

Скрип усилился, как всегда случалось после рассвета, ближе к полудню. Растяжки зазвенели. Стены затрещали.

Спар быстро закрутил головой. Хотя реальность по природе своей была расплывчатой, он безошибочно уловил какое-то движение.

К нему медленно подплывал Бармен. Бурый круг тела был увенчан огромным бледным кругом головы, ярко-розовое пятно в центре отвлекало внимание от крохотных пятнышек – широко расставленных карих глаз. В одной из толстых рук блестела пищевая пленка, в другой тускло блестела сталь. Вдали за спиной Бармена виднелся багровый кормовой угол Лотка, на полпути к нему светился огромный тор, или бублик, – бар.

– Изнеженный, похотливый лентяй! – сказал Бармен вместо приветствия. – Ты прохрапел весь сновидень, пока я стоял на страже, а утром я еще должен нести пакет с лунной росой прямо к твоей растяжке. Плохая ночь, Спар, – продолжил он важным тоном. – В проход прорвались оборотни, вампиры и ведьмы. Но я отогнал их всех, не говоря уже о крысах и мышах. Я слышал, что вампы схватили Кнопку и Милашку, этих глупых потаскух! Будь бдителен, Спар! А теперь пей свою лунную росу и начинай прибираться. Здесь воняет.

Он вытянул вперед руку с блестящей пищевой пленкой.

Спар, в чьей голове еще звучало презрительное шипение Кима, сказал:

– Думаю, мне не стоит пить сегодня утром, хозяин. Только кукурузная каша и брага. И никакой росы.

– Как это, Спар? – возмутился Бармен. – Не могу поверить и не могу этого допустить. Не хватало еще, чтобы тебя скрутило на глазах у клиентов. Раздави меня земля… что это?

Спар мгновенно метнулся к сверкающей стали в руке Бармена. За спиной у него зазвенела растяжка. Одной рукой он отвел в сторону холодный толстый ствол, другой убрал пухлый палец со спускового крючка.

– Это не ведьмин кот, просто бродячий, – проговорил он, перевернувшись в воздухе и продолжая медленно крутиться.

– Отцепись от меня, ничтожество! – взревел Бармен. – Я тебя на цепь посажу! Я пожалуюсь Корону!

– Огнестрельное оружие запрещено, так же как ножи и заточки, – дерзко ответил Спар, хотя уже чувствовал тошноту и головокружение. – Это ты должен бояться карцера.

Он давно заметил, что за бычьим ревом Бармена скрывается опасливое восхищение его, Спара, способностью двигаться быстро и уверенно, хоть это и приходилось делать наполовину вслепую.

Они влетели в переплетение растяжек и остановились.

– Отпусти меня, кому говорят! – потребовал Бармен, вяло сопротивляясь. – Это Корон дал мне свой пистолет, и у меня есть разрешение с Мостика. – Спар догадывался, что по крайней мере насчет второго Бармен врет. Тот продолжил: – А кроме того, он переделан для стрельбы эластичными шариками. Стену таким не прошибешь, но можно сбить с ног пьяницу… или снести голову ведьминому коту.

– Это не ведьмин кот, хозяин, – повторил Спар, с трудом сдерживая тошноту. – Просто хорошо воспитанный бродяга, и он уже доказал свою полезность, убив крысу, которая могла украсть нашу еду. Его зовут Ким. Он будет хорошо работать.

Далекий, размытый силуэт Кима вытянулся, показались лапы и хвост, словно кот яростно вырывался за пределы собственного тела.

– Я полезззный, – похвастался он. – Чиссстоплотный. Умею пользззоватьссся сссливной трубой. Могу ловить крыссс и мышшшей. Шшшпионить ззза ведьмами и вампами для вассс.

– Он разговаривает! – охнул Бармен. – Колдовство!

– У Корона есть говорящий пес, – решительно ответил Спар. – Если животное разговаривает, это ничего не доказывает.

Все это время он твердо удерживал ствол пистолета и палец Бармена, намертво сцепившись с ним. И почувствовал, как мускулы и кости коренастого, заплывшего жиром хозяина Лотка превращаются в густой сироп, способный перетечь куда угодно и принять любую форму.

– Извини, Спар, – елейным голосом пробормотал Бармен. – Это была плохая ночь, и Ким немного напугал меня. Он такой же черный, как ведьмины коты. Неудивительно, что я обознался. Нужно держать его подальше от ловцов. И он должен отработать кормежку. А теперь забирай свое пойло.

Мягкий пакет из пищевой пленки лег в руку, словно философский камень. Спар поднес его к губам, но тут ноги его случайно нащупали растяжку, и он стремительно нырнул к сияющему бублику, в дырку которого при большой нужде могли бы протиснуться сразу четыре бармена.

Спар рухнул на внутреннюю стенку тора, но растяжки погасили удар. Он все еще держал пакет с отвинченной крышкой возле рта, но так и не надавил на него. Зажмурив глаза, он с тихим стоном, не глядя запихнул пакет обратно в короб с лунной слезой.

Затем, все так же на ощупь, достал пакет с зерновой кашей из нагревательного шкафа, одновременно запихнув в наружный карман упаковку с кофе. Взял пакет с водой, открыл его, затолкал внутрь пять солевых таблеток, снова закрыл и принялся нещадно трясти и сжимать его.

Бармен подплыл к Спару сзади и шепнул ему на ухо:

– Значит, ты все-таки собрался выпить. Лунная роса недостаточно хороша для тебя, и ты решил сделать коктейль. Придется вычесть его из твоей платы. Все пьяницы – лжецы или со временем становятся ими.

Спар не мог оставить без внимания эту насмешку и пояснил:

– Нет, это просто соленая вода, чтобы укрепить десны.

– Бедняга Спар, зачем тебе вообще укреплять десны? Собираешься полакомиться крысой вместе со своим новым другом? Берегись, если я замечу, как ты жаришь ее на моем гриле! Я вычту с тебя еще и за соль. А теперь займись уборкой, Спар!

Затем он повернулся к фиолетовому углу и громко сказал:

– А ты лови мышей!

Ким уже нашел небольшую трубу жевалки, уцепился за нее когтями передних лап, а задними затолкал внутрь мертвую крысу. Как только крысиный труп коснулся жесткого фланца, включилась мельница; она не останавливалась до тех пор, пока крыса не превратилась в полужидкую массу, которую медленно всосал большой коллектор, питающий Сады Дианы.

Спар три раза мужественно прополоскал соленой водой рот, сплевывая в сливную трубу, причем в первый раз его снова вырвало. Затем он отвернулся от Бармена и осторожно сжал один за другим оба пакета, выдавив себе в глотку кофе – куда более приятный напиток, чем лунная роса, перегоняемая из браги, – и немного кукурузной каши.

Затем с извиняющимся видом предложил остатки Киму, но тот покачал головой:

– Ужжже сссъел мышшшь.

Спар торопливо направился к зеленому углу правого борта. С наружной стороны люка доносились усталые и скорбные голоса недовольных пьяниц:

– Открывайте!

Схватив пару длинных сливных труб, Спар принялся очищать воздух, двигаясь по спирали от зеленого угла, словно паук-кругопряд, плетущий свою паутину.

Бармен, лениво протиравший титановую поверхность тора, включил подсос обеих труб, и Спар из-за отдачи едва не закрутился волчком. Пришлось напрячь все силы, чтобы не наткнуться на растяжки и не дать трубам запутаться.

Бармен взглянул на свое запястье и крикнул:

– Спар, ты за временем следишь или как? Открываться пора!

Он швырнул Спару связку ключей, которую тот ловко поймал, хотя заметил ее лишь на последней стадии полета. Когда Спар уже приближался к зеленой двери, Бармен снова окликнул его и показал на корму и вверх. Спар покорно открыл багровый и синий люки, хотя за ними никто не ждал. Каждый раз он ловко увертывался от липкого обода аварийного люка, располагавшегося в считаных дюймах от него.

Троица помятых бражников, постоянных клиентов, рванулась к тору, хватаясь за растяжки и отпихивая друг друга, но при этом не забывая честить Спара последними словами:

– Задуши тебя небо!

– Раздави тебя земля!

– Иссуши тебя море!

– Попридержите языки, парни! – окоротил их Бармен. – Правда, должен согласиться, что лень и глупость моего помощника заставят сквернословить любого.

Спар бросил ему ключи. Бражники – три серых сгустка – выстроились вокруг тора, локоть к локтю, головой к синему углу.

Бармен недовольно посмотрел на них.

– Вниз, вниз! – приказал он. – Или вы считаете себя джентльменами?

– Но ведь наверху никого нет. Здесь только мы втроем.

– Не важно, – ответил Бармен. – Соблюдайте приличия, сосальщики! Если вы не собираетесь платить за пакет, то переворачивайтесь.

С громким ворчанием бражники передвинулись так, что их головы теперь смотрели в черный угол.

Сам Бармен не потрудился перевернуться и бросил им бледно-красное пятно, тонкое, изогнутое, с тремя ответвлениями. Каждый схватил по ответвлению и воткнул себе в лицо.

Положив пухлое пятно руки на блестящий кран, Бармен сказал:

– Давайте сначала поглядим на ваши ассигнаты.

Все трое, сердито ворча, вывернули из карманов что-то – слишком маленькое, Спар не мог разглядеть как следует – и протянули Бармену. Тот внимательно изучил каждую вещь в отдельности, затем положил в кассовый ящик.

– Шесть секунд браги. Сосите быстрей! – распорядился он, посмотрел на свое запястье и махнул другой рукой.

Один из бражников, похоже, чуть не захлебнулся, но выдохнул через нос и отважно продолжил сосать.

Смотритель закрыл кран.

И тут один из пьянчуг возмутился, бормоча запинающимся голосом:

– Ты отключил слишком рано. Это не шесть секунд.

Голос Бармена вновь стал приторным:

– Я прыснул вам сначала четыре, а потом добавлю еще две. Не хотел, чтобы вы захлебнулись. Готовы продолжить?

Бражники жадно проглотили вторую порцию, затем, с написанным на лицах сожалением, высосали из трубок последние капли и принялись чесать языками. Выписывая круги в отдалении, Спар, с его чутким слухом, смог разобрать почти каждое слово.

– Поганый выдался сновидень, Бармен.

– Нет, хороший день для пьяного сосальщика, чтобы его кровь высосали похотливые вампы.

– Я спокойно спал у Пита, ты понял, жирный упырь?

– Спокойно у Пита? Это что-то новенькое!

– Грязным атомом тебя! Но вампы схватили Кнопку и Милашку. Прямо в главном проходе правого борта, представьте себе. Во имя Кобальта-девяносто, «Прорыв» постепенно пустеет! По крайней мере, Третий отсек. Можно целый день плавать по всему коридору и не встретить ни души.

– Откуда ты знаешь, что случилось с девчонками? – спросил второй бражник. – Может, они перебрались в другой трюм, чтобы попытать счастья там?

– Счастье им изменило. Сьюзи видела, как их схватили.

– Не Сьюзи, а Мейбл, – поправил Бармен, изображая из себя третейского судью. – Эти пьяные потаскушки заслужили такую судьбу.

– У тебя нет сердца, Бармен.

– Что правда, то правда. Именно поэтому вампы и прошли мимо меня. Но если серьезно, парни, то все эти оборачивающиеся твари и ведьмы стали слишком свободно разгуливать по Третьему. Я весь сновидень простоял на страже, так и не сомкнув глаз. А теперь собираюсь отправить жалобу на Мостик.

– Ты смеешься над нами!

– Не может такого быть!

Бармен торжественным жестом приложил руку к груди, чем окончательно убедил бражников.

Спар двигался по спирали к зеленому углу, держась подальше от стены. По дороге он заметил Кима, который тоже кружил поодаль, ловко прыгая с одной растяжки на другую, а иногда и перебегая по ним.

Светлокожий круглый силуэт, дважды обведенный синим – топик и юбка-штаны, – выплыл из зеленого люка.

– Привет, Спар, – послышался мягкий приветливый голос. – Как дела?

– Спасибо, хреново, – ответил Спар; золотистое облако распущенных волос коснулось его лица. – Я отказался от лунной росы, Сьюзи.

– Не будь так строг к себе, Спар. День работай, день ленись, день играй, день спи – будет лучше.

– Я знаю. Трудодень, ленедень, игродень, сновидень. Десять дней составляют земник, двенадцать земников – солнечник, двенадцать солнечников – звездник, и так до конца времен. С коррекцией, как кто-то мне сказал. Только я понятия не имею, что значат все эти слова.

– Ты слишком серьезен. Тебе нужно… Ой, киска! Какая хорошенькая!

– Киссска-шшшмиссска! – прошипело большеголовое темное пятно, проскакивая мимо. – Я кот, ясссно? Меня зззовут Ким.

– Ким – наш новый ловец, – объяснил Спар. – Он тоже очень серьезный.

– Хватит тратить время на беззубого и безглазого старика! – крикнул Бармен. – Иди скорей сюда!

Сьюзи со вздохом подчинилась, выбрав самый простой маршрут вдоль растяжек; ее мягкие, тонкие пальцы коснулись щеки Спара.

– Милый Спар… – прошептала она. Когда ее ноги проплывали мимо его лица, раздалось тихое позвякивание браслетов с позолоченными подвесками – в форме сердечек, как Спар прекрасно знал.

– Слышала про Кнопку и Милашку? – мрачно обратился к ней бражник. – Хочешь, чтобы тебе тоже перерезали сонную артерию или наружную подвздошную?

– Заткнись, сосальщик! – устало оборвала его Сьюзи. – Дай мне выпить, Бармен.

– У тебя и так слишком большой счет, Сьюзи. Как ты собираешься расплачиваться?

– Прошу тебя, Бармен, не прикидывайся дураком. Уж точно не сегодня утром. Ты же знаешь все ответы, особенно этот. А сейчас дай мне пакет браги, темной. И прикуси язык.

– Пакеты только для леди, Сьюзи. Я обслужу тебя наверху, тебе надо делать свое дело, но…

Сверху донеслось пронзительное рычание, быстро переросшее в яростный рев. Прямо в кормовом люке кувыркалась, брыкалась и лягалась бледная фигура в пунцовой юбке-штанах и топике… нет, в чем-то более широком – кофте или даже коротком пальто.

Стройная девушка застряла в проходе – по неосторожности или из-за спешки, ее одежда прилипла к ободу люка.

Бражники принялись давать ей советы, а Спар метнулся на помощь, но в этот момент девушка отчаянным рывком высвободилась и с развевающимися позади нее черными волосами полетела к тору, хватаясь за растяжки.

Она ударилась бедром о титановую обшивку и, придерживая одной рукой свое… ну да, полупальто, вытянула другую руку над качающимся баром.

Спар подплыл ближе и услышал, как она сказала:

– Двойной пакет лунной росы, Бармен. Быстро!

– Доброго утречка, Риксенда, – приветствовал ее Бармен. – Я бы с радостью обслужил тебя по первому разряду, если бы… – Он развел пухлыми руками. – Корону не нравится, когда его девушки приходят в Лоток одни. В прошлый раз он строго-настрого запретил мне…

– Что за чушь! Я ради Корона сюда и пришла, чтобы отыскать его пропажу. А пока дай мне лунную росу. Двойную!

Она колотила по стойке до тех пор, пока отдача не послала вверх ее саму, и ей пришлось возвращаться с помощью Спара, не услышавшего, впрочем, благодарности.

– Тише, леди, тише, – успокоил ее Бармен с усмешкой, в которой растворились карие пятна его глаз. – А если Корон заявится сюда, когда ты будешь выдавливать пойло из пакета?

– Не заявится! – с горячностью возразила Риксенда, но при этом быстро посмотрела за спину Спара – черное пятно, бледное пятно лица, снова черное пятно. – У него новая девочка. Не Фанетта и не Дусетта, вы ее еще не видели. Ее зовут Альмоди. Он забавляется с этой тощей шлюхой все утро. А теперь дай мне двойную лунную росу, черт поганый!

– Тихо, Рикси. Всему свое время. А что потерял Корон?

– Маленький черный мешочек. Примерно вот такой. – Она вытянула тонкую руку, и пальцы слились в одно пятно. – Корон потерял его здесь ночью последнего игродня или был обокраден.

– Ты слышал, Спар? – спросил Бармен.

– Я не видел никакого черного мешочка, Риксенда, – очень быстро ответил Спар. – Но ты оставила здесь прошлой ночью свой оранжевый. Я нашел его.

Он нырнул внутрь тора.

– К черту оба мешка! Дай мне двойной, – решительно потребовала черноволосая девушка. – О Мать-Земля!

Даже бражники испуганно охнули. А Бармен, схватившись руками за виски, взмолился:

– Не ругайся так, пожалуйста! Слышать такие слова от изящной, нежной девушки вроде тебя, Риксенда, совсем страшно.

– Мать-Земля, я сказала! А теперь перестань кривляться, Бармен, пока я не расцарапала тебе лицо и не разворошила весь короб.

– Хорошо-хорошо. Сейчас-сейчас. Но чем ты будешь платить? Корон грозился отобрать лицензию, если я еще хоть раз запишу твою выпивку на его счет. У тебя есть ассигнаты? Или монеты?

– Протри глаза! Думаешь, у этого пальто есть внутренние карманы? – Девушка распахнула одежду, на мгновение сверкнув голой кожей, и снова укуталась в нее. – Мать-Земля! Мать-Земля! Мать-Земля!

Бражники возмущенно заворчали. Сьюзи скучающе-беззлобно фыркнула.

Толстым пузырем руки Бармен коснулся запястья Риксенды в том месте, где его окольцовывала размытая желтая полоса.

– У тебя есть золото, – приглушенным голосом сказал он, и глаза его исчезли опять, на этот раз в алчной ухмылке.

– Ты же сам знаешь, что они запаяны. И на лодыжках тоже.

– А здесь?

Его рука поднялась к золотистому пятнышку возле головы девушки.

– И здесь тоже. Корон проколол мне уши.

– Но…

– Ах ты, грязный атомный бес! Я поняла тебя. Хорошо, раз так…

Ее последние слова оборвались – раздался крик, в котором было больше гнева, чем боли. Риксенда ухватилась за золотистое пятно и дернула так, что вокруг него расплылись кляксы крови. Затем вытянула перед собой руку, сжав пальцы в кулак:

– Давай скорей! Золото за двойную лунную росу.

Бармен тяжело вздохнул и принялся рыться в коробе с лунной росой, но так ничего и не сказал, прекрасно сознавая, что зашел слишком далеко. Бражники тоже молчали. Сьюзи невозмутимым тоном заявила:

– И мне темного.

Спар схватил свежую губку, ловко поймал в нее плывшие по воздуху шарики крови и прижал губку к порванному уху Риксенды.

Бармен поднял тяжелое золотое украшение к лицу и внимательно его рассмотрел. Риксенда с наслаждением поднесла пакет к губам, и глаза ее расплылись. Спар вложил в свободную ладонь Риксенды губку, и девушка автоматически прижала ее к уху. Сьюзи безнадежно вздохнула, перегнулась через барную стойку, запустила руку в холодильный короб и добыла себе двойной темный.

Высокая тонкая темно-коричневая фигура в облегающем фиолетовом комбинезоне с серебряными крапинками вылетела из красного люка на скорости вдвое больше той, которую когда-либо осмеливался развивать Спар, при этом не коснувшись, случайно или намеренно, ни одной растяжки. На полпути, проплывая мимо Спара, появившийся сделал сальто и ударился длинными, узкими босыми подошвами о титановое покрытие бублика, неподалеку от Риксенды. Он сгруппировался так ловко, что тор едва покачнулся.

Одной смуглой рукой он обнял Риксенду, а другой отдернул от ее губ пакет и со щелчком закрыл его.

Тягучий, мелодичный голос поинтересовался:

– Что мы тебе пообещали, детка, если ты снова будешь пить одна?

Все в Лотке застыли на месте. Бармен, передвинувшийся к дальнему краю дырки от бублика, прятал одну руку за спиной. Спар запустил пальцы в ящик для потерянных вещей между коробами с лунной росой и брагой. Кожа его покрылась мелкими капельками пота. Сьюзи держала пакет с темным у самого лица.

Бражник разразился отчаянным кашлем, под конец придушив его до уровня хрипа, и пристыженно выдохнул:

– Простите меня, коронер. Приветствую вас.

Бармен повторил бесцветным голосом:

– Доброе утро… Корон.

Корон нежно стянул пальто с дальнего плеча Риксенды и проговорил, поглаживая его:

– Надо же, милая, ты вся покрыта гусиной кожей и холодна, как труп. Что тебя напугало? Разглаживайся, кожа. Расслабляйтесь, мышцы. Сбрось напряжение, Рикс, и мы тебя ублажим.

Он наткнулся на губку, остановился, осмотрел ее и обнаружил мокрый край, затем поднес к лицу и принюхался.

– Итак, парни, теперь мы, по крайней мере, уверены, что среди вас нет вампов. Иначе кто-нибудь уже присосался бы к ее уху.

Риксенда заговорила быстро и монотонно:

– Я пришла не за выпивкой, клянусь. Я пришла за тем маленьким мешочком, который вы потеряли. А потом меня сбили с толку. Я не думала, что так получится, и хотела отказаться, но Бармен уговорил меня. Я…

– Заткнись! – оборвал ее Корон. – Нам просто было интересно, чем ты заплатила. Теперь мы знаем. А на что ты собиралась купить третий двойной? Отрезала бы себе руку или ногу? Бармен… покажи-ка вторую ладонь. Мы сказали, покажи. Вот так. А теперь разожми кулак.

Корон вырвал украшение из открытой ладони-кляксы Бармена. Не отводя от толстяка глаз – янтарных капель, – он покачал драгоценной безделушкой, а затем слегка подбросил ее.

Золотое пятно поплыло к незапертому синему люку с неизменной скоростью. Бармен, дважды открыв и закрыв рот, пробормотал:

– Я не уговаривал ее, Корон, честное слово, не уговаривал. И никак не ожидал, что она порвет себе ухо. Я пытался ее остановить, но…

– Нас это не интересует, – сказал Корон. – Запиши пакет на наш счет.

По-прежнему глядя на Бармена, он резко выбросил руку вверх и схватил украшение как раз в тот момент, когда оно уже уплывало за пределы досягаемости.

– А почему у этого дома веселья такой похоронный вид?

Корон вытянул длинную ногу над прилавком, словно это была рука, и ловко зажал ухо Спара между большим пальцем и всеми остальными. Подтянув Спара ближе, он развернул его к себе:

– Ну и как тебе соляной раствор, малыш? Десны твердеют? Есть только один способ проверить.

Захватив нижнюю челюсть Спара пальцами ноги, Корон засунул большой палец прямо ему в рот:

– Давай, малыш, кусай!

Спар укусил. Это была единственная возможность сдержать тошноту. Корон рассмеялся, и Спар укусил сильней. Его трясущееся тело наводнила энергия. Лицо горело, на лбу от испуга выступил пот, бешено стучала кровь. Он был уверен, что причинил боль Корону, но коронер Третьего отсека лишь довольно посмеивался и, когда Спар начал задыхаться, вытащил палец из его рта.

– Ну и дела. Ты становишься сильным, малыш. Мы едва не почувствовали твой укус. Выпей за наш счет.

Стоявший с разинутым по-дурацки ртом Спар дернул головой, струя лунной росы обожгла ему глаза. Он сжал кулаки и стиснул ноющие челюсти, чтобы не закричать.

– Мы снова спрашиваем: почему здесь как на похоронах? Никто не поаплодировал малышу, и теперь он отказывается выпить за нас. Вы что, не можете немного посмеяться? – Корон оглядел всех по очереди. – В чем дело? Кот языки пооткусывал?

– Кот? У нас как раз появился новый кот, пришел откуда-то прошлой ночью и теперь будет ловцом, – неожиданно пробормотал Бармен. – Он немного умеет говорить. Не так, как Адский пес, но умеет. Очень забавный. И уже поймал крысу.

– А что ты сделал с трупом крысы, Бармен?

– Скормил его жевалке. В смысле, Спар скормил. Или кот.

– Ты хочешь сказать, что избавился от трупа, не поставив нас в известность? О нет, не надо так бледнеть, Бармен. Это пустяки. Хотя мы могли бы обвинить тебя в том, что ты приютил ведьминого кота. Ты ведь сам сказал, что кот пришел прошлой ночью, а это была жуткая ночь ведьм. И зеленеть тоже не надо. Мы просто дразним тебя. Нам хочется немного посмеяться.

– Спар, позови своего кота! Пусть скажет что-нибудь забавное.

Спар не успел позвать Кима, не успел даже подумать, стоит ли это делать, а черная клякса уже появилась на растяжке рядом с Короном, и зеленые пятна глаз уставились на янтарные.

– Значит, ты и есть шутник, да? Ну что ж… шути.

Ким увеличился в размерах, и Спар догадался, что у кота встала дыбом шерсть.

– Давай, шути… как ты, по их словам, умеешь. Бармен, ты ведь не собирался одурачить меня, утверждая, что этот кот умеет говорить?

– Спар, заставь своего кота пошутить.

– Не беспокойся. Мы верим, что у него есть свой язык. Так все дело в этом, Черныш?

Он протянул руку к коту. Ким набросился на нее и тут же отпрыгнул. Корон лишь издал еще один тихий смешок.

Риксенда начала неудержимо дрожать. Корон заботливо, но без спешки повернул ее лицом к себе; если даже кот поцарапал его руку, всю кровь впитала губка.

– Спар клялся, что кот умеет говорить, – пробормотал Бармен. – Я ему…

– Тихо! – оборвал его Корон.

Он поднес пакет к губам Риксенды и давил на него до тех пор, пока тот не опустел, а девушка не перестала дрожать, потом кинул смятую пленку Спару.

– А теперь расскажи нам о маленьком черном мешочке, Бармен, – равнодушным тоном сказал Корон.

– Спар!

Спар чуть ли не с головой нырнул в ящик для потерянных вещей, торопливо приговаривая:

– Никакого черного мешочка, коронер, зато мы нашли сумку, которую леди Риксенда забыла здесь ночью последнего игродня.

И он вынырнул обратно, протягивая что-то большое, круглое, ярко-оранжевое и затянутое шнурком.

Корон взял сумку и медленно раскрутил ее. Для Спара, не видевшего шнурка, это казалось настоящим волшебством.

– Немного великовата и чуточку не того оттенка. Но мы уверены, что потеряли свой маленький черный мешочек именно здесь, или у нас его украли. Ты превратил Лоток в приют для воров, Бармен?

– Спар…

– Мы спрашиваем тебя, Бармен!

Бармен оттолкнул Спара, отодвинул коробы с лунной росой и брагой и сам принялся лихорадочно рыться в ящике, доставая оттуда один за другим множество мелких предметов. Все они в беспорядке плавали вокруг Бармена. Спар разглядел самые крупные – электрический ручной вентилятор и ярко-красный носок.

Бармен тяжело пыхтел и уже добрую минуту копался в ящике, не извлекая оттуда ничего нового, когда Корон прежним тягучим тоном сказал:

– Перестань. Все равно этот черный мешочек был нам не так уж нужен.

Бармен поднял голову, лицо его теперь расплывалось еще сильней – наверное, из-за того, что было видно сквозь облако пота. Он показал рукой на оранжевую сумку:

– Он может быть там!

Корон открыл сумку, начал было ее осматривать, потом передумал и вытряхнул все содержимое целиком. Множество интересных вещей, выпавших из нее, начали с одинаковой неспешностью подниматься вверх, словно отступающая в беспорядке армия. Корон внимательно рассматривал проплывавшие мимо него предметы.

– Нет, не здесь. – Он толкнул сумку к Бармену. – Сложи все вещички Рикс и сохрани до следующего раза, когда мы занырнем…

Приобняв Риксенду – со стороны казалось, будто это его рука прижимает губку к ее уху, – он развернулся и после мощного толчка отплыл в сторону кормового люка. Лишь через несколько секунд после того, как он скрылся из виду, все облегченно вздохнули, а трое бражников снова достали скомканные ассигнаты, чтобы купить себе выпивки. Сьюзи попросила еще один двойной темный, и Спар успел передать ей пакет, прежде чем Бармен стряхнул с себя оцепенение и приказал:

– Собери весь плавающий мусор, а главное – положи вещи Рикси обратно в сумку. И чтобы мигом, растяпа!

Затем он включил ручной вентилятор, чтобы охладиться и обсохнуть.

Бармен задал Спару нелегкую задачу, но на помощь пришел Ким. Кот гонялся за самыми мелкими предметами, которые сам Спар не мог разглядеть. Только потом, уже держа их в руках, он на ощупь или по запаху определял, что это такое.

Когда бессильная злоба на Корона немного улеглась, мысли Спара вернулись к ночи сновидня. Теперь он уже знал, что оборачивающиеся твари орудуют повсюду. А вдруг его видения с оборотнями и вампирами были не просто сном? Если бы только зрение позволяло ему отличать иллюзию от реальности! Шипение Кима: «Сссмотри! Сссмотри лучшшше!» – снова зазвучало в его голове. На что это похоже, когда у тебя хорошее зрение? Все становится ярче? Или ближе?

После утомительно долгой возни с разбросанными вещами Спар вернулся к уборке, а Ким снова занялся мышиной охотой. Трудодень продолжался, оживление в Лотке постепенно спадало, хотя и трудно было сказать, насколько постепенно.

Заходили новые клиенты, но никто не задерживался надолго. Бармен обслуживал их с мрачным видом, а Сьюзи рассудила, что ни один из них не достоин ее общества.

День медленно клонился к вечеру, и раздражение Бармена неуклонно росло, как случалось всегда после его пресмыкания перед Короном. Он попытался вышвырнуть троих бражников, но те снова достали скомканные ассигнаты, в которых после тщательного осмотра так и не удалось опознать фальшивки. Затем он окликнул Спара и недовольно спросил:

– Этот твой кот – он ведь оцарапал Корона, да? Нужно избавиться от него. Корон говорит, что это может быть ведьмин кот, ты же слышал?

Спар ничего не ответил, и Бармен велел ему заново промазать края аварийных люков, заявив, что, раз уж Риксенде удалось вырваться, они совсем высохли. Он с жадностью глотал закуску и пил лунную росу с томатным соком. Затем опрыскал Лоток каким-то синтетиком с отвратительным запахом. А после этого принялся пересчитывать ассигнаты и монеты в кассе, но тут же сдался и громко хлопнул самозапирающимся кассовым ящиком. Скорчив недовольную гримасу, он посмотрел на Сьюзи.

– Спар! – крикнул он. – Останешься за меня. И попробуй только прыснуть бражникам лишнего!

Он снова открыл кассовый ящик и многозначительно кивнул Сьюзи, указывая подбородком на алый люк правого борта. Та грустно пожала плечами и с усталым видом проследовала за ним.

Как только парочка удалилась, Спар прыснул бражникам восьмисекундную дозу, отмахнулся от их ассигнатов и поставил перед ними два небольших короба с чипсами и дрожжевыми шариками. Поблагодарив, они набросились на еду. Здоровый яркий свет сменился мертвенно-бледным. Откуда-то издалека донесся слабый вой, а через несколько секунд – короткая серия все более громких потрескиваний. Изменение цвета обеспокоило Спара. Он еще два раза обслужил клиентов в стиле «выпил и ушел» и продал пакет лунной росы за полцены. Потом принялся за закуску, но в этот момент к нему подплыл Ким и с гордостью показал пойманную мышь. Спар справился с тошнотой, но испугался, что у него начинается настоящая абстиненция.

Некто пузатый в строгой черной одежде, подтягиваясь на растяжках, приблизился к тору со стороны зеленого люка. Над верхней частью бара появилось пятно седых волос и бороды, почти скрывавшее смуглую кожу, но подчеркивавшее серые пятна глаз.

– Док! – обрадовался Спар. Все его тревоги и горести как ветром сдуло, он протянул новому клиенту холодный пакет трехзвездочной браги, но от волнения не придумал ничего лучше банального: – Плохая выдалась ночь сновидня, правда, Док? Вампы и…

– И другие глупые суеверия, которые разрастаются каждый солнечник и никогда не пропадают совсем, – перебил его старик, чей голос звучал дружелюбно и скептически. – И все же, думаю, не стоит лишать тебя иллюзий, Спар, даже таких пугающих. У тебя и так мало что есть. А «Прорыв» охвачен каким-то нездоровым волнением. Ах, как полезен этот вкус для моих миндалин!

Спар вспомнил об одном важном деле. Засунув руку под комбинезон, он вытащил оттуда маленький плоский черный мешочек, стараясь, чтобы этого не заметили бражники внизу.

– Вот, Док, – прошептал он. – Ты потерял это в прошлый игродень. Я сохранил его для тебя.

– Проклятье, я потерял бы и свой комбинезон, если бы когда-либо снимал его, – заметил Док, понизив голос после того, как Спар приложил палец к губам. – Подозреваю, что я начал смешивать лунную росу с брагой… опять.

– Начал, Док. Но ты не потерял свой мешочек. Кто-то украл его, когда ты отвернулся, – Корон или одна из девушек Корона. А потом… Док, я вытащил его из кармана Корона. Да, и не признался, когда Риксенда и Корон пришли и спросили о нем сегодня утром.

– Спар, мальчик мой, я перед тобой в неоплатном долгу, – сказал Док. – Ты даже представить себе не можешь в каком. Дай-ка мне еще трехзвездочного. Ох, нектар! Проси любую награду, Спар, и, если только она не лежит за пределами неограниченной бесконечности, я сделаю это.

Неожиданно для самого себя Спар задрожал от волнения и перегнулся через барную стойку:

– Сделай мне хорошие глаза, Док! – сипло прошептал он. Потом порывисто добавил: – И зубы!

После паузы, показавшейся нестерпимо долгой, доктор проговорил, мечтательно и печально:

– В прежние времена не было бы ничего проще. Тогда умели трансплантировать превосходные глаза. Умели восстанавливать черепные нервы, а порой возвращали сканирующие способности поврежденного мозга. Что же касается пересадки зубных почек от мертворожденных, то это была забава для интернов. Но теперь… Ох, возможно, я и сумел бы сделать то, о чем ты просишь, древним, неудобным неорганическим способом, но…

Он умолк – раздался пронзительный звук, говоривший о ничтожности жизни и тщетности всех усилий.

– Прежние времена, – едва шевеля уголками губ, повторил один из бражников. – Ведьмовские разговоры!

– Какие там ведьмовские! – в той же манере ответил второй. – У телесного механика просто старческое слабоумие. Он видит сны все четыре дня, а не только в сновидень.

Третий бражник только свистнул, отгоняя дурной глаз, как свистит ветер.

Спар дернул за длинный рукав комбинезона Дока:

– Док, ты обещал. Я хочу иметь острое зрение и острые зубы!

Док сочувственно положил сморщенную руку на плечо Спара.

– Острое зрение, – мягко сказал он, – только сделает тебя несчастным. Поверь мне, Спар, я знаю. Жить гораздо легче, когда все вещи расплываются перед глазами, так же как мысли расплываются от браги или лунной росы. И хотя на «Прорыве» хватает людей, которые хотели бы получить острые зубы, ты не из их породы. Еще один трехзвездочный, пожалуйста.

– Я отказался от лунной росы сегодня утром, Док, – с чем-то похожим на гордость заявил Спар и протянул клиенту новый пакет.

Док с улыбкой ответил:

– Многие отказываются от лунной слезы каждый трудодень, но меняют свое решение с каждым игроднем.

– Только не я, Док, – возразил Спар. – А кроме того, и Бармен, и Корон, и его девушки, и даже Сьюзи видят хорошо, но при этом не кажутся несчастными.

– Открою тебе один секрет, Спар, – ответил Док. – И Бармен, и Корон, и девушки – все они зомби. Да, и Корон с его хитростью и силой. Для них «Прорыв» – это и есть Вселенная.

– А разве не так, Док?

Оставив вопрос без ответа, Док продолжил:

– Но ты не станешь таким, Спар. Ты захочешь узнать больше. И станешь куда несчастней, чем они.

– Все равно, – сказал Спар и повторил с упреком: – Ты обещал.

Док задумался, и серые пятна его глаз почти исчезли. А потом он сказал:

– Как это сделать, Спар? Я знаю, что лунная роса приносит боль и страдание, но в то же время – радость и облегчение. Подозреваю, что по трудодням и ленедням, каждое утро, мне придется приносить тебе пилюлю, которая дает такие же приятные ощущения, как лунная роса, но не вызывает плохих. У меня есть одна в мешочке. Попробуй ее и посмотри, что получится. А вечером по игродням я обязательно буду приносить тебе другую пилюлю, чтобы ты крепко засыпал и не видел кошмаров. Это куда лучше, чем глаза и зубы. Обдумай мое предложение.

Пока Спар размышлял, Ким подплыл ближе и уставился на Дока близко посаженными зелеными пятнами глаз.

– Почччтительно приветссствую, сссэр, – прошипел он. – Меня зззовут Ким.

– И я вас, сэр, – ответил Док. – Пусть мышей всегда будет вдосталь. – Он ласково погладил кота от шеи к животу, и голос его снова стал мечтательным. – В прежние времена все коты умели разговаривать, не только отдельные мутанты. Все кошачье племя. И многие собаки тоже – прости меня, Ким. Что касается дельфинов, китов и обезьян…

– Ответь мне на один вопрос, – нетерпеливо перебил его Спар. – Если твои пилюли приносят счастье без всякого похмелья, почему ты сам каждый день пьешь брагу, а иногда и подмешиваешь в нее лунную росу?

– Потому что для меня… – начал было Док, но замолчал и усмехнулся. – Ты подловил меня, Спар. Вот уж не думал, что ты так лихо соображаешь. Ну что ж, ты сам все решил. Приходи ко мне в кабинет в этот ленедень… Ты ведь знаешь дорогу, да? Хорошо, приходи ко мне, и мы посмотрим, что можно сделать с твоими глазами и зубами. А теперь дай мне двойной пакет в дорогу.

Он заплатил блестящими монетами, засунул смятый пакет в карман, сказал: «До скорого, Спар! До скорого, Ким!» – и зигзагами поплыл к зеленому люку, подтягиваясь на растяжках.

– До сссвидания, сссэр, – прошипел ему вслед Ким.

Спар вытянул вперед руку с маленьким черным мешочком:

– Ты опять забыл его, Док.

Пока Док с усталыми проклятиями возвращался назад и прятал мешочек в карман, открылся алый люк и оттуда выплыл Бармен. Похоже, он был в хорошем настроении и даже насвистывал «Я выйду замуж за парня с Мостика», пересчитывая ассигнаты в кассовом ящике и проверяя отпускной кран. Но как только Док удалился, Бармен подозрительно спросил:

– Что ты передал этому старому сморчку?

– Он просто забыл свой кошелек, – непринужденно соврал Спар и позвенел сжатым кулаком. – Док заплатил монетами, хозяин.

Бармен жадно схватил монеты.

– Займись уборкой, Спар.

Спар нырнул к алому люку, чтобы взять трубы левого борта. В этот момент появилась Сьюзи и проплыла мимо, отвернув голову. Она тихо причалила к бару и без улыбки взяла пакет, который ей с насмешливой любезностью протянул Бармен.

На Спара накатил короткий прилив ярости, но ему было трудно сосредоточиться на чем-то еще, кроме предстоящего визита к Доку. Ночь трудодня налетела стремительно, как брошенный нож, но он почти не заметил этого и не ощущал привычного беспокойства. Бармен включил все огни, Лоток ярко засиял, а за прозрачной стеной проявилась молочная пена.

Торговля пошла живее. Сьюзи удалилась с первой потенциальной добычей. Бармен велел Спару приглядеть за тором, а сам достал потертый лист бумаги, прикрепил его к доске, которую держал на согнутых коленях, и принялся старательно писать, обдумывая каждое слово, а возможно, и каждую букву и время от времени слюнявя карандаш. Он был так поглощен этой нелегкой работой, что незаметно для себя отплыл к черному нижнему люку, снова и снова поворачиваясь в воздухе. Бумага становилась все грязнее от его каракуль и клякс, еще больше затерлась, покрылась каплями пота и слюны.

Короткая ночь прошла быстрей, чем Спар смел надеяться, и внезапное рассветное сияние ленедня напугало его. Большинство клиентов разошлись, чтобы устроить себе сиесту.

Спар гадал, какой бы найти предлог, чтобы Бармен позволил ему покинуть Лоток, но проблема решилась сама собой. Бармен сложил грязный листок и запечатал его клейкой лентой.

– Отправляйся на Мостик и передай это Старпому, бездельник. Нет, подожди. – Он взял заново уложенную оранжевую сумку и дернул за шнурок, проверяя, хорошо ли тот затянут. – По пути отнеси это в Логово Корона. Со всем почтением и услужливостью, Спар. И пошевеливайся!

Спар опустил запечатанное сообщение в единственный свой карман с исправной молнией и плотно застегнул его. Затем медленно поплыл к кормовому люку, где едва не столкнулся с Кимом. Вспомнив слова Бармена о том, что надо избавиться от кота, Спар обхватил тонкое пушистое тело Кима под передними лапами и осторожно засунул его под комбинезон, прошептав:

– Ты отправишься со мной, малыш Ким.

Кот вцепился когтями в тонкую ткань, чтобы держаться на месте.

Коридор казался Спару узким, украшенным по всей длине красными и зелеными пятнами цилиндром, оба конца которого исчезали в тумане. Он двигался в основном на ощупь или по памяти, подсказывавшей, что он должен подтягиваться по центральному тросу, перебирая руками, перемещаясь навстречу слабому ветру. Обогнув другой, большего размера цилиндр с движущимися от носа к корме и обратно дорожками, коридор снова выпрямился. Спару дважды пришлось обходить подвесные вентиляторы, работавшие так тихо, что он опознавал их только по усилению ветра спереди и небольшой разреженности воздуха позади.

Вскоре Спар учуял запах земли и растущих овощей. Он с содроганием проплыл мимо круглой завесы из черного эластика, прикрывавшей вход в большую жевалку Третьего отсека. Никто не попался ему навстречу – странно даже для ленедня. Наконец он увидел зелень Садов Аполлона, а за ними – огромный черный экран с нависавшим над кормовой частью маленьким дымчато-оранжевым кругом, вид которого всегда наполнял Спара необъяснимой печалью и страхом. Он задумался над тем, сколько еще на «Порыве» черных экранов с таким же знаком, особенно по правому борту. Спар видел некоторые из них.

Неподалеку от Садов, где Спар уже мог различить фермера, что проплывал над колышущимися зелеными побегами, коридор под прямым углом повернул вниз. Еще дюжина подтягиваний – и он оказался возле открытого люка; судя по расстоянию и доносившемуся изнутри аромату мускуса, смешанного с парфюмом, тот вел в Логово Корона. Заглянув в люк, Спар увидел огромный сферический зал, украшенный переплетением черных и серебристых спиралей. Прямо напротив люка находился еще один черный экран, с желтовато-серым в красную крапинку диском, также размещенным не по центру.

Из-под подбородка Спара донеслось тихое, но настойчивое шипение Кима:

– Ссстой! Тишшше, есссли дорожжжишшшь жжжизнью!

Кот высунул голову из воротника комбинезона. Его уши щекотали шею Спара. Тот уже привык к мелодраматичным выходкам Кима, и предупреждение в любом случае было излишним. Спар, как раз увидевший с полдюжины плававших в зале обнаженных тел, все равно замер бы, пусть даже только от смущения. Не то чтобы Спар мог с такого расстояния видеть гениталии отчетливее, чем уши, но все же он заметил, что, если не считать волос, все тела были гладкими и одноцветными: одно – смуглое, остальные пять… или четыре?.. нет, все-таки пять… светлые. Двух девушек Спар не узнал – с платиновыми и золотистыми волосами, и так уж вышло, что именно они были самыми бледными. Он задумался, кто же из них новая девушка Корона, по имени Альмоди. К его большому облегчению, ни одно из тел не касалось другого.

Рядом с золотоволосой девушкой сверкнуло что-то металлическое. Спар разглядел присоединенную к этому предмету тонкую красную трубку с пятью ответвлениями, которые шли к лицам остальных пятерых. Странно, что Корон пользовался таким простонародным способом подачи браги в своем роскошном Логове, притом что одна из его девушек изображала бармена. Но разумеется, это могла быть и не брага: вино или даже лунная роса.

А вдруг Корон собирался открыть в Лотке конкурирующий бар? Не лучшее время и еще худшее место, решил Спар и задумался над тем, что же делать с оранжевой сумкой.

– Исссчезззаем отсссюда! – еще тише потребовал Ким.

Спар нащупал стопорное кольцо рядом с люком, обмотал вокруг него шнурок сумки, с легким щелчком закрепил кольцо и поплыл прочь той же самой дорогой.

Но каким бы слабым ни был щелчок, на него все равно ответили из Логова Корона – глухим, протяжным рычанием.

Спар еще быстрее начал подтягиваться по центральному тросу. Свернув за угол, он оглянулся.

Из люка, что вел в Логово, выглядывала крупная голова со стоячими ушами; она была у́же, чем у любого человека, и темнее, чем у самого Корона.

Рычание повторилось.

Это просто смешно – так испугаться Адского пса, убеждал себя Спар, продолжая подтягивать себя самого и своего пассажира. Ведь Корон порой даже приводил огромную собаку в Лоток.

Возможно, все дело в том, что там она не рычала, а только произносила около сотни односложных слов.

Кроме того, собака не могла подтягиваться по центральному тросу, у нее не было острых когтей. Правда, это не помешало бы ей прыгать, отталкиваясь то от одной стены коридора, то от другой.

На этот раз черная завеса большой жевалки с щелью посередине заставила Спара лихорадочно свернуть в сторону. Он же просто честный парень, собирающийся получить сегодня новые глаза, а боится всего, как ребенок!

– Зачем ты хотел напугать меня там, Ким? – сердито спросил он.

– Я видел чиссстое зззло, исссиот!

– Ты видел пятерых человек, которые сосали брагу. А потом – безобидную собаку. Сейчас ты ведешь себя как тупица, Ким, как идиот!

Ким спрятал голову под воротником и больше не произнес ни слова. Спар вспомнил, что все коты крайне самолюбивы и обидчивы, но его самого беспокоило другое. Что, если оранжевую сумочку стащат еще до того, как ее заметит Корон? А если Корон все-таки заметит ее, не догадается ли он, что Спар – вечный мальчик на побегушках у Бармена – подсматривал за ним? Надо же было всему этому случиться в самый важный для Спара день! Победа в словесном поединке с Кимом утешала слабо.

К тому же, хотя девушка с платиновыми волосами заинтересовала его больше, другая – та, что изображала бармена, с золотистыми, как у Сьюзи, волосами, но намного стройнее и бледнее той, – почему-то вызывала у Спара беспокойство. Казалось, он видел ее прежде. И что-то в ней пугало его.

Добравшись до центральных движущихся дорожек, Спар едва не поддался искушению сначала отправиться к Доку, а потом уже на Мостик. Но ему хотелось без лишних волнений провести у Дока столько времени, сколько потребуется, зная, что все другие поручения уже выполнены.

С большой неохотой он забрался на продуваемую ветром фиолетовую дорожку и при первой же возможности нырнул под прямым углом в свободное пространство на центральной дорожке, лишь слегка содрав кожу на ладонях, затем крепко уцепился за нее и понесся вперед почти со скоростью ветра. Бармен поскупился даже на носки для своего подручного – не говоря уже о перчатках, – но Спар бдительно следил за накрытыми кожухом подшипниками, которые удерживали дорожку в центре коридора. Ухватиться одной рукой за толстое полотно дорожки перед подшипником, а затем убрать другую руку – несложный трюк, но он требовал повышенного внимания.

На дорожке было не так много людей, еще меньше плыло по коридору. Спар обогнал согбенную фигуру, которая переворачивалась в воздухе и выкрикивала трескучим, старушечьим голосом:

– Лестница Иакова! Древо жизни! Линия брака!

Затем он миновал сужение, обозначавшее границу между Третьим и Вторым отсеками, охрана не остановила его, и Спар едва не пропустил синий коридор, что вел наверх. Он снова обжег ладони, перебираясь с одной движущейся дорожки на другую, и поэтому раздражался все сильнее.

– Ссспар, ты исссиот… – начал было Ким.

– Ш-ш-ш… мы в военной зоне! – оборвал его Спар, радуясь поводу приструнить надоедливого кота.

По правде говоря, в синей части «Порыва» его всегда охватывал благоговейный страх.

Спар соскользнул с дорожки чуть раньше, чем было нужно, и очутился в неподвижных джунглях металлических труб, прямо под Мостиком. Он пробрался к верхним прутьям решетки и поплыл вдоль нее, ожидая, когда с ним кто-нибудь заговорит.

Мостик сверкал металлом самых странных и разнообразных форм, от каких-то плоских поверхностей исходило радужное мерцание, ближайшая из них показалась Спару цепочкой маленьких мигающих огней – красных, зеленых, всяких. А над всем этим тянулся бесконечный черный бархат с совсем блеклыми пятнышками молочно-пенного сияния.

Среди сверкающего металла и мерцающих радуг плавали люди в темно-синих офицерских мундирах. Временами они жестикулировали, сообщая что-то друг другу, но не произносили ни слова. Каждое их движение казалось исполненным пугающе-глубокого смысла. Это были боги «Прорыва», те, кто управлял всем, если, конечно, боги вообще существуют. Спар почувствовал себя мелким и ничтожным, как мышь, которую с криком прогонят прочь, посмей она нарушить тишину.

После особенно энергичного обмена жестами послышался короткий далекий рев и знакомый звук, то ли поскрипывание, то ли потрескивание. Спар замер от восхищения и осознания того, что давно уже обязан был знать: именно Капитан, Навигатор и остальные боги вызывают этот удивительный ежедневный феномен.

Ко всему прочему это еще означало полдень ленедня. Спар занервничал. Поручения отняли у него слишком много времени. Он начал робко поднимать руку навстречу каждому проплывавшему мимо человеку в темно-синей форме. Никто из них даже не заметил его.

– Ким… – прошептал он наконец.

Кот не ответил. Спар услышал урчание, которое можно было счесть сонным, и осторожно потряс кота:

– Ким, давай поговорим.

– Отссстань! Я сссплю. Ш-ш-ш!

Ким пошевелил лапами, устроился поудобней и опять заурчал. Спар так и не понял, притворяется Ким или в самом деле спит, и оттого еще больше приуныл.

Проходил лунник за лунником. Спар устал и совсем отчаялся. Ему никак нельзя было пропустить прием у Дока. Он набрался храбрости, чтобы двинуться дальше и заговорить с кем-нибудь, но тут приятный молодой голос окликнул его:

– Привет, дедуля, о чем задумался?

Оказалось, что Спар машинально поднял руку, и этот человек, такой же смуглый, как Корон, но одетый в темно-синюю форму, заметил его. Спар расстегнул карман и вытащил записку:

– Для Старпома.

– Это по моему ведомству.

Резкий треск – наверное, от разрезаемой ногтем ленты. И более продолжительный – от раскрывающейся записки. Короткое ожидание.

– Кто такой Бармен?

– Владелец Лотка, сэр. Я у него работаю.

– Что еще за Лоток?

– Бражное заведение. Слышал, что когда-то оно называлось Веселым Тором. А в прежние времена там было офицерское кафе Третьего отсека, как сказал мне Док.

– Мм… так что все это означает, дедуля? И как тебя зовут?

Спар пристыженно посмотрел на серый квадратик, измазанный черными закорючками:

– Я не умею читать, сэр. А зовут меня Спар.

– Мм… Ты видел у себя в Лотке каких-нибудь… э-э-э… сверхъестественных существ?

– Только во сне, сэр.

– Мм… Хорошо, мы заглянем туда. Если увидишь меня, не подавай виду, что мы знакомы. Я энсин Дрейк, кстати. А кого ты там прячешь, дедуля?

– Это просто мой кот, – встревоженно выдохнул Спар.

– Хорошо. А теперь спускайся вниз вон по той черной шахте.

Спар двинулся сквозь металлические джунгли в ту сторону, куда показывал рукав темно-синего мундира.

– И запомни, животным запрещено появляться на Мостике.

Спускаясь, Спар чувствовал облегчение оттого, что энсин Дрейк оказался добрым и отзывчивым человеком, смешанное с беспокойством: не опоздает ли он теперь к Доку? Он едва не пропустил шахту кормовой движущейся дорожки, что грохотала в багровом главном проходе. Мертвенно-белый свет фальшивого заката раздражал его. Он еще раз проехал мимо сгорбленной фигуры, на этот раз проскрипевшей:

– Троица. Шпалера. Пшеничный колос.

Спар боролся с желанием бросить все и вернуться в Лоток, когда заметил, что миновал еще одно сужение и оказался в Четвертом отсеке, возле прохода, ведущего к Доку. Он нырнул в сторону, стараясь не попасть под кожух дорожки, а затем начал подтягиваться к кабинету Дока, расположенному примерно на таком же удалении от левого борта, как Логово Корона – от правого.

Он проплыл мимо двух неуклюжих мужчин, не дотерпевших, судя по пьяному дыханию, до игродня, по-прежнему думая о том, что Док мог уже закрыть кабинет. От Садов Дианы доносился запах земли и зелени.

Люк был заперт, но открылся после того, как Спар трижды надавил на кнопку звонка. Окруженное седым ореолом лицо Дока с серыми пятнами глаз уставилось на него.

– Я уже думал, что не дождусь тебя, Спар.

– Извини, Док, мне пришлось…

– Не важно. Заходи, заходи. Привет, Ким… осмотрись пока, если хочешь.

Ким выбрался наружу, оттолкнулся от груди Спара и вскоре занялся обычным для котов исследовательским обходом.

Там было на что посмотреть, это сразу понял даже Спар. По всей длине каждой растяжки в кабинете Дока были прикреплены самые разнообразные предметы. Большие и маленькие кляксы, сверкающие и тусклые, светлые и темные, прозрачные и плотные. Они четко вырисовывались на фоне стены в мертвенно-белом свете, которого Спар пугался, не найдя, однако, времени, чтобы поразмыслить над причиной этого. В одном углу полоса света была еще ярче.

– Осторожней, Ким! – крикнул Спар коту, который запрыгнул на растяжку и теперь нащупывал лапами дорогу от одной кляксы к другой.

– С ним все в порядке, – сказал Док. – Давай лучше осмотрим тебя. Не закрывай глаза.

Док обеими руками придерживал голову Спара. Серые глаза и морщинистое лицо приблизились настолько, что слились в одно пятно.

– Не закрывай глаза, кому говорят! Да, знаю, тебе хочется моргнуть, это нормально. Что ж, я так и думал. Хрусталики разрушены. Ты пострадал от побочного эффекта, наблюдаемого у каждого десятого из тех, кто заражен риккетсией Леты.

– Рикса Стикса, Док?

– Да, правильно, хотя толпа по ошибке ухватилась за название другой реки подземного царства. Но мы все ею заражены. Мы все пили воду из Леты. Хотя порой, когда становимся совсем старыми, вспоминаем, с чего все началось. Не вертись!

– Послушай, Док! Значит, я не могу вспомнить, что со мной было до Лотка, потому что выпил риксу Стикса?

– Может быть, и так. А давно ты в Лотке?

– Не знаю, Док. Всегда.

– По крайней мере, с тех пор, как я отыскал это место. После того, как закрылся Ромодром в Четвертом отсеке. Но это случилось всего звездник назад.

– Но я ведь ужасно старый, Док. Почему я не начал вспоминать?

– Ты не старый, Спар. Ты лысый, беззубый и насквозь прожженный лунной росой. Твои мускулы сморщились, и мозг сморщился тоже. А теперь открой рот.

Одной рукой Док удерживал его затылок, а пальцы другой засунул ему в рот.

– По крайней мере, десны у тебя крепкие. Это облегчает дело.

Спар хотел рассказать про соленую воду, но Док, наконец-то вытащив пальцы у него изо рта, тут же сказал:

– А теперь открой еще шире, как только можешь.

Док запихнул ему в рот что-то большое, как чемодан, и горячее:

– Кусай со всей силы.

Спару показалось, будто он кусает огонь. Он попытался открыть рот, но рука Дока не позволяла челюсти опуститься. Спар поневоле начал лягаться и царапаться. Его глаза наполнились слезами.

– Перестань вертеться! Дыши через нос. Не так уж и горячо. По крайней мере, не настолько, чтобы обжечься до волдырей.

Спар сомневался в этом, но вскоре решил, что во рту и в самом деле не настолько горячо, чтобы его мозг изжарился, нагревшись через нёбо. Кроме того, он не хотел показывать Доку свою трусость. Он затих, потом моргнул несколько раз, и общее пятно разделилось на лицо Дока и кабинет, заставленный разной ерундой и залитый мертвым белым светом. Спар попытался улыбнуться, но его губы и так были растянуты намного шире, чем когда-либо раньше. Губы тоже болели, зато теперь он понял, что жар немного ослаб.

Док усмехнулся:

– Итак, ты просишь старого пьяницу использовать технику, о которой он прежде только читал. Я отблагодарю тебя: сделаю тебе зубы, такие острые, что ты сможешь перекусить растяжку. Ким, слезь, пожалуйста, с этой сумки.

Черное пятно кота отпрыгнуло от другого черного пятна, в два раза более длинного. Спар неодобрительно пробурчал что-то через нос и дернул рукой. Большое пятно напоминало очертаниями мешочек Дока, но было крупней в сотню раз. И тяжелее тоже, судя по тому, как после толчка Кима оно изогнуло растяжку, к которой крепилось, а главное, по тому, как медленно растяжка потом распрямлялась.

– В этом мешке – все мои сокровища, – объяснил Док и, когда Спар дважды приподнял брови, показывая, что хочет задать вопрос, продолжил: – Нет, не монеты, не золото и не драгоценности, а еще одна неограниченная бесконечность – сны, грезы и кошмары каждой души на тысяче «Прорывов». – Он посмотрел на свое запястье. – Достаточно. Открой рот.

Спар подчинился, хотя снова испытал боль.

Док вытащил изо рта Спара то, что он кусал, завернул в блестящую пленку и прикрепил к ближайшей растяжке. Затем опять заглянул Спару в рот:

– Думаю, я сделал его слишком горячим.

Он поднес маленький пакет к губам Спара и надавил на него. Рот Спара наполнился туманом, и боль пропала.

Док положил пакет Спару в карман:

– Если боль вернется, повтори это.

Не успел Спар поблагодарить Дока, как тот прижал к его глазам какую-то трубку.

– Посмотри в нее. Что ты видишь?

Спар вскрикнул и невольно дернул головой.

– Что случилось?

– Док, ты показал мне видение, – хрипло ответил Спар. – Ты ведь никому не скажешь, правда? И мне было щекотно.

– Что за видение? – нетерпеливо спросил Док.

– Просто картинка. Козел с рыбьим хвостом. Док, я видел у рыбы… – он нащупал в памяти правильное слово, – чешуйки! И у всего были… края! Это и называется острым зрением?

– Конечно, Спар. Это хорошо. Значит, нет повреждений ни в мозгу, ни на сетчатке. Я без проблем сделаю тебе бинокль, если с моим старым не случилось ничего страшного. Во сне ты все видишь с резкими границами, что вполне нормально. Но почему ты боишься, что я кому-то расскажу об этом?

– Я боюсь, что меня обвинят в колдовстве. Думаю, это похоже на ясновидение. Твоя трубка немного щекотала меня.

– Изотопы и безумие! Так и должно быть. Это же поле. Давай посмотрим второй глаз.

Спару опять хотелось закричать, но он сдержался и на этот раз даже не пытался дернуть головой, хотя ему снова стало щекотно. На картинке он увидел ту стройную девушку. Спар мог бы определить это по общим очертаниям, но он видел и четкие контуры. Видел подробности. Например, глаза не казались скрытыми за туманом цветными овалами. Каждый заострялся с обеих сторон, заканчиваясь белыми, как фарфор, треугольниками. А бледно-фиолетовый круг между ними заключал в себе еще один маленький черный кружочек, в самом центре.

Несмотря на серебристые волосы, она выглядела молодой, хотя Спару было трудно судить о таких вещах из-за четких границ. Вспомнилась девушка с платиновыми волосами, которую он мельком видел в Логове Корона.

На девушке с картинки было длинное сверкающее белое платье, открывавшее плечи, но какая-то неизвестная сила или хитрость вытягивала волосы и одежду к ногам. И на платье виднелись складки.

– Как ее зовут, Док? Альмоди?

– Нет, Вирго. Дева. Ты видишь границы?

– Да, Док. Очень острые, как нож! А козел с рыбьим хвостом?

– Козерог, – ответил Док, убирая трубку от глаза.

– Я знал, что Козерог и Дева – это названия лунников, земников, солнечников и звездников, но понятия не имел, что это не просто слова, что их можно увидеть.

– Ты… Разумеется, ты никогда не видел ни часов, не звезд, не говоря уже о созвездиях.

Спар хотел было спросить, что это все означает, но заметил, что мертвенный свет погас, а более яркая полоса стала еще шире.

– По крайней мере, на нынешнем отрезке своей памяти, – добавил Док. – Я должен управиться с твоими глазами и зубами к следующему ленедню. Приходи пораньше, если сможешь. А может быть, мы еще увидимся до этого в Лотке, в игродень или даже до него.

– Отлично, Док, но мне пора тащиться назад. Слышишь, Ким? Иногда ночью в ленедень бывает много работы, как в игродень, если что-то идет не так. Запрыгивай, Ким!

– Ты уверен, что найдешь дорогу к Лотку, Спар? К тому времени уже совсем стемнеет.

– Конечно смогу, Док.

Но когда ночь опустилась, словно накинутый на голову капюшон, Спар не успел пройти и половину пути к движущейся дорожке, как ему захотелось вернуться и попросить Дока, чтобы тот его проводил. Только страх перед насмешками Кима остановил его, хотя кот по-прежнему молчал.

Спар быстро подтягивал себя вперед, едва различая дорогу в редких проблесках бегущих огней.

На носовой движущейся дорожке стало еще хуже – она была совершенно пустой и освещалась лишь тусклыми мерцающими огоньками. Теперь, когда Спар узнал, что такое острое зрение, ему сделалось неуютно от размытых очертаний. У него начались спазмы из-за отказа от алкоголя, он потел и дрожал, мысли в голове смешались. Он уже не понимал, случились ли с ним на самом деле все эти странные происшествия, начиная со встречи с Кимом, или только привиделись. Нежелание – или неспособность? – кота разговаривать лишь усилило беспокойство. Иногда Спар смутно различал резкие границы размытых пятен, но они тотчас исчезали, стоило посмотреть прямо на предмет. Он вспомнил разговоры Бармена и бражников о вампах и ведьмах.

Затем, не став дожидаться зеленого люка Лотка, он нырнул с дорожки в проход, что вел к кормовому люку. Здесь вообще не было освещения. Спару почудилось где-то вдалеке рычание Адского пса, но он не был в этом уверен из-за скрежета большой жевалки. Раздираемый паникой, он проскользнул в багровый люк Лотка, лишь в последний момент вспомнив, что следует остерегаться свежей обмазки.

На Спара навалилась круговерть света и танцующих фигур, а Бармен тут же отругал его. Он нырнул в тор, начал принимать заказы и обслуживать клиентов, работая исключительно с помощью осязания и голоса, потому что все расплывалось перед глазами – кружащиеся пятна, и ничего больше.

Со временем ему стало чуть легче, но сил совсем не осталось. Только непрерывная работа – и ругань Бармена – помогали кое-как держаться, однако Спар настолько устал, что уже не мог работать. Наступил рассвет игродня, толпа вокруг тора все прибывала и прибывала. Спар стащил пакет с лунной росой и поднес к губам.

Острые когти тут же впились ему в грудь.

– Исситот! Алкашш! Раб сссвоего ссстраххха!

Спар едва не бился в конвульсиях, но все же положил пакет обратно. Ким вылез из-под комбинезона и, презрительно оттолкнувшись от него, начал нарезать круги по бару, вступая в разговор то с одним, то с другим пьяницей, и вскоре превратился в главную тему для обсуждения. Бармен принялся расхваливать его и совсем забросил работу. Спар обслуживал одного клиента за другим, и его трезвость была кошмарней любого опьянения, какое он только мог припомнить. И длилась намного, намного дольше.

Сьюзи вернулась с очередной охоты и коснулась его руки, когда Спар подавал ей пакет темного. Это помогло.

Доносившийся снизу голос показался ему знакомым. Спар посмотрел на бражника с курчавыми волосами, одетого в комбинезон, и решил, что видит его впервые. Но когда тот снова заговорил, Спар узнал в нем энсина Блейка. Вокруг было еще несколько бражников, которых он прежде здесь не встречал.

И тут началась настоящая круговерть. Бармен сделал музыку громче. Танцоры кувыркались туда-сюда между растяжками, парами и поодиночке. Другие раскачивались на них, удерживаясь на кончиках пальцев. Девушка в черном сделала шпагат на растяжке. Девушка в белом нырнула и проплыла сквозь тор. Бармен записал это на счет ее парня. Бражники пытались петь.

Спар услышал голос Кима:

Наступила ночь игродня. В Лотке становилось все жарче. Док так и не появился, зато пришел Корон. Танцоры расступились перед ним, а пьяницы освободили для него самого, его девушек и Адского пса добрую треть в верхней части тора, и под ними также никого не было. К удивлению Спара, все заказали себе кофе, за исключением пса, который в ответ на вопрос Корона таким глубоким и раскатистым тоном проговорил: «Кровавую Мэри», что его слова прозвучали как глухое рычание: «Крыврмывр».

– Разззве это назззываетссся говорить, я вассс спрашшшиваю? – заявил Ким с другой стороны тора.

Пьяницы рядом с ним едва сдержали смешки.

Спар подал клиентам обернутые фетром пакеты с горячим кофе и смешал для Адского пса коктейль в самовыдавливающемся шприце с трубочкой. Он был вымотан до предела, хотя в этот момент больше тревожился за Кима, чем за себя. Пятна лиц норовили расплыться еще шире, но он все-таки различал Риксенду – по черным волосам, Фанетту и Дусетту – по одинаковым русым прядям и странным рыжим пятнышкам на белой коже. Локоны Альмоди были цвета платины, а кожа – очень бледной, но она каким-то пугающим образом казалась на своем месте между смуглым пятном в фиолетовой одежде с одной стороны и черным узким остроухим силуэтом – с другой.

Спар услышал, как Корон прошептал ей:

– Попроси Бармена показать тебе говорящего кота.

Шепот был очень тихим, и Спар не смог бы ничего разобрать, если бы голос Корона не вибрировал от необычного и непонятного волнения.

– А они потом не подерутся? Я про Адского пса, – ответила она, и ее голос серебристыми нитями обвил душу Спара.

Ему мучительно хотелось увидеть ее лицо через трубку Дока. Наверное, она оказалась бы похожа на Вирго, только еще красивей. Однако девушка Корона не могла быть девой. Как ужасен этот странный мир! Глаза девушки были фиолетовыми, но Спара подташнивало от размытых пятен. Альмоди выглядела очень испуганной и тем не менее сказала:

– Пожалуйста, не надо, Корон.

Сердце Спара не устояло и сдалось в плен.

– Но в этом весь смысл, детка. И нам нельзя говорить «не надо». Мы думали, что ты это уже усвоила. Можно было бы повторить урок, но здесь попахивает копом – и не одним. Бармен, наша новая леди желает послушать говорящего кота. Покажи его!

– На самом деле я не… – начала Альмоди и умолкла.

Ким проплывал над тором, когда Бармен позвал его, крича совершенно в другую сторону. Кот устроился на тонкой растяжке и посмотрел прямо на Корона:

– Чччего?

– Бармен, выключи эту дребедень!

Музыка резко оборвалась. Поднялся недовольный шум – и так же внезапно стих.

– Ну, кот, говори!

– Я лучшшше ссспою, – объявил Ким и завел феерический кошачий концерт, который содержал некую мелодию, но совершенно не соответствовал представлениям Спара о музыке.

– Это же атональная музыка! – восхищенно вздохнула Альмоди. – Послушайте, Корон, вот это – уменьшенная септима.

– Я бы сказала, помешанная терция, – отозвалась Фанетта.

Корон знаками велел замолчать им обеим.

Ким закончил на высокой, пронзительной ноте, медленно оглядел потрясенных слушателей и принялся вылизывать свою лапу.

Корон ухватился левой рукой за край тора и сказал размеренным тоном:

– Что ж, раз ты не захотел говорить с нами, поговори с нашим псом.

Ким уставился на Адского пса, посасывавшего «Кровавую Мэри». Глаза его округлились, зрачки превратились в щелки, пасть растянулась в оскале, обнажив острые как иглы клыки.

– Шшшвайнхххунд![159] – прошипел он.

Адский пес оттолкнулся задними лапами от руки Корона и бросился влево, туда, куда метнулся Ким. Но кот резко изменил направление и отпрыгнул назад, на соседнюю растяжку. Белые клыки щелкнули в футе от цели, и черное широкогрудое собачье тело пролетело мимо.

Адский пес врезался всеми четырьмя лапами в толстого пьяницу, который только успел выдохнуть, перед тем как сделать глоток, – но через мгновение отскочил назад. Ким прыгал с растяжки на растяжку. Но этот раз его шерсть полетела во все стороны после щелчка зубами, но и сам он полоснул противника когтями.

Корон ухватил Адского пса за ошипованный ошейник, чтобы удержать от нового броска. Он коснулся морды пса чуть ниже глаза и понюхал пальцы.

– Хватит, мальчик. Не стоит убивать музыкального гения. – Он убрал руку с носа пса, опустил ее под тор, потом снова поднял, но теперь кулак был сжат неплотно. – Итак, кот, ты поговорил с нашим псом. Не хочешь ли сказать что-нибудь и нам?

– Хочччу!

Ким подплыл к ближайшей от лица Корона растяжке. Спар бросился к нему, чтобы оттащить, а тем временем Альмоди посмотрела на кулак Корона и протянула к нему руку.

– Исссчадие ада, – прошипел Ким. – Монссстр!

Спар и Альмоди опоздали. Тонкая струйка прыснула между согнутых пальцев Корона и попала прямо в открытую пасть кота.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Спар подставил руку под струю. Тыльную сторону ладони обожгло огнем.

Ким словно сжался, а затем с раскрытой пастью бросился в темноту, подальше от Корона.

– Это слезоточивый газ, – сказал Корон. – Древнее оружие, вроде греческого огня. Отличное средство против ведьминых котов.

Спар бросился на Корона, схватил его за грудь и попытался боднуть головой в подбородок. Они отлетели от тора вдвое медленней, чем подлетал к нему Спар.

Корон наклонил голову набок. Спар сжал губы на его горле. Послышался щелчок. По голой спине Спара пробежал холодок. Затем холодный треугольник прижался к его боку, чуть выше почки. Спар разжал челюсти, и его обмякшее тело медленно отплыло в сторону. Корон рассмеялся.

В синем свете полицейского фонаря, который держал в руке один из бражников, все, кто был в Лотке, стали похожи на покойников даже больше, чем в мертвенно-белом свете огней левого борта.

– Все, ребята, прекращайте! – послышался повелительный голос. – Расходитесь! Мы закрываем заведение.

Рассвет сновидня приглушил яркость полицейского фонаря. Холодный треугольник отделился от спины Спара. Еще один щелчок, и Корон, со словами «Пока, детка», проплыл сквозь белое сияние к четырем женщинам и псу. Покрытые рыжими крапинками лица Фанетты и Дусетты были совсем рядом с собачьей мордой, как будто девушки держали Адского пса за ошейник.

Спар всхлипнул и отправился на поиски Кима. Чуть позже ему на помощь пришла Сьюзи. Лоток быстро пустел. Спар вместе со Сьюзи загнал Кима в угол и обхватил кота за туловище. Когти Кима вцепились ему в запястье. Спар достал пакет, который дал ему Док, и просунул горлышко между зубами кота. Когти впились еще глубже. Не обращая на них внимания, Спар мягко надавил на пакет. Постепенно когти убрались, и Ким успокоился. Спар нежно обнял кота. Сьюзи перевязала ему оцарапанное запястье.

Бармен вернулся с двумя бражниками, одним из которых оказался энсин Дрейк.

– Мы с коллегой будем наблюдать сегодня за кормовым и правым люками, – сообщил он.

Лоток позади них совсем обезлюдел.

– У Корона есть нож, – напомнил Спар.

Дрейк кивнул.

Сьюзи коснулась руки Спара и сказала:

– Бармен, я хочу остаться здесь на ночь. Мне страшно.

– Могу предложить тебе растяжку, – ответил Бармен.

Дрейк и его товарищ медленно поплыли к своим постам.

Сьюзи сжала руку Спара, и он без особой охоты сказал:

– Могу предложить тебе свою растяжку, Сьюзи.

Бармен рассмеялся, оглянулся на людей с Мостика и прошептал:

– А я – свою, и она, кстати, моя собственная, а не как у Спара. А еще лунную росу. Или же отправляйся в коридор.

Сьюзи вздохнула, помедлила и поплыла за ним.

Спар униженно потащился в носовой угол. Может быть, Сьюзи ожидала, что он подерется с Барменом? Самым грустным было то, что он больше не хотел ее, хотел только, чтобы они остались друзьями. Теперь он любил новую девушку Корона. И это тоже было очень грустно.

Он очень устал. Даже мысли о новых глазах не воодушевляли его. Спар пристегнул лодыжку к растяжке, завязал платком глаза, ласково обнял замолчавшего Кима и мгновенно уснул.

Ему снилась Альмоди, похожая на Вирго всем, вплоть до белой одежды. Девушка держала на руках Кима, лоснящегося, как черная полированная кожа, и с улыбкой плыла к Спару. Плыла, но не приближалась.

Много времени спустя – как ему показалось – Спар проснулся от ужасной ломки. Он потел и дрожал, но это казалось не самым страшным. Нервы его были перенапряжены. Ему казалось, что мускулы в любое мгновение могут сжаться в остром приступе агонии, разрывающей сухожилия. Мысли метались с такой быстротой, что он едва успевал уловить одну из десяти. Спар словно несся по извилистому, скудно освещенному коридору во много раз быстрей, чем движущаяся дорожка в центральном проходе. И если бы он коснулся стены, то забыл бы даже то немногое, что знал, забыл бы, что его зовут Спар. Черные растяжки вокруг него непрерывно вздымались и опадали волнами.

Кима рядом не было. Спар сорвал с глаз повязку, но светлей не стало. Ночь сновидня. Тело перестало нестись, мысли замедлились. Нервы по-прежнему трещали, и он все еще видел, как вокруг извиваются черные змеи, но уже понимал, что это иллюзия. Он даже опознал тусклый свет бегущих огней.

И тут Спар увидел две плывущие к нему фигуры с едва различимыми пятнами глаз – зеленых у меньшей по размеру, фиолетовых у более крупной, чье лицо окружал мерцающий белый ореол. Она была бледна и окутана белизной. Вместо улыбки, как разглядел Спар, – белая полоса оскаленных зубов. Ким тоже оскалил клыки.

Внезапно он вспомнил ту девушку с золотистыми волосами, что изображала бармена в Логове Корона. Подругу Сьюзи по прозвищу Милашка, украденную вампами ночью прошлого сновидня.

Спар хотел закричать, но выдавил из себя лишь сдавленный хрип и попытался отстегнуть лодыжку.

Фигуры исчезли. Нырнули вниз, как он решил.

Откуда-то появились огни, кто-то потряс Спара за плечо:

– Что случилось, дедуля?

Спар замялся, не зная, что ответить Дрейку. Он любил Альмоди, и Кима тоже.

– Кошмар приснился, – пробормотал он. – Будто на меня напали вампы.

– Как они выглядели?

– Старая женщина и… маленькая собака.

К ним подплыл второй офицер:

– Черный люк открыт.

– Бармен говорил, что он всегда заперт, – сказал Дрейк. – Проверь, что там, Феннер. – Когда второй офицер нырнул вниз, он продолжил: – Ты уверен, что это был сон, дедуля? Маленькая собака? И старая женщина?

– Да, – сказал Спар, и Дрейк уплыл вслед за товарищем через черный люк.

Начался трудодень. Спар был расстроен и плохо себя чувствовал, но все равно занимался привычными делами. Он пытался заговорить с Кимом, но тот молчал, как и накануне вечером. Бармен насмехался над Спаром и находил для него все новые и новые задания – после игродня Лоток превратился в настоящую свалку. Сьюзи быстро ушла, не захотев говорить ни о Милашке, ни о чем-нибудь еще. Дрейк и Феннер не вернулись.

Спар продолжал прибираться, а Ким охотился поодаль. В полдень наведался Корон и стал о чем-то говорить с Барменом, но Спар и Ким были далеко и ничего не слышали. Подобраться ближе они не могли – Корон все время наблюдал за ними.

Спар обдумал увиденное прошлой ночью и решил, что это и вправду был сон. Теперь он начал сомневаться в том, что узнал Милашку. Глупо думать, что Альмоди и Ким, во сне или наяву, могли быть вампами. Док сказал, что вампы – это суеверие. Да Спар и не очень задумывался об этом. Его все еще мучила абстиненция, хотя и не такая жестокая, как раньше.

Утром ленедня Бармен разрешил Спару отлучиться из Лотка, не задавая своих обычных надоедливых вопросов. Спар поискал взглядом Кима, но нигде не увидел его черную кляксу. На самом деле он не хотел брать с собой кота.

Он направился прямо к кабинету Дока. Проходы были не такими безлюдными, как в прошлый ленедень. Снова – в третий раз – ему встретилась сгорбленная фигура, пробормотавшая скрипучим голосом:

– Чайка. Пустельга. Собор…

Люк в кабинет оказался незапертым, но самого Дока там не было. Спар подождал, чувствуя себя неуютно в мертвенно-бледном свете. Это было не похоже на Дока – оставить кабинет без присмотра, с открытым люком. И Док не вернулся в Лоток прошлой ночью, хотя вроде как обещал.

Наконец Спар решил оглядеться. Первое, что он заметил, – отсутствие большого черного мешка, в котором, по словам Дока, хранились его сокровища.

Затем Спар обратил внимание на другой мешок из блестящей пищевой пленки, куда Док положил слепок с его десен. Но теперь там лежало что-то другое. Он отцепил мешок от растяжки. Внутри было два предмета.

Спар тут же порезал палец о первый из них – полукруг, одна часть которого была тускло-розовой, а другая ярко сверкала. Он снова, уже более осторожно, ощупал странный предмет, не замечая крохотных красных шариков, бурливших возле его пальца. На розовых частях полукруга, сверху и снизу, были неравномерно расположенные выемки. Спар засунул его себе в рот. Десны точно совпали с выемками. Спар открыл рот, а затем осторожно, чтобы не прикусить язык, закрыл. Раздался глухой щелчок. Теперь у него были зубы!

Когда Спар взял второй предмет, руки его затряслись, и не только из-за абстиненции.

Два толстых круга соединялись короткой планкой. От каждого отходил длинный изогнутый стерженек толще планки.

Спар дотронулся пальцем до одного из кругов и почувствовал щекотку, совсем как от прикосновения трубки к глазам, только более острую, почти болезненную.

Трясущимися еще сильней, чем прежде, руками он приложил хитрое устройство к лицу. Изогнутые стерженьки зашли за уши, круги накрыли глаза, но не настолько плотно, чтобы снова стало щекотно.

Теперь он отчетливо все видел. Все имело резкие границы, даже растопыренные пальцы на его руках и… сгусток крови на одном из пальцев. Он издал крик – низкий удивленный вопль – и осмотрел кабинет. Видеть десятки самых разных предметов так же четко, как изображения Козерога и Девы, поначалу оказалось выше его сил. И он закрыл глаза.

Когда дыхание слегка успокоилось, а дрожь унялась, он осторожно открыл глаза и принялся рассматривать предметы, прикрепленные к растяжкам. Каждый из них был чудом. Спар не знал назначения половины этих вещей. Некоторые, знакомые прежде по расплывчатым контурам, чрезвычайно удивили его своим видом – расческа, щетка, книга со страницами (бесконечные ряды черных значков), наручные часы (маленькие картинки на круглом основании с изображениями Козерога, Девы, Тельца, Рыб и всех остальных, а кроме того, узкие планки, которые расходились от центра и двигались по кругу – одна медленно, другая быстро, тогда как третья вообще стояла на месте, – показывая на какой-нибудь знак зодиака).

Спар и сам не заметил, как оказался возле стены, от которой исходил мертвенный свет, и посмотрел на нее с новообретенной отвагой, хотя с губ его опять сорвался удивленный вопль.

Свет шел не отовсюду, хотя его источник занимал добрых четверть поля зрения. Спар дотронулся до твердой прозрачной пленки. То, что он увидел за ней – очень далеко за ней, как начал понимать Спар, – было полной, абсолютной чернотой с великим множеством маленьких… точек яркого света. Поверить в точки оказалось еще труднее, чем в четкие границы, но он не мог не верить тому, что видел.

А посередине, заслоняя собой всю эту черноту, раскинулся огромный мертвенно-белый круг, усеянный мелкими колечками, яркими линиями и более темными пятнами.

Круг, похоже, не питался электричеством и совершенно точно не был охвачен пламенем. Немного погодя в голову Спара пришла дикая идея: свет отражается от какого-то предмета, более яркого, находящегося за «Прорывом».

Невообразимо странной казалась сама мысль об огромном пространстве за пределами корабля. Все равно что думать о реальности, вмещающей в себя реальность.

Однако, если «Прорыв» находится между предполагаемым источником яркого света и пятнистым белым кругом, его тень должна падать на этот круг. Если только корабль не бесконечно мал в сравнении с ним. Эта идея казалась слишком фантастичной, чтобы принять ее.

Но разве хоть что-нибудь может быть слишком фантастичным? Оборотни, ведьмы, точки, очертания, размеры и пространство – разве они не выходили за пределы всего, кроме самой безумной веры?

Когда Спар впервые увидел мертвенно-белый объект, тот был круглым. И все это время Спар, сам того не сознавая, слышал и ощущал шум ленедня. Но теперь передний край круга постепенно исчезал, и тот становился кособоким. Спару оставалось только гадать, двигался ли предполагаемый источник света, поворачивался ли белый круг, или «Прорыв» огибал этот белый круг. Такие мысли, особенно последняя, были слишком ошеломляющими, почти непереносимыми.

Спар подплыл к открытому люку, задумался, следует ли закрыть его, и решил, что не стоит. Проход снаружи принес новое удивление: он исчезал где-то вдали, постепенно сужаясь. На стенах были… стрелки. Красные показывали на левый борт, откуда появился Спар, зеленые – на правый, куда он направлялся. Эти стрелки раньше казались Спару вытянутыми пятнами. Он подтягивался по отчетливо видимому – просто удивительно! – тросу, но диаметр прохода оставался неизменным вплоть до фиолетового главного коридора.

Ему очень хотелось помчаться за зеленой стрелкой к правому борту «Прорыва», чтобы проверить, есть ли там предполагаемый источник света, и в деталях рассмотреть дымчато-оранжевый круг, который так угнетающе на него действовал.

Но Спар решил, что должен сначала сообщить на Мостик об исчезновении Дока. Может быть, он встретит там Дрейка. А еще нужно рассказать о пропаже сокровищ Дока, напомнил он себе.

Проплывающие мимо лица восхищали его. Какое разнообразие носов и ушей! Он обогнал знакомую сгорбленную фигуру, оказавшуюся старой женщиной, нос которой почти соприкасался с подбородком. Та шевелила пальцами, делая что-то странное с двумя узкими палочками и мотком пушистых нитей. Подчиняясь внезапному импульсу, Спар нырнул вниз, поймал старушку, и они вместе закрутились в воздухе.

– Что ты делаешь, бабушка? – спросил он.

– Вяжу, – сердито фыркнула она в ответ.

– А что за слова ты говоришь?

– Названия вязальных узоров, – сказала она, вырвалась от него и снова забормотала: – Песчаные дюны. Молния. Солдаты на марше…

Спар рванулся к центральному проходу и вдруг заметил, что уже добрался до синей шахты, ведущей наверх. Он ухватился за быстро движущуюся полосу, не думая о том, что может обжечься, и поднялся на Мостик.

Оттуда он увидел множество звезд. Прямоугольные радуги оказались батареями разноцветных мигающих лампочек. А молчаливые офицеры выглядели очень старыми и заспанными, чисто механически отдавая приказы с помощью жестов. Спар засомневался, знают ли они, куда направляется «Прорыв»… знают ли вообще о чем-нибудь, происходящем за пределами Мостика.

К нему подплыл молодой смуглый офицер с вьющимися волосами. Лишь когда он заговорил, Спар узнал в нем энсина Дрейка.

– Привет, дедуля! Слушай, а ты помолодел. Что это за штуковины у тебя на глазах?

– Бинокль. Помогает лучше видеть.

– У бинокля есть трубки. Что-то вроде телескопа.

Спар пожал плечами и рассказал об исчезновении Дока и его большого черного мешка с сокровищами.

– Но ты сам говорил, что он крепко выпивал, а в мешке у него, по его же словам, хранились сны. Похоже, он был не в своем уме и просто отправился за выпивкой куда-то еще.

– Док был нашим постоянным клиентом. Он регулярно наведывался в Лоток.

– Я сделаю все, что смогу. Понимаешь, я больше не расследую происшествие в Лотке, меня отстранили. Думаю, у этого парня, Корона, есть связи наверху – старики легко могли пойти на это, даже не столько ради своей выгоды, сколько по привычке, выбирая самый простой путь. Мы с Феннером не нашли тогда ни старухи с маленькой собакой, ни другой женщины с другим животным… вообще никого.

Спар рассказал Дрейку о том, как Корон пытался украсть маленький мешочек Дока.

– Так ты считаешь, что эти события могут быть связаны? Хорошо, как я уже сказал, сделаю все, что смогу.

Спар вернулся в Лоток. Очень непривычно было видеть лицо Бармена во всех подробностях. Оно выглядело старым, а розовый центр оказался большим красным носом, перечеркнутым венами. Карие глаза смотрели не столько с любопытством, сколько с алчной подозрительностью. Он поинтересовался, что это за странный предмет у Спара на лице, но тот решил, что рассказать Бармену о своей способности четко видеть будет не слишком мудро.

– Новый вид бижутерии, Бармен. Взорванная Земля, у меня нет на голове ни волоска, должен же я хоть чем-то ее украсить!

– Придержи язык, Спар! Только пьяница может тратить драгоценные ассигнаты на такие нелепые безделушки.

Спар не стал напоминать Бармену ни о том, что за все это время он заработал пачку ассигнатов толщиной не больше фаланги пальца, ни о том, что бросил пить. Не сказал и о своих зубах, старательно пряча их за сомкнутыми губами.

Кима нигде не было видно. Бармен пожал плечами:

– Сбежал куда-то. Ты же знаешь этих бродяг.

Да, подумал Спар, этот и так продержался очень долго.

Его все еще поражало, что он отчетливо видит весь Лоток. Это был восьмигранник, пересеченный растяжками и составленный из двух пирамид, квадратные основания которых соединялись друг с другом. Вершина носовой пирамиды называлась фиолетовым углом, вершина кормовой – багровым. Остальные четыре угла располагались так: зеленый – с правого борта, черный – снизу, алый – с левого и синий – сверху, если смотреть от кормы и идти по кругу в ту сторону, в которую движутся стрелки на часах.

Сьюзи приплыла ранним утром игродня. Спар был потрясен, увидев, что она обрюзгла, а глаза налились кровью. Но его все же тронули знаки симпатии с ее стороны, и он почувствовал, что их связывает крепкая дружба. Дважды, пока Бармен не видел, он менял ее почти опустевший пакет темного на новый. Да, сказала ему Сьюзи, раньше она была знакома с Милашкой и слышала от кого-то, что Мейбл видела, как Милашку схватили вампы.

Торговля шла неважно для игродня. Ни одного из незнакомых бражников не было видно. Вопреки пугающей внутренней уверенности Спар все-таки ждал, что вот-вот появится Док, подплывет зигзагами по растяжкам, оценит новый прибор, подаренный Спару, и начнет разглагольствовать о прежних временах и своей странной философии.

Ночью игродня объявился Корон вместе со всеми своими девушками, за исключением Альмоди. Дусетта сказала, что у нее разболелась голова и она осталась в Логове. Все снова заказали кофе, хотя Спару показалось, что они были пьяны.

Спар украдкой изучал их лица, живые и возбужденные, – но во взгляде каждого что-то напоминало об офицерах с Мостика. Док говорил, что все они зомби. Забавно было узнать, что рыжие крапинки Фанетты и Дусетты были… веснушками, крохотными красноватыми созвездиями на белой коже.

– А где знаменитый говорящий кот? – спросил Спара Корон.

Спар пожал плечами.

– Сбежал, – ответил Бармен. – Но я этому рад. Не люблю, когда коты устраивают такие драки, как вчера ночью.

– Мы уверены, что как раз из-за этой драки у Альмоди разболелась голова и она не захотела сюда возвращаться, – сказал Корон, не сводя со Спара желтовато-карих глаз. – Мы сказали ей, что ты прогнал ведьминого кота.

– Я бы прогнал эту тварь, если бы не Спар, – вставил Бармен. – Так вы думаете, коронер, это ведьмин кот?

– Мы точно знаем. Что это за ерунда на лице Спара?

– Новый вид дешевой бижутерии, коронер, на которую так падки пьяницы.

У Спара возникло ощущение, что этот разговор подготовлен заранее и Корон с Барменом что-то замышляют. Но он лишь снова пожал плечами. Сьюзи сердито посмотрела на него и ничего не сказала.

Однако она опять осталась ночевать, когда Лоток закрылся. Бармен в этот раз не претендовал на нее, но многозначительно ухмыльнулся, когда, зевая и потягиваясь, проплывал мимо Сьюзи к алому люку. Спар проверил, надежно ли закрыты все шесть люков, и погасил свет, хотя при таком ярком ночном сиянии в этом не было особого смысла, а потом вернулся со Сьюзи на их спальную растяжку.

– Ты ведь не прогонял Кима? – спросила Сьюзи.

– Нет, он просто сбежал, как Бармен и говорил с самого начала. Я не знаю, куда делся Ким.

Сьюзи улыбнулась и обняла его.

– Твои новые глазные украшения – просто замечательные, – сказала она.

– А ты знаешь, Сьюзи, что «Прорыв» – это не вся Вселенная? – спросил Спар. – Знаешь, что это просто корабль, что он движется в пространстве, облетая белый круг с колечками, который намного больше всего «Прорыва»?

– Я знаю, что «Прорыв» иногда называют Кораблем, – ответила Сьюзи. – И я видела этот круг – на картинках. Забудь эти дикие идеи, Спар, и потеряйся во мне.

Спар так и сделал, но больше из дружеских чувств. Тело Сьюзи больше не прельщало его. Он думал об Альмоди и забыл пристегнуть лодыжку к растяжке.

Когда все кончилось, Сьюзи уснула. Спар надел повязку на глаза и тоже попытался уснуть. Его беспокоили симптомы абстиненции, лишь чуть слабее той, что пришла в прошлый сновидень. Но именно из-за этого «чуть» он не направился к тору за пакетом лунной росы. Вдруг он ощутил резкий укол в спину, словно у него свело мышцы, и стало еще хуже. Он дернулся раз-другой, а когда боль стала непереносимой, потерял сознание.

Спар очнулся с раскалывающейся от боли головой и понял, что не просто прицеплен к растяжке, а привязан к ней за руки и за ноги. Кисти и ступни онемели, нос терся о растяжку.

От яркого света щипало веки. Спар слегка приоткрыл их и увидел Адского пса, забравшегося задними лапами на соседнюю растяжку. Он ясно различал огромные острые клыки. Стоило Спару открыть глаза чуть шире и быстрее, Адский пес вцепился бы ему в глотку.

Спар заскрежетал металлическими зубами. По крайней мере, у него теперь есть чем встретить нападение.

Позади Адского пса Спар увидел черные и прозрачные спирали. Значит, он в Логове Корона. Вероятно, ему вкололи в спину какой-то наркотик.

Однако Корон не снял украшения с его глаз и не заметил зубов. Он считал Спара слепым, беззубым стариком.

Между Адским псом и спиралями Спар увидел Дока, привязанного к растяжке, рядом был прикреплен его большой черный мешок. Рот Дока заткнули кляпом. Очевидно, он пытался кричать. Спар решил, что сам не будет этого делать. Серые глаза Дока были открыты, и Спар понял, что тот смотрит на него.

Очень медленно он передвинул онемевшие пальцы к узлу, связывавшему запястья, напряг мышцы и потянул узел. Тот сдвинулся вдоль растяжки на миллиметр. Если действовать медленно и осторожно, Адский пес ничего не заметит. Через какое-то время Спар повторил попытку, потом еще и еще раз.

Он повернул голову влево, еще медленнее. Там не было видно ничего, кроме запертого люка в коридор, а вдалеке, позади пса и Дока, между черными спиралями, находилось пустое, ничем не обставленное помещение, всю правую стену которого занимали звезды. Ведущий туда люк был открыт, его крышка в черную полоску болталась на петлях.

Все так же медленно Спар повернул голову вправо, скользнув взглядом по Доку и Адскому псу, который жадно ловил признаки его пробуждения. Спар снова потянул узел на запястьях, и тот сдвинулся на два сантиметра.

Первым, что увидел Спар справа, оказался прозрачный прямоугольник. На нем было еще больше звезд, а в задней части находился дымчато-оранжевый круг. Наконец-то Спар мог рассмотреть его как следует. В верхней части круга преобладал дымчатый цвет, а в нижней – оранжевый, но оба они были разбросаны по всему кругу. Если бы Спар мог вытянуть руку во всю длину, ладонь закрыла бы круг целиком. Вдруг он заметил в оранжевой части короткую яркую вспышку, на месте которой образовалась черная точка, проступавшая сквозь дымку. Спар ощутил еще большую печаль, чем обычно испытывал при виде этого круга.

За прямоугольником открывалась жуткая картина. Сьюзи, бледная, с закрытыми глазами, была привязана к блестящей металлической решетке, закрепленной между растяжками. От ее шеи тянулась трубка с пятью концами. Четыре вели к красным ртам Корона, Риксенды, Фанетты и Дусетты. Пятый, с маленьким металлическим зажимом на конце, плавал рядом с Альмоди, съежившейся и закрывшей лицо руками.

– Мы хотим получить все, – тихо произнес Корон. – Очисти ее, Рикси.

Риксенда зажала конец своей трубки и подплыла к Сьюзи. Спар решил, что с нее хотят снять синий топик и юбку-штаны, но вместо этого Риксенда начала массировать ногу Сьюзи от лодыжки к поясу, подгоняя оставшуюся кровь к шее.

Корон вытащил трубку изо рта и проговорил:

– Вот так, вкусно до последней капли.

А затем проглотил брызнувшую кровь и вставил трубку обратно в рот.

Фанетта и Дусетта затряслись от беззвучного хохота.

Альмоди, окруженная ореолом платиновых волос, посмотрела сквозь разведенные пальцы и снова свела их.

Немного погодя Корон сказал:

– Вот и все. Фан, Дуси, скормите ее большой жевалке. Если встретите кого-нибудь в коридоре, сделайте вид, будто она пьяна. Потом мы догонимся Доком и дадим ему немного браги, если он будет хорошо себя вести. Последним мы выпьем Спара.

Спар уже сдвинул узел на половину расстояния до своих зубов. Адский пес продолжал усердно следить за ним, но по-прежнему не замечал слишком медленных для собачьего зрения движений. За его клыками скопились маленькие шарики слюны.

Фанетта и Дусетта окрыли люк и вытащили через него мертвое тело Сьюзи.

Обняв Риксенду, Корон выразительно посмотрел на Дока:

– Разве это не справедливо, старик? У природы окровавленные зубы и когти[160], как сказал один мудрец. Они отравили там все. – Он указал на дымчато-оранжевый круг, постепенно исчезавший из виду. – И по-прежнему воюют, но скоро перемрут, все до единого. Смерть должна править и на этом убожестве, так называемом корабле спасения. Ты же знаешь, что они здесь, на борту. Когда мы высосем кровь у всех на «Прорыве», включая их, то примемся за свою, если только она не принадлежит им.

Спар решил, что Корон слишком много думает о «них». Узел был уже совсем близко к зубам. За стеной заскрежетала большая жевалка.

И тут в соседнем пустом помещении Спар увидел Дрейка и Феннера: снова одетые как бражники, они плыли к открытому люку.

Но и Корон тоже заметил их:

– Взять их, Адский пес! – крикнул он, вытянув руку в сторону люка. – Мы приказываем.

Огромная собака сорвалась со своей растяжки и пулей вылетела через люк. Дрейк направил на нее что-то, и она обмякла.

Негромко рассмеявшись, Корон взял нож в форме свастики за одно из сверкающих, изогнутых, острых как бритва лезвий и метнул его. Нож промчался, вращаясь, мимо Спара и Дока, вылетел в люк, миновал Дрейка и Феннера – и Адского пса – и ударился в стену со звездами.

Поднялся ветер, и аварийный люк с шумом захлопнулся. Спар успел разглядеть, как Дрейк, Феннер и Адский пес, харкая кровью, уплывают сквозь прозрачную пленку, раздуваются и взрываются. Помещение, в котором они находились, исчезло из виду, на «Прорыве» появилась новая стена, и Логово Корона изменило свои очертания.

Где-то вдали, продолжая вращаться и становясь все меньше, свастика улетала к звездам.

Фанетта и Дусетта вернулись.

– Мы похоронили Сьюзи. Но там кто-то появился, и мы смылись.

Жевалка перестала грохотать.

Спар аккуратно перекусил веревку на своих запястьях и тут же согнулся пополам, чтобы освободить и лодыжки.

Корон бросился на него. Задержавшись, чтобы достать ножи, четыре девушки поспешили следом.

Вдруг Фанетта, Дусетта и Риксенда обмякли. Спару показалось, что от их головы отскочили маленькие черные шарики.

Времени на то, чтобы перекусить веревку на ногах, уже не оставалось, и Спар выпрямился. Корон врезался ему в грудь, а Альмоди – в ноги.

Корон и Спар закачались вокруг растяжки. Затем Альмоди перерезала веревку на ногах Спара, и двое дерущихся, крутясь и кувыркаясь, полетели по прямой к наружной стене. Спар нацелил свое колено в пах Корону, но тот увернулся.

Послышался щелчок раскрывающегося ножа. Спар схватился за смуглое запястье Корона и попытался боднуть его головой. Корон опять увернулся. Тогда Спар впился зубами ему в шею и сжал челюсти.

Кровь хлынула ему в лицо, он выплюнул кусок плоти. Корон забился в агонии. Спар отбросил нож. Корон затих. Кровяное давление сработало против него.

Спар смахнул кровь с лица и сквозь красные бисеринки разглядел Бармена и Кима, совсем рядом с собой. Альмоди вцепилась в лодыжки Спара. Фанетта, Дусетта и Риксенда медленно плыли в воздухе.

– Я выстрелил в них из своего пистолета для пьяниц, – с гордостью заявил Бармен. – Они без сознания. А теперь, если хочешь, я перережу им глотки.

– Все, больше никаких перерезанных глоток, – сказал Спар. – Никакой крови.

Он сбросил с себя руки Альмоди и поспешил к Доку, подхватив по пути проплывавший мимо нож Дусетты. Перерезав веревки, он вытащил кляп изо рта Дока.

– Ссстащил и ссспрятал асссигнаты из касссы, – прошипел Ким. – И сссказал, что это сссделал ты, Ссспар. Ты и Сссьюзззи. И пришшшел ззза тобой. Бармена просссто одурачччили.

– Я увидел в жевалке ногу Сьюзи, – сказал Бармен. – Узнал по браслетам с сердечками. После этого у меня хватило бы смелости убить хоть Корона, хоть кого угодно. Я любил Сьюзи.

Док откашлялся и прохрипел:

– Лунной росы.

Спар нашел тройной пакет. Док высосал его целиком и сказал:

– Корон говорил правду. «Прорыв» – это пластиковый корабль спасения с Земли. Земля… – он показал на тусклый оранжевый круг, уже почти пропавший из виду, – отравлена ядовитыми выбросами и ядерной войной. Она истратила золото на войну, а пластик – на спасение. Лучше не вспоминать. На «Прорыве» все обезумели. Как и следовало ожидать. Даже без риккетсии Леты, или риксы Стикса, как вы ее называете. Считали, что «Прорыв» – это и есть космос. Корон выкрал меня, чтобы получить мои наркотики, но не убил сразу, потому что хотел узнать правильную дозу.

Спар посмотрел на Бармена.

– Приберись здесь, – велел он. – А потом скорми Корона жевалке.

Альмоди подтянулась от ног Спара к его поясу:

– Есть еще один корабль спасения. «Луноворот». Когда на «Прорыве» все обезумели, моих родителей – и тебя – послали сюда, чтобы выяснить причины и вылечить их. Но мой отец погиб, а ты подхватил риксу Стикса. Моя мать умерла незадолго до того, как меня отдали Корону. Она послала к тебе Кима.

– Мои предки тожжже пришшшли на «Прорыв» ссс «Луноворота», – прошипел Ким. – Прабабушшка. Научччила меня чччиссслам для «Прорыва». Радиуссс от цццентра Луны – две тысссячи пятьсссот миль. Период – шшшесссть часссов. Это короткие сссутки. Лунник – это время, ззза которое Ззземля проххходит череззз сссозззвездие, и всссе оссстальное.

– Видишь, Спар, ты единственный, кто помнит все, не впав в пессимизм, – сказал Док. – Ты должен взять ответственность на себя. Это все твое, Спар.

Спару оставалось только согласиться.

В тот год, навещая в Нью-Йорке сына, профессора истории и социологии в муниципальном университете, я испытал нечто очень необычное. В плохие моменты жизни, а я не так уж часто для человека моего возраста их переживаю, я склонен с недоверием относиться к абсолютным границам во времени и в пространстве, являющимся нашей единственной защитой от хаоса, и страшусь, что мой ум – нет, пожалуй, все мое личное существование в любой момент и без всякого предупреждения мощным порывом космического ветра может быть перенесено в совершенно иную точку мира бесчисленных возможностей. Или, скорее, просто в другую вселенную. И чтобы соответствовать ей, моя личность должна будет измениться.

В хорошие моменты, которых все же пока больше, мне кажется, что тот в высшей степени встревоживший меня опыт был всего лишь одним из очень ярких снов наяву, которым пожилые люди становятся особенно подвержены. Обычно это сны о прошлом, где в судьбоносный момент человек делает гораздо более смелый выбор, чем сделал в действительности, или, что важнее, более разумное, благородное и смелое решение принимает весь мир, что в будущем приводит к совершенно не тому результату, что известен нам. По мере того как человек стареет, его все чаще ослепляют лучезарные видения того, «как все могло бы быть».

В подтверждение такой трактовки должен сказать, что встревожившие меня переживания были устроены именно как сон: внезапная вспышка – переход в другую реальность, затем более длительная фаза, в ходе которой я полностью принял изменившийся мир, наслаждался им, желая, несмотря на охватывавшую меня порой неуютную дрожь, вечно купаться в его золотом сиянии, и наконец ужас, о нем я даже не хочу говорить, пока не придет время рассказать подробно.

Однако, повторяю, иногда я искренне верю, что случившееся на Манхэттене в одном всем известном здании было не сном, а реальностью и что мне действительно довелось поплавать по другому рукаву реки времен.

И наконец, я должен обратить ваше внимание на то, что рассказывать эту историю буду, глядя на нее из дня сегодняшнего. Сейчас мне известны многие обстоятельства, о которых я не знал тогда и которые теперь вольно или невольно принимаю в расчет.

Когда это со мной случилось, я пребывал в уверенности, что оно действительно случилось, что было вполне реально, что мгновение следовало за мгновением самым естественным образом. Ничто не вызывало у меня вопросов.

Что до того, почему это случилось со мной и какой именно механизм тут сработал, – что ж, наверное, у каждого человека бывают в жизни редкие моменты очень высокой чувствительности или, точнее сказать, уязвимости, когда его может вынести за пределы реального существования, а потом – по закону, который я называю «законом сохранения реальности», – вернуть обратно.

Я шел по Бродвею, где-то в районе 34-й улицы. День был бодряще-прохладный, солнечный, несмотря на смог, и я вдруг пошел быстрее, чем хожу обычно. Ноги мои убежали куда-то вперед, плечи отклонились назад, я глубоко дышал, не обращая внимания на едкий дым, щекотавший ноздри. Автомобили вокруг рычали, визжали, время от времени издавали нечто похожее на пулеметные очереди. Пешеходы передвигались торопливой крысиной пробежкой, свойственной обитателям всех крупных американских городов, но особенно ярко выраженной у ньюйоркцев. Меня радовало и это. Я даже улыбнулся, глядя, как оборванный бродяга и седовласая дама в мехах с одинаково независимым видом лавируют среди машин, переходя через улицу. Такое хладнокровие и приобретенное ежедневными тренировками мастерство встретишь разве что в крупнейших мегаполисах.

Именно тогда я вдруг заметил широкую тень, что пролегла через улицу прямо передо мной. Предмет, отбрасывающий тень, не мог быть облаком – он не менял конфигурации и не двигался. Я высоко запрокинул голову – настоящий деревенщина, этакий Ганс-ротозей[162].

Взгляду пришлось вскарабкаться на головокружительную высоту ста двух этажей самого высокого здания в мире – Эмпайр-стейт-билдинга. Перед мысленным взором тут же возникла картина: огромная обезьяна взбирается наверх, прижимая к себе прелестную девушку. Ну да, конечно, эта чудесная американская история про Кинг-Конга, или, как его называют в Швеции, Конг-Кинга.

А потом взгляд мой поднялся еще выше, к вершине мощной мачты высотой двести двадцать два фута, – к ней и был направлен нос громадного, умопомрачительно прекрасного обтекаемого серебристого объекта, чью тень я заметил несколькими секундами ранее.

Теперь самое важное: в тот момент я ни капли не удивился тому, что увидел. Я сразу понял, что это носовой отсек германского цеппелина «Оствальд», названного в честь великого немецкого ученого, пионера нового раздела физической химии – электрохимии. «Оствальд» – король пассажирских авиаперевозок. Из подобных ему цеппелинов составлен мощный воздушный флот, курсирующий между Берлином, Баден-Баденом и Бремерхавеном. Несравненная «Мирная армада». Лайнеры носят имена знаменитейших немецких ученых – Маха, Нернста, Гумбольдта, Фрица Габера. Встречаются и иностранные имена – француза Антуана Анри Беккереля, американца Эдисона, польки Склодовской, американо-поляка Томаса Склодовского-Эдисона и даже еврея Эйнштейна! Великая и благородная флотилия, в которой я занимаю не последний пост – консультанта по международным продажам. По-немецки я называюсь Fachman – что значит «эксперт», «специалист». В тот момент я почувствовал, как плечи с гордостью разворачиваются при мысли о национальном богатстве der Vaterland[163].

Мне не надо было напрягаться и припоминать, чтобы сразу сказать, что длина «Оствальда» – более половины высоты Эмпайр-стейт-билдинга, считая вместе с высотой причальной мачты, достаточно мощной, чтобы держать на себе подъемник. И в который раз мое сердце наполнилось гордостью от мысли, что берлинская Zeppelinturm, причальная мачта для дирижаблей, всего лишь на несколько ярдов ниже. Германии, напомнил я себе, не нужно гнаться за рекордами – ее потрясающие научно-технические достижения говорят сами за себя.

Все это я успел подумать меньше чем за секунду, нимало не замедлив ходьбы. Уже опустив голову, я жизнерадостно замурлыкал себе под нос: «Deutschland, Deutschland über Alles»[164]. Бродвей за то время, пока я смотрел вверх, чудесным образом преобразился, хотя в тот момент это показалось мне совершенно естественным, как и спокойное присутствие в вышине громады «Оствальда», огромного эллипса, удерживаемого в воздухе гелием. Серебристые грузовики, автобусы, частные автомобили, работавшие на электричестве, ровно и спокойно урчали вокруг меня, проносились мимо с той же скоростью, с какой проносились несколько мгновений назад шумные, вонючие, дергающиеся, накачанные бензином уродцы. Хотя, пожалуй, о них я уже успел позабыть. Я любовался тем, как сияющий электромобиль мягко ныряет под широкую серебристую арку станции быстрой замены аккумуляторов. Другие выныривали из-под соседней арки, чтобы спокойно влиться в волшебный поток бесшумно скользящих машин. Я дышал чистым и свежим, без всякого намека на смог, воздухом.

Прохожих стало меньше, передвигались они очень быстро, но с достоинством и взаимной предупредительностью, которых, пожалуй, раньше я не наблюдал. Среди них было немало темнокожих, хорошо одетых и излучавших такую же спокойную уверенность в себе, какой обладают, скажем, кавказцы.

Единственную тревожную ноту, пожалуй, вносил высокий, бледный, очень худой мужчина в черном, с явно семитскими чертами лица. Одежда на нем была довольно потрепанная, хотя и опрятная. Он сутулился. Мне показалось, что время от времени этот человек бросает на меня пристальные взгляды. Но стоило мне попытаться встретиться с ним глазами, как он тут же отворачивался. Почему-то я вспомнил, как мой сын рассказывал, что Европейский колледж в Нью-Йорке теперь в шутку называют Еврейским колледжем. Я не смог удержаться от улыбки, но, клянусь, это была именно безобидная добродушная улыбка, а не злобная усмешка. Германия, со свойственной ей спокойной толерантностью и благородством, преодолела когда-то искажавший ее прекрасное лицо антисемитизм. В конце концов, мы должны признать, что, возможно, треть великих людей – евреи или имеют еврейскую кровь, и среди них Габер и Эйнштейн. Какие бы темные и страшные вещи ни всплывали в памяти стариков вроде меня! Так иногда субмарина задевает днищем останки корабля, давным-давно потерпевшего крушение.

Я тут же снова обрел счастливое расположение духа и привычным, по-военному бравым движением тронул большим пальцем вертикальную полоску усов над губой, после чего лихо отбросил назад густую прядь черных волос (сознаюсь, я крашу волосы), все время норовящую упасть мне на лоб.

Взглянув еще раз на «Оствальд», я подумал о многочисленных достоинствах этого потрясающего, роскошного лайнера: нежное урчание моторов, приводящих в движение лопасти винтов, – естественно, электрических моторов, питаемых легкими гелиевыми аккумуляторами; широкий коридор, ведущий от обсерватории в носовой части к залу на корме, который вечером становится бальным залом; Gesellschaftsraum[165] – с мебелью темного дерева, мужским запахом сигарного дыма, Damentische[166]; ресторан с крахмальной белизной столового белья и сияющими приборами; комната отдыха, всегда убранная свежими цветами; шварцвальдский бар; казино, где можно сыграть в рулетку, баккара, шимми, блек-джек, в скат, бридж, домино, «шестьдесят шесть», шахматы (с эксцентричным чемпионом мира Нимцовичем, который обыграет вас вслепую, притом блестяще), в экзотические баро́чные игры с реквизитом всего лишь из двух золотых монет – одну вам, другую ловкому Нимци; роскошные каюты, где красное дерево соседствует с бальзой; услужливые стюарды, либо по-жокейски маленькие и худенькие, либо настоящие карлики – таких отбирают, чтобы уменьшить вес дирижабля; титановый подъемник, плывущий меж бесчисленных емкостей с гелием наверх, в двухпалубную обсерваторию, защищенную от ветра, но лишенную крыши, впускающую в зал постоянно меняющиеся облака, таинственный туман, свет звезд и старого доброго солнца – в общем, небеса. Где на земле или на море вы смогли бы купить себе такую жизнь?

Я вспомнил одноместную каюту, которую всегда занимаю, путешествуя на «Оствальде», представил себе широкий коридор с прохаживающимися по нему состоятельными пассажирами: дамы в вечерних туалетах, красивые офицеры, крахмальные пластроны, матовое мерцание обнаженных плеч, приглушенное позвякивание дамских украшений, музыка разговоров – словно оркестр настраивается перед концертом, – тихий смех, то и дело раздающийся там и тут.

Я вовремя и четко выполнил отданную себе команду: «Links, marschieren!»[167] – и прошел через впечатляющие двери Эмпайр-стейт-билдинга в фойе, где на стене светились серебристая дата: «6 мая 1937 год» и время: «13:07». Отлично! «Оствальд» отправляется в 15:00, так что я успею перекусить и неспешно побеседовать с сыном, если он, конечно, не забудет о встрече со мной, а я не сомневаюсь, что не забудет, потому что мой сын – самый почтительный и дисциплинированный молодой человек на свете, у него истинно немецкий характер.

Пройдя мимо хорошо одетых людей – они стояли небольшими группами, а не бестолково толпились, – я оказался перед дверью с надписью: «Отправление дирижабля». По-немецки было написано еще короче: «Zum Zeppelin»[168]. Лифт обслуживала привлекательная молодая японка в юбке серебристого цвета и со значком (двуглавый орел и дирижабль) Германской федерации воздухоплавания на левом лацкане пиджака. Я с удовольствием отметил ее в равной степени свободное владение немецким и английским и пусть несколько официальную (как это вообще принято у японцев), но радушную улыбку. В ее поведении была немецкая точность, но, правда, без той скрытой теплоты, которая обычно сопутствует ей у нас, немцев. Как хорошо, что две державы, расположенные в разных концах света, имеют столь прочные коммерческие и культурные связи!

Мои соседи по лифту, в основном американцы и немцы, оказались весьма утонченными и очень хорошо одетыми. Картину несколько портил тот самый несчастный еврей в черном – он протиснулся, когда уже готовы были закрыть двери лифта. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, может быть из-за потрепанной одежды. Я, признаюсь, несколько удивился его присутствию здесь, но, решив держаться с ним подчеркнуто вежливо и доброжелательно, слегка кивнул ему и дружелюбно улыбнулся. Евреи имеют такое же право наслаждаться роскошью, как и все остальные жители планеты, – если, конечно, у них есть деньги, а у большинства из них деньги имеются. Во время плавного подъема я проверил билет в левом нагрудном кармане – первый класс, «Оствальд». Все было на месте. Но особую, тайную радость доставляло мне сознание, что во внутреннем кармане, застегнутом на молнию, лежат подписанные документы, согласно которым Америка вскоре начнет выпускать пассажирские цеппелины. Современная Германия щедро делится своими техническими достижениями с дружественными нациями, не сомневаясь, что гений ее ученых и инженеров позволит ей и в дальнейшем опережать всех. И потом, в конце концов, именно американцы, отец и сын, внесли важный, хотя и не прямой вклад в развитие безопасного авиатранспорта (нельзя забывать и о роли польки – жены одного из них и матери другого).

Оформление этих документов было главной и официальной причиной моей поездки в Нью-Йорк, хотя мне удалось совместить дела с приятнейшим и довольно продолжительным общением с сыном, историком и социологом, и его очаровательной женой. Мои мирные размышления были прерваны мягким прибытием нашего лифта на сотый этаж. Путешествие, стоившее бедному, обезумевшему от страсти Кинг-Конгу сверхчеловеческих усилий, мы проделали совершенно без труда. Серебристые двери открылись. Мои попутчики несколько напряглись, с невольным трепетом вообразив себе предстоящее им путешествие, и я, летающий этим видом транспорта регулярно, вышел из лифта первым, сопровождаемый улыбкой японочки, моей бойкой, хоть и сдержанной младшей коллеги.

Из огромного, сияющего чистотой окна открывался вид на Манхэттен с высоты тысячи двухсот пятидесяти футов – минус два этажа. Выйдя из лифта, я повернул не к накопителю и мачте, а налево, к великолепному ресторану «Krahenest»[169]. Пройдя между бронзовыми трехфутовыми статуями Томаса Эдисона и Марии Склодовской-Эдисон, установленными в нише одной из стен, и графа фон Цеппелина и Томаса Склодовского-Эдисона – в нише напротив, я очутился у входа в наилучший немецкий ресторан за пределами родины. Здесь я немного помедлил, оглядывая резные панели темного дерева – картины Шварцвальда с гротескными изображениями его сказочных обитателей: кобольдов, эльфов, гномов, в меру сексуальных дриад и им подобных. Они увлекли меня, потому что я, как называют это американцы, художник-любитель. Правда, предпочитаемая мною, да и вообще единственная модель – цеппелин на фоне голубого неба или сгущающихся облаков.

Ко мне подошел Oberkellner[170] с меню под мышкой:

– Mein Негг, мы рады видеть вас снова! У меня есть прекрасный столик на одного – около иллюминатора с видом на Гудзон.

Но в этот момент из-за столика у стены поднялся молодой человек и знакомый, столь дорогой мне голос произнес:

– Hier, Papa![171]

– Nein, Herr Ober, – улыбнулся я стюарду, отходя от него, – heute hab ich ein Gesellschafter. Mein Sohn[172].

Я уверенно прошел между столиками, за которыми сидели хорошо одетые люди, как белые, так и темнокожие.

Мой сын по-родственному горячо пожал мне руку, хотя мы с ним расстались только сегодня утром. Он настоял, чтобы я сел на широкий, обитый кожей диванчик у стены – оттуда мне будет открываться весь зал, – а сам устроился напротив.

– Я сегодня хочу видеть только тебя, папа, – заверил он меня со сдержанной мужской нежностью. – У нас есть по крайней мере полтора часа. Я все уладил с твоим багажом. Он, скорее всего, уже на борту «Оствальда».

Мой заботливый и предусмотрительный мальчик!

– А теперь, папа, что выберем? Сегодня специальное предложение: Sauerbraten mit Spatzle[173] и кисло-сладкая краснокочанная капуста. Но есть еще цыпленок с перцем…

– Пускай цыпленок посыпает голову перцем, – прервал я. – Тушеная говядина – это то, что нужно.

Как раз подошел пожилой официант, посланный к нам метрдотелем. Я уже собирался заказать, когда мой сын дал мне понять, что сделает заказ сам на правах хозяина. Это умилило меня. Сын между тем вдумчиво изучал карту вин.

– «Зинфандель» урожая тысяча девятьсот тридцать третьего года, – решительно произнес он, впрочем взглядом спросив моего одобрения; я улыбнулся и кивнул. – А для начала, может быть, капельку шнапса? – предложил он.

– Бренди? О да! – ответил я. – И даже, пожалуй, не капельку. Пусть будет двойная порция. Не каждый день я обедаю с таким выдающимся ученым, как мой сын.

– О папа! – Он смутился и почти покраснел. Но тут же твердо отдал распоряжение седовласому официанту: – Schnapps. Doppel[174].

Тот кивнул и поспешно отошел.

Несколько чудесных секунд мы с любовью смотрели друг на друга. Потом я сказал:

– А теперь расскажи мне подробнее о своих достижениях в Новом Свете. Да, мы говорили о них не раз, но довольно коротко, и при этом всегда был кто-то из твоих друзей или твоя очаровательная жена. Теперь мне хотелось бы спокойного и неторопливого рассказа. Кстати, соответствует ли научный аппарат – доступ к специальной литературе и тому подобное – в муниципальном университете Нью-Йорка твоим потребностям, после того как тебе довелось поработать в Баден-Баденском университете и других центрах высшего образования в Германской Федерации?

– В каком-то смысле, конечно, они тут недотягивают, – признал он. – Но для работы именно в моей области хватает. – Тут он снова опустил глаза и едва не покраснел. – Однако, папа, ты переоцениваешь мои скромные успехи. Они не идут ни в какое сравнение со вкладом в международные связи, сделанным тобой за последние две недели.

– Это моя обычная работа, – скромно ответил я, тем не менее не удержавшись, чтобы еще раз не дотронуться до левого кармана, в котором лежали подписанные документы. – Но довольно обмениваться любезностями. Расскажи мне о своих «скромных успехах», как ты это называешь.

Наши взгляды встретились.

– Ну что ж, папа… – Он вдруг заговорил сухо и по-деловому. – Все, что я делал в последние два года, я делал, в полной мере осознавая всю зыбкость благополучия, которым все мы сейчас наслаждаемся. Если бы кое-какие вопросы в ключевые моменты истории последнего столетия решились иначе, если бы был выбран другой курс, то мир сейчас оказался бы ввергнутым в беды и войны, ужаснее которых вообразить себе невозможно. Эта леденящая душу картина все четче вырисовывается передо мной по мере того, как я глубже проникаю в суть вопроса.

Я был сильно заинтригован. Тут нам подали бренди в небольших округлых бокалах. Невольная заминка в разговоре только усилила мое волнение.

– Что ж, давай выпьем за твое глубокое проникновение в суть, – предложил я. – Прозит!

Ожог и приятное тепло, разлившееся по всему телу, пришпорили мой интерес.

– Думаю, я понимаю, о чем ты… – ответил я сыну.

Поставив недопитый бокал на стол, я указал на нечто за его спиной. Он оглянулся. Я указывал на четыре фигуры у входа в ресторан «Krahenest».

– Например, – сказал я, – если бы Томас Эдисон и Мария Склодовская не поженились и особенно если бы у них не родился сверхгениальный сын, познания Эдисона в области электричества и Склодовской в радиоактивных веществах не были бы объединены на благо науке. Не появился бы знаменитый аккумулятор Эдисона, основа всего известного нам наземного и воздушного транспорта. На суперсовременные электрические грузовики, о которых теперь пишут в филадельфийской «Сатэдей ивнинг пост», смотрели бы просто как на дорогостоящую причуду. И гелий так и не начали бы производить в промышленных количествах, а значит, продолжали бы расходовать и без того истощившиеся подземные запасы.

Взгляд моего сына вспыхнул азартом настоящего ученого.

– Папа, – воскликнул он, – ты и сам гений! Ты удивительно метко попал в одну из ключевых точек. Я сейчас работаю над большой статьей на эту тему. Известно ли тебе, что в тысяча восемьсот девяносто четвертом году Мария Склодовская имела личные отношения со своим коллегой Пьером Кюри и, следовательно, вполне могла бы стать мадам Кюри или, скажем, мадам Беккерель, потому что и он тогда работал с ними, – если бы в Париж в декабре тысяча восемьсот девяносто четвертого года не приехал блистательный Эдисон, не вскружил ей голову и не увез в Новый Свет к новым свершениям? И ты только представь, папа, – его глаза взволнованно блестели, – что было бы, если бы их сын не придумал свой знаменитый аккумулятор, самое значительное научное изобретение за всю историю промышленности. Ведь тот же Генри Форд тогда вполне мог бы наладить производство автомобилей, приводимых в движение паром, или природным газом, или даже бензином, вместо того чтобы выпускать электрические автомобили, которые сегодня стали настоящим благом для человечества. Представь вместо наших бесшумно скользящих машин чудовища, изрыгающие ядовитый дым и загрязняющие все вокруг.

Машины, приводимые в движение бензином! Это же опасно – в смысле возгорания. Идея, какой бы фантастической она ни была, заставила меня содрогнуться от ужаса. Как раз в этот момент я заметил, что мой еврей в черном сидит всего в нескольких столиках от нас. Честно говоря, я удивился, увидев его в «Krahenest». Странно, почему я не заметил его появления? Возможно, он пришел сразу после меня, в те самые несколько минут, когда я смотрел только на своего сына. Его присутствие, должен признаться, всего на миг, но испортило мне настроение. «Что ж, пусть поест хорошей немецкой еды и выпьет доброго немецкого вина», – великодушно подумал я. Быть может, когда его желудок наполнится, на изможденном еврейском лице заиграет добрая немецкая улыбка. Я привычно дотронулся до своих усиков ногтем большого пальца и отбросил со лба черную прядь волос. Тем временем сын продолжал:

– Так вот, папа, если бы электрический транспорт не развился и отношения между Германией и Соединенными Штатами в последнее десятилетие оказались бы хуже, мы бы не получали из Техаса гелий для наших цеппелинов, а мы в нем остро нуждались в тот период, когда еще не было налажено получение гелия искусственным путем. Мои сотрудники в Вашингтоне нашли сведения, что в американских военных кругах одно время существовало мощное движение, направленное против продажи гелия каким бы то ни было странам, и прежде всего Германии. Только влияние Эдисона, Форда и других крупных американских деятелей предотвратило введение этого глупейшего запрета. Окажись он принят, Германии пришлось бы заправлять пассажирские дирижабли не гелием, а водородом. Вот еще один ключевой момент.

– Заправленный водородом цеппелин – какая глупость! Да это же настоящая летающая бомба, способная взорваться от малейшей искры! – воскликнул я.

– Это вовсе не глупость, папа, – покачал головой мой сын. – Прости, что вторгаюсь в твою профессиональную область, но для некоторых периодов быстрого роста индустрии характерен императив: если безопасный путь закрыт, люди идут опасным путем. Ты не можешь не признать, папа, что авиация поначалу была чрезвычайно рискованным предприятием. В тысяча девятьсот двадцатые годы случались страшные аварии: дирижабль «Рим», например, или «Шенандоа», разломившийся пополам, «Акрон», «Мэкон», британские R-38, распавшийся прямо в воздухе, и R-101, французский «Дик-смёйде», похороненный на дне Средиземного моря, принадлежавшая Муссолини «Италия», потерпевшая крушение в неудачной попытке достичь Северного полюса, русский «Максим Горький», в который врезался самолет. По меньшей мере три с половиной сотни авиаторов погибли только в этих девяти катастрофах. Если бы за ними последовали взрывы двух-трех заправленных водородом цеппелинов, мировая промышленность вообще могла бы оставить всякие попытки производства дирижаблей и переключиться, например, на винтовые самолеты тяжелее воздуха.

Летающие чудовища, которые каждую секунду могут упасть, если вдруг откажет двигатель, вместо старых добрых непотопляемых цеппелинов? Невозможно! И я покачал головой, однако, надо признать, уже далеко не с той убежденностью, с какой хотелось бы. А вот доводы моего сына звучали как раз очень убедительно. Кроме того, он прекрасно владел материалом и, так сказать, держал руку на пульсе. Упомянутые им девять авиакатастроф действительно имели место, о чем мне было хорошо известно, и, действительно, из-за них пассажирская авиация могла бы пойти по пути тяжелых самолетов, если бы не гелий, вернее, если бы не германский гений и если бы не волшебный аккумулятор Томаса Склодовского-Эдисона.

Справиться с неуютными мыслями мне помогло искреннее восхищение разносторонними познаниями моего сына. Этот мальчик – настоящее чудо. Весь в отца и даже, что там скрывать, превзошел его.

– А теперь, Дольфи, – продолжил он, назвав меня домашним именем (я не возражал), – я хотел бы перейти к совсем другой теме. Или, вернее, к другому примеру, иллюстрирующему мою гипотезу о ключевых моментах истории.

Я молча кивнул. Мой рот был занят замечательной Sauerbraten и чудесными маленькими немецкими клецками, а трепещущие ноздри вдыхали ни с чем не сравнимый кисло-сладкий запах краснокочанной капусты. Я так увлекся выкладками сына, что даже не заметил, как нам принесли еду.

Проглотив кусок, запив его глотком доброго «Зинфанделя», я сказал:

– Продолжай, пожалуйста.

– Я имею в виду последствия Гражданской войны в Америке, отец, – произнес он, к моему большому удивлению. – Знаешь ли ты, что в первое десятилетие после того кровавого конфликта существовала реальная опасность, что дело борьбы за свободу и права негров – за что, собственно, и воевали – будет совершенно загублено? Все старания Авраама Линкольна, Тадеуса Стивенса, Чарлза Самера, Бюро свободных людей, Союзной лиги оказались бы сведены к нулю. Куклуксклановцы не подверглись бы суровым наказаниям, а, наоборот, расцвели пышным цветом. Да, папа, мои изыскания убедили меня в том, что все это могло бы произойти и кончилось бы новым закабалением чернокожих, нескончаемыми войнами или, по крайней мере, затягиванием периода Реконструкции на многие десятилетия, учитывая пагубную черту американского характера – способность легко переходить от искренней и простой веры в свободу к махровому лицемерию. Я опубликовал большую статью об этом в «Вестнике исследований Гражданской войны».

Я грустно кивнул. Какие-то вопросы для меня, разумеется, оказались настоящей terra incognita, но я достаточно хорошо представлял себе американскую историю, чтобы признать справедливость сказанного. Более, чем когда-либо, я был потрясен многогранностью его научных интересов. Он, безусловно, значительная фигура в немецком ученом мире, глубокий мыслитель с широким кругозором. Какое счастье быть его отцом! Не в первый раз, но, пожалуй, с особым волнением я возблагодарил Бога и судьбу за то, что когда-то перевез свою семью из австрийского Браунау, где я родился в 1899 году, в Баден-Баден, где мой сын вырос в университетской атмосфере, у самого Шварцвальда, всего в ста пятидесяти километрах от Вюртембергского завода дирижаблей имени графа Цеппелина в Фридрихсхафене, на берегу Боденского озера.

Я поднял свой бокал в торжественном безмолвном тосте – мы уже добрались до этой стадии трапезы – и отпил глоток огненного шерри-бренди.

Подавшись ко мне, сын очень тихо продолжил:

– Должен сказать тебе, Дольфи, что моя новая большая книга, заинтересующая, полагаю, и широкого читателя, и ученых, мой Meisterwerk[175], который я собираюсь назвать «Если бы все пошло не так» или, возможно, «Если бы все обернулось по-плохому», будет целиком посвящен иллюстрируемой разнообразнейшими примерами теории ключевых событий истории, ее, если можно так выразиться, переломных моментов. Эта теория может показаться умозрительной, но она твердо опирается на факты. – Он бросил взгляд на свои наручные часы и пробормотал: – Да, время еще есть. Итак… – Лицо его помрачнело, голос зазвучал тихо, но внушительно. – Я расскажу тебе еще об одном переломном моменте, о самом спорном и при этом о самом важном из всех. – Тут он сделал паузу. – Должен предупредить, Дольф, мой рассказ может показаться тебе неприятным.

– Не думаю, – благосклонно улыбнулся я. – Но как бы то ни было, продолжай.

– Хорошо. Итак, в ноябре тысяча девятьсот восемнадцатого года, когда британцы прорвали линию Гинденбурга и усталая немецкая армия окопалась вдоль Рейна, как раз перед тем, как союзники под командованием маршала Фоша, нанеся последний сокрушительный удар, проложили дорогу к самому Берлину…

Теперь я понял, почему он меня предупредил. В моем мозгу сразу вспыхнули воспоминания о той битве – ее слепящее зарево и оглушительный гром. Рота, которой я командовал, была одной из самых бесстрашных, готовых обороняться до последнего патрона. Но нас отбросили назад сильнейшим ударом превосходящего числом противника, вооруженного полевыми пушками, танками и бронированными машинами, не говоря уже о воздушном флоте, состоявшем из самолетов «де хевилленд», «хендли-пейдж» и других крупных бомбардировщиков, сопровождаемых жужжащими, как насекомые, «спадами» и прочими. Их авиация разметала в клочья последние «фокке» и «пфальцы» и нанесла Германии гораздо больший ущерб, чем наши цеппелины – Англии. Назад, назад, назад! Перестраиваясь на ходу, мы отступали по разоренной Германии. Оказавшись среди развалин Берлина, даже самые храбрые из нас вынуждены были признать, что мы разбиты, и безоговорочно сдаться.

Его рассказ вызвал у меня яркие, прямо-таки обжигающие воспоминания. Сын между тем продолжил:

– В тот поистине судьбоносный момент, Дольф, в ноябре тысяча девятьсот восемнадцатого, существовала большая вероятность – и я это неопровержимо доказываю в своей книге – немедленного заключения и подписания перемирия, и тогда война закончилась бы, по сути дела, ничем. Президент Вильсон колебался, французы очень устали и так далее. И если бы так случилось – придвинься ко мне поближе, Дольф, – тогда настроения немцев в начале двадцатых были бы совсем другими. Германия не чувствовала бы себя полностью разбитой, и это рано или поздно неизбежно привело бы к рецидивам пангерманского милитаризма. Немецкие гуманисты и ученые не одержали бы такой сокрушительной победы над немецкими же – да-да! – гуннами. Что касается союзников, они, чувствуя, что у них украли близкую победу, не были бы склонны к той щедрости, какую проявили к Германии, утолив свою жажду мести триумфальным входом в Берлин. Лига Наций не стала бы таким сильным инструментом поддержания мира, каким является сейчас. Америка вообще могла бы выйти из нее, а немцы, безусловно, тайно презирали бы ее. Старые раны не затянулись бы, потому что, как это ни парадоксально звучит, не были бы достаточно глубоки. Ну вот, я сказал то, что хотел. Надеюсь, я не сильно утомил тебя, Дольф.

Я шумно выдохнул. Но тут же постарался убрать с лица хмурое выражение и нарочито небрежным тоном ответил:

– Нисколько, сынок. Да, ты прикоснулся к моей незаживающей старой ране. Тем не менее я буквально костным мозгом чувствую справедливость твоей концепции. Слухи о перемирии действительно распространялись как лесной пожар среди наших войск той черной осенью тысяча девятьсот восемнадцатого года. И я очень хорошо понимаю, что, если бы тогда заключили перемирие, такие офицеры, как я, поверили бы, что немецкий солдат так и не был побежден, что его просто предали вожди и красные подстрекатели, и стали бы тайно вынашивать планы возобновления войны при более благоприятных условиях. Сынок, давай выпьем за твои замечательные «переломные моменты».

Наши маленькие округлые бокалы соприкоснулись с нежным звоном, и мы допили последние капли резкого, слегка горьковатого киршвассера. Я намазал маслом тонкий ломтик ржаного хлеба и откусил кусочек – всегда приятно завершить трапезу хлебом. Я вдруг почувствовал огромное удовлетворение. Эти драгоценные секунды хотелось длить вечно – слушать и слушать мудрые речи своего сына, питающие мое восхищение им. Да, поистине, время милостиво остановило свой беспощадный бег – интереснейшая беседа, бесподобные еда и питье, приятная атмосфера. В этот самый момент мой взгляд случайно упал на того самого еврея, вносившего некоторый диссонанс во всеобщую гармонию. По какой-то странной причине он смотрел на меня с откровенной ненавистью, хотя, увидев, что я это заметил, тут же отвел взгляд. Но такая мелочь не поколебала моего спокойствия. Я попытался продлить блаженство, подытожив:

– Мой дорогой сын, это был самый волнующий обед в моей жизни. Хотя, признаюсь, мне вдруг стало страшновато. Твои «переломные моменты» открыли мне невероятный мир, в который тем не менее я вполне могу поверить. Жуткий и захватывающий мир всегда готовых к самосожжению, начиненных водородом цеппелинов и бесчисленных, распространяющих вонь, заправленных бензином автомобилей, производимых Фордом вместо электрических; мир американских негров, вновь обращенных в рабство; мир, где живет мадам Кюри или мадам Беккерель; мир без аккумулятора Томаса Склодовского-Эдисона и без него самого; мир, где немецкие ученые – мрачные парии, а не толерантные, гуманные, великодушные люди, где одинокий дряхлый Эдисон корпит над своим старым аккумулятором, тщетно пытаясь его усовершенствовать, а Вудро Вильсон отнюдь не настаивает на том, чтобы Германию немедленно допустили в Лигу Наций; мир, накапливающий ненависть для Второй мировой войны, еще более ужасной, чем Первая. Мир, повторяю, невероятный, но ты на какие-то секунды заставил меня поверить в него настолько, что я даже стал побаиваться: а вдруг время внезапно переключит передачу, и мы будем ввергнуты в этот кошмар, и окажется, что наша прекрасная реальность всего лишь сон…

Вдруг мой сын взглянул на циферблат часов и резко поднялся:

– Дольф, я надеюсь, что из-за моей глупой болтовни ты не опоздаешь…

Я тоже вскочил:

– Нет-нет, сынок, не беспокойся, – я словно слышал свой дрогнувший голос со стороны, – но у меня действительно осталось мало времени. Auf Wiedersehen, сынок, auf Wiedersehen!

Я уже почти бежал, вернее, летел сквозь пространство, подобно призраку, – оставив сына расплачиваться за наш обед – через зал, которому словно передалось мое лихорадочное волнение: он то вспыхивал, то темнел, как электрическая лампочка, перед тем как ее вольфрамовая нить рассыплется в порошок и тогда уж она погаснет навсегда…

И все это время в моей голове звучал чей-то убийственно спокойный голос: «Во всей Европе гаснут огни, и при нашей жизни мы уже не увидим, как они зажгутся вновь…»[176]

Вдруг самым важным на свете для меня стало успеть на «Оствальд», оказаться на борту, до того как дирижабль улетит. Только это убедит меня теперь, что я в своем, в правильном мире. Мне необходимо было чувствовать, осязать «Оствальд», а не только говорить о нем…

Когда я пробегал мимо четырех бронзовых фигур, мне показалось, что они съежились, а лица их стали уродливыми лицами старых ведьм, – четыре кобольда смотрели на меня, и злобное знание светилось в их глазах. Оглянувшись, я увидел, как мелькнула за моей спиной высокая, черная, худая как скелет фигура человека с мертвенно-белым лицом. Странно короткий коридор, по которому я бежал, привел в тупик, а не к входу в накопитель. Я рванул узкую дверь, ведущую на лестницу, и побежал наверх, как будто мне было двадцать, а не сорок восемь. Преодолев третий пролет, я рискнул оглянуться и посмотреть вниз. Отставая от меня всего лишь на какой-то пролет, огромными прыжками за мной гнался мой жуткий еврей. Я рванул дверь на сто втором этаже. Пробежав еще несколько футов по коридору, я все-таки увидел серебристую дверь лифта, которую искал, и светящиеся над ней слова «Zum Zeppelin». Наконец-то «Оствальд», наконец-то реальность!

Но надпись мигала, как мигал до этого зал ресторана «Krahenest», а на двери косо висела белая табличка «Не работает». Я бросился на дверь, стал царапать ее ногтями. Потом закрыл глаза и потер их, чтобы зрение прояснилось. Снова открыл – и не увидел никакой таблички. Но и серебристой двери, и надписи над ней тоже больше не было. Оказалось, я царапал штукатурку.

Кто-то тронул меня за локоть, и я обернулся.

– Простите, сэр, у вас обеспокоенный вид. Могу я чем-нибудь помочь? – заботливо поинтересовался нагнавший меня все-таки еврей.

Я помотал головой, но сделал ли это, отрицая свою обеспокоенность или отвергая его помощь, – и сам не знал.

– Я ищу «Оствальд», – выдохнул я, только сейчас осознав, сколько пробежал по этой лестнице. И пояснил, увидев недоумение на его лице: – Цеппелин «Оствальд».

Может быть, я ошибаюсь, но мне вдруг показалось, что в его глазах сверкнуло скрытое торжество, хотя выражение лица было по-прежнему сочувственным.

– А, цеппелин… – повторил он прямо-таки медовым голосом. – Вы, должно быть, имеете в виду «Гинденбург».

«Гинденбург?» – подумал я. Но не существует цеппелина под названием «Гинденбург». Или существует? Неужели я мог ошибиться в таком простом, бесспорном, казалось бы, вопросе? В последние минуты две у меня в голове как-то все перепуталось. Я изо всех сил старался убедить себя, что я – это я, что я в своем, правильном мире, и растерянно шевелил губами, почти беззвучно повторяя: «Bin Adolf Hitler, Zeppelin Fachman…»[177]

– Но «Гинденбург» здесь не приземляется, – сказал мой еврей, – хотя, помню, высказывались идеи, не установить ли на крыше Эмпайр-стейт-билдинга мачту для дирижаблей. Может быть, вы видели новости по телевизору и подумали…

Тут он вдруг помрачнел – или притворился мрачным – и вымолвил совсем уж невыносимо сладким голосом:

– Вы уже слышали сегодняшние трагические новости? О, я надеюсь, вы ищете «Гинденбург» не затем, чтобы встретить кого-то из членов семьи или друзей. Сэр, мужайтесь. Несколько часов назад, подлетая к базе в Лейкхёрсте, в Нью-Джерси, «Гинденбург» загорелся… Все было кончено в считаные секунды. По крайней мере тридцать или сорок пассажиров сгорели заживо. Держитесь, сэр.

– Но «Гинденбург», то есть я хотел сказать «Оствальд», не мог сгореть! – воскликнул я. – Это же цеппелин, он летает на гелии.

Еврей покачал головой:

– О нет. Я, конечно, не ученый, но знаю, что «Гинденбург» заправляли водородом, – обычное немецкое безрассудство и склонность к необдуманному риску. Ну, по крайней мере, мы, слава богу, не продаем гелий нацистам.

Я лишь растерянно шевелил губами, слабо протестуя.

– Вы меня простите, – произнес он, – но мне показалось, вы что-то говорили об Адольфе Гитлере. Я полагаю, вам известно, что у вас есть некоторое сходство с диктатором. На вашем месте, сэр, я сбрил бы усы.

Я почувствовал, как от этого вежливо сформулированного замечания, сделанного, однако, оскорбительным тоном, во мне закипает гнев. Вдруг все вокруг замигало красным, и я ощутил какую-то странную судорогу внутри – судорогу, которую, вероятно, испытываешь, когда переходишь из одной реальности в другую, параллельную: на некоторое время я стал тезкой нацистского диктатора, его почти сверстником, американским немцем, рожденным в Чикаго, никогда не бывавшим в Германии и не говорившим по-немецки, чьи друзья все время дразнили его случайным сходством с Гитлером. И который упрямо повторял: «Нет, я не сменю имя. Пусть этот подонок-фюрер сменит. Когда-то британский Уинстон Черчилль предложил американскому Уинстону Черчиллю, автору „Кризиса“ и других романов, сменить имя, чтобы их не путали, потому что британский Черчилль тоже что-то писал. Американец ответил ему, что идея хорошая, но поскольку он на три года старше, то пусть британец сам сменит имя. Примерно то же я мог бы сказать этому сукину сыну Гитлеру».

Еврей все еще насмешливо смотрел на меня. Я уже собирался дать ему резкую отповедь, но вдруг почувствовал вторую судорогу и понял, что переживаю еще один катаклизм. Первый переместил меня в параллельный мир. Второй оказался перемещением во времени, и я перенесся из 1937 года (где я родился в 1889-м и мне было сорок восемь) в 1973-й (где я родился в 1910-м и мне было шестьдесят три). Имя изменилось на мое настоящее (но какое оно – мое настоящее?), и я уже ни капли не походил на нацистского диктатора Адольфа Гитлера (или на специалиста по дирижаблям Адольфа Гитлера?), и у меня действительно имелся взрослый женатый сын, и он занимался социологией и историей в Нью-Йоркском университете, и у него было полно блестящих идей, но среди них я не знал никакой «теории переломных моментов». А еврей – я имею в виду высокого худого человека в черном, с семитскими чертами лица – пропал. Я озирался по сторонам и не находил его.

Я дотронулся до левого верхнего кармана, моя рука дрогнула и скользнула внутрь: там не было ни молнии, ни драгоценных документов – только пара грязных конвертов с какими-то карандашными пометками.

Не помню, как я вышел из Эмпайр-стейт-билдинга. Наверное, воспользовался лифтом. Единственное, что сохранила моя память после всего этого наваждения, была картинка – Кинг-Конг, кувырком летящий вниз с крыши здания, похожий на смешного и жалкого огромного плюшевого медведя.

Некоторое время, показавшееся мне вечностью, я брел по Манхэттену как во сне, вдыхая канцерогенные испарения автомобилей. Иногда я вдруг «просыпался», в основном когда переходил улицы, встречавшие меня не мягким мурлыканьем, а злобным рыком машин, а потом снова погружался в транс. Еще там были большие собаки.

Когда я наконец пришел в себя, оказалось, что я иду в сумерках по Гудзон-стрит в северном конце Гринвич-Виллидж. Взгляд мой упирался в ничем не примечательное светло-серое квадратное здание вдалеке. Скорее всего, это был Всемирный торговый центр высотой тысяча триста пятьдесят футов. Потом его заслонило от меня улыбающееся лицо моего сына, профессора университета.

– Джастин! – воскликнул я.

– Фриц! – обрадовался он. – Мы уже начали немного волноваться. Где ты был? Нет, это, конечно, не мое дело. Если ты ходил на свидание с девушкой, то можешь не рассказывать.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Я что-то устал и слегка замерз. Нет, никаких свиданий, просто побродил по своим памятным местам. И получилось дольше, чем я ожидал. Манхэттен изменился за то время, что я не был на Западном побережье, но не очень сильно.

– Становится холодно, – сказал Джастин. – Пошли вон в то заведение с черной вывеской. Это «Белая лошадь». Сюда частенько заходил выпить Дилан Томас. Говорят, он нацарапал несколько стихотворных строчек на стене в туалете, но их потом замазали.

– Хорошо, – согласился я. – Только закажем кофе, а не эль. Или, если нельзя кофе, тогда колу.

Я не склонен к выпивке, потому что не люблю говорить тосты.

Даже после нашего с Хэлом открытия или, скорее, невероятного и всеобъемлющего объяснения накопленной массы удивительных фактов (можно сказать, предварительного решения загадки, которая разрасталась на протяжении целой человеческой жизни), я все еще был обеспокоен и… ну хорошо, напуган, но в то же время переполнен чистейшим изумлением и жгучим любопытством по поводу того, что случится через каких-нибудь десять лет с Хэлом, со мной, со многими нашими сверстниками и близкими друзьями – Маргарет и Нарси (нашими женами), Маком, Чарльзом и Ховардом, Хелен, Гертрудой и Шарлоттой, Элизабет и Бетти, – а также со всем миром. Будет ли это (десять лет спустя) прилив истинных чудес и озарений из внешнего космоса, включая открытие древних цивилизаций, в сравнении с которыми Египет и Халдея покажутся просто фантазиями и заблуждениями младенческого разума, или лавиной мистического ужаса, пришедшей из черных бездн между сверкающими звездами, или пылевой смертью – в особенности для меня и моих драгоценных сверстников и товарищей?

Что такое десять лет? Пустяк для Вселенной – всего лишь тысячная доля от ее подмигивания или миллионная часть от ее зевка – или даже для юноши, у которого впереди целая жизнь. Но если это твои последние десять лет или в лучшем случае предпоследние…

Больше всего я беспокоюсь о том, что случилось с Франсуа Бруссаром (мы снова потеряли с ним связь), с его очаровательной, мудрой женой и с их потрясающим пятнадцатилетним (теперь уже) сыном, и о том, какую роль может сыграть их сын в событиях, что произойдут после 1976 года, особенно если он стал астронавтом, как хотел отец. Ведь Франсуа Бруссар находился в центре или поблизости от центра загадки, которую, как мы считали (и как, должен признать, опасались), нам с Хэлом удалось в определенной степени решить прошлой ночью. На самом деле он отчасти и был этой загадкой. Но позвольте объяснить все по порядку.

Я родился в конце 1910 года (несколькими месяцами позже Хэла и раньше Бруссара – все мы, я и мои дорогие сверстники, родились с разницей в год или два) и был слишком маленьким, чтобы хоть как-то испугаться Первой мировой войны, но достаточно взрослым, чтобы ловко избежать опасностей воинской службы на Второй мировой (ранняя женитьба, пара детей, более или менее важная работа). Фактически все мы были выжившими того рода, о каком талдычит Хайнлайн (только в моем случае выживание не было связано с борьбой за свою расу: зоологический параноидальный фанатизм – только за себя и своих… а кто такие «свои», я решу сам), и я рано проникся убеждением, что в нас есть нечто, делающее нас элитой, избранным малым народом, и отделяющее от основной массы человечества (черни, как давным-давно назвал их Бруссар), пустившейся в грандиозную авантюру со своей демократией и всеми демократическими чудесами и болезнями Пандоры: массовым производством, социальной защищенностью, государством всеобщего благосостояния, антибиотиками, перенаселенностью, атомным оружием и загрязнением, электронными компьютерами и удушающей змеей бюрократии (чудовищными барьерами из красно-белых ограничительных лент), вылетевшими на свободу с одной-единственной планеты Земля одновременно с другой победой над звездным небом – смогом. О да, мы прошли большой путь за шестьдесят лет или около того.

Однако я собирался рассказать вам о Бруссаре. Он был нашим лидером, но также и нашим трудным ребенком; рупором наших идей и тайных мечтаний о славе, но и насмешником, суровым критиком, нашим камешком в ботинке и адвокатом дьявола; тем, кто порой исчезал на долгие годы (мы, остальные, никогда этого не делали и все время поддерживали связь) и триумфально возвращался, когда этого меньше всего ожидали; социально гибким человеком, который загадочно-панибратски общался с известными публичными деятелями и авантюристками, ребятами из новостей, но также с отщепенцами, революционерами и вообще мошенниками, даже с преступниками и нищей деревенщиной (мы же в большинстве своем увязли внутри своего класса и были крайне осторожны, за исключением тех случаев, когда он выманивал нас оттуда); путешественником по всему миру и космополитом (мы большей частью сидели в США).

Если и возможно выделить главную отличительную черту Франсуа Бруссара, то это аура нездешности и загадочности, вид человека, приехавшего из куда более дальних краев, чем Мехико или Танжер, Бирма или Бангкок (места, откуда он с триумфом возвращался, после чего рассказывал нам захватывающие, невероятные истории, сверкавшие роскошью высшего света, безнравственностью и опасностью; он всегда был романтически привлекательным для наших леди и, как я уверен, за эти годы завел роман не с одной из них, а возможно – но только возможно, – еще и с Хэлом).

Мы так и не узнали его предысторию из первых рук, как это было принято в нашем кругу. Его рассказ, всегда один и тот же, сводился к тому, что он был подкидышем, которого вырастил престарелый и эксцентричный миллионер с Манхэттена (опять романтическая нотка) Пьер Бруссар, также именуемый Француз Пит и Серебряный Пит, сколотивший состояние на колорадских рудниках, давний друг Марка Твена; что он, Франсуа, обучался в Париже и у домашних репетиторов (он назвал Пьером своего сына от молодой жены, того самого мальчика, который, по его словам, должен был стать астронавтом).

Чуть ниже среднего роста, но выше, чем Хэл, и стройнее его (сам-то я гигант), он был довольно смуглым, с очень темными каштановыми волосами, хотя и посеребренными к тому времени, когда я в последний раз видел его, – в 1970-м, шесть лет назад. Всегда быстр и грациозен в движениях, очень подвижен, даже в последние годы. Он танцевал в балете, и его никогда не укачивало. Двигался с кошачьей пластикой и всегда приземлялся на ноги, хотя однажды признался, что гравитационное поле кажется ему неестественным, искажающим танец жизни; первый из знакомых мне людей, кто стал нырять с аквалангом и последовал за Кусто в мир молчания.

Стиль одежды всегда подчеркивал его ауру нездешности, он был также первым из моих знакомых, кто носил (в разное время) кейп[179], берет, пластрон[180] и вандейковскую бородку (и такие же длинные волосы) еще в те времена, когда для этого требовалась определенная смелость.

Он всегда увлекался чем-нибудь оккультным, но постоянно смешивал это с настоящей наукой – биологическую обратную связь с черной магией, Юнга с летающими тарелками, доказанный магнетизм с исцеляющими руками полковника Эстобани. К примеру, составляя гороскоп для состоятельного клиента (мы никогда не были его клиентами, ни один из нас; большинству людей мы казались особенными), он пользовался истинным расположением Солнца, Луны и планет в созвездиях, а не «знаками» – видом, который созвездия имели больше двух тысяч лет назад. Он всю жизнь оставался заядлым полевым астрономом, с настоящим чутьем на положение звезд и прочих движущихся тел в любой момент времени. Я не знал никого другого, кто мог бы посмотреть на землю и создать у меня ощущение, будто он видит звезды, сияющие над головой антиподов, – посмотреть на свои колени и увидеть Южный Крест.

(Понимаю, все выглядит так, будто я собираюсь рассказывать о Бруссаре целую вечность, но вам надо узнать многое о нем самом и его жизни, чтобы понять смысл нашего с Хэлом открытия, сделанного прошлой ночью, понять, почему оно так поразило и напугало нас.)

После всего сказанного о гороскопах и оккультизме для вас вряд ли станет сюрпризом тот факт, что Франсуа зарабатывал на жизнь главным образом предсказаниями. Но, учитывая мое замечание о смешивании оккультизма с наукой, вас совсем не должно удивить и то, что он, очевидно, был прирожденным отвечателем на вопросы (в голову приходит только это неуклюжее определение), особенно в области математики, как если бы он был точнейшим из молниеносных вычислителей или – лучше сказать так – если бы он имел доступ к современному электронному компьютеру уже в двадцатых-тридцатых годах, когда такие устройства существовали лишь в мечтах… и в воспоминаниях о провале разностной машины Кавендиша[181], пытавшегося добиться цели исключительно механическими средствами. Во всяком случае, среди клиентов Франсуа были инженеры, статистики, биржевые брокеры и один астроном, для которого он рассчитывал орбиты астероидов, – Мак подтвердил эту историю.

Была одна особенность в том, как Бруссар находил ответы на вопросы (или делал точные предсказания). Ему всегда требовался минимальный промежуток времени, продолжительность которого менялась: десять часов – в 1930 году или около того, двенадцать – в 1950-м и снова десять – в 1970-м. Такой срок он назначал своим клиентам. Это было очень странно. (Однако мы обычно лишь слышали обо всем этом. Как я уже сказал, сами мы не были ни клиентами Бруссара, ни членами созданных им небольших мистических кружков, хотя иногда пользовались в своих целях его талантом.)

Я должен рассказать вам и о еще кое-каких странных вещах, связанных с Бруссаром, пока они свежи в моей памяти, – в основном о необычных замечаниях и загадочных фразах, которые он отпускал время от времени; о кое-каких странных вещах и об одном видении или сне, посетившем Бруссара в юности и, похоже, имевшем для него большое значение.

Как Бернард Шоу и Хайнлайн (вспомним «Назад к Мафусаилу» и «Детей Мафусаила»), Франсуа Бруссар всегда был повернут на идее бессмертия или, по крайней мере, очень долгой жизни. «Почему все мы должны умереть в семьдесят пять или около того? – спрашивал он. – Что, если это массовый гипноз невероятных масштабов? Почему мы не можем жить по меньшей мере триста лет? Возможно, некоторые – долгожители, генетическая элита – живут столько, но втайне от остальных».

Однажды он сказал мне: «Послушай, Фред, как ты думаешь: если человек проживет сотни лет, не может ли он превратиться в иную, куда более совершенную сущность, как гусеница превращается в бабочку? Олдос Хаксли говорил о чем-то подобном в романе „И после многих весен“, только та новая сущность не была совершенной. Возможно, все мы в принципе способны на это, только живем недостаточно долго, чтобы превращение произошло. Возможно, мы утратили что-то еще вместе с нашими империями и эмпиреями… Нет, я просто излишне поэтичен».

Вторая его любимая идея заключалась в том, что люди жили в космосе и пришли оттуда, – и не забывайте, что говорил он это задолго до спутников и планетарных зондов, а также летающих тарелок и фон Дэникена[182]. «Почему бы людям не жить в космосе? – допытывался у меня он. – Им не пришлось бы тащить с собой столько вещей из своего окружения. К примеру, там у них будет постоянный солнечный свет и полная свобода от убийственного гнета гравитации, сокращающего срок жизни. Говорю тебе, Фред, возможно, эту планету заселили откуда-то еще, совсем как Америку. Возможно, мы – последний, деградировавший обломок великой звездной империи».

Если говорить о звездах, то мне вспоминается, что Франсуа Бруссар особенно интересовался одной частью неба и каким-то образом связывал себя с ней – особенно в конце сороковых и начале пятидесятых годов, когда он жил в Аризоне, с ее ясными, звездными ночами и хорошо видимым Млечным Путем; как мы выяснили, у него там сложился своего рода оккультный кружок; он смотрел и смотрел туда (в одну точку на небе) в телескоп, или в бинокль, или совсем без приборов – всю ночь напролет, в одиночестве, как моряк на необитаемом острове смотрит, не проплывет ли в морской дали корабль. И однажды он действительно обнаружил новую комету, правда очень тусклую. Не так уж и удивительно для астролога со всеми его знаками зодиака, но эта точка находилась в противоположной стороне от его знака по рождению – то есть Рыб или, скорее, Водолея, как ему представлялось. Бруссар родился 19 февраля 1911 года, но как он смог определить точную дату своего рождения, будучи подкидышем, мы так и не узнали… по крайней мере, я так и не узнал.

Точка на небе, так заинтересовавшая или даже заворожившая Франсуа (можно сказать, его точка) находилась в Гидре – большом, рыхлом, довольно тусклом созвездии. Змеиная голова, лежащая к югу от зодиакального Льва, представляет собой аккуратную группу тусклых звезд в форме сплюснутой епископской митры. Единственная яркая звезда Гидры, расположенная еще дальше к югу, там, где размещалось бы змеиное сердце, если у змей есть сердце, – это Альфард, часто называемый Одинокой звездой, поскольку на довольно обширном пространстве вокруг нее нет другой значительной звезды. Помню, я нередко думал о том, что это название в духе Франсуа – Одинокая, очень театральное и байроническое.

Еще одним вопросом, по которому он имел странные воззрения, опять смешивая сверхъестественное с научным, или псевдонаучным, были привидения. Бруссар считал, что они могут быть в каком-то смысле материальными, сгустками эктоплазмы покойников или чем-то иным, тем, во что превращаются очень старые люди, – последняя стадия существования, как у марсиан Хайнлайна. И еще он задумывался о том, бывают ли призраки у неодушевленных предметов… по крайней мере, у тех, которые люди считают неодушевленными.

Помнится, около 1950 года он спрашивал меня: «Фред, как ты думаешь, на что похож призрак компьютера – так сказать, огромного электрического мозга?» (Я вспомнил об этом позднее, когда прочитал о Майке, или Майкрофте, в «Луне – суровой хозяйке» Хайнлайна.)

Однако я должен рассказать о видении или сновидении Франсуа, которое, видимо, многое для него значило – почти столько же, сколько точка в созвездии Гидры рядом с Альфардом. Он был из тех, кто рассказывает о своих снах, по крайней мере о причудливых, космических или юнгианских, и требует от других делиться своими.

По его словам, все началось с того, что он плыл в черном пустом пространстве – находился в свободном падении, как сказали бы сейчас, но Франсуа видел и описывал этот сон приблизительно в 1930 году.