“А что, мне еще и деньги за это платить будут?”

Элька рвала на голове волосы, типа: “Почему мы не сделали этого раньше?” Но… Она знала, почему мы этого не сделали. Потому, что четыре черных года я не писала вообще. Потому что талантливый писатель у нас был Дима, а я должна была обеспечивать его тылы. Глажка, готовка, уборка, да и работу никто не отменял! И вот, четыре года я эти тылы обеспечивала, Дима пробился в киносценаристы, и на следующий же день после заключения контракта собрал чемодан и положил передо мной копию поданного в ЗАГС заявления о разводе.

Вот так вот. И первая моя книга, пошедшая в печать, была написана в год, когда я отходила после развода. Когда мрак в моей душе сгустился настолько, что хотелось, чтобы хоть в моей фантазии эту темень что-то развеяло.

Развеял.

“Чужой золотой мальчик” и развеял, и боже, как я тогда была рада, что его написала. Аж дышать легче стало. А дальше — дальше пошло, и зря я боялась, что потеряла форму, что разучилась придумывать истории, отнюдь. Их будто даже больше за моей спиной столпилось, и с той поры повелось — одну книгу пишешь, две придумываешь походу.

Костя подходит ко мне, когда от меня отходит последняя читательница. Деловой, собранный Костя. Обязательный, как и всегда. Я прекрасно знаю, что у него в издательстве много дел, но он все-равно явился, чтобы поддержать меня на конференции. Улыбается, глядя на меня. До меня правда только через минуту доходит, что неплохо бы ему и взаимностью ответить, но ладно. Лучше поздно, чем никогда, так ведь?

Тот незнакомец — с ним.

— Госпожа Бодлер, — улыбается он, ловя мою руку, касаясь губами.

Ну ладно, вообще-то не Бодлер, вообще-то Иванова, но Полина Иванова — довольно скучный псевдоним для автора любовных романов, а Полина Бодлер — весьма-весьма звучно. И мне нравится звучание псевдонима, я прикипела к нему как ко второй коже.

— Полли, это Илья Владиславович Кирсанов, очень хотел с тобой познакомиться, — замечает Костя в ответ на мой вопросительный взгляд.

И боже, да, я действительно замираю. Может ли такое быть вообще?

— Кирсанов? — переспрашиваю я, силясь удержать на лице спокойствие. — А вы случайно не…

— Случайно да, — Илья слегка склоняет голову, а я лихорадочно размышляю, не осталось ли у меня хоть открыточки, чтобы взять автограф.

Кирсанов! Сам! Тут! Хотел со мной познакомиться!!!

Да у нас в стране никто не снимает полнометражных смотрибельных романтических мелодрам, кроме него. Все сплошь вульгарщина и скабрезные шуточки. Ах, да, и обязательно секс и голые торсы в кадре. Ничего не имею против красивых мужских торсов, но когда количество достоинств у фильма равняется количеству торсов, это довольно грустно.

Но не у Кирсанова, нет-нет-нет. У него все красиво, смешно, он… Да, блин, у меня даже слов обычно нет, когда я выползаю из кино с его фильмов. И слез. И животик я обычно тоже успеваю от смеха надорвать.

Когда у меня лютый кризис, когда я хочу упасть и не писать — я смотрю фильмы Кирсанова и ощущаю себя искупавшейся в фонтане живой воды. Его фильмы — они дарят надежду. Даже такой взрослой, далекой от романтики тете, как я.

— Господи, это вы, — пищит вслух прорвавшаяся изнутри внутренняя фанатка. — Я же обожаю ваши фильмы. Вы даже не представляете насколько. По четыре раза смотрю каждый фильм в прокате. И Элю смотреть заставляю.

— Так это вам я обязан нашими сборами? — Кирсанов улыбается не ртом, но всем своим живым доброжелательным лицом, от уголков глаз. Везет его жене, вот правда. Сейчас я понимаю, почему у них трое детей. Я бы пятерых этому потрясающему мужику родила, но он моногамен, что действительно удивительно в двадцать первом веке. Но за пятнадцать лет ни одной интрижки, ни одного ребёнка, вдруг заявившегося со словами: “Я ваш сын”. Хотя журналисты с каждым годом копают все упорнее, стремясь отрыть эту сенсацию.

— Признаться, госпожа Бодлер, я ведь тоже ваш поклонник, — дружелюбно произносит Кирсанов. — И моя жена очень просила взять у вас автограф. Она читала абсолютно все ваши книги.

— С удовольствием обменяю свой автограф на ваш. — Честно говоря, я до сих пор не привыкну к статусу “медийной личности”, и к тому, что я, оказывается, могу общаться с такими мужиками на равных. Но я могу, на самом деле могу смеяться, обсуждать какие-то бытовые мелочи, касающиеся пишущегося нового романа, могу на равных обмениваться с Кирсановым томиком свежеотпечатанной книжки, с моим автографом “Для замечательной Надежды” и принимать билет на предпоказ свежего фильма.

А-а-а-а!!!

Мне будет завтра на что сходить! Я между прочим сама пыталась их достать, но мне не хватило «медийного размаха» личности, там же сразу все билеты свои разбирают.

Еще и с автографом. Боже! На стенку повешу. Под стекло. Дипломчик какой-нибудь выкину, их дофига у меня, а билет с подписью Кирсанова — один.

— Вы будто знали? — я пытаюсь быть внимательной, а то сейчас все сильнее ощущаю, что уж больно похожа на восторженную глуповатую блондинку.

— Я проводил разведку, — тоном профессионального суперагента сообщает мне Илья, а потом красноречиво косится на Костю. М-м-м-м, обожаю этого мужчину. Иногда он умеет преподносить действительно крышесносные сюрпризы.

— Полли, вообще-то Илья Владиславович здесь не просто так, — будто невзначай замечает Костя.

— Ах да, — Кирсанов спохватывается, будто у него совершенно вылетело из головы что-то важное. — Полина, мне же можно вас так называть?

— Да, разумеется. — Я настораживаю ушки, потому что это мне действительно в новинку.



— Полина, я хочу снять фильм по вашей “Фее-крестной”, — без обиняков произносит Илья, — что вы об этом думаете?

А я…

А я, кажется, все-таки буду выходить с этой конференции красная, как вареный рак.

А-а-а-а!!!

Остановите землю, принесите лед! Много льда!! Мне подвезли исполнение самой безбашенной мечты моей жизни!

Он бы еще спросил: “Что вы думаете о том, что я подарю вам Луну”.

— Я согласна! — выдыхаю я и вцепляюсь в руку мудрой Эльки. Уж она-то знает, что я сейчас почти готова упасть в обморок от счастья! В неё-то я уже не один раз об этом всем мечтала.

— Эй, а разве приличная женщина не должна сначала подумать? — смеется за моим плечом Паша.

— Принеси мне шампанского, изверг. Я — не приличная. Я — согласная прямо сейчас, — тоном шальной императрицы отзываюсь я.

А дальше — дальше болтовня. По делу, разумеется, по делу.

Меня будет экранизировать Кирсанов!

Меня!

Кирсанов!!!

Господи, как хорошо, а.

Что может испортить этот миг моего писательского неподдельного счастья?

Ответ на этот вопрос я получила довольно быстро…

Ох, до чего много в моей голове девчачьей мути. Когда успела так огламуриться? Хотя это Элька все с её: “Автор любовных романов не может постоянно ходить в джинсах. Для имиджа это вредно”. Ну и вот. Имидж есть, мозгов — кажется, не очень много осталось.

— Жакет длинноват, — задумчиво замечает Элька. — Не портит, но смазывает.

Так, пожалуй, сниму-ка я его. Все-таки длинноват. Его я могу и в руках подержать. А дойдем до кабинета Кирсанова — кину куда-нибудь на спинку стула и забуду.

— Да, так лучше, и бант поправь, — замечает подружка, а потом коварно улыбается. — Ты же помнишь, что Илья Владиславович женат, да?

— Помню. И даже не собиралась делать ничего, на что ты намекаешь! — я оскорбляюсь в самых глубоких чувствах. Я и вправду не собиралась. Серьезно. Но почему-то показываться на глаза Кирсанову чучелкой не хотелось. Я и так слишком часто походила на городскую сумасшедшую, и это был еще один момент испытания мужества Кости.

Нормальные женщины могут быть не накрашены с утра, а я — в любое время дня и ночи. Меня может озарить в три часа ночи каким-нибудь новым сюжетным поворотом, и со всклокоченными волосами я ринусь за клавиатуру, разбудив при этом гостящего у меня мужчину. В каком я виде при этом возвращаюсь в постель — лучше не вспоминать. При свете дня такие жутики лучше не показывать. Особенно — симпатичному мужчине, вокруг которого крутилось довольно много привлекательных и ухоженных девушек. Тем более, что должность рекламного менеджера в издательстве, занимающегося печатью романтической литературы, добавляла Косте не одну сотню к показателям обаяния. А он выбирал меня. Вопреки всему! Возможно, именно потому, что мне-то от него продвижение было не нужно. Но долго ли он еще вытерпит со мной?

Костя может прийти ко мне на ночь, а я могу целый вечер бегать по дому в каких-нибудь растянутых спортивных штанах, тряся руками и пытаясь придумать решение какой-нибудь проблемы, возникшей в моей истории. Нет, я не чувствую себя комфортно в такие моменты. Серьезно. Я вообще не понимаю, как Костя еще свои вещи не собрал и не порвал уже со мной. Я же жуткий эгоцентрик, иногда по полдня только о книжке и могу говорить. Не затыкаясь. А он — он меня слушает. Бесценный мужик, вот правда. Или могу вообще не говорить — как уйду глубоко в себя, так про все забуду, не слышу адресованных мне вопросов, да вообще ничего не слышу.

И нет, Костю это не напрягает. И надо бы уже выдать ему ключи и съехаться с ним по нормальному, наконец, а я все еще не готова делить с ним свой шкаф, свою квартиру и свою жизнь по-настоящему. И это свинство с моей стороны, но решение этой проблемы я постоянно откладываю на потом.

— Ладно, идем уже, — ворчит Эля, пока я верчусь у зеркала и оправляю складочки на блузке. — Будем смотреть на сценариста Кирсанова. Илья Владиславович его мне прям распиарил. Только имя не назвал, но я уже заочно в курсе, что там крутой специалист. Говорят, у него сценарий для фильма уже на две трети написан.

Эх. Аж на две трети. Мои мечты такие розовые в этот момент, что кажется, что мой блонд дан мне не парикмахером, а боженькой от рождения. Так, соберись, Полли, тебе сейчас о делах общаться. Хотя ладно, я соберусь, я себя знаю, но пока мы не сели за стол, и передо мной не положили сценарий — можно и повитать в облаках. Там я перейду в рабочий режим, и только-то. Тем более, что витать в облаках мне осталось совсем недолго.

Нам везет. Мы попадаем в пустой лифт. Только на кнопку нажали, как в кабинку влетает взъерошенный мужик.

Разглядеть его я не успеваю. Потому что мужчина влетает и врезается не в кого-нибудь, а в меня. А у меня кофе в руке… И от удара со стаканчика слетает крышка и по блузке на моей груди растекается темное пятно. Горячо, блин… Я смотрю на это пятно и отрешенно размышляю на тему того, что нет, все-таки, кажется, вселенная не очень хочет, чтобы я сегодня выглядела прилично. Нет, носить пару запасных колготок в сумке — нормально. А что делать сейчас? Метаться по кварталу в поисках магазина, в котором можно купить новую блузку? Заставлять Кирсанова ждать? Пожалуй, это даже страшнее, чем явиться к нему в таком затрапезном виде.

— Простите… — хрипло произносит мужчина, и я не успеваю подумать, что голос мне что-то знаком, потому что он вдруг удивленно добавляет: — Полина? Это ты?

Увы. Бывают такие дни, в которые как ни пытайся быть оптимисткой и смотреть на мир сквозь радужную призму — все равно они упорно станут для тебя паршивыми.

Нужно сказать, я пыталась, я правда пыталась. Я была твердо намерена следовать намерению “во что бы то ни стало остаться в хорошем настроении”. И все-таки потерпела поражение на этом пути.

В свое оправдание скажу — я искренне верила этим утром, что в одном огромном телецентре смогу избежать столкновения со своим бывшим мужем. Не вышло.



— Нормально? — спрашиваю я у Эльки, та кивает и отпускает кнопку, давая дверям наконец разъехаться. Я шагаю к двери лифта.

— Не нормально, а отлично, — шепчет Дима интимно, склоняясь к моему плечу. — Так гораздо лучше, чем с блузкой, можешь поверить мне как мужчине.

Краем сознания я припоминаю, что Дима терпеть не может оценки “нормально”. Это, мол, слишком никакая оценка. Лучше, мол, сказать что все хуже некуда, чем “нормально”.

— Меня интересует мнение человека со вкусом, — отрезаю я, подавляя в себе острое желание пихнуть Варламова локтем в печень. Борзость характера у моего муженька как всегда запредельна. Но я держусь, ибо если дам волю рукам — точно проиграю в нашем с ним словесном поединке. Пусть этот поединок и ведется только с моей стороны.

— А ты хорошо держалась, — одобрительно замечает Элька, когда мы пробираемся вдоль по коридору среди снующих тут туда сюда людей. Здесь шумно, очень шумно. Краем глаза я замечаю Лолу Кравиц — молодую звезду нашей эстрады, но за автографом к той звезде не пробиться — и сама-то Лола выглядит загнанной и уставшей, но великодушно раздает автографы и позволяет с собой сфотографироваться. Вот где истинная слава, не то, что мои пара сотен подписей на литературных конвентах. И пожалуй — мне такой не надо. Не умру.

Хорошо ли я держалась в компании Варламова? Ну, для женщины, которая год начинала рыдать только от услышанного где-то имени “Дима” — да, наверное, неплохо. Я была бы рада, если бы он меня бесил меньше. Это бы означало, что я все-таки начинаю исцеляться от его предательства. Безразличие — вот настоящий показатель исцеления, а никак не неприязнь.

Мы с Элькой долго петляем по коридорам четвертого этажа, успеваем понять, что пошли не в ту сторону, и кофе в моем стаканчике все-таки заканчивается.

На обратном пути Лолу мы уже не видим, кажется, наша звезда устала и все-таки укатилась из поля зрения зевак.

Где-то даже вопреки хорошей звукоизоляции слышен сильный голос Александра Малкова, влажной мечты русских женщин от пятнадцати лет. Ну, он и моя мечта тоже, если брать меня в расчет, разумеется. Я бы сунула нос на него посмотреть вблизи, да кто бы меня пустил в зал во время съемок?

До сих пор не могу поверить, что нахожусь здесь. А когда вспоминаю, зачем я тут — верить становится еще сложнее. Но все-таки мысли об этом потихоньку восстанавливают мое настроение. Ну, подумаешь, столкнулась с Варламовым. Работать-то я буду не с ним, а со сценаристом Кирсанова.

— Даже не спросил, зачем ты в телецентре, — замечает подружка, будто подчеркивая, что Варламову все также плевать на какие-то мои дела.

— Да пофиг уже на него, — произношу я, хотя в копилочку это наблюдение откладываю. Вот когда на меня снова накатит тоска от скуки с Костей, когда будет казаться, что Дима был лучшим мужчиной в моей жизни — я с удовольствием достану свой список варламовских недостатков, перечитаю его, и мне полегчает. Всегда легчает.

А Косте, между прочим, не плевать. Вчера даже костюм для выхода мне выбрать помог. Два часа со мной по магазинам шастал. Даже от телефона взгляд отрывал не только когда я из примерочной выходила. Мужественнейший человек, хоть памятник при жизни ставь. Вот тебе и еще один список в копилку Костиных достоинств. А ты, Полли, все еще думаешь, стоит ли тебе с ним съезжаться? Сколько он с тобой? Два года? И все еще ходит гостевать? Тебе не стыдно?

Боже, мы наконец-то видим перед собой заветную дверь с табличкой “Кирсанов”. Да не может этого быть! Нашли? Не заплутали? А медаль героя можно?

Все лишнее тут же вылетает из моей головы. Особенно одна смазливая физиономия с наглой ухмылочкой. В конце концов, тут вопрос моей мечты решается, а я все Варламова никак из головы выбросить не могу.

Элька стучит в дверь кабинета, мы таки слышим густой кирсановский голос: “Да-да, входите”. Слушаемся. Да, мы иногда такие послушные бываем, прям жуть.

Вот только Элька останавливается прямо на пороге кабинета Кирсанова, мне приходится даже чуть подвинуть её плечом, потому что иначе мне не пройти. А потом я замираю вместе с ней.

— Говоришь, имя сценариста тебе не называли? — тихо спрашиваю я.

— Да, — слабым голосом откликается Элька. — Не называли. И, кажется, я поняла почему…

— Я, кажется, тоже…

Потому что… Да, знай я об этом еще вчера, наверняка бы отказалась от пункта в договоре, где требуется авторское присутствие на съемках и совместная работа со сценаристом.

Нужно сказать, Илья Вячеславович на этот наш с Элькой диалог и ухом не ведет. Он вообще сидит за рабочим столом и внимательно читает текст с лежащей перед ним распечатки. Ему, откровенно говоря, не до нас.

А рядом с его столом в черном кожаном кресле, соединив пальцы перед собой, сидит Дмитрий Денисович Варламов, собственной персоной. Выражение его лица — триумфальное. Он явно доволен произведенным эффектом. И нет, очевидно, что он здесь точно не по ошибке. И да, именно поэтому он и не спросил, зачем я в телецентре. Он знал!

Боже, как меня бесит его довольная физиономия.

Хотя да, пакость удалась прекрасно, с этим я даже спорить не буду.



Кольцова торопливо вскакивает и идет вслед за Полли. Ну вот её уходу я, пожалуй, действительно рад. Она меня бесит. Хоть и сам виноват, и она тогда была права, но все равно бесит.

Самое паршивое, что бесит Эльвира не столько меня, сколько моего внутреннего собственника.

Я хотел когда-то подарить Полли весь мир. Чтобы именно со мной она поднялась и добилась признания, о котором моя девочка тогда еще даже не мечтала. А вышло…

А вышло, что на четвертом году брака Кольцова зажала меня в угол на моей же работе.

— Ты что творишь, баран, — шипела она тогда, глядя на меня злющими ледяными глазами. — Полька опять отказалась от издания. Ты понимаешь? От гонорарной, мать твою, Варламов, публикации. Её хочет издательство, ты понимаешь? А она не идет!

— А я при чем? — тогда поинтересовался я и этим еще сильнее опустил себя в её глазах.

— Это же ты, кретин, — тыкая острым пальцем мне в грудь, рычала Кольцова. — Ты её душишь. Она из-за тебя отказывается, потому что это ты комплексуешь, самец недоделанный. Потому что она может, а ты — ни фига.

Тогда я огрызнулся, но… Но после начал замечать и сам. Полина тосковала. Она уже не бросалась к клавиатуре всякую свободную секунду, она все чаще говорила о каких-то ужасно бытовых вещах, она выцветала день за днем, неделя за неделей. Не хотела меня задевать, не хотела нарываться на мое недовольство, не хотела травить себе душу и сама. Наверняка же вспоминала про предложения, от которых ей пришлось отказаться.

Она угасала, моя дивная мечтательная девочка, и именно я приложил к этому руки.

В общем, через две недели этих наблюдений мне до того стало тошно от самого себя, что я накатал какой-то совершенно мутный и адский сценарий для сериала. Через месяц мне пришел ответ со студии. Меня взяли в штат. Моя мечта наконец-то начала исполняться.

И я не придумал ничего лучшего, чем сбежать от Полли. Бросить её, предать, но освободить от себя, потому что исправиться у меня никак не получалось.

— Дим, вы точно с ней сработаетесь? — медленно спрашивает Кирсанов, задумчиво глядя на меня. — Между вами слишком много нездоровой неприязни. Это не повредит работе?

От него не укрылся общий тон моей маленькой перепалки с бывшей женой. Впрочем, я его предупреждал, что так будет.

— Все нормально, — откликаюсь я. — Полина умеет держать себя в руках, а её неприязнь я как-нибудь переживу.

Как-нибудь. Между прочим, жить не хочется, когда Полли с такой ненавистью на меня смотрит.

Я ведь тогда рванул, подавая на развод. Самое живое рванул из души, с корнем. Крыл себя матом, четыре раза чуть не передумал, но пути назад не было. Я не умел вести себя с ней иначе, и оставаться с ней рядом, убивать её дальше просто не имел права.

Я же безумно её любил. Наверное, слишком безумно, потому что даже сталкиваясь с ней после развода, не мог не заметить, как сам пытаюсь подойти к ней ближе, как сам ищу повод для разговора. Хотя наши с ней разговоры после развода неминуемо заканчивались катастрофой.

Ну, а кто виноват, что после развода оказалось, что Москва ужасающе тесна, чтобы мы с ней взяли и разошлись?

Сталкивались на рок-концертах, сталкивались на праздниках общих друзей, сталкивались в любимых ресторанах и на театральных постановках. Будто две планеты, которые неминуемо притягивало друг к дружке.

Мы столкнулись даже сегодня в лифте, хотя я был уверен, что опоздаю и встречусь с Полиной только в кабинете Ильи. Еще и налажал так кошмарно с этим её кофе, стоял и не знал куда себя деть. А она… Зараза, блин. И ведь так и хотелось сказать, пока она застегивала свой жакетик: “Зараза ты, Варламова”, вот только фамилию она после развода вернула свою. Это было неприятно. Хотя я и понимал, что не мне ей предъявлять за это. Уже не Варламова. Уже не моя.

Последний раз мы с ней до этого виделись в марте. На юбилее общей знакомой. Полли даже пришлось уехать, лишь бы не испортить Нине праздник окончательно. Кстати, Нина мне это и сейчас припоминает.

И я вроде и сам понимаю, что озабоченный идиот, что вообще с этой зацикленностью надо к психиатру, а я не имею права лезть в жизнь Полины, и не мое дело, с кем она пришла на эту вечеринку.

Я это понимал и тогда. Но совершенно вылетело из головы, когда увидел её с каким-то мужиком. Мужик довольно красноречиво приобнимал за плечи мою жену, и я смотрел на это и хотел оторвать ему эти слишком длинные руки. И ведь стремный же тип, абсолютно скучный, по лицу видно. И вот этим она заменила меня!

Я тогда не удержался, явился на веранду, где укрывалась от меня со своим кавалером Полли, улучил минутку, когда её герой отошел за шампанским и тут же не удержался снова:

— Что за мешок ты надела, Полли? Ты секс только во сне видишь, что ли?

Кретин же? Ну, да. Редкостный. До сих пор хочется самому себе за этот выверт врезать.

Полли не промолчала, Полли ответила.

Нет, она не повышала тона. Только презрительно щурила свои ореховые глаза, шипела как змея, разнося самого меня от “А” и до “Я”, начиная с девушки, с которой я пришел: “Что, Димочка, зарплата такая махонькая, что ты можешь прокормить на неё только анорексичку?”.

Досталось всему, даже запонкам и парикмахеру. А потом Полина встала, нашла этого своего унылого, которому я ужас как хотел дать по морде, когда он касался локтя моей жены, и уехала домой. Вместе с ним. А я остался в чертовом ресторане, глушить какие-то коктейли и напоминать себе, что я — кретин, круче которого свет не видел.

И я старался не мучить её, не лезть, потому что себя я знал прекрасно. Увижу и снова вспомню те чертовы четыре года. Четыре года её жертвы, принесенной ради меня. Смог бы я так же? Смог бы пожертвовать творчеством в угоду любимого человека? Не уверен. Не смог. Любил ли я Полину так, как она того была достойна? А вот это вряд ли. Мало было. Жаль, что иначе я так и не научился.



— Дим, ты уверен, что справишься? — настойчиво спрашивает Илья. Ему очень важен микроклимат в коллективе, он не любит даже каких-то легких склок.

— Да, уверен, — киваю я. — Не волнуйся, Илья, я тебя не подведу.

— Ну, причин тебе не доверять у меня вроде нет пока еще, — задумчиво замечает мой друг. Режиссер со сценаристом дружит далеко не всегда, просто мы с Ильей хорошо понимаем друг друга. Редко бывает такое космическое совпадение. И я очень ему рад, потому что наконец-то мне себя ограничивать не надо.

Хорошо, что Илья не настаивает на своем. В кои-то веки я хочу сделать хоть что-то для Полли. Не сделать ей хуже, а наоборот — исполнить её мечту.

Когда я еще ничего не испортил, когда мы всеми своими атомами принадлежали друг дружке, Полли призналась, что очень хочет, чтобы именно я написал сценарий для фильма по её книжке.

Нет, я правда сомневаюсь, что сейчас Полли бы согласилась именно на это. Дело было не в этом.

Мой котенок, моя мечтательная малышка мечтала о фильме по своему роману. Ну, сначала написать такой роман, который кто-то захочет экранизировать, а уж потом — чтобы за дело взялся я.

Сейчас она уже написала не один такой роман. Прямо обалдеть же можно от заоблачной крутизны моей жены. Бывшей жены, да! Жаль, что не я помог ей добиться успеха, но и я кое-что могу для неё сделать. Исполнить ту её мечту, про которую она, наверное, уже и забыла. Вообще-то… Это малое, что я мог для неё сделать, после четырех лет того ада, что я ей устроил. Да и после… После я тоже ничем хорошим не отличился.

И да, я легко мог помочь сделать её мечту явью, сейчас мне это действительно ничего не стоило. У Полли будет классная экранизация, достойная её самой. С режиссером её мечты.

Самое главное — мне не увлечься… Не забыть, что вообще-то возвращать её себе я не собираюсь. Убивать её второй раз мне совершенно не хочется.

Тем более что у моей бывшей жены уже давно налажена своя жизнь, и для меня там просто не найдется места.

Вот только с учетом того, как Полина и сейчас выбивает меня из колеи — кажется, остаться при этом своем намерении мне будет действительно сложно.



В какой момент все это вдруг исчезло? В какой момент я поняла, что союз двух творческих людей — это ужасное сочетание, потому что рано или поздно кто-то творить перестает? В нашем тандеме это была я…

Нас оттесняет от аппарата по продаже кофе девочка с загнанным лицом и гулькой на голове. Судя по макияжной кисточке, воткнутой в гульку, и мазкам помады на запястьях — гример. Судя по выражению лица “видала я весь мир в гробу и на белых шпильках” — гример какой-то очень-очень капризной певички.

— Может, Димочке по-прежнему поперек горла твой успех? — задумчиво спрашивает Эля. — Ну, сама подумай. Кто он? Занюханный сценарист? Если бы он не был твоим мужем — я бы и не знала, что он пишет сценарии для центральных каналов. А тебя по всем утюгам передают, ты у нас звезда, Костик тебя очень качественно пиарит, радио, газеты всякие… В прошлом месяце ты вообще в шоу каком-то экспертом выступала.

— В позапрошлом, — я чуть морщу нос, вспоминая три адских дня тех съемок и жуткую аллергию, что полезла у меня на сценический грим. И было шумно, но… Костя говорил, что продажи после моего появления по ящику стали чуточку внушительнее. Месяца через два обещали снова позвать…

— Неважно когда ты там мелькала, — отмахивается Элька. — Важно, что ты везде. На конвентах, в телевизоре, в вирусной рекламе, везде. Шесть тысяч запросов “Полины Бодлер” было сделано только за тот месяц. А давай пробьем Дмитрия Варламова. Спорим, и двух сотен запросов не будет? Димочка тебе и тогда завидовал, а сейчас и подавно.

— Ну а смысл какой ему влезать ко мне в проект? — рассеянно спрашиваю я, разглядывая, как меняются пиджаками два парня в конце коридора. Там, кажется, кастинг, перед дверью кабинета длиннющая очередь, разве что на головах не сидят.

— Ну, Варламов же знает, что ты его терпеть не можешь, так? — задумчиво замечает Элька. — И всякий раз, когда вы пересекаетесь — происходит скандал.

— Увы. Я бы и хотела сказать, что это не так, но то ли я была скандалистка, то ли Варламов — никак не может уняться.

И на юбилее той же Нины мне было правда жаль, что так вышло, просто я не ожидала, что наткнусь на Варламова в компании тощей блондинки, а он сам возьмет и припрется, чтобы рассказать, как я испортила ему аппетит своим унылым парнем.

А я… Я ведь имела право ему ответить, да? И да… Я ответила. Тем более, что общий вид его модельки меня, знаете ли, тоже выбесил.

Самое паршивое было в том, что я тогда думала совсем не о чертовых запонках, а о том, какие у этого ублюдка красивые глаза. И как я его ненавижу за это.

И да, это действительно была проблема. Но пока что я с этим почти ничего не могла сделать.

Человек со мной не смог, я его не устраиваю, да и он меня в общем-то тоже не устраивает ни по какому показателю. Вот только на кой черт пару раз в неделю во время серфинга по всяким соцсетям я заглядывала на страницу Варламова, с мазохистской целенаправленностью изучая фотки с очередной его пассией.

Девицы менялись с завидной регулярностью, бросивший меня мудак был “в полном расцвете сил”, и мне бы сделать из этого выводы и перестать уже так беситься при виде его слащавой физиономии, а не получалось.

Мне и сегодня его видеть было неприятно, до зубовного скрежета. А он — и ухом не повел, и вид делал, что и не было того прошлогоднего скандала. И позапрошлогоднего тоже. Мачо еще включил на полную.

— Мне кажется, что он того и хочет, — шепчет Элька, чтобы поменьше народу слышали наш разговор. — Чтобы ты вспылила перед Кирсановым. Ты же давно мечтала о фильме по своей книге? А если Кирсанов откажется тебя экранизировать — в результате фигушки кто-то еще захочет это сделать. Ну разве что задрот какой. Димочка для Кирсанова свой, его и послушают, он будет пострадавшей стороной.

Наверное, будь я немножко наивнее, не зная насколько даже близкие люди могут тебе устроить подлость — я бы не поверила в Элькину версию. Я бы отмахнулась от неё, сказала бы: “Да не может быть такого!” — и полетела бы на своих прозрачных крылышках в страну волшебных единорогов.

Но вообще версия была довольно твердая. Циничная, неприятная, но… Я видела физиономию Димы, когда я вошла. Он явно был доволен произведенным эффектом внезапности. И с Элькой он упорно переругивался. И ухмылочка у него была довольно издевательская. Он будто пытался вывести меня из себя.

— Думаешь, он хочет, чтобы я отказалась от договора? Это сорвет съемки?

— На этом этапе твой отказ от сотрудничества наверняка спровоцирует расторжение договора, — Элька кивнула, недовольно поджимая губы. — Кирсанов просто найдет себе другую, более податливую девочку с книжкой, подходящей для мелодрамы, а мы налетим на неустойку из-за расторжения договора по нашей вине.

Срабатывает таймер на телефоне. Десять минут закончились. И из дверей Кирсанова высовывается взъерошенная голова Варламова.

— Где вы там? — окликает он нас. — Давайте сюда.

И что мне делать? Возвращаться сейчас в кабинет с Кирсановым, проигрывать Диме, выторговывать себе отступление от договора? А может, вообще сбежать, как тогда — в ресторане, не выдержав волны поднявшихся эмоций?

А вот фигушки! Больше я своему бывшему не проиграю ни разу! Еще посмотрим, кто от кого сбежит.



— Мы можем поработать прямо сейчас, — голос Варламова вновь приземляет меня на землю. Особенно занятно, что звучит он недовольно, да и смотрит он на меня раздраженно. Не знаю почему, но мне хочется показать ему язык.

— Если у госпожи Бодлер есть сегодня время, — Кирсанов смотрит на меня вопросительно. Я бросаю взгляд на часы.

— Есть пара часов до обеда, и пара часов после. Потом я уеду работать над книгой.

Дольше чем четыре часа в компании Варламова я все равно не вытерплю. Это и так больше, чем я очертила для сценарной работы, и больше, чем предусмотрено в договоре. Просто мне хочется разобраться со сценарием побыстрее, чтобы избавиться от необходимости часто видеться с Димой.

— Этого более чем достаточно для начала, — улыбается Илья Вячеславович. — Дима, вы можете идти. И не забудь проинструктировать госпожу Бодлер по поводу информационной безопасности.

— Разумеется, — Варламов кивает как-то отрешенно. — Идемте, госпожа Бодлер.

Как он резко съехал с “Поли”. Боже, неужели мой муженек вспомнил, что он мне бывший и домашние формы имени между двумя разведенными людьми, да еще и при ком-то постороннем — это некорректно. Да где бы записать такую эволюцию? Пять лет прошло, а до Димы дошло? Хотя, честно и объективно — он на самом деле выглядит почти обиженным. И физиономия мрачная, и руки в карманы джинс запихнул. Зайчик какой, сердитый. Не был бы моим бывшим — ущипнула бы за щечку.

Из кабинета Кирсанова мы выходим, и тут приходит пора прощаться с Элькой, которая вообще-то приезжала, в основном, чтобы мне не было страшно, в сценарной работе подружка не участвует. С Димой Элька обменивается только двумя очень красноречивыми взглядами. Со мной — еще и обнимается “на дорожку”.

— Удачи, — шепчет Элька мне так, чтобы Варламов не услышал. — И держись.

Я чуть улыбаюсь. Держусь. Я же хочу, чтобы все получилось, значит — у меня нет выбора.

И вот мы с Димой остаемся вдвоем. В некоторые моменты это ощущение “вдвоем” наступает посреди коридора, в котором то и дело, туда-сюда бегают люди. Дима тяжело смотрит на меня, я на него — бесстрастно, ожидая, пока наконец этот снежный король оттает и двинется с места. На самом деле мне тревожно и неспокойно с ним. Он — прошлое, за которое упорно цепляется некая часть моей души. Он — в принципе не самый приятный мужчина, как я это ощущаю после развода.

Будет непросто.

Но я держусь!

— Идем. — Дима наконец трогается с места и шагает в сторону того конца коридора, где до сих пор толпятся собравшиеся на кастинг мальчики.

Его кабинет чуть поменьше, чем у Кирсанова, но светлее. У Ильи Вячеславовича кабинет выглядел дорогой приемной, отделан темным деревом. Ощущалось, что кабинет для Кирсанова — место для встреч с людьми, работает он совершенно в другом месте.

У Димы же… Нет, особого рабочего беспорядка нет, на самом деле Дима аккуратист тот еще, это я и по нашей с ним семейной жизни помню. Вот и тут — стол почти свободен, в стеллажах у стен идеальный порядок. Светлые стены, серый паркет. На краю дивана рассыпаны-таки листы распечаток, и это единственное место, где порядок не соблюдается.

— Под тебя делали кабинет, или какой достался? — с интересом уточняю я, скользя пальцами по блестящему подлокотнику дивана.

— Под меня, — голос Димы чуть смягчается. — Присядешь?

— Сюда? — я, чуть подняв брови, бросаю взгляд на диван. — Нет, спасибо. Могу представить, сколько актрисок у тебя на этом диване «получали протекцию».

— Не так уж много, — Дима чуть улыбается краем рта, но голос все равно звучит слегка оправдывающимся. — Я же не кастинг-директор.

— Но возможности-то есть все равно, — я пожимаю плечами, стараясь унять что-то внутри, что начало негромко скулить. Нечего раскисать. Я сама завела эту тему, сама и виноватая.

— Черновой вариант сценария я уже подготовил, — деловито сообщает мне Варламов, явно пытаясь сменить тему разговора. — Нужны авторские правки, твои уточнения мест действия сцен, возможно — редактура диалогов. Текст твой — его острые места ты должна чувствовать лучше меня.

— Уже подготовил? — я поднимаю брови, глядя на Варламова. — И когда ты успел, если контракт я подписала позавчера?

— Работу я начал раньше, — на губах Димы расползается очередная усмешка. — Илья Вячеславович просил сделать ему синопсис до того, как решил вопрос — делать ли тебе предложение. Как посмотрел синопсис, сказал начинать работу уже над сценарием, чтобы не терять зря время.

— До моего согласия? — удивленно спрашиваю я.

Нет, я бы не отказалась. Не от работы с Кирсановым. Я не отказалась, даже уже наткнувшись на Варламова, но все равно это немножко странно. Я думала, сценарии разрабатываются ну… Месяц-два. Подгоняются, обрабатываются, уточняются. А еще там как-то мудрено рассчитывается метраж фильма и его протяженность, тоже в зависимости от сценария. Поэтому я удивилась на две недели, назначенные Кирсановым. Но если был готов черновик — ничего удивительного.

— Слушай, я работаю с Ильей не первый год, — раздраженно огрызается Дима. — Он сказал мне выполнить задание — я выполняю. И не лезу в его творческий процесс.

— Неужели ты это умеешь? — не удерживаюсь я от выпада.

— Представь себе, — утомленно откликается мой бывший муж. — Поль, мы будем работать или нет?

— Будем, Дмитрий Денисович, разумеется, — прохладно откликаюсь я, напоминая про формальности.



— Тогда прошу, — Дима хлопает ладонями по спинке своего рабочего кресла. — Ты смотришь мой файл, делаешь правки, комментируешь. Я потом обработаю твои замечания и сделаю чистовой вариант. Ясно?

— Предельно.

Мне непривычно оказываться на Димином рабочем месте, и уж точно — сидеть там, где обычно сидит он. Это обычное кожаное компьютерное кресло, местами с протертостями, видно, что в нем действительно часто работают. В какой-то момент я чуть замираю, скользя пальцами по подлокотнику, думаю о том, сколько часов Дима проводит вот в этом кресле. На самом деле, я же им до сих пор слегка восхищалась, потому что он не перегорел, он работал по выбранной специальности, делал карьеру, что творческому человеку сделать не просто.

И вот размышляю я об этом всем, а потом до меня доходит, что вообще-то Варламов стоит за моей спиной. Опирается на спинку. И у меня по спине из-за его близости бегут мурашки.

— Ты же можешь отойти? — тихо спрашиваю я, поворачиваясь к Диме. — Я не могу так работать.

Раньше могла. Гораздо раньше. Еще до того, как он начал докапываться до меня. Раньше он мог даже опустить подбородок мне на плечо и почитать, что я там пишу. Я не скрывала, не стеснялась, тогда он еще только почесывал мою самооценку.

И я вижу по его глазам, что он тоже это помнит. Но это было раньше.

Сейчас… Сейчас я не могла. Что-то во мне бурно протестовало против такой интимности.

— Хорошо. Без проблем, — ровно произносит Варламов и шагает в сторону дивана. — Тогда комментируй вслух, хорошо? Я буду обдумывать замечания.

— Ага, — я тихонько выдыхаю от этого облегчения, к которому почему-то прилагается легкое разочарование. Придвигаюсь к столу, опускаю кисти рядом с клавиатурой.

Ну-с, поработаем…



Нет, я женщина. Мне всегда есть что сказать, что добавить. Правда это желание приходится контролировать, и воображаемой линейкой стукать себя по кончикам пальцев, чтобы не перебарщивать со своими дополнениями. В принципе — я уже подстроилась под Варламова, поняла, что от меня нужно, он уже даже почти не корректирует, не “подсушивает” мои дополнения, убирая из них лишку информации.

— Поль, обед заказать?

Нормальная фраза, да?

А если представить, что её вам говорит не кто иной, а некогда до безумия любимый, и позже — бросивший вас мудак, ради которого вы были на очень многие жертвы? А если добавить к этому хриплый, приглушенный тон и факт того, что сказано это вам был прямо на ухо? Так что чертовы мурашки по спине так и побежали….

В общем…

У вас все еще есть вопросы к тому, за что Варламов получил локтем по носу? Вот! Я думаю, все вы понимаете и рады за меня. А вот у Димы вопросы все еще имеются.

— За что, блин? — трагично интересуется он, нашаривая в ящике стола упаковку бумажных платков и запрокидывая голову.

— Тебе краткий список или длинный, Димочка? — ехидно уточняю я, пытаясь не сильно злорадствовать. — Ты совсем обурел, Варламов? Мог по нормальному спросить?

— Два раза спрашивал. — Хмуро огрызается Дима, косясь на меня мрачным глазом. — Ты же как всегда в творческой коме, ничего не слышишь.

Ох. Ну да, вообще водится за мной такое…

— А. — Я изображаю на лице виноватую улыбку. — Ну, тогда извини, Дмитрий Денисович. Но пугать меня так не стоило. Я уже говорила — на твое присутствие в моем личном пространстве я не подписывалась.

Раз пять говорила, между прочим. А он все равно так и норовит бочком подкрасться к рабочему креслу, а то и вовсе прижать свою пятую точку к его подлокотнику и все-таки смотреть на мою работу через плечо. Нет, он замечаний не делает, но… Но выбивает из колеи знаете ли. Вот представьте, что на подлокотнике вашего рабочего кресла, уселся мужик, которого вы вообще-то терпеть не можете. Он касается бедром вашего локтя. И пылает все плечо рядом с которым он сидит. Вам до работы? Вот и мне нет. Особенно, когда я понимаю, что вообще-то принюхиваюсь к горьковатому запаху его туалетной воды, и понимаю, что это вообще-то мой любимый мужской аромат из последнего выпуска “DG”.

Вот какого черта, а? Он что, не мог выбрать какую-нибудь мускусную вонючку? И… И почему Костя этой водой не пользуется? На Новый год же дарила! Глядишь пользовался бы и кровать бы плесенью зарастала поменьше…

Ну, с Варламовым же срабатывает, я реально начинаю думать о сексе, приходится выгонять Диму из личного пространства и надеяться, что не спалилась.

— Скажешь тоже, пугать. Можно подумать, я прям такой страшный. — Вздыхает Варламов.

Вопрос я оставляю без ответа. Честность Варламов не заслужил, а врать мне не хочется. Не страшный. Но безумно раздражающий.

Знаете, иногда я теряю связь с реальностью, и подумываю, что Димочка не такой уж и козел. А потом его телефон трезвонит, на экране высвечивается какая-то Верочка — этакая милая девица с утиными губешками, и Дима, воровато на меня озираясь, высказывает из кабинета.

Как будто я собираюсь его за это убивать. Ну, травануть хочется, бесспорно, но… Нет, я не лезу не в свое дело. Ну есть у него личная жизнь. Можно подумать для меня это секрет. Нет. Это факт. Неприятный, но я с ним смирилась как-то, довольно давно. Живу.

С Костей я не созваниваюсь в телецентре, мы с ним так договорились. Правда о том, что я тут работаю с бывшим мужем, Костику я почему-то не сказала. С одной стороны, вряд ли бы он рванул пересматривать договор, он же просто менеджер по рекламе, договорами у нас юристы занимаются. С другой стороны, мне почему-то кажется, что он будет ревновать. Хотя в той же кафешке они с Димой чудом разошлись и никто никому не набил морду, это все-таки было… Неприятненько. Нине я потом высказала свое «фи».

— Ну, так что, закажем или пойдем в кафе? — повторяет Дима, когда кровь унимается и он с чистой совестью швыряет платок в мусорку.

— Знаешь, я пожалуй бы отвлеклась и проветрилась. — Задумчиво киваю я, — у тебя кровь на рубашке, кстати.

Знаете что меня безумно “радует” в мужчинах? Их полная незакомплексованность. Димочка без всякой задней мысли, бросает взгляд на те мелкие капельки, что долетели до белой ткани, сбрасывает с широких плеч свой стильный пиджачок, подходит к шкафу и начинает стягивать рубашку.

Кто заказывал стриптиз? Чур не я!

Я — воспитанная девочка, меня просить отворачиваться не надо. Я сама отворачиваюсь.

Вот только ай-яй-яй, миноискатель пропустил таки мину, с той стороны кабинета у Димочки внезапно находится зеркало, и я… Нет, я сразу же отвожу взгляд. Но я успеваю заметить его спину. Такую красивую, мать его, спину. До одури. К такой хочется прикоснуться.

Я помню эту спину. На ощупь. Два шрама на правой лопатке — ещё подростком лазил по заброшенный стройка и несколько раз неудачно упал. Родинки на пояснице. — восемь штук, четыре крупных, четыре мелких. Черт… Кажется, меня заносит.

Вот опять, к моей досаде, мой бывший мудак получает очко. Он по-прежнему в отличной форме. Чуть более подкачан, чуть заметнее подсушен. Я понимаю, на что в нем залипают юные двадцатилетние феечки. Нужно сказать, подачу с лифтом он сейчас хорошо отбил, хоть и не знает об этом.

А взгляд-то, взгляд-то мой… Так и норовят глаза-предатели соскользнуть влево, в зеркальную гладь, чтобы скользнуть по той рельефной спинке хотя бы взглядом.

Ах, Полина-Полина, и это при живом-то Косте ты пытаешься не пялиться на бывшего муженька. Хотя ладно, это так, эстетическое. Просто красивые мужские спины — моя слабость. И то, что пониже спины я тоже ценю, если оно такое поджарое, крепкое, загорелое, ну и можно слегка волосатое, м-м-м…



А знаете, что я сейчас думаю?

Я думаю, что сегодня смогу отбрехаться от Димочки и уехать пораньше, я на неделе перерабатывала. А так… Приеду домой. Приготовлю этот несчастный ужин для Кости. Надену красную шелковую комбинацию, месяц уже она лежит на полке, скучает. И плевать мне на то, будет ли Костя пахнуть той туалетной водой или нет. Даже лучше если нет. Еще не хватало мне падать в одну постель с мужчиной, от которого пахнет как от Варламова…

Полина все-таки уходит, а все, что мне остается — это провожать взглядом её спину. Ну… Как сказать, спину… Мне хочется окликнуть Полли, остановить её, а лучше сгрести в охапку и утащить к себе в берлогу. И все, что есть внутри, не замолкая твердит, что она — моя, и нужно бы оторвать унылому его длинные клешни, раз он тянет их к чужой жене.

И только мозг — точнее его едва живые остатки — устало талдычил: “Дима, ты сам на развод подал. Сам. Так что это уже тебе надо оттяпать клешни. Потому что вот прямо сейчас Полли — женщина этого Кости”. М-мать, как же тошно.

Аж аппетит испортился. Если честно, так хотелось перекусить именно в компании Полли, что после её ухода на еду даже смотреть неприятно.

Разумеется, есть два выхода. Можно и самому забить на работу и поехать домой. Там, наверное, уже приехала Вера, и если прикрыть глаза — то сбросить напряжение наверняка получится. Хоть это и по-свински по отношению к девушке, но есть такие моменты, когда ничего с собой поделать я не могу. Выполоть из мыслей Полли я как раз не в силах. Черт возьми, а ведь раньше я думал, что сильнее. Что меньше от неё завишу. Как оказывается — это все ровно до той поры, как Полли начинает регулярно появляться на моей орбите.

Второй выход я пытаюсь претворить в жизнь. Возвращаюсь в свой кабинет и пытаюсь работать. Действительно пытаюсь, тем более что желательно ко вторнику подготовить и сдать сценарии для трех эпизодов сериала, а то мне же напомнят, что вообще-то за опоздания и сдачу сценариев с задержками мне могут долбануть санкции. Например, могут послать ноту протеста Илье, что он меня от основной работы отвлекает. А потом впаять мне неустойку за простой оборудования.

Нет, я старался. Я очень старался. Вот только к третьему часу зависания на одном и том же эпизоде, который я переписывал четырнадцать раз, установив новый рекорд творческого ступора, пришлось признать свое техническое поражение.

Нет, все-таки надо к психиатру, мда. Зацикленность — это очень плохо.

Мысли все равно сворачивают к Полли. Что она сейчас делает? Отдохнула ли уже? Или, может, у неё с её Костей нарисовались планы? Или её позвали герои из её книжки, вот она и решила предпочесть их моей сомнительной компании? Ну а что, я бы на её месте, пожалуй, предпочел бы!

Хочу её увидеть, до того, что аж дышать не хочется. И спасу никакого нет от этого настырного желания.

Только увидеть, ничего больше!

Ох-хо, я об этом пожалею…

Ну в конце концов, почему нет-то? Ну, не сожру же я её. Не украду. В постель тащить не собираюсь. И унылого её не придушу даже, вот где настоящий героизм и сила выдержки. Бесит же, ужасно!

Я не могу заявиться к Полли просто так, мне нужен повод. Причем желательно, чтобы повод был стоящий, а не “я ехал мимо и решил заглянуть, вдруг ты утюг не выключила”.

Последние главы сценария? Сообразить на понедельник себе какую-нибудь задержку или дела? Или… Нет, это ж мне её лишние два часа придется ждать. Просто: Илья Вячеславович попросил ускориться? В принципе, сгодится. Ну, не будет же Полина звонить Кирсанову и скандалить?

Вариант кстати очень удачный. Согласно правилам информационной безопасности — я не имею права отправлять даже куски сценария по е-мэйлам и соцсетям. И вообще, работа со сценарием должна вестись только в здании телецентра.

В виде исключения, мне разрешается выносить сценарий — распечатанный, в закрытом конверте без опознавательных знаков, правда при этом я не буду упоминать, какой меня ждет штраф, если сценарий я все-таки потеряю и он утечет в Интернет.

Впрочем, никуда он не утечет, доеду до Полли, передам из рук в руки, под её подпись, может быть, выпрошу чашку кофе. Черт, я даже по её кофе скучаю, потому что лучше Полины кофе не варит ни одна московская кофейня. Если унылый только отвез её домой и уехал на работу — думаю, Полли и не откажет. А может, даже глянет в сценарий, пока я растягиваю чашку кофе на пятнадцать минут. А там, слово за слово — может, и удастся вернуть себе два часа с ней. Или хотя бы час.

На дороге, слава богу, концентрироваться получается, а вот к светофорам у меня сегодня возникает пара вопросов. Они будто караулят, когда к ним подъеду именно я, чтобы взять и перемигнуть на «красный», и мурыжить меня перед пешеходкой целую маленькую вечность.

Как пацан. Вот правда. И лихорадит от предчувствия ужасно. Будто не на одну мимолетную встречу еду, а на поздний ужин, переходящий в завтрак. Ох, Полли, сумасшествие ты мое, знала бы ты, как я сейчас изгаляюсь ради того, чтобы ты послала меня к черту — наверняка занялась бы изобретением пары новых матерных словечек, чтобы послать меня еще дальше.

Полли живет в городе. Нет, у неё есть и загородный дом, насколько я знаю, но студии она оставила городской адрес, и это хорошо. Обосновать необходимость поездки за город я смог бы с куда большим трудом. Да и, честно говоря, хотелось добраться до неё побыстрее.

У подъезда Полины я, если честно, замираю и топчусь некоторое время, прежде чем подойти к двери и нажать кнопку вызова на домофоне.

Что если её вообще нет дома? Ехать обратно на студии или, может, посидеть и подождать? Ну, должна же она вернуться сегодня, так? Или она поехала к своему Косте? Ой, паршивый вариант, сразу руки зачесались…

Хотя, с чего я вообще взял, что ей нужно к нему ехать, в конце концов, может, они уже вместе живут? Вариант этот мне и моим кулакам нравится еще меньше.

Может, все-таки не стоит? Я ж могу не удержаться, наверное… Особенно если ублюдок при мне Полину хотя бы раз обнимет, ох, тогда сдержаться и не дать ему по морде будет действительно сложно.

Так, нет, это вообще никуда не годится.

Димка Варламов, конечно, так костенел при мысли о Полине Ивановой, а Дмитрий Денисович так делать не будет. Взрослый дядечка уже. Не солидно.

“Решительно” набираю на домофоне квартиру “84”, внутренне себя обстебав и сосредотачиваясь. Я же не должен выглядеть подозрительно. И телячьими глазами на Полину смотреть тоже не должен. И вообще сейчас должен четко обосновать, на кой черт приперся.



Домофонный замок пищит, впуская меня в дом. Вот так просто? У Полины что, видеозвонок?

Ну, с богом, что ли?

Я не спрашиваю, кто пришел. Честно говоря, это для меня будто подчеркивает, что Косте я все никак не отдам ключи. Он заходил бы сам! Его уже мой консьерж знает лучше, чем мужа моей соседки по площадке. А я все морожусь и оттягиваю. Впускаю, поворачиваю ключ в двери и бросаюсь на кухню за тарелками, чтобы вернуться с ними к столу в гостинной. Тарелки, вилки, салфетки в полотняных кольцах… Так, все лежит на своих местах, и даже вазу для цветов я уже приготовила.

На самом деле, каждый сам себе устраивает цирк. Хочу я романтический ужин со свечами, музыкой и лепестками роз в постели — он у меня будет. Необязательно даже чтоб организовывала это все я, Костик тоже меня иногда балует — он уже понял эти мои “эрогенные зоны”. Но раз уж я сегодня заинтересованное лицо — мне это все и делать.

Ставлю тарелки, слышу стук в дверь. Ох ты боженьки, Костя, ну когда уже ты привыкнешь заходить сам? Бедный мой котик, так заботящийся о моей дистанции.

— Открыто, — кричу я, а сама зажигаю последнюю незажженную свечу на столе. — Проходи, я уже заждалась.

Часть свечей ароматические, и в воздухе витает изысканный аромат нероли, и джаз мой любимый негромко играет из колонок аудиосистемы. Нет, вот люблю же я заморочиться, а! Но…

Идеально. Картинка просто идеальна, вся — от дрожащих огоньков до мягких музыкальных перекатов и хриплого баритона солиста.

Я слышу шаги за моей спиной, Костя прошел и замер в дверях гостинной, видимо, впечатленный моим вдохновением. Да, я сегодня превзошла себя, сама знаю. Но хотелось, чтобы именно сегодня у меня все было идеально. Чтобы я потом этот вечер вспоминала, тыкала себя в него носом и спрашивала: “Вот, Полли, вот это ты мечтала бы потерять ради сомнительной чести быть женщиной Варламова?”. Может, поможет хоть это. Красивый вечер, красивый секс… И можно наконец попробовать удалить свадебные фотки.

Костя все еще стоит там, безмолвно и тихо, будто не решаясь подойти.

— Иди уже ко мне. Я заждалась между прочим, — говоря это я медленно спускаю с плеч красный шелковый халатик, оставаясь в одной только комбинации.

Она у меня кстати классная. По чистой длине — до колена, но основная длина подола приходится на кружево. В общем видно все, что только можно, все равно. Ну и красный шелк, дизайнерская вещь… Никогда бы не подумала, что смогу себе позволять такое белье, а вот надо же какая Полина теперь взрослая, успешная и самодостаточная.

Костя подходит ко мне со спины, и от него дышит жаром так, что у меня аж мурашки по спине бегут.

Занятно. От него пахнет именно той туалетной водой. Той, которой пользуется Варламов, той, которую Косте подарила я. Он решил меня сегодня побаловать? Именно сегодня, когда я решила, что мне это не обязательно? Занятно. Судьба любит такие шутки. Хотя можно подумать, что этот запах меня преследует.

Костины пальцы скользят по моим плечам, и я прикрываю глаза, оставляя себе только тактильное восприятие. Горячие пальцы, чуть дрожащие, будто кто-то переволновался. И еще один плюс к тому, что работать мне надо чуточку поменьше и побольше обращать внимание на своего мужчину.

— Может, сначала поужинаем? — предлагаю я, чисто для проформы на самом деле. Просто я должна предложить. Я бы предпочла сначала “заняться делом”, а уж потом восполнить потраченные калории. Всегда предпочитала именно так. Костя, напротив, считал, что раз уж я заморочилась с ужином, сначала он употребит его, а уж потом меня, чтобы воздать должное моим кулинарным талантам. Это, на мой взгляд, не очень хорошо сказывалось на длительности нашего “приключения”, но в принципе не критично. Меня все устраивало.

Но-о-о… Кажется, сегодня мои усилия не пропадут втуне. Видимо, я измучила Костю настолько, что он сейчас ждать уже не готов, потому что сейчас он прижимается к моим волосам лицом, а сам опускает ладони на мой живот и притягивает к себе.

Я растворяюсь в нем, в его таких сильных (а я и не замечала раньше) руках, в его тепле и хриплом дыхании. Он обнимает меня, он жадно дышит мной, а я прижимаюсь к нему спиной, по-прежнему не раскрываю глаз.

Мой крепкий, мой надежный. Как же я тебе благодарна, что ты у меня есть. Обними меня еще крепче. Отпугни от меня этот чертов призрак прошлого, что тянет за живые, еще недооборванные нити моей души. Не хочу думать про Варламова, хочу думать про тебя. Про твои ласковые ладони, мнущие шелк моей комбинации, про твои горячие губы, впивающиеся в мою шею.

Боже, никогда еще Костя так близко не попадал к точке, от которой я прямо ахаю от удовольствия. И волнение, предвкушение — прокатывается по моим венам волной горячего жара. Хорошо как… Так, стоп!

Его подбородок неожиданно колется и именно поэтому я и вздрогнула, и напряглась. Нет, Костя, бывает, не бреется дня по два, но во-первых — я же целовала его в машине. Я же касалась собственными ладонями гладко выбритых щек. А во-вторых, уровень колкости — не двухдневной щетины, уровень колкости — выстриженные по всем правилам бородка "якорь". Я знаю! Я четыре года была замужем за бородатым придурком. Да я на ощупь могу якорь от эспаньолки, а эспаньолку от "ван дейка" отличить, у меня, блин, стаж!

Я дергаюсь, поворачиваясь лицом к мужчине, что меня обнимает. И встречаю взгляд серых глаз Варламова. Сердце пропускает удара два…



И сейчас — я повторил бы это еще раз, глядя в её глаза. Если бы она не глядела на меня с такой ненавистью, будто отталкивая от себя, парализуя. Многое я могу пережить, через многое — перешагну, не заметив. Но вот эта ненависть моей девочки ко мне — она отравляет сильней всего. Потому, что я её действительно заслуживаю.

— Что. Ты. Здесь. Забыл? — чеканит она, произнося каждое слово, будто оно было гвоздем в крышке моего гроба.

Тебя, Полинка, я забыл здесь тебя. Можно я заберу свое и утащу его в свою берлогу? Знаю, что нельзя, знаю, что ты не согласна, но может, если очень хочется — то можно?

— Я привез последние главы сценария, — пасмурно произношу я. — Нужно, чтобы ты вычитала их к понедельнику.

Это, разумеется, не объяснение всему, что произошло. Но здесь я “поэтому”. Ну, по официальной версии. Не могу же я сказать бывшей жене, что приехал сюда, потому что мне кровь из носу приспичило её увидеть.

— Какого черта ты полез меня лапать, Варламов? — разгневанно рычит моя пантера, яростно сверкая глазами.

Самое лучшее, что я могу в этой ситуации сделать — это пожать плечами. Что я могу ей сказать? Про затмение? Про то, что повелся у собственной импульсивности? Что не смог отказаться от этого искушения? Ага, а может, еще признаться, что до сих пор по ней сохну? Она, конечно, разрыдается от умиления, бросится ко мне в объятия, снова выйдет за меня, родит троих детей, и умрем мы в один день. Прекрасный финал.

В сериале оно бы так и сработало. В жизни же — один её звонок Кирсанову, и меня снимут с этого проекта. Договор уже подписан, спонсоры уже найдены, остановить машину целого проекта или заменить меня — один винтик в механизме? Заменят. Без особого удовольствия, но заменят, поставят вместо меня того, кто Полину доставать не будет. И у меня уже не будет возможности видеть её каждый день.

— Это что, объяснение, по-твоему? — Полина щурит глаза. — Какого черта, Варламов? У тебя слабоумие? Ты, может, конченый идиот? С чего ты вообще решил, что можешь вот так подойти и меня потискать?

— Нет у меня объяснений, — ровно отрезаю я, убираю руки в карманы. — Мне захотелось. Все. Можешь считать это обострившейся сентиментальностью.

По лицу Полины я прямо четко могу прочитать адрес, куда мне следует запихнуть свою сентиментальность. Подробный такой адрес. До самого последнего, самого темного закоулка.

— Да ладно, Поль, не переживай, — ухмыляюсь я. — Унылому твоему я не скажу, что ты с ним меня перепутала. А хочешь, объясню ему, как тебя удовлетворять надо? А то он, кажется, не справляется.

Я не знаю, что за шлея мне попала под хвост, но я точно не намерен ни бежать, ни раскаиваться. Если меня и убьют, то пусть убивают под музыку. Все равно, мне тут ничего не светит, априори, так что, ложиться и подыхать? А так, может, дождусь унылого, получу официальный повод набить ему морду. Ну, точнее это он получит, а я всего лишь хорошенько дам сдачи. У меня уже давно руки чешутся.

— Беги. Вот просто, беги, Варламов. — Полина потянулась, прихватывая со стола бутылку с вином.

— Не жалко вина? Денег стоит, поди.

— Ничего. Я могу себе позволить, — ощеривается Полли. — И ради тебя, дорогой, мне вообще ничего не жалко. Я тоже сентиментальна, знаешь ли.

— Тебе слабо, — заявляю я. И зря. Тут же приходится шарахаться в сторону, потому что нет. Полине не слабо. Бутылка летит мне прицельно в голову. Ну, точнее туда, где была моя голова.

— Мимо.

Полли резко дергается, подхватывая с тумбочки какую-то вазу.

— Ай-яй, дорогая, да тебе и правда ради меня ничего не жалко, — смеюсь я, — сколько стоит этот антиквариат? Тысяч пятнадцать?

— Двадцать. — И ваза тоже летит в мою голову. Впрочем, с реакцией у меня по-прежнему все в порядке.

— Ты безумно щедра, дорогая. Сразу видно, что я тебе по-прежнему не безразличен.

Вот тут в меня летит абсолютно все, что попадает Полине под руку. Вилки, бокалы, свечи, которые, слава богу, тухнут в полете. Что-то даже долетает. Мелкое. Я не обращаю внимания. Впрочем, не могу же позволить ей разнести всю её квартиру, так?

Я в несколько прыжков сокращаю расстояние между мной и Полиной, толкаю её к стене, прижимаю руки, прижимаю саму её всем своим телом, причем даже не знаю, для чего на самом деле это делаю. То ли хочу лишить подвижности, то ли попросту не могу не воспользоваться такой удачной возможностью снова ощутить её в непосредственной близости от себя.

И мир замирает, потому что, между прочим, между моим лицом и лицом Полины сейчас всего сантиметров пять, и я смертельно хочу её поцеловать. Мое падение в бездну все еще продолжается…

— Даже не вздумай, кобелище!

Полина смотрит на меня, и её глаза — как шипы ледяного терновника: холодные, колючие, злые, под стать шипящему тону.

И все вдруг резко становится совсем плохо.

Её глаза. Её безумно красивые глаза. В первые секунд пять они были полны лишь только ошеломления и уязвимости, видеть их вот такими я, оказывается, не был готов. И я замираю, боясь напугать её еще сильнее и сделать еще хуже. Я почти готов просить у неё прощения, вот только нафиг ей не нужны те просьбы. Ей не нужен я. А мне вот нужна именно она. Вопреки тому, что я ей противопоказан.

— Убери руки, — убийственно холодным тоном произносит Полина, и я отшатываюсь от нее. Не просто так. Именно из-за тона.

Не только я помню её слабые места. На меня вот такая её холодность, её игнор всегда действовали сильнее всего. Просто потому, что, ну, Полли же ураган страстей, если она не взрывается сразу, если может говорить вот так — значит, произошло что-то очень исключительное. Однажды, когда я проигнорировал такой тон — Полли на целый месяц уехала от меня жить к Кольцовой. И я прекрасно помню, сколько было потрачено усилий и нервов, чтобы вернуть её обратно. Первые две недели она даже смотрела сквозь меня и напрочь игнорировала.

— Проваливай, — четко бросает Полина, и это слово на меня действует сильнее пощечины.



— Полин, — бессильно произношу я, делая к ней шаг. Я хочу её успокоить. Хотя, что там, я хочу её обнять, снова. Только чтобы в этот раз она не отшатывалась от меня как от прокаженного. Очень многого хочу, я знаю.

— Не подходи ко мне, — Полина шарахается от меня, отскакивая на несколько шагов. И еще с минуту стоит, обнимая себя за плечи, будто желая оказаться не тут. И не со мной, естественно. Полли… Как же горько видеть тебя такой, девочка ты моя. Хоть волосы на голове рви, от того что я с тобой вытворил. И тогда, и сейчас.

— Давай, я помогу тебе убраться? — виновато предлагаю я, окидывая взглядом царящий в комнате погром. От былой романтики не осталось и следа. То тут, то там валяются осколки, столовые приборы, кажется, что тут что-то взорвалось. Хотя нет, не кажется. Взорвалась Полина.

— Уберись отсюда сам. Пожалуйста, — тихо отвечает Полли, поворачиваясь ко мне спиной и глядя в окно.

И больше ничего. Ни слова. И мне и вправду лучше уйти, на самом деле. Это не мое место. Не мой дом. Не моя женщина. И как бы мне ни было паршиво от этих утверждений, но так и есть. И все-таки просто так уйти мне не можется.

Я бы коснулся плеча Полины, но, честно говоря, не смею беспокоить её еще. Не смею. Замираю, как провинившийся мальчишка. Ага, мальчишка. Тридцать три, а дури как у пятилетнего.

— Поль, прости, — тихо прошу я. — Я не думал, что так все выйдет.

— Ты думал? — Полина саркастически кривит губы. — Не извиняйся, Варламов. Где ты — там всегда разгром и разруха. Ничего нового я о тебе не узнала.

Этот диалог можно продолжить, и все же я не из тех, кто будет принципиально оставлять последнее слово за собой. Я тут натворил более чем достаточно. Оправдываться смысла нет. Это нужно только мне.

— Сценарий в прихожей, — добавляю я напоследок. Полина не двигается, все также смотрит в окно и ждет моего ухода.

Уже выходя из квартиры я все-таки натыкаюсь на унылого.

Все-таки сцена в духе “К нам едет ревизор” — случилась. И как и там — все участники замирают, глядя друг на дружку и решая, что делать.

Унылый смотрит на меня ошарашено, я на него — с нарастающей неприязнью. Ну вот что она в нем нашла, он же… Типичный менеджер. Физиономия скучная, вытянутая, очочки эти… Волосенки зализанные. Ни фигуры, ни фактуры. Тренажерку наверняка видит в страшных снах, потому что бицепсы дохловаты. Вот что? Оставлять Полли вот этому недоразумению почти что стыдно. Полина заслуживает самого лучшего.

Боже, как я хочу его придушить. Но я не могу. Мне нельзя. Это не мое дело.

Я сейчас уйду, а этот кусок дерьма будет выносить Полине мозг, потому что наверняка что-нибудь там поймет не так. Съездить бы ему по роже хотя бы заранее, но и этому моему желанию исполниться не судьба.

В руках у унылого цветы. Я опускаю на них глаза, разглядываю.

— Между прочим у Полины на розы аллергия, — раздраженно кривлю губы я, оттесняя унылого со своей дороги и сглатывая «кретина», которым очень хотелось закончить фразу.

Рожа у соперника вытягивается — он явно обрабатывает, что я ему вообще сказал и задается вопросом, откуда я это вообще знаю. Он еще и тормоз.

— Ты кто такой вообще? — сложно удержать себя в руках, когда тебя хватает за локоть человек, которому ты едва-едва не бьешь морду за все хорошее. Сложно. Но ради Полли я могу иногда заткнуть внутреннего эгоиста.

— Отвали, — яростно рычу я, успешно справляясь с порывом двинуть этому недомачо в нос, и топропливо ныряю в лифт, пока еще не сорвало последние саморезики с самоконтроля.

И все-таки уже сев в машину я долго сижу за рулем, смотрю перед собой, не замечая абсолютно ничего. Руки еще помнят, как обнимали мою девочку, я сам помню её тепло, её запах. Господи, как же я лоханулся, влезая в этот проект с её книгой… Почему? Потому что сейчас, в тысячу раз сильнее, чем раньше, я хочу вернуть себе Полину. Насовсем. А права я на это не имею!



— Да нет, не надо тебе отказываться от контракта. — Костя нетерпеливо качает головой. — Просто нам с тобой надо пожениться, Поль.

Пару минут после этого заявления Кости я некоторое время сижу и просто на него смотрю. Вот это маневр… Не ожидала, вот правда.

— Костик, ты серьезно, что ли? — слабо спрашиваю я.

Костя вздыхает, переплетает пальцы на ладонях, и смотрит на меня в упор.

— Какой смысл мне такими вещами шутить? — терпеливо интересуется он. — Твой бывший явно не ощущает, что ты несвободна. Ты несвободна. Ты со мной. Что крепче женитьбы это для него очертит?

— Он и так знает, что у меня есть ты. Давно знает.

— Не очень заметно, чтобы до него это дошло. — Костя встает из-за стола и отходит к посудомойке, скрещивая руки на груди. — Поль, тебе с ним год работать. Минимум. Если съемки не затянутся. И все это время он будет считать, что может к тебе подкатывать? Серьезно — это смешно. Я так понимаю, он меня за мужика не держит. Но на него мне плевать. Но ты, Поль. Ты меня за мужика держишь вообще?

Ох, кажется, вот прямо сейчас мне аукнутся два года регулярного динамо и невыданные ключи от квартиры. Я гляжу в мрачное лицо Кости, в его нахмуренные глаза и прям вижу, что он на взводе. Ничего мне не забылось, пока я в ус не дула — у меня тут целый счет претензий скопился.

— Котик. — Я устало вздыхаю и встаю из-за стола, чтобы подойти к Косте. — Конечно, считаю, тут двух вариантов ответа нет.

Он дуется. Вот серьезно, это иначе и не назовешь. Стоит себе, деревянный и неприступный. Но парой поцелуев в подбородок удается разрешить и эту проблему. И вот уже Костя меняет положение рук, чтобы я прижалась к нему, а он опустил мне ладонь на поясницу.

— Тогда давай распишемся, Поль. — Серьезно произносит Костя. — И съедемся уже, наконец.

— Я не хотела торопиться с этим. — В ход идет мой последний аргумент. Честно — не так их у меня и много. Поди, попробуй, объясни нормальному человеку, почему ты не хочешь с ним съезжаться, но и расставаться тоже не хочешь.

— Поль, мы два года уже не торопимся. — Костя закатывает глаза. — Серьезно, еще чуть-чуть, и можно будет даже не планировать детей — к тому времени как мы решим, что готовы, пора будет выходить на пенсию.

— Я не настолько старая, — обиженно откликаюсь я.

— Поль, — я ощущаю раздражение в его голосе. Проблема из разряда — если я сейчас продолжу увиливать от ответа — и он выйдет в дверь вслед за Варламовым. И очень не исключено, что этим отношениям в моей жизни придет конец. А я … Я вроде бы не хочу этого. Костя удобен во всех смыслах этого слова. У него нет буйного темперамента, он уступчив, спокоен и не пытается меня подавлять. Ну и плевать ему на мои творческие успехи, он — карьерист до мозга кости. Вот там, на поле рекламных битв и продаж — он воин, герой и знаменосец. Соревноваться со мной в достижениях ему бессмысленно, это все равно что соревноваться друг с дружкой спортсмену и певцу.

Просто… Эх, кажется не выветрилась из меня вся эта дурь, и мне почему-то думается, что не такое уж это и романтичное предложение. Впрочем, ну вот нафига мне сдалась та романтика? Ну вот было у меня “романтично”. С серенадой под окном общаги журфака. С кучей шариков-сердечек, которыми подняли ко мне на третий этаж коробочку с кольцом. С взъерошенным идиотом, глядящим на меня влюбленными глазами, и целующим меня губами вкуса игристого вина.

Все было. И белое платье принцессы, и нежный букет, которым я зарядила в лоб нашей деканше — вот она угорала, глядя на тот букет. Правда, насколько я знаю — засушила и до сих пор хранит, как талисман, ведь замуж она вышла в течении года после этого.

Ну, вот было у меня это все. Как надо, как правильно, как мечталось. И что? Помогло оно мне? Чем оно закончилось? Годичной депрессией? Ну и к чертовой матери всю эту романтику. И церемонии эти все. Пустое это все. Мне хорошо с Костей? Хорошо. Спокойно. Все! Больше ничего не имеет значения.

— Только давай без банкетов, платьев и всего остального. — Умоляюще смотрю я на Костю. — Не хочу, вот, правда. Вроде и можем себе позволить, а все равно денег жалко.

— Поль, ты, правда, согласна? — удивленно переспрашивает Костя.

— Ты, правда, переспрашиваешь? — Я утыкаюсь носом в его плечо. — Да, я согласна. Давай распишемся. Без церемоний же обойдемся?

— Ну, конечно. — В Костином голосе в кои-то веки слышится радость и он крепче сжимает меня в своих руках. — Только обручальные кольца купим завтра, ладно? Чтобы бывший твой увидел.

Я не против. Если уж у Варламова ум зашел за разум, что он полез меня лапать — такая символичная вещь как обручальное кольце может щелкнуть этого ходока по носу. Он же у нас го-о-ордый. Орел. До чужих баб не опускается. Может себе позволить шляться только по свободным. Так что… Должно помочь!

— Давай хотя бы поужинаем, ладно? — Предлагаю я, отстраняясь от Кости. — Я же, блин, готовила часа два, наверное.

— Да, я принесу тарелки. — Костя кивает и уходит в гостиную, а я достаю приборы.

В душе какой-то идиотский раздрай и нужно взять себя в руки. Вроде бы мне сделали предложение, а никакого ликования нет, но это и нормально, наверное. Мы же не подростки, с их гормональной бурей. Два взрослых зрелых человека, которым хорошо друг с другом, так? У нас все получится! И все я делаю правильно. Правильно!

Я твержу это будто мантру, чтобы это крепче врезалось в мысли.

А на моей шее до сих пор пылает огнем кожа. Там где её касались губы Варламова…



Я и не такое знаю. Знаю, например, что Андерсен немножко приукрасил, и Герда у него Лапландию и Финляндию за те пару ночей, что упомянуты в сказке преодолеть не могла. Особенно верхом на олене без седла.

— Ты читал? — удивленно переспрашиваю, когда до меня через три вдоха доходит, что он сказал. Откуда он вообще знает, что “Любовь” предполагает продолжение?

— Есть такой грешок. — По губам Димы пробегает улыбка. — Искал до чего докопаться. Не нашел. Ты оклемалась?

Почти. Не сказать, что меня отпустило до конца, но наличие рядом со мной живого человека существенно облегчает мое состояние. И вот я уже понимаю, что крепко стискиваю пальцы Димы. И вообще сижу рядом с ним, утыкаюсь лбом в его колени.

Видел бы хоть кто-нибудь эту сцену со стороны — наверняка бы воззвал к моему стыду и совести. Я вообще-то обручена. А близость такого интимного характера внезапно допускаю с бывшим мужем, о котором никак лестно не отзываюсь..

Ладно. Лифт никому не расскажет. А я если шевельнусь влево-вправо — мне поплохеет.

Дима берет мой телефон и звонит. Сначала по телефону, который указан в объявлении на стене, потом выматерившись на не отвечающую диспетчерскую службу — звонит в МЧС.

— Минут через сорок должны подъехать и выковырнуть нас отсюда. — Тихонько сообщает он мне и я еще крепче жмусь к коленям Варламова, пытаясь спрятаться от паники. Сорок минут этого трэша… Долго. Почти вечность. Блин, хорошо, что Дима здесь, без него я бы точно не дожила. И спасателям бы не додумалась позвонить.

— Спой мне, Дим. — даже для самой себя неожиданно прошу я. Мне нужен его голос. Его постоянное звучание. Только так я смогу отстраниться от паники почти полностью. Тишина и молчание только усугубляют..

Как-то раз мы застряли в лифте именно с Димой — мне регулярно ”везет” на застревания на самом деле. Тогда-то он и познакомился с моей клаустрофобией. Пятнадцать минут до явления лифтера сидел на полу лифта, крепко меня обнимая и напевая мне какие-то дурацкие песенки. А я кусала его запястье и дышала, пока звон в моих ушах отступал под натиском его голоса.

Сейчас предстоит ждать подольше.

Сейчас Варламов на секунду замирает, а потом стискивает мои пальцы крепче — сейчас мне до лампочки, если честно. И потихоньку запевает.

И все что мне хочется сказать: “Ну и гад же ты Варламов”. Хотя… Ну какая разница же, да? Какую песню вспомнил, такую и запел, но мне почему-то это мнится коварным планом. И вообще лифт тоже застрял по этому плану, обязательно.

Он поет тот самый романс, который орал под моим балконом, перед тем как сделать мне предложение. И в сердце будто раскаляется тот гвоздь, что в нем давно торчит. Его так и не выдернули. И больно, больно это слышать, больно вспоминать то время, в которое любовь из меня выплескивалась через край, но я не могу найти в себе силы Диму остановить.

Он — моя адская сковородка, на которой мне нравится подпрыгивать. Даже не думала, что я такая мазохистка.

Дима поет негромко, только для меня, но этого хватает.

У него по-прежнему классный голос. Боже, как я от него всегда тащилась. Даже спрашивала, почему он не пошел в музыкальное училище, на что Дима неизменно отвечал, что готов петь для меня и ни для кого больше. И сейчас — отступает звон тишины, но подступают эти воспоминания. Интересно, пел ли он хоть для кого-нибудь из своих актрисок? Отступался ли от тех слов, что говорил мне.

Я не спрошу. Ни за что на свете.

— Ты бы еще “Я вас любил” спел. — тихонько и с иронией шепчу, когда заканчивается последний куплет. — На сентиментальность пробило?

А он недовольно пыхтит и начинает тихонько напевать: “Не отрекаются любя”. Понятия не имею, что он этим хочет сказать. В нашей-то парочке “отрекся” именно он.

Вот серьезно, иногда он меня бесит. Особенно когда напоминает мне, что вообще-то у меня было за что его любить. И эти его достоинства по-прежнему никуда не делись. Вот сейчас — что это? Взял и полез ко мне через аварийный люк. Просто потому, что хотел отвлечь меня от приступа. Не захотел бросать. Он мне уже не муж, и вообще не обязан ничем, куда же мне записать вот такие вот подвиги?

Сорок минут спасателей на самом деле превращаются в полноценный час. И за этот час я сама себе начинаю напоминать мочалку. И когда лифт, наконец, приходит в движение, и поднимает меня все-таки до пятого этажа — я уже только тихонько похныкиваю на коленях у Варламова, а он гладит меня по спине и напевает про рюмку водки на столе. Мой личный музыкальный автомат — я заказала, он поет.

— Живые? — весело спрашивает мужик в форме МЧС.

— Не все. — Хрипло отзываюсь я, и поднимаюсь, ужасно сильно опираясь на Варламова. И хотела бы отстоять какие-то свои позиции, но мной сейчас можно полы помыть, а вот на ноги поставить — гораздо сложнее.

Честно говоря, я еще с полчаса сижу в коридоре школы на стульчике, а Дима стоит и обмахивает меня конвертом, в котором лежит распечатка сценария. И глаза у него тревожные-тревожные. И вот хоть матом на него ругайся. Хотя он же не виноват, что я на него так смотрю. Что по-прежнему мысленно допускаю попускать слюни на его широкие плечи.

Это я допускаю, это я смотрю, это я о нем думаю. И я никак не могу его отпустить. Ведь какое мне дело, до всех его Вер-Анджел-Снежан? Мы уже тысячу лет как не вместе. И сейчас он помог, потому что захотел помочь. И ни почему больше. Он просто знал, что я могу вполне долбануться в обморок, а валяться в обмороке долго не очень-то полезно для сохранности жизни. Просто, по сути, Дима — неплохой человек.

А я…

— Спасибо, Дим. — Тихо произношу я. Честно говоря, столько плохого о нем сегодня надумала. Даже немного неловко.



— Пожалуйста. — Варламов пожимает плечами. Какая ерунда, мол. Всего лишь совершил трюк, достойный какого-нибудь каскадера, всего лишь уже почти полтора часа от меня не отлипает. Всего лишь…

— Ты успеешь зал мне показать, или тебе уже по делам пора? — слабо спрашиваю я.

— Дела… — растерянно произносит Дима и бросает взгляд на часы, — дела были, да. Но бесполезно, Поль, я еще час назад должен был выехать на это собеседование, чтобы успеть.

— Собеседование? — ошалело повторяю я. — Куда?

— Ну так, — Дима пожал плечами, — Уже неважно, Поль. Все-равно опоздал же. Люди там серьезные, второй раз вряд ли позовут. Хотя демки я им по электронной почте отправил, может прокатит.

С пару минут я смотрю на Варламова открыв рот. Нет, есть же какие-то пределы адекватности, да? Карьерист Варламов из-за меня пропустил собеседование.

— Чувствую, я теперь с тобой до конца жизни не расплачусь за такие подвиги. — Мрачно вздыхаю я.

— Забей. — Дима отмахивается. — Я не особенно надеялся на то место. Если им не зайдут мои эпизоды — так и плакать не о чем. Хотя… Хочешь расплатиться?

— Хочу. — Устало откликаюсь я.

— Тогда пообедай со мной, Поль. — Широко улыбается Дима.

Внезапно!



Вот это чуть более профессиональный подход, если честно. Я-то что, я только внешне оценить и могу. А по внешним показателям мне любой зал подойдет.

— Репетиционный зал должен быть меньше, — я оглядываюсь, рассматривая помещение. — Там же что-то вроде небольшого дома культуры…

— Да, я помню, — Дима кивает. — Ты не думай, даже из такого уровня можно сделать что-то более колхозное. Портить наши декораторы умеют прекрасно. Только попроси.

Придется поверить на слово. Опыта у меня нету вообще. А Варламов как раз в курсе, что нам требуется от этого помещения, и может оценить все как надо.

— Я до сих пор не верю, что это все реально, — задумчиво произношу я, касаясь пальцами правой руки черной кожаной обивки кресла.

— Что именно?

Сейчас мне хочется назвать Диму занудой.

Ну, вы только гляньте, какой сухарь вырос из моего восторженного молодого жениха, стоит тут, смотрит на меня как на дурочку.

Я ведь даже не думала, что когда-нибудь буду участвовать в съемках.

По моей книге.

Да еще и с ним…

После развода последнее казалось самой недостижимой частью этой мечты.

Кто не мечтал работать со своим благоверным? Ну, когда еще был юн и наивен и твердо веровал, что супруги не должны расставаться. Вот и я мечтала. Глупой, розовой мечтой, что мой всемогущий и крутой муж когда-нибудь будет работать со мной локоть к локтю.

Ну вот. Работает. По-прежнему крутой, по-прежнему всемогущий, если судить по его трюкам с проникновением в лифт, но уже не муж. По-прежнему это меня дергает, хотя должно бы уже перестать.

— Пойдем уже есть, а? — Вопрос Димы так и остается без ответа. Неохота мне сейчас об этом. Я и так сильно расклеилась в лифте, но панические атаки штука бесконтрольная. Обнажаться душой еще сильней я не могу, да и не нужно это.

Оказываясь рядом с лифтом, я втягиваю голову в плечи по инерции. Нет уж, нет уж, спасибо, сегодня острых ощущений хватило. Да и вряд ли его уже починили. Или сколько его там чинят-то?

Спускаемся по лестнице. С каждой ступенькой я клянусь забыть про каблуки до старости. А в старости заболеть склерозом и не вспомнить.

Когда Дима шагает ко мне и подхватывает меня на руки — я не замечаю. Поэтому едва не прикладываюсь затылком об перила и недовольно взвизгиваю.

— Варламов, отпусти, — пищу, цепляясь за его шею, потому что он-то не останавливается, он продолжает спускаться по лестнице.

— У тебя вид больной, ты еще не отошла, — невозмутимо отзывается этот чертов наглец. — Не дрыгайся, Поль, а то на плечо закину.

Ага, не отошла. Сейчас отойду. В мир иной, потому что напугал этот придурок меня ужасно. А какому невротику понравится, когда земля из-под ног уходит?

И кому вообще понравится быть на руках у бывшего мужа, которому в любой другой день недели ты хочешь дать по голове чем-нибудь тяжелым и который вообще-то до сих пор выводит из равновесия самым лютым образом.

Но оказаться перекинутой через плечо я не хочу. И так-то не хочу, но я же знаю упертость этого барана — он же слово сдержит, с него станется. Приходится терпеть. Ну и… Так ему и надо, пускай поработает мышцой, отработает всю эту пыль, пущенную мне в глаза.

— Выпадет грыжа у тебя, мандарины в больничку носить не буду, — едко сообщаю я.

— Мандаринов не надо. Надевай костюм медсестры и приходи так, — Дима расплывается в похабной улыбке. Зараза! И хочется смеяться и треснуть этого идиота побольнее.

— Ты все равно не донесешь до первого этажа, — мстительно бурчу я. — Тут лестницы высокие.

— Если донесу, ты со мной не только пообедаешь, но и потанцуешь, — насмешливо откликается Варламов.

— Тебе слабо, — железобетонно откликаюсь я. — Так что сдавайся сразу же.

— Спорим? — Дима с иронией смотрит на меня и поднимает одну бровь.

— Спорим! — Я вцепляюсь в его шею крепче. И тут же об этом начинаю жалеть — потому что Варламовская близость деморализует мое самоуважение еще сильнее. Сразу начинает хотеться очень странных вещей — уткнуться носом в его джемпер, например. И принюхаться к туалетной воде. Все та же? Моя любимая?

А нельзя, Полина, страдай. И не подмахивай этому павлину. Переживет. А то вон как хвост распушил, бицепсы свои выпячивает. Тоже мне, нашел чем похвастаться.

Повелась на спор я на самом деле безумно легко, и это не было удивительно. С Костей особо не подурачишься, а я по жизни, вот в таких бытовых вещах жутко азартный человек.

Игры и прочее не увлекают ни разу, на деньги не спорю, а вот на "слабо и кто из нас моет посуду" — был мой любимый спор. Дима мне регулярно поддавался, знал, что я не особенный фанат этого дела. И по-прежнему не фанат. Посудомойка прекрасно справляется за меня.

И вот плыву я такая, на руках у бывшего мужа. Пользуюсь его дурацкой самцовостью, спасаю ноги от убийства каблуками. Перебираю в мыслях всякую ерунду и мечтаю, чтобы Дима сдался, но не уронил меня по дороге. У меня явно, в сегодняшнем гороскопе ничего хорошего, так что лбом об ступеньку приложусь наверняка.

А Варламов пялится на меня, лыбится, скотина такая, удовлетворенно, самоуверенно, будто уже выиграл. И ведь даже не споткнулся ни разу.

— Слушай, ты точно каскадером не подрабатываешь? — задумчиво интересуюсь я, когда он шагает через холл школы искусств. Где-то там восхищенно и завистливо ахает девочка с ресепшена. А я хочу показать ей язык, хотя, конечно, она вообще не о том думает. Это тебе не романтика, детка. Это я нагло пользуюсь бывшим мужем, и мне не стыдно. Хорошо, что Костя не видит — вот тут совесть бы почесалась. Хотя я больная и пострадавшая, мне можно!



На мой вопрос Варламов только невозмутимо улыбается, выходит сквозь разъезжающиеся двери и чешет через парковку к своему выпендрежному синему лексусу.

На землю он спускает меня только перед машиной. И смотрит на меня победоносно… Да, не ожидала. Нет, он всегда был сильный, а сейчас, кажется, вообще терминатор. Из качалки, что ли, не вылезает, а протеин употребляет вместо сахара в чай?

— Я выберу ресторан с приличной музыкой, не переживай, Поль, — ухмыляется Варламов.

Хочу его убить. Мучительно. Но быстро! Чтобы не бесил так вот, как сейчас.

Но я сама проспорила!

Черт!

Вот оно как. Заметил? И вот это все, все это пижонство с ношением на руках, разводом на спор, танцем этим — это все просто его спланированный маневр, чтобы подвести вот к этому? Молодец, Варламов, давно ты меня так не разочаровывал.

Нет, он меня хорошо знает.

Он знает меня — которая всегда после приступов клаустрофобии, редких, но очень острых, отходила эмоционально даже не по одному часу. И теряла во всем — в циничности, в бдительности, даже просто во внутренней силе. Разумеется, я повелась, расслабилась, поддалась его напору.

И нет ничего удивительного в этой массированной атаке по моим слабым точкам.

— И, заметив, ты решил провернуть все это? — уточняю, опускаясь на стул.

— Да, — Варламов пожимает плечами. И все объяснение. Волшебно. Как всегда.

— На кой черт? — говорю я медленно-медленно, очень старательно подбирая цензурные аналоги всем лезущим на мой язык словам.

— На тот, что я тебя никому не отдам, — невозмутимо сообщает Варламов, делая глоток из своей чашки кофе. А я себе чуть язык не откусила, опешив от такой наглости.

— Мне кажется, ты что-то попутал, — раздраженно сообщаю я. — Я не твоя собственность, Варламов, мы с тобой в разводе, я для тебя скучная, ты забыл?

— Не переживай, Поль. Все, что касается моих косяков, я помню прекрасно. И отвечу обязательно, как только ты ко мне вернешься.

У него удивительная способность — отбалтываться до последнего. Вот сейчас он пьет свой кофе, бесит меня своей зашкаливающей самоуверенностью, с которой на меня смотрит. Будто я ему уже уступила, будто как одна из его молоденьких длинноногих куриц — уже сижу у него на коленях или вишу на шее.

И нет, я не буду с ним разговаривать! Бесполезно. Тем более, что этой его наглостью я ошарашена настолько, что чувствую себя рыбой, выброшенной на берег и жадно хватающей воздух.

Просто хватаю со стула сумку и делаю самое разумное, что могу. Ухожу, швырнув на стол тысячную купюру для оплаты своей части обеда. И пусть там будут некислые такие чаевые, не особо заслуженные официантом, но разбираться у меня времени нет. И желания продолжать общение с Варламовым тоже в наличии не имеется.

Забираю из гардероба пальто, вылетаю из ресторана, даже не застегнув его.

А как все хорошо начиналось…

Я-то думала, что, может, зря я так поношу Варламова. После того как он бросился ко мне в лифт — реально думала, что зря я это все. А он…

Он догоняет меня уже на улице. Будто выждал время, дал мне фору и догнал.

Хватает в охапку, вжимает в кирпичную стену.

Меня будто накрывает огромной, тяжелой морской волной. Неожиданно — горячей.

Отчего так барабанит сердце в моих висках? От страха! Точно от страха. Этот идиот меня напугал своей очередной выходкой. И ни из-за чего больше!

— Какого черта ты творишь? — шиплю я, пытаясь его отпихнуть. — Отпусти, меня жених ждет.

Оттолкнуть бы его, отпихнуть подальше, лишь бы так не кружилась голова, но он же сильный, как черт, прижимает меня к стене, не вырвешься.

Дима смеется бесстыжими глазами, наглыми губами, всем своим ехидным существом.

— Никуда ты не поедешь, дорогая, — шепчет он мне, касаясь губами моей шеи, — я видел твоего женишка. Я не могу отдать мою потрясающую жену этому идиоту.

— Бывшую жену, — выдыхаю я, а в глазах темнеет. Какой же обаятельный гад — этот мой бывший муженек…

— Пока что бывшую, — самоуверенно поправляет Дима, — но все равно мою.

И мне хочется выть на самом деле, потому что я ведь ощущаю, как улетаю все дальше и дальше от привычной колеи. И нет, я должна рвануться, должна сбросить с себя это наваждение, но пока я собираюсь с силами — Дима уничтожает мое сопротивление еще одной своей фразочкой.

Он все-таки это делает, он меня целует. Жалит мои плотно сжатые губы своим языком, будто бьет тараном в ворота. Раз, другой, третий…

И это хуже нокаута.

Боже, как я ненавижу саму себя, потому что с каждой секундой я все слабее. С каждой секундой ближе к тому, чтобы уступить ему хоть в этом.

Его губы — терпкие на вкус и колкие, будто между нами сейчас проскакивают миллионы маленьких, но таких горячих искр. У его поцелуев всегда вкус вина из можжевельника. Свежий, крепкий, хмельной. И кажется, что я в жизни не целовалась вкуснее, чем сейчас. Это — невесомость. Безмолвная, густая, в которой все не так, и всякое твое движение выходит не таким, как ты ожидаешь, а тело — легкое, невесомое, будто пушинка. Боже, как мне этого не хватало, оказывается…

— Полинка, любимая, — выдыхает Варламов, отрываясь от моего рта.

Безмозглое сердце в моей груди от этого тона, от этих двух слов выполняет сложный акробатический трюк. Как хорошо, что думаю я не им.

Любимая?

Левая моя рука выписывает Варламову звонкую пощечину.

Для меня это слово — как удар под дых.

Любимая? С любимой он разводился? От любимой уходил, для того чтобы начать прыгать по бабам, как будто пять лет супружеской жизни страдал от неудовлетворения?

— Ты от меня ушел, — ядовито выдыхаю я, змеей выворачиваясь из хватки Варламова и отскакивая от него на пару шагов, — ты! Я тебя любила — тогда! И только тогда была готова ради тебя на многое. Сейчас ты мне не нужен, Дима. Я не дура. Мне предатели не нужны. Оставь меня в покое. И привет Верочке.

Сейчас он меня уже не догоняет. Сердце в груди бухает, ноет, ему жаль на самом деле, оно просит меня вернуться, туда, обратно, к Диме.

Всегда знала, что именно этот орган у меня — источник всех моих идиотских поступков.



Я целовалась с Варламовым… Я все-таки с ним целовалась. Черт-черт-черт. Но об этом я лучше подумаю позже.

Сейчас даже не до рефлексии. Это можно потом, когда останусь одна, когда не нужно будет срочно бежать и догонять опаздывающий поезд. А мне ведь нужно, я ведь опаздываю. Я позволила себе это забыть, обидевшись на Костю, а совершенно зря, он же не виноват, что меня понесло в тот злополучный лифт, он не виноват и в том, что работает.

Такси я вызываю, уже отлетев на приличное расстояние от ресторана. Впрочем я не особо и хотела добираться до ЗАГСа с Варламовым, с него бы сталось отчудить какой-нибудь фортель. Тем более, что он тут явно намерен мне палки в колеса вставлять. Но что бы там Дима о себе не возомнил — я не дам своим заскокам мне все разрушить. И замуж за Костю я выйду.

Я не особо слышу, что мне рассказывает таксист, а он рассказывает, на самом деле. И обычно я слушаю, такие вот разговорчивые собеседники рассказывают много жизненных историй, которые потом можно вплести в книги.

У меня шумит в ушах. И если в пятницу на моей шее горела только одна точка, в которую меня целовал Варламов, сейчас пылает все тело.

Пальцы, кожа, губы… Он будто дохнул на меня огнем, опалил до костей, и этот огромный ожог не дает о себе забыть. А мне нужно забыть, мне нужно не заморачиваться так на нем.

И меня трясет — от ярости, от волнения, от всего этого. Ты посмотри-ка, “я не отпущу“, “я не дам”, “моя”, “любимая”, и хочется спросить — а на кой черт ты тогда разводился? Скольким еще он гнал вот эту вот свою немыслимую чушь? Убила бы!

Верю ли я ему?

Что не хочет отдать — верю. Кобель на сене — что поделать. Я же прекрасно понимала, что он меня к Косте ревнует — еще со стычки на пресловутом юбилее. А я-то надеялась, что он исправился хотя бы чуть-чуть.

Вот только малыш действительно попутал, потому что он меня «не отдать» не может. Не средние века, слава богу.

По губам ползет мстительная улыбка. Ну… Может, это действительно его проймет?

Так, к черту Варламова. Подъезжаю уже.

К черту, я сказала!

Костя ждет меня у ЗАГСа, уже нервно поглядывая на часы: я опоздала почти на сорок минут.

— Я уж думал, что ты не придешь.

— Извини. У меня тут обострение апокалипсиса произошло, — я прихватываю Костю за лацканы пальто, прижимаюсь к нему. — Обними меня немедленно.

Он обнимает. Ох, еще бы сильней… Чтобы вытеснить из моей головы наглого сероглазого монстра. Вот. Вот этот мужчина должен меня волновать. Ясно там? Душа, сердце, вы меня поняли? Вот от его прикосновений у меня должна кружиться голова. А не от того, что вы выбрали.

— Поль, он что, снова? — тихо и раздраженно уточняет Костя, верно истрактовав мою нервозность.

Я не хочу отвечать. Я не отвечаю. Просто молча прячусь в Костиных руках. Слишком близко опасность. Слишком близко эмоции.

— Поль, может, тебе на него заявление написать? — осторожно предлагает Костя. — Ну в конце концов, это тянет на домогательство.

Ну… Возможно, тянет. Вот только мне то заявление писать совсем не хочется… Нужно бы, наверное, но не хочется. Варламов меня, конечно, бесит, но устраивать ему проблемы такого рода я не хочу. Пока что, по крайней мере.

— Пойдем уже, подадим заявление, а? — устало произношу я, отстраняясь.

В ЗАГСе тихо, уютно и почему-то пахнет мандаринами. Понедельник — день не свадебный, видимо, поэтому тут кроме нас только одна парочка, колдующая над заполнением заявлений. Бланков на столе в коридоре полно, заполняем и мы.

Улыбчивая девушка в кабинете регистратора просит наши паспорта. И Костя тут же протягивает ей свой, а вот я не настолько быстра, я закапываюсь в сумке. Там жуткий бардак. Выходя из лифта я покидала все свои вещи кое-как, потому что уж очень хотелось выбраться из чертовой клетки.

Ну где же? Я же с утра положила его в сумку, точно помню. Как можно вообще собираться в ЗАГС, да и вообще — на выход из дома и не взять с собой документы?

— Поль… — вежливо, но слегка недовольно произносит Костя.

— Сейчас. — Снова раздраженно вытряхиваю из сумки все её содержимое, теперь уже на стол девочки-регистратора. Извинюсь позже, надеюсь, меня поймут.

Три раза перебираю все вещи, выпавшие на стол, даже прощупываю стенки и дно сумки — вдруг в подкладке дыра и паспорт туда провалился.

Нету.

Нету моего паспорта в моей сумке.

И… Кажется, я догадываюсь, какой именно козел помог ему исчезнуть… Прямо там, в лифте, пока я отходила от приступа.

Да. Без паспорта я заявление не подам…

Интересно, Варламов вообще понимает, что я его за это урою?



— Варламов, верни мой паспорт, я тебя по-хорошему прошу.

— Заветная моя, сдается мне, ты уже давно забыла, что такое просить меня по-хорошему, — откликаюсь я. — Впрочем, даже если ты бы меня попросила как моя хорошая девочка, я тебе бы ничего не вернул. Знаешь почему?

— И почему же? — ядовито интересуется с той стороны трубки Полина.

— Потому что со дна Москвы-реки теперь твой паспорт фиг достанешь, — я ухмыляюсь. — Я, видишь ли, ехал мимо. И случайно потерял твой паспорт именно там. Плохая новость — рыбки могут взять кредит на твое имя. Хорошая новость — паспорт я, перед тем как случайно потерять, еще и случайно разорвал, так что если что — любой суд на твоей стороне.

— Я тебя убью, — рычит моя волшебная. Вот серьезно, вроде злится, а я все равно чертовски рад её слышать. Век бы слушал. Хотя лучше бы, конечно, было её не злить.

— Адресок скинуть? Может, прямо сейчас подъедешь? Я как раз Веру почти выставил, чаю попьем. Или белье на кровати перестелить? Убивать себя позволю только лежа.

— Да пошел ты, Варламов!

— От Варламовой слышу, — ехидно откликаюсь я.

— Я давно уже Иванова, — раздраженно огрызается моя девочка.

— Не переживай, милая, это у тебя временно. Мы это обязательно вылечим, — обещаю я, ухмыляясь.

И это добивающий фактор — Полли швыряет трубку. Ай-яй, я-то надеялся подольше поболтать. Впрочем ладно, как раз такси приехало.

Судя по грохоту на кухне — Вера перешла с чашек на тарелки. Ладно, туда им и дорога. Пусть не отвлекается, под ногами не мельтешит, так хоть стресс снимет. Ерунда из ванной в чемодан не вмещается, приходится найти для неё пакет. Квартиру осматриваю придирчиво, не дай бог какая булавка останется, и это чудовище явится за ней, ну и мозг решит мне вынести за компанию.

Не-а. Ни булавки, ни зубочистки, ни волоса Веры в моей жизни не останется. Тем более — это бессмысленно. Ни одна вертихвостка мне не даст того, что нужно. Перебирая — не перебирай, слушай — не слушай, только Полина меня любила по-настоящему. Только её любил я. Неважно любил, криво, не так, как она того заслуживала.

Вот почему я был такой идиот, а? Почему вообще развелся и не взял себя в руки сразу, как мне предложили контракт?

Оставляю вещи Веры у двери, иду в кухню. Девушка замирает с каким-то блюдцем в руке.

— Молодец, дорогая, хорошо поработала, — с иронией замечаю я, отмечая бардак и зашкаливающее количество осколков на полу. — Надо ураган в честь тебя было называть.

— А будешь знать! — высоко вскрикивает Вера, встряхивая русой копной. Клинеров не забыть бы вызвать, насыпала мне тут волосья… Оправдывайся потом перед Полли, почему на моей, в перспективе полинкиной, территории чужие волосы валяются.

— Буду, разумеется, — я киваю головой. — Машина подъехала. Тебе как — помочь вещи вниз спустить или до лестничной клетки вынести, потому что ты уходить не хочешь?

— А если я не уйду? — вскидывается Вера. — Ты мне обещал…

— Любовь до гроба? — саркастично уточняю я. — Извини, дорогая, точно не обещал, у меня это эксклюзивная вещь, уже отдана в добрые руки. Я тебе пару ролей помог получить, ну и все. Дальше ты оставалась уже по своей воле. Я тебя только не выгонял.

— Какой же ты козел, Варламов, — с чувством произносит Щербакова, выпрямляет спину и гордо шествует мимо меня.

Нет, Верочка, конечно, симпатичная. Фигура у неё имеется, мордашка тоже ничего, но и все на этом. И это совершенно не то. И ни минуты я больше никому не позволю занимать Полинино место. Даже если для этого придется год обойтись исключительно самоудовлетворением. Бессмысленно от себя бежать, бессмысленно прикидываться, что хоть одна женщина кроме Полли может загасить мой внутренний пожар.

С эпитетами Щербаковой в свой адрес не спорю. Мне, если честно, вообще до лампочки сейчас, что подумает обо мне Вера. Чем хуже подумает — тем лучше. Чемодан с её вещами я вниз все-таки спускаю.

Зря. Верочка, разумеется, сразу воспринимает это на свой счет, решает, что я чувствую себя виноватым, и тут же начинает кукситься.

— Дим, может, все-таки не надо нам с тобой расставаться? — смотрит на меня кукольными глазищами, хлопает длинными ресничками. Тьфу, кукла куклой, как вообще такую в жизнь-то пустил? Вообще же никакого сравнения.

— Не надо, Вер, а очень надо, — скептично откликаюсь я, запихивая её чемодан в багажник машины, — все, езжай. Как доедешь — не перезванивай. Волноваться я все равно не буду.

— Хамло, — в сердцах бросает Верочка.

— Стараюсь, — пожимаю плечами я.

Она наконец-то зло хлопает дверью такси, наконец-то сваливает с моего горизонта. Ну, что ж, одной головной болью у меня стало меньше.

Меня, наверное, должна мучить совесть, но у меня такое ощущение, что я вскрыл какой-то нарыв на душе и мне потихоньку легчает. Все становится как надо.

Лишних женщин в моей жизни больше нет.

Осталось вернуть Ту Самую.



— Да, могу, — задумчиво кивает Вербицкая, скрещивая руки на груди.

— Я уже делал тебе дримкасты, между прочим.

— Не для полнометражки. Тут ролей больше.

— Так я тут не по всему же списку буду работать. У нас всего семь осевых персонажей, человек двадцать пять выбрать. Всего-то.

— Всего-то, — Алинка самоуверенно ухмыляется, — Димочка, ты всю ночь сидеть собрался?

— Да хоть и да. Нужно же себя чем-то занимать ночью.

— Ох, — Алина закатывает глаза. — Да уж, и вправду, как я забыла, что ты у нас теперь свободен, как ветер, и у тебя теперь море свободного времени по ночам.

— Алин. — Гляжу на Вербицкую в упор. Друг она мне или не друг? В конце концов, с моей историей отношений с женой она боле-менее знакома. Сколько раз мне пеняла, что я — баран, вообще не пересчитать.

— Успеешь завтра до десяти — значит, пробы будут в этот четверг. Я подорвусь, подпишу дримкаст у Кирсанова, обзвоню агентов. Успеешь после обеда — так и быть, попробуем в пятницу. — Алинка прячет лицо в ладонях, впрочем, спорить она толком никогда не умела. — Так что будет тебе встреча с Бодлер. С поводом, как ты и хочешь.

— Ты чудо, Вербицкая.

— А ты неизлечимый потаскун, Варламов, — хмыкнула Алинка. — Надеюсь, Бодлер тебя вылечит. А то такой был положительный мужик, пока не развелся. А сейчас меня все спрашивают, сколько раз я с тобой спала. Я уже даже не говорю парням, что с тобой дружу, из-за твоего кобелиного имиджа.

Развожу руками. Ну что поделать, идиотизм лечится не очень эффективно. Кто же был виноват, что я так быстро уставал от них — секундных пустышек, которым только и нужно от меня было, что продвижение и знакомство с той же Алинкой.

— Сценарий на вечер возьму?

— Да-да, конечно, — Алинка толкает ко мне ведомость передачи сценария. — Распишись только, что его забрал. Все-таки готовый вариант. Чистовой. Сам понимаешь, у Кирсанова паранойя.

Я понимаю. В конце концов, реально уже не первый год с Ильей работали. Он терпеть не мог утечек его сцен в сеть и жестко судился со всеми, кто их допускал. До крови.

“Наши сценарии достаточно хороши, чтобы делиться ими бесплатно”, — сухо говорил Кирсанов, и я ощущал вполне заслуженную гордость. Мои сценарии хороши, что есть — то есть.

Ставлю подпись, забираю конверт со сценарием, иду в машину. Пора домой. Пахать. Ради встречи с Полинкой — дело благое.

Моя помешанность цветет чем дальше, тем ярче.

Наверное, будь Полинка в курсе, насколько часто я проезжаю мимо её дома, уже бы сдала меня санитарам из Склифосовского. И все же уже неделю всякий раз, когда я еду с работы, проезжаю мимо её дома, паркуюсь у дома напротив и выпиваю один стаканчик кофе, глядя на Полинкин подъезд издалека.

Вот. Обычно — не везет, она проскакивает раньше. Впрочем, удача штука такая… Я ей не особенно верю.

Один раз я успеваю вовремя, чтобы все-таки увидеть Полину, возвращающуюся с прогулки, красивую, до сумасшествия. Не задерживаюсь подолгу — на мою голову я купил слишком приметную тачку, а так стоял бы и стоял, хоть до утра, дожидаясь, пока она выйдет.

Чувствую себя кретином, на самом деле. Но у меня сейчас из козырей — только совместный проект с Полиной. Без него мои дела труба, я могу в следующий раз увидеться с ней, когда она уже замуж выйдет.

За кофе заезжаю всегда в один торговый центр неподалеку от дома Полины. Традиция такая. Почти ритуал. Тут есть кофейня, которая дает не просто большие стаканчики с кофе, а огромные — на шестьсот миллилитров. В моем случае “чтоб на подольше хватило” — этот маркетинговый ход работает на ура.

С собой я обычно ничего не беру, сценарий сегодня тоже оставляю в машине. Еще успею с ним сегодня натискаться вусмерть.

Поднимаюсь на второй этаж торгового центра, размышляю.

Надо что-то делать. Что-то более активное. Но не брать же мне Полинкину квартиру штурмом, в конце концов? И не сворачивать же унылому шею, хоть и хочется. Уголовно наказуемо, все-таки.

Банальщины творить не хочется, бред типа “встретить её с утра верхом на белом коне и объявить себя её принцем” — отметается сразу. Вот плохо, когда женщина знает все твои косяки, все недостатки. Какой там принц, когда твоя принцесса знает, что у тебя вредная привычка все зубные щетки на удачу “на север” поворачивать. И это еще самый невинный из всех твоих тараканов.

На Кольцову я налетаю внезапно — сходя с эскалатора.

И сначала я бросаюсь извиняться, а потом затыкаюсь, когда до меня доходит, кто на меня смотрит.

— Варламов. Извиняется, — недоверчиво повторяет Эльвира, поправляя на плече ремешок сумочки. — В мире кто-то сдох очень важный, наверное.

Интересно. Что она тут делает? Насколько я помню, она в другом районе живет.

— И тебе привет, Эльвира, — стараюсь выглядеть невозмутимым. — Одна тут?

— Варламов, разведчиком тебе не быть, — ехидно откликается Кольцова. — Нет, пока одна, иду к Полли. Хочешь со мной?

Вот это неожиданный вопрос.

У нас же с Кольцовой взаимная ненависть, ядовитыми парами которой можно уничтожить одну не самую маленькую европейскую страну.

— В чем подвох? — подозрительно спрашиваю я.

— Никакого подвоха, — Эльвира пожимает плечами. — Полли выбирает платье. На день рожденья Кости. Он завтра. Хочешь поздороваться — погнали. Не хочешь — иди куда шел.

Встретиться с Полинкой вместо того, чтобы как дураку торчать у её дома в тщетной надежде увидеть её хотя бы издалека?



Ну что я, дурак, чтобы отказываться?

Ну точно она мне подыгрывает. Чего-то я в этой жизни не улавливаю. Впрочем ладно, я в выигрыше в любом случае.

Когда Полина подруливает к кассе я протягиваю ей платьишко, убранное в пакет.

— Оно ж не оплачено, — недоуменно хмурится моя малышка.

— У них акция — безумно красивым платья отдают бесплатно, — безмятежно улыбаюсь я.

Полина смотрит на меня и закатывает глаза.

— Я ж потом переведу. По чеку, — ухмыляется она.

— Как ты переведешь по чеку, если я тот чек съем? — насмешливо уточняю я.

Не беспокоит на самом деле. Платье было такое одно, продавец клятвенно обещал мне за порцию чаевых насчет цены помалкивать, да и вообще. Хочу и трачу свою зарплату не пойми куда.

— Спасибо, конечно, — Полина качает головой, — но все равно за паспорт тебе еще долго икаться будет.

— Восстановила? — заботливо уточняю я.

— Если бы, — Полинка раздраженно хмурится. — Запутались там, всю фамилию мне переврали.

Потом бросает взгляд на телефон, непроизвольно морщится и смотрит на меня.

— Сделай одолжение, сгинь, Варламов, — спокойно произносит она. — У меня жених вот-вот подъедет. С учетом того, что я едва от него отбилась, чтобы не подавать на тебя заявление — лучше тебе рядом со мной не попадаться.

— Поль, ну давай я натяну унылого на какой-нибудь дорожный знак, и решена твоя проблема, — деловито предлагаю я.

— Дим, я понимаю, что ты никого не боишься, а твоей наглостью можно даже не города брать, а планеты, — раздраженно бросает Полли. — Но побереги, пожалуйста, мои нервы. Мне же вынесут мозг, что ты меня преследуешь.

Гляжу на неё, пожимаю плечами.

— Хорошо, Поль, как скажешь, — улыбаюсь я. — Был рад тебя увидеть.

— Знаешь, я тоже, — неожиданно откликается Полина, а потом поднимает руку и сводит друг к другу указательный и большой палец. — Вот на столько.

Между пальцами пара миллиметров. Чуть-чуточку, да?

Еще одна коза. Моя любимая. Так и хочется сгрести её в охапку, прижать к себе, поцеловать в эти насмешливые губы.

И все же я отчаливаю. Меня ждет работа, иначе я не увижусь с Полинкой в четверг. Сейчас отступлю, потом выиграю. Обычный маневр. Нельзя же бесить мою заветную при каждой встрече.

Забиваю на кофе, выхожу на парковку с ближайшего входа. И замираю, потому что ясно вижу, как паркуется у торгового центра унылый.

Я его узнаю издалека. Ну как не узнать. Я эту физиономию видел и в фас, и в профиль, будто вселенная мне старательно доносила, как выглядит самый неприятный придурок на свете, умудрившийся как-то прилепиться к моей женщине.

Пока унылый вяло переругивается с каким-то мужиком, который вперед него запарковался, я стою, не шевелюсь и не отвожу от соперника взгляд. Все то, что я старательно отстранял при встрече с Полли, сейчас встает на дыбы.

Унылый меня не замечает, беззаботно паркуется на другом свободном месте, выходит из машины и, посвистывая, довольно улыбаясь, чешет к центральному входу в торговый центр.

Значит, приехал забрать мою женщину? Когда у него там день рожденья? Завтра? Небось потащит Полинку в какой-нибудь ресторан. И он, а не я, будет её кормить, поить, танцевать. И подарок спрашивать. Понятно же, какой может быть нужен подарок мужчине от женщины? Не зря Полина выбирала для ресторана именно платье.

Раздражение накатывает все сильнее.

И руки начинают отчаянно зудеть.

Интересно, насколько сильно будет хотеть меня убить Полли, если я устрою облом её женишку?

Колеса ему пробить, что ли? Дурацкое желание, идиотское. Но почему-то я за него цепляюсь. И я крою себя матом, но шагаю в сторону своей машины, чтобы взять шило из бардачка.

Самое трагичное, мне же даже не то чтобы стыдно. Меня даже то, что это вообще-то не очень законно, не останавливает. Можно ж подождать, придти с повинной, компенсировать затраты на замену, штраф там оплатить… Дурость, блин, какая, но до чего навязчивая… Полька меня точно придушит. Зато её унылый уже сможет спокойно на меня заявление накатать. На большее-то его все равно не хватит…

Вот только когда я подхожу к машине — мне вдруг становится не до идиотизма. Потому что заднее стекло машины разбито. И конверта со сценарием на заднем сидении нет.

Кажется, я допрыгался…



— Слушаю.

Я не знаю, что ему нужно, но уже готова его послать. Он знает, что у Кости сегодня праздник, может и напакостить, с него станется.

— Ты можешь приехать в студию сейчас? — Что-то в его голосе заставляет меня вздрогнуть. Я давненько не слышала голос Димы таким мертвым. Пожалуй, один раз только слышала — когда ему в седьмой раз отказали в вакансии на телецентре.

— Что случилось? — встревоженно спрашиваю я.

В прихожую выходит Костя, задумчиво смотрит на меня.

— Не по телефону. Приезжай. Кирсанов ждёт, — рвано выдыхает Дима и сбрасывает. А я остолбенело смотрю на дисплей смартфона. Что случилось? Что могло такого случиться, что Дима вдруг оказался такой убитый? Он же чертов неваляшка. Его же уронить не может абсолютно ничто. Нет, неудачи — неудачи, конечно, были. Года три неудач после окончания универа у него вполне себе имелись.

Но я еще тогда поняла — там, где я опускаю лапки и по-девочковому прячусь от слишком страшных сложностей под одеяло, Дима встает, стряхивает пыль с колен и идет пахать дальше. Серьезно. Он же пахал как конь все то время, что мы были друг с дружкой. И после… Сколько у него сейчас проектов? Три сериала и полнометражка Кирсанова? Я понятия не имею, как он не рвется на лоскуточки, как успевает, но ведь успевает же. И ведь ценят же его.

Но вот это… Его что, разбил паралич, и он больше никогда не сядет за клавиатуру?

— Поль, что случилось? — негромко спрашивает Костя. — Кто звонил?

— Дима звонил, — растерянно откликаюсь я. — Попросил приехать в студию.

— Ну и почему ты не объяснила, куда ему надо идти со своими просьбами? — недоуменно хмурится Костя. Я пожимаю плечами. Я не знаю. Надо было бы, но…

— Там что-то случилось, — пытаясь понять, что мне делать дальше, отрешенно произношу я.

— Ну конечно. — Костя смурнеет на глазах. — Всегда что-то случается, Поль. Он всегда получает то, что нужно ему. И ты ему это позволяешь.

— Кость, у меня контракт вообще-то, — напоминаю я.

— У тебя по расписанию следующий твой визит — на пробы актеров главных ролей. И о дате должен сообщить кто? Кастинг-директор. А не твой Варламов.

— Он не мой, — устало отмахиваюсь я.

— Да ладно? — Костя раздраженно щурится и скрещивает руки на груди. — То есть ты сейчас не собираешься взять и уехать, собираясь проигноривать большую часть моего праздника? Который вообще-то и в честь нашей с тобой помолвки, Поль, я собирался объявить друзьям. А ты собираешься взять и послать это к черту. Из-за одного звонка бывшего. И он “не твой” после этого?

Собираюсь ли я? Вообще-то… Да, я собираюсь. Ну, по крайней мере мысленно есть ощущение, что эту Варламовскую просьбу действительно нужно услышать. Что-то в ней было такое. Пробирающее. Что нельзя взять и проигнорировать.

— Я приеду, — уверенно обещаю я. — Ну подумаешь, пропущу начало.

— Да ладно, какое уж тут начало. — Костя бросает быстрый взгляд на часы. — В центре сейчас ад. В студию ты доберешься часа через два. Пробудешь там час, вернешься еще через два. Пять часов, Поль. Приедешь к тому, как официанты со стола убирают?

— Кость, там может и вправду быть что-то важное, — возражаю я, прямо глядя на него.

— Может. Тогда пусть он разгребает это сам, Полин, — раздраженно отмахивается Костя.

— Меня просили приехать. Меня ждет Кирсанов, — упрямо качаю головой. — Костя, нужно съездить.

— А там окажется какая-нибудь ерунда типа романтического ужина с видом на Останкинскую башню, — зло кривит губы Костя. — Поль, серьезно, даже не думай.

— Ты спятил, да, Костик? — вдруг спрашивает Элька. — У неё контракт вообще-то. И не дай бог, там и вправду что-то случилось и нужна Полька. Думаешь, адвокаты Кирсанова будут милосердны? Они поимеют и Польку, и издательство как посредника. Мало не покажется никому.

Да, у Ильи Вячеславовича такой милый обходительный характер, но такие некормленные пираньи-юристы… Мне заранее страшно отступать от контракта хоть на полстрочки.

— Езжай, Поль, — невозмутимо улыбается мне Элька. — Не волнуйся, весь торт без тебя не съедим. И я послежу, чтобы твой жених не уместил ваш свадебный загашник в бельишко стриптизерши.

Стриптизерши в торте нет, конечно, все чинно-благородно. Просто Элька угорает.

Я торопливо одеваюсь, а потом шагаю к злому как черт, Косте. Невесомо касаюсь его ладони.

Элька снова понимающе испаряется. Сокровище, а не подруга.

— Котик, — тепло шепчу я, прижимаясь к Косте. — Ну не обижайся, пожалуйста. Это работа. Это важно же?

— А я? — тихо спрашивает мой жених, глядя мне в глаза. — Я тебе важен?

— Очень, Котик, — касаюсь губами его щеки. — Подожди…

Тянусь за сумкой, вытягиваю из неё коробочку. Черная, широкая. Еле подобрала так, чтобы влезло.

— Я хотела отдать позже и торжественно, — примиряюще и негромко говорю я, — но не хочется дарить тебе подарок самой последней.

Костя открывает коробочку. Там ключи от квартиры. Если честно, для меня это почти то же самое, что подарить ключи от своей жизни. Теперь-то я уже не побегаю. Некуда.

— Закроешь квартиру сам, ладно? — неловко улыбаюсь я. — Только нижний замок заедает немного, имей в виду.

Костя же смотрит на открытую коробочку в своей ладони, а потом поднимает ко мне лицо.

— Не уезжай, Поль, — просит он. — Останься. Забей на Варламова, пусть разбирается сам.



— Не могу. — Я качаю головой и прям вижу, как стекленеет Костин взгляд. Ну вот что это за упрямство, а? Ну тут же вопрос фильма.

Костя красноречиво молчит, поэтому я шагаю к двери в тишине.

— Можно я возьму твое такси? — виновато спрашиваю я. Хотя, почему виновато? Ну что я, сама, что ли, трэш на студии устроила.

— Разумеется, — ядовито отвечает Костя. — Поторопись, там тебя заждались.

Почему-то мне кажется, что он хотел сказать иное. Но продолжать этот спор — приближаться к крупной ссоре. И я этого не хочу совершенно.

— Увидимся в ресторане, — произношу я, а Костя снова красноречиво молчит, глядя куда-то мимо меня. Честно говоря, я думала, что мой подарок больше его смягчит. Ведь это же шаг ему навстречу. Снос последнего барьера. Я готова его принять. Ну, может не очень готова, но я хочу. А все остальное придет на ходу.

— Беги уже, — восклицает из кухни Элька, выводя меня из этого ступора.

Вздрагиваю. Срываюсь. Бегу.

Костик, прости, но надо. Я и так уже задержалась.

Но что же случилось на студии?

— И вы поэтому хотите… заморозить? — сипло спрашиваю я, стискивая руки на коленях.

— Хочу, — Кирсанов тяжело вздыхает, с ощутимым сожалением, — Дима предлагает делать на страх и риск, но я не могу соглашаться на заведомо убыточное предприятие. В нашем контракте есть пункт о форс-мажорах. Вот это наш форс-мажор. Проект придется заморозить, как бы Дима ни стоял на своем.

Заморозить — это для зрителей. Для всех участников кинопроизводства, заморозка — это провал, отказ, и… Фильм по моей книге не то что не увидит свет, но умрет чуть ли не в самом начале своего зарождения.

И в глазах моих щиплет от обиды. Вот почему так? Почему? Блин, да лучше бы мне вообще ничего не предлагали, чем вот так. Окунуться в это, размечтаться, выпустить на волю детское и заветное, то, что я себе позволяла, когда еще умела мечтать, а не когда это умение мне напрочь отшибло взрослым цинизмом.

— Полина, я правда понимаю, как для вас это обидно, — негромко произносит Кирсанов, и в его голосе я чувствую искреннее сочувствие. — Но знаете, сколько спонсорских средств будет отозвано, как только будет обнародован сценарий фильма? Мы концы с концами не сведем. Абсолютно. И это будет провал, а какой смысл, зная об этом, на это соглашаться?

— Как только? — чуть вздрагивающим голосом уточняю я. — То есть еще не обнародовали?

— Еще нет, — Илья Вячеславович морщится и качает головой. — И пока не обнародовали — мы еще можем делать вид, что у нас все в порядке, но тут вопрос дня-двух. Сценарий украден вчера. Есть вероятность, что вор просто еще не нашел времени оцифровать распечатку. Может быть, они хотят, чтобы мы сценарий выкупили — это был бы еще приемлемый, хоть и поганый вариант, если, конечно, не будут сделаны копии. Но опять-таки, я уже успел навести справки — среди известных мне охотников на сценарии слухи о “Фее-крестной” не ходили. Маловероятно, что удастся обойтись без огласки.

Самое паршивое в этой ситуации — нужно бы держать лицо. Хотя не хочется, хочется только разреветься. Для меня ведь это было как маленькое чудо, я поэтому так легко ввязалась именно в съемки, мне хотелось увидеть как мое самое заветное желание воплощается в жизнь. Я хотела увидеть рождение этого фильма от первого и до последнего кадра, а уж авторский предпоказ мне снился в самых радужных сказочных снах. И вот теперь — облом. Заморозка. И нет, разумеется, я с этого что-то поимею, формально Дима — сотрудник Кирсанова, виноват он, издательство наверняка отсудит и себе, и мне какую-то компенсацию. Но… Это деньги. Только деньги. А воплощенной мечты у меня уже не будет.

— А если ты сменишь только книгу-первоисточник? — вдруг произносит Варламов, глядя куда-то в пространство. — У Полли есть не одна пригодная к экранизации книга. Мы потеряем три недели. Но это же проще, чем тебе начинать какой-то новый проект?

Кирсанов бросает на Диму красноречивый взгляд.

— И как по-твоему я это объясню спонсорам?

— Так и объяснишь, — Дима пожимает плечами, — по вине сотрудника произошел форс-мажор, но ваши средства не пострадают, господа-вкладчики, мы уже работаем над альтернативным проектом.

— Часть откажется.

— Да брось, — рвано выдыхает Варламов, глядя в одну точку, — у тебя имя и репутация. Они же хотят получить прибыль со своих денег, не так ли? Они вкладывают в тебя, а не в конкретный сценарий. Ты приносишь бабки, Илья. Ты сроду не вписывался в невыгодные проекты.

— Дим, что за прожектерство? — утомленно спрашивает Кирсанов. — У нас нет синопсиса, и договор с издательством Полины составлен на другую книгу.

— Я сделаю тебе синопсис к послезавтра, — тихо откликается Дима. — Новый сценарий выработаю за две недели, без зарплаты. Убытки все вписывай в иск, взыщешь с меня же. Неужели ты не сможешь выкрутиться из ситуации?

— А какая мне выгода в этом? — емко интересуется Кирсанов. — Ты предложил мне этот проект и так налажал уже на старте. Предлагаешь мне согласиться на твой проект еще раз? И ради чего?

Что забавно, я слышу совсем не то, на чем акцентирует Кирсанов. Я слышу: “Ты предложил мне этот проект…”

Серьезно? Я это правильно понимаю хоть?

— А ты хочешь что-то конкретное? — Дима тем временем остро смотрит на Илью Вячеславовича.

— Пять лет эксклюзивного договора, — Кирсанов щурит свои темные глаза. — И половина твоей зарплаты в первые два года уходит в мой фонд на возмещение убытков. И ни влево, ни вправо, ни в какие другие проекты ты не ввязываешься, дружок.

— Предлагаешь мне влезть в твою кабалу? — саркастично интересуется Дима.

— Ты же предлагаешь мне согласиться на целую кучу проблем со спонсорами и переоформлением договоров, — хладнокровно откликается Кирсанов. — Ты хочешь, чтобы у госпожи Бодлер была экранизация? Окей, я оценил этот твой порыв. Но будешь ходить в моем рабстве, раз такой кретин.

Я вижу, как твердеет Димино лицо, как обостряются скулы и сужаются глаза. Предложение ему насмерть невыгодно, это очевидно.

— Готовь документы, — хрипло выдыхает он. — Хотя я и не понимаю, на кой черт тебе такой косячащий сотрудник.

— А что тебя, уволить? — скалится Кирсанов. — Освободить от работы? Нет уж. Будешь пахать столько, что сам пожалеешь. И только на меня, потому что виноват ты передо мной.

У меня идет кругом голова. Вот, правда. И я… Я не понимаю, что в этом случае делать мне.

— То есть мы будем снимать фильм по другой моей книге? — медленно спрашиваю я.

Кирсанов, явно закончивший играться с Димой в вербальный пинг-понг, поворачивается ко мне.



— Если вы хотите, Полина, — медленно откликается он. — Вы же хотите?

Хочу ли? Я сейчас устала и, честно говоря, хочу пойти домой и напиться. А потом поспать. Я здесь минут десять, но уже успела не только офигеть, но и совершенно потерять понимание, что происходит. Голова гудит, будто там звонят все колокольни разом.

Но… Все-таки мне особенно без разницы, какую мою книгу будут экранизировать, я их все очень люблю. Жалко потерянных недель, до слез жалко “Фею-крестную”, она не меньше прочих достойна экранизации, но… Если уж все так вывернулось…

— Я хочу, да, — отрешенно отвечаю я и устало тру виски. Боже, как мне в этом состоянии ехать на праздник вообще? Сидеть там в уголочке с кислой миной и пить за упокой несвоевременно почившей “Феи-крестной”?

— Значит, консенсус найден, — Кирсанов опускается в свое рабочее кресло и раздраженно смотрит на Диму. — Все свободны. Госпожа Бодлер, извините, что мои сотрудники так нас с вами подвели. Я вас сдернул так резко…

— Ничего, — вымученно улыбаюсь я. Господи, а я ведь только-только начала расслабляться, предполагая, что основная часть моей работы сделана, и я буду до начала съемок только изредка болтаться на кастинги. Ладно, хоть книгу в печать сдала на прошлой неделе. Можно сценарием и вплотную заняться.

“Все свободны” адресовано явно непосредственным сотрудникам Ильи Вячеславовича. Но поднимаюсь и я. Кирсанов выглядит усталым, поэтому кивает мне прощально.

Из его кабинета я выхожу последней. Успеваю заметить, как Алина замахивается на Диму папкой и что-то раздраженно ему шипит. Но, заметив меня, видимо, решает прилюдно не позориться и, зло улыбнувшись Варламову, уходит прочь.

А Дима… Дима остается. Стоит и смотрит на меня так, что на него даже орать не хочется. Виноватый по самое не могу, виноватее выглядеть просто невозможно.

И почему-то я сама сейчас не могу сдвинуться с места. Вокруг нас по-прежнему движутся люди, откуда это ощущение, что никого на свете кроме нас двоих нет?



— Поль, ты хочешь, чтобы я вслух произнес? — Дима пытливо смотрит на меня. — Хорошо. Я про то, что из-за меня сколько ты не писала совсем? Три года?

— Меньше, — поправляю я. — Около года я писала тайком. Погоди, погоди, то есть ты понимаешь, что это твой косяк? Боже, да неужели?

— Да я не сам понял, — Дима с сожалением вздыхает и отводит взгляд, — меня тогда Кольцова в это носом натыкала. Что ты отказалась от публикации. Так что… Можешь не гордиться, ни черта я у тебя несознательный.

Элька. Нет, она могла на самом деле. Она за мои интересы стоит даже упрямей, чем я сама за них стою. И все-таки… Я не думала, что Дима в курсе, вот правда. Думала, так и витает в своих эгоцентрических облаках, где он творческий и талантливый, а я — так, и борщи у меня лучше получаются. А надо же… Не только в курсе, но и оказывается, переживал из-за этого. Из-за меня…

— Проясни мне один момент, что значит, что ты предложил Кирсанову этот проект. Ты предложил ему взяться за "Фею-крестную"?

Я задаю этот вопрос, пытаясь унять собственное сердце, которое вдруг начинает взволнованно подпрыгивать. Нужно отвлечься на разговор, хотя бы. Тем более что вопрос-то зреет, с того момента как я услышала слова Кирсанова. И… Уж больно подозрительно, что у Димы был почти готов черновик сценария к моменту заключения догора. Писал сценарий заранее? Неужели мой драгоценный решил сделать бывшей жене подарочек?

Дима невесело улыбается.

— Ты об этом знать не должна была, — ровно произносит он.

Все, у меня слова закончились.

И это все для меня?

Блин, блин, блин. Мне нельзя давать этому ход. Я не могу снова увлекаться Варламовым. Я почти замуж вышла, черт меня возьми! Я так не могу поступать с Костей. Не могу. Он два года со мной. Терпит последствия моей депрессии и зашкаливающую асексуальность моих желаний. Он не заслуживает такого предательства.

— Не проводишь меня до такси? — с трудом выдыхаю я.

Да, это побег, вы не ошибаетесь. Если я еще полчаса пробуду с Димой — я за себя не отвечаю. Так что сбежать — это разумно. Сбежать и напиться. И ни с кем сегодня на празднике не разговаривать.

Не могу сбежать просто так, хотя это и самое разумное. Ситуация не позволяет, и мне хочется еще минуту побыть с ним. Все-таки вряд ли ему сейчас кайфово. Ради меня — а это очевидно, что ради меня, — Дима согласился на кабальные условия работы. И вот так брать и сваливать от него — последнее дело. Пусть его косяк, что взял сценарий, но в конце концов, не он его украл у себя. А тот, кто украл, еще и умудрится избежать проблем и наказания. Что в этом справедливого?

Вот только беда в том, что идти рядом с Димой мне на самом деле не просто. Даже просто рядом с ним — то и дело задевая его то локтем, то пальцами, и всякий раз ощущая что-то вроде душевного землетрясения — это просто пытка.

Блин, вот она — эмоциональная зацикленность во всей красе. А я реально считала, что добилась подвижек в лечении своей привязанности именно к Варламову.

Что удивительно — вот сейчас он вызывает у меня куда больше эмоций, чем даже в тот день, когда таскал меня на руках, танцевал со мной, а после зажимал у ресторана. Тогда он меня только бесил, до трясучки. А сейчас…

Сейчас я гляжу на черную круглую пуговицу его пальто и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не прижаться к нему, и не спрятаться в его руках от происходящего хаоса. Это всегда работало: мой заветный, мой несгибаемый был универсальным средством от моих тревог.

Если бы все решалось так просто.

Если бы можно было разрешить себе снова быть с ним.

Я не готова, вот правда. То есть я отдаю себе отчет, что возможно, даже очень вероятно, Дима относится ко мне не как к просто когда-то принадлежащей ему женщине. Возможно, не отболело и у него. Я знаю, он меня когда-то любил.

Нет, правда. У меня все было, как в хэппи-энде мелодрамы, с кофе в постель по утрам воскресенья, со страстным сексом — по ночам, в обеденный перерыв, или когда там еще на Диму нападало романтическое обострение. Он пел мне песни, он был моим летом. Жарким, солнечным летом, способным разогнать тучи на небесах одной только своей широкой улыбкой.

Ради этого я отказывалась от издательства, ради этого почти не писала, хоть это и было тяжело. Да — приносила в жертву. Но не просто так.

Думала, что не просто так.

А потом…

Потом ему со мной стало скучно.

И до сих пор больно вспоминать эти его слова. Зато какая прививка от обостряющихся эмоций.

Разве я изменилась? Ни капли. Если вдуматься, сейчас я даже еще скучнее. Живу, в основном, творчеством. Вращаюсь в своем маленьком мирке, уютной зоне комфорта, в которую много не помещается. Так что не имеет смысла давать этому ход.

Сколько он выдержит? Год? А потом что? Снова себя собирать по осколочкам? А я ведь буду, дай я этим чувствам ход — я уйду в них с головой, я это очень ясно ощущаю. Взлечу я высоко. И падать снова будет больно.

— Извини, я тебе вечер испортил, — негромко произносит Дима, когда к парковке у телецентра подруливает белая машина такси, и я по Диминым глазам вижу — он от еще одних объятий бы не отказался. И я бы, пожалуй, обняла, если бы не преодолела весь вот этот мысленный отрезвляющий путь.

— Для чего ты будешь делать синопсис? Может, тебе прислать мой издательский? — деловым тоном спрашиваю я.

— Давай завтра это обсудим, я тебя наберу, — Дима устало морщится. — Сегодня я, пожалуй, лучше посплю, голова очень тяжелая.

— Хорошо, значит, созвонимся, — киваю я. А затем… Не получается у меня просто так взять и уйти. Я быстро подаюсь к нему, и легко, почти невесомо касаюсь губами его щеки. Невинно, быстро, отчаянно ругаясь на себя за мое безумство.

И это я зря, на самом деле, потому что моя душа даже от этого содрогнулась. Сердце будто сунуло пальцы в розетку и получило хороший такой удар, на все двести двадцать.

И вижу, как замирает Димино лицо. Нет, увлечен, только увлечен. Не знаю, почему и что на него нашло.



— Спасибо еще раз, — киваю прощально, стараюсь говорить спокойно и бросаюсь в такси. Практически бегом.

А по пути лежу на заднем сиденьи машины, смотрю в темноту невидящими глазами.

Боже, вот что это было? Почему от прикосновений Кости мне и вполовину не так? Почему между мной и Варламовым по-прежнему будто протянуты тысячи раскаленных нитей, от шевеления которых летят во все стороны искры?

Почему, блин, я всего лишь мазнула Диму губами по щеке, а ощущение такое, что я уже Косте изменила, и будто даже не в первый раз. Ведь это формальность для человека, с которым у тебя более-менее приятельские отношения. Я так обнимаюсь и расцеловываюсь с тем же Пашей из издательства. Но с ним совершенно не то, с ним так не пылают от стыда щеки, не жжет безымянный палец обручальное кольцо.

Мне надо выдохнуть. Это всего лишь стресс, я выпью своих успокоительных таблеточек, съем кусок торта, и меня отпустит. Я справлялась с этим раньше, справлюсь и сейчас.

И все равно стыдно. Все равно хочется навешать себе оплеух за такое поведение. Ладно, впредь — сама нейтральность, и никаких даже таких вот формальных жестов. Я не хочу и не буду предавать Костю. Эмоции — штука не постоянная, Костю я выбирала не ими, поэтому разум должен возобладать над чувствами. У меня нет выбора. Я выхожу замуж за Костю, он поговаривает о детях, и я на самом деле очень даже "за" в этом вопросе. Никаких леваков от семьи быть не может.

Выходя из такси перед рестораном, я пытаюсь выглядеть нормально. Расскажу это Косте завтра, чтобы сегодня не портить праздник. Обидится, наверное. И про сценарий тоже завтра расскажу, не хочу, чтобы он из-за меня расстраивался. Помнится, я объясняла ему, какой кипеш творится вокруг сценариев, он еще удивлялся: “Над чем там трястись, книга же — один большой спойлер к сценарию”.

В зале с накрытыми столами Кости не видно, в соседнем зале гремит музыка, я неохотно ползу туда, пытаясь выгладить мысли и выглядеть если не радостной, то хотя бы не пришибленной.

Это сложно. Особенно с учетом того, сколько на меня свалилось за этот небольшой промежуток времени.

И выбросить Варламова из головы — сложно. Окончательно — у меня не получается уже довольно долго. Но хоть временно. Временно — выходит.

Блин, ну и где Костя? За столом его нет, на танцполе я его приметную розовую рубашку тоже не видела, ну и… Где?

Я подхожу к бару. По моим наблюдениям, если кто и в курсе, кто где находится, кто где напился, кто куда отошел на празднике — то это бармен. Он же работает весь вечер в режиме терминатора, чтобы втюхать очередной жертве новую порцию алкоголя. У них постоянная бдительность, кажется, отдельным пунктом в договоре указана. Ну, это помимо навыков прикладной психотерапии исповедующихся алкоголиков.

— Слушайте, а вы тут именинника не видели? — нетерпеливо спрашиваю я, надеясь, что бармен в курсе, за чье здоровье тут сегодня опустошали бар.

— Вон там, в вип-зоне, — машет мне парнишка в серой жилеточке и поджигает кому-то абсент. Какая прелесть, может, и мне то же самое заказать?

Нет уж, сначала именинник, должна же я уже показаться на его глаза, да? Невеста я ему или не невеста?

Невеста.

Вот только когда я оказываюсь в вип-зоне — я замираю, пытаясь удержаться за воздух, потому что мир под моими ногами пошатывается.

Вип-зона — отдельная комната за стильной ширмой. Темная, свет здесь вырублен сейчас, горят только декоративные неоновые полосы на стенах.

Много света и не надо, чтобы разглядеть происходящее. И чтобы опознать в двух переплетенных и суетливо двигающихся в одном едином ритме телах людей, мне многого не надо.

Этот запах… Запах секса. Именно он парализует меня. Им тут пропиталось всё, дышать нечем.

Полумрак не мешает мне видеть. И слышать тоже не мешает. Хотя я бы лучше и не видела, и не слышала, ей богу.

Голая худощавая Костина спина… Его хриплое пыхтение.

Девица в задранном платье, выгибающаяся под моим женихом. Её тихие стоны.

Такой знакомый голос… моей лучшей подруги.

Колокола в моей голове звонят все сильнее.

Кажется, именно сегодня целого в моем мире ничего не останется…



Встаю, переодеваюсь, вешаю платье в шкаф. Задумчиво скольжу пальцами по гладкой синей ткани.

Какая символика… Нет, все-таки плохая была идея позволять Варламову и выбирать, и покупать мне это платье, предназначенное для праздника другого моего мужчины.

Хотя… Хотя, может, и не так все плохо…

Ловя себя на этой мысли, я издаю нервный смешок.

Да уж, лучше так поняла, что нет, не стоит мне цепляться за Анисимова.

Хорошо же, двумя Иудами в моей жизни меньше, так?

Встаю, включаю свет, достаю из шкафа глубокую сумку.

Все равно сейчас не усну, руки просят чем-нибудь заняться, так хоть избавлюсь от вещей этого… персонажа.

На самом деле я лохушка. Почему мне для того, чтобы что-то понять, обязательно дать обухом по голове?

Почему Варламов может понять, что ему нужно, может вышвырнуть Верочку с вещами из своей квартиры, вычистить страничку в Фейсбуке от фоток со своими бабами?

Почему я на все доводы моей интуиции, на все противление души так и не решилась выставить Анисимова сама?

Можно ли сейчас назвать интуицией то, что два года я так упорно не могла впустить Анисимова в свою жизнь? Я ведь пыталась, правда. Сколько внутренней борьбы было проделано, но уступки у себя удалось выбить минимальные. Даже это решение о росписи, о том, что надо съехаться, далось мне с огромным трудом. Мне все сильнее начинало казаться, что я сбегу из ЗАГСа во время росписи. Казаться-то казалось, но я по-прежнему надеялась, что все обойдется. Что это — простая притирка, она же у всех бывает, так ведь?

Боялась быть одна? Да, я боялась. Очень. Я помню несколько одиноких лет после развода. Первый — самый черный, и два других, которые я прожила только потому, что писала как заведенная. Просто потому что вокруг меня были мои герои, они говорили со мной, не давая окончательно уйти в депрессию.

А потом — появился Костя. И оказалось, что можно писать до трех часов ночи, а потом нырять под одеяло, в теплые руки, и засыпать, усталой и спокойной.

Я скучала по этому. У меня это было, когда-то, давно, вечность назад, когда у нас с Димой все было еще хорошо. Я скучала по самой себе, по историям и чувствам, льющимся из-под пальцев. По всему, от чего отказалась ради Димы когда-то. И по теплым мужским объятиям я тоже очень скучала.

Хотя, я ведь ощущала, что что-то не то… Мы с Костей будто играли в кубики, вместо того чтобы строить что-то из настоящих кирпичей. Все было чинно, благородно, но так игрушечно, аж до тошноты.

А ведь просто надо было принять, что Анисимов — не мое. Мне ведь не нужен был мужик, способный изменить мне с моей лучшей подругой. О какой семье с таковым может идти речь?

Да, холодно от этого. Да, пусто быть одной.

Но лучше одной, чем вот так, с предательствами в результате.

Его нет. На самом деле я боюсь, что он заявится, я до смерти не хочу скандала и выяснения отношений. Нет, разумеется, я не боюсь передумать. Я слишком стара для того, чтобы передумывать в таких вопросах. Я быстрее позвоню и вызову Варламова, уж он-то точно не упустит возможности вышибить Анисимова из моей квартиры. Но все-таки Кости нет. Может, он проникся моей эмоциональностью и понял, что у нас все, может, решил, что “утро вечера мудренее”, и надеется, что утром я напугаюсь одиночества и передумаю.

Ага, сейчас!

Наверное, лучше складывать вещи кое-как, чего с церемониться, да? А я все равно практично складываю рубашки, как надо, чтобы не мять особо.

Вещей на самом деле не так уж и мало. Костя, как спрут, будто специально натаскивал в мою квартиру вещь за вещью, будто занимая мою территорию. А я не хочу ничего его в своей квартире. Даже зубной нити, даже салфетки для протирки очков.

И все-таки сумки хватает. Хорошо.

И как кстати он оставил у меня ключи от своей машины…

Сумка тяжелая, я даже самоубийственно суюсь с ней в лифт — когда я заканчиваю сборы, уже четвертый час ночи и, естественно, людей, шастающих в это время на улицу, очень мало. Я такая одна, прямо скажем.

Слава богу, лифт не застряет. Честно говоря, после того случая в школе искусств бояться я стала сильнее, и сегодня тут точно не будет Кашпировского-Варламова, который мне покажет трюк с проникновением в кабину застрявшего лифта. Реально, даже со второго этажа мне спустить это сложно.

Анисимовский серый Вольво противно пищит, когда я отключаю сигнализацию. Хотя мне сейчас все противно, и этот серый цвет, и марка машины, и даже сочетание цифр на номере. Нажимаю на замок на багажнике, открываю его, чтобы швырнуть в него сумку.

И замираю, глядя на одну только вещь, лежащую на дне багажника.

Желтый конверт. Плотно набитый конверт формата А4.

Опускаю сумку с вещами Анисимова на асфальт, достаю из кармана куртки телефон.

Четыре гудка. Ровно столько потребовалось Диме, чтобы ответить.

— Милая, — сонно покашливает он в трубку. — Доброе утро, конечно, рад тебя слышать, но ты в курсе, сколько сейчас времени?

Четыре часа утра. Без четверти. Но это не важно.

— Как быстро ты ко мне приедешь, если я скажу, что держу в своих руках сценарий Феи-крестной? — медленно произношу я. — Пломба не сорвана, кстати.

Судя по грохоту с той стороны трубки, Дима от этой новости аж с кровати упал.



По опыту семейной жизни скажу — удержать Варламова на месте можно, только если прибить его, лежачего, за одежду к полу гвоздями, по всему периметру тела. И это — сработает. Ненадолго.

Впрочем, чего я точно не хочу, так это оправдываться перед Костей. Поэтому я чуть улыбаюсь и придвигаюсь к Диме ближе, даже прислоняясь спиной к его груди, наслаждаясь багровеющим от ярости лицом Анисимова. И пусть думает, что хочет, вот реально плевать.

Да, я мстительная. И мелочная. Но не передать словами, как у меня сейчас душа истекала кровью, от всего того, что происходило.

Костя украл сценарий. Едва не лишил меня фильма. И такое ощущение, что ему реально было плевать на то, как последствия его действий ударят по мне.

Я ему доверяла. Я доверяла Косте. А он поимел мое доверие самым поганым образом. Причем даже не один раз. И смотреть сейчас на него было противно и больно.

— Какая же ты… — разъяренно шипит Анисимов, но Дима за моей спиной угрожающе напрягается, и Костя давится воздухом. Сейчас я ясно понимаю, что решить конфликт с Димой в открытую Анисимов бы не решился. Он боится Варламова. Хотя не такая уж и большая у них разница в весовых категориях. И сейчас Варламов, злой как черт, взведенный как пружина и с брезгливым любопытством разглядывающий Костю — кажется, пугал Анисимова еще сильнее.

— Покаяться на дорожку не хочешь, Константин? — не удерживается и с вежливым презрением интересуется Дима, а потом тянется к боковому стеллажу и достает оттуда желтый конверт. По сути это должна была сказать я, но у меня сил не хватает.

Если до этого Костя был зелененький, то сейчас он становится серенький. Прям человек-хамелеон. Даже не думала, что он так умеет.

— Откуда ты… — Анисимов даже отступил на пару шагов к двери, будто намереваясь дать деру, а потом глянул на свои ключи, взятые с зеркала, и на меня. Понял. Глаза его превратились в злые щели. Даже не думала, что он вообще способен вот на такое выражение лица.

— Как ты мог? — не удерживается у меня на языке эта вопиющая банальность. — Ты хоть понимаешь, сколько неприятностей устроил?

Костя пожимает плечами. Ему досадно, что это выплыло наружу. И только-то?

Я вчерашний вечер и разговор с Кирсановым вспоминаю, и меня передергивает от тех незабываемых ощущений, когда замаячившая на горизонте мечта вдруг взяла и впала в кому на моих глазах, а Костя… А Косте обидно, что его поймали с поличным.

Вот говорила Диме, что надо было вызывать полицию и оформлять этого красавчика по всем правилам. Глядишь, и Илья Вячеславович подоспел бы со своим иском, переадресованным теперь уже прямому похитителю сценария.

Мне в пять утра мстительности и злости вполне хватило на это предложение. Варламов же кровожадно улыбнулся и сказал, что обойдется “без ментов”. Я пыталась оспорить, но у Димы было чем отбиться. Самым убедительным аргументом для меня стало, что сценарий заберут как вещдок, и поди потом забери его, а ведь он нам нужен.

— Как я мог что, Полин? — тем временем едко переспрашивает Костя. — Как я мог сделать что-то для увольнения твоего бывшего из твоего проекта? Вообще легко, знаешь ли. Как увидел его тачку на парковке у ТЦ — так и решил. Думал, просто стекло разбить, меня от его тачки уже тошнило — он ведь уже неделю под нашими окнами терся. А там сценарий на заднем сиденье. Я же видел у тебя этот конверт, сразу понял, что это.

А я еще удивлялась, почему это Костя меня на неделе регулярно утаскивал из спальни, в углу которой я работаю, да еще и примерно в одно и то же время.

И какое же "дивное" у Костика оправдание. Такое убедительное, прям. Решил нагадить Варламову, невзирая на то, что осколками бы непременно задело меня. Ведь он не мог не понимать, что аукнется и мне. И… Плевать ему было на то, что этот фильм мне безумно важен, что я его ужасно хочу.

А что там еще было, в этой анисимовской "речи"? Дима? Терся под моими окнами? Блин, Варламов, человек сюрприз. Ладно, с Димой разберусь позже. Тем более что сейчас он не удерживается на месте, впихивает мне в руки конверт со сценарием, в три шага преодолевает расстояние, отделяющее его от Кости и сгребает моего бывшего жениха за грудки.

— Пойдем-ка поговорим наедине, Константин, — тихо рычит он. И почему мне кажется, что в его голосе я слышу еле сдерживаемую кровожадность? Такое ощущение, что Варламов очень давно терпел, а теперь получил повод…

— Дим, не надо, — пытаюсь слабо возразить я. Я же понимаю, к чему дело идет. И сейчас мне брезгливо думать о том, что Варламов будет марать руки вот об… Это.

— Не мешай, Полин, — Дима раздраженно дергает головой. — Это наше. Мужское. Хоть и именовать этого сопляка мужиком мне оскорбительно.

— Дим…

— Не волнуйся, все останутся живы, — лучезарно скалится Варламов, чуть поворачиваясь ко мне. — Я всего лишь нежно спущу твоего бывшего женишка с лестницы и дам ему хорошего пинка на дорожку. Все остальное — увы, уголовно наказуемо.

— Дим, — последний раз пищу я, просто потому что кроме слов у меня других инструментов воздействия на Варламова и нет вовсе.

— Я сейчас вернусь, Полин, — тихо обещает мне Дима и выпихивает Костю из моей квартиры, благо дверь так и осталась незапертой.

“Я сейчас вернусь”, — казалось бы, какая наглость. Ты кто мне, мальчик? Всего лишь бывший муж? Что ты, думаешь, что я тут без тебя умру? Да, именно так взъелась бы я на эту фразу каких-нибудь пару недель назад. А сейчас…

Сейчас мне, уставшей и задыхающейся от тоски мне, были нужны именно эти слова…



По опыту семейной жизни скажу — удержать Варламова на месте можно, только если прибить его, лежачего, за одежду к полу гвоздями, по всему периметру тела. И это — сработает. Ненадолго.

Впрочем, чего я точно не хочу, так это оправдываться перед Костей. Поэтому я чуть улыбаюсь и придвигаюсь к Диме ближе, даже прислоняясь спиной к его груди, наслаждаясь багровеющим от ярости лицом Анисимова. И пусть думает, что хочет, вот реально плевать.

Да, я мстительная. И мелочная. Но не передать словами, как у меня сейчас душа истекала кровью, от всего того, что происходило.

Костя украл сценарий. Едва не лишил меня фильма. И такое ощущение, что ему реально было плевать на то, как последствия его действий ударят по мне.

Я ему доверяла. Я доверяла Косте. А он поимел мое доверие самым поганым образом. Причем даже не один раз. И смотреть сейчас на него было противно и больно.

— Какая же ты… — разъяренно шипит Анисимов, но Дима за моей спиной угрожающе напрягается, и Костя давится воздухом. Сейчас я ясно понимаю, что решить конфликт с Димой в открытую Анисимов бы не решился. Он боится Варламова. Хотя не такая уж и большая у них разница в весовых категориях. И сейчас Варламов, злой как черт, взведенный как пружина и с брезгливым любопытством разглядывающий Костю — кажется, пугал Анисимова еще сильнее.

— Покаяться на дорожку не хочешь, Константин? — не удерживается и с вежливым презрением интересуется Дима, а потом тянется к боковому стеллажу и достает оттуда желтый конверт. По сути это должна была сказать я, но у меня сил не хватает.

Если до этого Костя был зелененький, то сейчас он становится серенький. Прям человек-хамелеон. Даже не думала, что он так умеет.

— Откуда ты… — Анисимов даже отступил на пару шагов к двери, будто намереваясь дать деру, а потом глянул на свои ключи, взятые с зеркала, и на меня. Понял. Глаза его превратились в злые щели. Даже не думала, что он вообще способен вот на такое выражение лица.

— Как ты мог? — не удерживается у меня на языке эта вопиющая банальность. — Ты хоть понимаешь, сколько неприятностей устроил?

Костя пожимает плечами. Ему досадно, что это выплыло наружу. И только-то?

Я вчерашний вечер и разговор с Кирсановым вспоминаю, и меня передергивает от тех незабываемых ощущений, когда замаячившая на горизонте мечта вдруг взяла и впала в кому на моих глазах, а Костя… А Косте обидно, что его поймали с поличным.

Вот говорила Диме, что надо было вызывать полицию и оформлять этого красавчика по всем правилам. Глядишь, и Илья Вячеславович подоспел бы со своим иском, переадресованным теперь уже прямому похитителю сценария.

Мне в пять утра мстительности и злости вполне хватило на это предложение. Варламов же кровожадно улыбнулся и сказал, что обойдется “без ментов”. Я пыталась оспорить, но у Димы было чем отбиться. Самым убедительным аргументом для меня стало, что сценарий заберут как вещдок, и поди потом забери его, а ведь он нам нужен.

— Как я мог что, Полин? — тем временем едко переспрашивает Костя. — Как я мог сделать что-то для увольнения твоего бывшего из твоего проекта? Вообще легко, знаешь ли. Как увидел его тачку на парковке у ТЦ — так и решил. Думал, просто стекло разбить, меня от его тачки уже тошнило — он ведь уже неделю под нашими окнами терся. А там сценарий на заднем сиденье. Я же видел у тебя этот конверт, сразу понял, что это.

А я еще удивлялась, почему это Костя меня на неделе регулярно утаскивал из спальни, в углу которой я работаю, да еще и примерно в одно и то же время.

И какое же "дивное" у Костика оправдание. Такое убедительное, прям. Решил нагадить Варламову, невзирая на то, что осколками бы непременно задело меня. Ведь он не мог не понимать, что аукнется и мне. И… Плевать ему было на то, что этот фильм мне безумно важен, что я его ужасно хочу.

А что там еще было, в этой анисимовской "речи"? Дима? Терся под моими окнами? Блин, Варламов, человек сюрприз. Ладно, с Димой разберусь позже. Тем более что сейчас он не удерживается на месте, впихивает мне в руки конверт со сценарием, в три шага преодолевает расстояние, отделяющее его от Кости и сгребает моего бывшего жениха за грудки.

— Пойдем-ка поговорим наедине, Константин, — тихо рычит он. И почему мне кажется, что в его голосе я слышу еле сдерживаемую кровожадность? Такое ощущение, что Варламов очень давно терпел, а теперь получил повод…

— Дим, не надо, — пытаюсь слабо возразить я. Я же понимаю, к чему дело идет. И сейчас мне брезгливо думать о том, что Варламов будет марать руки вот об… Это.

— Не мешай, Полин, — Дима раздраженно дергает головой. — Это наше. Мужское. Хоть и именовать этого сопляка мужиком мне оскорбительно.

— Дим…

— Не волнуйся, все останутся живы, — лучезарно скалится Варламов, чуть поворачиваясь ко мне. — Я всего лишь нежно спущу твоего бывшего женишка с лестницы и дам ему хорошего пинка на дорожку. Все остальное — увы, уголовно наказуемо.

— Дим, — последний раз пищу я, просто потому что кроме слов у меня других инструментов воздействия на Варламова и нет вовсе.

— Я сейчас вернусь, Полин, — тихо обещает мне Дима и выпихивает Костю из моей квартиры, благо дверь так и осталась незапертой.

“Я сейчас вернусь”, — казалось бы, какая наглость. Ты кто мне, мальчик? Всего лишь бывший муж? Что ты, думаешь, что я тут без тебя умру? Да, именно так взъелась бы я на эту фразу каких-нибудь пару недель назад. А сейчас…

Сейчас мне, уставшей и задыхающейся от тоски мне, были нужны именно эти слова…



По опыту семейной жизни скажу — удержать Варламова на месте можно, только если прибить его, лежачего, за одежду к полу гвоздями, по всему периметру тела. И это — сработает. Ненадолго.

Впрочем, чего я точно не хочу, так это оправдываться перед Костей. Поэтому я чуть улыбаюсь и придвигаюсь к Диме ближе, даже прислоняясь спиной к его груди, наслаждаясь багровеющим от ярости лицом Анисимова. И пусть думает, что хочет, вот реально плевать.

Да, я мстительная. И мелочная. Но не передать словами, как у меня сейчас душа истекала кровью, от всего того, что происходило.

Костя украл сценарий. Едва не лишил меня фильма. И такое ощущение, что ему реально было плевать на то, как последствия его действий ударят по мне.

Я ему доверяла. Я доверяла Косте. А он поимел мое доверие самым поганым образом. Причем даже не один раз. И смотреть сейчас на него было противно и больно.

— Какая же ты… — разъяренно шипит Анисимов, но Дима за моей спиной угрожающе напрягается, и Костя давится воздухом. Сейчас я ясно понимаю, что решить конфликт с Димой в открытую Анисимов бы не решился. Он боится Варламова. Хотя не такая уж и большая у них разница в весовых категориях. И сейчас Варламов, злой как черт, взведенный как пружина и с брезгливым любопытством разглядывающий Костю — кажется, пугал Анисимова еще сильнее.

— Покаяться на дорожку не хочешь, Константин? — не удерживается и с вежливым презрением интересуется Дима, а потом тянется к боковому стеллажу и достает оттуда желтый конверт. По сути это должна была сказать я, но у меня сил не хватает.

Если до этого Костя был зелененький, то сейчас он становится серенький. Прям человек-хамелеон. Даже не думала, что он так умеет.

— Откуда ты… — Анисимов даже отступил на пару шагов к двери, будто намереваясь дать деру, а потом глянул на свои ключи, взятые с зеркала, и на меня. Понял. Глаза его превратились в злые щели. Даже не думала, что он вообще способен вот на такое выражение лица.

— Как ты мог? — не удерживается у меня на языке эта вопиющая банальность. — Ты хоть понимаешь, сколько неприятностей устроил?

Костя пожимает плечами. Ему досадно, что это выплыло наружу. И только-то?

Я вчерашний вечер и разговор с Кирсановым вспоминаю, и меня передергивает от тех незабываемых ощущений, когда замаячившая на горизонте мечта вдруг взяла и впала в кому на моих глазах, а Костя… А Косте обидно, что его поймали с поличным.

Вот говорила Диме, что надо было вызывать полицию и оформлять этого красавчика по всем правилам. Глядишь, и Илья Вячеславович подоспел бы со своим иском, переадресованным теперь уже прямому похитителю сценария.

Мне в пять утра мстительности и злости вполне хватило на это предложение. Варламов же кровожадно улыбнулся и сказал, что обойдется “без ментов”. Я пыталась оспорить, но у Димы было чем отбиться. Самым убедительным аргументом для меня стало, что сценарий заберут как вещдок, и поди потом забери его, а ведь он нам нужен.

— Как я мог что, Полин? — тем временем едко переспрашивает Костя. — Как я мог сделать что-то для увольнения твоего бывшего из твоего проекта? Вообще легко, знаешь ли. Как увидел его тачку на парковке у ТЦ — так и решил. Думал, просто стекло разбить, меня от его тачки уже тошнило — он ведь уже неделю под нашими окнами терся. А там сценарий на заднем сиденье. Я же видел у тебя этот конверт, сразу понял, что это.

А я еще удивлялась, почему это Костя меня на неделе регулярно утаскивал из спальни, в углу которой я работаю, да еще и примерно в одно и то же время.

И какое же "дивное" у Костика оправдание. Такое убедительное, прям. Решил нагадить Варламову, невзирая на то, что осколками бы непременно задело меня. Ведь он не мог не понимать, что аукнется и мне. И… Плевать ему было на то, что этот фильм мне безумно важен, что я его ужасно хочу.

А что там еще было, в этой анисимовской "речи"? Дима? Терся под моими окнами? Блин, Варламов, человек сюрприз. Ладно, с Димой разберусь позже. Тем более что сейчас он не удерживается на месте, впихивает мне в руки конверт со сценарием, в три шага преодолевает расстояние, отделяющее его от Кости и сгребает моего бывшего жениха за грудки.

— Пойдем-ка поговорим наедине, Константин, — тихо рычит он. И почему мне кажется, что в его голосе я слышу еле сдерживаемую кровожадность? Такое ощущение, что Варламов очень давно терпел, а теперь получил повод…

— Дим, не надо, — пытаюсь слабо возразить я. Я же понимаю, к чему дело идет. И сейчас мне брезгливо думать о том, что Варламов будет марать руки вот об… Это.

— Не мешай, Полин, — Дима раздраженно дергает головой. — Это наше. Мужское. Хоть и именовать этого сопляка мужиком мне оскорбительно.

— Дим…

— Не волнуйся, все останутся живы, — лучезарно скалится Варламов, чуть поворачиваясь ко мне. — Я всего лишь нежно спущу твоего бывшего женишка с лестницы и дам ему хорошего пинка на дорожку. Все остальное — увы, уголовно наказуемо.

— Дим, — последний раз пищу я, просто потому что кроме слов у меня других инструментов воздействия на Варламова и нет вовсе.

— Я сейчас вернусь, Полин, — тихо обещает мне Дима и выпихивает Костю из моей квартиры, благо дверь так и осталась незапертой.

“Я сейчас вернусь”, — казалось бы, какая наглость. Ты кто мне, мальчик? Всего лишь бывший муж? Что ты, думаешь, что я тут без тебя умру? Да, именно так взъелась бы я на эту фразу каких-нибудь пару недель назад. А сейчас…

Сейчас мне, уставшей и задыхающейся от тоски мне, были нужны именно эти слова…



И век бы с мужиками не связывалась, да только без них семью не построишь. А хочется ведь.

— Зря ты слушала все это, — замечает Дима, и мне становится неловко, от недоверчивых мыслей в его сторону.

— Ну почему зря, — я болезненно улыбаюсь, разворачиваясь к Диме. — Зато теперь знаю, на кого потратила два года своей жизни. И не буду обманываться на его счет.

— Злопамятная? — Дима улыбается краешком губ.

— Ну, “скучная” от “фригидной” недалеко ушла, как думаешь?

Когда я разворачивалась, Диме пришлось с моих плеч руки убрать. И это мне чуть-чуть облегчило близость к нему. Но сейчас он делает хуже, чем было — подается вперед, упираясь своими ладонями в подоконник по обе стороны от меня. Еще ближе. Еще хмельней.

И все сложнее не двинуться к нему, не уронить голову к нему — хотя бы на плечо.

— Поль. Я тогда кретин был, — с тихим и таким искренним сожалением вздыхает Варламов.

— Что-то изменилось? — иронично поднимаю бровку я.

На самом деле это бессмысленная шпилька, я знаю, что изменилось все. И я, в том числе, а он — тем более. Все-таки личная неуспешность вредна для человека, особенно для такого амбициозного как Варламов. Вот и его тогда, в нашем с ним браке, это отравляло. Отравило и меня, мы же были как два сообщающихся, сросшихся сосудика.

Он просто смотрит на меня с тоской, а я хочу его убить, вот правда. Я столько бастионов возвела против того, чтобы так безнадежно теряться, когда вижу его, так старательно пестовала ненависть к нему, чтобы что?

Чтобы вот так стоять и обмирать?

Чтобы даже дышать через раз, будто какая-то малолетка?

Но, блин, какие же у него красивые глаза. Серые, цвета ноябрьского неба. Я всегда поражалась, как он, при всей своей энергичности и неуемности, такой летний — и с такими осенними глазами. Такой острый контраст внешности и души.

Вот целовать Диму — все равно, что целовать солнце. И вкус у него действительно летний, и жар растекается от губ к кончикам пальцев на ногах. Можно ли ловить губами тепло? Можно. Я вот сейчас ловлю. И только одна мысль в голове.

Как же я без него замерзла…

И до мурашек сейчас, когда он просто меня целует. До мурашек, до восторженного трезвона по всем душевным колокольням.

Самое паршивое, что мне нужно остановиться. Ведь он-то не остановится, ему-то втемяшилось, я знаю. Но кто-то должен.

С одной стороны, что мне сейчас мешает просто наслаждаться этим? Ведь мне хочется, хочется снова называть его своим летом, снова прогреваться солнечным жаром его поцелуев.

Нету уже Кости, есть только саднящая пустота в груди, хоть я и знала, что с Костей у меня далеко не самые сказочные отношения. Но все. Нет его, мне можно не стыдиться, что от прикосновений бывшего мужа я так немыслимо дурею. Я знаю, если дам ему шанс, с ним мне будет хорошо. Как ни с кем. Потому что дура. Потому что до сих не смогла вырезать свою первую любовь из души. И вот он тут, вот оно, его место, и нам уже никто не мешает.

И все же неприятный червячок точит сердце в моей груди.

Надолго ли возвращается в мою жизнь это мое лето? Мне сейчас плохо, я себе поддаюсь из-за этой тоски, из-за пустоты, потому что сразу два близких человека меня предали.

И что будет, если я поддамся этому наваждению до конца, снова утону в нем, а потом… Что будет потом, если он со мной опять наиграется и снова захочет пойти поискать себе кого повеселее? Сколько целого и живого от меня останется?

Да, вырезать любовь к Диме я из сердца не смогла. Но и простить его не смогла тоже.

И все же, даже осознавая это, я тяну. Как можно дольше тяну, откладывая расставание с его губами. Захлебываюсь своим летом, пытаюсь напиться им впрок. Господи, да было бы только это возможно…

И даже попытавшись наглотаться им до горлышка, поцелуй я разрываю все равно с горечью. И Дима не настаивает на продолжении, но не отодвигается, сведя расстояние между нами к минимуму. И стоит, прикрыв глаза, тяжело дышит, как будто пробежал километров пять в спринтерском темпе. Касается дыханием моего лица.

— Тебе, наверное, нужно отвезти сценарий в студию, — тихо произношу я. И мне хочется зажмуриться, но приходится держать лицо. Я ведь знаю, что именно сейчас это может быть воспринято как удар под дых. Что греха таить — это я первая потянулась за этим поцелуем, дала Диме этот аванс.

— Ты хочешь, чтобы я уехал? — прямо спрашивает Дима, пытливо глядя мне в лицо. И это на самом деле жестокий вопрос.

— Слишком много произошло сегодня, — уклончиво качаю головой я, — и я не хочу сейчас принимать необдуманных решений.

Дипломатичный ответ. И неприятный. Но на прямой ответ я сейчас не способна.

Я ведь хочу, чтобы Дима сейчас остался.

Но точно знаю, что если он останется сейчас, сама я уже от него отказаться не смогу. Прирасту к нему снова и буду каждое утро просыпаться в страхе, что именно сегодня он бросит меня снова.

И что правильного в том, чтобы, только-только распрощавшись с женихом, тут же нырять в отношения с бывшим мужем?

Правильного — ничего. И лучше я скажу “Нет” сейчас.

Прочитать лицо Варламова сейчас очень сложно, и мне кажется, что он разочарован, но мгновением после его губы невесомо касаются моего лба.

— Хорошо, милая, — мягко замечает Дима, — я тебя торопить не буду.

Кажется… Кажется, слово “нет” мне следовало говорить как-то иначе… Потому что он меня понял совершенно не так, как надо.



Нет, все-таки с этим надо было заканчивать. Чем дольше я в это играла, тем глубже тонула в прошлом, и в Варламове, в частности. Все сильнее тянулась к нему, все отчаяннее. И это плохо, на самом деле.

Ничего не изменилось, и все же, почему такое дурацкое ощущение, что вот сейчас, когда он сидит напротив меня и неторопливо пьет кофе, который я почему-то сварила на двоих — все на своих местах. И хочется… Хочется странного. Хочется на колени к Варламову, хочется уткнуться губами в его висок и закрыть глаза. И чтобы его крепкие руки прятали меня от напастей.

Так уже было.

И так может быть и сейчас.

Я знаю, если я только шевельнусь, только попробую провернуть это — Дима против не будет, у меня будет то, что мне хочется.

Но хочется — не значит нужно.

Ну вот зачем ему это? Просто чувство собственника почесать. Он быстро наиграется. Невозможно столько времени прыгать с бабы на бабу, а потом вдруг удовольствоваться одной мной. Одной фригидной, по-прежнему скучной мной. Ну вот не могу я поверить, что смогу удержать его внимание надолго.

— Как книга? — тихо спрашивает Дима и я выныриваю из размышлений.

— Возни много, — я чуть морщу нос. — Вчера присылали макеты обложек, а я все еще вожусь с текстом. Все-таки сказалось, что в последний месяц я от финала отвлекалась, он конкретно смазался.

— Ну, куда же в нашем деле без дедлайнов? — Ох, Варламов… Если бы ты знал, что такое для меня твоя улыбка, ты бы, наверное, вообще не убирал её с лица. Ну, по крайней мере до той поры, пока сам от меня бы не устал. Ведь как солнце светишь, прямо в лицо. И кажется, что я, уставшая от долгой зимы, подставляю этому солнцу озябшее лицо.

— Так что за планы? — интересуюсь я, уже переодевшись, уже получив одобрительный Варламовский взгляд. Вот что за человек? Я нарочно ему не надела платья, надела брючный костюмчик с бирюзовым жакетиком, а ему все окей, все отлично, даже клешни к моему банту на блузке протянул, чтобы типа поправить.

— Ну не порти сюрприз, Полин, — таинственно откликается этот коварный тип гражданской наружности. В итоге я половину дороги в его пижонской тачке выношу ему мозг вопросами, а он ржет и отбрехивается. Зараза…

А сам тащит меня на Останкинскую башню. И нет, это, конечно, не Эйфелева, но все-таки… Все-таки тут меня не было. Мы не идем по стандартному экскурсионному маршруту, мы просто ползем и ползем на самый верх башни, сначала с помощью лифта. в котором на кнопках не номера этажей, а высота в метрах: “52”, “57”, “122”…

Мы выходим на “станции 348”. И честно, на площадке у лифта мне становится страшноватенько, и я вцепляюсь в Димин локоть крепче. Инстинктивно хочется и глаза закрыть, но я назло себе их таращу. Вперед и вокруг.

Даже на первой смотровой площадке захватывает дух, а ветер закладывает мне уши будто плотной ватой. Одуреть.

— Дальше пойдем? — тихо спрашивает Варламов, когда я замираю у перил, глядя на огромный город, что простирается во все стороны, куда только ни глянь. И дома, маленькие, как будто игрушечные. И он за моей спиной стоит, и руки его — по обе стороны от меня. Двинь пальцы чуть в сторону — и натолкнешься на его ладонь. И мои развевающиеся на ветру волосы точно задевают Диму по лицу, но он не отодвигается. От его близости по моей спине бегают стаи раскаленных мурашек. Бегают, сталкиваются, заставляют нагреваться все сильнее.

Нет, это не сцена из Титаника, но почему-то сейчас вспоминается именно она. Я точно вижу, что в этом мире миллиарды пылинок-людей — вон там, куда падает взор, а он все равно из всех предпочитает именно меня…

— Да…

Дальше — выше. Внутрь застекленной смотровой площадки, в которой чувствуешь себя как в космосе, потому что тут нет ветра, зато есть тишина, а дома еще более маленькие — и вся необъятная вдруг превращается в один грандиозный детальный макет. И это все — начинает напоминать сон. Я смотрю в панорамные окна, гуляю по прозрачным блокам пола, хотя хочется растянуться на них животом как та пятилетка, потому что ощущаю себя завороженной.

— У нас еще столик в ресторане забронирован.

А ресторан — под смотровыми площадками. И вид из его панорамных окон не хуже. А еще он медленно вращается, и у его окна я готова медитировать ближайшие пару суток. Прихожу в себя, уже прижимаясь к теплому боку Варламова и по-прежнему зачарованно пялящейся на раскидывающийся за окном вид с высоты.

— Я здесь бываю иногда, когда становится очень много рутины, — голос у Варламова непривычно спокоен, лишен обычной насмешливости. — Здесь распускаются мысли. Я подумал, что тебе это сейчас нужно.

— Ага… — эхом откликаюсь я. Черт… Сейчас, здесь, кажется, совсем ничего не осталось моего наносного, скептичного. В крови до сих пор пускает пузырьки адреналин — все-таки мы на большой высоте, и струится теплота — потому что мои плечи обнимает Димина рука, и именно это почему-то кажется гарантом моей безопасности.

— Полин, — когда я поворачиваюсь к Диме, он едва касается моей щеки кончиками пальцев. Смотрит так, будто если отведет глаза — ослепнет. И, блин, Варламов, прекрати… Я уже не на ветру стою, а дыхание перехватывает не хуже.

— Я, наверное, жутко тороплю события, — пальцы Димы накрывают мою ладонь, — но я уже не могу ждать дальше. Поэтому я все-таки спрошу сейчас. Ты уже готова?

— К чему? — тихо выдыхаю я. Он подарил мне удивительное, чего мышка-норушка вроде меня себе бы не позволила. Околдовал, не только своими глазами, но и вот этими новыми ощущениями, разделенными пополам, будто выпитыми на брудершафт.

— Начать со мной с начала, — медленно откликается Варламов, крепче стискивая мои плечи.

Черт…

Черт, черт, черт…

Вот именно сейчас, после этой удивительной прогулки на небеса, мне с Димой быть честной будет больно…



С губ Варламова срывается невеселый смешок.

— Это твоя проблема? — насмешливо уточняет он. — Так можем хоть сейчас начать заниматься вопросом, мой кабинет недалеко, до проб еще час.

Болван. Это шутка, на грани фола, но шутка, но меня она все равно бесит. Сейчас даже возмущение отыгрывать не приходится, все свое, живое.

— Ребенок, это тебе не перепихнуться по быстренькому, Варламов, — едко бросаю я, отвешивая ему мысленную оплеуху. — Ребенок — это огромная ответственность. Человек, который требует заботы и внимания. Ресурсов, наконец.

— И я сомневаюсь, что мы с тобой сейчас не сможем на что купить памперсы. — практично качает головой Дима.

Ну, да, финансово мы оба сейчас можем себе позволить ребенка без особых сложностей. Проблема ведь не в этом.

— А я сомневаюсь. — Жестко отрезаю я. — Сомневаюсь, что ты не наиграешься снова в семью, Варламов. Сколько лет ты выдержишь на этот раз? Два года? Три? И снова в свободное плаванье, снова по бабам?

— Да с чего ты… — я не даю ему договорить, я резко дергаю подбородком, показывая что не закончила мысль.

— Я год переживала развод с тобой. — Раздраженно бросаю я самый основной свой якорь. — Год. Только через три года смогла подпустить к себе мужчину. Если ты наиграешься — снова будет то же самое. Только уже с ребенком. И подставлять его под удар я не хочу. Что я за мать буду, в таком случае?

— Полина… — голос Димы звучит растерянно, глаза выглядят уязвимыми.

Странно, это ведь я уязвимость выставила сейчас. Строго говоря — прямо призналась, насколько не просто мне было его пережить.

— Полин, но ведь это все можно исправить? — Сегодня явно не мой звездный час, разговор проходит совсем не том тоне, в котором он мне виделся. — Весна моя, просто скажи. Ты скажешь с моста прыгнуть, я ведь прыгну, лишь бы поверила, что мне никто кроме тебя не нужен…

Если бы это могло помочь…

Если бы Дима мог доказать, что никто кроме меня ему не нужен? Что не уйдет от меня, ни за что. Что и он готов к серьезным вещам, что и он хочет ребенка. Вот только он не может. И мне чудовищно больно от того что это не так.

— Никак. — боль прорывается и в голос, — Никак ты это все не исправишь, Дим. Тут нечего исправлять. Я просто не смогу так жить — постоянно в страхе, что ты от меня уйдешь.

— Я не уйду. — Эти его слова звучат отчаянно. — Поль, дай только шанс и я тебя больше никому не отдам. Никогда не оставлю.

Боже, как я хочу ему поверить. Вот только не могу. Один шанс — это слишком много. Увы. Ровно на один шанс больше, чем я могу себе позволить.

— Тогда ты мне тоже говорил что никому не отдашь и никогда не оставишь. — Пусто возражаю я. — Говорил ведь?

Дима качает подбородком, потерянно глядя на меня.

Говорил. Именно поэтому я знаю, что все это — только слова. И единственное что мог Дима сделать для нашей семьи и для меня — это не подавать на развод.

— И сколько женщин у тебя было после развода? — устало спрашиваю я.

— Они не ты. — Емко возражает Дима.

— Правильно. Они моложе и горячей в постели, не так ли? — это выходит зло и саркастично. — С ними ведь не скучно, да, Дим? Ни одну из них нельзя назвать фригидной. А меня — можно. И не ты один это отметил.

— Полина… — Дима не сдается, в нем будто открылось дыхание для второго раунда, вот только я уже конкретно измучена даже этим вот туром. На этот раз, чтобы он замолчал достаточно и твердого взгляда.

— Я попрошу Кирсанова как-то минимизировать мое участие в съемках. — руки складываются на груди — и я не знаю почему, то ли для того чтобы защититься, то ли для того чтобы удержать саму себя, которой больно, которой хочется захныкать и спрятаться в Диминых объятиях.

— Нет уж. — Категорично качает головой Варламов. — Это твой фильм. Первый фильм. Ты будешь смотреть как он рождается, Полли. Я знаю, что ты этого хочешь.

Хочу, кто спорит. От первого и до последнего дня. А потом сходить на предварительный показ и прорыдаться от умиления, что вот это — по моей книге.

— Я не смогу работать с тобой. — Устало откликаюсь я с искренним недовольством самой собой. — Я думала, что смогу, но ты на меня давишь, и у меня не получается.

— Не волнуйся, милая. — Отрывисто произносит Дима, впервые за этот обед глядя не на Полину, а в окно, на далекие башни Москва-Сити. — Я могу оставить тебя в покое. Не буду на тебя давить. Раз ты меня простить не можешь — не буду.

— Ну, если так… — Я заставляю себя подняться из-за столика. — Знаешь, Дим, я пожалуй пойду. Не хочу думать, что оставаясь здесь с тобой я продолжаю давать тебе авансы.

— Я тебя провожу…

— Нет, не стоит. — Я резко встряхиваею волосами. — Я дойду сама.

Варламов молча смотрит на меня, а потом чуть встает и сам, подается ко мне, прихватывая за подбородок, и крепко целует меня в губы. Без языка, без требования ответа, просто — и от этого теплого, такого чувственного поцелуя я чувствую как трещат мои ребра — настолько сильно к нему тянется мое сердце. Вот нет у него мозгов — у сердца моего. И сейчас мне даже жаль, что у меня те мозги есть….

А Дима отрывается от меня, будто выныривает из воды.

— Последний раз, Поль. Клянусь, больше не повторится. — Виновато улыбаются его чертовы губы, и я его почти ненавижу. Потому что этот его последний поцелуй — мне будто вскрыл грудную клетку и вырезал оттуда мое сердце, опустив его ему на ладони.

И я ничего не говорю, у меня нет слов, я как чертова рыба. Просто разворачиваюсь и торопливо ухожу.

Результат ровно тот, который я хотела. Дима согласен оставить меня в покое. Вот только победителем я себя не чувствую.



Нет, надо дать этому ощущению время. Если спустя неделю настрой не сменится, если через пару недель в Димином фейсбуке не появится фоточки с очередной девочкой для перепиха — вот тогда я попробую это все исправить. Починить. На моих условиях. Потому что если я все-таки ему шанс дам, то он должен понять — как прежде уже не будет. Я от себя больше не откажусь ради него. И настолько без оглядки ему уже не доверюсь. Я не смогу любить его как тогда, но может быть, выйдет любить по-другому? По-взрослому?

Я задыхаюсь без него. Так не было с Костей, мне было просто больно из-за преданного доверия, но я не ощущала вот этого, выворачивающего наизнанку щемления. Не было этого голода даже по мимолетным прикосновениям, не было дрожи от близости, не было ни-че-го.

А с Димой — все это есть. И больно будет с ним, больно и страшно, но и без него больнее стократ. Без него что ни шаг — то будто по стеклу, как Русалочка, и кажется, что за мной остается дорожка из кровавх следов, до того мне паршиво без него. И может, все-таки стоит еще попробовать? Не с чистого листа, как он хотел, но с чистой строки, с оглядкой на старые ошибки.

Можно.

Если, конечно, ему все еще нужна фригидная, скучная я…

Я ловлю себя на том, что уже три минуты шарюсь в сумке, в поисках телефона и мои пальцы никак его найдут. И вот это меня неожиданно отвлекает от мыслей о Диме, потому что очень неожиданно и до странного пусто в сумке. А вообще, она была открыта или закрыта?

Блин, совсем закопалась в свои мысли, уже и не помню…

В сумке реально пусто. И если кошелек тут, с карточками, я его еще доставала, чтобы вынуть проездной, но нет ключей, и нет телефона. И что это за ерунда такая?

Кто из воришек в метро вынет телефон, заблокированный на скан сетчатки глаза, и ключи от черт-пойми-какого дома, но при этом оставит в сумке кошелек с карточками. Или что нашли, то и схватили?

На меня накатывает трясучка. Капец, блин. Проехалась на метро — уже успели почистить сумку. А нефиг мечтать, да, Полина?

Неприятные сюрпризы на этом не заканчиваются. Когда я торопливым шагом подхожу к дому, вижу, что у моего подъезда сидит зареванная Наташа Смирнова, редактор от издательства, которой я еще утром выслала свежеоткоректированный вариант “Бабочки-многодневки”.

— Что-то случилось? — растерянно спрашиваю я, потому что при виде меня, подходящей к дому, Наташа тут же вскакивает со скамейки.

— Полина Александровна-а-а, — Наташа чуть не падает на меня и снова ревет. — Спаси-и-ите!

— Да что случилось-то?

— У меня книга пропала-а-а, — рвано выдыхает Наташа.

Ну, здравствуйте, приехали, как она могла пропасть?

— Из почты?

— Ага, — Наташа хлюпает носом, и спасибо, что хотя бы не сморкается в меня. — Я помню, видела письмо от вас. Открывать не стала, пошла чай с девчонками попить. Прихожу — а в почте нет письма. И в удаленных тоже нет. А завтра в печать сдать надо. А у вас телефон вне зоны-ы-ы.

— Украли его у меня. Вынули из сумки, — устало откликаюсь и потираю виски. Господи, но почему все именно сегодня-то? Это мне кармический возврат за Варламова? Судьбе не нравятся такие мои закидоны?

— Скинете мне файл еще раз? — всхлипывает Наташа, явно пытаясь собраться. — А то Пал Андреич мне сказал, что уволи-и-и-ит!

Ну, да, Паша Арсеньев — директор издательства, имеет привычку зверствовать, когда сотрудники лажают, он очень требовательный.

— Да, конечно, Наташ, только давай поднимемся, окей?

Домофон открыть с помощью кода не сложно, запасной ключ я беру у консьержа, под роспись. Блин, сколько возни еще предстоит с этим восстановлением карт, пропусков и прочей фигни. Хорошо еще, что теперь вместо паспорта я в сумке носила временное удостоверение личности, его не так жалко. Паспорт как раз, кажется, уже завтра время забирать.

Когда я открываю дверь и прохожу в свою прихожую — тут меня начинает одолевать странное ощущение. Воздух в квартире будто чужой. Что-то в нем не мое, непривычное, даже неприятное слегка.

Это влияние разрыва с Варламовым? Или…

Запах. Все дело в запахе. В воздухе витает едва заметный, почти истаявший запах чужих духов. Очень слабый. Настолько, что мне даже отчасти кажется, что он мне мерещится.

— Наташ, достань телефон, набери сто двенадцать и держи руку на кнопке вызова, поняла? И если что — беги к чертовой матери.

— Что-то случилось? — встревоженно спрашивает Наташа, а я лишний раз поминаю обчищенную сумку. Там был газовый баллончик, с ним всяко было бы не так страшно брести по собственной квартире, включать свет и заглядывать в каждую комнату.

Нет, никого нет. Неужели все-таки померещилось?

Я прохожу в спальню, включаю свет, обвожу комнату взглядом и замираю, глядя на свой рабочий стол. Волосы на затылке медленно встают дыбом.

Нет, все-таки здесь кто-то был. Потому что я точно не могла оставить свой рабочий ноутбук залитым водой… Воды целая лужа, сырое и рабочее кресло, но основная цель — ноут, его топили очень качественно.

Что это за бред такой?

Ладно, с этим я разберусь, я сейчас вызову полицию, и пускай они уже разбираются, но надо отпустить Наташу, отправить ей файл, в конце концов, книга горит, нужно уже печатать, через неделю презентация.

У меня есть запасной ноут, он убран на антресоль. Я его достаю, в основном, когда главный мой ноут уезжает на техобслуживание. У него нет в памяти моих черновиков и запасных копий написанных книг, но есть доступ к сетевому облаку, в котором я храню все свои файлы, во избежание утери.

Ноут включается медленно, а с учетом все ближе подступавшей ко мне со спины паники — практически вечность. Загрузился. Пароль. Надо будет, кстати, сменить, полгода не меняла, Костя еще укорял, что у меня на обоих ноутах одинаковые пароли.

Загружаю облако, чтобы открыть файл книги.

И ошарашенно смотрю на пустую страницу. И надпись на самом верху экрана.



… В вашем сетевом хранилище нет файлов…

Ад кашляет мне в спину…

— И что мне прикажешь делать? — невеселая ирония в том, что я сейчас повторяю Пашины слова. И блин, обидно, на самом деле. Да, Элька стимулировала, но я писала просто так. Всегда. Она распространяла уже готовые тексты, просто потому, что мне не хотелось на это отвлекаться.

— А я не знаю, Полин, — Паша разводит руками. — Из всего уважения к тебе — я могу дать тебе два дня. Если ты испортила все не окончательно — перебесись и сдай книгу. Не должно быть тебе разницы, что с неё идут выплаты Кольцовой и Анисимову. Они, в конце концов, работали и заслужили свои деньги. Ты должна это понять. Потом — на тебя будут работать другие люди, будем надеяться, с ними у тебя все нормально будет. Сдашь книгу — я закрою глаза на этот срыв. Если сдать не сможешь — значит, будем разговаривать сугубо деловым языком. Расторгнем договор. И да, я буду зол и подпорчу тебе репутацию. Разумеется, издательство ты найдешь. Через годик. И с урезанными гонорарами. А может и не найдешь. Сама понимаешь, конкуренция сейчас высокая, пишет чуть ли не каждый, у кого доступ к клавиатуре есть.

— Я тебя поняла, Паш.

Из кабинета Паши я выхожу, почти оглохнув от паники. Кто-то попадается мне по пути, я не замечаю. Разбирать лица довольно сложно, да и слышать слова — тоже. И что делать — я категорически не понимаю.

Я бы хотела быть злой, хотеть убить Пашу, но вообще… Я его даже понимаю, чуть-чуть. Даже я ни черта не понимаю, что произошло, даже я уже заподозрила, что у меня какая-то шизофрения и провалы в памяти, вот только это была какая-то очень трешовая мысль. Я была в телецентре, я в компании Варламова покидала свою квартиру. Уж, наверное, он бы поймал меня за шиворот, если бы я вдруг пошла к своему ноутбуку с кувшином воды, да? И санитаров бы тоже вызвал. Да и не было мне дела до тех процентов с моих продаж, что полагались Косте и Эльке. Не пригорало у меня от этого. Личное не должно мешать деловому.

Мне пусто настолько, насколько это возможно. Я не знаю, куда идти, куда бежать, что делать. Что можно вообще сделать за два дня? Я чисто физически не смогу написать эту книгу с нуля, даже если двое суток просижу за ноутбуком, не отрываясь даже на кофе. Слишком большой объем работы.

Как восстановить затопленный комп? Ответ — никак, скорее всего. Да и толку-то. Если вычистили все сетевые хранилища, значит, вычистили и память жесткого диска. А потом и залили весь ноут к чертовой матери, чтобы даже если я и нашла способ восстановить файлы с жесткого — точно не смогла бы им воспользоваться.

Можно попробовать отнести ноут знакомым ремонтникам, но у меня нет волшебников в знакомых, я своему уже позвонила, он, конечно, “согласился посмотреть”, но сказал, что надежды на восстановление данных при вот этих условиях у него почти нет. И чтобы я не особо на это надеялась.

И почему я не имею привычки сохранять тексты в работе на флешку и носить эту флешку у сердца?

Мир складывается на глазах, как карточный домик от легкого дуновения ветра. Это даже не фильм потерять, тут уже речь о другом.

Я не иду к лифтам — я иду на лестничную клетку. Здесь почти не ходят, сотрудники даже курить сюда не ходят — датчики дыма и штрафы отпугивают всяких экстремалов.

И меня трясет, пылает лицо, я прижимаю к нему ледяные ладони. Надо что-то сделать. Мне дали два дня, надо хотя бы потрепыхаться, что ли… А как? Восстановить файлы… Почему-то мне кажется, что у меня не выйдет, но может, хоть раскопать, что, и как, и почему произошло?

— Ох ты, боже мой, Полина, неужели ты плачешь? — раздается за моей спиной насмешливый голос. Костин.

Нет, не плачу, Анисимов. Даже сейчас — не плачу. Не дождешься.

Я разворачиваюсь к нему. Костя выглядит спокойным. На скуле у него желтоватый след от Варламовского кулака. Надо же, не отошло еще. Сразу вспоминается его “Фригидная”, за которую ему тогда и прилетело.

Ох, Димка, Димка… Ужасно хочу к нему сейчас, на самом деле. Ничего это не поменяет, но я хотя бы заслонилась бы от всех неприятностей, за его широкой спину. Как маленькая девочка, ей богу. Потому что пока была с ним — все всегда налаживалось. Вот и сейчас хочу — броситься в него, нырнуть, съежиться комочком под его одеялом, спрятаться под его надежной рукой. Хочу, но нельзя, ага. Сама его послала, сама решила, что выжду время. И сейчас — я должна разобраться со своими проблемами самостоятельно. Хоть и не знаю как.

Ну, с Костей хотя бы могу разобраться без Диминой помощи. По крайней мере, послать к чертовой матери пришедшего поплясать на моих костях придурка я могу легко.

— Вы чего-то хотели, Константин Витальевич? — стерильно уточняю я, неторопливо вычищая из головы всю лишнюю панику. Вот ему я своих слабостей показывать не хочу и не буду. Я же уверена, он сюда пришел лишь посамоутверждаться за мой счет.

— Да так, — Костя слегка ухмыляется. — Как дела, Полин? Птичка напела, что у тебя неприятности.

Наташа. Черт бы её побрал, Смирнова, кто вообще просил тебя открывать рот.

— Даже если и так, то не твое это дело, — не удеживаюсь — морщусь, ощущения и вправду такие, будто лимон прикусила. — Кость, ты позлорадствовал? Свободен.

— Плохо ты себя ведешь, Полина, — Анисимов цокает языком, качает головой — Даже не знаю, предложить ли тебе помощь или не стоит.

— И чем же ты можешь мне помочь? — я закатываю глаза. — У меня проблемы, которые не может решить менеджер по рекламе.

— Да ладно, — Костя склоняет голову, глядя на меня как на глупую девочку. — То есть если я скажу тебе, что у меня есть резервная копия твоей Многодневки — это тебе никоим образом не поможет?

— Капец, — выдыхает шепотом Кольцова, когда мы уже распрощались с Олесей, а затем прихватывает меня за локоть. — Нет, я, конечно, думала, что все паршиво, но чтобы настолько…

— Думаешь, реально сама удалила? — тихо спрашиваю я, а Кольцова категорично качает головой.

— Для Польки её книги — это дети, — твердо откликается она. — А удалить книгу — почти что убить. Неа, сама она — ни за что. Не верю.

— У меня есть один знакомый технарь, — задумчиво замечаю я. — В принципе, если дадут пару дней — он вынимал данные с мертвых компов. Не стопроцентная гарантия, конечно.

— Пойдёт, — Кольцова вздыхает, а потом трет пальцами виски и тянет меня в сторону лестницы, — пойдем к Паше, значит. Буду выбивать отсрочку. К Полли сообщать о ней поедешь сам. Уговор?

— А почему не ты?

Мы разговариваем почти шепотом, не очень хочется, чтобы прям все те, кто носятся по коридорам, слышали о наших проблемах и проблемах Полины.

— Я чмошница, забыл? — Кольцова прячет взгляд. — Я, честно, ужасно трушу. Я не знаю, что тут сказать. Мне ей написать-то стыдно, а уж на глаза попасться…

— Ты точно выбьешь эту отсрочку? — произношу я и делаю первый шаг вниз по лестнице. Где-то там внизу хлопает дверь.

— Знаешь, когда положение дел дерьмо — пара дней толком ничего не изменят, — негромко отвечает Кольцова. — Выбью. Я должна. Если Полли книгу не сдаст — Паша контракт расторгнет. Он…

Кольцова не договаривает. Просто хватает меня за рукав рубашки и дергает вниз, заставляя опуститься на ступени.

Я оборачиваюсь к ней, натянув на лицо выражение: “Ну и какого черта, а?”

— Тихо, — едва слышно шипит мне Кольцова на ухо. — Там Костя. И Полина. Давай подождём, пока они уйдут, а?

Трусиха, блин. Вот сама накосячила, а сейчас очкует. А я прислушиваюсь — и действительно слышу доносящийся с этажа ниже нас голос унылого, рассыпающийся сухим эхом.

— Полина, неужели ты плачешь? — Вот вроде и не конкурент мне этот урод больше, но все равно его голос вызывает у меня лишь стойкую неприязнь.

Плачет? Полинка? Моя Полинка? И кого мне стоит убить за это?

— Вы чего-то хотели, Константин Витальевич? — Зря Эльвира говорит, что моя весна — не боевая. Вот сейчас она вполне себе отвешивает этой ледяной репликой оплеуху своему собеседнику. Это Полинка умеет. По крайней мере с теми, кем когда-то дорожила.

— Да так, — унылый не унимается. — Как дела, Полин? Птичка напела, что у тебя неприятности.

— Даже если и так, то не твое это дело, — кисло интересуется Полинка. — Кость, ты позлорадствовал? Свободен.

Слушаю, а сам радуюсь тому, что Полина посылает своего бывшего женишка, как кретин какой-то.

— Плохо ты себя ведешь, Полина, — высокомерный тон унылого бесит меня почти до бычьей ярости, — Даже не знаю, предложить ли тебе помощь или не стоит.

— И чем же ты можешь мне помочь? — ехидно интересуется Полинка. — У меня проблемы, которые не может решить менеджер по рекламе.

— Да ладно, — ублюдок однозначно издевается над Полиной — это слышно по тону. — То есть если я скажу тебе, что у меня есть резервная копия твоей Многодневки, — это тебе ни в коем случае не поможет?

После этой реплики Полина молчит. Долго молчит. А я — уже даже не слух, и не оголенный нерв. Я — один кипучий, замерший на месте адреналин. И все, что меня сдерживает — жесткие пальцы Кольцовой, сжимающие мою рубашку чуть повыше плеча.

— Я должна тебе на слово поверить?

— Ну тут как знаешь, — высокомерно откликается Анисимов, — я могу сходить и распечатать тебе текст кусками. Но это трата моего времени.

— И ты отдашь мне копию Многодневки просто так? — ровно спрашивает моя девочка.

— Нет, конечно, Поль, — с издевкой откликается унылый. — Кто же такие вещи просто так отдает?

— Чего ты хочешь, Костя? — у Полинки голос слегка подрагивает. Кажется, она измучена уже до предела. Ох, родная…

— Господи, Полина, это же ужасно просто, — утомленным голосом сообщает унылый. — Я хочу тебя.

У меня темнеет в глазах. Унылый ублюдок, который предал мою заветную, который проехался по ней напоследок, который пытался разрушить её мечту, выкрав сценарий — и снова тянет к Полине свои липкие ладошки? И не хочется садиться, но эту тварь я хочу только убить, и ничего больше.

Я снова подаюсь было вперед, намереваясь прервать этот разговор сейчас, но Кольцова резко дергает меня за руку.

Я оборачиваюсь, к ней. Вижу огромные глаза, в которых плещется ярость. Бледные скулы, расписанные красными пятнами. Так бывает всегда, когда Эльвира зла, как мегера. Примерно вот такой она некогда сообщала мне, что Полина из-за меня отказывается от печати.

— Не дергайся, — сообщает мне Кольцова одними губами, а потом разворачивает ко мне телефон, который сжимает в побелевших от напряжения пальцах. А на широком, светящимся белым дисплее, пламенеет алым кнопка “СТОП” и бегут секунды записи.

А над счетчиком времени записи горит значок диктофона…



Вот теперь вопрос, зачем они оба тут? Паша говорил — Элька за городом. Она вертолетом добиралась или телепортировалась? Вот просто ради чего? Ради меня, что ли? Нет, отдельно Эльку я в издательстве еще худо-бедно представляла, в конце концов, если она не работает на меня — значит, работает на кого-то еще. Но вдвоем с Варламовым…

Костя шагает было к двери, явно надеясь укрыться в редакции, вот только Дима совершает действительно огромный прыжок, преодолевая оставшийся кусок лестницы и оказываясь как раз перед дверью. Обойти его Костя не может.

— Ты за смертью никого не посылал, а, унылый? — Дима с очень угрожающей неторопливостью расстегивает на запястье часы и опускает их в карман пиджака. — Отменяй заказ, я тебе сейчас все сам выдам. Досрочно.

Четыре года была замужем за этим человеком и даже не подозревала, что мой муж умеет быть настолько свирепым. На лице Димы улыбка истинного каннибала, которого морили голодом неделю, а потом сбросили к нему в яму какую-нибудь полнокровную красотку. И он смотрит на неё и думает — какие у нее, наверное, щечки мягонькие…

И я едва не хохочу от злой, переполняющей грудь радости. Боже, боже, как я рада, что Анисимов сейчас огребет.

— Я… Я тебя засужу, — нервно восклицает Костя. — Ты сядешь.

— Да ладно, зато одной паскудой в этом мире будет меньше, — Варламов шагает было вперед, — за такое посидеть не жалко.

— Что вы тут делаете вообще? — тихонько выдыхаю я, надеясь отвлечь Диму от немедленного убийства.

Слов в моей груди немного. Даже звуков почти нет. Это все с каждой секундой все сильнее напоминает какой-то черно-белый мультик. Кажется, вот сейчас Дима достанет из кармана гигантский молоток, треснет Анисимова по башке со всего размаха, а у Кости вокруг головы полетят птички. Господи, когда я успела так вляпаться, а?

— Мы тут подслушиваем, — ухмыляется Дима, угрожающе похрустывая костяшками пальцев, — и заодно записываем компромат. Кстати, ты молодец, унылый, хороший монолог у тебя вышел.

Компромат?

— Эля. Ты записала… То, что я говорил? — Анисимов поворачивается к Эльке, в его голосе впервые проклевывается серьезная паника. Кажется, даже перспектива получить по морде его не так пугала, как возможное наличие компромата.

А Элька, глядя куда-то мимо меня, пожимает плечами.

— У меня совершенно случайно включился диктофон, — хладнокровно цедит она.

Черт, хотела бы я быть настолько же спокойной, какова сейчас Элька. Ну, или хотя бы выглядеть такой. На деле меня почти трясет, и я стискиваю губы и молчу, только потому, что не хочу в такой близости от Анисимова стучать зубами. Вся эта нервозность идет изнутри. Господи, как я хочу домой, в одеялко… И если Вселенная принимает заявки — хочу, чтобы поверх одеяла я была завернута в объятия Варламова. Только в этом случае чувство спокойствия будет абсолютным.

Блин, вот почему так? Вот вроде нет у меня повода начинать ему доверять “как раньше”, но интуитивно почему-то только рядом с ним я чувствую себя цельно. Вот как сейчас. Он здесь — глядит на меня с легким беспокойством, и мне уже спокойнее, тошнота пропала, да и это странное чувство безысходности истаяло без следа.

— Эль, — тон Кости вдруг становится каким-то мягким, что ли. Флиртующим, даже. Черт, а я и не знала, что он так умеет.

Элька поднимает бровь и, выражая лицом заинтересованность, смотрит на Анисимова. Или мне кажется и она реально заинтересована?

— Ты же можешь стереть запись? Ты же не будешь так портить жизнь мне? — тон у Костика, прямо скажем, подобострастный. И выражение физиономии.

Честно говоря, изворотливость Анисимова меня поражает. Он соображает быстро и, кажется, уже все взвесил и тут же поспешил броситься на амбразуру ради уничтожения компромата. И… Кажется, ему есть на что давить. Неужели у Эльки к нему чувства? Хотя, вряд ли бы она допустила с ним секс, если бы чувств не было. Не такой она человек, чтобы с кем попало трахаться.

Дима дергается, оборачивается к Эльке, и она тут же отскакивает от него назад — на три ступеньки выше.

Элька смотрит на Анисимова задумчиво, будто взвешивая его на каких-то внутренних весах.

А я — я смотрю на неё. Честно, я уже очень устала от всего этого. Я уже почти примирилась с мыслью, что сейчас она действительно удалит запись, доказывать виновность Анисимова мне будет нечем. Ведь один раз Элька меня уже предала. Один раз она уже выбрала Анисимова, а не меня. С чего бы ей вообще сейчас менять сторону?

— Кольцова… — тихо рычит Дима.

— Эль, и вот этому животному ты помогаешь? — восклицает Костя, тыкая в Диму пальцем. — Удали запись. Сейчас!

Кольцова едва заметно пожимает плечами и касается пальцем дисплея телефона.

Ну, все, да?

И пять минут тишины. Тихой, беззвучной, горькой — для меня, такой сладкой для Анисимова. Вон и улыбается как победитель, паскуда.

А потом в его кармане начинает вибрировать телефон.

Костя вздрагивает непонимающе, смотрит на дисплей — я со своего ракурса вижу фото Паши на заставке.

— Ну что ты, Костик, бери, — свирепо улыбается Элька, и Костя отшвыривает от себя телефон, будто он вдруг стал раскаленным. Да-да, я тоже прониклась Элькиным тоном.

— Что ты сделала? — едва слышно шипит Костик.

— Понятия не имею. Я ж дура, — Элька корчит глуповатую физиономию. — Кажется, я кнопочки совершенно случайно перепутала… И отправила твой дивный монолог твоему начальству. На сохранение. А что, он уже прослушал? Прям весь? Хотя зачем весь, там одного начала должно хватить…

Элька… Это настолько в её духе, что я тихонько всхлипываю и беззвучно смеюсь, пряча лицо в ладонях. И смешно, и до удивления радостно, и хочется дать любимой подруженьке чем-нибудь тяжелым по голове. Зараза, ведь нарочно и мне нервы трепанула напоследок. Типа, ты-то во мне сомневаешься, а я — выбираю тебя. Или это было, для того чтобы поставить Анисимова на место?



Хотя фиг с ним, важно то, что теперь у меня есть, есть доказательства! И даже если Анисимов не вернет мне книжку — Паше придется забрать свои слова назад о том, что все это — только мой саботаж.

И у Кости будут ого-го какие неприятности за все это. А если очень постараться и совсем не мелочиться — можно все-таки заставить Диму привлечь Анисимова и за воровство сценария. Если тот конверт сохранился — с него, наверное, и отпечатки пальцев снять можно…

— Девочки, — мягко произносит Варламов все тем же убийственно острым тоном, — сходите погуляйте, пожалуйста. Я вас догоню. Вам тут лучше не быть.

— Следующая сцена будет содержать слишком большое количество насилия? — нервно хихикаю я, припоминая эту фразу, которую регулярно используют в западных мультфильмах, когда нужно описать очень жестокую расправу над героем, которую нельзя показывать впечатлительной нежной публике.

— В самую точку, весна моя, — кровожадно откликается Дима. — В самую точку.

Боже, как давно я не хотела послать свою паранойю к чертям собачьим.

Меня задалбывает просто стоять и смотреть на лучшую подругу, которая, судя по выражению лица, явно очень хочет сбежать куда подальше. Я даже не хочу обдумывать мотивацию её побега. Мне надоело. Я устала на неё злиться.

Я делаю к Эльке малюсенький шажок.

Один. Шажок.

Сантиметров тридцать длиной. Практически бесконечность!

Все остальное расстояние Элька преодолевает уже сама, вцепляется в мои плечи и взахлеб ревет.

— Прости-и-и-и… — доносится сквозь всхлипы, а я…

А я тихонько дышу, поглаживая эту дурынду по спине. В груди копошится обида, но облегчения все равно больше, я будто прижгла ранку зеленкой, и она немного пощипывает.

Не все я могу простить. И не всех. Эльку… Эльку могу. Она дура — но она своя дура. Много для меня сделавшая. Одно жалко — окончательно это забыть вряд ли получится. Так и будет тень Анисимова маячить между нами. Но мы, в конце концов, взрослые тетеньки, из-за мальчика драки устраивать не будем.

— Тыщу лет не видела тебя такой разбитой, — чуть улыбаюсь я, а Элька нервно вздыхает, улыбается — впервые за весь этот разговор — действительно радостно, не натянуто.

— Никому не рассказывай, что я такой бываю, — тихо шепчет она и отстраняется, стирая с щек слезы. — Особенно Варламову. Он меня сожрет. И не подавится.

Я чуть пожимаю плечами. Не скажу. Ему — не скажу, еще не факт, что у меня будет повод.

Наверное, какая-то грусть на моем лице все-таки отражается, потому что Элька становится чуть собраннее, напряженнее.

— Поль, что у вас с Варламовым вообще творится? — такое ощущение, будто Элька ступает на тонкий лед — до того осторожно звучит её голос.

Я пожимаю плечами.

— Это сложно описать в двух словах.

— Значит, опиши в ста двух, — Элька категорично качает головой. — Давай. Ты у меня за словом сроду в карман не лезла. Рассказывай.

Когда не очень хочешь разговаривать — чем угодно себя займешь. Вот я например ловлю себя на пристальном наблюдении за тем, как на той стороне улицы мальчик в рыжей спецовке моет окна ресторана. Причем траекторию движения руки с губкой отслеживаю.

— Он вчера предложил мне начать все заново.

Вчера. Такое ощущение, что прошла целая бесконечность с того разговора на верхушке Останкинской башни. Столько мыслей пролетело в моей голове за это время, и как снег на голову свалилась эта вот ерунда со срывом сдачи книги.

— А ты? — настойчиво интересуется Элька.

— А я его отшила, — вздыхаю я. — Накрепко.

И на самом деле — пусто об этом даже говорить. Я хотела дать себе время подумать, а теперь боюсь, что за это время он успеет себя на кого-то другого переключить. Ведь с этим у Варламова нет никаких проблем. Девочки на него так и вешаются, ничего не поменялось. Просто на некоторое время он развлекался мной.

— Но почему? — удивленно спрашивает Элька. — Полин, он же на тебя так залипает, как в универе не залипал. Он тогда мог за тебя в землю закопать, а сейчас еще и сверху бетоном зальет.

Почему-почему. По кочану!

— Я не знаю, Эль, — я выдавливаю вымученную улыбку. — Ну вот скажи, как нам с ним с начала начинать? Что изменится? Он ушел от меня, потому что ему стало со мной скучно. Он получил контракт в студии, поймал звезду, решил, что такая посредственная жена ему не подходит…

— Так, стоп, — Элька резко дергает головой. — Поль. Мы сейчас ведь про Диму говорим. Про того идиота, который влез в закрытый лифт, лишь бы тебя там клаустрофобией то комы не укатало. Про того, кто умудряется переболтать меня, а при тебе — чуть ли не язык глотает. Так что давай сейчас вот эту чушь вырубим и посмотрим в глаза фактам. Как я сохла по Анисимову, земля бы ему была пухом, так Варламов сохнет по тебе. И вот как хочешь живи с этим.

— Он от меня ушел, — устало напоминаю я.

— Потому что это для него был единственный способ дать тебе писать, — рявкает Элька так громко, что даже пара прохожих на той стороне улицы оборачивается. Заметив это, Кольцова приглушает тон.

— Дело ни разу не в его контракте и в том, что он зазвездил. Это я Диме тогда наговорила гадостей, он очень впечатлился…

В моем мире и тихо, и звонко, а воздух такой колкий, будто в нем витают незаметные ледяные колючки. Нет, Дима мне говорил об этом их разговоре с Элькой, я помню.

Но… Неужели Элька говорила с ним об этом именно перед разводом? Почему-то мне думалось, что после, почему-то думалось, что она предъявила ему за тот мой первый депрессивный год.

И Дима… Из-за этого? Мне он сердце вырвал из-за этого?

Он мог бы сознательно перестать на меня давить, но предпочел самоустраниться. И с одной стороны — цель-то благородная, многое объясняет, многое оправдывает. И если отдавать себе отчет — прагматичный отчет — мне это пригодилось. Я встала на ноги, расправила крылья. И Дима тоже, и встал, и расправил.

И все равно обидно!

— Когда я думаю, что повидал уже все возможные закидоны творческих и… индивидуальностей, они всегда находят, чем меня удивить, — Паша покачивает головой. — Ну, давайте, посмотрим, где оно там. И есть ли?

На самом деле тыкать разные флешки куда попало вряд ли можно и в издательстве. Тут воткнули, но все-таки проверили на вирусы.

Унылый точно не рассчитывал на разоблачение, да и флешкой явно ни с кем не делился. Так что все мои опасения на сложную иерархию файлов, запароленный архив где-нибудь в такой папке, в которой точно искать не догадаются, к счастью, остались только опасениями.

“Бабочка Многодневка” лежала в корневой папке флешки. Целая и невредимая.

Все восемнадцать авторских листов.

— Ох, сдается мне, придется извиняться перед Полиной, — вздыхает главный редактор и перетаскивает себе файл на рабочий стол, потом кидает в почту, затем смотрит на меня.

— Я бы на вашем месте готовил для Полины новый договор с повышенным процентом по продажам, — исходя из правила “наглость — второе счастье” заявляю я.

Ну а что, себе бы я такую же фишку выбил, если бы дорогой и любимый начальник на меня зря наехал. И я ничего не потеряю, сказав это вслух. В хорошем исходе — выиграет Полинка, в плохом… Ну пошлют меня к чертовой матери, я терпеливый, я переживу.

Паша не спешит меня посылать. Задумчиво щурится и кивает, явно намереваясь обдумать этот вариант.

— Процент как компенсация — это хорошая мысль. Спасибо. И за помощь тоже. Что-то еще?

— Расписку о получении файла книги, которая подлежит сдаче, — невозмутимо откликаюсь я. — С печатью, подписью, в свободной форме. Можете от руки написать. Графологическую экспертизу, если что, мы закажем.

Годы работы с Кирсановым меня приучили — всегда и везде бери под роспись.

Что-то одобрительное мелькает в глазах Павла, он кивает и тянется за чистым листом к принтеру.

Расписку я читаю, утвердительно киваю, складываю вчетверо, убираю во внутренний карман пиджака. Вот теперь действительно все.

— Кстати, Константин сейчас у вас на лестнице валяется, — замечаю я напоследок. — За отдельную доплату могу поработать сборщиком мусора и притащить этого ублюдка к вам.

— Не стоит. Пусть поваляется, — Паша многообещающе улыбается. — Из здания все равно не выйдет, охрана не выпустит. Мне нужно очень многое обсудить со своим сотрудником.

Когда я выхожу из издательства — на миг замираю на ступеньках. Взгляд зацепляется за Полинку, которая вместе с Кольцовой стоит у моей машины. Не уехала. Я, если честно, боялся именно этого. Что она не захочет со мной говорить, попытается избежать, она же ясно вчера дала понять, что возвращаться ко мне не намерена, тем более что явился-то я сюда с Эльвирой, не с Полиной.

И все-таки…

Она стоит, что-то говорит Кольцовой, слегка улыбается, а взглядом уже сверлит меня. И от этого только дышать тяжелей. Дело ведь даже не в том, что она у меня красивая, хотя Полинка действительно красивая. Даже сейчас, бледная, с запавшими от нервного напряжения и недосыпа глазами. Особенно сейчас — такая хрупкая, такая уставшая, что хочется стать тем стеклянным куполом, что защитит мой хрупкий подснежник от ледяных градинок и прочих неприятностей.

Я обещал ей оставить её в покое. Это напоминает мне внутренний педант.

И черта с два я сдержу это обещание. Нет, мне не стыдно. Просто она — моя женщина, и я расшибусь, но добьюсь того, чтобы она меня пустила в свою жизнь и отогрела своим теплом. И я сам — отогрею её. Мою обиженную девочку.

— Ну, давай, Полин, — Кольцова торопливо кивает, как только видит меня.

— Тебя не надо подвозить? — я удивленно поднимаю брови. — Я тебе обещал.

— Я переживу, — откликается Эльвира, пристально глядя на меня. — Мне еще есть, что с Пашей обсудить. А вы займитесь… восстановлением файлов.

Так и хочется сказать: “Кольцова, не переигрывай”. И я мог бы ей сказать, что с Пашей ей уже разговаривать не о чем, но она не особо и слушает, не без облегчения на лице расцеловывается с Полинкой, бросает мне “Чао” и испаряется с горизонта. Ладно. Думаю, если она дойдет до редактора — он ей все объяснит.

Вот теперь приходит черед отдавать расписку Полине. Она читает, смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

— Ты… Ты забрал файл у Кости?

— Я — животное, — ухмыляюсь я, чуть подмигивая, — и моему животному напору не может сопротивляться ни один унылый червяк.

Оно того стоило — так морочиться, потому что иначе Полинка бы не смотрела на меня так пристально, и я бы не тонул в её дивных весенних глазах.

— Спасибо, Дим, не ожидала.

Меня даже от этой простой фразы, такой спокойной, но такой искренней будто окатывает теплой морской волной.

— Пожалуйста, — отвечаю я, а потом, обнаглев, добавляю: — Может, поцелуешь за такие подвиги, заветная моя?

В конце концов, сегодня, кажется, мой день, можно и берега потерять. Тем более что, когда рядом моя заветная весна, — это как раз легче легкого.

— Ну-у-у, — Полинка смотрит на меня испытующе, будто прикидывая, стою ли я такой щедрой платы. — Нужно подумать насчет поцеловать. А вот кофе угостить могу. Если отвезешь меня до дома. Согласен?

Согласен ли я? Она сама приглашает, а не я напрашиваюсь, и согласен ли я?

— Спрашиваешь!

Она улыбается краешком губ, касается моей ладони самыми кончиками пальцев. А у меня в груди сердце бухает лихорадочно, будто у шестнадцатилетнего пацана.

Ох, Полина, вот и что ты со мной делаешь?



И не только свел, но и развернул меня к себе, подхватил и усадил прямо на кухонный стол.

— Эй… — возмущенно вскрикиваю я. Я не позволяла ему ничего такого, и нечего ему наглеть.

Я замолкаю от его взгляда. Смеющегося, прямого взгляда. Все он понял, что я пытаюсь провернуть. Черт! Сердце подпрыгивает, пританцовывает где-то рядом с моими гландами.

— Тебе не надо меня дразнить, родная. Больше, чем я хочу тебя — хотеть невозможно, — Дима чуть улыбается, сталкиваясь со мной лбом. — Давай уже поговорим. Ты же понимаешь, что нам это нужно, да?

— И о чем же нам говорить? — я поднимаю брови. Да, я хочу, чтобы в кои-то веки говорил он. Потому что меня сейчас бесит абсолютно все. И он — в первую очередь.

— О нас, Полин, все же понятно, — негромкий, настойчивый, мягкий его тон отдается трепетом где-то в самой глубине моей души. — Я без тебя уже устал. Ведь и ты тоже, да?

Да.

Черт возьми — да.

Я его ненавижу, но да. Я без него не могу, я хочу только с ним.

От столкновения взглядов до столкновения губ — три удара сердца.

И это что-то вроде затмения. Темного, глухого, когда ни лучика света нет в моей душе, и кажется, что к моей груди приложили дефибриллятор и пустили напряжение.

Пять тысяч вольт, не меньше.

Ненавижу.

Вгрызаюсь в его губы и ненавижу его.

За каждый день, что я провела без него, за каждый день, что он провел с кем-то еще. За всех его стервочек — по отдельности и вместе взятых. Я даже жалею, что я не вампир. Я бы прокусила его губы насквозь, высосала до последней капли крови, досуха, просто чтобы его кровь в моих венах смешивалась с кровью моей. Чтобы он снова принадлежал только мне.

Горячие ладони сжимают мои щеки, и Дима тихонько рычит, потому что я кусаю его губы и царапаю его запястья.

— Издеваешься? — тихо шипит он, раздирая наш с ним поцелуй с таким напряжением, будто мы за это время успели срастись губами, — Нам поговорить надо, а ты меня только драконишь.

— Имею право, — огрызаюсь я. Кто из нас сейчас обломался сильнее?

У меня ощущение, будто мы — два просыпающихся вулкана. И мы оба сейчас дымимся, один другого сильнее, и скоро, скоро начнется уже что-то совершенно смертельное.

— Прости меня, — устало шепчет Дима, чуть прикрывая глаза. — Весна моя, я без тебя скоро сдохну, я уже не могу. Я знаю, что я виноват, знаю, что не надо было от тебя уходить. Я подыхал каждый день этих пяти лет. И дольше я не вынесу. Без тебя — нет. Вот как хочешь. Я могу только с тобой. И я не сдамся, не отстану, пока ты мне не поверишь.

В нем так легко утонуть… В одних только бездонных глазах моей любимой сволочи. Весь он — моя пропасть, мой зыбучий песок.

— Родная…

Теплые пальцы пробегают по моему колену. И дыхание Димы становится судорожным. Ему не так уж просто сосредоточиться.

— Ты мог тогда просто сказать вслух, что не против того, чтобы я печаталась. Разводиться было не обязательно, — эти два предложения я произношу случайно. Они крутились в моих мыслях безумно долго, я мучила их, мучила саму себя ими, и вот они — вырвались из моей тесной черепной коробки, и будто хлестнули Диму по лицу. Я вижу — он вздрагивает.

Да-да, карты на стол, Димочка, я знаю, почему ты ушел, и я хочу понять — действительно ли поэтому.

Утонуть в нем не сложно.

Оправдать его — еще проще. Но стоит ли?

Элька ведь могла ошибаться… И этот пазлик… Он ужасно противоречивый. Мне странно думать о том, что развод мог происходить для меня.

Развод. Для меня.

Это звучит чудовищно.

Я ведь помню до сих пор, как раздирали меня изнутри ледяные шипы каждой из шести букв этого мерзкого слова.

Как я ощущала себя сиамским близнецом, только не тем, что успешно пережил операцию по отделению лишнего, а тем самым— лишним, лишившимся питающих вен, лишившимся сердца, отрезанным и выброшенным на помойку.

Именно после этого заявления вся несерьезная болтовня заканчивается, а Дима замолкает. И я не буду говорить ему больше ничего. Я хочу слушать. Я хочу понимать, что он ушел от меня именно поэтому, а не потому, что захотел “молодого тела”. И я ведь почувствую, если он начнет вешать мне лапшу на уши, Варламов сроду не умел мне врать.

— Я сейчас могу это сделать, — глухо откликается Дима, чуть отодвигаясь от меня. — Тогда мне было тошно признавать это все. Понимаешь, уже это означало для меня, что я перешел грань. Совершил непростительное. Я бы не простил, если бы мне запретили писать сценарии. Я бы ненавидел того, кто это сделал. И ты… И ты должна была. Когда до тебя дошло бы. И понимать, что я сделал все, чтобы ты меня ненавидела… Мне было тошно.

— Уйти было проще?

— Да, — пусто откликается Дима, — тогда казалось, что проще.

— Казалось?

— Я горел изнутри каждый чертов день, — каждое слово дается Диме с трудом. — Я горел, подыхал, пытался жить дальше. Пытался доказать себе, что могу без тебя. И не мог. Никто не может заменить мою весну. Никто, кроме тебя, этот пожар затушить не может. Веришь?

С одной стороны — да с чего бы? Сколько между нами лет, сколько между нами недоговорок, сколько обид и пустоты? Он ведь уже предал меня одныжды, он уже отступился от своего слова, ушел, исчез из моей жизни. Какая же дура поверит после такого?

Но я верю. Что-то есть в выражении его глаз, в чуть надреснутом измученном голосе, что выдает — сейчас этой своей откровенностью Дима вывернулся наизнанку, будто выдрал из своей груди сердце и протянул его мне. Окровавленное, но живое!

И что я буду с ним делать? Откажусь? Растопчу? Оставлю себе?

На самом деле, этот разговор происходит слишком поздно. Мы с ним уже будто и позабыли о том, что было эту вечность назад. Что эти грехи — они устарели, списаны, их вот-вот кремируют и развеют по ветру, и будет некому за них спрашивать.

Да что там, мы позабыли, что сейчас творится вокруг нас в мире. Нас волнует только отсутствие спокойствия между нами. Пока не заключен мир, пока продолжается эта война — ничто другое нас занимать не будет.



Я хотела раздразнить его и отправить домой. А сейчас не знаю, как вынырнуть из теплого омута его осенних глаз.

Не знаю, почем он купил мое дыхание, но явно задешево. И нет, больше никаких сил ему сопротивляться не осталось. Я сама ужасно устала без него.

Зачем цепляться за старое? Зачем не искать новое?

А что если не получается по-другому? Если все новое кажется дешевой китайской подделкой, а то, что считается старым — пусть зрелым, пусть слегка треснувшим, но все-таки — драгоценным подлинником?

И так у меня ведь ни с кем не было, и не будет — я уверена.

— Полин, — тихо напоминает о себе Дима, будто умоляя меня дать ему ответ. — Что ты скажешь? Ты позволишь мне остаться?

Что я скажу?

Я не скажу ни слова.

У него горячие губы. Горячие, как июльская жара. Те, от которых отступает назад холод, стоящий за моей спиной.

Оставайся, милый. Отогреешь. Я тебе сдаюсь.

Правда, эти слова я тебе вслух пока не скажу.

— Все мы тут прыгали выше головы, — ухмыляется Кирсанов, всем своим существом источая удовольствие, — потому что кое-кто задал нам очень высокую планку своей книгой. Нам пришлось соответствовать вам, госпожа Бодлер. Так что результат великолепный в основном благодаря вам.

— Да ну, — Полинка смущенно опускает реснички, — скажете тоже, Илья Вячеславович.

Если бы Кирсанов не был счастливо женат, если бы я не знал, что Полина для него только муза — я бы, наверное, не удержался и вызвал его на дуэль, забив на то, что те дуэли уже две сотни лет как отменили. Я просто знаю, что Полинка очаровала и его — это было заметно с первых их бесед, а сейчас, два года спустя она может кормить его с рук. Сколько кофе ими было выпито на съемочной площадке — не сосчитать.

Но нет, мне тут подозревать нечего, Илья не заходит дальше эмоциональной привязанности, да и моя девочка сейчас снова льнет к моему плечу, это компенсирует мне очень многое.

Кирсанов же, не будь дураком, уже подбивает клинья насчет другой книги.

Да, конечно, все будет зависеть от сборов. Но мы сейчас в успехе почти уверены, а впереди четыре месяца рекламной кампании, куча интервьюшек, которыми еще задолбают и Полину, и Илью.

Полинка смешная, Полинка вслух сомневается, хотя уже по тону слышно, что она-то согласна, и издательство наверняка только обрадуется, что Полина Бодлер так вдохновила именитого режиссера (ну и что им там, деньги лишние, что ли, у них же свой процент комиссионных с экранизаций).

Конечно, все эти договоренности — они предварительные, но… Есть у мня ощущение, что Кирсанов “занимает территорию”. К Полли, кажется, уже подкатывали пару раз, с момента выхода тизеров "Феи-крестной" предлагали. Она все еще думает, Кирсанов у неё в приоритете, но на тот момент от него предложений у неё не имелось.

— Мы подумаем обязательно, — честно подводит черту Полина.

Мы. Мы подумаем, да. Правда, кажется, именно я буду её уговаривать согласиться, а Полинка будет заламывать локти и сомневаться.

И даже ведь вопрос не в том, хочет ли Полинка снова уйти в съемки, я прекрасно знаю, что ей понравилось. И да, ей хотелось бы окунуться в этот хаос снова, пережить это еще раз, как минимум.

Дело в предложении от сериальчика с BBC, приславшем мне ответ по отправленным им синопсисам эпизодов. Сериальчик занятный, мистически-детективный, новый, с хорошим рейтингом. Ну, непристойная зарплата и обеспечение корпоративным жильем в неплохом районе Лондона — это довольно приятные бонусы, на самом деле.

И предложение это пока повисло, пока я дорабатывал фильм у Кирсанова, и закрывал контракты с федеральными каналами, но вопрос переезда мной и Полиной уже обсуждался. Возможно, она думает, что это нам помешает. Ведь одно дело, писать — какая разница где это делать, в Москве или в Лондоне, а другое — разрываться напополам между двумя странами. Ведь нужно будет на съемках присутствовать обязательно.

Вот только нет, мы будем искать решение, потому что я твердо стою на том, чтобы больше не перекрывать моей заветной кислород. И сам себе обломаться я тоже не дам, я же знаю, что такие обломы на меня не особенно круто действуют.

Тем более — сейчас принимать решение не обязательно, у нас и другие задачи имеются. Но заключить соглашение, чтобы приступить к работе, скажем, годика через два — почему бы и нет. Это впишется в наши с Полиной жизненные планы.

Когда мы выходим, мы с Кирсановым переглядываемся.

— Увидимся в ресторане, госпожа Бодлер? — на прощанье спрашивает Илья. По официальной версии — у нас там вечеринка в честь финальной точки в работе над созданием фильма. Но есть и дополнительный смысл.

— Да, конечно, — Полина кивает. — Я только заеду домой переодеться и приеду сразу же.

А потом — потом мы уже наконец выгребаемся из студии, и окунаемся снова в теплые объятия начала мая.

Полинка утыкается носом в мое плечо.

— Я тебе уже говорила “спасибо”? — шепотом интересуется моя хорошая.

— Говорила, кажется, две тысячи девятнадцать раз, — не без иронии откликаюсь я, открывая перед ней дверцу машины. — Только зря ты это все делаешь, на самом деле. Не за что.

— Значит, будет две тысячи двадцать раз, — Полина смотрит на меня с вызовом. — Потому что без тебя фильма бы не было.

— Неа, — я качаю головой, — фильма бы не было, если бы не было книги. А я так. Всего лишь помог Кирсанову понять, какую историю ему снимать. Но если бы кое-кто у меня не был настолько талантливым, даже не знаю, чему бы тут было помогать.

— Ты бесстыже мне льстишь, Варламов, — хмурится моя заветная, впрочем без особой твердости.

— Нечему льстить. У меня самая талантливая жена на свете, — откликаюсь я и чуть прикусываю язык. Потому что… Палево…

— Бывшая жена, — недовольно ворчит Полинка, пряча взгляд.

— Родная моя, поехали переодеваться? — я торопливо сворачиваю со скользкой дорожки. — Иначе в ресторан мы придем позже всех, и они съедят все самое вкусное без нас. Что ты, наших операторов не знаешь?

С одной стороны, почему бы ей тут не быть, она вроде как тоже причастна к фильму, с другой стороны — ну, это очень опосредованная связь. И это опять-таки не объясняет, почему Дима, сжимающий меня за талию, тихо выдыхает: “Кольцова”, будто она что-то испортила.

И… Белую ленточку поперек алого платья от плеча к бедру это не объясняет. Я отсюда не очень вижу, что на той ленточке написано — все-таки не зря мой окулист ругается, что я слишком много пишу по ночам, но я… Я догадываюсь, что там на ней написано…

Кажется, я кого-то убью сегодня…

Куча народу, говоришь, нас тут будет ждать, да, Димочка? Часом, не та тетенька с красной папочкой, поправляющая каштановые локоны и стоящая вон под той цветочной арочкой не ждет нас сильней прочих?

Я оглядываюсь. Подчеркнуто неторопливо, скользя взглядом по столикам, по убранному цветами залу. Никаких роз — я бы уже, наверное, расчихалась от этого. Подснежники — в маленьких стеклянных вазочках, кажется, не одну теплицу выпотрошили ради этого мероприятия.

Белые скатерти, хрусталь бокалов, свечи, черт побери, свечи — много белых, горящих огоньками свечей… Бутоньерка с подснежником в кармане пиджака попавшегося мне Ильи Вячеславовича…

Гости все сплошь в «торжественном», даже оператор Васильцев, которого я впервые за два года вижу не в его драных джинсах, а в белой рубашке и даже при галстуке…

Как-то это очень не похоже на простую вечеринку.

— Варламов… — опасно улыбаюсь я и разворачиваюсь к своему ненаглядному. — Ты ничего мне сказать не хочешь?

— Как хорошо, что ты спросила, — с глубоким чувством в голосе и с паникой в бессовестных глазах откликается Дима. — Хочу. Спросить. Ты выйдешь за меня замуж, родная?

— Нет! — со вкусом отвечаю я, потому что у меня иных слов нету. — Ты совсем берега потерял, Варламов?

— Не фамильничай, — вопреки моему отказу, Дима прижимает меня к себе еще крепче, — и это неправильный ответ. Давай еще раз. Полина, ты выйдешь за меня замуж?

— Вот еще, — я показываю ему язык. — Весь ли телецентр тут гуляет?

— Неа, только половина, — ухмыляется эта наглая физиономия, — а еще твой главный редактор, часть людей из редакции, которых отбирала Кольцова, и твоя мама приедет через двадцать минут.

Все предусмотрел, поганец.

— Я вообще хотела тихую свадьбу, — пыхчу я, — а ты тут что устроил?

— Ну, уж нет, — Дима смеется. — Я исправляю самую главную ошибку всей своей жизни и буду делать это громко. Я не стесняюсь. А вот выпускать тебя из дому без обручального кольца уже не могу.

С одной стороны — вроде как он ко мне не прислушивается, какой кошмар, да? С другой стороны, эта его безбашенная напористость всегда сводила меня с ума сильнее всего.

— Дима, какая свадьба? — тихо шиплю я уже из последних сил, желая откусить ему если не язык, то хотя бы ухо.

— Наша с тобой, родная, — нахально откликается это чудовище. — Я еще месяц назад подал заявление онлайн. Кстати, Кольцова должна была привезти твое платье. Она его две недели выбирала, я не видел, но если оно ужасное — мы Кольцову сожрем вместо свадебного торта. Договорились? Хотя я в любом случае на тебе женюсь, даже если ты не наденешь платья и завернешься в скатерть.

Элька — паразитка. Молчала. Хотя, её вкусу я доверяю, уж сколько платьев нами было куплено, да и с размером она промахнуться не могла.

— А если я не соглашусь? — вкрадчиво спрашиваю я. Но вообще я уже опешила от уровня его подготовки. И ведь… Ведь я бы не сказала, что он как-то подозрительно много отсутствовал дома. Когда вообще успел устроить это все? И наверное, если бы он сделал все «как полагается» — я бы, скорее всего, отказала бы. Просто потому что опасаюсь снова наступить на грабли. А тут… Тут меня уже настолько пробрало, что я уже с трудом сопротивляюсь этому безумию.

— А ты не согласишься? — Дима поднимает брови, а затем отстраняется, поправляет галстук, и опускается на одно колено.

Я даже знаю, что на нас смотрят, и он это знает, но это не имеет значения.

— Выходи за меня замуж, весна моя, — тепло улыбается он, сжимая мои пальцы в своих теплых ладонях. — Выходи за меня снова. Выходи за меня навсегда.

Ох, Варламов… Мой невозможный.

Какой же невозможный, но смертельно очаровательный гад, этот мой бывший и почти уже будущий муж.

— Я согласна.

Окончательная капитуляция.

О которой я совершенно не жалею.

Черти в Диминых глазах пляшут какую-то безумную лезгинку, да и в моей душе уже летят во все стороны брызги шампанского, и белые единороги танцуют канкан, размахивая во все стороны разноцветными юбками.

Я выйду за него замуж. Снова.

А как Валамов пару недель спустя будет носиться по Парижу в поисках круассанов с вишней и горчицей для своих заветных, то есть меня и нашей с ней будущей дочки — это уже совсем другая история…