Романтическая эротика

Короткий любовный роман

Она была не похожа ни на кого.

Хрупкая. Воздушная. Нежная.

Беззащитно-открытая и, несмотря на это, словно спрятанная от чужих глаз и прикосновений.

Ветка сакуры. Небесная синь, запечатлённая в её глазах. Тихая мелодия с грустными нотами. У неё даже имя — протяжное и печальное, как ветер ушедших цивилизаций — Элина. Будто кто-то играет на флейте, слагая баллады её красоте и необычности.

Она умела красноречиво молчать, забираясь с ногами в кресло. Она неповторимо смеялась — хрустально, оскольчато, тихо. Она двигалась, как балерина — какой-то особой поступью, по-лебединому выгибая шею.

Стефан боялся на неё дышать. Казалось, одно неверное движение — и она рассыплется, развеется, как мираж. А ему не хотелось, чтобы она исчезала, уходила из его жизни, где радостей было — по пальцам пересчитать.

С ней он чувствовал себя живым, а всё остальное время — мёртвым и пустым. С ней жизнь наполнялась смыслом, приобретала краски, начинала дышать и робко расцветать надеждой, которую, как ему казалось, он потерял навсегда.

С ней оживали давно забытые чувства. Даже не так: рождались заново. Потому что он не помнил, вычеркнул их из себя, вытравил, как кислотой, сжёг дотла, чтобы никогда больше не было больно.

Жить без сердца проще. Слыть холодным мерзавцем почётно. Бездушной твари легче пробиваться наверх и достигать целей.

Он это понял давно. Не испытывал лишних сантиментов, знал цену настоящей дружбе, понимал силу семьи, но никогда не давал личному прорываться вперёд. Ни к чему. Это тормоз. Бомба замедленного действия, что может рвануть в любой момент. Сильный яд, который действует не сразу, а постепенно, разъедая внутренности и душу.

Когда-то у Стефана Неймана была душа. А потом он о ней забыл. Запечатал поглубже, отсёк, как ненужный рудимент. Но, наверное, это не вытравить в себе до конца. Потому что он смотрел на девушку и понимал: что-то ворочается в груди, болит, с хрустом ломая барьеры и заборы, которые он так тщательно возводил много лет.

Он берёг её ото всех. Прятал от лишних глаз. Нет, не заточил в темнице, не закрыл в квартире, но никогда и никому не рассказывал, что в его жизни появилась девушка-загадка, нежный лотос, экзотическая бабочка, что чудом выросла на чужеродной почве, смогла выжить в огромном мегаполисе и не потерять свою чистоту и необычность.

— Поцелуй меня, — он сперва даже ушам не поверил.

Но Элина смотрела мягко, глаза излучали свет — насыщенно-голубой, как небо в жаркий день. Волосы мягким облаком вились над её головой и, подсвеченные лучами солнца, казались нимбом.

— Ну поцелуй же меня, — частыми осколками ломался её смех, распадаясь хрустальными шариками. — Не бойся, Стефан, я не кусаюсь.

Он не боялся. Замер от взрыва эмоций, что жгли грудную клетку и просились наружу.

Ей восемнадцать. Ему двадцать шесть. Она девочка. Он — холодный монстр, давно пославший этот мир в ад.

Элина сделала шаг и прикоснулась ладонью к его щеке — кончиками пальцев провела по щетине, улыбнулась робко. Глаза её сияли. Стефан поцеловал эти пальчики, понимая, что теряет тормоза.

Губы у неё мягкие, красивые, пухлые. Невинный рот, который он сейчас сомнёт в поцелуе. Может, поэтому медлил. Не хотел её напугать силой своего желания, мощью напора.

Элина посмотрела робко. Кинула взгляд из-под ресниц. Щёки её окрасил румянец. Наверное, все её силы ушли на то, чтобы сделать такой невероятно смелый шаг.

Они знакомы около трёх месяцев, и Стефан знал: не тронет её и пальцем, пока она не будет готова.

Это были не стандартные ухаживания, а нечто большее. Почти сразу. С того мгновения, как он её увидел. Он знал: если будет нужно, убьёт за неё. Пойдёт на костёр, сгорит в аду, но защитит от людей и мира.

Стефан не дарил цветы, не откупался украшениями, но давал Элине всё необходимое — без просьб и намёков. Да она ничего и не просила. Он сам.

Снял квартиру, когда увидел, где она живёт. Дал карточку, чтобы Элина ни в чём не нуждалась. Следил, чтобы в доме всегда была здоровая и полезная еда.

Она принимала всё со стеснением. Смущалась, смотрела робко из-подо лба. Её большие глаза светились кротостью, подсвеченной слезами, которым она не давала пролиться.

И вот от этой молчаливой благодарности Стефану хотелось сделать для Элины больше, гораздо больше, чем он давал. Да он готов был наизнанку вывернуться, лишь бы его девочка была спокойна и ни в чём не нуждалась.

Она стоит перед ним — такая робкая и такая желанная. Ещё миг — и отступит, подумав, что отвергнута. Он читает это по её лицу, по тени, что пролегает между бровей — изломанных напряжением. Стефан видит, как дрожат её губы.

— Девочка моя, — гладит он её нежные щёки, а затем привлекает к себе — осторожно, чтобы не напугать, не спугнуть её доверчивость и смелое отчаяние.

Губы его касаются её губ. Вначале легко, будто он впервые в жизни целует девушку и не знает, как к ней подступиться, но жажда берёт своё: Стефан притягивает её к себе, прижимает к груди, захватывает губы в плен.

Целует долго, тягуче, жарко, не давая неистовству прорваться наружу. Он тщательно контролирует своих демонов. Не нужно пугать. Нет причин делать ей больно или спешить. Поцелуями можно наслаждаться, смаковать.

Стефан забыл об этом. Вычеркнул из памяти. Женщин, с которыми он периодически спал, никогда не целовал в губы. Табу. Добровольный отказ.

Он мог ласкать ртом их тела, не видел ни в чём запретов, не знал стеснения. Стефану нравилось, когда женщины под ним кончали. Не важно, от члена ли, от оральных ласк, от его чутких пальцев, которыми он при желании умел творить чудеса. Но целовать в губы — нет. Слишком интимно, слишком личностно.

Чтобы целовать в губы, нужно что-то чувствовать. Стефан давно ничего не чувствовал там, где ровно билось его сердце.

Всё изменилось, когда в его жизни появилась Элина.

Он не мог её обидеть. Да и не хотел. Он жаждал сам касаться её, нежить, целовать. До боли во всём теле хотел ею обладать. Но в этом стремлении крылось не только желание собственника присвоить, поставить печать мужского превосходства.

Стефан хотел ей принадлежать. Быть единственным, уникальным, самым лучшим. Мужчиной, любовником, другом. Частью её сердца, мыслей, тела. Не просто забирать, но и давать, отдаваться без остатка, растворяться в этих невероятно синих глазах, тонуть и возрождаться. Восстанавливать те функции, что, как ему казалось, вытравил из себя окончательно и бесповоротно.

Элина была его наваждением. Его путеводной звездой. С ней Стефан верил, что не всё ещё потеряно.

Он увлёкся. Нырнул в поцелуй, как капля воды — в раскалённый песок, чтобы испариться, обжечься, обрести новый смысл, забыться, как мальчишка, что ещё не знал настоящего секса, но уже томился бурными фантазиями, где нет смысла, а есть только чистая похоть да картинки со сплетёнными в жарком соитии телами.

Стефан не сразу понял, что Элина рвёт пряжку его ремня, ведёт рукой по члену — напряжённому и твёрдому, очерчивает сквозь ткань головку.

Он всё понимал, но не мог сконцентрироваться: вся кровь отлила на этаж ниже, чтобы беспрепятственно выдавливать все здравые мысли.

Жадные пальчики сметают барьеры, запреты, осторожность. Визг молнии на его брюках. Проворные руки освобождают напряжённую плоть на волю.

Её гладкая нежная прохладная кожа. Его горячий, окаменевший член. Разряд тока по телу. До содрогания, до сладких судорог, когда напрягаются все мышцы.

У Стефана давно не было женщины. С тех пор, как появилась Элина. Он мог бы кончить просто от её прикосновений, но не хотел опозориться, поэтому сдерживался изо всех сил.

— Ах, какой ты великолепный, — шепчет восхищённо его девочка и ведёт пальцами по каменным мышцам живота, очерчивая пресс, и Стефану хочется быть ещё лучше. Для неё.

Лёгкий шелест. Миг — и атласный халатик падает к ногам. Элина стоит перед ним голая.

Она ещё лучше, чем он представлял. Бархатная нежная кожа. Аккуратные груди с острыми сосками. Длинная шея, выступающие ключицы, тонкая талия, плавные изгибы бёдер, гладкий лобок. Ноги — само совершенство. Розовые пальчики с крохотными ноготками.

Ему хватает нескольких секунд, чтобы охватить, запечатлеть на сетчатке её образ — новый, неизведанный, манящий.

Робкие глаза, невинно-пухлый рот, уже зацелованный им. Элина скромно прикрывает руками грудь и то место, куда погрузится его член. Стефан уже знает это. Назад пути нет.

— Не прячься, — просит он её и сам убирает руки, чтобы полюбоваться вдоволь. Обласкать жадным взглядом. Охватить всю. Представить, что он с ней сделает вот-вот.

Стефан не спешит. Ему нужно насладиться. Взгляд — тоже катализатор. Визуальное восприятие — тоже часть сексуальной игры, нежной прелюдии.

Но у Элины на это есть своё мнение.

Она делает шаг. Тянет его брюки вниз. Становится на колени. Прикасается пухлым невинным ртом к его члену. Втягивает немного неловко головку.

Сердце пропускает удар. Захлёбывается в груди и глохнет, как засбоивший мотор. Она это делает для него… Хочет сделать ему приятно. Но ей совсем не обязательно сейчас брать член в рот.

Может, потом. Для невинной девушки — это слишком смелый шаг, а значит она ему доверяет полностью, безоговорочно.

Стефан склоняется над Элиной и поднимает её на ноги. Мягко, но настойчиво.

Элина смотрит на его встревоженно и смущённо. На щеках её выступает лёгкий румянец.

— Тебе не нравится? — шепчет растерянно.

— Иди сюда, — притягивает её к своей груди Стефан. — Слишком нравится. Может, поэтому, — улыбается, приподнимая пальцами её подбородок и заглядывая Элине в глаза. — Мы всё успеем. Нам некуда спешить.

Она затихает на мгновение. Стефан слышит её тихий вздох. Она как удар сердца. Как запретная сладость. Ему нужна эта короткая передышка, чтобы немного прийти в себя, осмыслить, понять и принять вот такое течение событий.

Слишком быстро. Стремительно. Остро. Как игла, что входит в болевую точку и лишает дыхания. До потемнения в глазах, до полной дезориентации во времени и пространстве.

Всего один глоток воздуха, чтобы перевести дух. Чтобы немного остыть и не напугать Элину. Он будет нежным, бесконечно бережным, чтобы принять её дар, чтобы стать её частью. Соединиться. Нырнуть и отдаться течению.

У него не было этих секунд. Она тянется к нему, доверчиво подставляя полураскрытые влажные губы. Поцелуй. Снова поцелуй. Глубокий, засасывающий, самозабвенный.

Его выдох. Её стон. Её руки тянут футболку с его плеч, проходятся по мускулам, снова касаются живота. Стефану остаётся только переступить через спущенные до щиколоток штаны.

Он горячий. У Элины кожа — приятно прохладная. Контраст, заводящий его до отказа. Как хорошо к ней прикасаться, вжимать в себя, лаская ладонями спину и ягодицы, возвращаться к талии. Стефан почти может ладонями обхватить её. Хрупкая. Нежная. Его девочка.

Он подхватывает Элину на руки и несёт прочь, в спальню, где ждёт их кровать. Большая. Он сам выбирал, ещё ни на что не надеясь. Но, наверное, это всё же обман: он выбирал кровать для двоих.

Стефан настраивается на долгую прелюдию, но толком даже не прикасается губами к острым соскам.

Элина нетерпеливо извивается под ним, обхватывает ногами, тянет на себя.

— Иди ко мне, — опаляет висок её шёпот. — Иди сюда, — околдовывает голосом и движениями, раскрывается для него, толкается бёдрами. И тогда он сдаётся. Пытается ещё быть осторожным, когда входит в неё. Пытается притормозить, сделать всё не спеша, плавно, но одно движение руки Элины, её резкое движение — и он входит в неё без остатка, до упора.

Разум мутится. Тело напряжено и требует разрядки. Слишком долго у Стефана не было женщины. И он делает первый толчок.

— Да-а-а-а, — сладострастно стонет под ним Элина, выгибая лебединую шею и крепче обхватывая его бёдра ногами. — Возьми меня, Стефан! — подаётся она навстречу. — Сильнее! Резче! Давай! — командует она своим нежным голоском, в котором прорываются хрипловатые ноты.

И у Стефана срывает тормоза. Он двигается резко и напористо — так, как она просит, попадая в унисон её желаниям. Они совпадают в ритмах — два тела, что идеально вписываются друг в друга.

— Ещё! Ещё! — умоляет его девочка, и он не может ей отказать.

Руки его находят грудь, касаются острых сосков, и тогда Элинины пальцы ложатся сверху, придавливают, заставляя сжимать возбуждённые вершинки сильно, очень сильно…

Ещё несколько сумасшедших толчков — и оргазм накрывает Элину с головой.

Она извивается и кричит, царапает Стефану спину в кровь острыми ногтями, сжимает его бёдра своими ногами намертво, не давая отпрянуть, позволяя ловить волны своего удовольствия, дрожь бледного тела.

Стефан позволяет ей получить удовольствие до конца, так, как она этого желает, а потом, вдалбливаясь до самого дна, до тёмных глубин хрупкого, но гибкого тела, чувствует, как накатывает шквальная волна приближающейся разрядки.

Он выходит из неё резко, кончает на белый живот, содрогается и тихо стонет, а затем падает, накрывая собой тело, что так страстно и ненасытно ему отвечало.

«Не девственница», — эта мысль почему-то приходит первой. Стефан прислушивается к себе. Расстроен? Огорчён?.. Нет, конечно. Удивлён, скорее.

Он приподнимается и откатывается на свободную сторону кровати. Элина лежит слишком тихо. Из невыносимо голубых глаз катятся тихие хрустальные слёзы.

— Ш-ш-ш, — успокаивает он её, стирая большим пальцем солёную влагу. — Ну, что ты? Я сделал тебе больно?

Элина качает головой.

— Это от эмоций. Прости, пожалуйста, — тихо льётся над ним её хрустальный голос и снова задевает что-то внутри.

Чувствительная. Страстная. Он даже мечтать не смел…

Ничего не изменилось в его отношении к ней. Всё та же нежность. Желание защитить, спрятать, обладать.

Стефану неудобно, потому что снова хочется её оттрахать. Этот контраст невинного облика и страстной нимфы в постели будоражит его.

А ещё тайна. Элине восемнадцать. И кто-то успел сорвать цветок её невинности. Нет, он не злится и не ревнует. Для него наличие или отсутствие девственной плевы не важно.

Тут другое. Было ли это добровольно или Элину кто-то обидел?.. Он бы, наверное, хотел это знать.

— Не плачь, — целует он её мокрые щёки. — Ты прекрасна.

Элина робко ему улыбается. Смотрит исподлобья, закусив нижнюю губу. Придвигается ближе. Доверчиво кладёт голову на плечо и чувствует бедром его эрекцию. Голое тело — ничего не скрыть.

— О-о-о, — трётся об него кошкой, ластится, улыбаясь, кружит пальчиком по головке. — Хочешь ещё Стефан? — спрашивает вкрадчиво. — Вижу, тебе понравилось.

Чувственное марево. Или морок. Сексуальный пир — вознаграждение за долгое воздержание. День перетёк в ночь, а потом в утро. Мокрые от пота простыни сменились другими, а они всё никак не могли успокоиться.

Робкая Элина оказалась очень темпераментной и ненасытной. И это тоже кружило голову. Она как горький шоколад и мёд. Как чёрное и белое. Ангел и демон. Кроткий зайчик и яростная львица.

Контраст. Будоражащее нечто. Лёд и пламя. То в жар, то в холод.

Уже глубоким утром Стефан понял, что нужно остановиться. Иначе можно сойти с ума.

Нет, он не пресытился ею. Скорее, наоборот: жажда усилилась во сто крат, как под очень сильным микроскопом.

Он впадал в зависимость, как от наркоты. Поэтому сбежал на кухню, чтобы отрезвиться кофе. Элина спала, обессиленная. Во сне она выглядела очень юной и невинной. Такой, что у Стефана невольно сжималось сердце.

Хотелось её спрятать ещё понадёжнее и подальше, чтобы никто не посмел обидеть. Она ведь такая ранимая и тонкая. Беззащитная. Её так легко сломать. Стефан, как никто знал, как быстротечны человеческие жизни и как жестоко их могут оборвать.

Он не хотел повторения. Не желал больше терять. Очень хотелось жить, дышать, наслаждаться, любить… Но он боялся. Иррациональный невольный страх. Подспудное ожидание беды. Чувства, от которых не так просто избавиться.

Именно поэтому легче ничего не ощущать. Иметь кусок льда вместо сердца. Не впускать в свою жизнь других людей.

Но вольно или невольно он уже впустил эту девочку, что доверяла ему, смотрела восторженно, искренне, открыто.

В ней таилась какая-то загадка. Возможно, боль. Кто знает, что пришлось ей пережить? Стефан намеренно не копался в её прошлом, хотя, как только Элина остановила на себе его взгляд, он проверил её. По-другому сделать не мог. А теперь не было желания копаться и рыть вглубь. Если захочет, она сама ему всё расскажет.

Откровенность за откровенность. Он почти готов быть с ней честным и открытым, насколько это вообще возможно.

Горький кофе приводит в чувство. Стефан берёт в руки телефон, который отключил вчера, чтобы не тревожили и не отвлекали. Его девочка достойна уважения. А с вечными звонками по делу и без — это невозможно.

Телефон мелодично звякает, принимая смс и сообщения о пропущенных звонках. Стефан поспешно ставит гаджет на беззвучный режим. Элина недавно уснула, пусть отдохнёт. Он не хочет её тревожить.

Телефон тут же звонит. Влад. Стефан выдыхает воздух и, прикрывая глаза, отвечает на звонок.

— Да, — говорит он в полголоса.

— Ты где, мать твою, пропал? — то, что Влад ругается, говорит, что он на взводе.

— Были дела, — не вдаётся в подробности Стефан. О том, что с ним происходит, он не готов говорить даже с Владом.

Он не привык делиться. Личным — тем более.

Странно, наверное, но с Владом говорить об Элине хотелось меньше всего. С человеком, с которым Стефана связывали запутанные, непростые, но очень прочные отношения — и дружеские, и деловые.

Если можно так сказать, то они составляли единый организм. Пусть странный, неидеальный, местами уродливый, но спаянный воедино, как два тела сиамских близнецов: порознь невозможно, не разорвать общие вены и артерии, а вместе…

Как яд на кинжале, горчила и отравляла их дружбу тайна, которую Стефан нёс в себе долгие годы и не хотел, чтобы однажды она вылезла наружу и стала причиной взрыва, после которого не выжить.

— Ты мне нужен, — доносится до него голос друга. — Это нетелефонный разговор. Давай встретимся и поговорим.

— Хорошо, — бросает Стефан взгляд на часы. — Через час, на нашем месте.

— Нет, — голос Влада звучит резко, и у Стефана невольно сжимается сердце. Это плохо, что он снова его чувствует. Это хорошо, что он всё же живой, не превратился в робота. Имя этому чуду — Элина.

У Стефана есть теперь за что бороться. И он сделает всё, чтобы любые неурядицы обошли её стороной. А для этого ему нужно жить. И, чёрт подери, меньше всего ему сейчас хочется сдохнуть, хоть было время, когда он молил о смерти.

Но уж если Бог так долго думал и не внял его мольбам, то, возможно, уготовил ему другую судьбу. Сейчас Стефан на это надеялся. Жить хотелось, как никогда.

Он забыл, как это — быть сентиментальным. Выжег в себе всю слабость и впечатлительность, тонкость души и умение сострадать. Вместо этого в нём появились и выросли какие-то звериные инстинкты: расчётливость, трезвый острый ум, чутьё, граничащее с паранормальностью. Оно его никогда не подводило. И сейчас он ощущал опасность. Не потому что Влад нервничал.

Стефан давно научился читать человеческие эмоции по тембру голоса, по особенностям речи, блеску глаз или повороту головы. Но помимо этого он умел предчувствовать и просчитывать все возможные варианты развития событий, риски, что грозили ему или его делам.

Впервые за долгое время ему хотелось послать всё к чёрту. Позволить себе дышать. Поэтому первое, что он сделал, написал записку Элине.

Да, вот так старомодно — ручкой по бумаге, своей собственной рукой.

Никаких соплей, нет.

«Вернусь, как смогу. Жди меня».

Надо заказать цветы. Много цветов. Элине понравится. Она утончённая, ценит красоту. Ей будет приятно. И ему тоже. И что-нибудь ещё, личное, настоящее, не дежурное. Но об этом нужно подумать.

Стефан не удержался — поцеловал её. Почти целомудренно — в нежную щёку. Очень легко — только чтобы снова уловить аромат её кожи, тепло, сонную податливость.

А она потянулась к нему, словно ждала знака. Обвила руками шею.

— Уже уходишь? — спросила, нежно улыбаясь.

— Дела, — кратко ответил Стефан и провёл кончиками пальцев по оголённому плечику.

— Тогда поцелуй меня, Стефан, — впечаталась в него грудью, прижалась открыто. Так, что он почувствовал горошины её сосков сквозь рубашку.

И он поцеловал. Неистово, глубоко. Ласкал языком её рот, засасывал губы, наверное, раня нежную кожу.

Не мог оторваться, отказать себе в такой малости.

Элина откликнулась — горячая, только его девочка. Раскрылась, застонала, потребовала большего, и он не смог противиться. Да и не хотел.

Её руки сорвали рубашку с его плеч. Её пальчики торопливо расстёгивали брюки.

— Возьми меня, будь моим, — шептали горячечно Элинины губы, а у Стефана словно предохранители сгорели — брал, вкладывая в каждое движение всё своё неистовство.

— Да! Вот так! — выкрикивала Элина хрипло, извивалась под ним, кончая. Кричала надсадно, а он бился в ней, как одержимый, и всё ему было мало, мало, бесконечно мало…

Хотелось добраться членом до неизведанных глубин, познать её суть. Через страсть раствориться в её атомах, запечатлеться в её нейронах, стать необходимостью, глотком воздуха, без которого ей не дышать, не жить, не существовать… Чтобы и она чувствовала ту же жажду, тот же огонь, что сжигал его дотла.

Элина снова кончала, плакала и содрогалась, кусая губы, а он всё не мог остановиться.

«Люби меня! — кричал он душой. — Пусть оргазм получает не только твоё тело, но и душа! Впусти меня глубже! Туда, куда нет никому ходу, где буду только я, единственный!»

Но с губ его не сорвалось ни слова, ни стона. Даже когда он наконец-то получил разрядку, марая её нежный белый живот сперматозоидами, что однажды подарят жизнь их ребёнку… Его и Элины.

В тот миг Стефан знал: хочет и боится этого. Впервые он хотел продолжения. Желал оставить след. И в то самое мгновение он понял и принял своё существование, которое отторгал после смерти родителей.

Они ушли не зря. Не канули в безвестность. Он, Стефан, их след на этой жестокой сумасшедшей Земле…

— В общем, поставки сорвались, — хмуро пояснял ему Влад. — Нужно кланяться. Вырулить, чтобы не всё пропало.

Они рисковали вместе. Это был какой-то кураж — объегорить всех. Проворачивали незаконные сделки и плевали на людей и законы.

Все эти махинации больше заводили Влада. Нельзя сказать, что Стефан шёл у него на поводу и позволял творить чёрт знает что, но Влад имел его молчаливое одобрение и гениальные мозги, что разрабатывали схемы денежных рискованных вливаний.

Объяснялось это двумя причинами: у Влада был капитал, которого на момент их второго воссоединения не было у Стефана; Стефан Владу задолжал. Не деньги. Кое-что другое. Может, поэтому он до сих пор не сказал «стоп».

До сегодня Стефан если и не одобрял некоторых заскоков Влада, то молчал. По большому счёту, они оба уже прочно стояли на ногах. А всё, что делалось сверх того — излишества, некая болезнь, жажда риска. Как любовь Влада, например, к оружию.

Юный гангстер, что не доиграл в детстве. Вечно юный мальчик, застрявший в пубертате. Стефан смотрел на него и понимал: вырос, перегорел, перестал понимать всю эту возню. До сегодня ему было всё равно. Он будто искал смерти. А сейчас хотел жить долго и счастливо. Время скорби неожиданно закончилось.

— Я помогу, — сказал он, как только красноречие Влада закончилось. — В этот раз, — уточнил с нажимом, чтобы до Влада дошло наконец. — И давай заканчивать с этим. Время становиться мужчинами, друг.

Он видел, как у Влада вытянулось лицо.

— Что, прости? — заиграла на его губах неуверенная улыбка, а потом Влад встряхнул головой и наставил на него указательный палец. — Я понял. Ты шутишь. В тебе проснулось чувство юмора. Некстати, но я рад. Думал, тебе сие недоступно.

Стефан усмехнулся. Он умел шутить. Иногда. И Влад это прекрасно знал, но нередко потешался над его серьёзностью и неуживчивым характером.

— Я не шучу, Влад. Игры рано или поздно заканчиваются. У нас есть всё, чтобы вести бизнес открыто и честно. Изначально мы стремились именно к этому. Тебе не хватало. Мне и подавно. Сейчас есть всё. Пора взрослеть.

— Эк тебя повело-то… — Влад смотрел задумчиво, словно взвешивая какие-то одному ему известные мысли. — Ты же знаешь: всё это затевалось не на пустом месте. Я должен вырваться из оков остатков моей семейки. У меня есть на то особые причины.

Он без конца это подчёркивал и постоянно на что-то намекал. Однако, никогда не делился этими особыми подробностями своих неурядиц. Стефан не настаивал. Может, потому, что не хотел глубоко влезать в его жизнь, считая, что лучше чего-то не знать. Особенно, когда с тобой не хотят по каким-то причинам делиться.

Возможно, прояви Стефан интерес, Влад бы ему поведал. Но Стефан не хотел. Пытался держать дистанцию всегда и во всём. В дружбе — в том числе.

Если проникаешься чем-то или кем-то, то становишься уязвимым, слабым. Стефан больше не хотел быть слабым.

Элина — другое. Это то, что может сделать его сильным, очень сильным. Ради неё он не просто реки вспять повернёт, а и полюса местами поменяет.

— Я думаю, тебе не хватает всего одной вещи, Влад, — решимости. А так ты бы давно нашёл способ улизнуть из удушающих объятий матери. Думаю, она тебе не враг. И вполне способна пережить твой выбор жизненного пути.

Влад долго смотрит в никуда. В дебри, доступные только ему. Его красивые черты застывают, он словно стареет на глазах. Стефан неожиданно думает, что ничего не знает о человеке, с которым его связывают и многолетняя дружба, и грязные тайны. Причём те, о которых Влад и не догадывается.

Кажется, каждому из них есть что скрывать. И это понимание царапается изнутри: ни один из них не доверяет другому настолько, чтобы быть по-настоящему близко, когда за друга — и в огонь, и в воду, горой.

У Стефана нет ни одного человека, которому бы он мог о самом сокровенном поведать. У Влада, по всей видимости, тоже. Но сказать наверняка нельзя: Влад общительнее, легче, не так зациклен и замкнут на себе. У него, вероятно, есть пара-тройка надёжных товарищей. Стефан же привык держать всё себе и до конца не доверять никому.

— Она способна запереть меня в клетке, — кривит в недоброй усмешке губы Влад.

Стефану большого труда стоит вернуть нить их разговора. Они говорили о семье Влада. О его властной матери. Об этой суке со стальными яйцами, размером с арбуз.

Изредка Стефана нет-нет да мучают подозрения, что тогда, пять лет назад, он ошибся, сделал неправильные выводы. Но прошлого не вернуть, а время мщения ушло, и ещё одна смерть всё равно ничего не решит. Сейчас, спустя несколько лет после трагедии, он это понимает отчётливо.

С годами прибавляется мудрость. В двадцать шесть многие вещи видятся по-другому, нежели в двадцать один.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь. Она не вмешивается в твои дела, позволяет делать то, что ты хочешь.

— Но крепко держит за поводок, чтобы не смел дёргаться не в ту сторону, которая ей неугодна, — в голосе Влада — горечь. Яд разъедает его изнутри. — Ты не понимаешь? — смотрит он Стефану в глаза. И такой у него взгляд, что даже бесстрастному Нейману хочется поёжиться или опустить веки, чтобы не испытывать на себе режущую лазерную силу Владовых глаз. — Ты правильно сказал: она позволяет, а это значит, что как только я сделаю шаг, который ей не понравится, поводок превратится в удавку. Проделает это точно так, как сделала с моим отцом. Прикуёт намертво, чтобы не смел шевельнуться. Будет дёргать за нити, как чёртов кукловод.

Стефан всё же позволяет себе спрятаться за ширмой ресниц. Не опустить взгляд, нет. Это его не достойно — уходить от некоего вызова. А то, что Влад заигрался и явно хочет переступить грань дозволенного, он понимает слишком чётко.

— Ты ничего не добьёшься, если будешь бунтовать, как подросток, которому запрещают пить, курить и шляться по бабам.

— Было бы куда проще, если б от меня требовали именно это, — снова невесело ухмыляется Влад. — Но чем ты старше, тем ставки выше. А запреты — всё дебильнее. Ладно, разберусь. Не первый раз. Да и ты мне не нянька, Стеф. Вполне понимаю твоё желание выйти из тени, обрести вес, статус, стабильность. Рано или поздно всё это должно было закончиться. Почему бы не сейчас? Мы давно не дети, ты прав. И каждый волен поступать так, как хочет. Я уважаю твой выбор.

«Но не согласен с ним», — читает Стефан между строк. В лице Влада — упрямство. То самое выражение, когда его ни уговорить, ни переломить, даже если все факты против. У него иногда так бывает: закусит удила и мчится, как бешеная лошадь. В такие моменты до него не достучаться. Возможно, позже, когда он остынет или наломает дров.

Стефан поможет ему выбраться. Не первый раз. Но больше он не хочет плыть в лодке, которую перевернёт даже слабый ветер. Или она напорется на рифы, что с лёгкостью проломят её утлое дно.

— Подумай, — Нейман всё же проговаривает главное и забирает бумаги, которые Влад принёс на встречу. — А с этим я разберусь.

— А потом — жизнь с нуля? — снова усмехается Астафьев. У него как приклеилась эта кривая улыбочка. — Станешь благопристойным господином Нейманом?

— Да, — кивает Стефан. — Самое время взрослеть и не жить одним днём.

Он уходит и чувствует долгий взгляд Влада, что прожигает ему лопатки. Пусть. Ему тоже не мешает задуматься о будущем. А Стефан сказал, что хотел, и сделал очень важный шаг вперёд, оставляя за собой безрадостное прошлое.

У Стефана теперь есть будущее. Имя ему — Элина.

Он сидел в машине и барабанил по рулю — отбивал ритм какой-то давно забытой песни. В голове жила только мелодия, да и то смутная.

Усталость накатила на Стефана, как товарный поезд в сто гружённых под завязку вагонов. Весь день он провёл в офисе, то разбираясь с бумагами, то вися на телефоне, чтобы разрулить ситуацию с последней партией товара.

Обычная работа, выжимающая все соки. Работа, отнимающая силы и время. Работа, которой он жил несколько последних лет.

Ему бы лететь на безумной скорости туда, где ждёт его девушка, что смогла пробраться под броню, а он не спешит.

Его будущее сейчас проигрывало прошлому, что накатывало, как тошнота, не давало покоя, не желало выпускать из своих крепких объятий сознание, где яркими всполохами всплывали картины — кадры личного ада Стефана Неймана…

— Если хочешь, можешь сесть со мной.

Влад Астафьев и в девять выглядел очаровательно: тёмные волосы, чуть лукавые карие глаза, ямочка на левой щеке. Улыбчивый очаровашка. Одного ему не хватало: в девять он явно отставал в росте, по сравнению с другими одноклассниками, а поэтому сидел за первой партой на среднем ряду.

Стефан был самым младшим в классе: перескочил со второго класса сразу в четвёртый. Но самое страшное не это. Стефан Нейман был чужаком. Выскочкой. Парией.

Бизнес его отца стремительно пошёл вверх, а поэтому статус обязывал: новый дом с прислугой, новые машины. А для Стефана — новая элитная школа с углублённым изучением языков и экономики. Гимназия, где учились отпрыски достаточно состоятельных родителей.

На Стефана смотрели свысока. Все, кроме Влада. Он был единственным, кто протянул ему руку. Так родилась их дружба.

Стефан не нуждался в поклонении и почестях. Стеснительный, робкий, впечатлительный по натуре, он и раньше не любил толпу, а поэтому симпатии одного единственного человека ему хватило с головой, чтобы не чувствовать себя абсолютным нулём.

Позже было всё: зависть, ненависть, козни, издевательства тех, кого он легко обошёл по многим статьям. Стефан бы тяжело переживал всё это, если бы не Влад Астафьев.

Они дополняли друг друга. Зажатый нелюдимый Стефан и общительный Влад, о котором нередко говорили: шило в заднице. Он умел очаровывать, сводить к шутке любую гадость.

Точно с такой же виртуозностью Влад умел врать, не моргнув глазом, и мстить с улыбкой на лице. Ему прощали всё. За лёгкий характер, внешнюю неконфликтность. И только Стефан знал, какой он на самом деле.

— Мир не должен видеть твоих слёз! — пафосно цитировал Астафьев кого-то из старших. А может, стырил эту фразу в социальных сетях и легко присвоил себе. — Что бы ни случилось — улыбайся! Пусть сдохнут враги, пусть подавятся завистники!

Стефан так не умел, поэтому учился отмораживаться. Это ему удавалось лучше.

Они многому учились друг у друга. Разные, но в том крылась их сила, что умножалась при взаимодействии.

Они ходили друг к другу в гости, но как-то так вышло — больше к Стефану со временем.

— Ну их, — махал рукой Влад в сторону своих родителей. — Вечно всем не довольны. Туда не ходи, с тем не дружи.

Так Стефан понял, что Астафьевы его не жалуют. Но им с Владом хватало школы и совместного времяпровождения на нейтральных территориях: Нейманам их дружба нравилась.

— У настоящего мужчины, — говорил Стефану отец, — должен быть пусть один, но верный друг. Тот, с кем не страшно в огонь и воду, к кому можно повернуться спиной и знать: не ударит, а защитит. Я рад, что у тебя такой друг есть.

Стефану казалось, что отец его недолюбливает. За порывистость, впечатлительность, ранимость. Отец вечно хмурился и отчитывал, выказывал недовольство и учил быть пожёстче. У Стефана получалось плохо. Зато отцу нравился Влад: стрессоустойчивый, неконфликтный, умеющий за себя постоять.

— Не расстраивайся, — сглаживала углы мама, что всегда чувствовала его очень хорошо, — ему просто тяжело принять другого человека не по своему образу и подобию. Ему кажется, что если ты его сын, то должен быть во всём на него похож, а так бывает очень редко. Ты индивидуален, и это прекрасно.

Она всегда его понимала. Умела находить нужные и важные слова. Всегда улыбалась и, наплевав на отцовские запреты, самостоятельно возилась на кухне, презрев элитного повара, что нанял отец, как только они приобрели «статус». Положение, которое ещё нужно было отвоёвывать и отвоёвывать. Но отец к этому стремился. Упрямый. Жёсткий. Деловой. Человек, что ставил цели и добивался своего. Сумел подняться и не собирался падать.

Так пролетели пять лет — прошуршали велосипедными шинами, отзвенели школьными звонками, отгремели первыми запретными бунтами, когда пиво исподтишка пили и сигареты на вкус пробовали; когда ловили заинтересованные взгляды девчонок, хоть к тому времени — Стефан это понимал — ничего особенного ни он, ни Влад из себя не представляли.

К четырнадцати Влад наконец-то вытянулся. Два дрища без мускулов, хоть и пытались их нарастить, в секцию спортивную ходили, осваивая азы восточных единоборств. Это тогда было модно.

Они чем-то неуловимо походили друг на друга. Может, это дружба их такими сделала. Одинаковые причёски с непокорными чубами — у Влада тоже слегка волосы вились, не так сильно, как у Стефана, но всё же. Почти одинаковое телосложение — худые и длинноногие. Только у Стефана глаза серые, а у Влада — карие, но кто на это внимание тогда обращал? Их нередко считали братьями, а они этим гордились.

Детство кончилось внезапно. Стефану тогда исполнилось тринадцать. Сегодня ему вполовину больше, но то лето он до сих пор не мог вспоминать без содрогания.

То, что он остался жить — чистая случайность. А может, воля судьбы, как позже уговаривала его Тильда — жена его дяди, двоюродного брата по отцу.

Стефан остался жив только благодаря Владу. Это он утянул его в тот роковой вечер из дома. Это он задержал его до глубокой ночи.

Они такие вылазки проделывали неоднократно. И Стефану иногда перепадало на «орехи». Та незапланированная дерзкая вылазка сохранила ему жизнь, а мать и отец погибли.

Это он, убегая, снял сигнализацию, чтобы благополучно вернуться назад и никого не потревожить. За это Стефан винил себя долгие годы. Изматывал отчаянием, проигрывал разные варианты. Позже понял: это было не простое ограбление, как потом выставили зверское убийство Нейманов, а хорошо спланированная операция.

Евгений Нейман, его отец, кому-то перешёл дорогу и за это поплатился жизнью. Вместе с ним порешили охрану и его жену — мать Стефана.

Она была ещё жива, когда он вернулся. Умерла буквально у него на руках. Умерла с улыбкой на губах.

— Ничего, сынок, главное — ты жив, — прошептала мама, прежде чем впасть в беспамятство. Это были её последние слова. Больше она в сознание не приходила и скончалась тихо уже в больнице. Но для Стефана она умерла там, в большой гостиной, рядом с тяжёлыми гобеленовыми портьерами, где он сидел и держал её голову на коленях, прикасался руками, пытаясь оттереть кровь с её лица.

Он сам вызвал «скорую» и полицию. Как — не помнил. Всё, что случилось после маминой улыбки, погрузилось во тьму, словно занавес упал.

Стефану было тринадцать, а поэтому его, как вещь, отдали дядьке по отцу — малознакомому типу, которого он почти не знал. Два года кошмара, чужой дом, другая школа… Он как-то жил и даже учился, но то время почти не осталось в памяти.

Они с Владом даже не успели попрощаться — так всё по-дурацки тогда получилось… Влада к нему не пускали родители, а Стефану было не до друга. Он тогда себя почти не помнил. Расстались резко, на годы.

Кажется, Влад пытался звонить поначалу. А потом Стефан сменил номер телефона — не мог погружаться в прошлое. Хотел вырезать этот период жизни из себя, вырвать с мясом, чтобы хоть немного притушить ту боль, что терзала его день и ночь, не давала покоя, грызла изнутри. Боль и чувство вины.

Он начал оттаивать и приходить в себя, когда его забрала Тильда — Матильда Эдуардовна Нейман, жена двоюродного брата его отца.

Это было начало эпохи Возрождения, когда Стефан принял жизнь, но не смирился с потерей. Когда понял, как жить дальше и что делать. Когда наконец-то обрёл цель: найти того, кто стоял за смертью его родителей.

К тому времени он уже понимал: это было заказное убийство.

Кому-то Евгений Нейман крупно насолил, и Стефан решил узнать имя заказчика во что бы то ни стало.

Если бы сейчас кто-то свыше позволил ему повернуть время вспять, он бы сто раз подумал: так ли сладка месть? Но тогда он этим горел и жил.

В двадцать один легко отправлять людей «на плаху». И он сделал это тогда без сожаления, считая, что поступает правильно.

Он убил отца Влада — Георгия Астафьева.

Не своими руками, конечно. Но «автокатастрофу» продумал до мелочей. И в «кустах» сидел, наблюдая, как погибает «враг».

После такого внутри — выжженная до основания пустыня. Земля, где не растут даже колючки. И чувство, что он чего-то не углядел, что-то пропустил. Но в то время Стефан уже научился вовсю пользоваться собственными гениальными мозгами и чувствами — теми, что ещё остались. Порывистый впечатлительный юноша давно умер в нём. А взамен появился Стефан Нейман — холодный сукин сын, не знающий жалости и поражений.

А где-то через полгода после гибели Астафьева-старшего судьба снова свела его с Владом.

Это было как возвращение в прошлое. В те времена, когда была крепка и абсолютна их дружба.

Стефан не верил в предрассудки, в разговоры про «яблочко от яблоньки» и точно знал: в том, что случилось с его семьёй, Влад не виноват и не отвечает за отца.

Влад был осколком его хорошего прошлого. А то, что они снова встретились, столкнулись, Стефан считал хорошим знаком.

Может, они смогли бы быть ещё ближе, если бы не одно большое жирное «но». Тайна, которую Стефан не собирался открывать другу. Он бы не отказался сейчас получить небольшую амнезию — белое пятно в голове, что навсегда скрыло бы то, что случилось пять лет назад. Но изменить ничего нельзя, а поэтому нужно просто идти дальше и жить.

Со временем их пути разойдутся. И, может, это к лучшему.

Нужно отпустить прошлое. Примириться с тем, что случилось. Спрятать подальше тайны и засыпать их толстым слоем пепла. Начать жизнь с чистого листа.

Стефан наконец-то встряхивает с себя оцепенение, отгоняет тени фантомной боли и пытается увидеть свет внутри себя. Тут же перед глазами всплывает тонкий образ. Пушистые волосы, подсвеченные солнцем. У Элины, когда она стоит у окна, есть это — мягкое свечение, что делает её хрупко-прекрасной, немного неземной.

Пухлые губы, невинный взгляд, идеальное тело. Всё это теперь принадлежит ему, Стефану. И ради этой девочки он готов разогнать демонов в своей душе. Там теперь поселилась она, его Элина.

Он заводит мотор и несётся сквозь ночь. К дому, где его ждут. К обители, где поселилось его настоящее и будущее.

Стефан звонит в дверь, досадуя, что не может войти тихо. Даже если Элина спит, он бы просто полюбовался ею. Но у него нет ключей.

Квартиру снимал он, но Элина не любовница и не содержанка. Он не мог к ней вламываться, как хозяин. Только если она сама захочет. По-другому не будет.

Она открывает дверь, и Стефана омывает синь её доверчивой радости. Ждала. И снова он ощущает, как внутри разливается тёплое море чувств, о которых он даже и не подозревал.

Элина делает шаг назад, пропуская. Стефан переступает порог. Заключает трепетный стан своей девочки в объятия. Замирает, касаясь губами облака её волос, вдыхая её запах, чувствуя, как доверчиво льнёт к нему её податливое тело.

— Спасибо за цветы, — шепчет она, поднимая к нему лицо. Губы её близко. Блестят влажно и маняще.

Нет, он не забыл. Сделал это — осыпал её цветами, пусть и через службу доставки. Он бы подарил ей мир, если б это было в его власти. На всё остальное не хватило времени, но он исправится.

А сейчас… поцелуй — долгий и нежный, берущий в плен и не отпускающий. Внутри нарастает шквал страсти, смешиваясь с нерастраченной пылкостью, где похоть мешается с чем-то до невозможности возвышенным и чистым.

Стефан не уверен, что так бывает. Никогда ему не приходилось испытывать нечто подобное. Но ведь он чувствует. И это невозможное сочетание заводит его до предела, до состояния, когда вихри перед глазами. Чувственный морок, в который хочется провалиться или упасть на колени и благоговейно целовать тонкие пальчики своей трепетной девочки.

Вместо этого он подхватывает её на руки и несёт в спальню. Никогда ещё Стефан не раздевался так быстро и лихорадочно. Нетерпеливо и с упоением.

Это не одежда его летела в разные стороны. Отпадала ненужная шелуха, что коверкала жизнь и наносила на будни уродливые борозды, из которых не так-то легко выбраться.

Элина сглаживала углы. Залечивала раны. Позволяла мечтать о новой, чистой странице, куда они вместе напишут новые слова, предложения, из которых сложится их летопись.

В тот момент, когда Стефан любовался обнажённым девичьим телом, целовал его, высекая из горла Элины стоны и томные вздохи, он поклялся: больше ничего противозаконного. Он будет очень осторожен. Не допустит ошибок, которых наделал его отец, стремясь взлететь слишком высоко. За что и поплатился не только своей жизнью, но и жизнью своей жены.

Да, денег много не бывает. Но порой их достаточно, чтобы сказать «стоп» и не лезть туда, где становится слишком опасно. И ради своего будущего Стефан готов был остановиться. Стать в чём-то не номер один.

Её пальцы нетерпеливо сжимают его член. Есть в этом порабощении зависимая, но безгранично нарастающая сила.

Никто не умеет держать мужчину за яйца так, как женская нежная рука. Ни одному, даже самому дерзкому нападению конкурентов или врагов не справиться со слабой женской притязательностью на уязвимое место мужчины.

Он позволяет Элине управлять собой. Отпускает контроль. Посылает к чёрту выдержку. Следует за её зовом.

Её рука направляет его в себя. Её бёдра подаются вперёд и бьются о его чресла, чтобы почувствовать каменную крепость и длину мужского члена. Его члена, что входит до упора и блаженно замирает в узком пространстве, где ему невероятно тесно и хорошо.

До обморока. До желания в тот же миг излиться, кончить, запустить сперматозоиды в матку, где зародится новая жизнь. Продолжение. Гордость. Характер. Ум. Непосредственность. Их малыш с крохотными ручками и ножками, малюсенькими пальчиками. С детским запахом, лучше которого, наверное, нет ничего.

Всё это мелькает где-то на осколках сознания, на матрице его индивидуального нейронного передатчика, как слайд, как отпечаток самых сильных его желаний — тех, что никогда ранее Стефана не посещали.

Он делает толчок. Потом ещё. Чувствует отклик. Ответное движение навстречу. Стефан впивается пальцами в белые бёдра, направляет их, отыскивая правильный угол, что дарит его девочке острое наслаждение.

Он касается большим пальцем клитора, помогая сделать её удовольствие ярче и мощнее. Ему важно, чтобы она кончила. Кончала под ним бесконечно — со вскриками, всхлипами, слезами, заходясь в непрерывной оргазмической дрожи.

Он вёл себя как одержимый маньяк. Не давал ей уйти, не позволял остыть. Чуть притормаживал, пережидая её экстаз, и, не давая ему затухнуть окончательно, вёл снова и снова, с одной вершины на другую.

До тех пор, пока их тела не стали скользкими от пота. Пока она не запросила пощады:

— Пожалуйста, остановись. Я больше не могу, — облизала она солёные (он это знал) губы. — Или сойду с ума.

И тогда он позволил себе финишировать. Не внутрь. А на белый подрагивающий живот.

Как бы ему ни хотелось выпустить на волю свой биоматериал, способный стать причиной новой жизни, он не мог себе этого позволить. Это эгоистично. А с Элиной он не мог поступить так.

Она совсем девочка. И пусть это случится, когда и она захочет. Или будет готова к роли матери и его жены.

Они лежали на смятых влажных простынях, приходя в себя. Элина скрутилась клубочком под его боком. Доверчивая, беззащитная, как котёнок.

Рука её лежит у него на груди. Там, где сумасшедше скачет сердце.

— Я хотел сделать тебе подарок, — признаётся Стефан, касаясь губами влажных завитков. Она вкусно пахнет собой, потом, сексом. Тело её сейчас расслабленно и удовлетворено. — Не успел. Да и не придумал.

Он издаёт смешок — немного нервный и неуверенный. Это новые звуки и ощущения. Или давно забытые. Но есть ли смысл в этом разбираться?.. Стефан не хочет взвешивать и анализировать. Гениальный мозг тоже должен получать передышку и оргазм, наслаждаясь общим удовлетворением, что накрыло его хозяина с головой, не делая исключения никаким жизненно важным органам.

— Я хочу на море. Одна. Ненадолго, — просит она тихо и умоляюще заглядывает ему в глаза. — Мне иногда нужно побыть одной. Подумать. Прийти в себя. Немного личного пространства.

Стефан успокаивающе прижимает Элину к себе. Окутывает её нежной заботой. Натягивает на хрупкие плечи мягкий плед — она начинает замерзать. Нужно бы в душ, но пока нет сил шевелиться. У неё тоже. Это он с ней такое сотворил.

Мужская гордость поднимает голову. И внутри, и снаружи. Но сейчас он не будет трогать Элину. Пусть отойдёт немного. Стефану не хочется её пугать и делать что-то против воли.

— Хочешь — значит поедешь. Выбирай. Любая страна, любой континент. А я как раз закончу с неотложными делами.

Так даже лучше: пусть её не будет рядом. Он сможет не отвлекаться. Остынет. Проверит себя. Посмотрит, как это — без неё, без возможности находиться рядом.

А потом… настанет другая эра Стефана Неймана. Время, когда он смело заложит фундамент в своё будущее, где больше не будет одинок.

Влад любил и не любил ночь. Любил тишину и возможность подумать. Ненавидел тьму и монстров, что прятались по углам, сколько он себя помнил.

Очаровашка для всех, улыбчивый рубаха-парень всегда засыпал с горящим ночником. Тогда его не мучали кошмары, и он не просыпался с криком на губах.

Это откуда-то с детства. Но он не помнил, а может, никогда и не знал, почему так. Да уж если и начистоту, лучше такие вещи оставлять там, в забвении, чтобы потом не мучиться. Ночник на прикроватной тумбочке не самое великое зло в этом мире.

Когда страх накатывал особенно сильно, он предпочитал срываться в ночь, смешиваться с толпой и под звуки музыки надираться. Не до беспамятства, но так, чтобы отпустило. Чтобы горячая волна внутри расходилась веером и становилось всё фиолетово-розово-пофиг.

Неплохо в такие моменты ему заходили бабы. Тела, которые принимали в себя его напряжение и исчезали под утро, растворяясь в предрассветных сумерках. Условно.

Он предпочитал не встречаться дважды с теми, кто уносил в себе печать его персонального дьявола.

Она поймала его в клубе. Девочка с поволокой в глазах. С пухлыми невинными губами и очень соблазнительным телом. Села молча за его столик, где он потихоньку надирался и никого не трогал. Бум-бум-бум — бил басами в ушах клубняк. В груди наконец-то расправил свои секции веер, ещё не полностью, но трепет перьев Влад уже ощущал.

А тут она. Смотрит на него загадочно и молчит.

— Выпьешь что-нибудь? — спросил. Раз уж прилепилась, значит чего-то хочет.

Она отрицательно качнула головой. Наклонилась чуть ниже. Так, чтобы он оценил её грудь — небольшую, но крепкую. Аж пальцы зачесались проверить, так ли упруги эти наливные яблочки, которые она ему предлагала. Ведь предлагала же? Иначе зачем?..

А затем она облизала губы, и Влад понял, что не может отвести взгляд. Пялится, как дурак. Ощупывает лицо. Пытается уловить её вибрации.

— Потанцуем? — зачем-то спросил, когда завели медляк.

Он никогда не танцевал в клубах — не его способ сбросить напряжение. Но это не тот случай. Он, наоборот, чувствовал, как в нём нарастает драйв, инстинкт мужика, что мечтает прижать к себе именно эту тёлку.

Она снова ничего не ответила, лишь поднялась медленно и пошла на танцпол, покачивая бёдрами в такт музыке.

Короткое блестящее платье, что переливалось в разноцветных огнях. Ноги длинные, красивые. Туфли на высоких каблуках. Тонкие руки, закинутые за голову, когда она начала двигаться, вторя какой-то протяжно-тоскливой песне. И волосы — локонами по плечам, что пушились над её головой, словно нимб.

Влад моргнул. Ему вдруг показалось, что там, где выступали её лопатки, вырастают пушистые крылья, похожие на секции его веера внутри. Не белые, а кроваво-красные, с чёрной траурной каёмкой.

Он встряхнул головой, решил больше не пить, и подумал: надо бы домой, в кровать. Упасть и заснуть. Но вместо этого поплёлся за пушистым нимбом, блёстками, что меняли цвет, тонкой талией и округлой задницей, чуть прикрытой дорогой тряпкой.

Он подошёл сзади. Прижался резко. Положил руки на тонкий девичий стан и сделал недвусмысленное движение бёдрами, давая понять, на что она напрашивается.

В штанах уже стоял хер. В полной боевой готовности. Хер, что готов был таранить эту шлюшку, искавшей приключения на свою упругую задницу. Да, это он тоже почувствовал — крепость её маленьких, но очень соблазнительных ягодиц.

Она не отпрянула. Наоборот — прильнула к нему, словно машина, что плавно вписалась в поворот — красиво, элегантно, до восхищения ротозеев, наблюдающих за плавными маневрами.

И тогда он сделал то, что хотел: накрыл ладонями её холмики. Упругие, как он и думал. Навстречу ему приветливо рванулись соски — твёрдые и острые. Он сжал их пальцами, наслаждаясь невероятно будоражащим возбуждением, что захлестнуло волной в двенадцать баллов.

Он покачивался ей в такт. Повторял её движения. Танцевала она, а он лишь плыл по течению бурного моря, что меняло кроваво-красный цвет на бордо, а позже — на глубокую ночную синь, плавно перетекающую в вязкую бархатную тьму.

Но эта тьма не пугала. Она обволакивала теплом, как вагина — член. Влад предвкушал. Наслаждался. Ещё никогда ни один танец не заводил его, как этот.

Он так и не понял, как очутился к девушке лицом. То ли сам развернул её, то ли она, скользя телом, как змея, потиралась о его член, словно стриптизёрша о пилон, а потом очутилась перед его лицом, подставляя свои невинно-пухлые губы.

Влада не нужно было упрашивать дважды. Он впился в её рот. Целовал. Сочно. Страстно. Горячо.

Она пахла ванилью и карамелью. Чем-то невинно-детским, что закручивало смертельный вихрь внутри ещё больше, ещё сильнее, до упора, до сжатия, что только и ждало команды «фас!», чтобы взять эту странную девушку, влиться в неё, заполнить её собой. Трахать жёстко, до самозабвения, до срывания резьбы и потери ориентации.

Но Влад не спешил. Выжидал, как хищник. Качался под музыку с нею в такт. Им было пофиг, что музыка сменилась, стала быстрой. Их движения тоже приобрели осмысленный характер. Они не танцевали. Трахались прямо здесь, на танцполе, в толпе других людей. Трахались в своих головах и выражали желание телами, движением рук, губ, воспалённого воображения.

До тех пор, пока она не нашла его ладонь, сжала её легонько, словно спрашивая: ты готов? Ты со мной? Он ответно пожал её тонкие пальчики. И тогда она потянула его за собой. Вела, как маяк — корабль. К цели, где не спасение, а погибель. Где не тихая гавань, а рифы, о которые можно разбиться.

Но Влад об этом не думал. Он хотел разбиться вдрызг. Упасть, истекая похотью, в её объятья и встретиться с её ванильно-карамельным морем. Влить в него свой океан. Вторгнуться, как цунами. Достичь глубин её естества и вынырнуть, испытывая экстаз от свежего глотка воздуха.

Они трахались в туалете — бело-черном декоре, косящего под мрамор. Без прелюдий. Без ложных нежностей.

Она дёрнула молнию на его джинсах и выпустила на волю член. Он задрал её короткое платье и отодвинул полоску стрингов. Прижал к стене и ворвался внутрь.

Горячая. Узкая. Охренительная сучка. Лёгкая, как перья его веера. Он подхватил её под зад. Она обхватила его длинными ногами. Сжала крепко и закинула руки за его голову. Сжалась, предвкушая.

Влад насаживал её на себя и сходил с ума от её влажной горячей сжатости. Чувствовал, как она течёт под ним и трахал, трахал, трахал. Жёстко, непримиримо, в одном ритме. До тех пор, пока она не забилась на его члене, не выкрикнула ругательство хриплым голосом, не запрокинула голову.

Белая тонкая шея. Длинная, с выступающими хрящиками гортани. Не удержавшись, он оставил на её изгибе метку — багрово-красный засос. Сделал то, чего не позволял себе со времён сумасшедше-прекрасного отрочества.

Она кончила под ним ещё раз, когда и он испытал оргазм, что заслонил всё: страхи, неуверенность, беспросветную тьму; выветрил остатки алкоголя и покрыл тёмно-синее небо его существа холодными далёкими звёздами.

Веер внутри свернулся. Спрятал перья своего опахала. Только в груди молотом билось в неровном ритме сердце. По виску катилась капля пота.

Он так и держал её на себе, прижавшись лбом к её лбу. Она зашевелилась первой. Опустила ноги. Погладила его по потной щеке. Поцеловала в висок. Молча вышла.

Влад слышал, как зашумела вода. Он дал ей время привести себя в порядок. Да и сам пытался медленно понять, кто он и где. Стянул презерватив, застегнул брюки, поправил футболку.

А когда вышел из кабинки, её и след простыл, словно и не было ничего. Словно всё ему только что приснилось.

Впервые в жизни Влад искал. Бродил по клубу, вглядываясь в лица девушек. Искал и понимал: не найдёт. Исчезла. Получила своё и удрала.

Впервые в жизни он чувствовал себя использованным. И впервые в жизни ему не хотелось, чтобы наступал рассвет нового дня.

Ему нужна была эта печать дьявола. Девушка, что унесла с собой не только его часть, но и багрово-красные крылья с траурной каёмкой. Он на них подсел, как идиот, что впервые попробовал наркоту и сразу же заторчал. Его организм требовал новой дозы. Ещё адреналина и драйва. Запаха ванили и карамели. Невинно-пухлых губ. Охренительного секса, от которого рвало крышу и сносило всё вокруг яростной волной его желания.

«Пройдёт, — подумал он, когда понял, что всё, нет смысла искать и беспорядочно метаться. — Это алкоголь и ночь. Утром всё будет по-другому».

И действительно, утром ночное приключение виделось в другом свете. Ну, случилось. Ну и прекрасно. И хорошо, что она исчезла сама. Закончись этот вечер в его постели, всё было бы, как и раньше: он бы мечтал больше с ней никогда не встречаться. А так… нет девушки — нет проблемы. Приключение. Не больше. Его всё устраивает.

Эти слова он повторял несколько дней. А потом снова отправился в тот самый клуб, где встретил эту ведьму с поволокой в глазах и нимбом над головой. Пошёл просто так, без причины. Хотя кому он лгал: причина была одна — она. Он надеялся случайно её встретить. Но, конечно же, её там не было.

Пустая затея — искать девушку в большом городе, не зная о ней ровным счётом ничего. Влад даже имени её не спросил. Но он всё же попытался. Из упрямства. Из желания закрыть некий незавершенный процесс — так он это ощущал.

Но девушка словно в воду канула. Никто не видел. Не слышал. Не помнил. Глупая затея. Не стоило и начинать. Но наваждение не проходило — накатывало и взрывало бомбы в его душе, как только он ловил запах ванили или карамели. Как только видел блестящее платье на других девушках или находил глазами похожую причёску.

Но ни у одной из тех, кто издалека напоминал ему незнакомку из клуба, не было нимба над головой. А про невинный рот и глаза с поволокой он и вовсе молчит. Всё не то. Таких, как она, больше нет.

Она появилась тогда, когда Влад и не ждал. Снова выплыла из тьмы. Выскочила неожиданно, как чёрт из табакерки.

От их первой встречи несколько месяцев прошло, наверное. Но он её не забыл, нет. Сразу узнал. Хоть в этот раз она была другая.

Изысканное платье. Красиво уложенные на затылке волосы. Но всё тот же взгляд и пухлый рот. И запах. Её запах, который ему не спутать ни с чем, хоть она и попыталась спрятать его под шлейфом дорогого изысканного парфюма.

— Будешь так пялиться, Астафьев, оторву яйца, — привёл его в чувство хриплый голос Кирпича.

Антон Васильевич Кирпичников по прозвищу Кирпич — его бизнес-партнёр. Криминальный авторитет в прошлом (а может, и не в прошлом, но Влад старался на таких вещах не зацикливаться), нынче ворочал капиталами, как лесоруб с бензопилой, — брёвнами.

В тот день у них состоялась встреча в помпезном ресторане, где они собрались о делах поговорить и заодно оттянуться.

Кирпич упирался и присматривался. Влад напирал и хотел доломать этого доблестного потомка столичных трущоб и дремучих медведей из сибирских лесов.

Весь его деловой настрой пошёл по пизде, когда из глубин ресторана выплыла та самая незнакомка.

Да, он пялился. А она делала вид, что ничего не замечает. Скромная невинность, упакованная в стильный шик очень дорогой игрушки. Она любовница Кирпича?..

Впервые Влад почувствовал, что готов убивать. Похерить договорённости, давшиеся ему кровью и потом, ценой неимоверных уламываний и всяческих ухищрений. Хуже всего было то, что за ним стояли люди. Стефан, что разработал гениальный план по укрощению этого бугая.

Владу досталась роль буфера — как всегда. Как самому контактному. Стефан для этой роли не годился — не тот характер. И вот «сделка века» повисла на волоске.

— Что, хороша? — прицокнул языком Кирпич и сладко закатил маленькие глазки серо-буро-поцарапанного цвета. — Присаживайся, Лина, не стесняйся.

Девушка скользнула на стул напротив. Села рядом с Кирпичом. Скромно смотрела в стол. На щеках её играл лёгкий румянец, который вполне можно было принять за смущение и скромность. Только Влад знал, какая она на самом деле. Поэтому не верил этому театру одного актёра, хотя, стоит признаться, фальши не почувствовал.

— Это дочь моя, — прохрипел Кирпич, наваливаясь мощной грудью на стол. — Поэтому пялиться не моги. Не разрешаю пока что. Нежный цветок, хе-хе, — зашёлся он в хриплом смехе, больше напоминающем предсмертные хрипы тяжелобольного астматика.

Влад моргнул. Насколько он знал, у Кирпичникова было пять жён и ни одного ребёнка. Его агентура донесла: Кирпич прошёл процедуру вазэктомии, чтобы спокойно трахаться и не иметь последствий, не возиться с наследниками и чтобы они не срались после его смерти, деля наследство.

— Что? Завис? — одёрнул Кирпич Влада. — Охуел, да? Я сам в шоке, если честно.

Он снова ржёт, отхаркиваясь и задыхаясь. А Влад переводит взгляд с Антона Васильевича на незнакомку. Точнее, Лину. Если Кирпич и участвовал в её зачатии, то, хвала всем богам, на девушке это не отразилось: ей, видимо, достались лучшие гены.

— Волконская! — произносит Кирпич с гордостью. — Княгиня! — прихлопывает с радостью по столу. В голосе его и смех, и восхищение. — Или графиня — хер их благородных поймёшь. А может, и не благородные, но зато какая фамилия, какой павлиний хвост! Лучше, канешн, быть Волконской, чем Кирпичниковой. Но мне похер, однохуйственно, можно сказать. Девка, всё равно замуж выйдет, фамилию сменит. Зато кровь. Я только сейчас понимаю, что это такое, блядь. А до этого не доходило, прикинь? И прикинь, как ей повезло, графине этой, мамке её? Прям пиздец как вштырило-то. Засадил ей пару раз по молодости, презерватив порвался, бляха. И вот — распишитесь и получите! Дочь! Писюха моя! А я и знать не знал, прикинь?

Влада коробило, что этот мудозвон сидел и бахвалился, вываливая историю появления дочери на свет пусть и одному слушателю.

Влад знал: он вызывает доверие. Не раз и не два при нём каялись, трепали языками, рассказывали тайны или пиздели по пьяни такие вещи, которые под пистолетным дулом не всегда выдавали.

Обаятельный сукин сын — так нередко говорили ему в лицо и с завистливым шёпотом величали за спиной.

И, может, болтливость Кирпича ему и на руку, но то, что он говорил о дочери вот так грязно, не стесняясь, словно великое дело совершил, внутри Влада заставляло всё протестовать.

Лина так и сидела, уткнувшись в тарелку и не поднимая глаз. Не ела. Руки её — тонкие, изящные, покоились на скатерти. Не сжимали ни нож, ни вилку. Абсолютное внешнее спокойствие. Разве что покорная поза и низко опущенная голова говорили о многом.

— Девятнадцать лет назад дело было. Молодой был дурак. Надо было тогда ещё чики-брики сделать, чтобы не плодиться. Но что уж теперь. Видать судьба. И я, кажется, даже рад, прикинь? Незаконная она, конечно. Но это легко исправить. Всё ей оставлю. Ни одной жабе ни копья. Пошли нахер. Все эти прихлебатели, бывшие жёны, помоечные родственники. Пусть сами зарабатывают, горбатятся, что-то придумывают, а не на готовеньком в рай! Да! А Линка вот, сучка, нежный цветок, бляха. Смотрю и сердце тает, как маргарин, на солнце.

Влад быстро в уме прикинул. Кирпичу — сорок три. Хоть на вид и весь полтос можно дать. Некрасивый, рыжеватый, мощный. Силы в нём, как у быка. Правда, пузо отрастил, жиром заплыл слегка за последние пару лет. И вдруг — дочь. Полная его противоположность. И то, что он так ею бахвалился, выставлял напоказ, как товар, Владу совершенно не понравилось.

Он вспомнил сразу другую девочку. Незаконнорожденную. Забытую богом и людьми. Девочку, что жила под чужой фамилией, потому что никак не могла получить настоящую и то, что ей принадлежит по праву.

Это сравнение, параллель, очень ему не понравилась. Сразу же загорчил внутри осадок. Ну б его всё к чёртовой матери!

— Не боишься, что уведут? — вставил он наконец-то слово, когда Кирпич заткнулся. — Сейчас как объявишь о наследнице рода, так и полетят все, как мухи на говно, в зятья тебе набиваться, капиталы твои подсчитывать.

Кирпич посмотрел на Влада с насмешкой, а потом посерьёзнел.

— Дык я всё ей оставлю, — кивнул он на Лину, — а не тому гондону, что её ебать будет. Составлю такое завещание, что обосрутся моё добро делить. И Линку научу, чтобы умной была, а не лохушкой, как её мать, царство ей небесное. Ну, хватит лирики. Давай о делах поговорим. А ты, Лин, жри давай. А то тощая, в чём душа держится. Мы, Кирпичниковы, сильные, здоровые, так что не отставай давай.

Она не вздрогнула. Не сказала слова поперёк. Вздохнула легонько и подняла голову. Начала есть. Не спеша. Изящно. Эстетически приятно было за ней наблюдать.

Больше они к этой теме не возвращались. А после того, как Лина поела, Кирпич отправил её домой.

Что это была за демонстрация, Влад так и не понял. К чему Кирпичу было открыто выставлять дочь, рассказывать о её появлении в его жизни именно ему, Владу? Но то, что он теперь знает, где её искать, засело у него в голове гвоздём.

Правда, он ничего не успел сделать и предпринять. Лина пришла к нему сама. Тем же вечером. Под ночь. Прямо к нему домой.

— Не ждал?

Она стояла в дверях, опершись рукой о косяк. Смотрела из-подо лба. Голос её звучал тихо и чуть хрипло. Шёл откуда-то изнутри и совершенно не вязался с её кукольно-хрупкой внешностью.

— Ждал, — посторонился, предлагая ей войти.

И почти не солгал: он думал о ней постоянно. И когда обсуждал с Кирпичом «сотрудничество», и потом, когда приехал домой. Строил план под кодовым названием «Лина». Он бы всё равно до неё добрался. Она его опередила.

Она вошла уверенно. Не смотрела по сторонам, не разглядывала его квартиру, хоть у него и было на что посмотреть. Казалось: для неё всё это не важно, не имеет значения. Он даже не заметил, чтобы она делала это исподтишка, как все женщины: разглядывают и оценивают. В ней этого то ли не было, то ли она умела очень хорошо шифроваться.

— Значит, тебе девятнадцать? — уточнил на всякий случай, хоть и было похуй. Но надо же было с чего-то начинать?

— Восемнадцать, — поправила она и пошла на кухню. Так, словно делала это сто раз. Будто бывала здесь раньше. — Девятнадцать лет назад моя мать встретила этого урода. Никакая я, конечно, не княжна. Хотя, гипотетически всё возможно. Мама… не очень любила рассказывать о своём прошлом и о родственниках. Мы жили бедно, но благородно, она растила меня сама. Почти девчонка. Ей было чуть больше, чем мне сейчас. Три года назад она умерла, но перед смертью рассказала, кто мой отец, и отправила ему слёзное письмо, о котором я не знала. Кирпич не спешил, как ты понимаешь. Уж не знаю, какая муха его укусила. Я прошла свой личный ад за три года. Но это неинтересно, правда?

— Интересно, — Влад снова подумал о маленькой сестрёнке Нике — дочери своего покойного отца.

Что ждёт её в будущем? Там, где не будет старой бабы Поли, которая растила и растит этот маленький, но стойкий цветок?.. У Ники нет никого. Нет даже отца, что дал бы своё имя и состояние. Только Влад, который столкнулся с таким противостоянием, что проще плюнуть и отказаться, чем поступить дерзко и безрассудно, подставив кроху под жестокость и алчность этого просранного очень давно мира.

— Тогда позже, — невесело усмехается Лина и поднимает на него глаза. Синие, глубокие, не по-детски горькие. Это взгляд Женщины, а не девочки, которой, по сути, она является. — Трахни меня.

Грубое слово из её невинного рта вылетает естественно, но бьёт по ушам своим диссонансным звучанием, не вяжется с её кукольно-ванильной внешностью, будто не Лина это произносит, а битая жизнью тётка, у которой только одна радость: натрахаться вусмерть, пока её не догнал климакс.

Она не даёт ему времени на размышления, не даёт отстраниться или отказать. Не даёт возможности к сопротивлению — тянет руку к брюкам, уверенно вспарывает «молнию». Резко, с наслаждением.

Он видит, как сладострастно искажается её лицо. Как часто бьётся венка на шее. Чувствует, как пальцы справляются с пуговицей и освобождают из трусов член.

Она пробегается по нему, словно нащупывает дырочки на дудочке, чтобы сыграть свою мелодию. Затем одним рывком снимает кофту, под которой у неё нет ничего. Груди вызывающе торчат. Острые соски сжаты.

Лина ведёт руками по своему телу, лаская себя и снимая всю остальную одежду, а Влад, не отрываясь, следит за ней, не пытаясь даже скрыть, как очарован видами, что ему открываются.

Она сама стягивает с него брюки. Освобождает его от одежды. Он позволяет ей, потому что видит: ей нравится то, что она делает.

Влад попытался её поцеловать, но Лина вывернулась.

— Трахни. Целоваться будем потом, позже.

Он хотел поднять её на руки и унести в спальню, но Лина снова его остановила.

— Здесь и сейчас, — шептали её порочно-невинные губы. — Ну же!

Тогда он посадил её на стол. Рывком. Почти грубо. Услышал стон. А потом Лина развела пошире ноги, раскрываясь.

— Засади! Сейчас! — потребовала и получила своё.

Узкая. Ещё не готовая. Наверное, ей больно. Но думать Владу она не дала — подалась вперёд, развела ноги ещё шире, впилась ногтями в его ягодицы.

— Двигайся, чёрт тебя побери! — прорычала сквозь стиснутые зубы, и Влад сделал первый толчок. — Сильнее! Глубже! Вот так! — стонала она под ним.

Это было какое-то сумасшедше-прекрасное порево, без грамма нежности, без капли чувств. Голая похоть. Но уже после нескольких глубоких толчков Лина повлажнела. Ей нравилось то, что он с ней вытворял.

Она кончала бурно, царапая в кровь ему спину и задницу. Содрогалась, выкрикивая грязные ругательства, что в её устах звучали, как музыка. Как бы по-идиотски ни звучало это избитое сравнение. Для Влада было так.

А потом, отбившись в конвульсиях, она позволила кончить и ему.

— Можешь в меня, — прошептала на ухо. Владу как-то было не до презервативов, когда всё началось. — Я предохраняюсь и ошибок своей матери не повторяю.

Но он всё же не стал. От греха подальше, хотя неистово хотелось сделать это — оставить у неё внутри ещё одну печать, с очень чётким оттиском. С доминированием его сути. С эгоистичным правом, которого он не имел.

Он забрызгал спермой её кожу. Она смотрела на неё задумчиво, растирая рукой живот, а затем облизала пальцы. В её исполнении это смотрелось… возбуждающе-круто.

Влад вдруг подумал, что восхищается этой девочкой, что вела себя, как женщина: без ложной скромности, без дурацкого жеманства и зажимов. Ему, наверное, именно этого и не хватало: такой безбашенной оторвы. Как и он сам. Девки, у которой срывало тормоза.

— Чем займёмся? — спросила она его буднично, когда они приняли душ и где он ещё раз её отодрал с пылом и яростью, от которой его почему-то распирало. Никогда он не испытывал ничего подобного ни с одной женщиной.

— Хочешь, я научу тебя стрелять? — спросил неожиданно для себя самого.

— Хочу, — сразу же согласилась она, не дав ему отступить или передумать.

— Тогда одевайся. Тебе понравится.

У него был свой тир. Место, куда он уходил, когда становилось совсем паршиво. Об этом никто не знал. Наверное. Прихвостни матери могли быть в курсе. Но к её постоянному надзору он почти привык. Не смирился, нет.

Они находились в непримиримых контрах с тех пор, как он нашёл Нику и захотел дать ей то, что причитается по праву. И всё, что он делал, чем рисковал, влезал в безумные авантюры, делалось частично с одной целью: насолить матери. Вырваться из её удушающих объятий. Встать на ноги самостоятельно, чтобы не зависеть от её подачек и контроля.

Ему нужна была свобода.

Там, в тире, они снова трахались. Как заведённые. После того, как стреляли. Трахались так, будто завтра конец света.

— Не ищи меня, — сказала Лина, уходя почти на рассвете. — Я сама приду. Так будет лучше.

Она ушла. Влад остался. Но после его ухода пустота в душе стала ещё больше. Разрослась, как спрут, захватила щупальцами всё, до чего смогла дотянуться.

Лина ушла. А ему оставалось только ждать.

Лина появлялась как призрак. Влад никогда не угадывал, когда она придёт, но всегда ждал. Забыл о других бабах. Хранил какой-то понятный только ему целибат. Только она. Словно не он, а Лина выжгла на нём тайное клеймо, подселила под кожу непонятную, но острую жажду.

Без неё он не мог напиться. Бродил по пустыне и ждал, как оазис. И она приходила и погружала его в свои ванильно-карамельные волны, давала успокоение телу. Ненадолго. Как только Лина уходила, Влад снова начинал ждать.

Он следил за Кирпичом. Ждал, когда же он объявит о наследнице. Но Кирпич жил как и раньше. И будто не было того вечера и хвастливых откровений.

— Как там твой папаша? — однажды не выдержал он.

Лина только плечами пожала:

— Да всё нормально. Как обычно. Я не питаю иллюзий на его счёт и особой любви не жду.

— Почему он свёл нас тогда? — задал он всё же вопрос, который его тревожил и зудел, как надоевший комар.

Лина посмотрела на него насмешливо.

— Ищет достойного ёбаря для своей драгоценной дочери, — произнесла с сарказмом. — Приценивается и выбирает. Ему нужен тот, в ком он будет уверен.

— А были и другие кандидаты? — сорвалось с его губ.

— Были, — снова пожала она равнодушно плечами. — Правда, больше он так не откровенничал. Давай не будем об этом?

Он бы хотел ещё об этом поговорить, но не стал. Раз Лина не хочет. Есть другие способы прощупать почву.

Позже он попросил рассказать о себе. Она так же отделалась не очень пространным рассказом.

— Мама растила меня девочкой-девочкой. Слишком большая идеалистка была. Мечтала, что у меня будет лучшая судьба, чем у неё. Это странно, но, кажется, она любила этого уродливого Кирпича. Но мы об этом никогда не говорили. Позже, когда она умирала, она немного… приоткрылась. Тосковала всё. Вспоминала, но почти не рассказывала ничего. А я в пятнадцать осталась, считай, на улице. Из интерната удрала. Страшно там, стрёмно. Научилась пить, курить, матом громко говорить, — улыбнулась так, что у Влада сжалось всё внутри: такой она была наивно-милой.

Девочка. Запутавшаяся, нюхнувшая хрени, выкупавшаяся в болоте по самые уши, но странным образом оставшаяся чистой. В ней это уживалось — порочная чистота и невинность.

— Только не жалей, ладно? Я не хочу.

Он не ответил. Лишь сжал её пальцы — тонкие, изящные, нежные.

— Почему ты приходишь? — спросил, понимая, что лучше таких вопросов не задавать, но как можно было удержаться?

Лина посмотрела на него лукаво. Пухлые губы дрогнули. Там таилась усмешка, что никак не портила её лицо. Наоборот — придавала ему какой-то почти детский оттенок. До боли хотелось целовать её в губы, чтобы стереть вот это всё и заставить загораться совершенно другими чувствами.

— Нравишься ты мне, — провела рукой по его щеке. — Трахаешься хорошо.

Это не то, что он хотел услышать. Но другого ответа от неё не дождёшься. Слишком плотные шторы, но Влад хотел бы заглянуть и за них, и сорвать нахер, чтобы наконец-то увидеть, что же там по-настоящему прячется.

Это был их последний вечер, когда они трахались и вели беседы.

Через два дня Кирпича не стало. Его прирезали, как свинью, в его загородном доме. Лины рядом не было. Да её вообще никогда с ним больше Влад не видел.

Где она? Что с ней? Влад тревожился и не находил себе места. Сходил с ума и искал. Но Лина словно в воду канула. Исчезла, словно её и не было никогда.

После смерти Кирпичникова выяснилось, что никакого завещания он не оставлял. А если оно и было, то исчезло.

— Не ищи меня, — позвонила она спустя время. — Я сама приду, когда смогу, — и отключилась.

Влад никогда не знал её номера телефона. Она никогда не звонила ему. Первый раз. И то, что звонить по этому незнакомому номеру бесполезно, он прекрасно понимал.

Лины не было. Жажда усиливалась. Влад бы перевернул ради неё мир, но она не хотела. И то, что он для неё всего лишь ёбарь, думать не хотелось. Но по всему выходило так.

Страшнее всего было то, что он и на эту унизительную для него роль соглашался. Лишь бы вернулась, не оставляла его насовсем.

— Как ты тут без меня? — как всегда, она появилась внезапно. Пришла под сенью ночи. — Скучал? Я ненадолго.

Обыденно, с порога. Но Владу было не до слов. Он целовал её. И трахал. Снова целовал и опять трахал. До слёз, до криков, до дрожи. Он любил, когда она кончала. Спина его опять горела от кровавых царапин, что оставляли её ногти, но ему было на это плевать.

— Пропадёшь ты без меня, — гладила его по щекам и любовалась, словно хотела насмотреться впрок.

— Так не уходи. Останься, — попросил. Первая девушка, которой он это предложил.

— Не могу, — лёгкое пожатие плечами. — Нельзя нам вместе. Башню срывает, понимаешь? Слишком похожие, это плохо кончится, Влад.

Это был первый раз, когда она назвала его по имени. И от этого Влад почувствовал, как дрожь прошла по телу, словно он кончил.

Он не стал её переубеждать. Не сразу. Не сейчас. Если заупрямится, она уйдёт и не вернётся, а он всё же хотел надеяться, что это не последняя их встреча.

Лина, как всегда, ушла под утро, а он остался. В который раз прислушался к себе. Что чувствует? Так ли важны для него их непонятные отношения? Что они несут? И что она скрывает?

А то, что Лина что-то скрывала, он был уверен.

Кирпич, не хотевший детей, не желающий, чтобы после смерти делили его добро, словно промахнулся. А может, предвидел: всё случилось с точностью до наоборот. Наследников вылезла куча. Срались они эпично и грязно, низко и со скандалами, которые не раз мусолила жёлтая пресса.

Но нигде и ни разу не полоснули в этих дрязгах сенсацию, что у него имеется дочь, которой он хотел завещать все свои «заводы и пароходы». И это казалось Владу странным. Не могло это остаться тайной. Особенно, если учесть, что он болтал тогда в ресторане. И тем более, что таскал за собой Лину на смотрины к другим кандидатам.

Выглядело это паршиво.

А потом начались проблемы у самого Влада, и ему стало не до мыслей о безвременно почившем Кирпиче. Будто кто-то брал и разваливал все его схемы одним движением руки. Они разлетались, как карточные домики, рушились у него на глазах, и он ничего не мог с этим поделать.

На какое-то время ему даже стало не до наваждения по имени Лина.

Нет, он о ней не забыл, не остыл, но башка его была занята совсем не девчонкой и еблей, а более серьёзными вещами.

Влад не хотел потерять то, что сумел отвоевать, чего добивался по́том и кровью не столько ради себя, а для цели, к которой шёл. Пусть долго и плохо, но уж как получалось. Он не хотел отступать. Не сейчас, когда свобода маячила перед носом.

А потом уж можно будет и о Лине подумать. Ведь свобода включала в себя и это. Быть с ней. Если получится.

Разговор со Стефаном получился тяжёлым. Влад не думал, что будет так сложно принять его выбор. Он понимал: Нейман однажды уйдёт и захочет большего. Спрыгнет с поезда, что мчится на полном ходу — не побоится.

Он всегда был таким — с рациональным умом гения, которому приходилось выживать. Влад им восхищался. Гордился их дружбой. И оказался не готовым к тому, что это случилось именно сейчас, когда ему нужна была его поддержка.

Нет, это было не предательство. Просто не вовремя. Но когда такие моменты наступают в прописанные сроки? Никогда. Просто приходят и всё.

Они немного отдалились друг от друга. Но это и нормально: Влад мужик, Нейман не пацан. У них разница в год: Владу двадцать семь, Стефану — двадцать шесть. Но из них двоих Стефан всегда казался старше и мудрее. Опытнее и рациональнее.

Давно ушли те времена, когда он был впечатлительным мальчиком. С годами прорезалась в нём стальная холодность и сдержанность. Он словно замер, когда потерял семью. И когда они вновь встретились, это уже был совершенно другой Нейман. Но Владу всё в нём нравилось.

Стефан помогал ему становиться лучше. Влиял на него положительно. Хоть мать вечно бесилась оттого, что он свёл дружбу с «этими немытыми евреями».

Эту спесь с неё ничто не сбивало. Она всегда добивалась своего. Всеми способами. Но Влад слишком поздно это понял.

Даже отца она исхитрилась схватить за яйца, когда тот вознамерился уйти из семьи. Влад тогда мало что понимал и был на стороне матери. Это позже к нему пришло понимание: отец был с ней несчастлив. Попался в ловушку торгово-договорных отношений. Продался за деньги и статус, коего у него никогда не было. Ничего не было, кроме хорошей родословной да фамилии.

«Голодранец, — позже клеймила его мать. Потом, когда отца не стало. — Слизняк, не умеющий ни деньги толком делать, ни дела вести».

А Владу всегда казалось: наоборот. Отец достаточно успешный. Он же видел, понимал, как растут активы. Но после его смерти оказалось, что всё это попало в цепкие материнские руки.

«Эта подзаборная шваль с нечистыми генами не будет носить мою фамилию!», — заявила она, когда он вознамерился восстановить справедливость и дать Нике всё, что ей причитается.

Они тогда крупно поругались. Слишком громко и некрасиво. Правда, за закрытыми дверями. Тогда-то мать и показала зубы и ткнула Влада лицом в дерьмо. Указала ему его место. Объяснила, куда он может пойти со своей «сестрой» и что будет, если он её ослушается.

Нет. Влад не боялся потерять наследство. Он страшился за Нику. Мать не из тех, кто сыплет пустыми угрозами. Ей ничего не стоило разрушить человеческую жизнь, поэтому ему пришлось отступить.

Все эти годы он бесславно ей противостоял. Пытался выбраться. С нуля у него подняться не получилось бы. Или на это ушло б слишком много времени, которого у него не было. Да и с какой стати ему карабкаться и тянуться, если есть возможность обрести свободу с наименьшей кровью?

Влад слишком гордым не был. Но, однако, вся эта идиотская ситуация его бесила и раздражала.

Может, Стефан и прав. Пора уже завязывать все эти махинации, танцы в теневом бизнесе. За эти годы он понял одно: есть очень простые и понятные вещи, за которые стоит бороться. И это совсем не деньги, бизнес и власть. Всё это хорошо, но не главное.

Он не хотел со временем превратиться в тень или копию своей матери. И то и другое его не устраивало. Более того — страшило. Именно это приходило в его снах в последние годы: что он становится никем. Что его черты стареют, и он становится похожим на ведьму, что по какой-то дикой случайности когда-то его родила.

Он Астафьев. И этого не изменить. Ей — в том числе. А раз он Астафьев, то плясать под её дудку не желает. Пора заканчивать цирк. Иначе завязнет и станет поздно. Из паутины мухи выбираются, но их слишком мало. Влад не хотел становиться жертвой. Он хотел стать победителем со статусом «свободен».

Он продумывал новые планы. Строил стратегии. Готовил отходные пути. Не спал ночами. Его словно шмель покусал.

Но всего лишь одна короткая смс: «Приезжай ко мне», — и он послал всё к чёрту. Помчался, как пёс, высунув язык. Туда, куда она позвала. В какую-то итальянскую глухопердь, но оно и правда стоило того.

Там Лина бродила с босыми ногами по кромке прибоя. Смеялась звонко, мелодично, будто бусинки рассыпала. Влад, наверное, впервые слышал её смех. Никогда ещё не видел её такой беззаботной и светлой, наверное.

Это были дни, наполненные любовью и теплом. Радостью и сексом. Они трахались, как одержимые, никак не могли друг другом насытиться. И каждый Линин оргазм зажигал во Владе уверенность: всё будет по-другому. Всё будет иначе. Не так, как раньше.

Жажда не угасала, а разгоралась лишь сильнее, мощнее, всеобъемлюще. От неё не было спасу. Да он и не хотел спасаться. Жаждал тонуть в глазах цвета полуденного неба. Мечтал растворяться в её теле и верить: наступает другая, новая эра, яркий рассвет, за которым никогда не будет тьмы.

Им было отпущено несколько счастливых дней, когда мир остановился, утомлённый, присел, чтобы передохнуть и посмотреть, как эти двое — мужчина и женщина — живут, дышат друг другом, делят тела, проникают так глубоко, что кажется: возврата не будет, но каждый раз им удавалось выплыть, вынырнуть, чтобы снова наслаждаться жизнью, пить её большими и жадными глотками.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Выходи за меня замуж, — сказал Влад Лине в тот день.

Она промолчала. Только рука её нежно погладила его по щеке, а в глазах снова появилась та самая поволока, что он увидел в первый день их странного знакомства.

— Не отвечай. Не надо. Просто подумай, — поспешил он добавить, чтобы не услышать отказ.

Влад страшился. Боялся, что будет отвержен. Не хотел знать, что творится в её голове и какие мысли крутятся.

Лёгкий кивок её головы. Задумчивость на лице. Тень на гладком лбу, будто набежавшая тучка, что вдруг взялась невесть откуда.

Отсрочка. Но он был только этому рад. У них есть время. Некуда спешить. Вся жизнь впереди. У него ещё будет возможность её уломать.

Времени у них не было.

В тот день в их тихий мир ворвался смерч.

Приехал Стефан Нейман.

Несколько дней пустоты. Тишина, что рвёт барабанные перепонки. Так непривычно без Элины. Когда он успел настолько проникнуться ею, заболеть?

Стефан не думал, что будет настолько тяжело. Ни работа, ни дисциплина не спасали. Ему её не хватало. Будто нечем дышать. Словно солнце стало светить чуть меньше, когда она уехала.

Он ценил её желания. Не хотел мешать и надоедать. Не звонил, как Элина и просила. Но постоянно ловил себя на мысли, что напряжённо прислушивается. Хочет услышать её смех. Увидеть невинную робость. Быть с ней мечтает. Дарить цветы и поцелуи, ласкать тело и любить. Медленно, быстро, неистово. По-разному. И в понятие «любить» входило не только желание секса. Это было гораздо глубже и сильнее. Просто он не хотел сам себе признаваться в этом.

Слишком много он вкладывал в слово «любить» помимо сексуальных отношений. То, что не произнесёшь просто так. К этому ещё нужно было прийти. Но Стефан верил: этот день придёт. Он сможет. У него получится.

А потом он не выдержал. Сорвался. Бросил всё и рванул туда, где спряталась от него его девочка.

Пусть прогонит. Не важно. Ему бы только посмотреть на неё. Увидеть. Услышать голос. Полюбоваться нежной кожей, что, наверное, уже покрылась лёгким загаром.

Он вошёл без стука. В домик на берегу моря, что арендовал собственноручно. Хотел устроить сюрприз.

Сюрприз явно удался.

Они лежали голые. Его Элина и Влад. Может, будь по-другому, у Стефана была бы возможность малодушно придумать хоть какое-то оправдание. Но у него не было обмануться ни единого шанса.

— Стефан? — подскочил Влад. — Ты что здесь делаешь?

Но он не смотрел на бывшего друга. Нет. Он смотрел на Элину. Смотрел и искал хоть каких-то ответов.

Она лежала спокойно. Даже прикрываться стыдливо не стала. Не покраснела, не суетилась. Просто лежала и смотрела ему в глаза. В то время как Влад скакал по комнатушке, пытаясь натянуть то ли трусы, то ли шорты. Стефану не было до этого никакого дела.

Элина была другая. Не такой, как он её помнил. Вроде бы всё то же: волосы, глаза, рот, тело. Но то ли выражение лица другое, то ли вот эта её раскрепощённость, которой он не знал…

— Ничего не хочешь объяснить? — спросил и не узнал собственного голоса: немного хриплого, низкого, но холодного, как льды в Антарктиде.

— Лина? — наконец-то перестал скакать Влад и вопросительно посмотрел на девушку.

— А что объяснять? — повела она плечом и села на кровати. Непринуждённо, не стесняясь собственной наготы, словно знала, какой эффект оказывает.

Несмотря на крах надежд и идиотизм ситуации, Нейман почувствовал, что тело на неё реагирует. И она это видит: свободные летние брюки не могли скрыть его эрекции.

— Я хотела побыть одна. А ты не умеешь держать слово, Стефан Нейман. Очень жаль.

— Это называется — одна? — кивнул он на Влада.

— Что происходит? — до бывшего друга наконец-то начало доходить.

— Это называется: без тебя, — отрезала Элина резко. — А ты не понял.

И то, как она разговаривала, тоже было Стефану в новинку. Другая, не его Элина. Будто тело и лицо осталось тем же, а всё остальное кто-то взял и заменил, как у механической куклы.

— У тебя нет случайно сестры-близнеца, Элина? — поинтересовался Нейман, наблюдая, как девушка не спеша надевает халат.

— Элина? — Влад снова переводил взгляд со Стефана на девушку. У него словно шаблон порвался и никак не хотел становиться на место. Полная дезориентация. Стефану даже стало его немного жаль. Он мог себе это позволить: многолетняя дружба — это всё же не в туалет выйти поссать.

— Тебе она тоже морочила голову? — наконец-то нашёл он в себе силы посмотреть на Влада. — Как называл её ты?

— Лина, — голос у Астафьева глухой и больной, будто ему жить день-два от силы.

— Лина-Элина… — протянул Стефан задумчиво, а потом в нём словно что-то сломалось. Ярость вспыхнула внезапно — сильная, неконтролируемая, жестокая. От этого — боль в груди. Может, потому что он забыл, когда подобное чувствовал в последний раз.

Он бил и крушил всё, что попадало ему под руки. Разворотил нахрен. Прилетело и Владу — кулаком в лицо.

Только Элина стояла бледная, не шевелясь. Стояла в углу. Глаза — как две выжженные пустыни. Ни слёз, ни истерик. Стояла тихо и даже не моргала, пережидая, пока его наконец-то отпустит.

И когда ломать стало нечего, Стефан остановился. Сполз по стене. Ноги его не держали.

— Пойду к морю, — сказала она и вышла. Медленно, без спешки. Не убегала. Оставляла поле битвы за собой и двух смертельно раненых мужчин, что готовы были поубивать друг друга за неё.

Стефан видел, как по руке её змейкой струится кровь. Видимо, зацепило чем-то. Он смотрел на это и не мог пошевелиться. Если ей и нужна помощь, то он не в силах был сейчас об этом беспокоиться.

— Ты ебанулся, Нейман, — гундосил Влад, зажимая сломанный нос. — Охуел в корень! Совсем с катушек съехал, да?

Стефан поднял на Влада глаза. Боль внутри была непереносимой, до темноты, пелены, когда светлый день кажется вечерними сумерками. И на волне этой боли он сказал:

— Я убил твоего отца, Влад Астафьев. Расправился с убийцей своей семьи. Того, кто заказал их. И меня, наверное, тоже. Возможно, я должен поблагодарить тебя за ту ночь, когда ты вытянул меня из дома. Но долгие годы я винил себя за тот спонтанный побег. Не мог жить, смириться, понять, простить себя тоже не мог.

Влад смотрел на него во все глаза, не веря собственным ушам. Видимо, его оглушило. Он не верил. Не мог поверить.

— Ты сейчас специально, да? — голос Астафьева звучал потерянно-жалко. — Выдумал на ходу, чтобы сделать мне больно? Растоптать, унизить, показать, где моё место? Только потому, что она захотела быть со мной, а не с тобой? Ты удивишься, но я уверен: я знаю её куда дольше, чем ты.

— Я сказал правду. Пять лет назад я устроил автокатастрофу, в которой сдох твой отец. Тот, кто лишил меня семьи из-за бизнеса и денег. Если ты не дурак, то легко докопаешься до правды. Она не так уж тщательно и запрятана. Достаточно увидеть, какие активы перешли твоей семье и что она выгадала, когда не стало Евгения Неймана, моего отца.

И тогда Влад ожил. Кинулся на него. Повалил на пол и ударил. Всё справедливо, — подумал отстранённо Стефан, когда почувствовал кровь во рту и боль в рёбрах. Мах на мах. Одна девушка на двоих. Больше нет тайн. Кровь за кровь. Он даже особо не сопротивлялся. Ему нужна была эта боль, чтобы выбить ту, другую, что сидела у него в сердце и выедала его, как кислота.

А потом они сидели рядом — жалкие, в кровавых соплях, подавленные и раздавленные друг другом. Не физически. Морально. Сидели и дышали. Шумно, прерывисто, с болью, что угнездилась в душах. Стефан был в этом уверен. Влад никогда не отличался особой стойкостью духа. Тоже прятал своих демонов и ранимость поглубже. Просто со временем Стефан научился выживать, а Влад — не очень. И из них двоих теперь он — слабое звено.

— Никогда больше не попадайся на моём пути, слышишь? — произнёс тихо. — Убью. Уничтожу. Сровняю с землёй. Разрушу любой бизнес. Раскрою башку — ты знаешь. Мы слишком долго были вместе — я просчитаю тебя на раз, если сунешься или попытаешься со мной тягаться. Отныне мы не друзья.

Враги. Но он не смог произнести это слово. Слишком уж оно тяжёлое, даже в свете всей драмы, разыгравшейся под жарким солнцем чужой страны.

Стефан встал и, пошатываясь, вышел вон. Больше ему здесь было делать нечего.

Ему бы уйти, не оглядываясь. Но глазами он искал ту, что смогла его зацепить, заставила поверить, что жизнь может быть иной — лучше и чище.

Элина стояла на берегу. Море льнуло к её ногам. Солнце высвечивало пушистые волосы и создавало иллюзию нимба. Но теперь Стефан знал: ничего в ней непорочного нет. Он так и не узнал, какая же она — настоящая. Наверное, не та, которую в ней видел он.

Она обернулась, будто почувствовав его взгляд. И он не смог устоять — подошёл к ней. Заглянул в глаза.

— Прощай, Стефан, — сказала Элина просто. — И прости, что всё так получилось. Я не хотела, правда. Вы как две половинки единого целого. Ты и Влад. Жаль, что так и не смогли срастись. Между вами всегда была трещина. И этого уже не исправить.

— Прощай, Элина, — только и смог он произнести и пошёл прочь. По кромке прибоя. Туда, где больше нет дурацких мечтаний и несбыточных надежд.

Он так и не смог познать любовь. И, наверное, сожалел об этом. Вместо неродившегося до конца чувства вырастал на нём ледяной панцирь. Больше никаких эмоций. К чёрту. Без них гораздо проще и понятней. А на свете так много женщин, что будут под ним кончать, выкрикивая его имя. Но к ним совсем не обязательно что-то чувствовать. Достаточно просто иметь и не ждать ничего взамен.

Он не тронулся с места. Не посмотрел Стефану вслед. Сидел и ждал. Лина вернётся. Нет смысла за ней бегать. Придёт. А он привык ждать, ему не впервой.

Она зашла в разгромленный домик, когда солнце начало садиться за горизонт — красное, под стать всему, что случилось. Села рядом на пол, но прикасаться к Владу не стала.

— Ты ведь не случайно оказалась между нами? — голос его слишком громко прозвучал в тишине. На Лину он не смотрел. Не было нужды. Не уверен был, что она ответит. Но теперь он хотел бы знать правду. Не закрывать глаза. Страха в нём больше не осталось.

Хватит прятаться, как трусливому страусу. Голова в песок, голова в асфальт… Больше нет нужды закрывать глаза и страшиться.

— Что из твоей истории правда?

Она молчала. Долго. Думал, уже и не ответит.

— Всё правда, — сказала спокойно, даже отстранённо. — Я тебе не лгала. Не договаривала — другой вопрос. Знаешь, что в тебе плохо?

Он молчал. Ждал. Если она хочет его раздавить окончательно — сейчас самое время это сделать.

— Ты слишком доверчив. Готов верить всему. Ты ведь даже не проверял, правда? Кто я, что я, откуда взялась… Это в тебе и подкупало. Стефан — тот проверил. Пробил, — усмехнулась она невесело. — Только и там не оказалось скрытых колодцев. Про историю с Кирпичом он не знал, а всё остальное — как есть. Элина Волконская. Восемнадцать. Сирота. Выживала, как могла.

Влад снова молчал. Чувствовал: она наконец-то всё скажет. И не ошибся.

— Встретились мы не случайно. Мне нужны были деньги, чтобы жить. Их предложили за тебя. Я согласилась. Только всё пошло не так. Не по сценарию. Меня Кирпич нашёл. Отец мой, — и снова яд в её голосе. А потом опять ровно, как по накатанной и хорошо отполированной автомобильными шинами трассе: — Смешал карты. На время. Я даже рада была. Ты и Стефан в его личном списке шли под номером один. Правда, с Нейманом он меня не знакомил. Но именно с ним я сама пошла знакомиться, когда папка отдал Богу душу.

— Почему не пришла ко мне? — Влада начинало потряхивать.

— Потому что. Ты был дичью. А мне нужна была защита. Стефан мог её дать. Ты — нет. Не потому что слабый. Тут другое…

Она снова не договаривала, но Влад опять шкурой ощущал: она договорит до конца. Может, потому что они не дома. И тут ей ничего не угрожает.

— Я точно знала, как его зацепить. Играла. А потом всё запуталось. Смешалось…

— Ты влюбилась в него, да? — Влад сдерживался, чтобы не стучать зубами. Здесь жарко, а он словно промёрз изнутри.

— Для таких, как я, любовь — это роскошь. Непозволительное чувство, за которое приходится платить слишком дорого. Но да. Вы нравились мне оба. Каждый по-своему. Разные, но тем больше драйва. Но, наверное, без него бы я смогла. А без тебя не получалось. С ним приходилось играть, с тобой я могла быть собой. Но если вас на внутренние весы положить, вряд ли бы какая-то из сторон перевесила. А так… я шпионила за тобой и предавала. Со Стефаном в этом плане было проще.

— Для кого ты шпионила, Лина? — Влад спрашивал и уже знал ответ. С уверенностью в девяносто процентов. Десять оставлял для воли случая. И на то, что мир не настолько уродлив и жесток. Что не всё ещё потеряно.

Она молчит, а затем вздыхает сокрушённо.

— Трудно придётся тебе, Влад. И вряд ли ты сможешь это исправить. Это настолько страшный человек, что сопротивляться почти бесполезно. Я спрыгнула. Думала, Кирпич — какой-никакой выход из дурацкой ситуации. Плохо, что деньги взяла. Но даже если бы вернула, это ничего не изменило бы. Она б нашла способ дотянуться.

— Моя мать, — Влад уточнил, хоть и не было в том нужды.

— Ты никогда и ничего не добьёшься. Будешь без конца падать и проваливаться. До тех пор, пока не начнёшь плясать под её дудку. Не знаю, любовь ли у неё такая к тебе, другие чувства… Мне без разницы. Только… ты береги себя, ладно? Это она пришила папульку моего. Не собственноручно, конечно же. Никаких доказательств у меня нет, только чуйка. А она меня редко подводит. Тому было две причины. Какие-то личные счёты — я подслушала, как они ругались. Кирпич верил, что бессмертный. С наследством расставаться даже по завещанию не спешил. Да я не особо и надеялась. Мне пофиг. Я сорная трава, хоть и княгиня, возможно. Выживу где угодно. А вторая причина — это ты. Помнишь, ты меня замуж звал? Так вот. Она не допустит. Любыми путями. Я не та партия, понимаешь?

Влад понимал. А ещё понимал, что устал смертельно. От этой возни. От козней. От подковёрных интриг.

— Давай убежим? — предложил он, ни на что не надеясь. Лина только покачала головой.

— Это ничего не решит. Да и не хотела бы я ей дорогу переходить. Прощай, Влад. Прости за всё. Не держи зла. Кажется, я вас любила. Тебя и Стефана. Одинаково сильно, хоть и по-разному.

Она походила сейчас на девочку. Потерянную. Придавленную обстоятельствами. Запуганную до смерти, хоть и бодрилась. Она умела не показывать свой страх. Сильная, несмотря на всю свою хрупкость.

Влад смотрел, как она поднимается и собирает вещи. Освобождает от хламья чемодан.

— Я никуда тебя не отпущу, слышишь? — сказал он и, поднявшись, сжал её в объятиях. Сжал до дрожи, до боли.

Лина подняла глаза. Покачала головой.

— Меня не удержишь. Я ветер. А ты… береги себя, ладно? Я не умею, но буду за тебя молиться. Отпусти. Так будет правильно. Может быть, потом, когда-нибудь мы встретимся вновь. Земля круглая. Мало ли…

И Влад понимал: соединить их может только смерть. Той, что устроила для него ад. И понимал: у него не хватит духу сделать это. Она всё же его мать.

Лина уходила, а он смотрел ей вслед. Девушка-жажда, девушка-загадка. Та, что сумела пробраться слишком глубоко. Уходила и уносила с собой ваниль и карамель, иллюзии и мечты.

Уходила, чтобы навсегда остаться в его памяти такой: тонкой, хрупкой, очень ранимой на вид.

Вовсю светила луна. И Влад видел: туманный ореол касался Лининых волос, а за спиной, там, где сходились острые лопатки, тихо шуршат перьями кроваво-красные крылья с чёрной траурной каёмкой.

Больше Влад никогда её не видел.

Элину Волконскую нашли на съёмной квартире в ванной с перерезанными венами. Но он не верил в эту чушь: она бы так никогда не поступила. Слишком сильная, чтобы сдаться и умереть.

И тогда Влад понял: либо он, либо мать. Другого не дано.

А ещё он знал: если бы не Нейман, он бы не очутился в этом аду. Отец смог бы её сдержать, как делал это не раз. Он имел над ней власть.

Всё летело к чёрту. В тартарары. Рушился бизнес, всё валилось с рук.

И Влад понимал: в этом есть и его вина, Стефана Неймана. Человека, который был ему другом. Который отказался от него, подставил, бросил в тяжёлую минуту. И ненависть росла во Владе в геометрической прогрессии, заполоняла всё, мешая здраво мыслить.

В нём ширилась и разрасталась новая, небывалой силы жажда: уничтожить тех, кто сделал его жизнь невыносимой, разрушил всё, к чему он стремился, убил ту, что стала его любовью и наваждением.

Мать и Нейман. Он засыпал и просыпался с их именами на устах и вынашивал планы мести. Зациклился и не хотел больше ни о чём думать.

Больше он не боялся снов и кошмаров. Засыпал без света — побил все ночники в доме.

Кошмары — это не сны. Монстры — это люди, которые его предали и превратили жизнь в демонический ад.

Стефан снова перестал ощущать сердце. Просто орган, что гоняет кровь. Да это и к лучшему. Он стал ещё холоднее и суше, малоэмоциональнее и бездушнее.

Так проще. Так понятнее. Больше нет нужды во что-то верить. Это даже хорошо, что у него ничего не получилось. Какая семья, какие дети?.. Ему не дано. А если он сгинет, никто и никогда не будет испытывать за это чувство вины.

Элина ушла тихо. Оставила всё, что он ей подарил и купил: вещи и драгоценности. Не взяла. Правда, опустошила его карточку — сняла деньги. А сам пластик оставила на столе с единственным словом: «Прости».

Стефан тогда пожал плечами. Деньги — мусор. Ничто. Если они ей помогут — пусть. Не жалко. Он всё же тосковал по ней, хоть никогда бы в этом не признался. Даже самому себе.

Деньги Элине не помогли. Он узнал о её смерти случайно. Сама она это сделала или кто-то помог, не выяснял. Элину это бы к жизни не вернуло, а Стефан не в том статусе, чтобы добиваться справедливости.

С Владом их пути пересекались. Всё же в одном котле варились долго. Не лицом к лицу, но и того, что было, хватало с лихвой. Стефан безжалостно отсекал всё, что могло их снова объединить с бывшим другом.

Отныне не друзья — конкуренты. Правильное слово, что куда больше подходило, чем враги. А конкурентов можно и нужно обходить. Законы бизнеса. А это Стефан умел делать мастерски. Для того ему и голова дана.

Он его предупреждал. И отступать от своего слова не намеревался.

А позже, глядя, как пылает автомобиль, где заживо сгорел Влад Астафьев, Стефан философски думал: от судьбы не убежишь. Яблочко от яблоньки, видимо, недалеко падает. Народная мудрость не лжёт, и к ней всё же стоит прислушиваться.

— Прощай Влад, — проговорил он вслух. — Встретимся в аду.

Стефан тогда не знал: ад близко. Живёт, дышит, растёт, ждёт своего часа, чтобы однажды прийти по его душу, сжать тисками сердце и вывернуть наизнанку весь его привычный холодный мир.

Но до этого пройдёт семь долгих лет. Семь мучительных шагов, что соединят несоединимое, объединят необъединяемое и расставят точки даже над теми буквами, где их не должно быть в принципе.