Есть разные способы прожить жизнь, и трудно сказать, какой из них лучше. Проблема в том, что я хочу пробовать все способы одновременно. Наверное, поэтому и пишу, ибо другой возможности это сделать не вижу.

Я умышленно не начинаю с фактов своей биографии, ибо сами по себе они никогда меня особо не интересовали. Гораздо интереснее то, что может из них получиться. В моем случае — это поэзия, в значительно большей степени — проза, а в последние годы — еще и драматургия.

Говорят, что писать — это адский труд. Но для меня не писать — еще труднее. Тот. кто хоть раз в жизни начеркал — пусть даже в подпитии! — свой опус на ресторанной салфетке, поскольку под рукой не было бумаги, тот меня поймет.

Но вернемся к фактам.

Я родилась в Софии. В то время это было прекрасное место для жизни. Говорят, оно и сейчас такое, но я в этом не убеждена. Тогда город утопал в зелени. Сосед по дому выращивал кроликов, и одно из первых моих воспоминаний связано с ними: летом я играю на траве с двумя белыми зверьками.

Годы учебы в Первой английской гимназии, которую я окончила в 1994 году, — единственное, что я считаю стоящим из всей моей школьной жизни. Тогда меня волновали только три вещи: чтение книг, писание стихов и мальчики. Потому и жалко до слез, что нельзя было остаться в гимназии хотя бы еще на пять лет.

Их мне пришлось провести в Софийской экономической «альма-матер», незадолго до этого переименованной в Университет национальной и мировой экономики. Оттуда я вышла со степенью магистра международных экономических отношений. В то же самое время я начала работать в Новом болгарском университете. А после того, как организовала полдюжины международных школ по семиотике и перевела тысячи страниц трудов из этой области, меня как-то совершенно естественно включили в научную программу по семиотике. В 2005 году я защитила диссертацию, выбрав темой некий синтез литературы и семиотики, а два года спустя окончательно поняла, что мое место не в академической науке и никогда там не будет.

Решив раз и навсегда упростить бытовую проблему, я стала зарабатывать на хлеб устным переводом. И так до сего дня. Разумеется, чтобы можно было спокойно писать, для чего же еще?

В последние годы я все больше времени провожу в деревне. Люблю девственную природу. Люблю животных, поэтому их не ем — они для меня словно братья. Мне с ними хорошо.

Один мой друг утверждает, что в какой-то из своих прежних жизней я сама была животным. Мне думается, что если это и не так, то в следующей жизни я им обязательно буду.

Главное, что ты всегда можешь рассчитывать еще на одну жизнь. Всегда.

«Это не я».

«Я — совсем не тот человек, за которого меня принимают».

Эдуардо Гертельсману хотелось сказать им только это и ничего другого. Но сейчас он все еще был один, и ему не нужно было кого-то в чем-то убеждать. Он мог просто помолчать. Пять минут. Или десять. Выкурить сигарету тайно от своего литературного агента Настасьи Вокс, которая таскалась за ним повсюду, стараясь не выпускать из виду, словно он был инвалидом или выжившим из ума стариком. Она даже не стеснялась иногда потянуть носом перед его лицом, объясняя это мнимой близорукостью, а фактически, пытаясь узнать, не курил ли он случайно, или не выпил ли больше положенного — то есть совсем чуточку.

Ибо его здоровье ценилось очень дорого.

Он не отдавал себе в этом отчета, а следовало бы.

«Господи, — подумал Гертельсман, — а ведь я не такой уж старый». И резким движением чиркнул спичкой по изящному черному коробку, на котором золотыми буквами было написано название отеля.

Он уже давно не пользовался зажигалкой, потому что это было бессмысленно. Настасья с завидным упорством обыскивала его карманы, доставая оттуда абсолютно все, что, как она считала, представляло собой угрозу драгоценному здоровью всемирно известного писателя.

Гертельсман попытался открыть окно, но не смог. Пепельницы в комнате тоже не наблюдалось. По требованию агента его комната была обработана специальными антибактериальными препаратами. Пол, потолок, стены, мебель, даже постельные принадлежности, которые были из особого антиаллергенного материала, — все подверглось обработке. При таком положении было бы нелогично, если бы окно открывалось. Тем не менее, Гертельсман обеими руками взялся за оконную ручку и яростно ее подергал. Ему даже показалось, что окно чуть-чуть поддалось, но следующая попытка лишь подтвердила всю тщетность его усилий. Сигарета дымилась у него во рту, сыпя пепел на антибактериальный, антиаллергенный персидский ковер. Он еще раз сильно затянулся, потом пошел в ванную и погасил сигарету в раковине. У него оставалось не более трех минут, чтобы решить, что он скажет аудитории. В голове не было никаких мыслей, во рту ощущался гадкий вкус сигареты. Зубная щетка была в неразобранном чемодане. Ему показалось, что в дверь кто-то постучал, и он крикнул «Да!», но никого не было. Гертельсман взглянул на себя в зеркало над раковиной. Лицо выглядело усталым, и от этого не таким мужественным, как обычно.

«Я уже не похож на писателя», — подумал Гертельсман. Из-за возраста черты лица заострились, а интеллектуальный блеск в глазах, по сути, скрывал растерянность и страх. Ему никого не хотелось видеть. Он испытывал одно-единственное желание — лечь в огромную, словно остров, высокую и широкую кровать и хоть немного поспать. В последнее время он вообще много спал, словно пытаясь отгородиться от чего-то.

«Вы в расцвете сил, — настаивала мисс Вокс. — Вашему творчеству еще только предстоит обрести ту плотность и ясность, которые станут товарным знаком ваших зрелых произведений. Получение Нобелевской премии не самое главное. Главное — что теперь вас будут читать».

«Соплячка!» — беззлобно подумал Гертельсман.

В комнате уже почти не ощущался залах сигарет — наверное, вентиляция в отеле работала отлично.

Писатель открыл чемодан и достал оттуда голубую рубашку. Он хотел снять пиджак, но вдруг почувствовал, как по спине пробежала холодная, прямо-таки ледяная дрожь, и опустился на краешек кровати. Рубашку бросил рядом.

«Я — совсем другой человек», — вновь мелькнула мысль.

В дверь постучали, и он поспешил захлопнуть ногой крышку чемодана.

— Господин Гертельсман, нам пора.

На Настасье был элегантный костюм бежевого цвета, лицо украшал свежий макияж. В такие моменты она напоминала Гертельсману скаковую кобылу, которая, раздувая ноздри, ждет сигнала к старту.

— Вы готовы?

Писатель молча пожал плечами.

— Тогда пошли. Организаторы мероприятия уже ждут. Перед ужином у вас будет полчаса, чтобы переодеться.

— Зачем? — возразил он. — Мне и так хорошо.

Настасья звонко рассмеялась. Смех ее звучал несколько истерично.

— Меня всегда удивляет ваше замечательное чувство юмора. Иногда я даже не нахожу, что ответить.

— Я тоже, — сказал Гертельсман. Он захлопнул за собой дверь и протянул ключ Настасье.

Инспектор Ванда Беловская нажала на «сохранить», и стихотворение, написанное на латинице, исчезло где-то в памяти ее мобильного телефона. Ее дежурство только что закончилось, но Ванде казалось, что еще рано. Она снова внимательно просмотрела бумаги в той папке, которую только что изучала, потом закрыла ее и оставила посередине письменного стола. Ей все было ясно в случае с цыганенком-попрошайкой, сбитым машиной. Однако разговоры с другими, а также все ее попытки заставить их отказаться от попрошайничества на дорожных перекрестках, ни к чему не приводили. Все знали, что речь идет о хорошо организованной преступной сети, в которой дети были последним звеном. Ее начальники отлично понимали положение дел, предпочитая помалкивать и ни во что не вмешиваться. А органы опеки, которым надлежало заниматься защитой детей, непонятно почему направляли маленьких попрошаек к ней. Инспектору Беловской ничего другого не оставалось, кроме как рассказывать малолетним преступникам о рисках их занятия, хотя она осознавала, насколько неубедительно звучат ее увещевания. Дети и сами все знали. Они смотрели на нее хитрыми черными глазенками, вертелись по сторонам и кивали, соглашаясь со всеми ее доводами. А потом возвращались обратно на свои «рабочие места», ибо спустя несколько часов должны были пройти их работодатели и собрать все, что было заработано за день.

Ванда не чувствовала себя уверенно в этой должности. Ей было неуютно. Но ведь это и было целью наказания: чтобы она испытала на себе всю его строгость. И Ванда вот уже полгода испытывала эту строгость. Вместо Отдела по борьбе с организованной преступностью она вдруг оказалась на должности педагога в Детской комнате районного отделения, куда ее послали замещать какого-то заболевшего коллегу, с которым она не была знакома. У нее даже не было необходимого педагогического образования, требовавшегося по закону. Просто считалось, что как женщина она должна уметь работать с детьми.

Но все просчитались.

Она открыла ящик, чтобы достать оттуда лист, потом другой. Не найдя того, что искала, порылась в корзине для мусора, достала оттуда какой-то смятый бланк, перевернула его и стала писать послание незнакомому коллеге. Она описала вкратце, что ей удалось сделать за прошедшие месяцы, а также, где лежат все необходимые документы. Внизу на всякий случай расписалась и оставила свой телефон.

Это был ее последний день в Детской комнате, и Ванда искренне надеялась, что больше никогда не переступит ее порог.

Официально наказание, которому подвергло ее начальство, считалось самым легким: выговор за превышение должностных полномочий. Инспектор Беловская, а также все ее коллеги, да и сами начальники, отлично знали, что никаких полномочий она не превышала. Добросовестно исполняя обязанности, она действовала в рамках закона. Скорее всего, в своем усердии она в какой-то момент задела интересы людей, чья власть и связи были настолько могущественны и простирались так далеко, что такие, как она, не могли существовать рядом. Ванда могла абсолютно точно определить момент, когда она перешла этим людям дорогу. Она была знакома и с таможенником, который, находясь под следствием, вдруг, как по мановению волшебной палочки, был восстановлен в должности и получил повышение. А дело было закрыто, потом его и вовсе положили под сукно. В свою очередь, Беловскую тоже нейтрализовали — отправили в Детскую педагогическую комнату.

Хотя выговор она так и не получила. Просто на следующий день после решения о наказании она обнаружила у себя на столе приказ о переводе в другое подразделение, которое объяснялось «острым дефицитом кадров».

Шести месяцев было недостаточно, чтобы утихла обида от унижения. В длинные бессонные ночи, когда снотворное не помогало и Ванда вертелась в постели, не в силах уснуть, в голове постепенно вызревало решение совсем уйти из полиции. Но даже после этого сон не шел. А на следующую ночь все повторялось, потом снова и снова. Она не могла понять, что ее пугает больше всего: само решение или же неизвестность после его осуществления. Она даже не могла честно ответить себе, любит ли она свою работу. Между работой и жизнью стоял такой четкий знак равенства, что невозможно было что-либо прибавить или убавить. Все это казалось ей бесконечно глупым. Иногда Ванда даже стыдилась самой себя. Стыдилась того упорства, с которым хотела доказать, что слабость, которую она испытывает, по сути, это ее самая большая сила.

Она могла написать рапорт уже завтра. Никто не стал бы ее останавливать и уговаривать не делать этого. Скорее, наоборот. Все бы только вздохнули с облегчением. В качестве причины своего ухода она бы написала, что «не справилась со служебными обязанностями». Потому как инспектор Беловская действительно не справлялась ни с педагогической работой — и Детская комната большую часть времени оставалась пустой, ни с личной жизнью, которую также нечем было заполнить. Самая лучшая, сознательная часть жизни, во всяком случае, последние пятнадцать лет, прошла в системе МВД, или просто Системе, как называли ее сотрудники. В Системе Ванда чувствовала себя как дома. Даже когда там становилось жарко и грязно, ей было уютно. Конечно, она страдала от упреков со стороны общественности. Она отлично знала об откровенных безобразиях, которые творились в рядах Системы, о таких отвратительных слияниях Системы и государственной власти с мафией, о которых журналисты даже не подозревали. Но иногда, когда нет альтернативы, даже дом, где отец каждый вечер избивает мать, все же остается твоим родным домом.

А может, она и не подаст в отставку. Вот так, всем назло. Ведь они только этого и ждут. Кто были эти «они», Ванда старалась не думать и ни с кем не обсуждать. Она знала довольно много имен, но если бы она произнесла их вслух, это стоило бы ей гораздо большего, нежели временное отстранение от работы. Когда ей вручили приказ о переводе, один ее коллега заметил, что она должна быть благодарна, что обошлось только этим. Инспектор Беловская отлично понимала, что он имеет в виду. В последнее время стало особенно модным обливать неудобных лиц женского пола кислотой. К тому же имелись и другие, не менее отвратительные способы, о которых она вообще старалась не думать, хотя в длинные бессонные ночи не думать о них не могла.

Никогда еще ей не было так страшно, как в эти несколько месяцев. Она боялась заходить в подъезд своего дома, боялась подниматься по лестнице, испытывала почти животный ужас, когда выходила из магазина или просто шла по улице. Она не могла преодолеть эти панические атаки, потому что знала, чего боится. Ее житейские опасения, на которые она научилась не обращать внимания, сменились чисто физическим ужасом. Дошло до того, что, несмотря на запрет, она не расставалась с табельным оружием, даже когда ходила к ближайшему ларьку за сигаретами. Она просто не могла без него, но когда выходила с пистолетом, начинала молиться, чтобы ей не довелось его использовать. Ванде было хорошо известно, что вкладывается в понятие «самооборона», и она понимала, что вряд ли оно будет применено к ней, что бы с ней ни случилось.

А все дело в том, что Ванда Беловская из профессионала была разжалована в самую обычную женщину. Ведь именно это она услышала в ответ на свой вопрос, почему ее посылают работать в Детскую комнату. «Да потому, что ты — женщина, — доходчиво объяснили ей. — Именно там ты будешь на своем месте». Это объяснение настолько возмутило ее, подняв в душе бурю протеста, что из головы разом вылетел весь текст обвинительной речи, которую она заранее приготовила. Особенно, если иметь в виду, что она не была единственной женщиной в отделе. Но, очевидно, оказалась наиболее неудобной.

Ванда боялась не столько кислоты, физической расправы или пуль, сколько того, что должно было наступить потом. Если вдруг кто-то решил ей мстить, было бы лучше, чтобы он довел все до конца. Хотя, что может быть худшей местью, нежели оставить на жертве следы твоего гнева, которые она будет вынуждена носить до конца своих дней. Ванде доводилось видеть таких мужчин и женщин — живых и мертвых. И она ни за что на свете не хотела бы оказаться на их месте. Она привыкла подавлять в себе страх насилия активными действиями против самого насилия. И чтобы позволить себе подобные действия, ей нужна была крепкая, надежная спина — Система. Ее собственный отдел. Она никогда не ожидала, что Система обойдется с ней столь коварно — вышвырнет на обочину. Ей всегда представлялось, что если все-таки до этого дойдет, она сама сможет принять решение. И поскольку Ванда была полностью уверена, что она свободна в своем выборе, ей вообще не приходило в голову воспользоваться им. До тех пор, пока все не переменилось и Ванду, пусть даже на какое-то время, не вывели из игры.

В последние полгода ей довелось испытать разочарование в двух направлениях собственной жизни: в самой себе и в Системе. Оказалось, что она глубоко заблуждалась. Быть полицейским отнюдь не исключало того, что в какой-то момент, подобно другим, ты тоже можешь стать жертвой. Ибо то, что ты — человек, уже само по себе превращает тебя в потенциальную жертву.

Ванда не могла утверждать, что мечтает о завтрашнем дне. И все же она с нетерпением ждала его, хотя и без особой радости. Больше всего ей хотелось вернуться на свое место, хотя она и опасалась, что место тоже подверглось изменениям.

Ну что ж, если она не сможет продолжить с того момента, когда ее остановили, то, по крайней мере, хотя бы начнет все сначала. Сегодня вечером она положит табельный «глок» в сейф и до утра постарается напрочь забыть о нем. К тому же, нельзя было не признать, что она так и не смогла привыкнуть к его тяжести в кобуре у себя под мышкой. Наличие оружия не помогало ей, а только мешало. В отличие от некоторых своих коллег, инспектор Беловская не испытывала каких-то особых чувств к старой железке.

Вечер был теплым, и ей захотелось снять пиджак, но Ванда вдруг вспомнила, что все еще не освободилась от пистолета. Гораздо удобнее было бы носить его в дамской сумочке, но это противоречило уставу. А если кто-то из воспитанников Детской комнаты случайно захочет украсть у нее сумку, она лишится пистолета, и неизвестно, где он окажется потом. А ее подвергнут новому наказанию, допустим, еще на шесть месяцев в Детской комнате. Пока она окончательно не отупеет.

Ванда пешком добралась до своей станции метро. Прогулка по пыльному центру города подействовала на нее освежающе. Она давно уже нуждалась в движении, в прогулках, в свежем воздухе, конечно, диета тоже бы не помешала. В последнее время она совсем забросила тренировки.

Из-за своего депрессивного состояния вечером она никак не могла собраться с силами, чтобы дойти до ближайшего фитнес зала. Несколько лишних килограммов, которые она набрала зимой, заставляли ее испытывать отвращение к самой себе и рождали чувство вины. Джинсы, которые всего три месяца назад были ей широки, теперь плотно обтягивали бедра. Ванда старалась не смотреть на свое отражение в витринах магазинов, но взгляд невольно устремлялся туда. Ноги к вечеру отекали и начинали болеть. Чтобы хоть немного скрыть полноту, Ванда ходила только в туфлях на высоких каблуках. Хотя это было совсем не просто, градус ее самооценки немного повысился. Что с того, что ее никто не замечает? Впрочем, может быть, это ей так казалось, поскольку она сама никого не замечала.

Недалеко от ее дома располагался супермаркет, и Ванда решила в него зайти. Нужно было купить немного фруктов и овощей для Генри, да и себе тоже, ибо, по всему видно, ей пора садиться на диету. После того, как она расплатилась, в кошельке осталась одна единственная банкнота в двадцать левов, на которую ей предстояло жить всю следующую неделю. Ей давно уже пора было свыкнуться с этой кошмарной ситуацией, повторяющейся с завидным постоянством, но она никак не могла. Остановившись у выхода, Ванда стала загибать пальцы, подсчитывая, что ей предстоит. До последней выплаты по кредиту на квартиру оставалось еще целых восемь месяцев. А до тех пор она ничего не сможет себе купить, если, конечно, ей не повысят зарплату. И без того в Системе наблюдалась большая текучка. Впрочем, Ванда уже давно не верила в подобные чудеса.

Она поднялась на пятый этаж и вошла в квартиру. Там было тихо. По-другому и не могло быть — ведь она жила одна. Ванда очень любила свое жилище именно таким — погруженным в задумчивое, спокойное молчание, приветливо ожидающее ее прихода. Наконец-то у нее было собственное прибежище, пусть даже и столь маленькое. Еще с порога она заметила, как Генри беспокойно зашевелился в террариуме и, скинув неудобные туфли, подошла к нему, чтобы поздороваться. На какой-то миг Генри уставился на нее прозрачными, яркими глазами, потом вновь отвел взгляд в сторону. Ванда опустила сумку с покупками на пол и достала игуану из террариума. Зеленое тельце слегка вздрогнуло. Ванда поспешила нежно погладить его по шее и почти сразу почувствовала, как Генри блаженно обмяк у нее в руках.

«Дурачок», — сказала ему Ванда, и он настороженно поднял голову. Она опустила ящерицу на пол и позволила ей прогуляться по гостиной. Потом посадила обратно в террариум и включила кварцевую лампу. Генри тут же взобрался на свою любимую декоративную ветку и задремал.

Ванда отнесла покупки на кухню и принялась готовить еду для Генри: вымыла несколько листиков салата, почистила и нарезала небольшой кабачок, прибавила несколько кружочков банана. Все это она сложила в его мисочку и отнесла в террариум. Затем доела банан, наблюдая за Генри, который с аппетитом, присущим молодым игуанам, тут же принялся уничтожать ужин. Ванда вдруг почувствовала голод, но решила не обращать на это внимание. И хотя ей очень хотелось сделать себе бутерброд, она согрела чай, присела за кухонный стол и решила перечитать стихотворение, которое записала сегодня в мобильнике.

«У ночи много лиц», — прочитала она и тут же попыталась представить свое, обезображенное кислотой лицо.

В телефоне хранилось много подобных экспромтов, но Ванда прогнала искушение открыть их. Она выключила телефон и отодвинула его в сторону. Ей давно уже хотелось купить тетрадку и переписать туда все свои стихи, но руки никак не доходили. Она не могла отделаться от мысли, что это глупая затея. Что она станет делать со стихами? Постарается издать? Но это казалось ей бессмысленным, ведь она никогда никому не показывала свои стихи. Ванда даже не любила их перечитывать. Она начала писать внезапно, спустя какое-то время после ее перевода на новую должность, когда вдруг поняла, что от нее ничего не зависит, а кто-то другой, на более высоком уровне, взял на себя контроль не только над расследованием, но и над ее собственной судьбой. Гнев и бессилие неожиданно стали облекаться в слова, и Ванда не особенно сопротивлялась. Она не сразу поняла, что это стихи. Получались какие-то странные предложения, в которых не было особого смысла, но она стала их записывать, потому что они казались ей красивыми и многозначительными. А после этого ее всегда охватывала необыкновенная легкость, сменявшаяся ощущением, что сейчас, сию минуту она сделала что-то необыкновенно важное. Предложения возникали в голове в самые неожиданные моменты, поэтому Ванда всегда их записывала в мобильном телефоне. К тому же, ей не хотелось, чтобы их читали. И только позднее она догадалась, что, по сути, это стихи. Чтобы окончательно убедиться в этом, Ванда провела целых два часа в отделе поэзии одного книжного магазина. Там она пролистала все поэтические сборники, дабы отыскать то, что хоть немного напоминало бы ей ее собственные литературные опусы. После двух часов, проведенных в книжном магазине, Ванда сделала вывод, что в поэзии все дозволено. И хотя она окончательно убедилась в том, что ее странные предложения и впрямь представляют собой короткие стихотворные формы, скорее всего, хайку, Ванда предпочитала не называть их поэзией. Ей казалось немного сомнительным искусство, в котором не существовало хотя бы каких-то формальных требований, и каждый писал так, как ему заблагорассудится. И если она, полицейский инспектор Ванда Беловская, может себе вообразить, что она — поэтесса, то это мог сделать любой.

Ей было ясно, что она никогда не купит себе необходимую тетрадку, и ее стихи так и умрут, когда выйдет срок сим-карты ее телефона. Мысли о недолговечности собственных поэтических творений приводили ее в состояние приятного возбуждения. Вот просто так — как они появились ниоткуда, так и уйдут в никуда, потеряются… как можно потерять горсть монет или пуговицу. Иногда вдруг начинало казаться, что все не так просто. А вдруг поэзия должна натолкнуть ее на что-то, чего она не может узнать каким-то иным способом? Может быть, стихи были носителями информации, которую Ванда все еще не научилась расшифровывать? А что если это кодированные послания из тайных уголков ее собственной природы, о существовании которых она даже не подозревает?

Она вымыла чашку, пошла в гостиную и включила телевизор. Усилив звук, снова вернулась на кухню. Голод отказывался отступать, и Ванда с отвращением стала жевать мокрый лист салата, который предназначался Генри.

Потом вышла босиком на балкон. Город все еще тихо ворочался, устраиваясь на ночь, и никак не мог утихомириться, хотя ночь потихоньку заполняла собой улицы. Обычный городской шум, слегка приглушенный, как бы засыпающий зимой, сейчас завоевывал пространство между блочными домами, отражаясь от их стен и от этого еще более усиливаясь. В такие минуты Ванда испытывала особое умиротворение, которое, хотя и не уменьшало тревожности, все же делало ее не такой мучительной. Ведь то, за чем она наблюдала сверху, будет всегда, даже когда ее самой уже не станет. Упорное и безликое подобие жизни. Некая беззаботность, суть которой она не понимала, а ей ужасно хотелось понять. А может, именно ради этого и стоило жить? Не ради того, чтобы понимать или участвовать в этом. Просто ради того, чтобы наблюдать и жадно ловить робкие сигналы людей о том, что все в порядке, что все идет своим чередом — так, как нужно.

Так бывает всегда: когда не улавливаешь жизни в себе самом, ищешь ее где-то в другом месте. Ванда так и не научилась поддерживать это хрупкое равновесие. Весы наклонялись то в одну, то в другую сторону. Ей всегда казалось, что другие более счастливы, чем она, или, по крайней мере, лучше справляются с чувством неудовлетворенности, со своими комплексами и недостатками. Ванде казалось, что она никогда не сможет побороть себя, ей не дано отыскать то единственное, но очень важное, чего ей так не хватает, ибо она не знала, что именно она ищет.

Ванда вдруг вспомнила о пистолете. Взяв его со шкафчика в прихожей, она вернулась в комнату. Подошла к террариуму и осторожно отодвинула его в сторону. В стене располагался сейф, который она вмонтировала, чтобы хранить там оружие. Положив пистолет внутрь, вернула террариум на место. Генри беспокойно зашевелился — он очень не любил, когда его дом передвигали с места на место. Чтобы успокоить его, Ванда достала игуану из террариума и снова вышла на балкон. Потом опустила Генри на пол и закурила. Она знала, что сейчас опять начнет много курить, раз собирается голодать. Генри метнулся туда-сюда по балкону, ткнулся ей в ноги, а потом самостоятельно вернулся в комнату. Ванда с удовольствием прислушалась к топоту маленьких ножек по ламинированному паркету. Ей никогда и в голову не приходило, что когда-нибудь она заведет себе игуану. По сути, Генри был шутливым подарком сослуживцев ей на новоселье. Однако Ванда отнеслась к шутке очень серьезно. Кроме того, Генри, который тогда был еще совсем крохотным, понравился ей с первого взгляда. Ванда даже попыталась себя убедить, что именно этого ей всегда не хватало в жизни: маленькой ящерицы, которая заменит собой все, чего ей недостает. Или просто поможет ей не думать об этом.

В соседних домах одно за другим стали вспыхивать окна. У нее за спиной о чем-то голосил телевизор, на экране мелькали незнакомые лица. Их голоса странно сливались с голосами внизу, а также распространялись по этажам вверх. Ванда не слушала их. Она просто смотрела на зажигающиеся огоньки, пытаясь представить себе живущих там людей. А может быть, просто сознательно старалась отодвинуть в сторону те свои желания, которые, она это знала, никогда не сбудутся. Ей не нравилось то место, где она жила, но оно было лучшим из того, что она могла себе позволить. Ванда подозревала, что лет этак через тридцать с хвостиком она здесь и умрет, так и не увидев ничего другого. Разумеется, ей никогда не приходило в голову жалеть себя. Просто сейчас все объяснялось лишними килограммами и Детской педагогической комнатой. Но спустя пару месяцев и это пройдет, как проходило всегда.

А что, собственно, проходило?

Ванда закурила новую сигарету и прислушалась: Генри не было слышно. Наверное, снова залез за холодильник. Он любил там прятаться, потому что там было тепло. А может, она не слышит его из-за телевизора?

Ванда бросила вниз недокуренную сигарету и вошла в комнату. Отыскав пульт, выключила звук телевизора и прислушалась. Ей показалось, что со стороны кухни и впрямь доносится царапанье маленьких коготков.

С экрана телевизора на нее смотрел какой-то мужчина и что-то говорил. У него было красивое одухотворенное лицо с большими черными глазами. Глаза были грустными, а волосы — с сильной проседью. Из-за больших залысин лоб казался неестественно высоким.

Ванда не стала включать звук, но продолжала внимательно смотреть на говорившего. Он словно пытался ей что-то сказать, но что? Как зачарованная, она не мота оторвать глаз от его губ. Ей стало казаться, что вот-вот оттуда полыхнет огонь.

Со стороны кухни донесся отчетливый звук. Кто-то отчаянно скребся по полу. «Наверное, Генри застрял за холодильником и пытается оттуда выбраться», — машинально отметила Ванда, продолжая смотреть в телевизор. Теперь там шли спортивные новости. Еще пару секунд — и Ванда окончательно его забудет. А может, ляжет в постель и ей приснится сон, что она, подобно Саломее, ласкает эту красивую большую голову у себя на коленях.

Ванда переключила на другой канал и поспешила в кухню вызволять Генри из плена. В последнюю секунду она успела прочитать надпись, что мужчину зовут Эдуардо Гертельсман и что он является нобелевским лауреатом. Это имя ей ни о чем не говорило. Ванду поразило только то, что человек из телевизора, несмотря на столь высокое звание, непонятно почему выглядит грустным.

Ранним утром, когда еще не рассвело, в город стремительно ворвался шквалистый ветер. Целый день он носился по городу, словно на дворе стоял ноябрь, а не апрель. Люди в трамвае выглядели помятыми, мрачными, угрюмыми. Инспектор Беловская разглядывала их мельком, походя, лишь бы не думать о том, как ей холодно в тонком пиджачке. Она относилась к тем людям, которые, как правило, не обращают внимания на погоду, соответственно и погода платит им тем же. Например, если на небе не было ни облачка и ничто не предвещало дождь, а Ванда забывала сунуть в сумку складной китайский зонтик, то именно когда она выходила на улицу, на нее непременно обрушивался настоящий ливень. В грязном скрипучем трамвае по крайней мере не дуло. Однако Ванде не хватало комфорта метро, к которому она успела привыкнуть, где даже утренние толпы пассажиров казались ей более цивилизованными и не так ее раздражали. Однако теперь, когда Детская комната должна остаться в прошлом, ей следовало вернуться к прежнему образу жизни. Теперь ей предстояло сначала ехать на старом трамвае, потом на автобусе, который никогда не соблюдал расписание, появляясь как бы ниоткуда. Разумеется, она могла бы ездить на работу на машине, но в последнее время это уже стало роскошью, которую она редко могла себе позволить, если учесть, что и помимо кредита за квартиру, придется платить и постоянно растущую цену за бензин. Так что, взвесив все «за» и «против», Ванда остановилась на трамвае. К тому же, ее старенький «опель», простоявший на улице всю зиму, нуждался в тщательном техосмотре, прежде чем можно будет сесть за руль.

Прошлой ночью она плохо спала. Ванда вдруг вспомнила, как в первые годы работы в Отделе по борьбе с организованной преступностью, она погружалась в сон сразу, подобно камню, брошенному в болото, и беспробудно спала до утра. Мать тогда говорила, что она спит, как мужчина. Ванду это глупое сравнение иногда раздражало, а иногда наоборот ей нравилось.

Ванда еле успела прикрыть рукой рот в зевке, когда трамвай подъехал к ее остановке. Хотя, по сути, это не имело никакого значения. Люди безразлично смотрели друг на друга еще сонными глазами, наверное, обдумывая день, который им предстояло пережить. Ее как-то не обеспокоила мысль о том, что и она выглядит точно так же. Во-первых, ей было все равно. А во-вторых, она ведь тоже должна как-то выглядеть. А чем больше она сливалась с толпой, тем безопаснее себя чувствовала. Правда, тот безотчетный страх, который она испытывала несколько месяцев назад, исчез. Но она постоянно помнила, что кто-то там, сверху, поставил первую черную точку напротив ее имени, и Ванде крупно повезло, что эта метка не оказалась роковой.

Выйдя из такого же, битком набитого людьми автобуса, Ванда в своем тоненьком пиджачке согнулась почти пополам под пронизывающим до костей ледяным ветром. За стеклом на проходной сидел совершенно незнакомый молодой человек, и ей не только пришлось предъявить ему служебное удостоверение, но и подробно объяснить, почему до сих пор он ее ни разу здесь не видел. Неожиданности, однако, на этом не закончились. В фойе первого этажа Ванда наткнулась на новенький автомат для кофе, на который кто-то приклеил белый листок с предупреждением: «Сдачу не дает!» На третьем этаже, где находился ее кабинет, рядом с лифтом была прибита табличка, большими красными буквами оповещавшая о том, что в здании, согласно приказу директора, запрещено курить, а злостные нарушители будут строго наказаны.

«Куда это я попала?» — подумала Ванда.

Все эти новшества ей совсем не понравились, хотя, бесспорно, были направлены на то, чтобы улучшить быт сотрудников. Она почувствовала себя так, будто кто-то в ее отсутствие пробрался к ней в дом и сделал без спросу ремонт.

Дверь в кабинет, который она делила с инспектором Явором Крыстановым, была открыта. Сам Явор сидел за письменным столом. Ванда увидела, что он рассматривает на экране компьютера одну из странных диаграмм, приходивших от их аналитиков. Во рту у него дымилась сигарета, и пепел с нее сыпался прямо на клавиатуру. Окно было широко раскрыто и ветер успел разметать на полу несколько листков, но Явор, судя по всему, этого даже не заметил. Ванде в последний момент удалось придержать дверь, чтобы она не хлопнула от сквозняка.

— О-о, — протянул Крыстанов, не отрывая глаз от монитора, — кое у кого, кажется, закончился отпуск.

Хотя он был на несколько лет моложе Ванды, она, как и весь их отдел, признавала Явора бесспорным авторитетом. Помимо начальства, только Явора чаще всего посылали на разного рода стажировки в Америку и страны Европы, потому что он действительно старался хоть чему-нибудь там научиться. Ему удалось создать потрясающую сеть личных контактов, которыми пользовался весь отдел. Несмотря на его порой несносный характер и двусмысленные, часто скабрезные шутки, Ванда была рада, что работает в одной комнате именно с Явором. Со стороны могло даже показаться, что эти двое постоянно препираются из-за чего-то, но, по сути, они очень хорошо ладили, зная, что всегда могут рассчитывать друг на друга, хотя об этом никогда не говорили вслух.

— Если тебе так уж хочется в отпуск, напиши заявление. Что-нибудь подыщут: если не Детскую комнату, то какое-нибудь районное полицейское управление в каком-нибудь селе.

— Нет уж, спасибо. Мне и здесь хорошо.

— Мне тоже было хорошо, только меня никто не спросил.

Явор закрыл диаграмму, затушил сигарету в невероятно грязной пластмассовой пепельнице, выставил ее на подоконник за окном, потом закрыл его.

— Ну, и как ты сейчас?

— Супер, — пробормотала Ванда. — Я смотрю, в здании курить запретили.

— Да? Я что-то не заметил.

— Вот и я так подумала.

— Хочешь, угощу моими? Индонезийские. Травкой пахнут.

— Нет, спасибо. Что-то не хочется. — Ванда усмехнулась. — Любопытство, конечно, разбирает, но меня выкинут и за меньшую провинность. Ты уж сам кури, а я на тебя посмотрю.

— Ну, и что теперь?

— Откуда мне знать. Мне же никто ничего не сказал. Придется спросить у шефа.

— Не спеши, — Явор снова открыл какой-то файл и уставился на экран. — Шефа нет на месте. Дает пресс-конференцию в провинции по делу того наркобарона, помнишь? Ну, которого застрелили. Однако вчера он приказал привлечь тебя к моему расследованию. Так что считай, я тебя привлек.

— Спасибо.

— Не за что.

Явор бросил ей на письменный стол толстую картонную папку с материалами.

— Давай, знакомься.

В комнате и вправду стоял какой-то сладковатый запах.

«Индонезийская травка», — отметила Ванда.

Она отодвинула от себя папку и встала.

— Ты куда?

— Схожу к компьютерщикам. Пусть дадут мне новые пароли.

— Для этой цели у тебя есть почта.

— Мой аккаунт блокирован. Кто-то рылся у меня в компе?

— Не думаю. Если только уборщица разговаривала по скайпу с сыном, который в Голландии.

Однако Ванда уже вышла из комнаты. Кроме того, шутка Крыстанова вполне могла и не быть шуткой.

Инспектор Ванда Беловская ошиблась: мисс Вокс не плакала. Она вообще не относилась к тем женщинам, которые плачут по любому поводу, потому что в таком случае ей пришлось бы реветь каждый божий день. Кроме Гертельсмана, она опекала еще двух-трех писателей аналогичного калибра. И хотя у нее, конечно же, были собственные симпатии, в силу своего служебного положения мисс Вокс была обязана всех их искренне боготворить, потому что в противном случае даже малейшее сомнение в ее абсолютной лояльности могло роковым образом сказаться на способности литературных наседок нести золотые яйца.

Мисс Вокс, хоть и была молода, тем не менее, отдавала себе ясный отчет, что и ее агентство, и она сама, как и все другие, ей подобные, кормятся плодами их труда, а не собственных усилий. Порой эти плоды оказывались кислыми, незрелыми, червивыми и даже гнилыми. Иногда они не нравились читателям и критике, несмотря на то, что казались полностью созревшими, и тогда их распихивали по самым темным углам домашних библиотек или, что еще хуже, вообще не обращали на них внимание в книжных магазинах. В таких случаях мисс Вокс и агентство, в котором она работала, несли убытки, причем не только финансовые.

«Что поделаешь, — рассуждала в подобных случаях мисс Вокс. — Ведь это творческие люди, всякое бывает…» И тогда ей казалось, что она не задержится в этом бизнесе более пяти лет. Потом ей хотелось вообще не работать с людьми ни при каких обстоятельствах. Например, она могла бы открыть магазин антикварной мебели. Или торговать недвижимостью…

Приняв какое-то решение, мисс Вокс успокаивалась и вообще переставала думать. Она твердо верила, что продолжительные размышления до сих пор никому еще не помогли. И в качестве примера всегда приводила себя и доверенных ей известных писателей.

Настасья Вокс всегда первой ощущала тот миг, когда писатель начинал гаснуть. Книги умирающего или уже мертвого писателя все еще продолжали жить, но это были книги-призраки, отчаянно цепляющиеся за те произведения, которые писатель создал раньше. Технически они бывали порой даже более совершенными, чем их предшественники. Ибо там, где в молодые годы писатель с легкостью парил на волнах собственного вдохновения, впоследствии могла образоваться кажущаяся легкость, граничащая со скукой. Такие книги нельзя было назвать плохими. У них была своя аудитория, свои читатели, которым они нравились. Были и критики, которые их наперебой хвалили, используя при этом слова, редко бывавшие в употреблении. Поэтому казалось, что они забрасывают писателя камнями. В архиве агентства было много подобных рецензий, и постоянно прибывали все новые и новые. Обычно все они были написаны подлинными литературными аристократами, носившими свои титулы как лавровый венок. Рецензии других, более неприметных критиков, были попроще, но и гораздо более пресными, потому что у них не все можно было понять, да к тому же критикам далеко не всегда было что сказать.

О, с каким жадным упоением люди иногда читали произведения своих любимых знаменитостей! С такой же неутолимой страстью набрасывалась на них, еще на стадии рукописи, и Настасья Вокс, пристально всматриваясь в строчки через почти невидимые стекла очков, словно просвечивая их лазером, пытаясь обнаружить где-то там, между строчек, ответ на вопрос, как эта книга-призрак может выглядеть все еще живой, и где же, по сути, обман.

Ей понадобилось несколько лет, чтобы понять, что нет никакого обмана, нет даже мелкой оптической иллюзии. Книги-призраки были такими же настоящими, как и их живые собратья. Только вместо того, чтобы рассказывать истории, ради которых они создавались, они просто описывали историю собственного тлена.

Книги, жившие вместе со своим автором, как бы рождались заново, чтобы умереть вместе с ним.

Неужто они не видят, что происходит, неужто не чувствуют, что их талант гаснет, исчезает и остается только фантомная боль. Она так и не могла найти ответ на этот вопрос, но подозревала, что писателям он известен, и они всё видят, чувствуют и понимают.

По крайней мере, надеялась, что это так.

Агентство подобные рукописи никогда не возвращало. Как не возвращало и откровенную галиматью, созданную компьютером писателя, пережившего свой творческий конец, или, как выражаются любители клише, вышедшую из-под пера состарившегося гения. Наоборот, эти творения встречали с распростертыми объятиями, торопясь тут же всучить их самым известным издательствам, словно хотели побыстрее от них избавиться.

Порой на литературном вечере какому-то слишком эмоциональному ведущему случалось назвать умирающего великого писателя «живым классиком». Так же их называли между собой и в агентстве.

«Куда ты повезешь своего живого классика?» — спрашивали они друг друга.

«Потащу его на Франкфуртскую книжную ярмарку. А ты?»

«А мой будет читать лекции в Штатах…»

К величайшему удивлению мисс Вокс, писателям нравилась такая жизнь. Слишком дорогую цену им пришлось за нее заплатить. Всю свою жизнь они склонялись над пишущими машинками и компьютерами, тайно охотились за историями людей, которые не сделали им ничего плохого, мстительно использовали их в своем творчестве, настойчиво вдалбливая прописные, никому не нужные истины, не гнушались злоупотреблять действительностью, даже не будучи с ней знакомыми, — и так до конца своих дней. А потом спохватывались, что их начинают забывать, и принимались плакаться и скулить, что мир-де отвернулся от них, оставив доживать свой век в одиночестве, и это одиночество убьет их и никто не вспомнит, что они трудятся, не покладая рук, склоняясь над чистым листом. И никто из них не хотел сознаться, что уже никак не получается хоть чем-то этот лист заполнить.

Нельзя сказать, что Настасья Вокс ненавидела писателей. Скорее наоборот — она их нежно любила. Причем не так, как любят своих детей — всепрощающе-снисходительно. Нет, по-настоящему, самоотверженно и искренне, что порой граничило с неприличием.

Любила она и Гертельсмана.

Даже больше остальных. Она не считала его умирающим. Возможно, в душе еще теплилась надежда на этот высокий, казавшийся неприступным лоб под все еще густой, некогда буйной — как свидетельствовали старые фотографии — шевелюрой, которую сейчас можно было назвать благородной. Такой благородной выглядит поздняя осень, прежде чем долгая снежная зима задушит ее в своих объятиях.

Гертельсман был талантлив. Он не стыдился своего таланта и умел с достоинством проигрывать. Он не верил собственным готовым формулам. Может быть, именно поэтому так сильно страдал.

Но надо признаться, что больше всех Настасья Вокс любила молодых авторов. Хотя среди них было много таких, чей возраст трудно назвать молодым, тем не менее, в ее глазах они все попадали в одну и ту же группу.

Молодые писатели присылали в агентство рукописи, которые потом никто не читал. Зачастую они были настолько несовершенными, настолько сырыми, что читать их было и впрямь невозможно. Но восхищала та легкость, с которой они создавались! Ее нельзя было сравнить с легкостью творческого процесса маститых писателей, которые творили, как дышали, — равномерно, не задумываясь. Стиль работы молодых и их ужасных рукописей был неуклюжим, а порой попросту нелепым. Но это их нисколько не смущало, и работа у них продвигалась с завидной легкостью. Вот это и было парадоксальным. Они напоминали людей, лишь недавно научившихся плавать по-собачьи, но свято веривших, что именно так они смогут переплыть океан. Их вообще не волновало, как они выглядят со стороны. Они не имели представления о разных литературных стилях, потому что смотрели на них с презрением. Часто терпели фиаско, хотя не сознавали этого. Многие из них вообще ничего не смыслили в литературе, но даже не отдавали себе отчета в том, что именно это их и спасает.

Молодые писатели, слывшие начинающими и рисковавшие остаться ими навсегда, не пользовались готовыми формулами, поскольку таковых у них не было. Они изо всех сил старались постичь то золотое правило, согласно которому их имена вошли бы навечно в мировую литературу, но это уравнение им все никак не давалось. Для них литература никогда не была связана с маркетингом, поэтому всегда все объяснялось личным провалом.

И все же, Настасья Вокс верила в них даже тогда, когда с вежливым отказом возвращала им рукописи. Ее душа ликовала, потому что она была убеждена, что им обеспечено царствие небесное. Настасья с радостью согласилась бы разъяснить им, что их сила в их собственной слабости, и с радостью распахнула бы им «огненные врата» там, где они видели только гладкую, сумрачную стену.

Но ей не разрешали это делать. Разумеется, никто и не запрещал, но она сама знала, что нельзя. Смена поколений должна происходить сама собой. Таланту надо оказывать ненавязчивую поддержку, чтобы в один прекрасный момент он претерпел эволюцию, поднявшись до вершин человеческого духа, — туда, где траектория поиска пересекается с траекторией предложения.

Эдуардо Гертельсман, хотя уже давно достиг апогея, чем-то неуловимо напоминал ей молодых, ибо для того, чтобы пережить славу и возвысить собственное имя, он должен был потерпеть провал.

«Это совсем не означает конец», — сказала она себе в то утро, когда установила, что он исчез из гостиницы.

Настасья Вокс не любила поездки. Для нее находиться в Болгарии было так же плохо, как и в любой другой стране. Из всех мест на земле больше всего она любила Цюрих, а конкретнее, свою цюрихскую квартиру. Однако агентство, в котором она работала, будучи одним из самых престижных в Европе, применяло специальный подход к «выращиванию» своих писателей, который можно было назвать буквальным. В некоторых случаях агентам приходилось почти «усыновлять» отдельных писателей. Каждый агент отвечал за нескольких авторов, которым он должен был обеспечить комфортное существование как в душевном, так и в бытовом плане. При этом зачастую приходилось преодолевать бурное сопротивление самих авторов, категорически отказывающихся признать, даже будучи в весьма солидном возрасте, что это для них полезно. Разумеется, каждый случай был строго индивидуален, хотя за ним просматривалась целостная концепция агентства, согласно которой литературный агент, если он хотел получить эксклюзивный, хорошо продаваемый литературный материал, должен был всячески способствовать появлению этого материала на свет, чего бы это ему ни стоило. И автор выступал необходимым злом на пути к простой, но вместе с тем амбициозной цели. Его нужно было охранять от вредных воздействий — не только внешних, но и идущих из недр души, иными словами, охранять его от самого себя. И наоборот: если на каком-то этапе условия жизни и сам характер писателя не создавали достаточно мощных стимулов к работе, то агентству надлежало их сформулировать и, при необходимости, ввести. Поэтому некоторые писатели были объектом навязчивой, неусыпной заботы со стороны агентства. Другие же, видимо, более сознательные, справлялись уже самостоятельно. В их случае, кроме обычного для всех наблюдения, агентство иногда прибегало к так называемому «вторичному минимальному вмешательству», целью которого было всего лишь деликатно напомнить писателю о том, какую фундаментальную роль — косвенную или явную — играет само агентство в профессиональной жизни своих питомцев. В этом мире, в котором даже маленькие дети знают, что без помощи литературного агентства литературы бы попросту не существовало, писатели иногда позволяли себе забыть о столь незначительном факте, и потому время от времени приходилось им напоминать.

Гертельсман относился к легким случаям, хотя, на первый взгляд, это могло лишь казаться. Мисс Вокс были хорошо известны все его кризисы, как и причины, вызывавшие их. Для себя она его определяла как сложную, но предсказуемую личность, что было не так уж плохо. Вместе с тем, она не могла себе позволить хоть на миг ослабить бдительность, потому что ей уже несколько раз приходилось сталкиваться с внезапным появлением у писателя чувства вины, которое сковывало его, подобно параличу, и могло направить в очень рискованное русло, что не раз и случалось. Как оказалось, Гертельсман ничего не забыл и не смог себе простить. Как не сможет простить и в будущем. Настасья Вокс не понимала, что он должен себе простить, но от этого угроза становилась еще более острой. Она не сомневалась в том, что Гертельсман с особым удовольствием подверг бы себя наказанию. И хотя среди писателей подобное поведение не было редкостью, для Гертельсмана оно могло бы иметь фатальные последствия, ибо он был страстной, увлекающейся натурой. Любые крайности приводили его в экстаз, а если ему еще удавалось убедить себя, что для этого есть причина, то ситуация легко выходила из-под контроля. Но при этом он был по-своему рационален и внимателен.

Однажды в докладе своим начальникам она назвала Эдуардо Гертельсмана хроническим саморазрушителем. Именно эта особенность, написала тогда Настасья, и является гарантом его относительной безопасности, а также снижает всяческие риски до уровня, поддающегося контролю. Его интересует скорее сам процесс, нежели его конечная цель, которой он никогда не достигает. Наверное, это доставляет ему удовольствие. В целом, Гертельсман проявляет стандартную для этой целевой группы симптоматику без каких-либо особых отклонений. Проявление: среднее. Прогноз: стабильный.

И все-таки, Настасья Вокс наблюдала за писателем с тревожным вниманием. Даже легкий порез на подбородке после утреннего бритья или слишком туго затянутый узел галстука заставляли ее быть начеку. И не потому, что она считала Гертельсмана способным совершить какую-то глупость. Наоборот, она слишком хорошо его знала и была уверена, что он сумеет вовремя остановиться, пусть даже и в самый последний момент. Но это не исключало какой-то случайности, которая может произойти в силу внешних обстоятельств, а не по внутреннему убеждению, особенно, если он каким-то образом выйдет из-под ее контроля.

Надо признаться, что Настасья Вокс в некоторой степени хотела уберечь Гертельсмана от его собственной судьбы, взяв на себя ее функции. Однажды судьба уже нанесла ему удар, и Настасье приходилось разгребать его последствия. Или, во всяком случае, ей так казалось.

Она деликатно намекнула Гертельсману, что борода, как она считает, была бы ему к лицу, а также, что он спокойно мог бы обходиться без галстука, который в его возрасте выглядел слишком консервативно. Накануне ночью Настасья долго не могла уснуть, потому что она в принципе нигде не могла спать спокойно, кроме собственной постели. До утра она просидела в кровати, закутавшись в теплое пуховое одеяло и уставившись в экран телевизора, где беззвучно и хаотично одни образы сменялись другими. Иногда ей удавалось задремать, но она тут же вскидывалась с ощущением, что падает вниз. Опустив голову на подушку, она время от времени погружалась в беспокойный сон, но кошмары только усиливались. И тогда ей казалось, что она не спит, а все происходит наяву.

Несмотря на бодрствование, Настасья не слышала, когда Гертельсман вышел из номера. Когда в шесть утра она собралась с силами, чтобы встать и принять душ, за стеной, которая разделяла их комнаты, было тихо. Это показалось ей нормальным. В полвосьмого она вышла из номера и решила по пути в ресторан постучать в дверь писателя и разбудить его на тот случай, если он еще не проснулся. Но Гертельсман на стук не отозвался, тогда она окликнула его, результат был тем же. Настасья решила оставить его в покое. В конце концов, он — взрослый человек, сам может справиться. К тому же завтрак был назначен на восемь, времени было достаточно. Но когда Гертельсман не появился и в полдевятого, она забеспокоилась. Он не отреагировал на звонки с ресепшена и на ее стук в дверь. Тогда Настасья попросила дежурную дать ей ключ от его номера и вместе с горничной они открыли дверь и зашли внутрь.

Гертельсмана в номере не оказалось.

Первое, что им бросилось в глаза, был открытый, но не разобранный чемодан. Постель также не была разобрана, а поверх покрывала была брошена голубая рубашка. Горничная хотела ее аккуратно сложить, но Настасья прикрикнула на нее, чтобы она ни к чему не прикасалась. Затем открыла минибар, взявшись за ручку кончиками пальцев, и, взглянув на прейскурант, установила, что в баре не хватает одной бутылочки виски. Как раз в этот момент появилась издательница. Она приехала за ними, чтобы отвезти их на телевидение, где Гертельсману предстояло интервью, и обеспокоенно спросила, что случилось.

Мисс Вокс посмотрела на нее так, что уже позднее, когда издательница давала показания прибывшим в гостиницу полицейским, она сказала, что Настасья выглядела, как зомби. Именно так и записали в протокол допроса, который потом прочитала инспектор Беловская. Это определение тогда показалось Ванде очень странным, и она даже попыталась себе представить зомбированную агентшу, с которой ей предстояло встретиться.

Однако Настасью Вокс с трудом можно было назвать зомби. Глаза ее смотрели умно и проницательно, в них сквозило любопытство. Ванде Беловской даже показалось, что она не особенно обескуражена исчезновением писателя. Или просто научилась скрывать свои чувства. Во всяком случае, мисс Вокс выглядела немного уставшей, но спокойной и собранной. Ее элегантная внешность показалась Ванде слегка вызывающей. Ей даже стало интересно, что же должно случиться, чтобы в этой стальной броне безупречного самоконтроля могла появиться брешь.

— Я ожидала, что вы приедете быстрее, — произнесла мисс Вокс, поспешив высвободить свою тонкую холодную руку из руки Ванды.

— Очень сожалею, но есть ряд процедурных вопросов, которые нужно было решить, — ответила Ванда, с трудом подбирая слова из своего скудного английского. И хотя она с отличием окончила курсы языка в Полицейской академии, ей сразу стало ясно, что тут они ей вряд ли помогут.

— Правильно ли я понимаю, что вам уже известно, где прячут господина Гертельсмана?

— Даже если нам известно, на данном этапе вас это не касается. Ни в коей мере. Это следственная тайна.

Ванда увидела, как кровь отхлынула от бледного лица литературного агента. Но уже спустя несколько секунд Настасье Вокс удалось овладеть собой. Ванде стало досадно, что она позволила этой нарядной высокомерной выскочке разговаривать с ней так, будто это она ведет допрос, а не Ванда. К тому же, плохое знание языка заставляло ее чувствовать себя неуверенно. Если придется еще раз разговаривать с ней, Ванда попросит Крыстанова. Его английский был на уровне, ведь не напрасно он стажировался в Америке.

— Я хочу задать вам несколько вопросов. Помимо этого, сообщите мне все, что сочтете нужным, что могло бы, по-вашему мнению, помочь следствию.

Вокс все так же холодно кивнула.

— Я думаю, вы уже ознакомились с видеозаписью, которую сегодня показали по телевидению. Как вы считаете, человек с черным капюшоном на голове — это действительно господин Гертельсман?

— Мне так кажется, — после небольшой паузы ответила мисс Вокс. — Во всяком случае, у него такое же телосложение, насколько об этом можно судить, и он одет, как господин Гертельсман. Хотя… этот капюшон… К тому же запись очень плохая…

— Но все-таки, вы полагаете, что это может быть Гертельсман?

— Я же вам сказала. Если судить по одежде, в этом я абсолютно уверена. Вчера вечером господин Гертельсман был на встрече с читателями в университете в той же рубашке и в том же пиджаке. Это могут подтвердить, по крайней мере, человек триста. Я еще ему намекнула, что хорошо бы к ужину переодеться, но он меня не послушался.

— В каких отношениях вы были с Гертельсманом?

— Вы это о чем?

— Ваши отношения с Эдуардо Гертельсманом ограничивались только профессиональной областью или было еще что-то?

Мисс Вокс опустила глаза, но тут же снова взглянула на Ванду. Взгляд был грустным.

— Нет, между нами ничего не было. А почему вы задаете мне этот вопрос? Какое это имеет отношение к похищению?

— Я просто делаю свое дело.

Это объяснение прозвучало так, словно Ванда извинялась за свои слова. Поэтому она поторопилась добавить:

— Просто я пытаюсь понять, насколько хорошо вы его знаете. Поверьте, это очень важно.

— Я очень хорошо знаю Эдуардо. Иногда мне кажется, что я его знаю лучше себя, разумеется, если вообще можно утверждать, что кто-то может хорошо узнать другого. Но у нас с ним нет близких отношений. Моя роль — быть ему чем-то вроде тени. Если хотите, ангелом-хранителем. Вряд ли вы найдете мужчину, которому захотелось бы спать со своим ангелом-хранителем. А еще меньше — со своей тенью.

— Раз вы столь близко знаете господина Гертельсмана, не могли бы вы сказать, есть ли у него враги? Личные, политические, какие угодно…

Мисс Вокс грустно усмехнулась.

— Эдуардо Гертельсман — писатель с мировой славой. У каждого, кто добился таких успехов, обязательно есть враги.

— А конкретнее?

— Не знаю. Я говорю в принципе. Сам господин Гертельсман ничего мне не рассказывал. Но я думаю, что даже если бы они у него были, он бы все равно не сказал.

— Почему?

— Потому что наши отношения касались только профессиональной области.

— А какие-нибудь конфликты? Ненависть? Долги?

— Только в рамках обычного.

— Что вы имеете в виду?

— Как и любая известная личность нашего времени, Гертельсман иногда получал письма омерзительного содержания. Знаете, есть люди, для которых что-то писать, куда-то посылать — хобби… Короче, это составляет смысл их жизни. Некоторые письма он мне показывал. Ничего особенного.

— А точнее…

— Какой-то его соотечественник из Чили регулярно забрасывал его письмами, в которых утверждал, что Гертельсман, якобы, был агентом Пиночета. Знаете, на его родине такие настроения все еще бытуют в определенных кругах. К счастью, подобных людей немного. Может быть, это просто зависть, кто знает. Во всяком случае, Эдуардо было неприятно.

— Могу себе представить. Я читала его биографию.

— Нет, вы не можете себе представить, — неожиданно жестко сказала мисс Вокс. — Я ведь вижу, вы даже представления не имеете, кто он. Что из того, что вы прочитали десять — пятнадцать строчек о нем где-то в интернете? Даже если они не врут, а, наверное, так и есть, о чем там говорится? Или вы думаете, что из биографии писателя можно что-то узнать? Больше, чем из его книг? Вы читали хоть одну книгу Гертельсмана?

— Нет, — спокойно ответила Ванда. — До вчерашнего дня я о нем вообще никогда не слышала.

— Вот видите! А ведь всего один абзац, одно предложение из его книг может сказать вам больше, чем какая-то там биография! Биография писателя — это его книги. И это отнюдь не просто красивые слова. Вы, как представитель госслужб, должны хотя бы знать, где искать информацию, которая может вам помочь.

— Значит, вы утверждаете, что у Гертельсмана не было серьезных врагов?

— Читайте его книги.

— И что никто впрямую не угрожал его жизни?

— Читайте, читайте…

— Вы действительно считаете, что сейчас самый подходящий момент для чтения?

— Разумеется, нет. Поэтому вам придется читать очень быстро. Тогда вы сами убедитесь, что все, что я могу вам сказать, Гертельсман уже давно описал в своих книгах. Даже более того.

Мисс Вокс вынула из сумки две не особенно толстые книги в довольно ярких обложках и протянула их Ванде.

— Вот. К сожалению, только эти книги вышли на болгарском, но для ваших целей этого достаточно. Издания просто ужасные, но на это мы, к сожалению, не можем влиять. Хотя перевод, как мне сказали, хороший.

Ванда взяла книги и машинально взглянула на обложки. Это были «Кровавый рассвет», о котором она уже знала, и «Бедняки». Литературный агент и впрямь была человеком со странностями. С одной стороны, у Ванды не было оснований ей не верить. А с другой, Ванда не могла понять цель того спектакля, который только что разыграла перед ней мисс Вокс.

— Знаете, — сказала Настасья как-то грустно, — мы с вами в чем-то похожи. У нас нет собственной воли. Мы следуем инструкциям наших начальников, играем в чужие игры, а потом сами отвечаем за последствия. Поэтому мой вам совет: не вмешивайтесь в это дело, стойте в стороне от него. Так и передайте вашим шефам. Никто не хочет, чтобы Гертельсман пострадал. А если вы вмешаетесь, так и произойдет. Вы же слышали, чего хотят похитители? Сегодня, перед тем как послать видеозапись на телевидение, они связались с руководством агентства и потребовали, чтобы выкуп был передан им представителем агентства. И поскольку у нас нет таких средств, мои шефы договорились, что необходимую сумму предоставят пять самых крупных мировых издательств, которые обычно выпускают книги Эдуардо Гертельсмана. Надеюсь, что в течение суток деньги будут собраны, и они окажутся у меня. Но болгарская полиция не должна вмешиваться. А когда мы вернем Гертельсмана, тогда можете действовать по вашему усмотрению. Но не раньше. Разумеется, вы не должны воспринимать это как ультиматум. Скорее, мое начальство, как и собственники издательств, обращаются к вашим властям с настоятельной просьбой проявить здравый смысл. Так что у вас будет достаточно времени, чтобы прочитать книги Эдуардо Гертельсмана и узнать все, что вас интересует.

Инспектор Беловская слушала и не верила своим ушам. В голове вдруг всплыло выражение «чужая игра». По поводу остального она даже не была уверена, что правильно поняла, — настолько неправдоподобным казалось ей только что услышанное. Невероятным было и то, что она, инспектор Службы по борьбе с организованной преступностью, и литературный агент из неприлично богатой европейской страны, куда Ванда вряд ли когда-нибудь попадет, спокойно обсуждают то, о чем вообще не должны упоминать.

— Я очень сожалею, — наконец вымолвила она. — Однако как бы мне ни хотелось, сама я не могу принять решение. Я только могу донести до моего начальства ту информацию, которую вы мне только что сообщили. Но ничего другого я не могу сделать.

— А вам ничего и не нужно делать. Болгарским властям уже послано официальное письмо. Но дело в том, что пока мы тоже больше ничего сделать не можем. Если бы Гертельсман был гражданином Швейцарии, мы могли бы задействовать дипломатические каналы. Однако у него только чилийское гражданство, и ни одна европейская дипломатия не станет заниматься этим случаем даже чисто формально. А от правительства Чили до сих пор никакой реакции. Нам остается надеяться только на то, что политики туманно и с легкой дозой извинения называют «мировой общественностью». Что бы за этим ни стояло.

— Значит, если я правильно поняла, вы планируете заплатить выкуп? В таком случае, буду вам очень признательна, если вы станете держать меня в курсе.

— Вряд ли это возможно, — грустно улыбнулась мисс Вокс. — Я не хочу потерять работу. А еще меньше хочу потерять Гертельсмана.

— Но если я решу, что вы своими действиями мешаете нашему расследованию, я могу задержать вас по крайней мере на двадцать четыре часа.

— На вашем месте я бы не стала этого делать. Просто поверьте мне на слово. Наши интересы гораздо ближе, чем вы думаете. Ваши и мои. Что же касается наших шефов, там дело другое.

На этот раз Ванде даже в голову не пришло пожать руку мисс Вокс.

«Паучья лапка», — скорее всего подумала бы она, если бы это сделала.

До назначенной встречи с министром оставалось еще почти два часа, которые Беловская использовала для того, чтобы сверить показания двух свидетелей из гостиничного персонала. Именно они видели, как Гертельсман покидал ночью отель. Потом она позвонила болгарской издательнице и договорилась о встрече в ее офисе, который оказался поблизости. Однако разговор с издательницей не дал ничего нового. Дама постоянно терла красные от слез глаза, повторяя одно и то же: «Проклятая страна! Проклятая, тупая, никчемная страна!»

Покончив дела с издательницей, Ванда вернулась к гостинице и уселась на скамейку в скверике позади нее. Она не знала, что менее чем за сутки до этого нобелевский лауреат Эдуардо Гертельсман также сидел на той же самой скамейке, или на соседней, которая ничем не отличалась от скамейки Ванды. На секунду ей даже показалось, что ветер стих. Лучи солнца еле пробивались сквозь низкую облачность, нерешительно посылая городу какой-то искусственный, рассеянный свет. Ванде вдруг стало холодно, но она не хотела уходить. До встречи с министром оставалось еще немного времени, и нужно было как-то собраться с мыслями и решить, о чем она будет докладывать.

По сути, докладывать было не о чем. Ванда вдруг вспомнила о книгах и достала из сумки «Кровавый рассвет».

Первая страница была абсолютно пустой. На ней не было ни посвящения, ни цитат, ни предисловия. Мелькнула мысль, что так будет до конца книги, но, пролистав ее, Ванда поняла, что ошиблась. Тогда она захлопнула книгу и снова сунула ее в сумку. Когда-нибудь она обязательно ее прочитает. Возможно, даже сегодня вечером. К тому же книга была тоненькая — всего каких-то сто семьдесят восемь страниц.

«Как мало нужно человеку, чтобы прославиться», — подумала Ванда.

Беловская вдруг вспомнила, что после встречи с Настасьей Вокс она забыла включить звук мобильного телефона. Взглянув на экран, она увидела десять пропущенных звонков от Явора Крыстанова. Часы показывали без десяти шесть.

Ветер снова усилился. Прохожие торопились побыстрее покинуть сквер. Лица их были унылыми, обиженными. Вероятно, они сердились на плохую погоду. «В этом городе слишком много сердитых людей», — подумала инспектор Беловская. Она поднялась со скамейки и направилась к серому зданию министерства, где ее, как всегда безмолвно, поджидала одинокая фигура льва.

На этот раз Ванда не только не успела запомнить стихотворение, она вообще не обратила на него никакого внимания, потому что оно возникло в голове именно в тот момент, когда секретарша министра ввела ее в кабинет. Это был огромный кабинет с длинным, массивным столом для заседаний, на котором после некоторых преобразований можно было играть в бильярд. Стол был под стать кабинету. Он годился для занятий верховой ездой, или для катания на роликовых коньках, если бы, конечно, это могло кому-то прийти в голову. Ванда на глаз прикинула, что кабинет намного больше всей ее квартиры.

— Инспектор Беловская! — Министр вышел из-за стола и направился к ней. — Ванда! Сколько лет, сколько зим! Как быстро летит время! А ты все такая же, прекрасно выглядишь!

— Господин министр, — смущенно сказала Ванда и запнулась, ожидая, что он тут же сделает ей замечание и попросит обращаться к нему, как и раньше, по имени. Но ничего подобного не последовало.

— Как я рад тебя видеть, — не переставал восклицать министр. — Что тебе предложить? Чай или кофе?

Несмотря на то, что Ванда продрогла на скамейке, она отказалась. Министр заказал секретарше один кофе, потом достал массивную, по всему видно, дорогую, шариковую ручку, отметил что-то в небольшом, почти дамском, блокнотике, который после этого убрал в карман.

— «Весна», — почти прошептала Ванда.

— Ты что-то сказала? — взглянул на нее Гергинов.

— Нет, ничего, — смущенно улыбнулась она.

— Ну вот, — снова обрадовался он. Не найдя других слов, звонко хлопнул рукой по столу и стал рассматривать ее с таким умилением, словно это была не его подчиненная, а, по крайней мере, блудная дочь.

Секретарша принесла кофе. Министр нетерпеливо схватил пакетик сахара, но, повертев его в руках, не стал разрывать и вернул на блюдечко. Затем взял чашку и залпом выпил кофе, словно какое-то горькое лекарство.

— Что поделаешь, диета, — объяснил министр, поймав взгляд Ванды. — За все приходится платить. Все-таки молодость-то уже прошла. Ну, а ты?

— Моя тоже, — подтвердила Ванда.

Министр засмеялся.

— Все шутки шутишь… Нет, ну ты скажи, какая каша заварилась с этим нобелевским лауреатом, а! Я даже не хочу думать, что будет, если вовремя его не выручим. И без того нас нагнули, дальше некуда. С самого утра вся полиция стоит на ушах, только им и занимаемся. У нас на подозрении четыре группы, отрабатываем сейчас места, где они могут быть, но пока ничего… Да ты их знаешь: «Фантомы», «Балбесы», «Три поросенка» и банда Электрода. Ведь вы их разрабатывали. Во всяком случае, так говорит твой шеф. А лауреата мы доверили тебе, так как это очень ответственная задача. Так что докладывай.

Ванда принялась перечислять, что ей уже удалось установить. Закончив, она даже сама удивилась, как мало успела сделать. Фактически, из сделанного не стало ясно, куда двигаться дальше. Не было даже предварительных гипотез. Только одно: Гертельсмана кто-то взял в заложники и теперь требует за него выкуп. И это, вероятнее всего, какая-то местная бандитская группировка. Ничего другого на данном этапе невозможно было допустить. Но Ванда рассказала министру о разговоре с мисс Вокс, передав его почти слово в слово. Министр нахмурился.

— Я знаю об этом письме. Читал его. Хорошо написано, с пафосом. Я понимаю этих людей. Даже очень хорошо их понимаю, ведь мы боремся за одно и то же. Только все это чушь, Беловская. Они что же, думают, что мы тут… Ты отдаешь себе отчет, что сейчас о нас говорят все мировые СМИ? Все следят, что у нас происходит. Весь мир! У нас такого еще никогда не было! Ужасное преступление! Это не просто история всемирного значения, жертва-то — нобелевский лауреат! И что ж: сидеть сложа руки? И ждать, пока те заплатят выкуп, потому что они с самого начала были уверены, что мы не справимся. А Еврокомиссия? Так они завтра же такой доклад на нас сочинят, что мало не покажется! А если решат исключить нас из Евросоюза? Что тогда станем делать? И знаешь, я их пойму, если они примут такое решение, потому что мы палец о палец не ударили. Тогда иди рассказывай, сколько операций против организованной преступности мы провели, сколько мафиози арестовали и сколько преступных сетей уничтожили… Хвались, сколько влезет, — никто на тебя даже внимания не обратит. Все будут помнить только об этом Гертельсмане, а нас будут считать полными бездарями. И если сейчас не будем действовать, значит, мы и впрямь бездари!

Гергинов на секунду умолк, Ванда тоже молчала. Да и что она могла сказать.

— Я нисколько не сомневаюсь, что ты меня понимаешь, — немного помолчав, продолжил министр. — Ты уже столько лет в Системе, у тебя есть опыт, необходимые качества… Одним словом, ты — профессионал! Но сейчас особая ситуация, и здесь речь не идет только о твоем личном авторитете или о твоей службе… Да даже о министерстве! Я говорю это не для того, чтобы тебе приказать, наоборот. Я хочу, чтобы ты работала спокойно, зная, что у тебя за спиной и твое начальство, и я, а значит, все министерство. Я хочу, чтобы ты приложила все свои знания и все умения, потому что борьба с организованной преступностью — это национальный приоритет. И спасение этого несчастного нобелевского лауреата — еще больший приоритет. Потому что если мы провалимся, не только моя голова полетит, Ванда. Может закачаться все правительство. И не мне тебе объяснять, что это означает. Мы не просто потеряем доверие Евросоюза и разных там международных институтов. Гораздо хуже, ибо это дело политическое. А политические дела, Беловская, должны делаться безупречно, потому что ставки слишком высоки, а о провалах помнят всю жизнь. Пострадаем не только мы, пострадает репутация Болгарии. С нас и без того глаз не спускают. Потому что если подобное произойдет в другой стране, пошумят, пошумят и перестанут. Нас же просто уничтожат. В лучшем случае опять начнутся проверки, проверки, проверки — до бесконечности. Но только этим дело не кончится. И в этом ты можешь быть абсолютно уверена.

Министр вздохнул. Пока он говорил, Ванда смогла его рассмотреть. Ее воспоминания о сидевшем напротив нее человеке никак не совпадали с мужчиной, который сейчас столь вдохновенно ее убеждал. Нынешний Гергинов — это не просто постаревший и слегка располневший коллега из ее прошлого. Это совсем другой человек. Политик. Немного обрюзгший, слегка облысевший. Но зато теперь он выглядел более внушительным, более солидным. Бывший учитель музыки постепенно вырос, став настоящим министром, и даже непосвященному было понятно, что именно это и есть его призвание.

«Интересно, где он научился так говорить?» — подумала Ванда. А ведь в свое время он боялся заговорить даже с секретаршей, которая вечно подшучивала над ним, что он руководит духовым оркестром министерства, и все умирали со смеху.

— Да, — вынуждена была признать Ванда. — Разница колоссальная.

— Интересно, что в эту минуту делает Гертельсман? Где он сейчас? Наверное, ему страшно?

Она снова попыталась представить себе лицо человека в черном капюшоне, но поняла, что не помнит его. Забыла.

— У тебя есть ко мне какие-то вопросы?

Лицо министра выглядело усталым, хотя глаза задорно блестели после речи, которую он только что произнес.

— Почему я? — спросила Ванда. — Ведь меня отстранили на полгода, а тут вдруг поручают такое важное дело. Не знаю, должна ли я это говорить, но мой шеф сказал, что это вы, а не он, приняли решение мне его поручить.

— Ванда, — доверительно произнес министр, словно разговаривал с ребенком. — Ты ведь знаешь, что я отчитываюсь единственно перед премьер-министром, но для тебя сделаю исключение. Дело обстоит так: твое временное отстранение от должности не было наказанием. И это ты должна была сама понять. Это вынужденная мера, целью которой было уберечь тебя. Мы получили сигналы, что после того случая тебя поставили на особый учет, подняли, так сказать, планку. Тогда ты справилась блестяще, в этом никто не сомневался. Но я как министр отвечаю за вверенные мне кадры, особенно, когда они подвергаются опасности. Поэтому мы посоветовались с твоим шефом, и я решил временно перевести тебя в какое-нибудь тихое местечко, пока все не успокоится.

— Должна ли я понимать, что «успокоение» означает, что то дело закрыто?

Гергинов изумленно посмотрел на нее.

— Дело закрыли за отсутствием доказательств. А доказательств, как мы оба знаем, было предостаточно. Но комментировать не буду. Скажу тебе больше: ужасно разочарован. Во-первых, я был уверен, что ты лучше осведомлена, а во-вторых, я вижу, что ты мне не доверяешь.

— А вам не кажется, что нужно было тогда как-то меня предупредить о том, что мне что-то угрожает?

— В этом не было необходимости, — вновь усмехнулся министр. — И, как видишь, я оказался прав. А сейчас, если ты закончила с вопросами, пойдем к журналистам.

— Что?

— Я назначил пресс-конференцию на 18.30, а уже 18.25. Что ж поделаешь, случай такой, особый… Положение обязывает. К тому же, пусть лучше они от нас услышат все, что связано с похищением Гертельсмана, чем потом будут выдумывать невесть что.

Ванда не промолвила ни слова. Известие о пресс-конференции, которая должна была начаться через пять минут, повергло ее в шок. Конечно, мнение таких, как она, никогда никто не спрашивал, но она была убеждена, что руководство допускает огромную ошибку. Может быть, даже роковую.

Верно, похитители могли бы расценить это как провокацию, что неминуемо вызвало бы их ответную реакцию, и, в свою очередь, навести полицию на их след. Но Гертельсман в таком случае подвергался огромному риску.

Однако цель пресс-конференции была, как оказалось, совсем иной.

Пока они шли коридорами министерства к залу, где их уже ждали журналисты, инспектор Беловская вспомнила, что собиралась спросить министра о чем-то важном.

— А что делать с литературным агентом? Насколько я поняла, она должна находиться здесь и в нужный момент передать выкуп. Мне кажется, за ней следует установить наблюдение.

— Согласен, — ответил Гергинов. — А до завтрашнего вечера мы должны знать, кто эти люди. Или хотя бы располагать реальным планом дальнейших действий.

Перед тем, как повернуть в коридор, в конце которого находился зал, министр вдруг остановился и дал Ванде знак сделать то же самое. Перед дверью в зал уже толпились журналисты. Заведующая Отделом по связям с общественностью пыталась навести хоть какой-то порядок, но журналистов было слишком много.

— Я хочу, чтобы ты мне докладывала, когда появится что-то новое, пусть даже незначительное. Я хочу быть в курсе. Вот, возьми.

Он протянул Ванде листочек, на котором был написан номер мобильного телефона, явно, его личного. Этого номера не было ни на визитках, ни в телефонном справочнике министерства. Ванда взяла листочек и небрежно сунула его в сумку — может быть, более небрежно, чем хотела это сделать.

— Послушай, — продолжил Гергинов. — Понятно, что пресс-конференции тебе не по душе, но поверь, я их созываю не для собственного удовольствия. Ты не представляешь, какому натиску со стороны СМИ мы подвергаемся. И если они захотят, запросто могут нас закопать. А вместе с нами — и твоего нобелевского лауреата. Это я тебе говорю не как министр, а как коллега. Ты будешь только присутствовать. Вмешиваться не надо — все равно, что тебя нет. А когда разгребем эту кашу, у тебя будет достаточно времени, чтобы стать звездой.

— Я понимаю, — сказала Ванда. — И все-таки, почему я?

— Ну, ты и зануда, — засмеялся министр. — Ведь я же тебе объяснил. К тому же случай особенный, как раз для тебя. Я ведь знаю, как тебе нравятся такие вещи. Стихи пишешь, то да се… Ладно, ладно, нечего смущаться. Я ведь тоже человек искусства, ты это знаешь. Мы, так сказать, родственные души.

Инспектор Беловская судорожно сглотнула слюну. «Так тебе и надо! Нечего допытываться!» — наверное, подумала бы она, если бы в этот момент была в состоянии думать. Хотя логично: раз Система в состоянии расследовать поступки других людей, значит, она может делать то же самое и со своими служащими. Что могло бы ее остановить? Что?

Они повернули в нужный им коридор, и Ванда невольно отстала на два шага, прячась за широкую спину министра. Такой широкой она ее не помнила. От земли до неба.

Прохладный вечер незаметно сменился холодной беззвездной ночью. Инспектор Беловская вышла из подъезда. Ей нужно было обойти дом, чтобы оказаться с другой стороны. На ногах у нее были кеды, позволявшие ступать совсем бесшумно, хотя сейчас это не имело никакого значения. Просто ей нравилось легко ступать — словно с плеч упал весь груз, вся усталость прошедшего дня, а может, и что-то другое. Когда-то, когда она еще жила в центре, она каждый вечер ходила бегать в Борисов сад. Тогда Ванда почти бросила курить. Ей было в собственном теле легко, она прекрасно себя чувствовала, но не это было главной причиной ее вечерних пробежек по аллеям парка. Просто таким образом она на целый час сокращала время, которое нужно было провести дома. Тогда она встречалась с одним коллегой, с которым у нее вроде и не было серьезных отношений, но в один прекрасный день он ей заявил, что ему все надоело и он намерен жениться. И действительно, спустя два месяца женился. Только на другой.

«В этой жизни я хочу идти своей дорогой. И чтобы кто-то был рядом».

Так он ей и сказал. А она в ответ рассмеялась. Конечно же, смеялась не над ним, а над логикой его рассуждений. Над его желаниями.

Но он был упрям. Гораздо больше, чем она могла предположить.

А ведь бегом она занималась и из-за него. От злости и немного от обиды. Когда Ванда бегала, она чувствовала себя недосягаемой. Она могла убежать от всех и добраться всюду, куда захочет, но не это было ее целью. У нее вообще не было цели. Ей нужно было правильно дышать и во что бы то ни стало все это выдержать. Но потом все куда-то исчезало, растворялось в воздухе. Все мысли улетучивались или вообще не рождались. Тело превращалось в хорошо отлаженный механизм, которым она сама управляла. Единственное, что ее тогда интересовало, было безошибочное управление этим механизмом.

С того времени сохранились только кеды.

Ее белый «опель» был припаркован где-то позади дома. Но где именно, она не помнила. Она оставила его на парковке еще в конце ноября. И с тех пор ходила туда всего два-три раза. Ванда прошлась по парковке, разыскивая машину, и, наконец, обнаружила ее в самом углу, там, где их дом упирался в соседний.

Она села в машину. Внутри было холодно, влажно и пахло плесенью. Мотор долго не заводился, но на седьмой или восьмой раз получилось. Ванда оставила его работать и включила отопление. Она не ожидала, что все получится так гладко. Посмотрев на табло, с удивлением установила, что даже есть немного бензина. «Вот это можно назвать приятным бытовым сюрпризом», — подумала она. Хотя нельзя сказать, что это ее сильно обрадовало.

Что-то мешало ей воспринимать мир таким, каким она воспринимала его час назад. Оно вклинилось между Вандой и миром, от этого в душе росла необъяснимая тревога. Ванда почти физически ощущала, как мрак вокруг нее все больше сгущается, и она погружается в некое силовое поле, которое все больше сковывает ее, мешая двигаться. Жесты стали неуклюжими и невыразительными. Ноги отказывались идти, да она и сама уже никуда не хотела. И это что-то не было страхом, который еще недавно сильно мучил ее. Это была книга Гертельсмана. И хотя Ванде удалось прочитать всего две страницы, уже самые первые фразы «Кровавого рассвета» породили в душе мрачное бессилие. Книгу нужно прочитать до утра, а она не могла заставить себя даже прикоснуться к ней. У нее совсем не осталось времени. А ведь нужно еще хоть немного поспать. Просто лечь в постель и расслабиться. Но только не с этой книгой в руках.

Ванда переключила на первую скорость и осторожно тронулась с места. Миновав несколько близлежащих улочек, она выехала на бульвар и постепенно успокоилась. «Опель» двигался очень даже уверенно. То странное постукивание, которое насторожило ее тогда осенью, не исчезло, но слышалось еле-еле. Машинка должна выдержать.

Точно без трех минут десять Ванда остановилась на заправке на Окружном шоссе, как они и договорились. Вокруг не было ни одной машины. Не выходя из «опеля», она осмотрелась вокруг, но по-прежнему никого не увидела. Пистолет под мышкой, несмотря на тяжесть, внушал ей уверенность.

Она прождала не более пятнадцати минут, но они показались ей вечностью. Ванда выключила обогрев, и в машине вновь стало холодно, однако, она не могла рисковать и стоять с включенным двигателем. Взглянув в очередной раз в боковое зеркало, Ванда наконец увидела того, кого ждала. А точнее, его силуэт — скорее толстый, чем крупный, который неожиданно легко оказался у машины, быстро открыл дверцу и уселся рядом с ней.

— Трогай! — приказал он, запыхавшись. — Нельзя стоять на одном месте, нас могут засечь.

— Не получится, Бегемот! — мягко возразила ему Ванда. — У меня бензин кончился. К тому же никто нас не засечет, не бойся!

— Тогда давай где-нибудь заправимся… Только не здесь. Где-то подальше. Я тебе скажу, где, — продолжал настаивать пришелец.

— Ты что, не понимаешь, что я не могу?

— Тогда я пошел, — заявил Бегемот и попытался открыть дверцу.

— Никуда ты не пойдешь, — отрезала Ванда, пожалев, что у нее на машине нет электронного замка. А Бегемот уже ступил одной ногой на землю.

— Вернись, — крикнула она ему, но Бегемот и ухом не повел. Хотя было видно, что он колеблется. Наверное, пытался взвесить, чем он рискует в обоих случаях. Бегемот не был дураком и определенно знал, чего ему бояться.

— Не знаю, какая у тебя проблема, — вымолвил он и снова закрыл дверцу. — Но если мы сейчас же не уедем отсюда, я даже пальцем не пошевельну.

— Проблема такая, что у меня до зарплаты осталось десять левов, — сказала Ванда и тронулась с места. — Мне надо наполнить бак, а не на что.

— Ах, вот в чем дело, — Бегемот противно ухмыльнулся. Ванда еле сдержалась, чтобы не нажать на тормоз и запечатать эту ухмылку у него на физиономии на вечные времена. — Не бери в голову, инспекторша, только остановись там, где я тебе укажу. С удовольствием подарю тебе порцию бензина, причем самого лучшего. Потом не говори, что Бегемот отказывается помогать народной милиции.

Ванда, сжав зубы, погнала машину по Окружному шоссе. Ей очень не хотелось иметь дело с этим кретином, но, к сожалению, из всех информаторов сейчас только он один мог помочь.

Бегемот входил в банду Электрода. Начав как небольшая дворовая банда со страхования и выбивания просроченных долгов, она постепенно превратилась в целый бандитский холдинг. Потом бандиты переквалифицировались и в последнее время действовали только через интернет, к тому же занимались и долговыми махинациями. Располагали десятком действующих фирм, но фиктивных у них было раза в три больше, через которые они выкачивали НДС и отмывали деньги. Электроду импонировал грязный бизнес, но только не грубый. В свое время он взял под крыло недоучившегося экономиста Ивана Мартинова Христова, обучавшегося бухгалтерии в престижном провинциальном университете. Электроду явно пришелся по душе полный, несимпатичный, раболепный молодой человек, которому он тут же предложил работу, наградив подходящим прозвищем Бегемот. С тех пор Бегемот настолько преуспел в налоговых махинациях, что стал настоящим факиром. О нем ходили слухи, что он успешно управляет чуть ли не половиной финансов Электрода, хотя это были не только его личные деньги, но и его клиентов тоже. Бегемот стоял слишком высоко, чтобы быть простым информатором. Потому так ужасно боялся. Кроме того, Ванда была почти уверена: вероятность того, что банда Электрода, рискуя провалить весьма успешный бизнес, займется похищениями, слишком мала.

Если, конечно, они не выполняли чей-то заказ.

Заказ, отказаться от которого не смог даже хитрый и подлый Электрод.

— Как брат? — спросила Ванда.

— Спасибо, хорошо.

— Ты это серьезно?

— Слушай, инспекторша, не будь стервой. — Голос Бегемота, исполненный ярости, понизился до свистящего шепота. — Нечего издеваться! Ты ведь хочешь, чтобы я тебе помог?

Брат Бегемота некоторое время тоже подвизался у Электрода, но его вышвырнули и не ликвидировали только потому, что Бегемот умолил Электрода. Кто знает, что он ему пообещал, но однажды, в порыве откровенности, он признался Ванде, что на карту поставлена его жизнь. А то, что он разговаривает с Вандой, все равно что сам сует голову в петлю. И оба понимали, что это так и есть.

Брат Бегемота, наркоман со стажем, не только обокрал Электрода, но спустя год с особой жестокостью убил собственную бабушку, поскольку средства, украденные у Электрода, кончились, а Бегемот категорически отказался давать ему деньги на наркотики. Бабушка фактически их вырастила, потому что их мать, которая приходилась ей дочерью, умерла от кровоизлияния в мозг, когда они были совсем маленькими. Вскоре после ее смерти отец уехал на работу в Сирию и больше не вернулся.

Сейчас брат Бегемота отбывал срок в варненской тюрьме, где его сокамерники каждую ночь издевались над ним, как хотели. Причем это делалось в присутствии охраны, которая в силу своей малочисленности не вмешивалась. Уже через три месяца стало известно, что он болен СПИДом. Благодаря своему близкому знакомству с одним из тюремных социальных работников, Крыстанов добился, чтобы его перевели в другую камеру.

— Все зависит от тебя, Бегемот, — заявил Крыстанов, когда того впервые арестовали и решили сделать информатором.

— Только отпустите его, чтобы он мог хотя бы умереть при мне, — скулил тогда Бегемот, а по щекам у него катились мелкие слезы.

С тех пор он не раз катался в машине Ванды. «Кто-то может решить, что мы любовники», — вдруг с отвращением подумала она.

Однако Бегемот ничего не знал о Гертельсмане. Он тоже услышал об этом из новостей, но не имел представления, кто мог похитить писателя, а также где его могут содержать.

— Ты ведь знаешь, я такими делами не занимаюсь, — извиняющимся тоном сказал он. — Я ведь финансист, а не простой уголовник.

— Я же не говорю, что это вы, — возразила Ванда. — Но убеждена, что ты можешь узнать, кто это сделал. У тебя есть время до завтрашнего вечера. Буду тебя ждать на том же месте.

— Я не успею. С твоей стороны подло так на меня наседать.

— Успеешь. В противном случае вернем твоего братца обратно. Я слышала, что его дружки сильно по нему скучают.

Некоторое время они ехали молча.

— Тут слухи ходили, — первым нарушил молчание Бегемот, — что тебя уволили. Но вижу — вернули обратно. Наверное, не так много желающих при ваших-то зарплатах.

— Просто ты неправильно услышал.

— Возможно, возможно. Я не шантажирую людей в обмен на информацию. Но до меня доходят разные слухи.

Они уже почти выехали из Софии, когда Бегемот велел ей остановиться на заправке — последней перед пловдивской магистралью. Потом приказал появившемуся технику залить бак доверху. Голос у него вновь стал грубым, не терпящим возражений, как тогда по телефону. Ванда подумала, что этот голос никак не вяжется с рыхлым, расплывшимся телом, а также не может принадлежать человеку с мелкой, подлой душонкой.

— Вымоешь все стекла, как положено, не только переднее. И фары оботри, — приказал он парню и сунул ему в руку банкноту в пять левов. Потом вошел внутрь, чтобы оплатить счет. Ванда осталась сидеть в машине. Увидев, что Бегемот вышел, тронулась с места. Бегемот обогнул заправку и исчез в темноте. Ванда успела заметить, что он говорит по мобильному.

Когда зазвонил телефон, на часах было 7.28. Ванда уже почти добралась до работы. Звонил Васил — один из ее коллег, которому накануне вечером поручили следить за литературным агентом.

— Мы в аэропорту, — сообщил он Ванде.

— Господи! Что вы там делаете?

— Полчаса назад объект покинул отель. У нее был чемодан и небольшая сумка. Она взяла такси. Проверили: в 9.10 есть рейс на Цюрих через Вену.

— Васил, не спускайте с нее глаз! Я постараюсь добраться как можно быстрее. На всякий случай предупредите начальника смены Пограничной службы, пусть они ее задержат. Выдумают какую-то причину и задержат. Не пускайте ее в самолет, пока я с ней не поговорю. Даже если для этого ей придется пропустить рейс. Полетит на другом. Найдем способ.

Ванда резко развернулась прямо посреди улицы и вклинилась в колонну машин, ожидающих на светофоре. Едущий навстречу трамвай чуть было не снес ей багажник. Водитель трамвая яростно засигналил, и по движению губ Ванда поняла, куда он нее послал. Сзади тоже загудели, она, в свою очередь, ответила. Жалко, что она на своей машине, а не на служебной, с мигалкой — хотя люди уже давно не уступали полиции дорогу, даже наоборот, некоторые водители нарочно мешали. Ванда резко крутанула руль, выбралась из колонны машин и помчалась прямо по трамвайным рельсам. Когда поравнялась со светофором, зажегся желтый свет, и она, обогнав остальных, стрелой полетела в аэропорт.

Несмотря на все предпринятые маневры, пробки на дорогах в это время суток были такие, что Ванда просто не могла ехать быстро. Во время очередного вынужденного простоя она обычно хваталась за сигарету как за спасительную соломинку, словно это могло каким-то чудом подстегнуть машины, мешающие ей вырваться вперед. Ванда даже убедила себя, что эта тактика и вправду работает. Но теперь сигарет у нее не было, так как ночью она выкурила все свои запасы, пытаясь понять загадочную книгу Гертельсмана. Утром купить не успела, потому что так рано ни один магазин не работал. Конечно, чтобы хоть немного отвлечься, Ванда могла бы включить радио, если бы его не украли почти сразу после того, как она приобрела «опель». Покупать другое она не стала, потому что сочла это бессмысленным. Все равно машину снова взломают. Эта игра взломщикам никогда не надоедала. Она знала, кто это: воспитанники Детской комнаты, только из другого района.

Инспектор Беловская добралась до аэропорта, когда часы показывали 9.15. Ее коллеги все же решили подстраховаться и обратились за помощью к пограничникам, в результате чего мисс Вокс уже более получаса пила кофе в одной из комнат аэропорта. Ей объяснили, что пограничная информационная система не подтверждает дату срока годности паспорта мисс Вокс и понадобится еще немного времени, чтобы это выяснить. Увидев входящую в комнату Ванду, литературный агент поднялась с места и пошла ей навстречу с таким видом, словно собиралась влепить ей пощечину. Однако Ванда заметила, что за яростью Настасьи скрывалась отчаянная попытка элементарно не упасть от усталости и напряжения.

— Почему-то я не удивляюсь, что за этим блестяще разыгранным спектаклем стоите именно вы, — процедила она сквозь зубы.

Один из полицейских бросил на Ванду вопросительный взгляд, но она почти незаметно отрицательно качнула головой и пограничник вновь уставился в экран своего компьютера.

— Это не спектакль, а рутинная полицейская проверка, — холодно возразила Ванда.

— В таком случае, должна ли я понимать, что меня задержали?

— Понимайте, как хотите. Лично у меня к вам два вопроса. Как только я получу на них ответ и, если у коллег из пограничной службы не будет к вам претензий, можете считать себя свободной.

Было заметно, что суровый тон Ванды слегка озадачил Настасью Вокс, но она быстро пришла в себя.

— Мой самолет взлетит через пятнадцать минут. Если вы считаете, что этого времени нам хватит…

— Это будет зависеть только от вас. Самолет можно немного задержать, либо вы полетите на другом. Повторяю: все зависит от вас.

— Ну, хорошо. Слушаю вас.

— Нет, здесь мы будем мешать.

Настасья Вокс пожала плечами. Полицейский, предложивший инспектору Беловской свою помощь, провел их вглубь фойе, в конце которого располагались будки паспортного контроля, и, открыв ключом одну из трех массивных дверей, ввел их в какое-то помещение. Это была комната предварительного содержания под стражей, обставленная по типу тюремной камеры: нары, покрытые грубым шерстяным одеялом, а также металлические стол и стул, привинченные к полу.

— Прошу меня извинить, — сказал он, — но это единственное свободное помещение на данный момент. Не очень уютно, но вы же ненадолго…

Ванда поблагодарила его и взяла у него ключ от комнаты. Лицо Настасьи стало серым и каким-то старым. Беловская жестом пригласила ее выбрать место, но Настасья притворилась, что не поняла жеста и осталась стоять. У Ванды тоже не было особого желания задерживаться, поэтому она сразу приступила к делу.

— Вопрос первый: похитители связывались с вами или вашим начальством после нашего вчерашнего разговора?

— Лично со мной — нет.

— А с теми, на кого вы работаете?

— Насколько мне известно, тоже нет.

— Странно, — протянула Ванда.

— Что ж тут такого странного? — с сарказмом в голосе спросила Настасья. — При условии, что ваши ненормальные начальники сочли необходимым сообщить всем странам, насколько серьезно они намерены заняться этим делом, и это после того официального письма, которое мы направили вашему правительству, а также после нашего с вами разговора, чего вы ждете? Что похитители сдадутся? Да, вы их страшно напугали, нечего сказать. Теперь мы не только не знаем, какие у них дальнейшие намерения, но даже неизвестно, жив ли Гертельсман. И все это благодаря вам. Так что можете быть довольны.

— Моя роль во всей этой ситуации так же незначительна, как и ваша, — попыталась защититься Ванда, не поддавшись искушению во всем обвинить своих шефов.

— Не надо меня вмешивать, — резко прервала ее Настасья. — Говорите только о себе.

— Вчера вы сами так сказали.

— Это было вчера. Сегодня положение изменилось. Вчера я еще надеялась, что имею дело с разумными людьми. Но сейчас подтверждается то, что даже самые нелестные мнения в Европе о вашей стране могут оказаться верными. Если даже нобелевский лауреат не может здесь чувствовать себя в безопасности, что же тогда остается обычному иностранному туристу.

— Вы преувеличиваете, — спокойно возразила Ванда. — Я могу понять ваше недовольство, но не могу с вами согласиться. И не только потому, что живу в этой стране и работаю в полиции.

— Все зашло слишком далеко, чтобы обижаться из-за затронутой чести, — сухо произнесла литературный агент. — Но могу вас заверить от имени моего руководства и всего издательского консорциума, вставшего на защиту Гертельсмана, что если он пострадает, если не выживет, то мы сделаем все возможное, чтобы ваша страна понесла наказание со всеми вытекающими отсюда последствиями. И это не пустая угроза. Сколь безобидными ни казались бы вам какое-то издательство или литературное агентство, иногда те, кто стоит за ними, совсем не такие, какими вы их себе представляете.

— Я вообще ничего себе не представляю, — ответила Ванда. — Мы делаем то, что можем. Такие вещи случаются везде, не только в Болгарии.

— Вы говорите в точности, как ваш министр, — заметила Настасья Вокс с кривой усмешкой.

— Еще я хочу вас спросить, почему столь неожиданно вы решили уехать? Вчера, по-моему, у вас были иные планы.

— Я вам уже сказала: произошли изменения. К тому же у меня не бывает собственных планов, а в подобной ситуации я вообще не могу их иметь. Просто сейчас в Цюрихе я буду нужнее.

— А как же выкуп? — вырвалось у Ванды. — Ведь похитители когда-нибудь да позвонят. Может быть, уже сегодня. Кто в таком случае отнесет им деньги? Или вы считаете, что их можно положить на счет в каком-нибудь швейцарском банке?

— Если у вас больше нет ко мне вопросов, — вызывающим тоном сказала Настасья, — и если самолет еще не улетел, я бы предпочла вас покинуть. Коль скоро вы отказали нам в содействии, я вообще не должна была вести с вами беседу. Но я согласилась ответить на ваши вопросы, сделав это во имя спасения Гертельсмана. Однако должна вас предупредить, что если вы меня задержите еще хоть на пять минут, наши адвокаты подадут в Страсбургский суд иск к вашей стране за незаконное полицейское задержание. И сделают это быстрее, чем ваш шеф сможет написать слово «министр» перед собственной фамилией.

— Я вас больше не задерживаю, — ответила Ванда. — Вы можете идти. Мой коллега вас проводит.

Васил и еще один полицейский уже ожидали за дверью. Вместе с мисс Вокс они направились к выходу. Несмотря на то, что оба были в штатском, было видно, что они работают в полиции или, может быть, так казалось Ванде, потому что она это знала. Со стороны можно было подумать, что они не просто сопровождают иностранку, а прямо-таки экстрадируют ее. Беловская была убеждена, что Настасья тоже так считает. Они даже не попрощались друг с другом, словно между ними вспыхнула искра личной вражды. А по сути, проблема относилась к геополитике. И кто знает, как долго еще восточноевропейцам придется ощущать себя людьми второго сорта, особенно тем, кто имел несчастье родиться и жить на Балканах. Такое отношение читалось на лицах всех иностранцев, которые прибывали в софийский аэропорт. Да и сами восточноевропейцы воспринимали себя так же. Ванда не любила рассуждать на подобные темы, потому что не считала себя человеком второго сорта и вообще не любила сравнивать себя с кем бы то ни было. Но независимо от того, нравилось ей или нет, она всегда попадала под общий знаменатель, и это ее ужасно раздражало. Ей потребовалось немало усилий, чтобы сохранить самообладание и не выразить неприязнь к самоуверенной швейцарке. Но самым неприятным было то, что обвинения и угрозы литературного агента не были совсем уж беспочвенными. Возможно, если бы Ванда была на ее месте, она сказала бы то же самое.

«Ну вот, опять прихожу к выводу, что мы похожи. И не могу сказать, что мне это приятно», — подумала она.

Ванда не любила оказываться в ситуации, в которой ей приходилось защищать глупые поступки начальников, или, по крайней мере, в глазах других выглядеть с ними солидарной, в то время, как на самом деле она испытывала чувство стыда. За много лет работы в Системе ей не раз доводилось наблюдать либо ощущать на себе высокомерное отношение людей, считавших себя недосягаемыми. Эти люди нередко оказывались наверху, чтобы уже в следующий момент упасть вниз, откуда они вышли и куда их приводили чужие ошибки или соображения, а порой, и неправильно оцененные обстоятельства. «Каждый взлет обычно заканчивается падением, — подумала Ванда. — Правду говорят, что чем выше взлетаешь, тем больнее падать».

Именно из-за ложного чувства недосягаемости люди нередко становились жертвами обстоятельств. Даже падение не делало их трагическими фигурами. Как раз наоборот. После громкого падения спустя всего несколько дней никто их даже не вспоминал. Они продолжали жить лишь в памяти тех, кто решал им отомстить, а такие были всегда. Вокруг акций мщения, когда они все же происходили, сразу поднимался шум, который, однако, продолжался недолго, и общество очень быстро про них забывало, успевая предать забвению и самих устроителей. А ведь очень многие из них страстно желали остаться в анналах.

Но Ванда Беловская была мелкой рыбешкой и попасть в анналы не стремилась. И не потому, что считала себя безупречной, нет. Во многом Ванда нисколько не отличалась от других. Просто она хорошо знала себя, и потому старалась не поддаваться разного рода искушениям.

Разговор с мисс Вокс оставил у нее гадкое послевкусие. Ей казалось, что она съела что-то гнилое. Ванда старалась не думать о глупых угрозах, прозвучавших из уст швейцарки, но тем не менее, мысленно все время возвращалась к ним — они оказали на нее сильное эмоциональное воздействие. По сути, если не считать того, что обе вышли за рамки приличий, в этом не было ничего личного. Ванда не узнала ничего нового. Ей казалось, что Настасья не обманывала, когда ответила, что похитители не связывались с ней или ее шефами, но она не могла быть полностью уверенной в этом. Очевидно было только одно: на данном этапе так называемый консорциум не горел желанием помогать болгарским службам. И если Ванда могла, допустим, принять их позицию, то никак не могла объяснить их поведение. С одной стороны, они постоянно трубили, насколько велик Гертельсман и нужно сделать все возможное и невозможное, чтобы его спасти. А с другой, своими действиями будто заранее отказывались от поисков, полностью лишая надежды благополучно разрешить это дело и торопились списать со счетов столь ценный литературный кадр.

Сам факт поспешного отъезда литературного агента свидетельствовал о том, что Гертельсмана оставили совсем одного в руках неизвестных похитителей в их варварской стране с их дикими полицейскими службами, и это красноречиво говорило о многом.

Разумеется, Настасья Вокс могла в любой момент вернуться. И если такой момент когда-то наступит, то, разумеется, Ванда Беловская поведет себя иначе.

Тем не менее, агентство Настасьи заслуживало более пристального внимания. Оно носило имя своего основателя, канадского авантюриста Роберта Вава, который лет десять назад сумел связать воедино интерес к мелким аферам на нерегулируемых финансовых рынках, а также к незаконной торговле различными видами животных и растений из Африки с любовью к литературе. Сам Вав формально отказался от руководства агентством. Теперь он возглавлял в Цюрихе общество меценатов, оказывающее поддержку молодым оперным талантам.

Ванда знала все это из документа Интерпола, распространенного много лет назад. В нем имя Вава упоминалось в связи с каналом незаконной торговли оружием, переправляемым на Ближний Восток. В докладе указывалось, что Вав сыграл немаловажную роль посредника в одной или двух сделках. Но это были всего лишь предположения, не подкрепленные доказательствами. Агентство «Вав» определенно заслуживало более пристального внимания, но сейчас у Ванды не было времени, чтобы всерьез им заняться. Может быть, этим сможет заняться Крыстанов или кто-то из его помощников, когда они закончат поиски пожилой женщины. Надо обратиться и в Интерпол. У них тоже может быть что-то новенькое.

В настоящий момент все ее попытки отыскать именно ту ниточку, которая привела бы их к Гертельсману, кончились ничем. Время, отпущенное им похитителями, убывало со страшной скоростью. А при условии, что они не знали похитителей и не смогли установить с ними контакт, Ванда не была уверена, что ультиматум все еще действовал, хотя очень хотелось в это верить.

На работе дела обстояли не лучше. Крыстанов, проведший бессонную ночь в бесплодных поисках хоть какой-то информации, выглядел унылым и раздраженным. Фоторобот, который они смогли составить, тоже ничего не дал.

— Проклятая старуха, — злился он. — Скорее всего, у нее бессрочный паспорт, что означает, что она могла получить его по крайней мере лет десять назад. У меня глаза заболели от этих старушечьих физиономий. Даже в лаборатории ничего не обнаружили, хотя у них особая программа. Но, по крайней мере, мы смогли убедиться в том, что видеозапись подлинная. Хотя не знаю, чем это может помочь.

— А районные службы? Связь с ними установлена?

— О чем ты говоришь! Если это какое-нибудь богом забытое село, где живого полицейского сто лет не видели, то сама понимаешь, какая может быть связь. Мы же не можем проверить все хутора и деревни. С другой стороны, бабка — единственный след, который мы имеем… А у тебя как прошло?

Ванда вкратце рассказала ему о встрече с Настасьей. Явор тут же загорелся идеей проверить агентство «Вав» и его собственника. Правда, Ванда не рассказала ему о ночном чтении романа Гертельсмана, потому что Крыстанов не верил в эффективность методов такого рода, если это вообще можно было назвать методом. К подобным субъективным и иррациональным приемам он относился с насмешкой, называя их «эзотерическими». Да к тому же и результатов у Ванды не было. Как она могла ему объяснить, если сама не знала, что ищет.

— Шеф утром вызывал, — усталым голосом продолжил Явор. — Коллеги тоже ничего не обнаружили. Банда Электрода в принципе не занимается подобными вещами. «Три поросенка» ведут себя очень странно — по всему видно, что готовятся с кем-то поквитаться, но твой нобелевский лауреат здесь ни при чем. А «Фантомы» и «Балбесы» — это фантомы и балбесы. И тут ничего не попишешь.

— Вчера я встречалась с Бегемотом, — сказала Ванда. — Он мне пообещал сделать все, что сможет. Он — гад, и я ему вообще не доверяю, но ради брата может почесаться, в этом я почти уверена. Сегодня вечером у меня с ним снова встреча.

— Ты, конечно, здорово придумала, но с этих пор забудь о Бегемоте.

— Почему? Что случилось?

— Вчера вечером его брат попытался бежать. Я подробностей не знаю, но мой человек в варненской тюрьме сказал, что его застрелили при попытке к бегству. Он мертв. И сделали это не охранники, а наши люди, которых вызвали на подмогу. Бежали брат Бегемота и еще двое, но с теми ничего не случилось. Несчастный случай, что поделаешь. Такие вещи бывают…

— Значит, пока я его катала туда-сюда по Софии… Черт бы всех побрал! Нашел время, когда побеги устраивать, кретин!

— Ты все-таки попробуй! Хотя не знаю, получится ли именно сегодня. Мой человек сказал, что Бегемоту как единственному родственнику уже сообщили. Сейчас он, наверное, в Варне на опознании.

— У нас есть и другие, — неуверенно вымолвила Ванда.

— Да, есть, — вздохнул Крыстанов. — Но это займет уйму времени, а вот его-то у нас и нет. Нужно отыскать другой способ.

— А шеф что говорит?

— Ничего, что он может сказать. На него давит министр, а на министра — сама знаешь кто.

Ванда не ответила. Она чувствовала себя опустошенной. Голова тоже была абсолютно пустой. Каждая новая попытка придумать что-то иное, что могло бы сдвинуть расследование с мертвой точки, ни к чему не приводила. Появилось ощущение, что она вертится по кругу, и ничего нельзя изменить. Пока Ванда размышляла, Крыстанов дозвонился до национального бюро Интерпола и попросил у них информацию о Роберте Ваве и его агентстве.

Спустя короткое время он поднялся с места, подошел к окну и открыл его.

— Давай закурим! — предложил он.

Ванда с радостью согласилась, так как с утра у нее не было возможности купить сигареты. Явор подтолкнул к ней вчерашнюю пачку неизвестной индонезийской марки.

— Неужто контрабандные? — съехидничала Ванда.

— В сущности, да, — небрежно ответил Крыстанов. — Мой друг, таможенник, меня снабжает. Как только конфискуют товар — посылает мне несколько блоков. Остальные, к сожалению, сжигают.

Ванда не поняла, шутит он или говорит серьезно. У Явора всегда трудно было понять, что он имеет в виду.

— Хорошо, договоримся так: с тебя незаконные сигареты, с меня — кофе. Идет?

Крыстанов меланхолично кивнул.

«Ему сейчас даже целое ведро кофе не поможет», — подумала Ванда, спускаясь по лестнице. Впрочем, то же можно было сказать и о ней.

Пока она опускала монетки в прорезь автомата, зазвонил телефон. Номер, который обозначился на дисплее, был ей незнаком, хотя первые четыре цифры подсказывали, что звонок может быть из министерства. Она нажала на кнопку.

— Инспектор Беловская? — спросил смутно знакомый женский голос.

— Да, это я.

— С вами хочет говорить господин министр.

«Час от часу не легче», — подумала Ванда, напрягшись. Впервые за столько лет министр лично позвонил ей, и это не обещало ничего хорошего.

— Беловская? — послышался в телефоне бодрый голос Гергинова, и Ванда напряглась еще больше.

— Слушаю вас, господин министр.

— Если я не ошибаюсь, не далее как вчера ты пообещала мне лично докладывать обо всех своих действиях.

— Конечно, господин министр, — пролепетала Ванда.

— Так что, я должен тебя разыскивать, что ли?

Вдруг в сознании Ванды возник забытый образ молодого Гергинова, который тогда был для нее просто Геро. Они сумели раздобыть путевки в Дом отдыха полицейского управления в Несебре. Она вспомнила, как Геро уселся за пианино в столовой и сыграл для нее «Экспромт» Шуберта. Потом Ванда еще долго не могла запомнить впервые услышанное слово. Тогда в первый и последний раз в ее жизни кто-то сыграл музыкальное произведение лично для нее.

Теперь этот «кто-то» стал министром, то есть, совсем другим человеком. Старый Геро куда-то исчез, а вместо него появился новый, который, кажется, всегда был для нее только господином министром.

Ванда вдруг ужасно разозлилась. Прямо даже затошнило. Будь она сейчас у него в кабинете, наверное, залепила бы ему пощечину.

— Вы распорядились докладывать вам, если будут какие-то результаты. В настоящий момент у меня их нет, — ответила она официальным тоном.

— Это как понимать?

— Буквально.

— Ты с ума сошла? — Гергинов никогда не кричал. Наоборот, когда он злился, голос его снижался почти до шепота и в нем начинали звучать угрожающие нотки.

— Я вас уверяю, что мы с Крыстановым делаем все, что от нас зависит…

— Я в этом не сомневаюсь, — прервал ее министр, уже более спокойно. — Но, очевидно, вам нужно приложить больше усилий.

— Если вы считаете, что мы не справляемся, поручите это дело кому-то другому.

— Я ничего не считаю, — ответил министр после небольшой паузы. — Просто мне нужны результаты, причем уже сейчас. Я понимаю, что иногда трудно сдвинуться с мертвой точки…

«Ничего ты не знаешь, — подумала Ванда. — Даже если когда-то и знал, то давным-давно забыл».

— … но ведь и меня дергают. Вот сегодня позвонили из Брюсселя: Гертельсман да Гертельсман… А что я могу им сказать? Потом позвонили из чилийского посольства… Ну, ладно, бог с ним, с чилийским посольством, Еврокомиссия намного важнее. А интервью? С тех пор, как я вошел в кабинет, уже три дал — Евроньюз, CNN и какому-то французскому каналу, уже не помню, какому точно. Что я могу им сказать? Что люди работают, но результата еще нет? Говорю им о политической воле правительства, о наших успехах в борьбе с организованной преступностью, а они меня прерывают, да все об этом проклятом Гертельсмане допытываются. Вот и ответь, что бы ты им сказала на моем месте?

— А я никогда не буду на вашем месте, — ответила Ванда и почувствовала, что даже Гергинов удивился ее дерзости.

— Чтобы до конца дня у меня на столе лежал доклад о проделанной работе, — сухо сказал он. — И не заставляй меня пожалеть, что я подписал приказ о твоем переназначении.

Ванда нажала на кнопку и сунула телефон в карман джинсов. Затем взяла стаканчики с кофе, уже успевшим остыть. Был только полдень, а она уже чувствовала себя полностью разбитой. Со всех сторон ей угрожали, размахивали пальцем, читали нотации, словно она была провинившимся ребенком. Ее поражала легкость, с которой люди меняли свое мнение: сегодня они утверждали одно, а назавтра следовал разворот на сто восемьдесят градусов. Ей давно пора к этому привыкнуть, но все никак не получалось. И не потому что она принимала все близко к сердцу. Просто в таких случаях Ванда полностью теряла ориентацию и начинала мучиться вопросом, она-то на чьей стороне должна находиться?

Ванда не сказала Крыстанову о звонке министра. Несмотря на начальственный тон Гергинова и высказанные им политические соображения, она все же никак не могла отделаться от мысли, что их служебные отношения — это что-то глубоко личное. Разумеется, он никогда ничего не позволял себе — не мог этого допустить, да и она, по правде сказать, ничего подобного не ожидала. Но если это так, то почему он захотел вернуться к прошлому именно сейчас? Это было для нее загадкой. Кроме того, и возвращаться-то некуда. Ведь абсолютно ничего не было. Единственным ее аргументом в пользу домыслов был тот факт, что министр решил поручить дело Гертельсмана именно ей — наказанной, неблагонадежной. Ведь он же мог отдать его кому-то другому. Мог вообще забыть о ней и оставить потихоньку деградировать в Детской комнате полиции. Судя по скрытой угрозе в его голосе, его эта мысль наверняка посещала. Ванду бесконечно раздражала примитивная смесь подчеркнутого внимания и плохо скрытой авторитарности, с помощью которых он пытался на нее влиять.

«Что-то я не помню, чтобы он был настолько глуп», — подумала она. Но если быть совсем уж честной, она вообще его не помнила. Если и вспоминала о Гергинове, а до вчерашнего дня не было причин его вспоминать, то перед глазами сразу возникал медийно-канцелярский образ раздобревшего, преждевременно состарившегося администратора, гордившегося своей политической «востребованностью», абсолютно уверенного в том, что без него все рухнет.

«Он очень скоро слетит», — подумала Ванда.

В последнее время о Гергинове носились разные слухи. Он стал допускать ошибки, которые потом исправлял грубо, с беспардонной самонадеянностью, так как ловкости ему всегда не хватало. Бывший учитель музыки попал на шаткие подмостки власти совсем случайно, как это часто бывает в жизни, и в размытом свете рампы позади него образовалась чудовищная, деформированная тень. А потом бесследно исчез, растворился, оставив тень распоряжаться его жизнью.

Когда Беловская вернулась в комнату, Явор уже докуривал вторую сигарету. Несмотря на открытое окно, в комнате пахло чем-то тяжелым и подозрительно сладковатым. Ванда тоже закурила, и уже с первой затяжкой ощутила во рту густой вкус экзотических трав, которые точно не были марихуаной, но и табаком их тоже нельзя было назвать.

— Просто не представляю, что еще можно в данный момент сделать, — нарушила молчание Ванда.

— Будем ждать.

— А если до конца дня не позвонят?

— Продолжать ждать.

Будь это кто-то другой, а не Явор, столь демонстративное спокойствие вывело бы ее из себя. Но Беловская уже давно поняла, что мозг ее коллеги никогда не переставал работать, даже когда находился на пределе истощения. Рано или поздно, он обязательно что-то придумает. Разумеется, она не рассчитывала только на него, но когда ей было особенно трудно, сама мысль о том, что всегда можно обратиться к нему за советом или разъяснением, придавала ей уверенности в том, что ее собственные рассуждения выведут ее из тупика.

Рано или поздно.

— Если бы мы точно знали, почему решили похитить именно Гертельсмана, мы могли бы значительно сузить круг подозреваемых, — нарушила молчание Ванда.

— Но почему… — откликнулся на ее слова Крыстанов так рассеянно, словно вообще не слышал ее. — Те два миллиона, которые они потребовали как выкуп, они могли бы содрать и с какого-нибудь здешнего бизнесмена… Зачем им нобелевский лауреат?

— Может быть, для того, чтоб поднять шум? — предположила Ванда.

— В таком случае, зачем им шум?

— А если допустить, что это чей-то заказ?

— Вполне возможно. Но чей?

Они рассуждали, как бы взаимно дополняя друг друга, как два противоречащих друг другу голоса в одной голове. Ведь, как известно, в споре рождается истина. Попытки выстроить более или менее сложный механизм преступного замысла зачастую ни к чему не приводили, но, несмотря ни на что, попробовать стоило. Иногда Ванде казалось, что от разгадки их отделяет всего один шаг, но чем больше они к ней приближались, тем больше истина отдалялась от них, превращаясь в некую фата-моргану на вечно недосягаемом горизонте. Со временем Ванда перестала говорить об истине и даже думать о ней. Она научилась опираться лишь на факты, и это не только значительно облегчало ей работу, но и спасало от той смертельной опасности, из-за которой ее упрятали за пределами Системы полгода назад.

Ее собственная Солнечная система, где ощущение того, что она вертится вокруг чего-то огромного и сияющего, была просто-напросто не слишком красивым заблуждением.

У Эдуардо Гертельсмана не было в Болгарии политических врагов, да их и не могло быть. Во-первых, потому, что сам он никогда не занимался политикой и никогда не придерживался того или иного политического кредо. А во-вторых, даже если допустить, что какой-то приверженец Пиночета захотел отомстить ему за книгу «Кровавый рассвет», то вероятность мести именно в Болгарии была просто смехотворной, потому что возможностей совершить это в другой стране у него было намного больше. Финансовый мотив преступления и Ванде, и Крыстанову казался в одинаковой степени правдоподобным и, вместе с тем, сомнительным. Гертельсман по определению не мог стать жертвой, за которую можно получить много денег. Но даже если бы сумма выкупа была меньше, он бы все равно был беспроигрышным, потому что жизнь нобелевского лауреата в массовом сознании стоила гораздо больше, чем жизнь обыкновенного гражданина. В таком случае заинтересованные лица более внимательно взвесили бы все риски, а потому и вероятность того, что все пройдет гладко, была высокой. Согласно третьему сценарию, Гертельсман был всего лишь орудием мести, предназначенной для кого-то другого. Этот сценарий больше всего беспокоил Ванду, поскольку, если кто-то пытался использовать такую фигуру, как Гертельсман для сведения счетов, то вряд ли он будет шутить и от него всего можно ожидать. Порассуждав на эту тему, Ванда и Явор сошлись в мнении, что самой подходящей мишенью для мести может быть болгарская издательница. Но, разумеется, причиной похищения могло быть и нечто такое, о чем они не могли и помыслить.

Они решили начать с самой простой, по их мнению, версии.

Крыстанов взялся подробно и максимально быстро разузнать все, что сможет, об издательстве и издательнице, а Ванда решила еще раз с ней встретиться. Кроме того, ее не покидало чувство, что они что-то упускают из виду, что-то незначительное, второстепенное. Совсем необязательно, чтобы это был какой-то след. Может быть, какой-то факт, предмет или даже ощущение чего-то, что могло бы помочь нащупать верное направление поисков. Единственное, в чем она была абсолютно уверена, так это в том, что если нечто подобное существует, оно все это время находилось у нее перед глазами.

Однако Ванда отлично знала и обратную сторону такого ощущения: обманчивая очевидность, желание найти ключ для несуществующей замочной скважины. Ей было знакомо искушение полицейской романтики, она даже побаивалась его, потому что ей уже доводилось попадать в его капкан. Именно поэтому Крыстанов очень не любил говорить об интуиции, а еще меньше — слушать о ней.

И тем не менее, при отсутствии более ясной альтернативы Ванда решила еще раз вернуться в гостиницу.

Договорившись о встрече с издательницей в полдень, она вновь поехала в отель. Еще в прошлый раз она успела заметить, что он впечатляет не столько высоким классом, сколько своей примитивной роскошью. Многочисленные указатели с названиями семинаров и конференций, которые проводились в настоящий момент, свидетельствовали о том, что он определенно не пустует. За столиком, где Ванда разговаривала с Настасьей Вокс, сейчас сидел какой-то молодой безупречно одетый азиат и листал «Файненшл Таймс».

Номер Гертельсмана, в котором полицейские ничего не обнаружили, все еще не был занят. Хотя его никому не сдавали до отъезда мисс Вокс, Ванда узнала на ресепшене, что там уже убрали, и номер готов принять следующего гостя. Несмотря на это, Ванда попросила разрешения еще раз его осмотреть.

Он был просторным и богато обставленным. Полупрозрачные занавески были задернуты, и в комнату проникал рассеянный свет. Сопровождавший ее служащий гостиницы замер у двери, как часовой. Она прошлась по комнате, заглянула за занавески, и ее неожиданно поразил вид из окна. Она прекрасно знала эту улицу, все здания, цветущие каштаны, под которыми не раз проходила, еще будучи школьницей. Ванда легко могла вызвать в памяти весь этот пейзаж, но то, что она сейчас наблюдала с седьмого этажа, было ей незнакомо.

«Как будто какой-то другой город, просто другая планета», — подумала она.

А может, это перспектива сыграла с ней шутку. Или какое-то специальное стекло, через которое свет преломлялся особым способом и наполнял комнату образами, предназначенными единственно для того, кто наблюдал мир именно из этого окна.

Ванда захотела открыть окно, но не смогла.

Служащий продолжал стоять у двери, наблюдая за ее действиями со скучающим видом человека, которому абсолютно безразлично, как проводить время. Даже при второй попытке открыть окно он не стал ей помогать, но и замечания тоже не сделал.

Ванда оставила окно в покое и пошла в ванную комнату. Она была стерильно чистая и пустая, чем-то напоминающая операционную в больнице, словно сюда никто никогда не заходил. Ванда по опыту знала, что присутствие человека всегда оставляет следы, независимо от того, насколько старательно их стараются убрать. И некоторые следы — явные, нужно только знать, где их искать. Но в номере Гертельсмана и вправду не было никаких следов, словно его нога никогда здесь не ступала. Она пожалела, что не сделала первоначального осмотра. И вдруг вспомнила про опись предметов, которую видела в папке с материалами по делу.

— А где чемодан господина Гертельсмана?

Служащий извинился и сказал, что не знает, но может спросить. Ванда кивнула, и он исчез за дверью.

Она опустилась в кресло и уставилась в черный экран стоявшего на тумбочке телевизора.

А что если Гертельсман вообще не является целью похищения? Похитители могли следить за комнатой, ожидая кого-то другого, а тут вдруг появился писатель… Идея показалась ей маловероятной, но ее хотя бы можно проверить.

Она закрыла глаза. Голова была абсолютно пустой. Тишина в комнате угнетала, и Ванде стало не по себе. Интересно, Гертельсман хорошо себя здесь чувствовал? Вряд ли. Иначе он не захотел бы покинуть комнату тогда ночью.

— Я проверил, — раздался голос служащего, и Ванда вздрогнула. — Еще вчера, сразу после досмотра, чемодан был передан даме, которая сопровождала господина Гертельсмана.

«Странно», — подумала Ванда.

Во-первых, никто из ее коллег, в том числе, и она сама, не счел необходимым конфисковать чемодан. Ведь речь шла о похищении, а не об убийстве. А во-вторых, сегодня утром она заметила, что багаж Настасьи Вокс состоял из сумки и маленького чемоданчика, и Ванда вообще ни на секунду не усомнилась в том, что там находится что-то еще, кроме личного багажа Настасьи. Они допустили большую ошибку, хотя Ванда не была уверена, что они могли бы что-то обнаружить в вещах Гертельсмана. Она попросила служащего провести ее в комнату Настасьи. Он, хоть и неохотно, но согласился.

В отличие от комнаты Гертельсмана, комната мисс Вокс еще не была убрана. При этом, если не считать разобранной постели, этот номер имел столь же нежилой вид, как и номер Гертельсмана. Ванда даже допустила, что это некая особенность гостиницы, а не ее постояльцев.

— Вы уверены, что в этой комнате не производили уборку? — спросила она на всякий случай.

— Полностью уверен, — утвердительно ответил служащий. — Номер зарезервирован с завтрашнего дня, поэтому горничные его еще не убирали.

Беловская обвела комнату взглядом, заглянула в ванную, проверила минибар, потом открыла гардероб.

Внутри стоял среднего размера чемодан на колесиках. Он был пуст. Ванда достала его и осмотрела. Конечно, можно отдать его в лабораторию, но по всему видно, что этот чемодан принадлежал Гертельсману. Очевидно, мисс Вокс переложила все его вещи в свою сумку, а его чемодан оставила здесь. Разумеется, это не было незаконным. Но почему такая таинственность?

Ванда взяла чемодан и написала записку, которую собиралась оставить на ресепшене на случай, если кто-то будет его искать. Потом отнесла его в багажник машины и, поскольку до встречи с издательницей оставалось еще полчаса, решила осмотреть парк позади отеля.

Несмотря на то, что после вчерашнего ледяного ветра похолодало, в парке было многолюдно. Вокруг каменных столиков, крышки которых были оформлены как шахматные доски, толпились зеваки. Струи фонтана весело взлетали ввысь, с силой обрушиваясь на обнаженную фигуру девушки в центре сооружения, которая невозмутимо подставляла холодной воде крепкую грудь.

Ванда повертелась возле шахматистов, порасспрашивала, не слыхал ли кто-нибудь что-то необычное в ту ночь, когда похитили Гертельсмана. Большинство из них узнали о случившемся из телевизионных новостей, но наперебой стремились поделиться с Вандой своими гипотезами. Ей даже пришлось довольно бесцеремонно оборвать некоторых, попросив точно отвечать на стандартные вопросы, хотя она отлично сознавала, что они все равно останутся без ответа. И все-таки надеялась что-то узнать, так как была уверена, что в теплую весеннюю ночь в парке кто-то мог что-нибудь видеть или слышать.

Обойдя фонтан, Ванда присела на скамейку. Она попыталась представить себе, что делал Гертельсман в ту ночь. Вот он открывает минибар, выбирает себе маленькую бутылочку виски, сует ее в карман и тихонько выходит из номера. Вряд ли у него была назначена с кем-то встреча, хотя теоретически такая возможность существовала. Наверное, ему просто хотелось немного побыть одному, посидеть в тишине и одиночестве. Ванда уже могла понять, почему он предпочел уединиться в парке вместо того, чтобы остаться в отеле. Швейцар видел, как Гертельсман завернул за угол гостиницы, и, поскольку парк был ближе всего, Ванда подумала, что нобелевский лауреат пришел именно сюда. В то время еще должны быть прохожие, хотя уже и не так много. Возможно, кто-то переходил улицу и с любопытством взглянул на немолодого мужчину, явно иностранца, который отважился выйти на прогулку по темному, несмотря на уличное освещение, ночному городу.

Наверное, он здесь сидел и о чем-то думал. Возможно, обдумывал план будущей книги или просто отдыхал после утомительного дня. Потом встал и куда-то направился, но далеко уйти не смог — за ним уже следили. Может быть, еще с того момента, когда он вышел из отеля. Знал ли он об этом? Почувствовал ли? Вероятно, бандиты были на машине, которую припарковали в какой-то боковой улочке, — разумеется, подальше от гостиницы и от парка. Значит, они чем-то привлекли его и заставили с ними пойти. Похитители не стали бы рисковать и тащить его силком, пусть даже и ночью. Мог ли Гертельсман закричать, и услышал ли его кто-нибудь?

Лицо Гертельсмана, черты которого Ванда уже успела подзабыть после того, как увидела его в новостях на экране телевизора, вновь четко всплыло в сознании. Сейчас она воспринимала его, скорее, как отпечаток на куске ткани. Черты лица были размыты, отчего выражение менялось в зависимости от того, под каким углом смотреть. Нет, он определенно не стал бы кричать при опасности. Из того немногого, что ей было о нем известно, Гертельсман относился скорее к тем, кто будет молчать до конца, — из ложной гордости или просто в силу безразличия к собственной судьбе.

«Есть и такие люди, — сказала себе Ванда. — Им плевать, что с ними может случиться. И это не потому, что они хладнокровны, просто им все надоело. И прежде всего, они сами».

После безуспешной попытки дочитать «Кровавый рассвет» до конца у Ванды сложилось мнение, что Гертельсман принадлежит к числу именно таких людей. Они не оставляют следов, потому что не хотят оставлять. Не пытаются понять смысл собственного существования, потому что уже давно его потеряли. Поэтому поиск таких личностей невероятно труден. А еще сложнее их найти.

Именно так и есть. Гертельсман просто не хочет, чтобы его нашли. Ведь не секрет, что иногда слава надоедает известным писателям, и они решают спрятаться. Но насколько же должна надоесть жизнь, что ты готов молчать в руках у похитителей, которые могут без колебания разорвать тебя на куски, кем бы ты ни был, а потом посылать их по почте близким, пока те не выполнят их требование. А может быть, он просто любит приключения, даже в этом возрасте, и воспринимает все случившееся как какой-то глупый роман, а похитителей считает очаровательными литературными героями, о которых он потом напишет?

Напишет?

В этот миг Ванда очень сомневалась, что Гертельсман еще когда-нибудь что-то напишет.

Только в одном она была уверена: Гертельсман жив. Но нити, которые могут отвести к нему, становятся все тоньше и тоньше. Более того, она их вообще уже не видела и не ощущала. Гертельсман потихоньку исчезал, растворялся, и Ванда ничего не могла сделать.

Она поднялась со скамейки и медленным шагом отправилась в офис издательницы. Уныние, которое охватывало ее в такие минуты, не только лишало способности соображать, но и сковывало все тело, не давая двигаться свободно. Отчаяние все больше овладевало ею, она чувствовала себя бесполезной. Вот уже второй день она пыталась что-то предпринять, но безрезультатно, стало только хуже, а время утекало сквозь пальцы.

«Может быть, я уже не гожусь для этой работы, — подумала она. — Скорее всего, шефы поступили правильно, когда перевели меня в Детскую педагогическую комнату. Но я из ложного честолюбия продолжаю сопротивляться и тем самым постепенно приду к самому большому провалу. Неужели это и вправду может случиться? Или, в конечном итоге, что-то произойдет и спасет меня?»

В голову закралась крамольная мысль: а действительно ли она так уж сильно хочет найти Эдуардо Гертельсмана? И Ванда не смогла ответить на этот вопрос. Ей хотелось быть перед собой честной, но она чувствовала себя растерянной. А когда она начинала себя жалеть, становилось еще хуже.

Неожиданно она почувствовала такой дикий голод, что у нее даже закружилась голова. Желудок свело от боли. Ванда вспомнила, что последние двое суток ничего не ела, если не считать вчерашнего импровизированного ужина. Она решила закурить, чтобы хоть немного заглушить чувство голода, но вспомнила, что еще не купила сигареты. Рядом с офисом издательницы находилась маленькая пекарня с магазином. Уже ни о чем не думая, Ванда буквально ворвалась в магазин, купила себе две баницы и стакан айрана и за пять минут с ними расправилась. Вытерев жирные руки салфеткой, она купила в соседнем магазинчике пачку сигарет и тут же закурила. Только после нескольких затяжек почувствовала, что приходит в себя. После такого молниеносного разрешения проблемы ее загрызла совесть, что она снова пошла по самому легкому и вредному пути. Так она никогда не похудеет и никогда не бросит курить. Но кроме того, ей было стыдно, что вместо того, чтобы день и ночь, забыв о себе, думать о Гертельсмане, она продолжала вести себя глупо, из-за чего от ее последних десяти левов осталось всего два лева тридцать восемь стотинок. К тому же она забыла одолжить денег у Крыстанова.

С этими мыслями Ванда вошла в подъезд, где находился офис издательницы, поднялась на третий этаж и позвонила в дверь. Дверь открыла сама издательница.

У нее был такой вид, словно она сбежала из реанимации. Желтый цвет лица и огромные круги под глазами наводили на мысль о неизлечимой болезни. Во время их вчерашней встречи женщина ужасно не понравилась Ванде, но теперь ей стало ее жалко. Издательница пригласила Ванду в свой кабинет и, не спрашивая, налила ей кофе.

— Какие новости? — вяло спросила она.

— К сожалению, никаких, — ответила Ванда, с удивлением отметив, что отвечает таким же вялым голосом. — Но мы работаем. Сам министр взял дело под свой личный контроль. Все ресурсы задействованы.

— Неужели, — усомнилась издательница и отпила из чашки.

— Честное слово.

— Да я вам верю, — сказала она Ванде. — Только вот нобелевского лауреата пока не нашли. Вы, скорее всего, читаете мало… Эта ваша профессия… Нет, я вас не упрекаю, ни в коем случае, но вы не имеете представления, о каком человеке идет речь, каком авторе… Если с ним что-то случится, мне нужно будет закрыть издательство и этим бизнесом больше никогда не заниматься. А лучше всего сделать себе харакири. В противном случае, я не знаю, как буду смотреть ему в глаза.

— Если с ним что-то случится, то это будет нечто такое, после чего вы никак не сможете смотреть ему в глаза, — оборвала ее Ванда, которой этот скулеж уже начинал надоедать.

— На что вы намекаете? Вы думаете, что может…

— Все может быть. Но мы постараемся этого не допустить.

Издательница быстро перекрестилась, потом вынула из выреза блузки золотой крестик на цепочке, приложилась к нему и засунула обратно.

Ванде показалось, что женщина готова в любой момент расплакаться, поэтому поторопилась вкратце описать те гипотезы, которые они обсуждали с Крыстановым, при этом стараясь, чтобы в голосе не звучали нотки безысходности, которую она испытала некоторое время назад. Ей было хорошо известно, что надежда и ее отсутствие — это две стороны одной медали, и человек в равной степени готов их принять. Но поскольку Ванда решила во что бы то ни стало порасспрашивать издательницу кое о чем — если вообще найдется, о чем спрашивать, — то ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы ее собеседница снова впала во вчерашнее состояние.

— Прошу вас рассказать мне об издательстве и о тех делах, которые могут иметь что-то общее с похищением Гертельсмана, — как можно мягче произнесла Ванда. — Меня интересуют возможные невыплаченные кредиты, нелояльная конкуренция, враги, в том числе, и лично ваши или вашей семьи, какие-то угрозы, попытки шантажа — вообще все то, что могло бы вызвать желание отомстить вам или навредить. У нас достаточно времени. Это на тот случай, если вы не сможете сразу что-то вспомнить. Также прошу вас ничего не пропускать, даже если что-то кажется вам несущественным, оно может оказаться судьбоносным. Когда я говорила вам об опасности для жизни Гертельсмана, я нисколько не преувеличивала.

Издательница вздохнула и налила себе еще кофе. Ванде очень хотелось тайком взглянуть на часы, но сейчас это не представлялось возможным. По сути, они не располагали временем, наоборот. Но Ванде не хотелось подстегивать собеседницу.

— Не знаю, имеет ли это значение, — вымолвила издательница после долгой паузы, — но в прошлом году я разошлась с мужем. Самая что ни на есть банальная история: нашел помоложе. Сказал, что во имя детей. «Каких детей, — удивилась я. — У нас взрослый сын. Скоро внуков нянчить будем». А он знай одно твердит: дети да дети. А потом я узнала, что моя соперница ждет ребенка. Родились у них близнецы, причем мальчики. Не знаю, как он сумел их сделать — у него были проблемы с предстательной железой, даже в больнице лежал… Сейчас я иногда встречаю его на улице с коляской. По-моему, та его обманула, но он даже слышать не хотел. Мужчины вообще такие. Неблагодарные. И очень легко врут. При встрече со мной муж отворачивается в сторону, словно меня не видит. Даже не здоровается. И это после двадцати семи лет брака. Двадцать семь лет, представляете! А теперь чужих детей растит. А как состарился, как состарился…

Издательница вновь замолчала.

— Я имела в виду, — начала было Ванда.

— Нет, я не думаю, что это может быть он, — вновь заговорила издательница, словно не слыша ее. — По правде говоря, я вообще склонна видеть во всем этом какой-то рок. Сначала мой муж, теперь Гертельсман. От стольких неудач я стала верующей. Вот, крестик себе купила, освященный на горе Афон. Со вчерашнего дня три раза заходила в церковь поставить свечку, чтобы все обошлось. Как вы считаете, может ли существовать связь между этими двумя событиями? Мой бывший муж — человек нерешительный, безвольный, но та профурсетка могла его заставить или шантажировать. Например, что бросит его, если он этого не сделает… И все с единственной целью: опорочить меня, провалить мой бизнес, от которого и так толку мало… Кризис все съел… Вчера, например, сын мне говорит: «Мама, ты не права. Отец, может быть, и жалкий, никчемный подкаблучник, но не подлец». Я ничего не ответила, все-таки отец, но он мне будет рассказывать, кто подлец, а кто нет! Двадцать семь лет! А все та виновата! Это она его захомутала, а он и спятил. Мужчины после пятидесяти вообще меняются. Знаете, седина в бороду, бес в ребро. А он очень хорошо знал, какое значение имеет для меня Гертельсман. Так что, я бы не удивилась. Ничуточку даже.

— Я вас понимаю, — успела вставить Ванда и, наконец, взглянула на часы. Шел шестой час. Нужно позвонить Крыстанову, но сейчас это было абсолютно невозможно.

— А теперь по существу, — продолжила издательница. — Я имею в виду издательство. В личном плане, кроме моего бывшего и его стервы, у меня врагов нет. Я открыла издательство восемь лет назад. До этого работала технологом в частном предприятии пищевой промышленности. Однако меня сократили. Я мыкалась, мыкалась и решила открыть издательство. Читать люблю еще с детства. Сначала выпускала любовные романы, то да се, несколько триллеров, потом решила поднять уровень. Включила в план и настоящую литературу — нашу и переводную. Несколько книг по искусствознанию, немного по философии, того, другого. Так и накопилось. А потом мне в руки попала книга Гертельсмана… Когда я прочитала «Кровавый рассвет», думала сойду с ума. Какой язык, какой стиль, просто чудо! Волосы дыбом становятся! Да простят мне наши писатели, но им до него далеко. Им такое не по плечу! Они и одного романа довести до ума не могут. Не знаю, таланта нет, или еще чего-то, но читать невозможно. Все равно, что с другой планеты. Впрочем, у нас всё так. Взять хотя бы НДС на книжную продукцию — это же безумие! Как мне продавать книги по таким ценам? Да еще при таком низком жизненном уровне! К тому же люди перестали читать. Я даже себестоимость книги не могу вернуть. Отказалась от всех расходов, без которых могу обойтись. Корректоров у нас давно нет, а редактируем мы с сыном. Его подруга нам делает обложки. Но ведь совсем без расходов невозможно, верно? И переводчице надо платить, женщина пять языков знает: английский, французский, немецкий, русский и фарси! Представляете, пять! Я ей говорю, что с пятью языками ей нужно работать в Еврокомиссии. А она только смеется. Очень любит свою работу. Совсем как я. Наша работа не за деньги, в этом бизнесе денег не заработаешь, во всяком случае, в маленьких издательствах. Мы работаем от души и для души.

— А конкуренция? — спросила Ванда. — У вас с ними были проблемы? Враги, угрозы?

— Конкуренция… — невесело засмеялась издательница, — что о ней говорить. Каждый выживает, как может. Не всегда лояльная, ну да ладно. Я так понимаю, что в кризис все дозволено. По крайней мере, если бы хоть результат был. Угроз в свой адрес я не получала, что же касается врагов… Самым большим врагом, по-моему, является наше дурацкое государство. Даже нобелевского лауреата не смогли уберечь! Не знаю, кто его похитил, но только бы он был жив! Только об этом и молюсь. Вечером снова пойду в церковь и поставлю свечку Пресвятой Богородице. Хоть бы она меня услышала! До чего же я дожила, Господи!

Издательница снова перекрестилась и повторила ритуал с крестиком.

— Значит, если я правильно поняла, на данном этапе у вас нет причин кого-то подозревать?

— На этом этапе, на том этапе… Кому я нужна, чтобы мне мстить? Неужели банк, где я получила ничтожный кредит, чтобы взять на себя расходы Гертельсмана и той его агентши — оплатить им авиабилеты и две ночи пребывания в гостинице, — станет этим заниматься? У меня и бизнеса-то как такового нет…

— А мисс Вокс говорила с вами по поводу выкупа?

— Ничего она не говорила, что она может мне сказать? — отмахнулась издательница. — У меня нет денег, чтобы оплатить счет за электричество, о каком выкупе вообще может идти речь? Пусть платит Агентство, раз они так решили. Мало, что ли, с меня содрали за права?

— Сегодня утром, перед отлетом, мисс Вокс упомянула о каком-то консорциуме. Вы что-нибудь о нем знаете?

— Вот это новость! — всплеснула руками издательница и уронила их на стол с такой силой, что чашка с кофе подпрыгнула. — Улетела, значит! И даже не соблаговолила позвонить! А я оплачиваю билет, проживание в гостинице, на ужин приглашаю! Видите ли, Гертельсман не может ездить один, его обязательно должен сопровождать кто-то из Агентства! Словно, его здесь съедят…

Она вдруг замолчала, поскольку почувствовала противоречие между словами и ситуацией, в которой все они оказались. А может быть, потому что силы внезапно ее оставили. Грузное тело сжалось в кожаном кресле, как лопнувший воздушный шарик. Тени под глазами стали еще темнее. Ванда открыла сумку, порылась в ней, достала визитку и протянула ее женщине.

— Вот, возьмите. Позвоните мне, пожалуйста, если что-то вспомните, или если с вами свяжутся из Агентства.

Издательница взяла визитку и, даже не взглянув на нее, опустила в ящик стола. Ванде она вдруг показалась механической игрушкой, чья пружина полностью раскрутилась. Еще не было шести, но в комнату стал постепенно заползать грязно-фиолетовый мрак. «Наверное, снова набежали облака», — подумала Ванда и заторопилась к выходу. Женщина даже не пошевельнулась. Ванда заглянула в другие две комнаты квартиры, превращенной в офис, но там никого не было. Издательница была совсем одна.

«Вероятно, так сложились обстоятельства, — сказала себе Ванда, сбегая вниз по лестнице. — Или она просто свела все расходы к минимуму».

Снаружи небо заволокло серыми облаками. Надвигалась гроза.

Двое мужчин шагали прямо по мокрой траве, не выбирая дороги. Трава пружинила у них под ногами, пригибаясь к земле и вновь выпрямляясь, будто резкий утренний воздух тянул вверх зеленые ростки сильнее, чем земля, державшая их корни мокрой грязной рукой. Издалека мужчины выглядели такими же мокрыми и тонкими, как ростки, только более темными и жилистыми. Вокруг простирались террасы зеленых полян, словно какой-то начинающий садовод решил было осуществить свою безумную идею и разбить на этих сухих низких склонах сказочный сад, но потом работа ему наскучила и он забросил начатое. И теперь никому не нужная земля пустовала.

Село уныло и безнадежно промокло от дождей. Хорошо, что поблизости не было реки, иначе от такого количества воды она бы непременно вышла из берегов и затопила его. Правда, неподалеку журчал ручей, но в начале лета он обычно пересыхал и наполнялся, лишь когда таял снег. Сейчас он весело бежал себе, оглашая окрестности звонкой песней талой воды, что немного освежало пейзаж и даже рождало робкие надежды.

Это село никогда не славилось красотой или какой-то другой добродетелью, а в последнее время как-то сжалось, подобно старому шраму на боку у горного массива. Неподалеку располагался заброшенный рудник, зиявший открытой раной в теле земли, а чуть дальше — оставленная каменоломня, из которой немногочисленные дачники, купившие здесь участки, самостоятельно пытались добывать камень, которым облицовывали дачи в соответствии с собственным пониманием красоты и бытового стиля. Но весь окрестный пейзаж навевал тоску и уныние даже на самого добронамеренного наблюдателя. Впрочем, дачно-архитектурные страсти остались в прошлом веке, а сейчас большую часть времени дома стояли пустые, разграбленные местными и пришлыми бандитами, искать которых даже в голову никому не приходило.

И все-таки село не было безлюдным. Подобно муравьям, сюда стекались цыгане, грабя дома и прихватывая даже то, что не годилось в употребление. Постепенно все окрестности стали напоминать огромную свалку, населенную людьми. Свалка эта, как футуристическая декорация к апокалиптическому фильму, в отличие от других, подобных ей мест, разрасталась не вовне, а внутрь села, разъедая, подобно проказе, дворы, где еще совсем недавно буйно росли цветы и пестрели грядки с овощами, захватывая добротные дома вместе с домашней утварью и сгнившей мебелью, не щадя улиц, на которых вспучившийся асфальт существовал вперемешку с грязью и принесенным откуда-то гравием.

При этом в центре, где когда-то стояли магазин, медпункт и даже ресторан, все же сохранились здание Общинного совета, остатки детской площадки и несколько сравнительно целых домов. В каждом из них жили, в ожидании смерти, старик или старуха. Остальные же несколько домов из последних сил держали оборону, стараясь противостоять брутальному вандализму, а также разрушительному забвению. Они походили на острова посреди бурлящего древнего моря, которые, если покинешь хотя бы на день, то неизвестно, сможешь ли, когда надумаешь вернуться, найти или хотя бы узнать.

Село находилось всего в пятидесяти километрах от Софии и носило радостное, ароматное имя: Малиново, потому что с незапамятных времен эти места славились пышными зарослями дикой малины.

Близость к столице ничего не означала, ибо с таким же успехом село могло бы находиться и на расстоянии сотен световых лет от Земли.

Оно умирало медленно и мучительно, нисколько не сопротивляясь этому процессу. По странному стечению обстоятельств запоздалая, холодная весна чудесным образом вдохнула в его агонию искру надежды, дыхание жизни, придав этой агонии необыкновенное изящество. Только природа так умеет наделить красотой саму смерть.

Селу Малиново оставалось жить недолго. Совсем скоро оно должно было полностью исчезнуть с карты Болгарии и вообще с лица Земли. От него должны были остаться лишь вонючие трущобы и целая армия чумазых, крысоподобных детей. Даже сельский погост стал потихоньку зарастать буйными сорняками, конкуренцию которым составляли единственно кучи мусора, разраставшиеся с угрожающей быстротой. Кладбище тоже постепенно превращалось в свалку — естественная метаморфоза для места, куда живые уже давно выбрасывали своих ненужных мертвецов и потом быстро их забывали. Но весна с небрежной щедростью решила прикоснуться и к кладбищу, и теперь издали оно вновь приняло очертания вечной пристани, которую, согласно благочестивому замыслу, призвано было изображать.

Двое мужчин стремительно и уверенно пересекали неровную поверхность зеленых полян, явно не испытывая при этом трудностей, потому как местность была им знакома. В этой горной низине не было больших деревьев, только терновник и другие виды колючего кустарника. С безопасного расстояния за селом молча наблюдали два дуба-близнеца, вероятно, молясь о том, чтобы тлен, наползавший на село, их не затронул. Мужчины остановились возле них. Более крупный из них помочился на дерево и что-то грубо крикнул другому. Тот ответил первому, а потом побежал по склону вниз, путаясь в высокой траве. В листве оживленно загалдели птицы, но никто не обратил на них внимания. Двое мужчин направились к ручью, при этом тот, что пониже, все так же шел впереди. В какой-то момент другой догнал его и сильно ударил по шее. Мелкий вскрикнул и инстинктивно втянул голову в плечи. Другой замахнулся еще раз, но, видимо, раздумал. Он был совсем молод и так плохо одет, что даже в одежде казался хилым. А его спутник был совсем ребенком — чумазый испуганный мальчишка лет тринадцати.

Затянутое облаками небо постепенно очистилось, впервые за несколько дней показав свое подлинное лицо: чистое, умытое, ярко-голубое. Обитатели Малиново очень тесно поддерживали связь с природой, считая свою свалку раем и будучи абсолютно убежденными, что, несмотря ни на что, Господь Бог заботится о них и никогда не даст их в обиду. Поэтому искренне радовались голубому небу и яркому солнцу.

Двое путников сошли с тропинки и стали спускаться напрямую по невысокому, но довольно отвесному склону, который, возможно, когда-то был берегом журчащего ручья. Глинистая почва превратилась в скользкую, липкую грязь, и один из путников, тот, что постарше, несколько раз поскользнулся, чуть было не потеряв дырявые калоши, и еле удержался, чтобы не полететь вниз к большой радости своего молодого спутника. Малый, однако, ловко балансировал на скользком склоне, поскольку был босой, и первым добрался до ручья. Закатав брючины, он смело вошел в ледяной поток, быстро перебрался на другой берег и принялся энергично вытирать ноги о шелковистую влажную траву.

Спустя пару минут его догнал парень постарше. Вдали, между ручьем и небольшой дубовой рощицей, находившейся в трех-четырех километрах от села, проходила линия электропередач. Оба почти одновременно подняли головы кверху, из-за чего стали похожи на испуганных птиц, и прислушались к жужжанию электричества в проводах. Но с того места, где они стояли, ничего не было слышно, для этого нужно было встать непосредственно под проводами, однако молодые люди продолжали прислушиваться. Постояв несколько секунд, они стали карабкаться по противоположному склону, пока снова не вышли на равнину.

Солнце тоже не стояло на месте. Будто в знак солидарности с людьми, оно карабкалось по небосклону, поднимаясь все выше. Путники снова шли рядом, не отклоняясь в сторону. Их целью был ближайший столб, и они целеустремленно убыстряли шаг. Тот, что поменьше, время от времени даже бежал вприпрыжку. Ручей внизу уже скрылся под аркой из веток шиповника, протянувшихся навстречу друг другу с противоположных берегов, как вдруг младший вскрикнул и ринулся вниз по склону, по которому они недавно выбрались наверх. Тот, что постарше, выругался ему вслед, но тоже повернул назад. Мелодичное журчание ручья на время заглушило жужжание электропроводов, которые, неся цивилизацию из одного людского муравейника в другой, уже давно стороной обходили Малиново, продолжавшее стоять у них на пути, несмотря на многолетнюю агонию…

У этого романа не должно быть счастливого конца. Ей даже не надо было заглядывать в конец книги, чтобы убедиться в правильности своего предчувствия. Сюжет простой: бедствующая семья всеми силами пытается выбраться из нищеты, но по пути к благоденствию все связи между членами семьи рвутся, а любовь, которую они испытывают друг к другу, принимает извращенные формы, рождая преступления.

Ванда решила, что под конец должно произойти нечто особенно ужасное. В противном случае она бы окончательно разочаровалась в Гертельсмане. Вероятно, именно любопытство и бессознательное чувство отвращения, с которым она ожидала финала, заставили ее машинально положить книгу «Бедняки» в сумку, где она ее обнаружила сразу же, как только вернулась из Малиново.

Наверное, хроническое недосыпание явилось причиной того, что Ванда решила, будто у нее останется время для чтения. «Ну да, — сказала она себе, — в промежутке между одним убийством и одним похищением, что еще остается человеку, кроме как сесть и почитать книгу».

На книгу она наткнулась, когда искала в сумке зажигалку. Ванда не сразу вспомнила, что оставила ее в пачке сигарет, которую отдала цыганам в качестве подкупа.

Слово «подкуп» ей совсем не нравилось, но она не нашла, чем его заменить. Она даже не стала вынимать книгу из сумки. Как только пальцы ощутили шероховатость обложки, Ванда быстро отдернула руку, словно ужаленная, и молниеносно закрыла сумку. Только этого ей не хватало, чтобы разнеслась молва о том, что она в сумке таскает на работу романчики. Крыстанов, по крайней мере, насмешничал бы до конца ее дней.

Она не могла себе объяснить, почему книги Гертельсмана вот уже три дня буквально преследовали ее, появляясь там, куда она их не клала. Или, по крайней мере, не помнила об этом. Они как-то странно возникали у нее на пути, отвоевывая все большее место у нее в сознании, как бы она ни старалась прогнать мысли о них. Прокрадывались в сны, населяя их кошмарами, отвлекали ее внимание и направляли по ложному следу, заставляли цепляться за слова, подменяя ими факты, обманывали ее, угнетали, играли с ней в кошки-мышки, на каждой странице насмехаясь над ее беспомощностью. Она не понимала их, но они ее не отпускали, не позволяли от них отказаться.

«Ну и Гертельсман, — гневно думала Ванда. — Вроде как великий писатель, а ведет себя, как обычный мошенник».

И ей еще больше хотелось найти его — не просто спасти, но увидеть его в таком же беспомощном состоянии, в котором пребывала она сама.

В «Бедняках» описывалась какая-то банальная история, и Ванда твердо решила не читать ее. Но зачем, в таком случае, она сунула ее в сумку? Или книга оказывала на нее такое же магическое воздействие, парализуя ее волю, какое оказывал Гертельсман на слова, обращаясь с ними, как ему заблагорассудится.

Она вдруг вспомнила, что ей давно пора позвонить министру, но решила сделать это позже. Ей нечего было ему сообщить, к тому же она не укладывалась в определенный ей срок, так что еще несколько лишних часов уже не имели никакого значения. И без того Гергинов разнесет ее в пух и прах, да и многозначительное молчание шефа, который на этот раз явно решил держаться в стороне, подсказывало, что поддержки от него она не получит. Будучи послушным служителем Системы, Ванда никогда бы не пошла на конфликт с руководством. Но несмотря на это, она чувствовала, как сгущаются тучи над головой и проскакивают электрические разряды. От этого напряжения в наступившем затишье ее могло спасти только чудо: появление Гертельсмана живого и невредимого.

«Какая ирония судьбы, — подумала Ванда. — Уже вообще не ясно, кто кого преследует: я его, или он меня».

Крыстанов куда-то исчез, и Ванда решила снова обобщить все, что было известно до настоящего момента, с надеждой, что что-то может неожиданно прийти в голову.

Итак, нобелевский лауреат Эдуардо Гертельсман приехал в Софию, чтобы встретиться со своими почитателями, но неожиданно исчез в первую же ночь своего пребывания в столице. На следующий день появилась видеозапись с человеком в капюшоне на голове и был потребован выкуп. Мисс Вокс, а также Консорциум, который она представляла, выразили готовность заплатить выкуп, после чего литературный агент улетела, не дав никаких объяснений. Пожилую женщину, принесшую видеозапись на телевидение, тоже не нашли. Гипотеза о том, что речь может идти о мести болгарской издательнице книг Гертельсмана, оказалась несостоятельной и была отброшена. А этим утром неожиданно был обнаружен неидентифицированный труп, о котором Ванда не могла с точностью сказать, что он принадлежит Гертельсману.

Если будет подтверждено, что это Гертельсман, то все разрешится чудеснейшим образом, а инспектору Беловской не останется ничего другого, кроме как подать в отставку.

Если же это не Гертельсман, то перечень ответов на возникшие вопросы, наверное, сможет составить целый том.

«Истину вы найдете в его книгах», — заверила ее мисс Вокс.

Но Ванда не смогла обнаружить в его книгах ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало истину — такую, какую она себе представляла.

Ванда выдернула из пачки бумаги для принтера один лист и стала писать:

Где Эдуардо Гертельсман?

Кто убитый мужчина? Существует ли связь его с Гертельсманом, и если да, то какая?

Связаны ли убийство одного и похищение другого?

Мотивы?

Книги?

Агентство «Вав»?

Роберт Вав?

Консорциум?

Пожилая женщина, принесшая диск?

И так далее…

На первый взгляд казалось очевидным, что Гертельсман является связующим звеном между всеми этими пунктами.

Ванда подчеркнула его фамилию и обвела кружком.

Но все равно связь с нобелевским лауреатом оставалась неясной, и Ванда нисколько не сомневалась, что за ней стоит что-то другое.

Подумав немного, она зачеркнула его фамилию в двух местах своего перечня.

Главным было не то, что Гертельсман упоминался во всех пунктах, а то, что остается, если его фамилию убрать. Как, например, надо рассматривать книги, если автор будет анонимным? Или как бы следовало отнестись к женщине с диском, если бы на нем не было записи с предполагаемым Гертельсманом? Ванда понимала всю нелепость подобного способа рассуждения, и все-таки в глубине души что-то подсказывало ей, что он не настолько нелеп, как может показаться на первый взгляд. На самом деле ей было интересно, можно ли из всех элементов рассуждения составить уравнение? И если да, то есть ли в нем место Эдуардо Гертельсману?

А может быть, он просто — нейтральная фигура, символ, нечто вроде знака равенства, который сам по себе не несет смысловой нагрузки, но без него уравнение не может существовать.

Просмотрев список еще раз, Ванда разорвала лист на мелкие кусочки и бросила их в корзинку для бумаг под письменным столом. Ей казалось, что с момента исчезновения нобелевского лауреата прошли месяцы, даже годы, словно эта история преследовала ее всегда, но только сейчас она ее осознала. А Детская комната осталась в какой-то иной жизни, о которой инспектор Беловская уже почти ничего не помнила.

Она позвонила Крыстанову, застав его в компьютерном отделе. Крыстанов сообщил, что на его запрос о Роберте Ваве из Интерпола ему прислали почти ту же информацию, что и несколько лет назад. По всему видно, у них больше не было причин его разрабатывать, но Крыстанова это почему-то разозлило. Он решил покопаться сам и с этой целью отправился к компьютерным специалистам, надеясь, что те помогут.

Они договорились встретиться через десять минут в буфете. Никто из них еще не обедал, и хотя близился конец рабочего дня, не было никакой надежды, что день скоро кончится.

Они взяли по чашке кофе с сэндвичами, и Ванда вспомнила, что собиралась перехватить у него двадцать левов до зарплаты.

— Интересно, что случилось с похитителями, — сказала Ванда, жуя ломтик подгоревшего хлеба с тонким слоем запеченного мясного фарша. — Сегодня срок ультиматума истекает, а от них ни слуху ни духу. Даже не верится, что такое возможно.

— Я разговаривал с моим швейцарцем, — ответил Крыстанов. — К сожалению, сейчас он ничего не может сделать. Нет никакой формальной причины для проверки агентства, а пока наш прокурор направит им официальный запрос, пройдет много времени и все потеряет смысл. Может быть, тебе следует связаться с той агентшей, мисс-не-знаю-кто…

— Может быть, — кивнула Ванда, вытирая губы краешком розовой салфетки, в которую был завернут сэндвич.

Они помолчали, отпивая из пластмассовых стаканчиков кофе, потом покурили… Поздоровались с тремя более молодыми коллегами, которые шумной стайкой прошли мимо. Им давно не приходилось так долго и напряженно молчать, как в этот ослепительный весенний день, который все никак не кончался.

«Держу пари, что Бог создал наш мир именно в такой день, но те, которые тогда его уже населяли, этого вообще не заметили», — подумала Ванда.

— Ты не собираешься домой? — спросил Крыстанов, гася сигарету в металлической пепельнице.

— Еще рано. А ты?

— Я договорился с женой, что сегодня она заберет ребенка.

Ванда пожала плечами и устало улыбнулась.

— Тогда пойдем.

Они вышли из прокуренного буфета, провожаемые натужным рычанием кофейного автомата, который обычно именно так провожал своих верных клиентов.

После такого долгого дня даже самая темная ночь кажется призрачно-белой. Именно там, где день мечтает закончиться и навсегда погрузиться в ад, куда стекают все бессмысленно проведенные дни, ночь бросает якорь и безжалостно удерживает его в собственной реальности, озаренной отблесками потустороннего света, зажатой в безвоздушном пространстве некой инопланетной, прилетевшей из другого измерения вечности. Такую ночь трудно назвать антиподом дня. Она — просто-напросто его пародийное продолжение, водевиль, слепленный из скудных остатков драмы. Подобный день отделяет от следующего тонкая мембрана истощения, через которую вместо питательных веществ просачиваются лишь ядовитые соки огорчения.

Несмотря на усталость и непроходящую обиду, Ванда все же сумела заснуть. На этот раз она решила обойтись без снотворного, от которого и без того не было пользы. Вместо этого раскрыла книгу и продолжила читать с того места, на котором остановилась предыдущим вечером. «Бедняки» не вызывали никакого интереса, словно Ванда выполняла некую служебную обязанность, заранее зная, что это бесполезно. Обида иногда вспыхивала с новой силой на очередной странице книги, которую Ванда перелистывала почти машинально, но в конце концов сморила ее, и Ванда незаметно уснула, словно несправедливо наказанный ребенок.

В эту ночь ей ничего не снилось. Не было и картин, связанных с работой, оставлявших в душе мощное ощущение собственного бессилия и никчемности. Как правило, в подобных кошмарах Ванда всегда была главным действующим лицом, старающимся убежать от происходящего. Этой же ночью ничего подобного не снилось, возможно потому, что сны распадались на слова и даже на отдельные буквы. При этом во сне они сыпались, как горох, словно ее собственное подсознание пыталось очиститься от них, освободиться. Многие слова она никогда в жизни не использовала, но даже если бы хотела, — не смогла бы, так как не знала их значения. Попадались слова, как, например, «палимпсест» или «сублимация», которые Ванда определяла как иностранные, но не знала, к какому языку они относятся.

Может быть, к какому-то мертвому.

Постепенно слова начали сгущаться вокруг нее, она стала выхватывать из этих сгустков целые предложения — сумбурные, бессмысленные. Некоторые даже не имели конца, так как концом служило начало другого предложения, безвозвратно и агрессивно разрушавшее то, во что оно внедрялось. Ванда испытывала чувство, что на нее сыплется все, что она когда-то слышала, читала или произносила, но выведенное на более высокий уровень. Все эти слова отпечатывались в клетках мозга, и те гибли под тяжестью мстительной силы слов. Надо сказать, что ощущение было не из приятных.

Это было сродни чтению книг Гертельсмана, только еще хуже.

Нужно было обязательно проснуться и выпить стакан воды, но она не могла. Это было не просто кошмаром, а истинным бедствием. В голове, подобно стекляшкам из калейдоскопа, дробились осколки света, и она не успевала остановить этот процесс. К тому же Ванда не могла отделаться от чувства, что все эти слова и предложения наделены каким-то смыслом, представляют собой особое послание, которое она обязательно должна прочесть, но не может. Она не понимала, почему это так важно, и неотложность задачи рождала в душе панику, из-за которой трудно было дышать. А слова продолжали сыпаться, подобно ливню, и отдельные капли сливались в непрерывные струи, превращаясь в плотную, непроницаемую массу. Ванда уже не распознавала их. Слова лезли в рот, нос, уши, глаза, проникали сквозь поры, вплетались в волосы и забивались под ногти. И тогда Ванда перестала сопротивляться. Слова были холодные и скользкие, словно рыбы. И причиняли боль, которую физически она не ощущала, но ясно сознавала, что от нее непременно умрет. Она пропустила тот момент, когда еще можно было прочитать послание, а потом оно исчезло. Ей хотелось позвать на помощь, но она не знала, кого, да и рот, который был заполнен словами из мертвого языка и обломками ее собственных зубов, не раскрывался. Во сне она решила закрыть глаза и выждать.

Они не вернутся. Никогда.

Она лежала в собственной постели, обливаясь холодным потом. Глаза ее смотрели в потолок, который Ванда не видела. Сознание слишком медленно возвращалось к реальности, и Ванда все еще не могла поверить, что это был сон, потому что где-то глубоко в душе знала, что это не так. Слеза выкатилась из глаза, скользнула по виску и исчезла в дебрях мокрых от пота волос. Наконец осознав, что ей удалось уцелеть от нашествия неземного разума, Ванда медленно повернулась на бок и натянула на себя влажное от пота одеяло, так как почувствовала холод. Она оставила окно спальни открытым, и в комнату вползала прохладная ночная свежесть.

Город спал, накрывшись тишиной, как одеялом, и Ванда взмолилась, чтобы ему не снились такие сны, которые приходили к ней. В них царило насилие, словно взятое из сказок. Оно было незаметным и вместе с тем обладало огромной разрушительной силой. Но, с другой стороны, если бы его не было, то не было бы истории, не было бы и города. Не было бы самой Ванды, как и ее жизни, похожей на удобную, но давно потертую старую одежду, которую человек с удовольствием носит дома, но стесняется выйти в ней на улицу. В глубокой темной пропасти между одним днем и другим ничего не оставалось от этой жизни, просто начинались другие события, которые наутро она уже не помнила…

Когда она сообщила родителям о том, что намерена поступить на работу в полицию, мать восприняла это известие как пощечину лично ей, и перестала разговаривать с дочерью. Ее молчание продолжалось так долго, что вновь услышав ее голос, Ванда не смогла его узнать.

Наверное, то же самое будет и сейчас. Когда Ванда наберется смелости позвонить матери, та поднимет трубку, и незнакомый, забытый голос будет исполнен такой горечью и упреками, что Ванда, инстинктивно решив, что по ошибке набрала чужой номер, скорее всего, извинится и положит трубку.

Позже, из случайных разговоров Ванда узнала, что в первые несколько лет после того, как она поступила в полицию, когда мать спрашивали, где работает ее дочь, она отвечала, что дочь в данный момент без работы. Таким образом она обеспечивала себе небольшую, но жизненно необходимую дозу сожаления, без которой не смогла бы существовать. Ванда не только ранила ее достоинство. Ей удалось избежать железного шаблона, которым мать измеряла точную формулу жизненного успеха, соответствующую формуле счастья.

Одним словом, в ее глазах Ванда в жизни провалилась.

Но все-таки, мать не всегда была такой. В памяти иногда возникала коротенькая глава из книги детства, где какая-то другая, почти незнакомая, женщина очень ее любила.

Или, во всяком случае, Ванде так казалось.

«Эх, если бы ты всегда была маленькой! — часто повторяла потом мать. — Какая была хорошая девочка! Как меня слушалась!»

И только отец, которого она всю жизнь подозревала, что глубоко ему безразлична, однажды сказал ей с непривычной тревогой в голосе: «Ванда, не становись у зла на пути! Потом тебе захочется освободиться от этого, но ты не сможешь!»

Тогда она не поняла его слов. Даже поторопилась обвинить его в недобронамеренности, и они крепко разругались. От обиды она повела себя, как законченная истеричка, наговорила кучу несправедливых и злых слов, которые неизвестно откуда взялись. Однако он простил ее, хотя она его об этом не просила.

Когда же, наконец, поняла, что он имел в виду, действительно было поздно.

Сегодня же то, что ее отец когда-то суеверно и наивно назвал «злом», стало неким организационным принципом всего ее существования. Ей приходилось делать одно и то же: вмещать все, с чем она сталкивалась, в конкретные рамки, параметры которых были предварительно определены законом, а логическое построение не всегда совпадало с человеческими намерениями. Профессия Ванды предполагала не только поиск и обнаружение невидимой, но крепкой сети, опутавшей весь мир и превратившей его в гигантскую площадку для преступлений, но и постоянную защиту своего собственного существования. Она должна была отыскивать и доводить до конца истории, начатые кем-то другим, разоблачать самых обычных, на первый взгляд, людей как носителей своих и чужих пороков, доказывать мотивы, которые были настолько прозрачными, что не нуждались в каких-либо доказательствах, бороться с невидимым врагом, чьи подобия, воплощенные в конкретную живую форму, спокойно расхаживали по улицам. Но самое плохое, что при этом ей приходилось продолжать притворяться, что она свято верит в человеческую справедливость за неимением другой.

Для Ванды это была просто работа. В ней не было ничего сверхъестественного или неожиданного. Разумеется, преступления были порой просто шокирующими, но не сами по себе, а исключительно их технические подробности. А организованная преступность практически не знала пределов. Она всегда опережала полицию, всегда ее было ровно столько, чтобы оставить достаточно следов и улик, связей и артефактов, пусть даже и в виде трупов. Беловской и ее коллегам нередко приходилось чувствовать себя археологами, чьи ужасные находки оказывались самыми ценными, потому что они копали там, где истории просто не было место, а только голое прошлое, которое взывало к мести.

При этом у нее не было ощущения, что она ведет какую-то эпическую борьбу со злом, потому что само это зло, наверное, не замечало, что с ним борются. Разумеется, Ванда боялась, что кто-то захочет ей отомстить, потому что в таком случае она оказалась бы вышвырнута из своей собственной игры. Она физически боялась не вытерпеть боли, боялась, что это может продолжаться долго, боялась удариться в панику… Но страха не было. Конечно, в полиции ей пришлось столкнуться со страшными вещами, но даже это представлялось ей незначительным нюансом в общей картине, которую невозможно было охватить целиком. К тому же ей не следовало знать слишком много. Не потому, что неведение обеспечивало ей безопасность, просто она предпочитала смотреть прямо перед собой, идя по следу, по которому ее направили. Так она чувствовала себя увереннее всего.

Однако ночью все то, что тщательно пряталось днем, оживало, и тогда становилось по-настоящему страшно. Нечто непонятное заполняло все тайные уголки ее снов, и Ванда знала, что Оно там прячется. Нечто старалось побольнее ударить по всему, что имело смысл для Ванды, что было ей дорого. И хотя Оно не имело плоти и ее с ним ничто не связывало, тем не менее, ее сознание переполнял безмолвный страх. Оно было живым организмом, хотя и не обладало телесной оболочкой. Его душой был бездонный, аморфный ужас, а мозг ему заменяла холодная расчетливость непонятного, потустороннего рефлекса. Плотью служил черный, беззвездный ящик, где пряталась ночь. И не потому, что Оно любило мрак, а потому что именно он был его домом.

Ванда не пыталась прогнать его, она даже стыдилась признаться себе в том, что Оно навещает ее с завидным постоянством. А может быть, это было просто следствием бессонницы, богатого воображения, реакцией усталого, невостребованного тела, обидой, мечтой о каких-то переменах, боязнью этих перемен и быстрого течения времени, освобождением от всего лишнего, рутиной, которая, подобно гарроте, душила ее желание жить, а также результатом потерь и наличия длинного черного, пропитанного смертью туннеля, в котором заканчивалось путешествие в один конец.

Ночью зло истязало ее душу и тело, поскольку знало ее гораздо лучше, чем она сама. Тогда она не могла найти себе места. Не существовало разделительной линии между ними. Отец оказался отличным пророком: он знал свою дочь лучше ее самой.

Слова, которые напали на нее во сне, скорее всего, тоже были частью всего этого кошмара. Нелепо, что ей приходилось метаться в постели, мучаясь собственным разладом. Нужно было спать, как спят все нормальные люди, закрыв глаза и хотя бы частично отключив мозги. И просыпаться на рассвете из-за физиологической потребности, а не из-за леденящих кровь снов, безжалостно запрограммированных чьим-то больным мозгом.

Кем? Ею самой? Системой? Или Гертельсманом?

«Хватит, — оборвала она себя. — Как будто он — Сатана».

Если так будет продолжаться, нужно принять меры. Наверное, есть какие-то лекарства, не снотворное, а что-то другое, что уменьшит силу воздействия снов и сделает собственное бессилие не таким тягостным.

«Да, я совсем расклеилась», — подумала Ванда.

Ей хотелось встать и закрыть окно, а также выпить воды. Но не было сил подняться, и она продолжала лежать лицом к стене, сунув онемевшую до нечувствительности руку под подушку.

«Если полицейские психологи меня расколют, мне конец, — продолжала думать она. — Тогда не возьмут даже уборщицей. Определят как психологически непригодную и, если повезет, засунут в какой-то третьестепенный отдел перебирать бумаги. А может, отправят меня в Академию на курсы усовершенствования английского языка. Тогда я каждый день смогу приходить на работу в туфлях на высоких каблуках и у меня будет обеденный перерыв. А потом я покончу с собой. Коллеги подумают, что это от одиночества, и будут недалеки от истины. Потому как к тому времени мама уже умрет, и я останусь одна-одинешенька на всем белом свете. Только перед этим мне обязательно нужно будет найти для Генри нового хозяина — такого, кто стал бы любить его так, как люблю его я».

С этой мыслью Ванда, наконец, заснула глубоким, без сновидений, сном, который ничто не могло нарушить. Небо за окном постепенно бледнело, покрываясь призрачной, предрассветной пеленой.

Вскоре в этот мир должен с востока хлынуть свет, и все должно было начаться сначала.

Почти на самом подъезде к Пернику главная магистраль была перекрыта. Из-за случившейся там аварии все машины заворачивали, направляя по проселочным дорогам, о которых Ванда раньше даже не слышала. Второстепенное, изрытое ямами шоссе просто изнемогало под тяжестью колонны автомобилей, которые ползли по нему со скоростью, не превышающей десяти километров в час. Стояли последние дни апреля, а пекло так, словно начинался август. Этот ветреный, жизнерадостный месяц, который кокетливо любил удивить то внезапным возвращением зимы, то летней жарой, все никак не мог решить, к какому сезону он принадлежит, хотя с усердием пытался изображать их смену.

В апреле, как правило, ничего не случалось. Люди были всецело заняты повседневными заботами, лишь изредка замечая потуги апреля обрадовать их свежим фоном городской зелени. Они с нетерпением ожидали лета, но после него со скрытой тревогой начинали ждать наступления зимы. Словно времена года хранили какую-то тайну, которой люди боялись, но тем не менее, жаждали побыстрее узнать.

Наверное, тайну времени, которая в своей бесконечности выглядела так, словно постоянно обновлялась, повторяясь из года в год.

Все, кого она знала, рассчитывали на подобное повторение, жили, уповая на него. Да, перемена, но уже знакомая — вот, что им придавало сил. Она дарила им ощущение надежности, вселяла обманчивую уверенность в том, что, несмотря ни на что, удастся защитить себя от биологического ритма, навязанного им матерью-природой.

Даже в этом бедном шахтерском крае, чьи «прелести» никогда не радовали глаз, природа очень постаралась, чтобы сделать его более привлекательным. Весенний пейзаж по обеим сторонам дороги напоминал рекламу экспортного продукта: деликатно намекая на то, что этот продукт дешевый, хотя и не выглядит таким.

Однако Ванда не замечала приветливую зелень вокруг себя. Ей было жарко, и медленное движение машин ее безумно раздражало. К тому же она не знала точно, где находится. Просто ползла за другими, хотя подозревала, что далеко не все направляются туда, куда ехала она. Позади оставались развилки, от которых отходили дороги, скорее напоминавшие раскисшие от грязи узкие улочки. Указатели почти не попадались, и Ванда лишь приблизительно могла определить правильное направление к Малиново. Карты у нее тоже не было, что в очередной раз заставило ее принять решение обязательно купить себе карту и положить ее в бардачок.

Хотя, вряд ли она это сделает. Потом опять забудет, и вспомнит лишь тогда, когда снова не будет знать дороги.

«Человеку явно нужны подобные мелкие, досадные темы, на которые он может рассуждать, даже вслух, с самим собой», — подумалось Ванде. Когда все уже исчерпано, даже это помогает. Особенно, если естественное состояние человека — одиночество.

Конечно, она всегда может разговаривать с Генри. Но там нужно подбирать слова, потому что ящерица ни в чем не виновата. А вот себе Ванда могла и нагрубить, и беспощадно отругать, потому что считала, что это — дисциплинирующий фактор. Она может поносить себя, угрожать, тыкая пальцем, это даже доставляло ей удовольствие. Возможно, чувство исполненного долга по отношению к кому-то другому.

В конце концов Ванда не выдержала и свернула на следующей развилке. Она избрала эту боковую дорогу, которая издали показалась ей асфальтированной и пустой. Кроме того, по ее расчетам, дорога должна была привести ее если не в само Малиново, то куда-то поблизости.

Спустя двадцать минут она и впрямь достигла села, что ее несказанно удивило. На этот раз Малиново показалось ей другим, может быть, потому, что в прошлый раз они въехали в него с противоположной стороны. Было несколько странно, что к такому заброшенному, неприглядному месту ведут целых две дороги. Еще более удивительным был тот факт, что село, располагавшееся недалеко от столицы, запустело так, словно было заброшено в некий недоступный горный район. Может быть, Малиново было демографическим феноменом, в таком случае, это объясняло положение вещей. Но, возможно, была и иная причина. Во всяком случае, село отличалось от других сел в этом районе, будто в нем имелось что-то такое, что прогнало всех людей, и только те, у кого не было другого выбора, остались здесь жить.

Ванда вспомнила о безработном мэре и решила разыскать сначала его. Но перед этим нужно было перекусить, потому что голод, на который в последнее время она старалась не обращать внимания, напомнил о себе — под ложечкой засосало.

Но, как оказалось, в Малиново эта задача была практически невыполнимой. Ванда припарковала машину у здания мэрии и решила осмотреться. На небольшой площади, вокруг которой располагались остатки клумб с мраморными бордюрами, сквозь потрескавшийся асфальт весело пробивалась зеленая трава. В одной из клумб лежала опрокинутая скамейка. Напротив мэрии Ванда обнаружила разбитую автобусную остановку, где под ржавым козырьком навеса сохранилось порванное расписание уже несуществующего автобуса. Низкий бордюр тротуара сохранил следы чередующихся черных и белых участков — так когда-то была раскрашена остановка. Теперь тротуары красили по-другому. Было ясно, что здесь давно никто не ходит, видимо, боясь оступиться на разбитых плитках. Селяне предпочитали передвигаться по дороге. Позади остановки простиралась местность, поросшая буйной зеленью, скорее всего, бывший общественный парк. Там Ванда увидела также несколько остовов сломанных скамеек и гранитную основу питьевого фонтанчика, который давно пересох. Весь этот пейзаж создавал впечатление запустения и хаоса. Словно джунгли вторглись на территорию села и постепенно поглотили его. Было бесконечно грустно все это созерцать, потому что явно чувствовалась обреченность и разруха. У Ванды сжалось сердце. Ее магнитом притягивали подобные места, но когда она туда попадала, вся ее природа начинала бурно протестовать против увиденного.

Иногда Ванда даже пыталась себе внушить, что если бы у нее был где-то дом — не просто жилье, куда она бы приходила и уходила с одинаковым безразличием, а настоящий дом, то располагался бы он именно в подобном месте. В такие моменты она не могла заставить себя покинуть это место. Ностальгия, тревога и любопытство словно приковывали ее даже там, где она никогда прежде не бывала. Глубоко в душе она была уверена, что в один прекрасный день окажется в здании какой-то заброшенной фабрики или в некоем опустелом селе и навсегда останется там. Ванда терпеливо ждала этого дня, упорно пытаясь узнать свой воображаемый дом повсюду, где неизбежность конца человеческого бытия была сопоставима с вечностью.

Именно поэтому ее и привлекло Малиново.

В тот день, когда они с Крыстановым и перникскими полицейскими оказались здесь, село выглядело просто запущенным, как сотни других сел в стране. Теперь же, когда она была здесь одна, ей стало казаться, что оно словно бы исподволь притягивает ее, стараясь заключить в свои сонные объятия. Еще немного, и она навсегда позабудет о том, зачем сюда приехала.

Ванда немного прошлась по улице, потом вернулась обратно и обошла мэрию. Обнаружила медпункт, на двери которого висел массивный замок. Ничего другого, кроме корчмы в противоположном конце площади, она не нашла. Из корчмы за ней уже наблюдали несколько пар глаз. Голоса стихли. По всему ей было видно, что больше идти никуда не надо.

За двумя столами расположились несколько стариков, лица которых выглядели абсолютно одинаковыми. Они молча наблюдали за ней, и в глазах у них читалось подозрение. У третьего стола сидел мужчина лет шестидесяти и читал газету. В отличие от других, он был одет в джинсы и клетчатую рубашку.

Войдя в помещение, Ванда громко поздоровалась. В ответ послышалось нечленораздельное глухое ворчание.

Человек с газетой поднял голову и вопросительно уставился на нее.

— Вы что-то хотели?

— У вас можно поесть?

— К сожалению, нет.

— А где в селе можно купить какой-нибудь еды?

— Приготовленной еды вы нигде не купите, а бакалея есть в магазине. Только он сейчас закрыт.

— Если вы мне подскажете, кто хозяин магазина, я могла бы пойти и попросить его продать мне каких-нибудь продуктов. Я умираю с голоду.

Мужчина перелистнул газету, прищурил глаза, всматриваясь в какую-то информацию на странице, снова перелистнул.

— Я хозяин магазина, — наконец вымолвил он. — И поскольку у меня нет помощников, то до одиннадцати я торгую там, потом закрываю магазин и прихожу сюда. Так что, если вам нужно что-то из магазина, милости прошу завтра после восьми.

— Ну чего ты накинулся на нее, Стоян, — отозвался один из стариков. Цвет его лица был таким же землистым, как и пуловер домашней вязки, видневшийся из-под потертого пиджака.

— А я тебя узнал, — вмешался другой старик с соседнего столика. На голове у него была соломенная шляпа, пронзительные голубые глаза с любопытством смотрели на Ванду, а на лице играла легкая усмешка. — Ты — та самая полицайка, которая усмирила цыган.

— Ну прямо уж, усмирила, — возразила она ему, тоже улыбнувшись.

— Да наш мэр тут не перестает о тебе рассказывать. Наверное, ты ему здорово приглянулась. Я потому тебя и узнал. Твое здоровье!

У столиков вновь послышалось нечленораздельное бормотание и звон стаканов.

— Стоян, налил бы ты женщине, пусть она с нами выпьет, — сказал первый старик.

— Нет, спасибо, — ответила Ванда. — Я на работе, так что пить не могу.

— Ну и что, что на работе? — вновь спросил голубоглазый. — Давай по одной, чтобы работа спорилась.

— Я и вправду не могу, — снова отказалась Ванда. — Ведь я за рулем, мне нужно вернуться в Софию.

Хозяин корчмы наконец согнул газету пополам и оставил ее на столе.

— Что вам принести из магазина?

— Полбатона и немного брынзы, если у вас есть. Мне этого достаточно, — попросила Ванда. — Большое вам спасибо.

— У меня все есть, — сказал хозяин корчмы. — Сейчас я вам принесу. И сооружу вам омлет с луком на скорую руку!

— Не надо, не беспокойтесь. Хлеба и брынзы будет достаточно.

— Я тоже поем, — сказал он, направляясь к двери.

Ванда села за его стол и взглянула на газету — она была недельной давности.

Спустя пятнадцать минут она уже ела омлет, который был, наверное, самым вкусным в ее жизни. Хозяин корчмы, которого звали Стоян, категорически отказался взять с нее плату. Ей стало очень неудобно, хотя и было приятно. Очевидно, для жителей Малиново она неожиданно для себя стала героем, разумеется, на фоне нерешительности и беспомощности мэра.

— Так где же ваш мэр? — снова спросила она, покончив с обедом. — Хотела с ним поговорить.

— А его нет, — сообщил старик с огромной родинкой на кончике носа. — Вчера, когда вы здесь закончили, он укатил в город и больше не появлялся.

— А известно, когда он снова появится?

— Да этот наш мэр… — опять вмешался голубоглазый. — Он приезжает, когда захочет. Ты, девушка, расскажи нам об убитом. Кто он, откуда… А то мы ничего не знаем и трясемся тут от страха…

— Это писатель, из Перника.

Старики зацокали языками и вновь зазвенели стаканами.

— Кто-нибудь из вас раньше видел его в селе? — поинтересовалась Ванда.

— Да что ты, — сказал тот, что с родинкой. — Таких людей в Малиново нет. Только цыгане и остались. Как помирать начнем, они нас закапывать будут.

— Да они и о другом позаботятся, как бы нас на тот свет побыстрее отправить… — сказал тот, что в пуловере. — Раз совсем незнакомого человека убили, который ничего им не сделал, что уж нам остается…

— Кто вам сказал, что они его убили?

— А зачем, чтобы нам кто-то говорил? — возмутился голубоглазый. — Вчера твои люди цельный день только этих смуглых и расспрашивали, все вертелись здесь. Разве станут их расспрашивать, если они не виноваты, скажи на милость?

— Так обычно делается, — пояснила Ванда. — Вот сейчас, например, я специально приехала, чтобы потолковать с вами, потом с цыганами, да и с мэром хорошо бы встретиться. Но это же не значит, что вы убили писателя, не так ли?

Мужчины замолчали.

— А кто же тогда, если не они? — удивленно спросил один, который до сих пор молчал.

— Найдется кому, — неожиданно сказал Стоян.

Ванда вопросительно взглянула на него, но он больше не промолвил ни слова.

— А где ваши жены? — она решила сменить тему.

— Кое-кто дома, но большинство уже на кладбище, — промолвил тот, что с родинкой.

— А сколько всего женщин в селе?

— Три.

— А мужчин?

— Мы все тут, — засмеялся голубоглазый.

Ванда посчитала — семеро.

«Нужно будет вернуться и поговорить со Стояном наедине», — решила она.

Поблагодарив за обед, она попрощалась со всеми и вышла наружу. Глазам стало больно от яркого солнца, а очки она забыла в машине.

Перед ней простиралось пыльное, притихшее Малиново.

Ванда беспробудно проспала всю ночь, почти восемь часов. Может, из-за того, что не стала читать перед сном, а может, потому что после неудавшегося разговора с матерью позволила себе выпить. Сон был глубоким и безмолвным, без сновидений и страхов. Она проснулась еще более отдохнувшей и бодрой, чем предыдущим утром. Правда, ей не удалось улучшить свой рекорд в качании пресса — всего двадцать восемь раз, но даже это не испортило ей настроения. Возможно, исчезла амбиция, или она просто начала свыкаться со своим новым «я».

Ванда вспомнила, что вчера она все же не выдержала и переключила телевизор на тот канал, где гостем в студии был Гергинов. На нее произвело впечатление, что его словарный запас очень изменился с того времени, когда они работали вместе. Он говорил, как человек, который разом выучил много новых слов, но не знает, как и когда их использовать. А его глаза под прицелом камеры выглядели какими-то пустыми.

«Это наше будущее», — сказал Гергинов, хотя Ванда давно уже перестала понимать, о чем именно он говорит, и ухватилась за слово «будущее», потому что оно звучало знакомо.

В нем было что-то обнадеживающее.

Ванда пила коньяк, ибо ничего другого у нее не было. Понемногу отпивала прямо из бутылки, которую достала пустой наполовину, но утром нашла у кровати полностью опорожненной.

А потом вдруг наступила суббота и началось то будущее, о котором Гергинов вещал накануне.

Машин на автомагистрали почти не было, к тому же она была открыта, так что Ванда добралась до Малиново очень быстро. В восемь она уже въезжала в село. Площадь, как и прежде, была пустой. Для очистки совести Ванда постучалась в закрытую дверь мэрии, после чего отправилась в корчму. Вчерашних старцев не было, корчма тоже еще не работала, а без клиентов она выглядела, как и все постройки вокруг, которые, наверное, уже и не помнили, когда в них ступала нога человека.

Ванда направилась к магазину, заметив его метрах в пятидесяти отсюда. На двери висело расписание. В нем указывалось, что выходной день — воскресенье. И, как сказал Стоян, магазин открывался в восемь.

Однако сейчас он был закрыт. Ванда обошла вокруг, но никого не увидела. Потом вернулась на площадь и подогнала машину к магазину, решив подождать. В конце концов, времени было достаточно. Стоян мог быть необязательным человеком и не настолько уж точным. По сути, она и не успела составить о нем мнение, хотя он мог бы оказывать значительное влияние на стариков, потому что, за исключением мэра, был здесь самым молодым, да к тому же держал корчму и магазин. Иными словами, если в Малиново существовала какая-нибудь социальная жизнь, то Стоян был ее столпом.

Но не это было главным. Как правило, то же самое можно сказать о любом сельском корчмаре. И если бы Стоян целенаправленно, как считала Ванда, не обмолвился, что знает намного больше, чем старцы, которые полунамеками пытались ей что-то сообщить, она бы вообще не стала его снова искать.

Из глубины боковой улицы, ведущей к верхнему кварталу, послышался мощный рев мотора. Через секунду на площадь выскочила большая черная машина. Резко развернувшись, она исчезла в клубах пыли по направлению к выезду из села. Все произошло очень быстро, к тому же далеко от нее, но Ванде показалось, что машина была марки «ауди». Однако номер она не успела разглядеть, увидела лишь две буквы СА.

У нее почти не было сомнений, что черное «ауди» и те два внедорожника, которые она успела заметить на дне карьера накануне, каким-то образом связаны. В таком селе, как Малиново, по-другому просто быть не могло. Может быть, и Стоян с этим как-то связан, кто знает. В противном случае Ванда просто не могла себе представить, что здесь делать браткам.

Она только собралась позвонить Стоеву, как в боковое зеркало увидела пожилую женщину в коричневой кофте и белом платочке.

Ванда вышла из машины и подождала, пока женщина подойдет поближе. Та бросила на нее такой же недоверчиво-любопытный взгляд, как и старики в корчме, немного поколебалась и пробормотала нечто вроде приветствия. Потом опасливо толкнула дверь магазина.

— Закрыто, — сообщила ей Ванда. И так как факт был налицо, ее сообщение прозвучало по меньшей мере нелепо.

— Но почему? — удивилась женщина и вновь толкнула дверь.

— Не знаю. Может быть, Стоян заболел?

— Ну да… Он никогда не болеет. Что-то другое случилось…

— А он где живет?

Женщина смерила ее подозрительным взглядом. Ее лицо под белым платком, темное и морщинистое, походило на какую-то ритуальную маску.

— А ты, случаем, не полицайка?

— Она самая, — кивнула Ванда, сделав попытку улыбнуться, но у нее не получилось. Эта местная слава ее не радовала. Наоборот, ей стало казаться, что жители Малиново пытаются что-то от нее скрыть.

— Стоян здесь не живет. Внизу его ищи, в Пернике.

— А, значит и он, как ваш мэр.

— Да, они дружки, интерес у них общий. Мэр ему разрешил открыть и корчму, и магазин. За это Стоян ему платит. Так говорят.

— А мэр ваш где?

— Откуда мне знать… Наверное, и он в городе. Ну ладно, пойду я. Работы много…

— А те дорогие машины, что ездят по селу, они чьи?

Женщина пожала плечами.

— Знать не знаю. Я никаких машин не видела.

— Как же не видела! — возмутилась Ванда. — Да только что одна пронеслась. Во-он, по той улице… Ехала из верхнего квартала… К кому они туда ездят?

— Ничего не знаю. — Женщина махнула рукой и повернулась спиной. — Ничего не знаю. Пойду я. Дел много…

Ванда проводила ее взглядом и увидела, как в конце улицы старуха поравнялась с молодой цыганкой, которая держала на руках маленького ребенка.

«Будущее», — сказал Гергинов.

Для него это было просто очередное политическое обещание.

«Пошел к черту», — ответила ему в уме Ванда.

Она совсем забыла, что сегодня суббота.

Инспектор Стоев почти сразу ответил. Он тоже был на работе, и инспектор Беловская отправилась в Перник.

«Вот, еще один трудоголик», — подумала она с горечью, хотя была уверена, что Стоеву, как и ей самой, просто нечего делать дома.

Хотя она отлично знала, что алкоголь не помогает, а всего лишь усугубляет ощущения, Ванда продолжила пить и остановилась, лишь когда ее повторно вырвало в туалете, и гнетущее чувство, что она не доживет до утра, наконец, отступило.

Она не помнила, как вернулась в Софию, не помнила даже, как купила самый дешевый коньяк на последние деньги, оставшиеся от тех, которые ей дал взаймы Крыстанов.

Она взглянула на себя в зеркало. На нее смотрело чужое, подпухшее, лицо, из уголка рта стекала тоненькая струйка слюны, от которой во рту было горько.

Ванда спустила после себя воду, кое-как добрела до гостиной, рухнула на ковер и заплакала. Она чувствовала себя ужасно, на спине выступил холодный пот…

Ей показалось, что Генри внимательно наблюдает за ней сквозь стекло террариума под призрачным светом кварцевой лампы, словно смотрит на нее издалека, из другого мира, который отстоит от нее на тысячи километров.

Она забыла накормить его, к тому же холодильник был пуст.

Ванда перевернулась на спину, раскинула руки и ноги в стороны, закрыла глаза и попыталась восстановить в памяти случившееся.

По сути, ничего не случилось.

Просто Ванда ответила на поцелуй той женщины, даже не прикоснувшись к ней. А потом бросилась бежать, да с такой быстротой, что забыла взять книги писателя Войнова, которые так и остались на журнальном столике в пустой гостиной. Может быть, Евдокия Войнова и попыталась ей что-то сказать, но Ванда не помнила.

Она только запомнила горько-сладкий вкус во рту и панику, охватившую ее. Паника, сменилась болезненным усилием, направленным на то, чтобы вовремя остановиться и не переступить черту.

Черту, отделяющую от чего?

В голове стучал молот, больно отдаваясь в ушах. Коньяк разливался в груди, мешая дышать. А ведь она даже не допила бутылку до конца. Ванда прижала руки к груди, стараясь унять сердцебиение, от которого пульсировало в горле.

Ей нечего корить себя и чего-то стыдиться, потому что ничего не случилось.

Просто никогда прежде она этого не делала.

Перед глазами продолжало маячить белое плечо Евдокии Войновой и мокрое пятнышко пота под мышкой.

Ванда и сейчас могла быть там, если бы не испугалась и не убежала.

Было бы ей легче, если бы она была мужчиной? Ведь для мужчины это естественный ход событий. Потом всегда можно оправдаться, что вдова искусно соблазнила его. И это было бы почти правдой.

Ванда тоже чувствовала себя соблазненной, но ощущала это скорее как отягощающее ее вину обстоятельство, а не как оправдание.

Войнова была выше и худее Ванды. Несмотря на то, что она была старше, наверное, тело у нее было более ухоженное. Ванде было бы стыдно раздеться перед ней. Хотя она могла бы обладать ею и одетой, ведь мужчины иногда так делают. И кто знает, возможно, это только усилило бы удовольствие.

Обладать… Ну и слово…

Ванда никогда не произносила таких слов. Это все от чтения. А может, просто изменилась ее точка зрения…

Игуана продолжала задумчиво наблюдать за ней из далекой пустыни, и Ванде стало еще совестнее. Она ничего не сделала, и ничего не стала бы делать — ведь она хорошо себя знала. От всей этой истории осталось бы чувство стыда да возбужденное воображение, которое продолжало бы ее мучить, по крайней мере, еще несколько дней.

«Такое со мной впервые, — подумала Ванда. — Нет ничего ненормального, если женщина поцелует другую женщину. Или даже переспит с ней. Подумаешь, что тут такого! Обладать ею в постели, где всего неделю назад она спала с мужем, чье убийство ты сейчас расследуешь. А если тебе так уж неудобно, то можно по-быстрому все сделать прямо на лестнице».

Ванда почувствовала, как тошнота вновь подступила к горлу. Ей снова захотелось вырвать, но желудок был пустой.

Ванда хотела подняться, но сил не было. Поэтому она кое-как стянула с себя одежду и почти ползком направилась в ванную. С трудом выпрямилась и включила душ. Она хорошо знала, что сейчас ей необходим десяток минут под ледяной водой, но вместо этого включила горячую воду и блаженно застыла, оперевшись для большей устойчивости на стенку. Тело отозвалось жгучей болью. От напряжения болела каждая клеточка. Пустой желудок содрогался от конвульсий изжоги, выталкивая наверх кислоту. Безвольно опустив руки, Ванда сползла вниз, встав на колени. Она попыталась представить, что Евдокия Войнова рвет на себя ручку кабины, стремясь проникнуть внутрь, однако у нее как-то не получилось. Если бы Ванда не чувствовала себя такой жалкой, вероятно, это бы ее развеселило, но в данный момент ей было не до смеха, так как она абсолютно потеряла способность взглянуть на себя со стороны.

«Это не любовь, — подумала Ванда. — Это не может быть любовью».

Завтра все пройдет, и не только из-за похмелья.

Она выключила воду, с трудом набросила на себя банный халат, как-то добралась до постели, рухнула в нее и тут же провалилась в сон.

На этот раз она не собиралась проезжать через село, однако, перебирая в памяти разговор с Гергиновым, сама не заметила, как свернула на дорогу, ведущую в Малиново. Проезжая мимо карьера, она бросила взгляд вниз, но никого там не заметила. Перед корчмой стоял «форд» темно-синего цвета, и рядом с ним Ванда увидела инспектора Стоева, который разговаривал с молодым мужчиной. Ванда видела его среди других членов оперативно-разыскной группы, когда был найден труп Войнова.

Стоев издали махнул ей рукой, словно они ее ждали.

— Ты что тут делаешь, Беловская? Ведь ты же собиралась приехать позднее.

— Вот решила проверить, может быть, мой знакомый решил открыть магазин, — ответила Ванда, подумав, что, по сути, она именно из-за этого и приехала.

— Стоян Николов Радков? Его здесь нет. Ты лучше дома его поищи, если только он не свалил куда-то.

— Как это — свалил? Почему?

— Откуда мне знать. От бывшего уголовника всего можно ожидать. Кто знает, во что он снова влез.

— Вижу, ты хорошо подготовился. Что-нибудь еще?

— Тебе этого мало? Ладно, слушай. Радкову шестдесят три года. Шесть из них он провел в тюрьме за махинации с НДС в особо крупных размерах и за подложные документы. Четыре года назад вышел на свободу и с тех пор держит в Малиново корчму и магазин. До этого работал бухгалтером. Мне не совсем ясно, что их связывает с мэром, должно быть, они дружат. А возможно, у них какие-то общие делишки. После отсидки Радков ни в чем незаконном не замечен, выглядит чистым.

— У него есть семья?

— Он разведен. Двое взрослых детей, которые не хотят даже слышать о нем. Трое внуков, которых Радков, по словам его бывшей жены, никогда не видел и не увидит.

— Адрес его знаешь?

— Перник, квартал «Восток», дом 272-а.

— Хочешь поехать со мной?

— Если нужно…

Стоев отдал ключи от «форда» молодому коллеге и направился с Вандой к ее машине.

— Есть тут одна… Радка Йорданова, — снова заговорил Стоев, когда село осталось у них за спиной. — Мой коллега Мирослав поговорит с ней. То «ауди», которое ты вчера видела, вроде бы принадлежит ее внуку.

— Я, кажется, знаю, о ком ты говоришь. Позавчера я на нее наткнулась. Она мне показалась довольно приятной. Во всяком случае, дом у нее в хорошем состоянии, гораздо лучшем, чем другие дома.

— Ее внук считается бизнесменом. Владеет сетью пунктов по приему металлолома.

— Да ты что!

— На деньги, вырученные от бизнеса, смог построить небольшой отельчик на море, в Несебре. Есть у него и два заведения в Пернике.

— Вот тебе и металлолом!

— Держу пари, что цыгане, которые обнаружили труп, собирались красть провода, которые потом снесли бы в один из его пунктов.

— Думаешь, они с ним связаны?

— Убежден.

Перед нужным им домом в квартале «Восток» царило оживление. Несколько пожилых женщин сидели на скамейке у подъезда и с таинственным видом вели беседу. Мать покрикивала на детей, игравших на импровизированной детской площадке. Один ребенок упал и разревелся. Мать аккуратно погасила сигарету, которую курила до этого, прибрала окурок обратно в пачку, подошла к ребенку, подняла с земли и залепила ему пощечину. От неожиданности ребенок оторопел и даже перестал реветь. Но от страха разревелся другой.

Машина с софийскими номерами и мигалкой, хотя и убранной за стекло, привлекла внимание старух, и когда Ванда и Стоев подошли к подъезду, они смолкли и принялись внимательно разглядывать гостей. Ванда сначала хотела спросить их, в этом ли подъезде живет Стоян Радков, но в последнюю минуту передумала. Вряд ли тому будет приятно внимание соседей. Вместо этого Стоев быстро окинул взглядом надписи на звонках и сразу обнаружил нужную им фамилию.

Стоян им открыл сразу. Было видно, что ему не особенно приятно посещение полицейских, но он не собирался скрываться. Возможно, их приход породил у него неприятные воспоминания. Хотя Ванда видела его во второй раз, она как-то не могла представить его в хорошем настроении, а тем более улыбающимся.

Стоян пригласил их в гостиную, где царила спартанская обстановка. Единственной ценной вещью был телевизор, и это сразу бросалось в глаза. Дверь на балкон была открыта, и оттуда долетал шум играющей детворы. Стоян закрыл дверь и молча указал на диван, приглашая садиться. Сам он устроился на единственном стуле напротив дивана.

— Вы уже два дня не появлялись в селе, — сказала Ванда. — Люди беспокоятся.

— Пусть беспокоятся. Я болен.

— Что с вами?

— Сердце прихватило… Ничего, пройдет…

— Мы бы хотели задать вам несколько вопросов, — включился в разговор Стоев. — Речь пойдет о Малиново. Позавчера в разговоре с инспектором Беловской в связи с убийством Войнова, вы на что-то намекнули. Не могли бы сейчас рассказать нам поподробнее?

— Я не помню такого, — резко ответил Стоян.

— Хорошо, я вам напомню, — сказала Ванда. — Когда в корчме мы говорили о том, кто бы мог это сделать, селяне утверждали, что цыгане. И только вы сказали, что это мог быть кто-то другой. Я не утверждаю, что именно так вы сказали, но смысл был такой.

— Я ничего такого не помню, — повторил Стоян.

— Вы знакомы с бизнесменом Николаем Йордановым? Он приходится внуком Радке Йордановой из Малиново, — спросил Стоев.

— Может, он и заходил в корчму, но с точностью не могу утверждать. Я могу его узнать только по машине. Даже не помню, как он выглядит.

— А он один приезжает? Нет ли с ним охраны? Или каких-нибудь женщин?

— Какая охрана! — засмеялся Стоян. — Он — мелкая рыбешка, ему охрана не полагается.

— Значит, он все-таки вам знаком, — заметила Ванда.

— Так люди говорят. Я действительно, не знаком с ним лично.

— Позавчера вы были более разговорчивым, — обронила Ванда.

— Я не разговорчивым был, а любезным. Как вы знаете, я сидел, поэтому стараюсь с ментами быть любезным.

— Ну-ка, скажи мне, Стоян, кого ты боишься — нас или кого-то другого?

Инспектор Стоев вдруг перешел в наступление, и Ванда решила последовать его примеру. Ей все еще казалось, что они сумеют разговорить Малиновского трактирщика.

— Никого не боюсь.

— В таком случае, почему ты не поедешь сейчас в село? Неужели тебе все равно, что ты терпишь убытки? А твой бизнес?

— Да какой там бизнес?! И так все в долг даю!

— Тогда говори правду. А то возьму и арестую тебя на трое суток, а может быть, и на больше…

— Не имеете права! Без санкции прокурора…

— А я скажу прокурору, что ты мешаешь следствию. К тому же, когда он узнает, что ты сидел, то наверняка не станет раздумывать.

Стоян побледнел. Ванда не могла поверить, что он купился на столь дешевый трюк. А с другой стороны, Стоеву ничего не стоило выполнить свою угрозу. Особенно, если он лично знаком с прокурором, что было вполне вероятно.

— Вы не сделаете этого!

— Еще как сделаю! К тому же у меня есть свидетель. — Стоев указал на Ванду. — Так что двое против одного. Причем двое инспекторов полиции против одного уголовника. Пусть даже и отсидевшего. Ну так как?

— Ладно, — неохотно сдался Стоян. — Я расскажу вам, что знаю, но вы делаете ошибку. Иорданов и вправду — мелкая рыба. Он даже работает не на себя, а на кого-то другого, но, клянусь, я не знаю, на кого. Ему поставили задачу разрушить село, причем как можно скорее, потому что хотят что-то делать в районе карьера. Какой-то грандиозный проект — площадку для гольфа или спа-центр. Не знаю.

— Какой гольф на этих холмах, о чем ты говоришь, Стоян? — удивилась Ванда.

— Во всяком случае, что-то очень большое. Потому этот так называемый бизнесмен, внук бабы Радки, настраивает сельчан против цыган, а с другой стороны, дает цыганам деньги, чтобы они издевались над стариками. Они и без денег это делают, а с деньгами так совсем распоясались. А ему только это и нужно. Проект появился, когда цыган поселили в Малиново. Для бизнесменов это было как гром среди ясного неба. Но вскоре они поняли, что могут использовать цыган, чтобы побыстрее избавиться от местных, а потом расправиться и с цыганами. Ведь никто не знает, сколько всего цыган, есть ли они или их вообще нет. А старикам надо немного. Поиздеваются над ними, они и готовы. Их и без того почти не осталось, особенно с тех пор, как появился новый мэр.

— А тебе от этого какая выгода? — спросил Стоев. — Может, этот Николай Йорданов тебе тоже платит?

— Ну да, как же, платит он мне! — Стоян презрительно пожал плечами. — Он обещал устроить меня на работу, когда осуществится проект. Своего рода компенсирует мне потерю корчмы и магазина, которые придется закрыть.

— И кем ты собираешься у него работать?

— По специальности, — пояснил Стоян. — Я ведь работал бухгалтером.

— А он знает, что как раз по специальности ты и сидел?

— Знает. Также знает и то, что я все выплатил. Баланс у меня сходится.

— Ну, значит ты — хороший бухгалтер, раз у тебя сходится баланс, — подначил его Стоев.

— А убийство? — вмешалась в разговор Ванда. — Ты на Николая мне тогда намекнул?

— А, нет, нет, с чего вы взяли? — Стоян бросил на нее быстрый взгляд, и она поняла, что больше он им ничего не скажет. Просто человек боялся. Кого или чего — об этом было известно только ему. — Я действительно не помню, что я тогда говорил, но даже если что-то и сказал, то это просто так, для разговора.

Ванде показалось, что Стоев хочет еще о чем-то спросить, и она умолкла, чтобы дать ему эту возможность. Однако Стоев молчал. В воздухе повисла тягостная пауза, которую никто из собравшихся не осмеливался прервать. Наконец Стоян поднялся со стула, подошел к балкону и открыл дверь. Галдеж снаружи немного поутих, но продолжал долетать ровный шум, похожий на сонное бормотание квартала, который будто разговаривал сам с собой под майским солнцем. Ванда вдруг подумала, что ее квартира мало чем отличается от жилища бывшего заключенного. Она должна себе признаться, что несмотря на все усилия сделать свой дом уютным и привлекательным, ей это не удалось. В своей собственной квартире ей было так же неуютно, как и здесь, в абсолютно чужом месте. Но отсюда, по крайней мере, она могла уйти.

Стоев продолжал молчать и позже, когда они уселись в машину. Ванде не понравилась та бесцеремонность, с которой он принял на себя ее функции в разговоре со Стояном, а ведь она пригласила его поехать с ней только из чувства коллегиальности. Кроме того, это был его район, да и случай, при иных обстоятельствах, был бы отдан его ведомству. Но обстоятельства этому помешали. По крайней мере, на данном этапе. К тому же Ванда считала, что агрессивная манера Стоева разговаривать ни к чему не приведет, по крайней мере, в случае со Стояном Радковым. Правда, Ванда сама решила придерживаться того же стиля, но главным образом для того, чтобы не запутаться при допросах. У нее была совсем иная идея, как разговаривать со Стояном, и если бы Стоев ей позволил, могло бы и сработать. Теперь же все потеряно. Стоян ничего им больше не скажет, а то, что он им сообщил, не внушало особого доверия.

День определенно начался с неудач, а раз это начало недели, то и дальше можно было ожидать чего-то подобного. В сущности, она уже начала сомневаться в том, что они найдут Гертельсмана. Во всяком случае, не скоро. Может быть, спустя годы она или кто-то другой случайно узнает, что же все-таки произошло, но тогда это уже не будет иметь никакого значения, разве что газеты преподнесут как второсортную сенсацию на последних страницах. Что же касается Войнова, то его дело, скорее всего, будет раскрыто и убийцы найдены, но что с того. Из практики Ванде хорошо было известно, что если слова «нераскрытый» и «безнаказанный» могут быть синонимами, то слово «раскрытый» вообще не предполагало синонима «наказанный». И это вряд ли когда-нибудь изменится.

Ванде случалось сталкиваться на улице с бывшими подследственными, на дела которых у нее уходили месяцы, а может быть, и годы. Один такой даже узнал ее и улыбнулся. Ванда никогда не забудет той улыбки. В ней не было злости или желания отомстить, а только снисходительность. Он как бы сказал ей: «Так вот, инспектор Беловская, так обстоят дела. Если такая жизнь тебе не по душе, попробуй начать другую».

Стоев, конечно, талантливый следак, но все же…

— Давай проедем через Областное управление…

Ванда так погрузилась в свои мысли, что даже забыла о том, что он рядом.

— Разумеется, проедем. Ведь мне нужно тебя высадить.

— У меня кое-что есть для тебя, — неожиданно произнес он. — Ты это забыла позавчера. Только не знаю — случайно или нарочно. Так что забери.

— Ты о чем?

— А ты попытайся вспомнить.

— Ничего в голову не приходит.

— Книги Войнова, что ж еще. Его жена принесла их рано утром и попросила передать тебе. Кроме того, сказала, что похороны назначены на послезавтра.

— Хорошо.

— Ты и вправду думаешь их читать?

— Не обязательно. Это ее идея, но, в конце концов, она не так уж плоха. Если только ты не захочешь заменить меня на этом поприще.

— Нет уж, спасибо. Случай ваш, вот и читайте себе в Софии. А мы здесь, как люди попроще, постараемся вам помочь с логистикой.

Ванда промолчала. Она уже давно ожидала подобных колкостей и не собиралась отвечать тем же. Но неожиданно, хотя и старалась сохранить самообладание, ужасно разозлилась.

«Спокойно, — сказала она себе. — Постарайся поставить себя на его место. Наверняка найдется масса причин для плохого настроения».

Однако она даже не стала пытаться представить себя на месте Стоева, возможно, потому что ей этого не хотелось.

И чего он жалуется? Ведь через несколько минут он войдет в свой свежеотремонтированный кабинет и усядется в обитое кожей кресло, под портретом Апостола.

Лично у нее нет ни такого кресла, ни такого портрета. Но ведь она не жалуется.

«Все в этом мире объясняется материальным интересом», — сказала она себе, ловко заводя машину в тенистое место парковки у Областного управления.

Книг было восемь, и Ванда мысленно поблагодарила Евдокию Войнову за то, что она решила предоставить ей всего лишь четверть творчества ее мужа. Три томика были довольно тоненькими, да и в остальных было не более двухсот пятидесяти страниц. Ванду порадовало это открытие, но потом она вспомнила о другой тонкой, но кошмарной книге «Кровавый рассвет». Разумеется, количество страниц ничего не означает, как и количество написанных книг. Вопрос только в одном: можно ли из них узнать что-то по-настоящему существенное.

Она положила книги на заднее сиденье, при этом из одной из них, «Свет», выпал небольшой, свернутый пополам листок величиной с визитную карточку. Ванда подняла его и развернула. Это была записка от Евдокии Войновой. На миг мелькнула мысль, что это, может быть, любовная записка, но послание было самым обычным: «Попрошу вас вернуть мне книги сразу же после того, как вы их прочтете. И пожалуйста, будьте с ними поаккуратнее. Е.В.».

Ванда смяла записку и, не обнаружив поблизости урны, сунула ее в карман.

«Глупая гусыня, — подумала Ванда. — Сначала навязала мне эти книги. Потом попыталась навязать мне себя, а теперь еще и условия ставит, словно я просила у нее бездарные сочинения ее мужа».

Но с другой стороны, Евдокия Войнова, как и Настасья Вокс, наверное, считала, что в книгах содержится какая-то особая истина об их авторе, которую иным способом невозможно ни уловить, ни описать. Ванда понятия не имела, что это за истина и где ее искать, поэтому, возможно, и не смогла открыть ее в романах Гертельсмана. Но тот был нобелевским лауреатом и потому, наверное, мог более искусно замести следы, чем автор, почти неизвестный, каковым, по ее мнению, являлся покойный Войнов. Она не жаждала поскорее начать читать его книги, но, придя в себя после воздействия книг Гертельсмана, чувствовала в себе силы хотя бы ознакомиться с книгами перникского литератора.

Однако это не могло развеять ее подозрения в том, что оба автора, скорее, глубоко запрятали что-то в своих произведениях, нежели попытались раскрыть истину.

Впрочем, один из них уже покойник.

А второй…

Первое, что испытала Ванда при виде Моники Серафимовой, когда та открыла ей дверь, было чувство разочарования. Хотя Стоев договорился о визите еще пару дней назад, женщина, которая встретила Беловскую на пороге, выглядела настолько испуганной и растерянной, что Ванда даже подумала, а не перенести ли разговор на другой день. Бледное, почти бесцветное лицо излучало болезненное напряжение. Она была одета в узкие джинсы и широкую растянутую кофту зеленого цвета, которая не могла скрыть ее ужасающую худобу. Создавалось впечатление, что женщина вечно недоедает. Белокурые непричесанные волосы до плеч выглядели давно немытыми. Поймав взгляд Ванды, Моника попыталась улыбнуться, хотя улыбка вышла кривой.

— Извините меня за мой вид, но с тех пор, как это случилось, я не хожу на работу… Взяла несколько дней отпуска. Всё меня раздражает. А люди… Мне кажется, все знают… что я…

Она замолчала и потупилась. Пальцы нервно теребили слишком длинные рукава кофты.

«Если бы не такой помятый и запущенный вид, — подумала Ванда, — она выглядела бы лет на десять моложе».

— Заходите, — наконец, предложила она Ванде после того, как продержала ее несколько минут на пороге. — Сын в школе, так что нам никто не станет мешать.

Ванде вдруг представилось, что эта женщина вся соткана из влажного, холодного тумана, сквозь который даже самые обычные слова с трудом пробивались наружу.

Они вошли в крошечную кухню, залитую солнечным светом. Она казалась какой-то безликой, хотя и очень уютной. На столе стоял горшок с цветущей геранью. Ванда подумала, что Асен Войнов, наверное, любил проводить здесь вечера, даже, возможно, сидел на стуле, на который сейчас уселась она. Моника Серафимова устроилась на холодном радиаторе центрального отопления и постаралась поплотнее закутаться в кофту. Она ничего Ванде не предложила, да ей и не хотелось. Женщина выглядела измученной и была похожа на рано состарившегося ребенка.

Но разговор так или иначе нужно было провести. Инспектор Беловская не могла ждать, пока скорбь утихнет и слезы высохнут. Это не по ее части. К тому же она привыкла вторгаться в жизнь людей без особого рвения, а только по долгу службы, стараясь не касаться частной, как правило, грязной стороны, которая многим могла бы показаться интересной. Может быть, ее собственная жизнь и была лишена каких-то знаковых событий именно потому, что она всегда старалась подстроиться под чью-то чужую историю — как правило, суровую, невероятную и отталкивающую, словно вырезанную из газеты.

Однако история этой женщины была самой что ни на есть заурядной — настолько скучной и обыденной, что даже та трагедия, с которой ей пришлось столкнуться, казалась мелкой и неубедительной.

— Мне никогда не доводилось разговаривать с полицией, — наконец, вымолвила Серафимова. — Я даже не знаю, что говорить.

— Я буду задавать вам вопросы, — успокоила ее Ванда. — Вы мне будете отвечать, а попутно, если вспомните, добавите что-нибудь еще.

— Знаете, я вообще ничего не соображаю, в голове полная каша. Мне очень хочется сына куда-нибудь отправить хоть на несколько дней, чтобы эта обстановка на него не действовала, но некуда, да и не к кому.

Ванда внимательно посмотрела на нее. Было видно, что Серафимова не выпрашивает жалости. Наверное, как мать-одиночка она нашла свой способ справляться с жизнью, и Асен Войнов играл в ней очень важную, может быть, даже главную роль. Моника Серафимова меньше всего была похожа на женщину, которой было бы интересно играть роль чьей-то любовницы. А по сравнению с Войновой она выглядела незаметной, серой мышкой.

«Да что я знаю о любви», — вздохнув, подумала Ванда, стараясь прогнать из памяти какое-то смутное воспоминание, которое коварно пыталось овладеть ее мыслями.

Ее собеседница несколько успокоилась, взгляд светлых глаз прояснился. Все-таки, у нее есть ребенок. И мир не рухнул. Только немного накренился. Совсем немного.

— Какие отношения связывали вас с Асеном Войновым?

— Мы были друзьями.

Она сказала это, не задумываясь. Было видно, что вопрос ее совсем не смутил, а ответ, скорее всего, она сформулировала давно, на тот случай, если ее кто-то спросит.

— Только и всего?

— У нас были близкие отношения. Вероятно, вы это знаете, в противном случае, вы бы сейчас здесь не сидели. Но прежде всего мы были друзьями.

— Расскажите мне поподробнее. У вас бывали ссоры? Он говорил вам, что ему кто-то угрожает? Или у него были проблемы? Враги? Может быть, у него были долги?

— Нет, мы не ссорились. В сущности, мы знакомы лет шесть, но вместе мы три года. То есть, были… Я работала кассиром в одном экспериментальном театре, где он был драматургом. Потом театр прогорел, и я осталась без работы. Вы же понимаете — с ребенком и все такое прочее… Асен нашел мне работу в мэрии. Да что там говорить, он просто устроил меня на работу. Так у нас все и началось. Сначала я пыталась убедить себя, что пошла на это потому, что иного способа отблагодарить его у меня не было. А потом привязалась к нему. Да, мы любили друг друга. Ну и что… А может, любви и не было… Да какое это имеет значение? Он приходил ко мне, потому что чувствовал себя несчастным. Он был, как все мы: ищем что-то, а что — не знаем. Но, по сути, он был иным. Он знал, чего хочет, но также знал, что никогда этого не найдет. Асен пытался найти это в собственном творчестве, но с каждой следующей книгой становилось все хуже и хуже, пока он окончательно не отказался от поисков. Не спрашивайте меня, чего он искал, потому что я не знаю. Часто мне рассказывал, делился своими мыслями, я понимала его, все мне было ясно, пока он говорил, но потом, когда я пыталась объяснить это себе в его отсутствие, у меня ничего не получалось. Я даже мысли свои не могла направить в нужное русло, не говоря уже о словах. Я закончила среднюю школу, причем с приличными оценками, но солгу, если скажу, что у меня остается время для чтения. Хотя в молодости я любила читать, особенно любовные романы. Асен мог своим присутствием, словами, которые он произносил, так тебя завести, так подтолкнуть твое сознание, что ты спокойно преодолевал все барьеры, даже не заметив этого. Это был единственный мужчина в моей жизни, с которым я чувствовала себя интеллигентной, словно и я знала то, что знал он — я могла быть ему ровней. Если бы только он не был таким несчастным. С одной стороны, у него ничего не получалось, он не мог писать, а с другой, та женщина высасывала из него все силы, он не мог свободно вздохнуть, постоянно чувствовал себя как выжатый лимон. Сущий вампир!

— Она очень красива, — вдруг вырвалось у Ванды, и она тут же прикусила губу от злости, что позволила себе это сказать.

«Что это со мной? — спросила она себя. — Значит, я еще не освободилась от ее чар, все еще вижу ее там, на лестнице. И правда, сущий вампир».

Но Моника Серафимова вообще не обратила внимания на ее слова, потому что полностью находилась во власти собственных эмоций. Глаза ее лихорадочно блестели, она рывком еще плотнее закуталась в старую кофту, словно пытаясь себя усмирить.

— Да, красивая, ну и что? Даже если бы она была в сто раз красивее, все равно ничего бы не изменилось. Потому что у нее нет сердца, а только амбиции. Поэтому она постоянно давила на него. Ей хотелось быть женой знаменитого писателя. Хотелось, чтобы он написал книгу о ней. Ей хотелось войти в историю, разделить с ним славу. Вот так-то… И Асен никак не мог вырваться из ее сетей. Что я ему только ни предлагала, он отказывался. Говорил, что она без него пропадет, что она гораздо более ранима, чем кажется на первый взгляд, и прочие глупости. А все дело в том, что он продолжал ее любить. Кроме того, как все мужчины, он был честолюбив. Очень гордился ею, любил демонстрировать ее в обществе. А потом приходил жаловаться. Приходил за тем, чего она не могла ему дать.

— И что же это?

— Секс, разумеется, что же еще.

Моника замолчала, словно обдумывая слова, которые у нее вырвались.

Ванда попыталась представить себе эту худую, дрожащую, жалкую женщину в роли роковой искусительницы и не смогла.

— Вы хотите сказать, что госпожа Войнова…

— Да, именно это я и хочу сказать! — резко ответила Моника, злобно взглянув на Ванду. — Она его к себе не подпускала. Или, по крайней мере, он так утверждал.

— Но почему?

— Откуда я знаю? Может, у нее были другие мужчины… или женщины… Все может быть! Говорила, что не хочет, чтобы он напрасно расходовал свою энергию. Он, по ее словам, должен сосредоточиться только на литературе, только о ней должен думать. Вот такие требования.

— И вы его, выходит, спасали?

— Конечно, спасала. А почему бы и нет?! Что со мной не так?! Кроме того, я его любила!

— Но только что вы сказали, что ваша связь была скорее дружбой?

— Конечно, мы были друзьями. Но я его любила и ради него была готова на все. Как вы не понимаете?

Ванда замолчала. Она действительно не понимала. Вся история начинала походить на бытовую драму, и если бы не важный элемент этой истории — показательное убийство, а также наличие какой-то чужой одежды, она бы сразу отказалась от расследования и попросила шефа передать его кому-то другому.

— Что-нибудь другое — угрозы, проблемы, долги, враги? — спросила Ванда уныло, словно уличный торговец, которому надоело расхваливать свой товар, так как он хорошо знает, что все равно никто ничего не купит.

— Нет. Или я, по крайней мере, ничего такого не знаю. Даже если они и были, мне он о них не говорил.

— Когда вы его видели в последний раз?

— В тот день, когда он пропал. В прошлый вторник.

— В котором часу?

— В обеденный перерыв. Он принес мне деньги, которые обещал.

— Полторы тысячи левов?..

Моника удивленно взглянула на нее и кивнула.

— Он часто давал вам деньги?

— Иногда случалось.

— А для чего они вам понадобились на этот раз?

— Мне нужно было записать сына на курсы английского.

— Я не особенно разбираюсь в ценах курсов английского, но эти, определенно, одни из самых дорогих, о которых мне доводилось слышать в последнее время.

— Вы не понимаете…

Женщина неожиданно схватила Ванду за руку. Пальцы были сухими и холодными, а хватка необыкновенно сильной. Ванда попыталась было освободиться, но Моника вообще не заметила ее попытки, продолжая держать ее за руку. Ванде пришлось бы буквально выдернуть руку, но ей не хотелось действовать грубо, так как это могло еще больше накалить обстановку, что было лишним. Кроме того, Серафимовой могло прийти в голову подать на нее в суд за злоупотребление властью.

— Мне он и вправду был очень дорог, — Моника еле сдерживала слезы. — Мы были очень близки, возможно, потому что были похожи. Двое самых обычных неудачников. Что может сблизить больше этого? Каждому хотелось одного: немного любви и тепла. Единственной разницей было то, что каждый решал эту проблему поодиночке. Но взаимно мы помогали друг другу. Что в этом плохого?

— А его книги?

— Книги? — Женщина пожала плечами. — Он мне рассказывал о них, но я их не читала. Разве это важно?

— А разве нет?

— А если человек, которого любишь, работает в банке, так что ж, прикажете и его банк любить?

«Один ноль в ее пользу, — подумала Ванда. — Жалко, что Евдокия Войнова не услышала этот аргумент, что называется, из первых уст».

— Неужели они вас совсем не интересовали?

— Однажды я попыталась что-то прочесть, но ничего не получилось. Он обиделся и обвинил меня, что я его не понимаю. Мы поругались. На этом мои попытки читать его книги закончились. К тому же я — не читательница, а просто женщина. В отличие от той, другой. Потому что, если бы я была похожа на нее хотя бы только в этом, он бы никогда не пришел ко мне, понимаете? Никогда.

— Значит, вам была нужна только одна половина этого человека. А другая половина?

— Вы что, издеваетесь? Может, это она вас подослала?

Моника отпустила руку Ванды, но продолжала стоять, опершись руками о стол, буравя Ванду ненавидящим взглядом. Она тяжело дышала, изо рта доносился запах ацетона, как бывает у больных диабетом.

— Советую вам вести себя прилично, если хотите, чтобы я не арестовала вас за оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей, — спокойно сказала Беловская.

Позаимствованный у Стоева метод и на этот раз сработал безупречно. Моника отошла от стола и снова уселась на батарею.

«Она похожа на какого-то зверька, — подумалось Ванде. — На маленького обиженного зверька, который вынужден страдать в одиночку, потому что никому нет до него дела».

— Похороны назначены на послезавтра.

— Я знаю, — тихо промолвила женщина. — Она мне сообщила.

— Вот как…

— Она что-то задумала. Собирается превратить дом в музей его имени. Предложила и мне в этом участвовать.

— А вы хотите?

— Не знаю. Всего неделю назад он был у меня, сидел за этим столом, а теперь мы будем его хоронить. Дом принадлежит ей, пусть делает, что хочет. Я все еще не решила, хочу ли помнить его всегда или будет лучше побыстрее забыть.

Ванда протянула руку — ту самую, которую еще недавно остервенело сжимала ее визави, и осторожно потрогала листья герани. С тех пор, как она вошла в кухню, ей все казалось, что листья искусственные, но цветок оказался живой.

— А те деньги, которые Войнов вам приносил, где он их брал?

Моника Серафимова безучастно взглянула на Беловскую.

— Представления не имею. Может, где-то подрабатывал, но, скорее всего, это были ее деньги.

— И вы никогда их не возвращали?

— Даже если бы я этого хотела, мне неоткуда взять. Моей зарплаты ни на что не хватает. Да и суммы были небольшие.

— А вам не было неловко?

— Почему? Мне сам Асен говорил, чтобы я не чувствовала себя неловко. Всегда это повторял, особенно когда был здесь в последний раз. Прежде он никогда не давал мне так много. Я даже попыталась отказаться их брать, потому что полторы тысячи — это большие деньги, и я бы никогда не смогла их вернуть. Но он меня убедил. Сказал, что это его личные деньги. То ли он их сэкономил, то ли еще как-то собрал, так что я могу на этот счет не волноваться. Даже сказал, что очень жалеет о том, что до сих пор ему не удавалось сделать для меня больше, но он очень надеется, что в самое ближайшее время дела у него пойдут лучше.

— Что он имел в виду?

— Представления не имею. Мне это показалось немного странным, но он часто так говорил. Иногда развивал какие-то гипотетические идеи, которые звучали совсем реально. Он не мог отличить свой, придуманный им мир от реальной действительности, в которой мы все живем, и часто принимал желаемое за действительное. Это не раз ставило его в неловкое положение. Иногда он наглел и тогда становился просто невыносимым. Но и это могло быть следствием его неуверенности в себе. Видите ли, Асен не смог бы жить один. Не потому, что не мог заботиться о себе в бытовом плане, не поэтому. Просто он очень легко терял собственный внутренний стержень, и потому всегда нуждался в ком-то, кто бы указывал ему, что для него в данный момент важнее всего. Я не читала его книг, но непрерывно повторяла ему, что он должен писать. Не ради нее, а ради себя. Только он меня не слушал. Он чувствовал себя преданным — литературой, талантом, женщиной, которая была рядом. Чем же я могла ему помочь? Словами? Так он лучше всех знал, что слова еще никому не помогли.

— А вам не приходит в голову, кому может быть выгодна смерть Асена Войнова?

— Никому, кроме его жены.

Инспектору Беловской вдруг показалось, что она стала свидетельницей некой ужасной вендетты. Две женщины, обвиняя друг друга, не могли поделить мужчину, причем уже покойного. И совсем не помогали ей докопаться до истины.

Разумеется, она могла бы ожидать такого ответа. Такие ответы, бессмысленные, лишенные рациональности, возникают тогда, когда человек, чувствуя свою беспомощность, яростно стремится обвинить кого-то за это свое состояние. Но словами делу не поможешь, как только что заметила и сама Моника Серафимова.

«По сути, слова только мешают», — подумала Ванда.

Ей давно хотелось найти какой-то другой способ устанавливать истину — безмолвный и объективный.

«Бог», — сказала она себе.

Ну и что?

— Почему жена? — спросила она.

— Да потому, что так она свободно будет играть свою идиотскую роль. И через месяц-другой вы сами сможете в этом убедиться. Сейчас она как раз набирает силу.

С этим Ванда не могла не согласиться. Кроме того, Евдокия Войнова была красива, не совсем адекватна, и возможно, эта роль ей бы подошла.

Точно так же, как красное платье и черные туфли. Как алый лак, который странно смотрелся на пальцах ног, если иметь в виду недавнюю смерть в ее доме. Доме, где полно ее вещей. И где жил ее муж.

Живой Войнов как-то все больше терял свое и без того не доказанное значение в войне между двумя женщинами. Потому что, несмотря на подозрения его жены, Ванда очень сомневалась в том, что существовали какие-то другие женщины. Возможно, когда-то в молодости, но не сейчас. В противном случае, можно было бы подумать, что Асен Войнов в душе был самоубийцей, и его смерть стала облегчением не только для его близких, но и для него самого.

Однако Ванда никак не могла составить ясную картину, кто же такой Асен Войнов. Если довериться оценкам Евдокии и Моники, то нужно принять, что Войнов страдал раздвоением личности или же в нем уживались два разных человека — настолько противоречивую характеристику давали ему обе женщины. Из чего можно было сделать вывод, что преступление, которое совершили против него, лишь косвенно касалось его личности.

«Так что ж, получается, он — случайная жертва? — подумала Ванда. — Но чья?»

До настоящего времени ни одна из группировок не призналась в том, что похищение Гертельсмана — а предположительно, и убийство Войнова — ее рук дело. Лишь в самом начале появилось признание в похищении, но вместе с тем, они очень постарались не оставить следов. Второе похищение, ибо Ванда была абсолютно убеждена в том, что и это тоже было похищение, совершили тихо, чисто и очень профессионально. И единственной его уликой стал труп жертвы, которую застрелили, а потом подбросили в подходящем месте. Потому что земли у села Малиново, хоть и выглядели заброшенными, в сущности, предоставляли возможность быстро обнаружить труп. Что, по сути, и произошло, будучи ничем иным, как своеобразной попыткой придать этому делу публичность, при этом попыткой тщательно спланированной и точно рассчитанной. Следовательно, смерть Войнова должна была что-то означать. Но что? Может быть, это подсказка, что Эдуардо Гертельсман все еще жив?

Вполне вероятно, оба писателя встречались, хотя и не в очень подходящих условиях.

Серафимова продолжала сидеть на радиаторе, словно собралась провести там остаток жизни.

«Возможно, и я иногда становлюсь похожей на нее, — подумала Ванда. — Ведь говорят же, что одинокие люди похожи друг на друга».

— В каком классе ваш сын?

Вопрос застал Монику Серафимову врасплох, и она с трудом выбралась из своих мыслей, в которые погрузилась.

— В третьем.

Ванда из вежливости хотела еще что-нибудь спросить о мальчике, но в голову ничего не приходило. Она никогда не видела его, даже имени его не знала. Как-то неловко было похвалить его, сказав, что он — хороший ребенок. А вдруг это неправда? А из слишком скромного опыта общения с детьми, который она приобрела в последнее время, можно было сделать только неутешительные выводы.

Ничего удивительного, если Моника Серафимова — хорошая мать. Отчаявшаяся, но очень хорошая.

А вдруг отец этого мальчика — сам Асен Войнов? Тогда неудивительно, что он давал Монике деньги.

Но женщина на радиаторе вновь погрузилась в свои мысли, от которых, по всей видимости, сейчас ее невозможно было отвлечь.

Ванде не хотелось больше ни о чем расспрашивать. Эти разговоры ее истощали. Словно она была не представителем органов, а духовником обеих женщин. Но то, что она получила от них, стараясь доходчиво объяснить и участливо разобраться, трудно было назвать осмысленной информацией. Во всей этой каше из фактов и эмоций явно преобладали эмоции. Те же крохи фактической информации, которые ей все-таки удалось извлечь, ничем не могли ей помочь.

— Я думаю, сегодня мы на этом закончим, — сказала инспектор Беловская. — Но не исключено, что мне снова придется вас побеспокоить.

Моника Серафимова безучастно кивнула.

— До свидания. И…

Ванда не смогла договорить какое-то пожелание, потому что дверь за ней тихо закрылась и остаток фразы повис в воздухе.

Ночью пошел дождь. Ванда услышала его, так как не спала. Вернее, почувствовала, потому что дождь неслышно нарушил тишину квартиры, как бы стараясь не разбудить хозяйку, ибо не знал, что она не спит.

Ванда вышла на балкон покурить, несколько раз затянулась, но, почувствовав во рту гадкий вкус, выбросила сигарету. Так было лучше.

Асфальт внизу блестел, словно начищенный паркет танцевального зала. Белые и розовые свечи каштанов слегка раскачивались, подставляя свои бока холодным весенним каплям и подавая невидимые сигналы кому-то в темноте. Ловкие пальцы дождя безжалостно обдирали цветки, но каштаны особенно не сопротивлялись. В домах напротив светилось несколько окон, и Ванда попыталась себе представить, что будет, если вдруг окажется, что по каким-то неизвестным причинам в городе уцелели только те люди, которые живут за этими окнами, и она. И все они выйдут на улицу, чтобы впервые встретиться и попытаться выяснить, что же случилось с остальными. Они будут ступать по опавшим цветкам каштанов, вообще их не замечая. У них теперь будет больше пространства для жизни и больше чистого воздуха, и, может быть, теперь они почувствуют себя более счастливыми.

Внизу промчалась машина, наполнив окружающее пространство выхлопными газами. Где-то залаяла собака.

Ванда быстро забыла о дожде. Достаточно было всего лишь не думать о нем, как он тут же куда-то исчез. А его место сразу же заняло все остальное, о чем она предпочла бы не вспоминать.

Вот уже несколько часов она читала книгу Асена Войнова «Свет» — ту самую, из которой выпала записка от его жены. Это была повесть, в которой рассказывалось о судьбе нескольких молодых людей, друзей детства, уехавших из Болгарии в поисках лучшей жизни. Но каждого из них, независимо от того, достиг он успеха или нет, рано или поздно находит смерть, причем при невыясненных обстоятельствах. Ванда знала, что с ними случится, потому что позволила себе заглянуть в конец, несмотря на то, что дошла только до середины. Она сделала это не из любопытства, а для того, чтобы оправдаться перед собой, что чисто технически она прошла всю книгу.

Завтра же она потребует, чтобы хотя бы часть книг взял на себя Крыстанов, потому что нечестно, чтобы только она тащила на себе этот груз. Если же он откажется, нужно будет подключить кого-то из его группы, потому что иначе они просто не успеют.

Повесть была скучной. Все поступки людей, описанных в книге, объяснялись какими-то неясными, сложными побуждениями, которых Ванда не понимала. К тому же ей казалось, что они и сами не совсем их понимают. Просто Войнов совсем не удосужился описать их яснее и более аргументированно. Его герои действовали странно, непоследовательно и алогично, а потом умирали. Ванда не настаивала на достоверности происходящего в книге, но написанное казалось ей слишком надуманным.

А с другой стороны, жизнь действительно такова, какой ее описывает Войнов. Мы живем странно, путанно, алогично, даже в собственном представлении, а потом умираем. И что тут ненормального?

И все же она ожидала от книги чего-то большего. По крайней мере, какого-то объяснения, хоть одного ответа на вопрос, который при других обстоятельствах человек может никогда себе не задать.

Невольно напрашивался вывод о том, что жизнь и смерть Войнова были такими же, как у его героев. Он всю жизнь искал — неизвестно чего и неизвестно где. В этом отношении он сильно походил на Гертельсмана.

«Ох, уж эти недовольные всем художники!» — подумала Ванда.

Ей вдруг показалось, что оба автора ворвались в ее жизнь, чтобы потребовать у нее то, что сами не смогли получить от других.

Может, это возмездие? Но за что?

С Войновым что-то связано, но ни его жена, ни его любовница упорно не хотели этого раскрыть. Стоев и его группа уже начали опрос знакомых и друзей писателя, однако интуиция Ванды упорно подсказывала ей, что вряд ли из этого что-то выйдет.

Она попыталась найти чистый лист бумаги, но не нашла и оторвала страничку календаря за апрель. Потом устроилась за столом в кухне, разделила страничку на две колонки и принялась записывать то, что запомнила из разговоров с Евдокией Войновой и Моникой Серафимовой.

Спустя два часа она закончила. Дождь к тому времени перестал, и скоро должен был наступить рассвет.

Ванда встала из-за стола, потянулась, потом поставила на плиту кофеварку. Она чувствовала себя усталой, но времени на сон уже не осталось. Она закурила, чтобы окончательно прогнать сон, и снова склонилась над своими записями.

При разговорах с женщинами Ванда обратила внимание на две вещи. Обе описывали Войнова общими словами, так что невозможно было понять, что они в них вкладывают. Они определяли его, как вполне себе обыкновенного человека, но, вместе с тем, необыкновенного, талантливого и отчаявшегося. Говорили, что у него не было врагов, но вместе с тем его недолюбливало все его окружение. При этом непонятно, что это за окружение, и в чем выражалась сама неприязнь. И хотя в некоторые моменты их описания Асена Войнова совпадали, у Ванды сложилось впечатление, что говорили они о разных людях.

Второе, что Ванда отметила и что подтверждало ее первоначальные подозрения: конкретика появлялась в их рассказах, только когда речь заходила о деньгах. Все сводилось к деньгам, обе женщины этого и не скрывали. Ванда вспомнила, каким деловым стал тон Евдокии Войновой, когда она заговорила о недвижимости и о ремонте дома. Разумеется, Войнова была слишком искусна, чтобы обставить все так, чтобы это не выглядело вульгарным, но тем не менее столь явный контраст тогда произвел на Ванду сильное впечатление.

Моника Серафимова, в свою очередь, тоже определенно высказывалась в вопросе о деньгах. Те средства, которыми, хотя и нерегулярно, снабжал ее Войнов, ей были очень нужны. У нее, как у матери-одиночки, вообще не возникало сомнений в том, что она получает их абсолютно законно. Конечно же, если бы именно Войнов был отцом ее ребенка, это бы многое объяснило, но и тогда центр тяжести в отношениях этой троицы вряд ли существенно сместился.

Войнов нуждался в деньгах в силу разных причин, продолжала рассуждать Ванда, хотя и не могла с полной уверенностью перечислить все эти причины.

Она почти была уверена в том, что его убийство имеет какую-то финансовую подоплеку. Возможно, он не мог вернуть деньги каким-то особенно нетерпеливым кредиторам. А может, это было заказное убийство, но зачем в таком случае его переодевать в чужую одежду и оставлять в малиновском овраге? Когда его могли бы спокойно убить прямо на улице или в собственном доме, как обычно делают в таких случаях.

С другой стороны, Гертельсмана ведь тоже похитили из-за денег, или, по крайней мере, об этом объявили его похитители до того, как таинственно исчезли. Но разве это вызывало сомнения в мотиве их преступления? И можно ли вообще допустить, что мотив обоих преступлений, а, может, и исполнитель — один и тот же?

Все же, есть ли связь между этими двумя историями? И если да, то какая?

Ванда отложила листок в сторону и двумя глотками допила кофе, словно это был некий чудодейственный эликсир, который должен был активизировать ее мозговые клетки и дать ей ответы на все вопросы.

Что-то ускользало от нее и не давалось в руки.

Почему она никак не может ухватить ответ?

«А может, он и вправду в их книгах? — сказала она себе. — Просто я неправильно их читаю и не знаю, где искать».

А может, Настасья Вокс и Евдокия Войнова ее не обманули?

За окном совсем рассвело. Часы показывали шесть.

Оперативка была назначена на восемь утра. На нее шеф пригласил только Ванду и Крыстанова. Еще накануне, когда Явор сообщил ей о встрече в кабинете начальника, Ванда была уверена, что это делается не столько для координации их действий, сколько для того, чтобы расставить все по местам и определить, кому какое место отводится.

«Ладно, меня он зовет, чтобы лишний раз напомнить о моих ошибках и подчеркнуть мою никчемность, — рассуждала Ванда, поднимаясь по лестнице. — А Крыстанов ему зачем? Наверное, ему нужна публика, для которой и будет устроена моя показательная порка».

Они застали шефа стоящим у окна в той же позе, в которой она оставила его несколько дней назад. Весь его вид излучал холод и какую-то особенную враждебность, которую раньше она никогда не ощущала. Что же должно было случиться, чтобы этот человек так повел себя по отношению к ним? Наверняка он захочет свое кислое настроение переложить и на них или, по крайней мере, выставить их его причиной.

— Я вас слушаю, — сказал он вместо приветствия.

Ванда начала отчет о своих действиях с самого первого дня, хотя она уже ему докладывала. Ей хотелось представить более полную картину, чтобы аргументировать свои подозрения, по поводу которых она размышляла ночью. Она даже достала из сумки оторванный календарный лист, на котором набросала свои соображения. Шеф бросил на него беглый взгляд, но не стал вчитываться. Было видно, что он не одобряет ее неровный, спутанный почерк, и у Ванды в голове сразу возникло сравнение с учителем, которому она сдала тетрадку с небрежно написанной домашней работой. Весь ее доклад занял десять минут. Она говорила четко, аргументированно и по существу.

— У тебя все? — спросил шеф, когда Ванда закончила.

Беловская кивнула и тихо, как-то неубедительно сказала:

— Да, я закончила.

— А у тебя что, Крыстанов?

— Я хочу обратить ваше внимание, что следственные действия не принесли никаких результатов, — начал ее коллега. — Мне хочется сразу перейти к тем, которые дали нам хоть какую-то информацию. Фоторобот старухи, который мы составили сразу же, как только нам сообщили о том, что она оставила видеозапись на проходной телевидения, не помог. Женщину никто не опознал, тут можно предположить, что фоторобот составлен не совсем точно, поскольку нашелся всего один свидетель, который ее видел, да и он не был особенно убедителен в описании. Мы попытались разыскать ее по другим каналам, но безуспешно. Разумеется, ее портрет разослан во все отделения страны, так что продолжаем искать. Одежда, которая была на убитом Войнове, как уже объяснила инспектор Беловская, была показана свидетелям. Половина из них признали, что видели эту одежду на Гертельсмане в понедельник, когда состоялась его встреча с читателями. Остальные не помнят. В настоящий момент одежда отправлена на экспертизу. Предварительное заключение, которое мы получили сегодня утром, говорит о том, что, помимо следов крови убитого, на рубашке обнаружено небольшое пятнышко крови другой группы. На данный момент еще не известно, кому она принадлежит. Пока мы не можем это выяснить. Но в лаборатории попросили подождать окончательных результатов — тогда можно будет сделать и какое-то предположение.

Крыстанов докладывал ясно и убедительно, как отличник. Все, что он говорил, выглядело важным, значительным и весомым, словно именно он отвечал за это дело и был единственным, кто постоянно думал о нем и искал решение.

— Отличная работа, — шеф не скрывал своего удовлетворения.

«Словно его благословил, — подумала Ванда. — Сейчас ему передадут расследование этого дела, а меня снова отправят заниматься малолетними преступниками».

Ванда не могла отделаться от мысли, что человек по ту сторону письменного стола мог читать ее мысли, и это ее еще больше раздражало. Нельзя сказать, что она испытывала страх. Это было нечто необъяснимое, неясное, а потому бесконечно досадное. Его можно было сравнить с чувством вины, с которым она давно и безуспешно пыталась бороться, но сейчас оно вдруг снова всплыло, незаметно просочившись из области личной в профессиональную, и Ванда не знала, когда и как это произошло.

«Что за тупые мысли мне приходят в голову, — вдруг рассердилась Ванда. — Да у меня вообще нет личной жизни, как же можно сравнивать!»

— А как продвигается работа по Гертельсману?

— Вы ведь знаете, что мы работаем, исходя из гипотезы, что оба случая связаны друг с другом. Так что…

Крыстанов замолчал. Несмотря на особое отношение начальства, он иногда позволял себе делать многозначительные паузы. Особенно, когда ему нечего было сказать.

— Мне это очень хорошо известно, Крыстанов. Но толку-то? За целую неделю в деле нобелевского лауреата мы не сдвинулись ни на йоту. Тот факт, что произошло убийство, которое, как нам кажется, связано с похищением Гертельсмана, не дает нам оснований забросить это дело, перестать им заниматься, надеясь, что оно как-нибудь решится само. Только, когда этот час наступит, может оказаться слишком поздно. Я не понимаю, почему вы расслабились в ситуации, исключительно важной для вас обоих. Я не стану повторять, в силу каких причин. И мне очень неприятно, что вы вынуждаете меня относиться к вам, как к маленьким детям, оставленным без присмотра.

— Да ничего мы не расслаблялись, — твердо заявила Ванда.

Шеф взглянул на нее так, словно только сейчас заметил ее присутствие в комнате. Но ничего не сказал.

— Министр очень разочарован вашей работой по делу Гертельсмана. Надо сказать, что и я тоже. В этом случае надо было действовать быстро, я бы даже сказал — молниеносно. А вы чего-то тянете. Ведь вы хорошо знаете, чего нам это может стоить. Речь идет не только о жизни какого-то там писателя, которого, конечно же, жалко. Речь идет прежде всего о репутации нашей страны перед европейской общественостью, да и вообще… Нет необходимости объяснять вам, насколько это может быть опасно в настоящий момент. К моему глубочайшему сожалению, несмотря на всю озабоченность и внимание руководства некоторые из вас продолжают слишком легкомысленно относиться к этой истории, ежечасно доказывая, что опыт работы в Системе ничему не научил. Жаль! Я бы сказал, что эти некоторые играют с огнем. И для того, чтобы предотвратить пожар, в котором все мы можем сгореть, с этой минуты беру на себя руководство делом Гертельсмана… Тем самым я выполняю и решение господина министра, которое мы с ним обсудили вчера вечером. Беловская, с вас я снимаю обязанность лично ему докладывать. С этого дня этим буду заниматься я.

— Благодарю вас.

На этот раз даже Крыстанов посмотрел на нее так, словно она сошла с ума. Но Ванду, которая преодолела страх от неизбежного столкновения с начальством, это уже не волновало.

— Какие-нибудь идеи?

— Несмотря на то, что потеряно много времени… — снова начал Крыстанов.

«Гад, — подумалось Ванде. — Предатель».

— …я считаю, что прежде, чем мы решим предпринять какие-либо дальнейшие действия, нужно дождаться результатов экспертизы. В этом случае, как мне кажется, они будут иметь решающее значение. Нам обещали, что до завтрашнего утра они у нас будут.

— Хорошо. Я позвоню им и попрошу ускорить, чтобы результаты были у нас до конца дня. Итак, жду вас у себя завтра ровно в восемь. А сейчас вы свободны.

Беловская и Крыстанов вышли из кабинета начальника и стали молча спускаться по лестнице.

— Что это было? — пробормотал вдруг Явор.

— Вот только не надо… Ты хорошо знаешь, что это не относится к тебе, — взорвалась Ванда. — И нечего было стелиться перед ним, ты ему и так нравишься. Не удивлюсь, если в один прекрасный день ты унаследуешь его кабинет. Возможно, даже быстрее, чем ты ожидаешь.

— Я не знаю, что с тобой происходит, но советую не срывать свое плохое настроение на мне.

— А как ты думаешь, что со мной происходит? — Ей хотелось наорать на него, но приходилось говорить тихо. Слова, однако, прорывались сквозь стиснутые зубы, словно пар из скороварки. — Со мной это происходит каждый день — то с ним, то с министром. Если я их настолько раздражаю, пусть меня уволят, вместо того чтоб издеваться.

— Ты не права. Шеф очень ценит тебя. Просто он этого не показывает.

— Ага, Господь наказывает тех, кого больше всего любит… Да? Слушай, Явор, может быть, ты это делаешь из добрых чувств ко мне, но все же перестань строить из себя дурачка. Это тебе не идет, да и мне ты таким образом не помогаешь. И давай закроем эту тему. Пусть каждый плетет корзину так, как умеет.

Ванда открыла ключом дверь, перешагнула через порог и уже собиралась захлопнуть дверь у него перед носом, но вовремя спохватилась, что кабинет в равной степени принадлежит им обоим.

— Извини, — сказала она, помолчав, но даже не взглянула в его сторону, а так и продолжала сидеть, уткнувшись носом в темный экран.

Крыстанов ничего не ответил. Он тоже уставился в экран компьютера, который, однако, был включен.

— Черт побери, я ведь извинилась. Ты что, оглох?

— Ладно, молчи сейчас.

Ванда вздохнула.

— А теперь что? Очевидно, все-таки есть какой-то план, о котором неизвестно только мне.

— Понимаешь, демонстрация силы не нуждается в каком-то плане. А это была именно демонстрация силы. Шеф пребывает в смятении точно так же, как ты и я. Только если вышвырнут нас с тобой — это одно, а вот если он вылетит — это совсем другое. Держу пари, что Гергинов читает ему нотации по сто раз на дню, а Гергинову мылит холку премьер, а премьеру — еще какой-то дьявол. Может быть, он даже слышит какие-то голоса из космоса. Не удивлюсь, если это так.

Ванда впервые слышала, чтобы Явор так говорил. Ей даже стало интересно.

— И?

— Что «и»? Ничего. Просто я пытаюсь до тебя донести, что никакого плана нет. А точнее, мы продолжаем действовать так же, как и до сих пор. Раз ты не можешь разговаривать с шефом, я буду тебя прикрывать… пока смогу. Но предупреждаю: вечно так продолжаться не может.

— Спасибо.

— Да пошла ты со своим «спасибо»…

Ванда наконец включила компьютер и пока ждала, чтобы он загрузился, решила спросить у Явора, не согласится ли он взять на себя часть книг Войнова. Потом решила повременить с этим вопросом, только пожалела о том, что ей не пришло в голову предложить это шефу. Хотя, даже если бы она придумала это раньше, наверняка бы забыла, когда переступила порог его кабинета. У нее разом пропадали все мысли, как только она видела его торчащим, словно памятник, у окна.

К тому же, ей захотелось еще раз просмотреть видеоролик с похитителями.

Зазвонил телефон. Крыстанов взял трубку и, пока он разговаривал, глаза их встретились. Ванда поняла, что что-то случилось.

Он протянул ей трубку.

Когда Ванда кончила разговаривать, в горле у нее так пересохло, так что она не могла вымолвить ни слова. Словно то, что ей только что сообщили, касалось кого-то другого и не имело к ней никакого отношения. С трудом сглотнув слюну, Ванда еле вымолвила осипшим голосом:

— У матери инсульт. Она в больнице.

— Когда это случилось?

— Не знаю. Сегодня утром ее увезла «скорая». Больше ничего не сказали.

— Тогда поехали. Я отвезу тебя.

— Да я и сама могу.

Но Крыстанов вообще не обратил внимания на ее слова.

Как только они покинули служебную парковку, он прикрепил мигалку, а потом включил и сирену. Ванда слышала ее, как сквозь вату. Она словно находилась в необъятном заснеженном поле, и ей ужасно хотелось лечь в сугроб и уснуть, но сирена не давала это сделать. Она машинально отмечала, как им неохотно уступают дорогу другие автомобили, но это ее как-то не волновало.

По правде говоря, им некуда было торопиться. Самое плохое уже случилось. По крайней мере, так она себе представляла. А вот насколько плохо — предстояло узнать.

— Выключи, пожалуйста.

— Ты уверена?

Ванда ничего не ответила, и Крыстанов выключил сирену.

Самое плохое уже не было вопросом времени.

Как бы ни старался Крыстанов сохранять деловой тон, голова его то и дело с любопытством поворачивалась в сторону террариума, где Генри с удовольствием доедал остатки ужина.

За окном начало смеркаться, и табачный туман, который они напустили в маленькой гостиной, постепенно стал мягко отсвечивать серебристым светом.

Явор принес с собой бутылку виски и тут же водрузил ее на низенький журнальный столик. Ванде он протянул пять тюльпанов нежно-розового цвета, которые как-то неестественно смотрелись в этой комнате. Во всяком случае, для Ванды.

«Господи, — подумала она, — надо же: цветы!»

— Прямо не верится, что он так вырос! — удивленно сказал Явор. — И сколько еще он будет расти?

— Не знаю. Может быть, не так много. Хочешь, я тебе его отдам?

— Зачем он мне нужен?

— Твоему ребенку.

Явор засмеялся.

— Ты это серьезно? Да жена в обморок упадет, когда его увидит!

— Не знаю, что я буду с ним делать, — вздохнула Ванда. — Смогу ли вообще его здесь держать.

— Не думай сейчас об этом.

— А о чем мне думать? О чем-то хорошем? О’кей, назови мне в нашей работе что-то приятное, и я стану думать только о нем, обещаю.

— Ну, хотя бы о том, что положение твоей матери не ухудшилось.

Ванда бросила на него взгляд, который вместо ироничного получился каким-то жалким.

Она позвонила в больницу, как ей и посоветовали — до шести часов вечера. Ей сообщили, что состояние ее матери остается стабильным, и оно не изменилось с утра, когда Ванда виделась с врачом. Но эту новость она как-то не воспринимала как хорошую.

Только чудо в данной ситуации можно было бы назвать хорошей новостью.

Например, если бы кто-то мог вернуть время назад.

Или помог бы ей очнуться от этого кошмара.

— Из лаборатории подтвердили первоначальные результаты, — промолвил Крыстанов, вновь украдкой взглянув на Генри. Тот покончил с ужином и, пристроившись на ветке, внимательно прислушивался к их разговору.

— И?

— Обнаруженное пятнышко крови, действительно, не относится к Войнову. Единственный способ установить, кому оно принадлежит, это сделать ДНК-анализ. Только проба, взятая единственно с этого пятнышка, недостаточна. Даже если это кровь Гертельсмана, тех данных, которыми мы располагаем, недостаточно для веских доказательств.

— Ты шефу об этом сказал?

— Да.

— А он?

— Ничего. Сказал, что поговорим об этом завтра.

— Ясно. Значит, продолжает считать, что если будет шпынять нас каждый день, то мы наконец возьмемся за ум и что-то обнаружим.

Ванда хотела налить Крыстанову еще виски, но тот отказался. Поэтому она налила в свой стакан двойную порцию, отпила большой глоток и задержала виски во рту. Потом проглотила, однако тепло, разлившееся по телу, уже не приносило удовлетворения. Наоборот, она чувствовала, как напряжение начинает спадать и в любой момент она может разрыдаться. Нужно держать себя в руках. Может, не надо больше пить, но, с другой стороны, Ванда не видела причин останавливаться. В любом случае, ей не избежать слез. А увидит ли их Крыстанов, не имеет значения.

Она засмотрелась на тюльпаны.

Вот их с полным основанием можно назвать чудом. Ей так давно никто не дарил цветы, что она вообще потеряла всякую надежду на то, что это когда-нибудь снова случится. Да, конечно, цветы ей принес коллега, но это нисколько не умаляло самого факта, что Ванда получила цветы от мужчины. Разумеется, он подарил ей цветы из чувства сострадания, а большего она не могла ожидать. Да и какое это имеет значение!

Алкоголь медленно обволакивал ее сознание, и в мягкой, прозрачной пелене оно было настолько хрупким, что любое соприкосновение с реальностью в этот нежный и, вместе с тем, исполненный жестокости майский вечер могло легко нарушить его. Впрочем, Ванда ощущала это всеми фибрами своей души, оно уже было безвозвратно нарушено. Более того, она была в этом убеждена.

— Не хочу видеть завтра нашего кретина, — заявила она, почти плача.

— Не получится. Да ты не беспокойся, все-таки, он не такой урод, каким ты его себе представляешь. Я ему сказал, что случилось с твоей матерью, так что, вот увидишь, он будет вести себя вполне прилично.

— Он будет вести себя прилично, потому что у моей матери, которой вообще по фигу, есть я или нет, случился инсульт. А совсем не потому, что вот уже столько лет я стараюсь делать свою работу хорошо. Но это не имеет никакого значения, не так ли?

— Ты придаешь ему слишком большое значение.

— Но ведь он — мой начальник, если ты не в курсе.

— Вот именно.

Ванда попыталась себе еще налить, тайно надеясь, что Крыстанов ее остановит, но он этого не сделал.

— Завтра я поеду на похороны Войнова. Могу вообще не прийти на оперативку, но на похороны я пойду во что бы то ни стало.

— Ты пойдешь и на похороны, и на оперативку. Если хочешь, я поеду с тобой в Перник.

— В Пернике ты мне не нужен. Не маленькая — сама справлюсь. Но если хочешь, сделай одолжение, завтра утром скажи ему, что я в больнице. Если смогу, приду, а если не смогу, что, вероятней всего, так и будет, скажи ему, что я пошла в больницу. Впрочем, вполне возможно, что я действительно туда пойду.

Крыстанов закурил, молча глядя куда-то в темноту поверх ее головы. Игуану уже не было видно, но так было лучше. Им не нужен был свет.

Ванда вдруг вспомнила о вывернутых лампочках в квартире матери.

Сейчас там царил мрак.

— Если хочешь мне помочь, возьми на себя хотя бы часть книг. Или все. Я вообще не уверена, что в ближайшее время у меня будут возможность и силы их прочесть. А идея ознакомиться с ними неплохая.

— Как скажешь.

— Если хочешь, конечно.

— Неужели они настолько тупые?

— Не настолько. Там есть вещи, которых я совсем не понимаю, а они могут оказаться важными. Но главное, они не столько связаны с самими книгами, сколько с той взаимозависимостью, которая существует между книгами и автором. Ведь все говорят, что… Впрочем, это неважно… Ох, думаю, что меня уже развезло…

Черными от асфальта копытами ночь уже топтала улицы города, двор внизу, затемненные комнаты, больницу, всевидящие окна престарелой соседки с первого этажа, но больше всего — саму Ванду, в голове которой кровь пульсировала так, словно кто-то бил в барабан, заглушая все вокруг.

— Уже поздно. Твоя жена, наверное, беспокоится, где ты?

— Она знает, где я.

— Неужели не ревнует?

— Нет. А зачем? Разве это обязательно?

— Ясно-о-о, — протянула Ванда. — Значит, я настолько уже ни на что не гожусь, что твоя жена даже не находит причин ревновать тебя ко мне. Или, может быть, ты сказал ей, что работаешь с мужчиной? Ты это ей сказал?

— Да, тебя и вправду развезло. Может, ты уже заткнешь бутылку пробкой и ляжешь спать?

— Позволь мне самой решать, когда и с кем мне ложиться в постель.

— Чего ты все время задираешься? Я ведь только пытаюсь тебе помочь.

— Да, я знаю, ты хороший друг. Наверное, поэтому меня так и тянет вызвать тебя на скандал. Потому что ты настолько хороший, что порой тошнит.

— Хочешь, чтобы я ушел?

— Да, пожалуй, иди уже.

— Если хочешь, могу и остаться.

Ванда посмотрела на него так, словно не поняла, что такое он ей только что сказал. Потом рассмеялась в темноте каким-то гнусным, хриплым смехом, который вообще не был ей присущ.

— Ну-ка, зажги лампу.

Крыстанов послушно встал, но замешкался, так как не знал, где находится выключатель.

— Посмотри на меня.

Он посмотрел ей в глаза.

— А теперь, если не боишься, повтори последнюю фразу.

— Я могу остаться, если хочешь, — твердо произнес Крыстанов. — Если ты считаешь, что это тебе поможет и ты перестанешь себя жалеть. Я знаю, что тебе нелегко, но дела сейчас настолько плохи, что, право, не стоит пытаться сделать их еще хуже.

— Только это?

— Да, только это.

— Тогда иди.

Ванда осмотрелась вокруг, чтобы найти бутылку, но увидела ее в руке у Крыстанова.

— Иди уже, иди. Я тебя не гоню, просто мне хочется остаться одной.

Голос ее дрожал.

— Ладно. Я ухожу. Но ты должна мне пообещать, что не станешь киснуть. Во всяком случае, сегодня ночью.

— Обещаю. А ты пообещай, что поможешь упаковать мои вещички, когда наступит момент моего возвращения туда.

— Договорились.

Ванда встала с дивана, чтобы проводить его, и покачнулась. Но голова, как ни странно, была ясной.

Книги Асена Войнова лежали там же, где она их оставила, за исключением «Света», брошенного у кровати. Ей было трудно дотянуться до нее, поэтому она дала Крыстанову все остальные книги.

Не брать же их к матери.

— Подожди, — вдруг сказала Ванда.

Крыстанов только взялся за ручку двери, но еще не успел нажать.

— Черт побери, какая же я дура! Как я могла!

— А сейчас что случилось?

— Чемодан Гертельсмана! Он у меня в багажнике, и я уже целую неделю вожу его туда-сюда! И только сейчас, когда я сказала «упаковать вещички», о нем вспомнила.

— Ты меня, конечно, извини, но ты и вправду дура.

Ванда вообще не обратила внимания на его слова. Она разом протрезвела.

— Прошу тебя, только не говори шефу. Если он узнает, сотрет в порошок!

— Спокойно, не скажу. Придется выдумать какую-то более-менее правдоподобную историю.

— При таком положении я и в самом деле завтра утром не приду. Но ты сейчас возьми чемодан, а завтра после оперативки сдай его в лабораторию. Может, у нас есть шанс найти еще материал для пробы на ДНК.

Они спустились во двор, и через две минуты чемодан Гертельсмана лежал уже в багажнике машины Крыстанова.

«Господи, — подумала Ванда, — если бы кто-то видел, как мы перекладываем вещдоки, словно последние контрабандисты!»

В этот вечер она уже во второй раз невольно вспоминала имя Господа.

Если придется в третий раз всуе произнести его имя, может быть, он и услышит ее?

Тревога вновь охватила ее с еще большей силой.

Ванда проводила взглядом стоп-сигналы машины Крыстанова, пока они не исчезли в конце улицы. Потом повернулась и пошла к подъезду.

На этот раз дождь поджидал ее у Владаи[4], и, как только она миновала развилку, набросился на нее с такой яростью, которая вообще противоречила его природе. Там, где всего лишь за минуту до этого синело ясное майское небо и радовали глаз зазеленевшие склоны, да и разбитый асфальт не вызывал особого раздражения, сейчас сверху низвергались потоки воды, которые со страшной силой вколачивались в землю.

«Видно, в Софию вторгается антиматерия», — решила Ванда, на всякий случай осторожно поставив ногу на педаль тормоза.

Дворники бешено работали, разгоняя воду на стекле, но пелена была столь плотной, что Ванда чувствовала себя ослепшей. Именно так она и вела машину — почти не различая другие автомобили, которые воспринимались как темные пятна, появлявшиеся и исчезавшие с каждым порывом дождя.

Самым разумным, конечно, было переждать дождь где-то в сторонке. Но при условии, что она ничего не видела, любой вираж в сторону мог быть опасен. Поэтому она продолжала почти наощупь ползти вперед, стараясь не выпускать из вида темный силуэт идущей впереди машины.

Единственной пользой от ее посещения похорон Войнова было то, что там она не думала о матери.

Ей вдруг неудержимо захотелось где-нибудь остановиться, выйти из машины и больше в нее не возвращаться.

Исчезнуть, раствориться в потоках дождя.

И куда она пойдет? Заберется куда-то в горы?

Но этот вопрос волновал ее сейчас меньше всего. «Если я захочу, я сделаю это», — подумала она, продолжая двигаться в почти невидимой колонне машин.

Небо над Софией словно прорвало, а над могилой писателя Войнова, наверное, продолжало светить солнце.

Когда она добралась до работы, дождь вдруг прекратился. На своем столе она увидела записку от Крыстанова, который сообщал ей, что едет в Пазарджик, так как там задержали женщину, чьи внешние данные совпадали с фотороботом. Ванда смяла записку, выбросила ее в корзину и набрала телефон Крыстанова. Тот, видимо, был еще в машине, потому что когда он ответил, она услышала работающее радио.

— Почему ты мне не позвонил?

— Решил, что неудобно — ведь ты же на похоронах.

— Ты где?

— Возвращаюсь в Софию. Ничего не вышло, только время зря потерял. Какая-то бомжиха подралась с другим бомжом, наши коллеги их задержали. И кто знает, почему, решили, что это наша бабка. Никакого толкового объяснения я от них не получил. Ну скажи, что станет делать пазарджикская бомжиха на Софийском телевидении. Кто ее туда пустит? Ни о чем не думают.

— Ты приедешь на работу?

— Нет, я собираюсь ехать прямо домой. Единственная хорошая новость: на твоем чемодане обнаружили несколько волосков, которые вместе с пробой с рубашки помогут в анализе ДНК. Конечно, продолжим искать. Может быть, еще что-то выскочит.

— Шеф…

— …очень доволен. Утром спрашивал о твоей матери и велел тебе передать, чтобы ты не волновалась.

— Надо же, прямо ангел-хранитель…

— Я же сказал тебе, не такой уж он плохой. А у тебя как прошло?

Ванда вкратце рассказала ему о странных разговорах с обеими вдовами. Крыстанов слушал, время от времени цокая языком.

— Я все больше прихожу к выводу, что в основе всей этой истории стоят деньги, — сказала под конец Ванда. — Как и в случае с Гертельсманом. Только там похитители их требовали, а у Войновых кто-то их уже получил. И сейчас Войнова раздает их налево и направо. Только мне неясно, с какой целью…

Ванда умолкла, ожидая ответной реакции на свои слова, но телефон молчал. Связь распалась, и когда Ванда вновь набрала номер, механический голос бесстрастно сообщил ей, что абонент вне зоны доступа.

«Может, так и лучше», — подумала Ванда.

И без того из головы не выходило его вчерашнее предложение остаться у нее на ночь.

Он предложил, а она его прогнала.

Она поступила единственно правильным образом.

С друзьями это недопустимо, а с коллегами — тем более.

И все-таки.

Не напрасно с тех пор, как она вернулась из Детской педагогической комнаты, ее не покидало чувство, что Крыстанов — это единственный близкий ей человек. Разумеется, не самый-самый, но, во всяком случае, самый близкий из того круга людей, которых вообще нельзя назвать близкими.

Самым близким человеком, по идее, должна быть мать, но она уже давно вышла из этого круга.

По сути, Ванда не знала с точностью, что именно предложил ей Крыстанов вчера вечером, и можно ли утверждать, что он вообще сказал что-то «в том смысле». Ей очень хотелось спросить его об этом, и, несмотря на очевидную неловкость, возможно, она бы его и спросила после окончания служебного разговора. И конечно, потом глубоко сожалела бы об этом.

Так что нужно благодарить Бога, судьбу и мобильного оператора за это мелкое проявление сочувствия после всех многочисленных провалов, но Ванда решила этим вопросом больше не заниматься. Не стоит привлекать к себе внимание в столь неподходящий момент.

«Не заставляй меня тебя любить», — прошептала Ванда, не совсем понимая, кого она имеет в виду. И лишь спустя немного времени вспомнила, что это припев одной очень старой песни.

Наконец-то у нее было время, чтобы сделать то, что она собиралась сделать вот уже два дня.

Видеозапись с похищенным писателем была все той же, но Ванде она показалась немного иной в свете всех тех событий, что произошли за последнюю неделю.

Чья-то нога ударяет мужчину со связанными руками, стоящего на коленях, после чего он валится на сторону и застывает.

Ванда вновь нажала play.

Человек в одежде Гертельсмана с черным капюшоном на голове, словно по команде вновь встает на колени, и спустя всего миг удар ногой вновь валит его на землю.

Если бы они могли понять, кто этот человек, клубок бы быстро размотался. В прошлый вторник, когда они смотрели запись впервые, они были уверены, что это нобелевский лауреат. Сейчас же нельзя исключить, что это мог быть и Асен Войнов.

«Еще одна такая неделя в тупиковой ситуации, и ничего удивительного, если появится и некто третий, жаждущий славы».

Ей вдруг пришло в голову показать этот видеоматериал обеим женщинам. Если кто-то и сможет распознать Асена Войнова в столь плохой записи, то именно они.

Но кто бы ни был человек из видеозаписи, больше он никогда ничего не напишет.

Ванда вспомнила о рукописи Войнова, достала ее и разложила на письменном столе. Страницы были густо исписаны абсолютно неразборчивым почерком, хотя у нее не было намерения их читать. Листов было много — может быть, сто или больше. На некоторых имелась нумерация, причем номера повторялись, заканчиваясь тридцать вторым номером. За исключением двенадцати страниц (шесть листов), все остальные были написаны одной и той же шариковой ручкой. Но на двенадцати страницах чернила были более темного цвета. На восьми из них нумерация была проставлена, а на четырех — нет. Но самое странное было то, что номера страниц не были последовательными, даже если были написаны с двух сторон одного и того же листа. Абзацев почти не было, да и вообще трудно было говорить о каком-то порядке, если в качестве ориентира использовать, например, перенос слов. По всему видно, что писатель Войнов не любил переносить слова.

«Это работа для графолога», — подумала Ванда, но, несмотря на это, достала из ящика довольно сильную лупу, произвольно выбрала листок и попробовала читать.

Задача оказалась не из легких, можно даже сказать, почти невозможной, хотя спустя два часа она научилась отличать рукописное «т» Войнова от «ш», «м» от «н» и «е» от «а». Но прочитать связно фразу оказалось непосильной задачей, ибо Ванда успевала вычленить из предложения в лучшем случае одно слово, из-за чего ей приходилось пропускать предложения и целые пассажи, из которых она успевала понять отдельные слова. Несмотря на то, что она сумела разгадать очень мало, она все же смогла заметить, что этот текст очень отличается от повести «Свет». Хотя Ванда не разбиралась в стилистике, у нее появилось чувство, что эти произведения написаны разными людьми. Скучный сюжет и не особенно оригинальные, хотя и отшлифованные фразы повести, ничем не напоминали эмоциональную, беспорядочную скоропись рукописи, где каждое слово стремилось оставаться самим собой, как бы не желая быть в одном строю с остальными. Особенно это было заметно там, где буквы полностью сливались, становясь неразличимыми, и конечный результат походил скорее на электрокардиограмму, нежели на человеческий язык.

«Такое впечатление, что кто-то ему диктовал, а он торопился записать, — подумала Ванда. — Кто знает, может быть, именно так и выглядит вдохновение: внезапно обрушивается на тебя, и ты перестаешь существовать».

Она попыталась представить себе Асена Войнова сидящим за пустым столом в своем захламленном кабинете. Представить, как белые листы заполняются буквами, написанными ужасным, но вместе с тем, самоуверенным почерком человека, который даже не подозревает, что обречен и совсем скоро он больше ничего не сможет сказать.

Только в ее представлении у него на голове — черный капюшон.

И слова другие, не его.

Без двадцати минут восемь Ванда оторвалась от рукописи. Несмотря на лупу, глаза сильно болели от напряжения, кроме того, она не заметила, когда за окном стемнело, и потому не сообразила включить лампу.

Ванда достала телефон и набрала номер больницы. Ей долго никто не отвечал, но наконец ответила дежурная сестра. Сначала раздраженно сделала ей замечание за поздний звонок, а потом сообщила, что мать чувствует себя хорошо. Отказавшись дать какую-либо иную информацию, попросила Ванду позвонить завтра утром после восьми часов.

Ванда поняла, что нет смысла рассуждать, что конкретно могла бы означать фраза «Ваша мать чувствует себя хорошо», а потому быстро собрала листки и сунула рукопись в ящик.

Голос Крыстанова в телефоне показался ей слегка напряженным.

— Извини, что я тебя снова беспокою, но мне нужны книги Войнова, которые я тебе вчера дала. Не все, конечно, но по крайней мере две-три.

— Они не у меня.

— Как это так?

— Я забыл тебе сказать что шеф приказал в этом вопросе привлечь профессионала. Я поспрашивал там-тут, немного порылся и пришел к выводу, что мы должны обратиться к одному литературоведу, профессору Черногорову, который слывет большим специалистом. К тому же, он уже на пенсии, и я боялся, что он мне откажет. Даже выписал себе еще несколько фамилий, на всякий случай. Но он, к моему удивлению, заинтересовался, даже обрадовался. Так что две книги Войнова у него. Обещал, что справится быстро и когда будет готов, сразу позвонит. Я дал ему мой и твой телефоны, так что, если позвонит, не удивляйся.

Ванда молчала.

— Алло, ты чего молчишь?

— Я здесь, — ответила она и помолчала еще немного.

— Что случилось?

— Ничего. Просто вдруг почувствовала себя какой-то отстраненной…

— В каком смысле? От чего?

— От расследования, от ваших с шефом отношений, а в последнее время — даже и от собственной жизни…

— У тебя нет для этого никаких оснований, поверь мне. Кроме того, я сказал профессору, что ты — ответственная за литературный аспект расследования, так что говорить с ним будешь ты. Надеюсь, не возражаешь?

— Нет, конечно. Просто я думала, что не стоит слишком углубляться в этом направлении. Все же, мы не сюжет для криминального романа расследуем, а убийство.

По сути, они расследовали нечто гораздо большее, чем просто убийство. Могло оказаться, что они имеют дело с двумя убийствами. Им и раньше приходилось сталкиваться с похищениями. Некоторые группы превратили этот род деятельности в прибыльный бизнес, но то, что случилось с Гертельсманом, было чем-то другим. Обычно похитители, которые работали ради денег, связывались с родственниками жертвы и пытались заставить их заплатить выкуп, не поднимая шума и не вовлекая полицию. В этом же случае они постарались обеспечить широкую огласку своим действиям, что было характерно, скорее, для политических похищений. Кроме того, когда такое случалось с целью выкупа, редко доходило до убийства, потому что злоумышленники не могли ликвидировать свой потенциальный источник прибыли, к тому же они могли задуматься, а стоит ли навешивать на себя еще и убийство — в том случае, если их поймают. Каким бы парадоксальным это ни казалось, но эта группа преступников рассматривала свои действия как инвестицию, и никто не торопился столь легко от нее отказаться. К тому же инвестиция даже в последний момент могла принести прибыль.

Все было вопросом тактики бизнеса. Бывали случаи, когда коллеги Ванды находили подробные вычисления, схожие с теми, которые делают специалисты, чтобы предсказать движение денежных потоков.

Ситуация с политическими похищениями была совсем иной. Иногда это были совсем случайные жертвы, но часто похитители выбирали известную личность, потому что это гарантировало им больше шансов, что их требования будут выполнены. В подобных случаях СМИ быстро забывали о политкорректности и называли похитителей их подлинным именем: террористы.

«Терроризм — это сенсация двадцать первого века», — вдруг вспомнила Ванда.

Это сказал один преподаватель специализированного курса по борьбе с терроризмом, когда тема, по стечению обстоятельств, вдруг снова стала модной. Помнится, тогда ей очень понравилась формулировка: она была краткой, точной и содержала в себе здоровую дозу цинизма.

Однако террористы убивали намного легче, чем обычные похитители, потому что преследовали совсем иные цели. Их не волновали мысли о собственном будущем, например, что с ними будет, если их поймают. Убийство жертвы для них было абсолютно естественным и служило еще одним способом напомнить о себе, привлечь внимание к делу, которому они якобы служили. Чаще всего это были отчаянные головы, ни во что не ставившие собственную жизнь, в силу чего жизнь их жертвы тоже не имела для них никакого значения.

«Одних можно назвать бизнесменами, а других обычными, хотя и крайними, идеалистами, — объяснил им тогда преподаватель. — Они используют одни и те же методы, но на этом их сходство и кончается».

Сейчас, сидя в уже темном кабинете, Ванда терпеливо вспоминала все, что они проходили тогда на курсе, сама себе удивляясь, как много она смогла запомнить.

Похитители Гертельсмана и потенциальные убийцы Войнова продемонстрировали признаки, одинаково присущие обеим категориям. Они потребовали выкуп, но для этого обратились на телевидение. Хладнокровно расправились с жертвой, но убили не заложника, которого похитили. Установили срок, однако бесследно исчезли задолго до того, как этот срок истек.

Что, в сущности, им было нужно? Деньги?

Чем больше она рассуждала на эту тему, тем больше сомневалась в том, что деньги были их главной целью. Безусловно, выкуп тоже был немаловажным, но, может быть, не настолько, как можно было предположить, руководствуясь обычной логикой.

Если только агентство «Вав», издательский консорциум или кто-то из работодателей мисс Настасьи Вокс им уже не заплатили.

Но тогда кому была нужна эта рекламная кампания, которую столь шумно провели похитители? Поднимать шум из-за чего-то, о чем можно тихо договориться, было, по крайней мере, глупо и могло привести к непредсказуемым последствиям.

Эх, если бы можно было узнать, что же произошло в швейцарском агентстве!

Ванда в третий раз за этот вечер набрала Крыстанова.

— А сейчас-то что? Не можешь без меня заснуть?

В первую минуту она даже не поняла, что он шутит, потому что не ожидала такой реакции.

— Сейчас пять минут двенадцатого, поэтому я спрашиваю.

— А я и не знала, что ты так рано ложишься.

— Я еще не лег. Но, слушая тебя, я прихожу к выводу, что и ты еще не собираешься спать.

— Я еще в офисе.

— И что ты там делаешь, если, конечно, не секрет?

— Пытаюсь кое-что для себя прояснить. Например, что происходит в агентстве «Вав»? И не отправил ли случайно прокурор письмо швейцарцам с просьбой о содействии?

— Ты знаешь, случайно отправил, — ответил Крыстанов. — Как и ожидалось, оттуда пришел ответ с вежливым отказом. Видите ли, в настоящий момент у них нет законных оснований официально проверять агентство — телефоны, банковские счета и прочее.

— А неофициально?

— Неофициально они тоже не могут сделать многого. Коллега Отто Бирман, о котором я тебе рассказывал, попытался осторожно покопаться, но у него ничего не получилось. А если в «Вав» почувствуют, что ими кто-то интересуется, а тем более, под них копает, то у этого человека или организации могут быть большие неприятности. Агентство оказалось очень мощным, так что нетрудно догадаться, какие у него адвокаты.

— Да я это предполагала еще с самого начала, — ответила Ванда. — И чем больше об этом думаю, тем больше их подозреваю.

— В чем?

— В том-то все и дело, что точно еще не знаю.

— Если у тебя возникнет какая-то идея, думаю, мы всегда можем рассчитывать на Отто. Но ему нужно предложить что-то конкретное, на что он мог бы опереться.

— Пока что только интуиция, — призналась Ванда.

— Именно этого я и боялся.

Ванда решила больше ему не звонить, по крайней мере, сегодня вечером. Действительно, выглядело несколько странно звонить ему каждые несколько часов только потому, что ей в голову пришла какая-то идея. Кроме того, ей было неприятно, что в своих рассуждениях она не была достаточно уверена и точна. Получалось, что ей необходимо его одобрение.

«Или ты пытаешься ему понравиться», — мысленно подколола она себя.

Вот и еще один день прошел абсолютно бесполезно. По крайней мере, ее ощущение было таким. Утром она обычно просыпалась усталой, но дальше день шел по накатанным рельсам, и она не позволяла себе расслабиться ни на миг. Потом часы начинали стремительно катиться, словно камни в пропасть, запущенные чьей-то сильной рукой, а Ванда летела вслед за ними, из последних сил стараясь остаться целой и невредимой, объясняя это каким-то высшим смыслом, торопясь ответить на вопросы, которые ее вообще не касались, или хотя бы добраться до вечера, когда все пережитое за день наконец обрушивалось вниз, оставляя ее наедине со страхами и призраками ночи. Единственным ее прозрением за последнее время — после того, как ей позвонили из больницы, — было то, что в какой-то день даже самые безотчетные страхи могут сбыться.

В ее сознании дело Гертельсмана-Войнова все больше и больше связывалось с состоянием матери. У Ванды даже появилось чувство, что окончание этого дела какими-то неведомыми путями повлечет за собой выписку матери из больницы, ставя крест на всем остальном. И конец рано или поздно наступит. С другой стороны, пока узел противоречий не распутан, у нее оставалась немотивированная убежденность в том, что еще есть надежда.

Надежда на что?

Ответ на этот вопрос пугал ее настолько, что она даже мысленно не могла его произнести, не говоря уже о том, чтобы вымолвить вслух. Возможно, потому что это заставляло ее чувствовать себя преступницей — намного более гнусной, чем те, с которыми ей приходилось ежедневно иметь дело.

Профессиональный нюх вел ее вперед — все дальше и дальше в лабиринты расследования. Она ощущала, что наконец-то появилась столь необходимая инерция, хотя из горького опыта знала, что порой симптомы провала и победы абсолютно одинаковы.

Одновременно с этим, однако, вероятность успешного завершения расследования в обозримом будущем рождала в душе суеверный страх.

Единственное, что она могла бы сделать, чтобы перехитрить то, что считала своей собственной судьбой, роком, — это повести оперативно-розыскные действия в неправильном направлении. А поскольку с наступлением ночи страх снова превращался в панический ужас, Ванда подумала, что она бы с удовольствием это сделала, если бы только знала, какое направление правильное.

Уже в полночь Ванда наконец закрыла дверь кабинета на ключ и стала спускаться по лестнице. На этот раз вместо туфель на каблуках, у нее на ногах были старые кроссовки, и она ступала столь бесшумно, что охранники вообще ее не услышали, да и монитор видеонаблюдения в это время ночи, вероятно, не показывал ничего интересного.

— Пока, мальчики, легкого вам дежурства!

Охранники обалдело уставились на нее, так как не ожидали ее увидеть.

— Спокойной ночи! — выдавил один из них, а другой только кивнул.

Ванда подошла к своей машине на парковке и подняла голову вверх.

С этой стороны дома светилось только одно окно. Ванде показалось, что в нем мелькнула крупная фигура шефа.

Шофер «рено», которое в нее чуть было не врезалось, опустил стекло и обложил ее таким отборным матом, какой ей редко доводилось слышать.

Ванда продолжала сидеть, так и не ответив ему. Ей даже не пришлось притворяться, что она его не слышит или не заметила. Она все слышала, но ничего не сделала, чтобы как-то избегнуть этих словесных помоев. Наверное, она их заслужила, как и все остальное, что с ней случилось.

Не получив ответной реакции, мужчина в «рено», немного сбавил обороты, явно начав терять интерес.

Ванда машинально подумала, уж не увидел ли он случайно маячок за стеклом, а если увидел, то испугался или, наоборот, еще больше разозлился. Наконец он умолк совсем и рванул с места прямо на красный свет, выплеснув тем самым остатки ярости.

Ванда подсекла его случайно — просто не заметила. Она все еще находилась недалеко от больницы. Свернула в первую же улочку и уменьшила скорость. Квартал не был ей знаком, она даже не знала, куда едет. Просто колесила по улочкам, пытаясь успокоиться неизвестно от чего. Ее словно чем-то опоили — она не соображала, что делает, но перестать не могла. Увидев вывеску какого-то кафе, остановила машину и вошла внутрь. Кафе показалось ей чистым и приятным.

Ванда заказала кофе и уселась за маленький круглый столик с пластмассовой крышкой «под мрамор». В голове вертелась мысль, что когда-то давно она должна была принять какое-то решение, но не сделала этого, и теперь право решать у нее навсегда отнято.

Кофе был горьким, но ароматным, и Ванда отодвинула от себя пакетики с сахаром.

Она знала, что теоретически все достижимо. Даже когда решения невыгодны, лучше, если кто-то их принимает вместо тебя. Хорошо знать, что есть какая-то судьба, и постоянно жаловаться на нее. Это даже приятно. Нужно только смириться с мыслью, что с этих пор у тебя нет выбора.

Ладонь еще сохраняла ощущение от сухого, безжизненного прикосновения руки матери.

Сейчас лучше всего было бы позвонить Крыстанову, притвориться больной и вычистить до блеска квартиру матери. Это заняло бы несколько дней, но нужно хотя бы начать.

Ванда отставила кофе, пошла в туалет и долго мыла руки холодной водой, щедро поливая их жидким мылом с ароматом сирени. Вернувшись к столику, ясно услышала, что в сумке звонит телефон. Ванда посмотрела на дисплей и поколебалась еще несколько секунд — номер был ей незнаком.

— Простите, мне нужна инспектор Беловская. Инспектор Ванда Беловская.

— Я вас слушаю.

— Вам звонит профессор Черногоров. Речь идет о книгах Асена Войнова. Я не знаю, чем именно я могу быть вам полезен, но если хотите, мы могли бы поговорить.

— Вы хотите сказать, что вы их все прочитали? Так быстро?

— Нет, конечно. Но большая часть мне была знакома, я читал их раньше. Я также знал и автора, хотя и не близко. Остальные его произведения я полистал вчера вечером и сегодня утром. Разумеется, ничего нового или неожиданного для себя не увидел.

— Когда и куда мне подъехать?

— Если желаете, то можно прямо сейчас. Вы, наверное, знаете, что я на пенсии, так что я дома.

— А можно через час?

— Конечно. Когда вам будет удобно.

Профессор продиктовал ей свой адрес. Оказалось, что он живет неподалеку от матери.

Ванда заплатила за кофе и направилась к машине. Она чувствовала себя лучше — и не только из-за выпитого кофе, но прежде всего, из-за звонка профессора. Он как будто вернул ее к реальности, хотя сегодня утром она окончательно убедилась в том, что то, другое, — тоже реальность.

Ей оставалось только ухватиться за расследование, как утопающий за спасительную соломинку. Работа, конечно, ее не спасет, но она, по крайней мере, не мучила ее, особенно сейчас, когда Ванда избегала всяческого контакта с начальством.

Ванда решила сначала заехать к себе домой, чтобы взять книги Гертельсмана. Потом она проедет через кабинет и заберет последнюю рукопись Войнова. Надо признаться, что она поступила тупо, оставив ее в кабинете, просто не ожидала, что профессор справится с задачей столь быстро.

Генри не обратил на нее никакого внимания, он не привык, чтобы она возвращалась домой в неурочный час. Но Ванда знала, что он ее заметил. Ей всегда становилось не по себе, когда она на него смотрела. С одной стороны, ей хотелось, чтобы вернулись их доверительные, теплые отношения, которые существовали раньше. С другой стороны, с тех пор, как случилось несчастье с матерью, она все чаще и чаще думала о том, что, возможно, очень скоро придется с ним расстаться, потому что мать, как и жена Крыстанова, упала бы в обморок даже при одном взгляде на игуану, не говоря уже о том, что никогда в жизни не согласилась бы держать ее дома.

Но, с другой стороны, как она его увидит, если будет прикована к постели?

Это было бы самым плохим вариантом, но в таком случае Ванда могла бы взять Генри с собой, в квартиру матери, и та никогда о нем не узнает.

Если бы мать могла передвигаться по квартире, пусть даже и не сразу, необходимость в переезде Ванды к ней отпала бы сама собой. Она могла бы навещать ее, если надо, причем каждый день, а жить в своей квартире с игуаной. Но что бы ни случилось в дальнейшем, все-таки возможность не расставаться с Генри существовала.

Эта мысль несколько успокоила Ванду и, несмотря на то, что торопилась, она открыла дверь на балкон, вынула Генри из террариума и пустила его немного размяться. Однако он не выглядел особенно счастливым.

Ванда немного подождала, потом осторожно взяла его в руки и посадила обратно в стеклянный домик. По крайней мере, это останется неизменным.

Ей вдруг стало так хорошо, словно кто-то только что преподнес ей бесценный подарок.

Ей не хотелось, чтобы кто-то на работе ее увидел — ни Крыстанов, ни тем более шеф. Поэтому она припарковалась в самом конце стоянки и быстро проследовала в кабинет, моля Бога, чтобы ее никто не заметил.

К счастью, Явора в кабинете не было, так что Ванда быстро достала рукопись и побежала обратно. И только оказавшись у дома профессора, отправила Крыстанову смс, чтобы он знал, где ее искать.

Это был старый софийский дом, точно такой же, как дом, в котором жила мать, только квартира профессора на четвертом этаже была побольше и походила на библиотеку, которую очень давно никто не приводил в порядок.

Профессор Черногоров встретил Ванду так, словно она была долгожданным гостем, который чуть-чуть задержался. Сам профессор не выглядел очень уж старым, во всяком случае, не отвечал понятию «профессор-пенсионер». Он был одет в джинсы и клетчатый пиджак, а также потрудился надеть туфли.

На его письменном столе уже дымился кофе и стоял поднос с бутербродами, вазочка с печеньем и открытая коробка конфет. Пока Ванда поудобнее устраивалась за столом, он достал откуда-то бутылку коньяка и торжественно произнес:

— Надеюсь, вы мне не откажете. Это армянский коньяк.

Ей даже в голову не пришло отказать ему. Немного коньяка сейчас ей точно не повредит, а чуть больше, возможно, поможет хоть на несколько часов забыть то, что ее мучило.

— Вы так подготовились… — отметила она, отпивая глоток из рюмки. Коньяк был действительно прекрасный. — Зачем, я же к вам по службе.

— Просто я всегда рад, когда приходят гости, особенно дамы. В последнее время это случается, увы, не так часто.

И он подмигнул ей.

Ванде стало смешно, но она тоже подняла рюмку.

— Если позволите, я хочу задать вам вопрос: а как к этому относится ваша жена?

— О, она относится с должным пониманием, — усмехнулся профессор. — Мы давно в разводе, но поддерживаем прекрасные отношения. Она живет этажом ниже. Речь идет о моей третьей жене.

Ванда тоже улыбнулась ему в ответ и взяла с подноса маленький бутерброд с ветчиной.

Профессор Черногоров любезно выждал, пока она прожует, после чего сказал:

— Если вы не против, мы можем приступить к интересующему вас вопросу. Я хочу, чтобы вы знали, что мне очень приятно видеть вас у себя и что вам потребовалась моя помощь. Я уделю вам столько времени, сколько понадобится, но мне бы не хотелось терять ваше время.

Ванда проглотила последний кусок и вытерла руки бумажной салфеткой.

— Я не знаю, что вам сказал мой коллега инспектор Крыстанов, поэтому позволю себе вкратце описать ситуацию, в которой мы сейчас находимся.

«Как я гладко и изысканно говорю, — удивилась она сама себе. — Наверное, это из-за армянского коньяка».

И, чтобы быть уверенной, что разговор пойдет беспрепятственно, она сделала еще один солидный глоток.

— Вы, наверное, слышали о похищении нобелевского лауреата Эдуардо Гертельсмана, которое случилось в Софии в начале прошлой недели?

— Разумеется, — ответил профессор. — Я тоже присутствовал на той встрече в университете. Да-с, поучительно, ничего не скажешь. Хотя, признаться, я был немного разочарован. У меня по его книгам сложилось о нем несколько иное представление. Вживую, так сказать, он показался мне… как бы это поточнее выразиться… неубедительным.

— Значит, вы читали его романы? — обрадовалась Ванда.

— Конечно, — снова улыбнулся профессор. — Ведь это моя работа. К тому же, раньше его книгами зачитывались в бывших соцстранах. Он был достаточно модным писателем. Особенно его «Кровавый рассвет», помнится, наделал много шуму…

— А «Бедняки»?

— Не особенно. Если не ошибаюсь, это один из его последних романов, не так ли?

Ванда кивнула и снова сделала глоток. Она была довольна, что хотя бы жестом может компетентно ответить на вопрос.

— Честно говоря, она попалась мне случайно. Я не в восторге. Конечно, если бы роман написал не Гертельсман, а кто-то другой, он мог бы показаться шедевром. Но для возможностей Гертельсмана — он хуже, чем ожидали читатели. К сожалению, такое часто случается с лауреатами Нобелевской премии. В среде профессионалов это известно как «постнобелевский синдром».

— Что это значит?

— Истощение. Исчерпывание таланта. Преувеличение возможностей. Назовите как хотите. Разумеется, это может произойти с любым творцом, не только с писателем. При этом он может не получить в жизни ни одной награды. Но у нобелевских лауреатов, по понятным причинам, резкий спад творческого вектора особенно очевиден и часто встречается. Причиной этого являются многие факторы, и далеко не все непосредственно связаны с премией. Но так или иначе, именно она привлекает внимание всего мира к своим лауреатам или, как я иногда говорю, к своим жертвам.

— Неужели так плохо быть нобелевским лауреатом? — с иронией в голосе спросила Ванда, положив в рот конфету, которая больше соответствовала коньяку, чем бутерброд.

— Ну что вы — засмеялся профессор. — Наоборот, я думаю, что это прекрасно. Может, не совсем хорошо отражается на творческом процессе. Но коль ты добрался до нобелевки, я думаю, что творческий процесс уже не имеет особого значения. Премии ведь даются за прошлые достижения, не за будущие.

— А Гертельсман?

— Он не является исключением. Вы читали его книги?

Ванда достала из сумки обе книги Гертельсмана.

— Разумеется, кто же их не читал!

— И как вы их находите?

— Ну… — она поколебалась. — Непонятными. А точнее — не совсем понятными. Особенно «Кровавый рассвет». Но вместе с тем захватывающими. Может быть, «Бедняки» не настолько. Она мне кажется немного скучной.

— Вот видите! — профессор поднял палец вверх, словно читал лекцию. — Не немного, а много. Она очень скучна, хотя написана мастерски. А почему? Да потому что мы имеем дело с талантливым писателем, который виртуозно владеет профессией, только он уже не уверен, что у него есть что сказать. Разница между «Кровавым рассветом» и «Бедняками» колоссальна. Одна написана живым, порывистым, гениальным человеком, а другая — его бледной тенью.

— Значит, вы полагаете, что Гертельсман утратил вдохновение? Но почему?

— Вдохновение… вдохновение… — насупился Черногоров. — Не люблю этого слова, не уважаю его. Вот вам, например, нужно вдохновение, чтобы хорошо делать свою работу? Ведь нет же! Тогда почему вы считаете, что писателю обязательно нужно вдохновение? И неужели вы верите, что если написание романа отнимает примерно год, то автор обязательно должен провести все 365 дней в некоем особом ненормальном состоянии? Глупости! Речь идет о самой обычной концентрации, действительно, высшей пробы, даже я бы сказал сверхконцентрации, но все же человеческого состояния, а не какой-то сверхъестественной взнервленности, вызванной неясными и сомнительными стимулами. Если же говорить о причинах потери подобной концентрации, то они могут быть любыми. Не забывайте, что Нобелевская премия в области литературы — это высшая награда. Да, можно поспорить, насколько она и вправду литературная, но, по крайней мере, престиж ее бесспорен. Царская корона тяжела, а с течением времени она становится все тяжелее и тяжелее. Ее надо не только уметь носить, но и защищать. А когда твой возраст перешагнул определенный рубеж, как чаще всего случается с нобелевскими лауреатами-литераторами, а планка поднята до самого высокого уровня, то делать это нелегко. Не забывайте, что труднее всего побить собственный рекорд, а нобелевская премия — один из таких рекордов.

— И Гертельсман провалился?

— Не будьте такой жестокой. Здесь речь не идет о провале. Его уровень слишком высок, чтобы вообще судить такими категориями. Просто он уже далеко не тот, каким был прежде. И это нормально. Всё рано или поздно стареет и исчерпывается. Вот посмотрите на меня. Если бы мне было столько лет, сколько вам, неужели я стал бы пудрить вам мозги литературными байками?

Ванда слегка покраснела и весело рассмеялась. Безобидный флирт профессора не вызывал раздражения и даже был приятным. Мысли ее попытались вернуться назад, в больницу, но она быстро остановила их. Если можно было бы еще хоть ненадолго задержать их вдали от той действительности, куда завела ее жизнь, она была бы счастлива.

Профессор долил ее рюмку доверху и галантно предложил ей бутерброд. На этот раз она взяла с яйцом и майонезом.

— Да вы совсем не такой уж старый, каким пытаетесь себя представить, — заметила она.

— Да нет, — вздохнул Черногоров. — То, что я старый, это так. Но правда и то, что меня насильно «ушли» на пенсию. А точнее выгнали. Я всегда был политически неудобен — и раньше, и теперь.

— Неужели вы хотите сказать, что в вашей академической среде продолжают действовать политические соображения? — удивилась Ванда.

— И меня об этом спрашиваете вы? — Лицо профессора на миг потеряло насмешливо-ироничное выражение и стало подозрительным. — Там, где вы работаете, должны быть лучше осведомлены.

Ванда ничего не ответила. Упрек был ей неприятен, хотя в нем не было ничего личного. Но, может быть, именно поэтому она решила не углубляться в тему, к тому же не любила, когда ее пытались наказать именно в тех редких случаях, когда она решала проявить сочувствие.

— Давайте поговорим о Войнове. Он тоже исчерпал себя как писатель?

— Милая барышня, — сказал Черногоров и с наслаждением положил себе в рот конфету. — Асен Войнов не мог исчерпать себя как писатель, как вы изволили выразиться, по той простой причине, что он никогда не обладал тем, чего быстрее всего может лишиться автор, а именно: талантом.

— Вы хотите сказать, что он был бездарным?

— Я хочу сказать, что его талант был слишком незначителен, чтобы можно было дифференцировать, что написано при наличии таланта, а что без оного. Войнов обладал хорошей работоспособностью и ответственностью. Это помогло ему стать приличным литератором местного значения и одновременно не скатиться в ряды графоманов. Как бы нелепо ни прозвучало, но это тоже своего рода достижение, и мы отдаем ему должное.

— А его супруга считает по-другому. По ее мнению, ее муж был гениален.

— Ах эта Евдокия, — мечтательно прикрыл глаза Черногоров. — Фантастическая женщина! Красивая и беспардонная! Но надо признать, что с годами она научилась мастерски скрывать свою глупость. Вернее, этому ее научил Асен. Я помню ее еще студенткой. Красавица Евдокия из Перника — самая красивая студентка на курсе. Я преподавал ей болгарскую литературу. Жалко, что уже тогда она была фригидной.

— Уж не хотите ли вы сказать, что вы… — Ванда чуть не поперхнулась коньяком.

— Конечно, и не только я. Она, горемычная, все экзамены так сдавала. Иначе вообще бы не закончила. Но у нее была идея фикс: стать знаменитой женой писателя. Не обязательно знаменитого. Не знаю, известно ли вам, что ее первый муж тоже был писателем. Правда, фантастом, а это в ее глазах не было престижным. Поэтому она и выбрала Асена. Амбициозная женщина, ничего не скажешь. Слава богу, что хоть сама она никогда не страдала графоманством. Надо отдать ей должное.

— Но ведь никогда не поздно, — философски заметила Ванда.

Она сказала это просто так, без всякого умысла, но в следующий момент вспомнила о собственных поэтических опытах, и ей стало стыдно.

— А вот это попадалось вам когда-нибудь? — спросила она, вынимая из сумки рукопись Войнова.

Профессор взял ее и с интересом стал листать.

— Что это? Ничего не понимаю… Я даже не могу прочитать.

— Это последняя рукопись Войнова, — с нескрываемой гордостью ответила Ванда, очень довольная тем, что смогла его удивить. — Мне ее дала Евдокия Войнова. Сказала, что Войнов до последнего дня над ней работал.

— Да, но что это? — повторил удивленно профессор. — Роман? Или рассказ? Я не вижу ни начала, ни конца. Вы читали это?

— Не совсем, — призналась Ванда. — Точнее, я попыталась прочесть, даже кое-что смогла разобрать, но от этого мне не стало понятнее.

— Похвально. Я вообще не могу ничего разобрать. И что же там написано?

Ванда взяла несколько страниц в руки и поднесла их к глазам. Без лупы ей было трудно, но, к счастью, она кое-что помнила с предыдущего вечера.

Она медленно стала читать, а профессор Черногоров напряженно слушал. Ванде было трудно выуживать слова из путаницы каракулей, которыми, словно паутиной, окутал их автор. Ванда постоянно останавливалась, чтобы поправить себя, часто возвращалась назад, пытаясь отыскать согласования, запиналась и даже пару раз тихонько выругалась себе под нос.

Словесная эквилибристика продолжалась довольно долго, под конец Ванда не на шутку устала. Она чувствовала себя первоклассницей, которая учится читать.

— Что за чушь! — наконец, прервал ее профессор. — Это какая-то чудовищная бессмыслица! Я никогда не слышал и не читал ничего подобного и не могу поверить, что это сочинено писателем, пусть даже с умственным отклонением. Скорее, это может быть произведением какого-то пациента психиатрической больницы, хотя и они обычно следуют какой-то своей, особой логике, и у них иногда получается очень даже неплохо. Но это?! Вы уверены, что оно написано рукой Асена?

— Но ведь я же вам сказала — это мне дала Войнова.

— Гм, от Евдокии всего можно ожидать… Она способна такую кашу заварить, мало не покажется. Лично я не стал бы ей верить.

— Я тоже… Но в этом случае, зачем ей врать?

— Кто знает… Неосуществленные амбиции, может быть. Если эта рукопись важна для вашего расследования, отдайте ее графологу, а потом прочитаем.

— Мне это тоже приходило в голову. Но, кажется, она не так уж важна. Скорее, дополнительный факт, который вообще может не иметь отношения к делу.

— Да он и к литературе не имеет отношения, — заявил профессор. — Кроме того, я действительно отказываюсь поверить, что это писал Асен. Да, он был слабеньким писателем, но все же писателем…

— А вдруг это какой-то экспериментальный текст? — выпалила Ванда и тут же смутилась.

Черногоров развеселился.

— И что это за эксперимент, позвольте вас спросить, милая барышня. Перникский постмодернизм с примесью философичности? Оставьте, не занимайтесь этим. Лучше не теряйте время. В природе существует много необъяснимых вещей, которые так и не получают объяснения. А в литературе их еще больше.

Однако, Ванда не хотела сдаваться. Сейчас, когда она во второй раз столкнулась с загадкой рукописи Войнова, ее снова посетила странная мысль, которая появилась вчера и не давала ей покоя.

— По-моему, это немного похоже на Гертельсмана, — заявила она.

Профессор изумленно на нее уставился.

— Вы это серьезно?

— Вполне. В «Кровавом рассвете» есть пассажи, которые немного напоминают… Вернее, рукопись местами напоминает эти пассажи. Вот, например…

Ванда перелистала страницы и, найдя то, что искала, протянула профессору.

Черногоров стал читать.

— Как вы считаете?

Черногоров не сразу ответил, и она терпеливо выжидала.

— И чем же, по-вашему, нагромождение словес, которое мы с вами только что разбирали, похоже на этот пассаж?

— Как вам сказать… — Ванда смешалась. — Мне кажется, что они написаны со скрытым смыслом, но идея этого — чтобы не каждый смог этот смысл понять. А может быть, чтобы никто ничего не смог понять.

Профессор вновь весело рассмеялся.

— Вы даже не представляете, насколько точно вы сформулировали, — заметил он, не переставая смеяться. — Вы обладаете великолепным литературным чутьем. Если когда-то решите сменить вашу не особенно популярную профессию на еще более непопулярную, можете спокойно стать литературоведом. Что же касается того, что непонятность, как вы сказали, является органичной составляющей произведения Гертельсмана, то должен вам сказать, что это в еще большей степени относится к литературе как таковой, но к данной рукописи это применить сложно. Просто потому, что там ничего нет — никаких пластов, никакого скрытого смысла. И совсем необязательно человеку провести всю жизнь среди книг, чтобы это почувствовать. Так что, если придерживаться вашей гипотезы, а я считаю, что нам ничего не мешает это сделать, мы можем рассматривать данную рукопись как довольно-таки неуклюжую попытку подражания. Нечто вроде спиртового варианта вот этого напитка.

И он снова долил ей рюмку.

Ванда взяла еще один бутерброд с ветчиной и задумчиво принялась жевать. Профессор с интересом наблюдал за ней.

— Надеюсь, я не обидел вас, назвав вашу профессию непопулярной? — любезно спросил он.

— Она такая и есть, — ответила Ванда с полным ртом.

— А почему вы решили стать полицейским?

— Моя мать тоже все время меня об этом спрашивала, и какой бы ответ я ей ни давала, она все равно была недовольна.

— Но, наверное, у вас были какие-то причины, и она наконец поняла и перестала спрашивать?

— Да нет, просто она больше не хочет говорить. Или не может, не знаю. Поэтому и не спрашивает.

— Почему? Что случилось?

— Инсульт, и сейчас она в больнице.

— О, простите меня, ради бога, я ужасно сожалею!

И Ванда постепенно, может быть, потому, что коньяк развязал ей язык, или она просто почувствовала себя в безопасности в уютной квартире профессора, где каждый метр был надежно защищен от внешнего мира толстой стеной книг, рассказала ему о матери и о многолетней битве с ней, которую всего несколько дней назад считала выигранной, но, как оказалось, по сути безвозвратно ее проиграла. Она не чувствовала себя опьяневшей, хотя язык иногда заплетался, наверное, все же от волнения, потому что так ей не приходилось ни с кем беседовать очень давно. Она хорошо сознавала, что профессор Черногоров, которого она видела впервые, ей никто, и он вообще не обязан ее слушать, но тем не менее, продолжала ему рассказывать, потому что не могла остановиться.

Вместо нее говорила ее вина.

Вина, которая обычно громко упрекала ее где-то глубоко в сознании, но Ванда не успевала ей оппонировать, потому что не понимала ее языка.

— Вот так-то, — сказала она, когда самое важное и наболевшее было выплеснуто, и не один раз. — Извините меня, если что. Мне очень неудобно, что отняла у вас время. Тем более, что я не знаю, почему я это сделала. Может быть, потому, что чувствую себя растерянной, мне страшно, а поговорить не с кем. Теперь, наверное, поздно извиняться.

— В этом нет никакой необходимости, — серьезно ответил профессор. — У меня самого есть дети. Взрослые дети. И они не только не хотят жить с отцом — правда, я и сам этого не желаю, — но даже не хотят меня видеть. Не спрашивайте, почему. Но, несмотря на это, я хорошо знаю, что в один прекрасный день мне придется рассчитывать только на них. На их жалость, любовь, ненависть или что-то другое, во что превратились наши отношения. До недавнего времени я утверждал, что ни за что этого не допущу, что вовремя приму меры, чтобы не быть им в тягость, если до этого дойдет. Но сейчас я в этом уже не уверен. Они, как и вы, считают, что в долгу перед отцом, и это их пугает так же, как и меня. Наверное, нехорошо жаловаться, потому что, скорее всего, это я их такими воспитал. Но когда человек становится достаточно зрелым, чтобы понять огромную разницу между долгом и любовью, обычно уже слишком поздно.

— И в чем же разница?

Профессор помолчал, потом разлил поровну остатки коньяка и одним глотком опорожнил свою рюмку.

— В любви нет и не может быть места вине. В то время как долг — это только вина и ничего другого. По сути, вина есть источник долга, а также наказание за его невыполнение.

— Вашим детям повезло с таким отцом, как вы, — вздохнула Ванда.

— Скажите это им и посмотрим, что они вам ответят, — засмеялся Черногоров. — Если вы думаете, что я могу разговаривать с ними так, как сейчас разговариваю с вами, вы глубоко ошибаетесь. Дело в том, что дети выполняют свой долг по отношению к родителям с омерзением. И тут ничего не поделаешь, такова человеческая природа. Надо просто принять, что в этом никто не виноват. Виновата природа. И если вы решили — сами или под натиском обстоятельств — выполнить свой долг, то единственный способ это сделать — просто не требовать от себя слишком многого. Не надо стыдиться, что вам неприятно то, что по определению не может быть приятным. И не вкладывайте мораль там, где не нужно. В конце концов, речь идет о быте, о каждодневности, а не о некоем этическом доктринерстве. И знаете что?

Черногоров наклонился к ней, и Ванда почувствовала его мягкое алкогольное дыхание совсем близко от своего лица.

— Знаете, что я вам скажу, — прошептал он. — Растить и воспитывать двух детей не особенно приятно, что бы вам об этом ни говорили. Во всяком случае, гораздо более неприятно, чем их делать. Но это тоже вопрос долга, причем не столько перед детьми, сколько перед природой.

— У меня нет детей, — ответила Ванда.

— Я так и подумал.

И профессор вновь заговорщически подмигнул ей, но на этот раз ей вообще не стало смешно.

Ванда посмотрела на часы, когда вышла на улицу, и установила, что провела у профессора больше четырех часов. Они говорили так много, что теперь в голове у нее царил хаос. Нужно было разложить мысли по полочкам и еще раз ясно сформулировать для себя то, что профессор сказал по поводу Войнова и Гертельсмана. Кроме того, нужно было обсудить это с Крыстановым, потому что имелись важные вещи, и было бы лучше вывести их из сферы общих рассуждений, хотя для Ванды они стали фактами уже тогда, когда о них сказал профессор.

Может быть, когда-нибудь она снова окажется у него в гостях — он ее пригласил. И тогда они станут говорить о более приятных вещах, чем долг и вина. И более истинных, чем литература.

Она позвонила Крыстанову и договорилась увидеться с ним через полчаса у них в кабинете. Потом села в машину и поехала на работу. На душе было как-то особенно легко. Вроде ничего не изменилось, а она чувствовала себя спокойно.

«По крайней мере, со мной не случилось ничего более ужасного, чем случается с другими людьми, — сказала она себе. — Может быть, только то, что я мент. Но и это имеет свои преимущества. Например, я могу выпить полбутылки коньяка, потом проехать на машине пол-Софии и никто меня не остановит. Вот бы сейчас мне попался тот дебил с „рено“!»

И она включила мигалку, потому что наступил час пик.

Ванду волновал один вопрос: могла Евдокия Войнова заказать убийство мужа или нет? Из всего, что она услышала от профессора и от самой Войновой, Ванда делала однозначный вывод: да, могла. Все попытки Крыстанова заставить Ванду аргументировать мотивы убийства, ни к чему не привели. Ванда твердила одно и то же: у Войновой еще в студенческие годы появилась эта идея фикс. Кроме того, она ненормальная. Достаточно пять минут с ней поговорить, и все ясно.

Крыстанову наконец надоело.

— Слушай, — оборвал он очередное высказывание Ванды. — Ты хорошо знаешь, что подобные дела стоят много денег. К тому же люди ее статуса не прибегают к таким методам. Может, мы и мафиозная страна, но мы же не Америка. Подумай немного. То, что она тебе не нравится, не может служить поводом навесить на нее убийство. У нас нет никаких доказательств. Или ты снова начнешь меня убеждать, что это интуиция?

— Я больше чем уверена, что у нее рыльце в пуху, — пробормотала Ванда.

— Хорошо, тогда докажи. Только по возможности на трезвую голову.

— Я не пьяная!

— Да, не пьяная, но выпила достаточно. Кроме того, утром ты снова пропустила оперативку. Исчезаешь на целый день, и никто не знает, где ты!

— Я тебе пишу сообщения! Всегда!

— Речь не идет о сообщениях! — Крыстанов изо всех сил старался не повышать голос. — Ведь мы, черт побери, в одной команде!

— Но я же работаю над делом! И никогда не переставала!

— Да, но работаешь так, словно вокруг тебя никого нет, словно ты в вакууме. Я не знаю, что с тобой происходит, но тебе давно пора взять себя в руки. Я больше не могу тебя прикрывать. Все извинительные причины, которые я выдвигаю шефу и другим, исчерпаны. Я сам тебя не понимаю. А сейчас, помимо всего прочего, ты являешься поддатой!

— Я не к тебе прихожу, идиот! — разъяренно выкрикнула Ванда. — Я прихожу к себе! Это и мой кабинет! Я не нахожусь у тебя в подчинении.

Она увидела, как при этих словах лицо у Явора вытянулось, и на нем молнией промелькнуло желание ударить ее.

— Я пробуду здесь еще около получаса, — сказал он тихо. — Предлагаю тебе пойти пройтись и вернуться, чтобы мы могли продолжить. Если же ты не хочешь, единственное, что я могу сделать, это подать рапорт шефу с просьбой отстранить тебя от расследования.

— А я предлагаю тебе сразу его написать. Ты ведь и без того давно мечтаешь об этом, не так ли?

Крыстанов смотрел на нее в изумлении.

«Господи, что со мной происходит, что я делаю!» — думала Ванда, сбегая вниз по лестнице.

Коллеги, встречавшиеся ей на пути, уступали ей дорогу, потом поворачивались и смотрели вслед.

«Ненормальная Беловская», — сказала себе Ванда, ощутив, что нижняя губа предательски дрожит.

Все, конец. Все кончено. С завтрашнего дня она уже не будет заниматься ни Гертельсманом, ни Войновым, ни всякими там дурацкими книгами, которые заставляли ее чувствовать себя жалкой и глупой. Дело у нее, конечно, отнимут, а ей впаяют выговор. Могут и уволить, чему она тоже не удивится. Вот тогда она с чистой совестью переедет к матери и они станут жить на ее пенсию как две старые кукушки. А если останутся совсем без денег, можно будет поджарить игуану.

Ее охватила такая ярость, что она чуть не закричала. Голова буквально раскалывалась.

Ванде следовало вернуться и извиниться перед Явором, но она не могла переступить через себя. Это нежелание было сродни бешенству — оно сжигало ее изнутри, и она не могла с ним совладать.

«Это все время повторяется, — подумала Ванда. — Может, начинается климакс? Да нет, еще рано. Но мне явно нужен психолог. А психолог объявит меня профнепригодной и будет абсолютно прав».

Она набрала номер Крыстанова, но тот не отозвался.

Ванда сидела в машине на парковке и не трогалась с места.

Прошло ужасно много времени, и она наконец увидела, как он выходит из здания. Но снова не нашла в себе сил подойти к нему. Она не ощущала себя пьяной, но несмотря на это, ей необходимо протрезветь. Это не было от выпитого — что-то другое.

Когда она снова попыталась набрать его, телефон оказался выключен.

Было чудесное майское утро, исполненное наивных надежд.

Инспекторы Беловская и Крыстанов почти столкнулись у двери шефа. Оба почувствовали себя неловко, хотя Ванда это нарочно подстроила. Она немного смутилась и отступила назад, пробормотав какое-то извинение.

То же самое сделал и Крыстанов.

Несмотря на то, что Ванда поджидала его с половины восьмого и даже дважды пряталась, чтобы ее не увидели сначала секретарша, а потом и шеф, смущение ее было неподдельным.

— Ведь в восемь же? — спросила она, лишь бы что-нибудь сказать.

Крыстанов утвердительно кивнул.

— Сейчас без пяти, — сказала она и так сосредоточенно уставилась на часы, словно видела их впервые.

Крыстанов протянул руку, чтобы постучаться, но Ванда схватила его за руку и умоляюще посмотрела на него.

— Иди сюда, — прошептала она и жестом пригласила его последовать за ней в угол холла, где стоял огромный фикус в кадке, подставляя свои листья весеннему солнцу.

Крыстанов подчинился, не до конца понимая, чего она хочет. И в следующий миг они оказались под мясистыми блестящими листьями, которые уборщица каждое утро добросовестно протирала мокрой тряпкой.

Ванда ощутила легкий терпкий аромат его туалетной воды.

— Я не стану говорить тебе, что очень жалею о вчерашнем, потому что ты и сам это знаешь. Если ты уже принял какое-то решение, ты имеешь полное право его выполнить. Я не хочу вмешиваться, мы достаточно взрослые, чтобы самим принимать решения. Единственно, хочу тебя попросить, если ты еще не написал докладную и думаешь это сделать сегодня, повремени несколько дней.

— Никакую докладную я подавать не собираюсь, так что живи спокойно.

— Я это сказала не для того, чтобы… Впрочем, мне все равно… Хочешь — подавай, не хочешь — не подавай. Просто мне нужно несколько дней, чтобы кое-что закончить.

«Господи, ну что это со мной!? Снова начала!»

А ведь она так тщательно отрепетировала каждую свою фразу!

— Извини, я не это хотела сказать. Я знаю, что ты… Что мы с тобой…

— …по правде говоря, совсем даже неплохая команда, — закончил вместо нее Крыстанов. Потом легонько, почти нежно взял ее за плечи и отодвинул в сторону, чтобы выбраться из-под фикуса. — Просто нам с тобой нужно больше полагаться друг на друга. Иными словами, друг другу доверять.

И он решительно направился к кабинету начальника…

Она давно уже проснулась, но продолжала лежать в широкой жесткой кровати Отто, наблюдая за тем, как невзрачное серое утро нерешительно пробирается во внутренний двор, куда выходило окно спальни. Дом постепенно наполнялся звуками и шорохами, которые слышались как бы издалека, словно шли снаружи.

Она даже не взглянула на часы, которые вчера оставила на тумбочке у изголовья. Наверное, было шесть часов, а может быть, и меньше. Сегодня утром это не имело никакого значения. Ванде было уютно в чужой постели, возможно, из-за пухового одеяла и мягкой подушки, а может, просто оттого, что она уже давно не проводила ночь рядом с другим человеком.

Наверное, она задремала, потому что не слышала, когда вошел Отто. Открыв глаза, она увидела его стоящим в махровом халате перед раскрытым шкафом. В маленькой спальне он не выглядел мелким, но его голые тонкие ноги, выглядывавшие из-под халата, пробудили у нее в душе необъяснимую тревогу.

Ванда подумала, что не совсем воспитанно исподтишка рассматривать его, поэтому сказала:

— Доброе утро!

Отто Бирман обернулся и смущенно улыбнулся:

— Извини, я не хотел тебя будить. Просто вчера забыл достать из шкафа свою одежду. Ты хорошо спала?

— Спасибо, я отлично выспалась. А ты как, на диване?

— Очень хорошо.

Ванда немного приподнялась на подушке, подтянув одеяло к подбородку.

— Извини, что выгнала тебя из собственной спальни. Я могла бы спать на диване, для меня это не представляет проблемы.

— Нет, не могла, — ответил Отто, пытаясь аккуратно снять с плечиков бледно-розовую рубашку, чтобы не помять ее.

— Если бы я знала, что у тебя нет гостевой комнаты, я бы остановилась в гостинице.

Отто многозначительно посмотрел на нее:

— У меня есть гостевая комната. И ты в ней сейчас находишься.

Потом он вышел так же тихо, как и вошел. Ванда, подумав еще несколько секунд, решила, что неудобно вертеться у него под ногами, когда он собирается на работу, а потому снова нырнула под одеяло и закрыла глаза. Было приятно так лежать, прислушиваясь к звукам, долетавшим из кухни инспектора Бирмана.

Спустя некоторое время она услышала, как закрылась входная дверь. Нужно было встать и начать свой собственный день, но желание еще понежиться в постели оказалось сильнее. Этот день был важным, может быть, самым важным за весь период расследования. Она ведь для этого и приехала сюда, чтобы найти подтверждение тому, о чем рассказал Бегемот, взяла на себя риск, но сейчас ей не хотелось ни о чем думать. Она чувствовала себя, как на отдыхе.

Из спальни маленького русого мужчины все то, что она ненадолго оставила где-то там, далеко, выглядело несущественным. Все страхи, которые должны обрушиться на нее сразу после возвращения, казались эфемерными. Чужая страна обостряла ощущения и убаюкивала мысли, заставляя воспринимать мир более интересным, чем он был на самом деле. Здесь даже воздух казался другим, хотя, наверное, он и был другим, так как Альпы находились всего в тридцати километрах отсюда.

Она могла позволить себе погулять в парке напротив или съесть сэндвич в каком-нибудь кафе поблизости.

А может, остаться здесь навсегда? Поступит на работу в швейцарскую полицию, выучит язык, спустя какое-то время как-нибудь устроит свою жизнь — и бог с ними, со всеми. Пусть в Болгарии сами решают свои проблемы — кто как может. Генри, наверное, умрет в своем террариуме от голода. Для матери что-нибудь отыщут — или дом престарелых, или какое-то учреждение, где содержат таких, как она, которые тем или иным способом испортили жизнь другим, а теперь доживают последние дни в одиночестве.

Разумеется, она будет посылать деньги. Швейцарские франки помогут ухаживать за матерью, как за королевой. Она купит ей мобильный телефон, чтобы регулярно слушать ее молчание, отвечая бессмысленной, нелепой болтовней, стараясь заглушить чувство собственной вины. Ванда обязательно выстоит. Она ни за что не вернется туда, не позволит поглотить себя тому, что давно уже поглощало людей рядом с нею. Этого «нечто» люди так боялись, что не смели называть его вслух.

«Только время зря теряю, — сказала она себе и сладко потянулась. — По сути, сколько я себя помню, только это и делаю, с той только разницей, что сейчас это не имеет никакого значения».

В половине десятого она наконец встала.

В кофеварке остывал кофе, оставленный для нее. А на тарелке лежали два, тоже уже остывших, поджаренных хлебца.

«Как дома», — подумала Ванда, съев один хлебец, даже не потрудившись намазать его маслом.

Помимо завтрака, Отто оставил ей подробную карту города, на которой были нанесены все наиболее важные достопримечательности. Самую важную точку он нанес собственноручно, написав: «Ты здесь». Рядом с картой лежала записка — вырванный лист из тетрадки, на котором была написана и подчеркнута одна-единственная фраза: «Будь готова в 14.00».

Ванда налила себе холодного кофе в чашку, которую нашла рядом с раковиной, и принялась изучать карту. Но это занятие ей быстро наскучило. В городе было много достопримечательностей, но она их так и не увидит. Когда самолет заходил на посадку, она разглядела внизу озеро, чье название запомнила, потому, что оно совпадало с названием города, а также реку Лиммат, о которой до вчерашнего вечера даже никогда не слышала. Этого ей было достаточно. К тому же квартира Отто находилась довольно далеко от центра, и она бы никуда не успела.

Тот факт, что он оставил ей карту, она восприняла как своеобразное приглашение совершить прогулку. А потому быстро приняла душ, оделась и, сложив карту в сумку, направилась к двери, решив провести оставшиеся до встречи два часа где-то в городе. Но дверь оказалась заперта на ключ, а запасного она нигде не увидела. Ванда осмотрелась вокруг, даже вернулась в кухню, но ключа так и не нашла.

Она не могла поверить: очаровательный хозяин ее просто-напросто запер.

Сначала она очень разозлилась, но поостыв, сочла, что ей все равно. Решила включить телевизор, но нигде его не увидела. В гостиной посередине комнаты стоял лишь диван, на котором, как видно, спал Отто Бирман. Она уселась на диван, скрутила из записки, которую он ей написал, пепельницу и закурила. Она не держала сигареты во рту около двенадцати часов.

В приоткрытое окно, выходившее в парк, доносилось пение птиц.

А может быть, это ей наказание за отвратительные мысли сегодня утром.

Вот только наказание она получила из рук добродушного и не умеющего обращаться с женщинами инспектора Бирмана.

В какой-то момент Ванда отказалась записывать вещи, которые все реже и реже приходили ей в голову. Именно так она их называла — «вещи». Уже не сохраняла их в телефоне, относясь к ним, как к досадной головной боли. Когда они у нее в голове возникали, она терпеливо ждала, чтобы они забылись. И не принимала никаких мер. Просто делала вид, что их не замечает. От красивых фраз не было абсолютно никакой пользы. Они ничего не означали, а когда Ванда ощущала, что они снова уходят туда, откуда пришли, ее сердце переполнялось смутной, безотчетной тревогой, подобно той, которую испытывает человек, заметивший на дороге маленькое животное, сбитое машиной: он отводит глаза и в ту же секунду забывает о нем.

Ее путешествие в Цюрих скрыть не удалось. В результате, когда на следующий день она появилась на работе, ей тут же было сказано, что она отстранена от расследования по делу Гертельсмана-Войнова и ее ожидает дисциплинарное взыскание. Крыстанов пытался ей помочь, но ничего не смог добиться.

Утро Ванда провела за своим столом, описывая все, что произошло. Хотя предыдущий день казался ей не просто далеким, а нереальным.

Крыстанов устроился напротив и методично поглощал конфеты, которые Ванда купила ему в аэропорту.

— Ну, и стоило это делать?

— Конечно, — ответила Ванда, продолжая писать. — Если бы я с самого начала не была уверена, что смысл есть, вообще бы не поехала.

— Ну так что? Бегемот нас разыграл или все это правда?

— Думаю, что не разыграл. Но теперь нужно все расследование перенести туда. Сейчас у нас имеются только косвенные доказательства.

— Например?

Ванда протянула Крыстанову книгу Войнова и копию договора об авторских правах.

Крыстанов, не переставая жевать, внимательно изучил его.

— Смотри-ка, — сказал он. — Оказывается, быть писателем очень выгодно. Нацарапаешь какую-то сотню страниц и — оп! — получаешь двадцать кусков! Просто так!

— В том-то все и дело, что не просто так. И все обстоит совсем иначе. Во всяком случае, для авторов категории Войнова.

— В таком случае, эти деньги за что?

— Это его гонорар за другую услугу, которую он им оказал. За то, что согласился выступить дублером Гертельсмана.

— И как ты собираешься это доказать?

— Пока никак. Но при совместном расследовании с участием швейцарцев…

— А кстати, — прервал ее Явор. — Отто Бирман дважды звонил сегодня утром, спрашивал о тебе. Я, конечно, не сказал ему, что тебя отстранили от расследования.

— А почему он мне не позвонил?

— Не знаю. Может быть, потому, что ты ему понравилась, и теперь он о тебе беспокоится.

— Может быть.

Ванда произнесла это с деланным равнодушием, чтобы Крыстанов перестал хихикать.

Перед глазами всплыла фигура в банном халате, стоящая перед открытым шкафом.

«Он хороший человек, — подумала она. — Во всяком случае, хороший на фоне всех тех, кого я встречала в последнее время».

— И как ты смогла туда пробраться? В логово зверя? — продолжал допытываться Крыстанов.

— Я назвалась Евдокией Войновой.

— И они поверили?

— Еще как. Вав даже попытался меня подкупить, предложив новый договор на издание последнего романа Войнова.

— И что ты? Согласилась?

— Почти.

Крыстанов рассмеялся.

— Я смотрю, ты там не скучала.

— Ну да. Особенно было весело, когда охрана меня оттуда вышвырнула.

Однако Ванда скрыла от него, что видела Гертельсмана.

Об этом она не написала и в своем объяснении, не сказала даже Отто, когда он вез ее в аэропорт.

Решила промолчать и отправить туда же, куда уходили все красивые, но бесполезные фразы — в копилку забвения.

Теперь она оказалась в тотальном вакууме, которого так боялась. С давних пор в ней уживались боязнь вакуума и желание создать вокруг себя в рамках Системы прозрачную сферу относительной свободы, которая могла бы позволить ей считаться с чужими интересами, одновременно не делая их своими. Теперь она достигла этой цели, даже не ставя ее перед собой, к тому же не будучи особенно свободолюбивой и предприимчивой. Но и Система уже не была прежней. Она деградировала и начала разрушаться изнутри, подобно старому телу, спрятанному в собственной коже, чтобы не вывалиться наружу.

«Я солдат, — сказала себе Ванда. — Вернее, была солдатом, пока мои уши могли слышать приказы. Но теперь я их не слышу. Устала».

Кроме того, она услышала правду о преступлении из уст преступника. Должна была вытерпеть его присутствие у себя дома. Отпустила его с миром вместо того, чтобы арестовать и поместить туда, где ему место. Ей начинало казаться, что суть ее работы круто изменилась, а она не поняла, когда. Что существует какая-то иная концепция, которую она не может понять, и это подталкивает ее в ошибочном направлении. И чем ближе развязка, тем дальше она удаляется от отправной точки, которая уже давно исчезла из виду.

А с другой стороны, кто может сказать правду о преступлении, кроме самого преступника?

Ванда опасалась, что на этот раз она потеряла намного больше, чем просто мотивировку. Может быть, потому что Система, как и ее мать в больнице, перестала разговаривать с ней, ожидая, что Ванда сама догадается о ее желаниях и требованиях, если вообще от нее что-то еще ожидала.

На этот раз она всех опередила: пока они искали способ ее отлучить, она сама себя от всего отлучила.

Но несмотря на это, пока она писала объяснение, она все время мысленно повторяла, что это еще не конец, потому что это просто не может быть концом. К тому же конец так не наступает. Должно случиться что-то большое, страшное, реальное.

Ванда Беловская все еще не была готова к наступлению конца.

А всего лишь к его отсрочке.

Однако человек, которого Ванда увидела на пороге цюрихского агентства, не был Гертельсман. Нобелевский лауреат и вправду бесследно исчез, оставив после себя лишь свои книги, которые все до единой уже принадлежали прошлому.

Апостол — прозвище Васила Левского (1837–1873), революционера и идеолога национально-освободительной борьбы против Османского ига.

OLAF — французская аббревиатура ЕББМ — Европейского Бюро по борьбе с мошенничеством.

Софийский квартал у подножия горы Витоши при выезде из города.

Владая — живописное село у подножия горы Витоши при выезде в сторону Перника.