«Я всегда старалась избегать неприятностей. Делала всё, чтобы быть незаметной, даже неприглядной. И, несмотря на род моей деятельности и специфику работы, мне это прекрасно удавалось… До того дня… Одна совершенно обычная ночь, и всего лишь один неосторожный взгляд перевернули привычное существование с ног на голову, смешали чёрное с белым и низвергли меня в самый настоящий неприкрытый ад…».
Содержит нецензурную брань.
«Когда оказываешься над пропастью без возможности отступить, отмотать назад и исправить ошибки прошлого, единственное что остаётся – это заглянуть в бездну и попытаться сохранить хотя бы крупицу рассудка…»
Останавливаюсь у письменного стола, открываю верхний ящик. Взгляд замирает на старинной потрепанной временем обложке известного романа Агаты Кристи.
Раньше я очень любила читать.
Раньше…
А теперь?
Теперь я не знаю, что люблю, а что нет…
Рука сама тянется вглубь ящика, кончики пальцев нащупывают кусок холодного металла, вызывая в теле россыпь мурашек. Пистолет ощутимо тяжёлый. От него буквально разит смертью, вяжет на языке отчётливым привкусом металла, пороха… и крови.
Пытливо рассматриваю резкие, грубые, но такие идеальные очертания оружия, чувствуя внутри будоражащее предвкушение, извращённое чувство…
Радости?
Странно, наверное, реагировать так на штуковину, которая создана, чтобы отнимать жизни. Разумеется, можно допустить, что в иной ситуации эта идеальная металлическая конструкция смерти способна спасти кого-то, защитить, уберечь что-то действительно важное. Но, так или иначе, она может дарить лишь боль, ужас, отчаяние, смерть. Независимо от того, насколько благими были изначальные намерения.
Мой брат говорил, что благими намерениями мостится дорожка в ад.
Конечно же, эти слова принадлежат какому-то более умудрённому жизненным опытом человеку, чем мой родственник, однако даже так они более чем верны. Ибо если бы он сам не следовал когда-то давно этим благим намерениям, то, возможно, сейчас не лежал бы под тяжестью сырой земли рядом с нашими родителями… Где-то там, в веренице, кажется, что бесчисленных могил, в объятьях мрачного, промозглого массива деревьев.
Провожу пару раз большим пальцем по рукояти, возвращаю пистолет обратно в стол, машинально поправляю книгу, задвигаю ящик и, выключив настольную лампу, иду в кухонную зону. Кипячу воду в чайнике, завариваю крепкий чёрный кофе.
Долго сижу у окна – бесцельно пялюсь полным отрешённости взглядом на беззвёздное чёрное небо. Будто провал, дыра в пространстве и времени оно засасывает, манит бескомпромиссным холодом, безразличием ко всему вокруг. Ему наплевать. Этой чёрной бездонной пропасти на вершине мира. Оно находится там тысячи тысяч лет и будет там через столько же. Неизменное, пустое, вечное…
Не знаю, сколько проходит времени. Пара минут? А может, пара часов… Время, как и многое другое для меня уже давно не имеет большого значения.
Оно остановилось…
В тот самый день, когда погиб мой брат.
А теперь осталось совсем чуть-чуть. Совсем немного этого самого бессмысленного времени, чтобы, наконец…
За несколько недель до…
Обычный пятничный вечер обещал быть таким же сумасшедшим, как и всегда. И всё ничего, если бы не одно но…
– Лерка! – Вздрагиваю от внезапно громкого голоса напарницы. – Оглохла? Я тебя зову-зову… – Настя подходит ближе, кладёт поднос на барку рядом с моим.
– Прости, – отзываюсь нервно. – Не расслышала!
– Ага, расслышишь тут… Чё с тобой?
Отмахиваюсь. Благодаря довольно громкой музыке, общаться, едва ли не читая по губам, уже давно является нормой для местных работников.
– Снова твой тайный поклонник? – быстро соображает девушка, улыбаясь уголками пухлых губ от души накрашенных красной помадой.
Цокаю языком и закатываю глаза.
Вечно она так…
Стараюсь не оборачиваться, хотя желание велико… просто безумно! А ещё более безумно желание сбежать. Прямо сейчас всё бросить, купить билет на ближайший поезд, а лучше самолёт и удрать куда-нибудь на край света.
Или дальше…
– Слушай, – Настька касается моего плеча, – может, тебе поговорить с ним? Типа-а, чего он хочет? Может… – поджимает губы, – мо-ожет, ты ему понравилась?
Замечаю, что девушка смотрит именно в ТУ сторону и нервно одёргиваю её, заставляя отвернуться.
– Не смотри туда! – шиплю испуганно и возмущённо одновременно. – Издеваешься?!
– А что? – вскидывает брови. – Девка ты симпатичная хоть и похожа на мышку.
– Норушку, блин.
– Ещё бы мяса на кости побольше…
Кривлюсь.
– Ты же понимаешь, что так дальше продолжаться не может? – напарница хмурит брови. – Ты, вон, дёрганая вся какая-то стала, словно в международном розыске находишься. Не съест он тебя, в самом деле…
Выгибаю брови, мол, серьёзно?!
– Михалыч уже про тебя спрашивал. Ребята тоже заметили, что ведешь себя не как обычно. В последнюю смену ещё и «посуды» наколотила на кругленькую сумму. Считай, что сегодня бесплатно поработала. Или… – В глазах напарницы мелькает искра озарения. – У вас уже было, что ли?
– Нет! Рехнулась? – по спине ползёт премерзкий холодок.
Настя не настаивает, только делает непонятный взмах ладонью.
– Поговори с ним. Сколько дней уже эта хрень длится? Нужно понять хотя бы: чего он хочет. Может, там и вовсе глупость какая-нибудь…
– Да какая, на фиг, разница чего он хочет! – шиплю так, чтобы слышала только напарница. – Они бандиты! А этот… главарь этих самых бандитов. Обойдусь как-нибудь и без такой… бесценной информации.
– Может, бабок даст?
Ошалело вытягиваю лицо. И спрашивать не нужно за что…
– Ну так иди! – неопределённо показываю в сторону.
– Да я бы пошла… – Настя и не думает обижаться. Облокачивается на барку, буквально вываливая сверху свою немаленькую, но вполне красивую грудь. – Так он же к тебе прицепился.
– Не прицепился…
– Ага, – строит недоверчивую гримасу. – Зачастил к нам, пялится на тебя как маньяк. Он точно хочет тебя трахнуть. Непонятно только: чего ждёт? – она действительно и всерьёз задумывается над этим вопросом, а меня от её слов накрывает второй волной противного липкого холода, от которого становятся мокрыми ладони и шея.
– Мне глубоко фиолетово… – наконец, получаю от бармена «свои» коктейли. – Пусть ждёт дальше… – Расставляю высокие стаканы с разноцветными жидкостями на подносе и скрываюсь в полумраке зала, уверенно лавируя между столиками и танцующими гостями.
Эта дичь длится уже пару недель. С того самого дня, как один из постоянных ВИП-клиентов привёл с собой этого монстра. Разумеется, красота понятие относительное, да и весьма субъективное, и, разумеется, тип этот не так страшен, чтобы употреблять подобные эпитеты, однако… Не знаю, как ещё можно охарактеризовать крепкого мужика около метра восьмидесяти ростом, не особо-то дружелюбной или смазливой наружности, имеющего явные проблемы с законом.
И это всё при условии, что сама я среднего роста, средней (даже сказала бы, угловатой, щуплой) комплекции и едва ли похожа на тех эффектных девчонок типа Насти, для которых подобные индивиды являются чем-то вроде дополнительного и весьма хорошего способа заработать. Нет. Я ни в коем случае не осуждаю. Каждый вертится и выживает, как умеет и данная истина жизни знакома мне во всей своей омерзительно-глумливой красе.
Весь вечер я чувствовала на себе этот чёртов пристальный пробирающий до нутра взгляд. На самом деле, меня и на работе-то не должно было быть в тот день, но одна из девчонок свалилась с отравлением, а мне нужны были деньги, поэтому всегда хваталась за любые подработки. И та смена не стала исключением.
Я старалась не подавать виду, не обращать внимания, не сталкиваться лишний раз взглядом с этим типом. Просто выполняла свою работу. В нашей профессии подобное поведение является нормой – на тебя постоянно кто-то пялится, некоторые пытаются заигрывать, а кто-то может даже рискнуть полапать. На случай последнего в клубе имеется своя служба безопасности. И очень действенная, надо отметить. Однако этот раз с самого начала имел все шансы стать именно той ситуацией, когда даже самая крутая и действенная служба безопасности не то что не сможет тебе помочь, она просто не станет этого делать. Уже тогда я прекрасно понимала, что любое внимание от подобного субъекта может обернуться в лучшем случае неприятностями, в худшем…
Я стараюсь об этом не думать вот уже вторую неделю.
Повезло, что сегодня ВИП-зона отдана Настьке и ещё трём девчонкам. Я и остальные обслуживаем преимущественно залы. В выходные дни на работу всегда выгоняют почти весь персонал, столько посетителей приходит. И не мудрено – один из самых популярных клубов города. «Эра» не носит какого-нибудь крутого статуса типа «элитный», но далеко не каждый может позволить себе отдых в нашем заведении. Отсюда и неплохие зарплаты, чтобы можно было жить от «приемлемо» до «очень хорошо». Последнее, естественно, зависит от ряда иных факторов. Плюс чаевые, которые в конце каждой смены делятся на весь обслуживающий персонал – как по мне справедливо.
Возвращаюсь обратно к барной стойке, чтобы забрать очередной заказ, как вдруг кто-то обхватывает за талию, притягивает к жаркому потному телу. Это выбивает из равновесия, но лишь на мгновение.
– Э-эй, детка! Потанцуй со мной!
Засранец уже изрядно надрался, а потому мне почти без проблем удаётся выкрутиться и улизнуть из похотливых ручонок. Ещё бы с превеликим удовольствием подносом по морде бы съездила, однако вместо этого дарю парню дежурную улыбочку и, уходя, сообщаю:
– Прости, дружок, на работе не танцую!
Меня передёргивает, словно молнией прошило, улыбка стирается, потому что чёрт дёрнул поднять взгляд, который в свою очередь умудрился выцепить из душной массы тел именно ЕГО!
Стоит на одном из балкончиков ВИП-зоны, сжав пальцы на гладкой дуге серебристых перил. На среднем пальце красуется массивный перстень с чёрным камнем-печаткой. По телу пробегают неприятные мурашки, желудок скручивается точно в спираль.
Рядом с ним какой-то мужик. Разговаривают… вернее тот второй говорит, а монстр неприкрыто таращится. На секунду даже жалею, что природа наградила меня столь хорошим зрением. Второго рассмотреть не удаётся, ибо быстро отворачиваюсь, лечу к барке.
– Вик, отнесёшь заказ к девятке?! Я покурить! – выпаливаю, почти не глядя на напарницу. Слышу только:
– Хорошо!
Привычные служебные помещения сливаются, мелькая, в один сплошной коридор, будто тоннель, который, как кто-то сказал, иные видят перед смертью. В одном лишь разница – для меня он оказался светлым, почти белым, а в конце обшитая металлом дверь и надпись на зеленой наклейке «ЗАПАСНОЙ ВЫХОД».
Выскакиваю в удушливые объятия летней ночи. Через мгновение ощущаю, как форма липнет к телу, как кислород с усилием попадает в лёгкие, из-за чего тяжело дышать. Внутри гораздо свежее благодаря кондиционерам, но уж лучше здесь в духоте, чем там и в относительной близости от него.
Нашариваю в кармане форменной юбки пачку сигарет, зажигалку.
На самом деле, я никогда и не курила толком. Пачка не моя – Настька дала на хранение, ибо сама она вечно умудряется их терять в пылу работы.
Зажимаю тоненький фильтр губами, подношу дрожащими руками зажигалку. Подкурить удаётся не с первого и даже не с пятого раза. Нервы натягиваются тонкими струнами и вот-вот грозятся лопнуть. Наконец, огонь всё-таки соизволяет появиться, чтобы дать мне возможность отравить внутреннюю панику и клокочущий в каждой клеточке тела страх. Затягиваюсь, тут же кашляю, затягиваюсь ещё раз, стараясь перетерпеть неприятные режущие ощущения в горле. Голова внезапно кружится, а тело становится на удивление лёгким… странным. После третьей процесс идёт лучше, лёгкость испаряется, прихватив с собой паническую атаку. Остаётся лишь головокружение.
– Может, уволиться к чёртовой матери?.. – бормочу тихо. Проходит несколько секунд короткого раздумья, чтобы понять и принять – это плохая мысль.
Лучше работу чем эта, я вряд ли найду.
– До завтра, – машу рукой оставшимся ещё после смены коллегам.
– До завтра, – неровным хором отзываются они.
Иду к центральному выходу из «Эры». У дверей привычно провожает один из ребят службы безопасности. Курит.
– Пока, Стас.
– Пока, Лер, – отчего-то усмехается в конце, но не придаю этому значения.
Поднимаюсь по лестнице, миную небольшое заграждение и замираю. Сердце пропускает удар, по телу пробегают отвратительно ледяные мурашки. В желудке что-то скручивается в тугой узел и становится трудно дышать.
Взгляд застывает на чёрном внедорожнике, припаркованном почти у самого входа. Рядом два бугая в чёрных костюмах, у одного сквозь расстёгнутые верхние пуговицы рубашки виднеется массивная золотая цепь, второй в солнцезащитных очках, хотя свет огненного светила едва-едва начал проглядываться над крышами многоэтажек. Типы эти будто ждут кого-то… и точно не пришельцев.
В голове за секунду проносится сотня, а то и тысяча мыслей.
За спиной хлопает дверь.
Вздрагиваю, приходя в себя.
– Привет, рыбка, – тот, что с золотой цепью скалится, обнажая жёлтые неровные зубы в отвратной улыбке. Преграждает путь.
Молчу. Делаю шаг в сторону, намереваясь пройти мимо, и пугаюсь ещё сильнее, когда понимаю, что мне совершенно точно не дадут этого сделать.
– Садись в тачку, – хрипло отзывается второй, открывает заднюю пассажирскую дверь внедорожника.
– Что?.. – спрашиваю ошалело вмиг осипшим голосом.
– Со слухом плохо?
– Да не боись, – влезает тот, что с плохими зубами. – Ярослав Никольский приглашает на аудиенцию, – происходящее явно забавляет бандита.
– Я не… – Делаю шаг назад, затем ещё один. Оборачиваюсь, пытаясь найти поддержку в лице охранника Стаса, но…
ЕГО НЕТ!
Он просто свалил! Кинул меня!
– Вы должно быть с кем-то меня перепу…
– Лучше не выёбывайся, – вновь отзывается второй, который выглядит как сраный агент людей в чёрном. – Не будь дурой и запрыгивай в тачку. По-хорошему. – Его брови приподнимаются, выглядывая над дугами очков.
Что же это?..
Ноги подкашиваются. Кажется, я сейчас рухну прямо на асфальт. На мгновение даже хочу этого… но так, чтобы замертво.
Чик! И всё…
Однако чуда не происходит. Не со мной. Не в этой грёбаной жизни…
– Вот так, – вновь ухмыляется тип с плохими зубами. – Умница, рыбка, – когда оказываюсь у иномарки, вскрикиваю и от ужаса едва не взбираюсь на её крышу, потому что ублюдок «одарил» меня увесистым шлепком по заднице, а затем противно заржал.
– Не трогай её! – осаживает второй. – Ты слышал, что Ярослав Викторович сказал.
– Слышал-слышал… – и всё равно подталкивает меня под пятую точку, чтобы забиралась в машину, похабно скалится, когда пытаюсь отбрыкаться. – Дальше заползай. Классная задница, рыбка.
Меня колотит. Буквально. Мне жутко и страшно. Когда оказываюсь у дальней двери, крепко стискиваю зубы, чтобы они не долбились друг о друга. Прижимаю сумку к груди, зажмуриваюсь. Стараюсь дышать ровно и через нос. Ни хрена не выходит!
Здравый смысл в панике кричит:
«Что ты делаешь, идиотка?!»
И он же, будто в шизофреническом припадке твердит:
«У тебя нет выбора… нет выбора…»
И ледяной пот по телу от осознания, что действительно… выбора нет. Нет вариантов. Точнее… Они не врут – если не поеду добровольно, утащат силой. И никто… НИКТО их не остановит. Никто не вступится за меня, не прекратит этот безумный кошмар.
Я знала… С самого начала знала, что так и будет.
– Да не трясись ты так! Можно подумать за бабки никогда не трахалась.
Не знаю зачем, но качаю головой и сжимаюсь в комочек. Едва сдерживаю желание прижать колени к груди.
– Ага, пизди больше… – фыркает бугай. – У Михалыча все лахудры зачётные, но Ярославу Викторовичу приглянулась именно ты. Так что лыбу до ушей и жопу кверху, если хочешь как следует заработать, – ублюдок веселится, а мне хочется вышибить себе мозги.
Возможно, так и следовало поступить.
Ещё тогда…
Хлопок двери, будто гвоздь в гроб. Один. Второй. Внедорожник отзывается приглушённым рокотом и трогается с места.
Поездка длится недолго. Мне даже хватает духу открыть глаза, чтобы затем посмотреть в окно. Чтобы попытаться запомнить дорогу, а потом, возможно… попытаться выбраться из этого дерьма живой.
Однако надобность в запоминании маршрута отпадает сама собой. Внедорожник даже не покидает района близ моей работы. Сворачивает с многополосного проспекта в одну из узких улочек, тормозит у типичного многоэтажного дома – старая панелька из пяти этажей.
– Выпрыгивай, рыбка.
Хватают под локоть, буквально выволакивают наружу. Несмотря на довольно тёплое утро, я всё ещё трясусь, всё ещё прижимаю к груди свою несчастную сумку, словно она способна защитить. Глотку сдавливает противный ком и хочется разрыдаться в голос, однако каким-то чудом сдерживаю себя. Возможно, сказывается чрезмерное напряжение, а возможно… организм решил приберечь истерику на потом. Меня сложно назвать храбрым человеком, скорее наоборот…
Бугай снова пытается облапать меня за задницу. Буквально шарахаюсь в сторону, на что тот ржёт. Весело так.
Гондон…
– Пошевеливайся, – это уже второй – подталкивает в направлении темно-коричневой евродвери с большим стеклом. Мельком успеваю заметить вывеску «ОТЕЛЬ». Внезапный рефлекс или же инстинкт самосохранения заставляет дёрнуться в сторону – тщетно.
– Давай без фокусов, – бугай в очках, перехватывает меня гораздо раньше, чем из моей слабой попытки побега что-то выходит.
В небольшом узком помещении насыщенного тёмно-розового цвета, с огромным плазменным телевизором с одной стороны и длинной деревянной стойкой с другой, нас встречает администратор. Успеваю прочитать бейдж на груди девушки – «Екатерина».
– Доброе утро!.. – бойко начинает она, но не успевает закончить:
– К Никольскому, – бугай с плохими зубами облокачивается на стойку администратора и устремляет демонстративный взгляд на её грудь. – Катерина…
– О, – девушка ловит короткий ступор, сложив губы в той самой букве «о», но быстро находится: – Ярослав Викторович ожидает в двенадцатом номере. – Указывает ладонью в сторону невысокой лестницы, уводящей куда-то за угол.
Стоит ли удивляться, что обычная рядовая сотрудница столь же обычного отеля знает этого монстра по имени-отчеству?
Нет… Определённо нет.
– Шевелись!
Вздрагиваю, когда меня снова пихают в спину. Больше не предпринимаю попыток сбежать и покорно шагаю вперёд. Минуем длинный коридор выполненный в том же пошлом тёмно-розовом оттенке, как и проходная. Освещение кажется тусклым. Или это у меня в глазах темнеет от страха и то и дело подкатывающей истерики? У номера с цифрой двенадцать замираю, но ненадолго – бугай в очках дёргает ручку, толкает дверь, а затем и меня.
Раз. Оказываюсь в небольшом предбаннике светлой комнаты. Два. Дверь за спиной негромко хлопает. Три. Щёлкает замок – кажется, меня заперли… Четыре, пять, шесть… К горлу подкатывает ком и предательские слёзы таки срываются с ресниц.
Не успеваю толком осмотреться или обернуться, чтобы снова предпринять попытку побега, как вижу его. Монстр выплывает из-за угла грациозной походкой хищника. В одной руке стакан с коньяком или, возможно, виски, вторая убрана в карман светло-серых брюк. Чёрные до блеска начищенные туфли, пиджак отсутствует, равно как и галстук, две верхние пуговицы на белоснежной рубашке небрежно расстёгнуты, рукава закатаны по локоть.
Он делает медленный, даже ленивый шаг в мою сторону, из-за чего отшатываюсь к двери, будто меня током ударило.
– Подойди, – голос звучит негромко, однако низкий и хриплый, словно воронье карканье. И лишь одно это простое слово пробирает до костей, до самого нутра… выворачивает наизнанку. – Подойди, – повторяет с нажимом.
Качаю головой. Становится противно от собственной беспомощности и животного страха.
Монстр не меняется в лице, делает большой глоток из стакана, тем самым полностью осушая его, затем отставляет тару на стоящий рядом комод и направляется ко мне.
– Нет… – срывается хриплое с губ. – Не надо… п-ожалуйста.
Меня не слышат.
Здоровенная ручища сжимается на запястье, силой тащит вглубь комнаты, внутри всё обрывается, когда вижу большую двуспальную кровать, на тумбочке рядом пачку презервативов. Конечно же, я с самого начала понимала, зачем я здесь, но к подобному невозможно быть готовой! Особенно если никогда не была с мужчиной! А сейчас перед тобой весьма сомнительная перспектива лишиться девственности посредством изнасилования!
– Прошу-у… – голос превращается в буквальный вой, истерика нарастает, всё сильнее давя на виски.
Меня швыряют на кровать.
– Прекрати скулить, – сухое и безжалостное. – Выпить хочешь?
– Пожа-алуйста, отпустите меня-а… пожалуйста-а… – горло сдавливает, становится трудно дышать. Сердце колотится так, что вот-вот разорвётся.
Монстру плевать. Он отходит обратно к комоду, забирает стакан, а затем становится у мини-бара спиной ко мне. Достаёт оттуда ещё один стакан, берёт бутылку, наливает.
Тихо реву, то и дело, шмыгая носом, пытаюсь отдышаться. Не выходит. Кажется, я задыхаюсь. Меня колотит, и внезапно осознаю, что кружится голова. Боги, неужели этот тип станет насиловать меня в таком состоянии?!
«Как будто ему не похрен…» – проносится вполне резонное замечание где-то в глубине перепуганного до смерти рассудка.
– Пей, – раздаётся надо мной, из-за чего снова позорно вздрагиваю. Чудовище протягивает стакан с той же тёмной жидкостью. Беру его трясущимися руками, но даже не успеваю поднести к губам – лицо оказывается в плену. Он больно сжимает шершавыми пальцами мои щёки, заставляет поднять голову и посмотреть в страшные чёрные глазища.
– Прекрати это дерьмо. – Лицо каменное, будто неживое. – Я видел как ты вертела хвостом перед тем мелким уёбком. За идиота меня держишь?
Пытаюсь отрицательно качнуть головой, но вместо этого корчусь от боли – хватка на щеках становится сильнее, а глаза напротив страшнее.
– Пей и раздевайся, – наконец, отпускает монстр.
Секундное облегчение мгновенно сменяет мощный выброс адреналина в кровь. Не соображаю что делаю. Ноги собственной волей заставляют подняться, стоит ему лишь отойти на пару шагов.
– Прошу вас, пожалуйста… я не сделала ничего пл…
Хлёсткий звук пощёчины оглушает, голову буквально отбрасывает в сторону, после чего мозг пронзает сигнал об острой боли – щека вспыхивает, словно мгновение назад её прижгли раскалённой кочергой. Стакан с алкоголем падает на пол, расплёскивая жидкость по светлым стенам и ковролину, но не разбивается.
Меня хватают за волосы, снова швыряют на кровать. Внутри всё сжимается, но снаружи я будто деревенею. Хочется заорать, что есть сил, но горло перехватывает невидимая рука и душит, душит. Ни единого звука не покидает моего рта.
А… нет…
Рука действительно есть и она действительно душит…
Чудовище оказывается рядом очень быстро, вдавив в мягкий матрас кровати, сжимает моё горло. В чёрных глазищах полыхает ад.
– Ты чего добиваешься?
Отрицательно качаю головой и хриплю. В висках и глазах повышается кровяное давление.
– Ты либо разденешься по-хорошему, – голос спокойный, хотя, кажется, словно на меня орут. – Либо я выебу тебя так. Сама решай, какая перспектива тебе улыбается больше. Мне всё едино.
Становится полной неожиданностью, когда он поднимается и внезапно хватает меня за ноги, но не для того чтобы сразу войти, а лишь только скидывает мои туфли.
Мне стоит большого труда подняться, трясущимися руками хватаюсь за верхнюю пуговицу блузки.
У меня ведь нет выбора, да?..
Нет ведь?..
– И прекрати скулить. Что за цирк? Бабок дам. Внакладе не останешься.
Но вопреки его ожиданиям мой «скулёж» становится только сильнее.
Терпение монстра заканчивается где-то на третьей пуговице, он резко хватает края блузки, дёргает. Пуговицы разлетаются в разные стороны. Затем с меня быстро стягивают юбку-карандаш вместе с трусами. Холод обдаёт кожу струёй жидкого азота, заставляя покрыться мурашками.
У меня нет выбора…
Пытаюсь прикрыться, монстр не позволяет – резким движением хватает запястья, разводит в стороны и задирает мой бюстгальтер вверх. Слышу, как жалобно трещат нитки. Он хватается грубыми руками с внешней стороны бёдер, резким движением подтягивает к себе. Наваливается сверху.
Нет… выбора…
– Ноги раздвинь… – хриплый пугающий голос достигает сознания, будто через толщу мутной талой воды. В какой-то момент я и сама, кажется, оказываюсь в этой воде. Чувствую резкий терпкий запах чужой туалетной воды, смешанный с алкоголем и табаком. Слышу, как гремит пряжка ремня. Этот звук кажется странным.
– Вот так, умница…
Всё моё состояние и мысли кажутся странными. Это происходит не со мной, меня здесь нет, это кто-то другой. Я будто в мгновение опьянела, хотя уверена, в организме нет ни капли алкоголя…
Или я ошибаюсь?..
Едва ли вообще соображаю, что происходит. Не понимаю, как такое вообще возможно?
И в то же время понимаю.
Обжигающее тяжёлое дыхание касается плоти. Шершавые пальцы грубо проходятся по промежности. Чувствую что-то мокрое, холодное и мерзкое, затем его язык на моей груди, шее… губах. Рот наполняется горечью, становится трудно дышать. Совместно с этим ощущаю уверенное и сильное давление на промежность. Кажется, на долю секунды прихожу в себя. Пытаюсь дёрнуться, скинуть эту огромную тушу… бесполезно.
– Ти-ише, – странные интонации читаются в скрежещущем полуголосе-полушёпоте. – Не брыкайся. Щас хорошо будет…
Но хорошо не становится. Мгновение, резкий толчок буквально раздирающий на части. И боль. Кошмарная, отупляющая боль между ног, заставляющая сомкнуть зубы до скрежета, зажмуриться и сжаться, насколько позволяют обстоятельства и положение. И в этот же самый момент в глубине перепуганного до смерти отупевшего рассудка вновь проносится навязчивая больная мысль:
«Лучше бы я тогда сдохла…»
Чудовище внезапно замирает, отрывается от вылизывания моей шеи, впивается откровенно охреневшим взглядом и выдаёт:
– Ты целка, что ли?
Ничего не отвечаю. Какой в этом смысл? Стараюсь не смотреть на него. Взгляд отрешённо блуждает по светлому потолку. Уже всё равно, что будет дальше. И моему мучителю, видимо, тоже, потому что он возобновляет движение, продолжает размазывать меня по простыням этого дешевого отеля, словно никчёмный кусок дерьма. Хотя… наверное, так и есть.
Я никчёмный кусок дерьма…
Я была рождена им…
Им и подохну…
Сколько длится моя экзекуция? Час, два, быть может, всего несколько минут? Это время растягивается в чёртову вечность. Вопреки его словам хорошо не становится даже по истечении какого-то периода. Лишь тупая ноющая боль внутри и жжение в промежности от бесконечно долгих и звериных фрикций. Время от времени он действительно рычит будто зверь. Кажется, говорит что-то…
Не слышу.
Не могу разобрать слов. Меня буквально распяли, растерзали на куски, осквернили и изуродовали. И это… уже ничто не исправит. Я думала, что ещё хуже в моей жизни стать просто не может, однако…
ВСЕГДА может быть ЕЩЁ хуже.
Давно пора вытатуировать это незыблемое правило у себя на лбу.
Мгновением позже ледяной плоти на животе касается что-то тёплое… и, кажется, мокрое. Не успеваю понять что это, меня заставляют перевернуться на живот, «заботливо» подкладывают подушку под ягодицы…
Или это…
– НЕТ!!! – кошмарная мысль пронзает мозг острой стрелой. – Не надо!..
– Успокойся, – чудовище с силой давит ладонью на поясницу, вдруг смеётся, отчего хочется вновь зареветь в голос. – Жопу рвать не буду… – Наклоняется к самому уху, прибавляет шёпотом: – Пока, – и снова входит. Кажется, аккуратнее, даже темп замедляется.
Вот спасибо, уёбок долбаный…
Второй раз он кончает мне на спину. Лишь в процессе доходит, что тот первый был на живот. И мне наверняка должно бы быть противно от одной только мысли, но… нет. Уже всё равно. Взгляд замирает на презервативах, которыми ублюдок так и не воспользовался.
После мне «любезно» предлагают принять душ. Отказываюсь. Не смотрю на чудовище, когда пытаюсь одеться и заставить свои руки и ноги не трястись… ага, как же. Как будто это возможно. Однако, видать, я очень забавляю своего насильника – это слышно в интонациях отвратительного грубого голоса:
– Чего ж ты сразу не сказала, что целка? Я бы тогда понежнее был.
Молчу.
Понятия не имею, что вообще можно ответить на такую лютую дичь! Мне, наверное, нужно было табличку себе на шею повесить:
«Осторожно, целка!»
Но монстр не злится. Поднимается из небольшого кресла стоящего в углу комнаты, подходит к мини-бару, наливает себе выпить и попутно ещё закуривает. Небольшое пространство заполняет горький запах сигарет. После достаёт сотовый из кармана брюк, звонит кому-то. Через несколько минут тайное становится явным. В замочной скважине скрежещет ключ, на пороге появляется бугай в солнцезащитных очках. Не двигаюсь с места, обхватив себя руками. Кто даст гарантии, что сейчас и те два ублюдка не сделают со мной того же…
Правильно!
Никто…
Монстр перебрасывается парой слов со своим подчинённым, затем меня хватают под руку и молча ведут на выход. Странно, но в этот раз меня не охватывает паника и ужас. Будто все чувства и эмоции атрофировались. Будто кто-то очень заботливый внутри щёлкнул нужным тумблером, чтобы избавить меня хотя бы от толики этого кошмара.
Коридор, невысокая лестница, стойка администратора, весёлый смех Екатерины, будто злая насмешка надо мной и всей моей чёртовой жизнью. Она скользит по мне коротким ничего не выражающим взглядом, затем возвращается к ублюдку номер два. Он похабно лыбится, что-то рассказывая девушке.
Возможно, это и называется защитной реакцией психики, но я даже успеваю разозлиться. Правильно, кого волнует, что несколько минут назад в вашем треклятом отеле произошло изнасилование… Всем до лампочки.
– Что Ярослав Викторович сказал?
– Домой её, – бугай в очках быстро выводит меня из здания отеля, открывает заднюю пассажирскую дверь уже знакомого чёрного внедорожника, усаживает… нет, буквально заталкивает меня внутрь и только потом отпускает. Предплечье тут же начинает ныть от боли. Игнорирую, пытаясь как можно плотнее запахнуть нещадно испорченную блузку. Радует, что в сумке со вчерашнего дня осталась легкая вязаная кофта, достаю, надеваю её, пока мои мучители рассаживаются по местам.
– И чё даже трахнуть не разрешил? – с откровенной досадой интересуется у своего приятеля тот, что с плохими зубами, садится на переднее пассажирское.
– Нет. Сказано домой, значит, домой. Адрес, – последнее уже мне.
Называю улицу и дом. Даже не возникает мысли соврать. Во-первых, в моём нынешнем состоянии и особенно виде – это едва ли разумно, а во-вторых, сомневаюсь, что им составит большой труд разузнать мой настоящий адрес, если монстр снова захочет меня увидеть. Тело пронзает неприятной дрожью от одной только мысли об этом, однако длится ощущение недолго. Оно, равно как и другие чувства, быстро проваливается в огромную зияющую дыру внутри.
Остаётся лишь надеяться, что больше я никогда не пересекусь с этим чудовищем…
Открываю дверь своим ключом. Замок поддаётся не с первого раза и с трудом.
Чёрт…
Сто раз бы его уже сменила, а толку-то… Через пару дней его снова раскурочат, как и предыдущие несколько. Негромко хлопаю дверью, направляюсь в сторону своей комнаты. Под ногами жалобно скрипят половицы. Длинный захламлённый коридор встречает меня полумраком, и лишь тусклый отсвет из кухни позволяет сориентироваться, рассмотреть очертания нагромождённой друг на друга старой мебели, коробок и чёрт знает чего ещё. Лампочка снова перегорела, а поменять, разумеется, некому. Всем наплевать…
– Лерка! – доносится громкий голос со стороны общей кухни. Сосед опять пьёт. Хотя это скорее закономерность, чем исключение. – Это ты?
– Да, дядь Вов! Это я… – последнее прибавляю тише, обречённо вздыхаю и ускоряю шаг. Меня подлавливают у самой двери.
– Лерка, – мужчина едва не наваливается на меня, обдаёт зловонным дыханием вперемешку со стойким запахом перегара, пота и чего-то кислого. По телу пробегают мурашки отвращения и страха. Отшатываюсь, чем вызываю на лице соседа вопросительное выражение. Обычно я стоически переношу контакты с этим, будем честны, не самым плохим человеком в моей жизни, но только не сегодня.
Отворачиваюсь.
– Лерка, – находится дядя Вова спустя пару секунд. – Дай денег взаймы.
– Нет, дядь Вов. Зарплату ещё не получала. – Хочу быстрее открыть замок на двери своей комнаты и спрятаться от всех, но руки, как назло, дрожат только ещё сильнее.
– Ну, Ле-ерка. У меня там… – поворачивается в сторону кухни, затем снова ко мне. – У сослуживца мать померла. Надо бы помянуть. – Врёт, конечно. – А может, с нами? А, Лерк? Познакомлю тебя. Он мужик хороший, а то ты всё в девках, да в девках. В ресторане вроде работаешь, когда хахаля-то уже найдёшь?
Нашла уже дядь, Вов… нашла…
Стараюсь быть как можно более вежливой. В конце концов, этот человек мне ничего плохого не сделал, а то, что пьёт… Так все пьют. Каждый спасается от самого себя как может.
– Не, дядь Вов. Без меня, – улыбаюсь вымученно. Наконец, ключ проскальзывает в замочную скважину, позволяя открыть дверь. – С работы. Устала очень.
– Ну как знаешь, – сосед отчего-то кривится, снова бросает короткий взгляд в сторону кухни. Это его действие вызывает неприятные мурашки. Из глубоких недр моей нестабильной сущности поднимается паническое чувство страха, а в голове начинает пульсировать навязчивая пугающая мысль…
– Ну так… денег-то одолжишь?
– Нету, дядь Вов.
– Точно?
– Точно. Ни копейки.
– Жалко, – вздыхает, будто и правда жалко. – Ладно тогда… Спокойной ночи. Э-э… то есть утра, – и, уходя, подмигивает.
Ещё раз киваю с вымученной улыбкой, а затем быстро скрываюсь за массивной металлической дверью. Трачу ещё несколько секунд, чтобы попасть ключом в замочную скважину и закрыть дверь с другой стороны. Оставляю его в замке. Так спокойнее. Это маленькое бессмысленное и странное действие даёт обманчивое ощущение безопасности.
Разворачиваюсь, прижимаюсь спиной к двери, делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, закрываю глаза и медленно сползаю на обувной коврик. Наплевать, что это не самое чистое место в комнате, и что юбка запачкается…
Смешно даже…
Едва ли она может стать грязнее, чем есть или чем я в данную секунду себя ощущаю. Требуется некоторое время, чтобы хоть немного восстановить связь с реальностью.
Отвратительной, надо заметить, реальностью.
Что у меня за жизнь такая?
За что мне всё это?!
Рыдания срываются с губ сами собой, слёзы градом, горло сдавливает жёстким и сухим сгустком истерики, которую пытаюсь душить внутри, сама не понимая зачем. Зачем заставляю себя сдерживаться? Зачем издеваюсь над собой ещё больше? Ведь от этого станет только хуже. Голова уже болит с такой силой, что, кажется, ещё немного и расколется надвое. Почему всё это…
Поток мыслей обрывает короткий клик сотового телефона в сумке. Отрываю голову от коленей, шмыгаю носом. Сперва думаю не смотреть, но что-то внутри перевешивает, подталкивает поступить иначе. Любопытство, видимо. Тянусь за мобильником, снимаю блокировку и…
Горький смешок недоумения, злости, жалости к себе и одновременного осознания переходит в тихий вой.
Надо же, как дорого это чудовище оценило меня и мою невинность!
Велико желание швырнуть телефон в стену. Подняться и разнести к чёртовой матери всю комнату. Заорать что есть сил, так чтобы затем охрипнуть, сорвать связки. Уничтожить всё вокруг! И себя тоже… уничтожить.
Но вместо этого кладу сотовый на пол рядом, сжимаю пальцы в кулаки и поднимаю их к голове, которая так и продолжает нещадно болеть. Гудеть и раскалываться на кусочки. Слёзы смешиваются с соплями и слюной. Гадко. Мерзко. Противно от самой себя. Не могу успокоиться, не могу прийти в себя. Не могу так больше…
НЕ МО-ГУ!
Зажмуриваюсь. Сжимаю зубы что есть сил.
Пусть они раскрошатся…
Пусть я вся раскрошусь в пыль и исчезну.
Прямо сейчас…
За что?
Почему?!
Бью себя кулаками по голове, по вискам, даже по лицу…
Не легче.
А было ли хоть когда-то?
Череп настолько тяжёлый, что буквально тянет к полу. Не сопротивляюсь, заваливаюсь набок, всё ещё прижимая кулаки к вискам, всё ещё продолжая тихо выть, сворачиваюсь в клубок и, кажется, отрубаюсь.
Из больного и беспокойного забытья меня вырывает назойливая трель сотового. Не сразу соображаю, где я и что происходит. Когда пытаюсь подняться, почти всё тело пронзает резкая боль. С ужасом понимаю, что не чувствую левую руку и почти не могу ей пошевелить. Требуется несколько долгих секунд, чтобы разогнать кровь и вернуть чувствительность.
Осматриваюсь.
Я в своей комнате. Вырубилась прямо на пороге, как какая-то дворняжка. Голова болит с такой силой, что любое движение отдаётся острыми спазмами в висках и затылке. Веки тяжёлые, будто свинцом налитые, всё тело ломит, а ещё… кажется, тошнит.
Вновь раздаётся музыка входящего звонка. Не глядя нашариваю рукой сотовый – он лежит там же, где оставила его вчера… Точнее сегодня. В голове немного проясняется. Бросаю короткий взгляд на одно из двух больших окон и понимаю, что уже ночь.
– Да, Сергей Михайлович, – пугаюсь собственного голоса.
– Лерка! Ты совсем охренела?! Время видела?! Я тебя уволю к чёртовой матери!
Впервые в жизни крики и угрозы начальника никак на меня не действуют. Внутри абсолютно никакого отклика.
– Простите, Сергей Михайлович. Я не слышала звонка… – На ноги удаётся встать только со второго раза. Покачиваюсь. Прикрываю глаза ладонью, сжимаю зубы. Некоторое время пытаюсь перетерпеть головокружение и очень неприятные ощущения в желудке.
Тем временем на той стороне телефонной линии следует долгая пауза, сквозь которую фоном пробиваются привычные звуки ночной жизни «Эры», а затем начальник строго, но уже более сдержанно спрашивает:
– Что с голосом? Заболела, что ли?
Плетусь в ванную комнату.
– Видимо. Очень плохо себя чувствую, и, кажется, тошнит.
– Кажется?
– Наверное, отравилась чем-то… – произношу так, что сама не верю в собственное враньё. – Сегодня… я не смогу выйти. Простите, Сергей Михайлович.
Начальник снова выдерживает короткую паузу, после чего удивляет меня:
– Ладно, Равицкая. Отсыпайся… И-и на выходных тоже. Но чтоб к следующей смене была как огурчик, поняла?
Замираю на месте и даже моргаю несколько раз подряд, не веря в то, что услышала.
– Ты там уснула, что ли, опять? Не слышу ответа!
– Да! Всё поняла, Сергей Михайлович.
– Хорошо… Поправляйся, – бросает не очень-то искреннее пожелание и прерывает звонок.
В мыслях материализуются картинки. Ужасные картинки прошлого утра. Чёрный внедорожник, здоровые бугаи, похитившие меня прямо у входа в «Эру», дешёвый отель, приветливая улыбка администратора, тусклое освещение коридора, комната… и монстр.
Зажмуриваюсь.
Делаю глубокий вдох. Не дышу несколько секунд. Затем выдох.
Прислушиваюсь к ощущениям, пытаясь понять: есть ли хоть что-то ещё, кроме гротескного кокона боли, в который умудрилась снова угодить; кроме мерзости и гадости, что обволакивают подобно второй коже; кроме огромной, просто гигантской дыры где-то внутри меня?
Одно ясно наверняка – реветь абсолютно не хочется, а в остальном… Кажется, будто меня пропустили через мясорубку. И вот теперь я стою посреди прохода своей ванной и пытаюсь собрать это месиво из внутренностей, костей, плоти и крови во что-то хотя бы отдалённо похожее на человека.
Не получается…
Кладу сотовый на стиральную машинку рядом, подхожу к прямоугольному зеркалу, висящему над раковиной.
Господи!
Это я?!
Девушка, смотрящая на меня из отражения, пугает. Это действительно не человек. Это призрак. Ночной кошмар… Бледное худощавое лицо, впалые щёки, сухие истрескавшиеся губы, кошмарно отёкшие точно больные глаза, волосы похожие на мочалку. Будь они седыми – это прекрасно довершило бы образ. Но, по крайней мере, понятно, откуда это мерзкое ощущение. Я выгляжу так же дерьмово, как себя чувствую.
Скидываю верхнюю одежду, остаюсь в нижнем белье.
Пристальный взгляд воспалённых глаз продолжает блуждать по отражению в зеркале: шея, плечи… Всё в отвратительных багрово-синих пятнах – следствие больных игрищ этого долбаного инквизитора.
Первое, что ни в коем случае нельзя делать после изнасилования – принимать душ.
Скидываю остатки одежды, включаю максимально горячую воду, надеясь, что она хоть немного вернёт мне чувствительность. А если нет… сварюсь заживо. Тоже неплохая перспектива.
Разумеется, я могла бы прямо сейчас пойти в полицию, написать заявление, сделать экспертизу о недавнем половом акте. Уверена, на мне даже сейчас осталось достаточное количество ДНК этого выродка. Однако…
Какой в этом смысл?
Ему ничего не будет, а только себе сделаю хуже. Хотя куда уж ещё хуже-то?
И ту же к диалогу с самой собой подключается внутренний голос, заботливо напоминая:
«Всегда может быть ЕЩЁ ХУЖЕ…»
Истина.
Ему всё сойдёт с рук… Многое уже сходило. О таких вещах не рассказывают с будничной простотой, как о чём-то нормальном, но это и не мешает им быть достоянием общественности. Все в этом городе прекрасно знают, кто такой Яр Никольский. А если не все, то этим вторым очень быстро и популярно объяснят, когда придёт время. И оно придёт. Всегда приходит.
– Как это ты не в курсе, Михалыч? – изображаю предельное возмущение, хотя на самом деле мне глубоко насрать. – У тебя девка на работу не вышла, а ты даже не поинтересовался что с ней?
– Да понятно, что… – бухтит едва слышно, стоя ко мне спиной и усиленно что-то ища на полках дизайнерской этажерки.
– Чего?! Я тебя не слышу.
– Понятно, говорю, что с ней, – наконец, прекращает симуляцию поисков, разворачивается, держа в толстых пальцах-сардельках бутылку дорогого коньяка. Улыбается во все тридцать два зуба, большая часть которых золотые.
Съездить бы по этим зубам как следует…
– Наверняка, Яр отодрал её во все щели так, что она теперь и с постели подняться не может. – Ставит передо мной на стол два пузатых бокала, наполняет каждый наполовину. – Или забухала на радостях. Наверняка бабок нормально отхватила…
Приподнимаюсь в мягком кожаном кресле, чуть наклоняюсь вперёд, чтобы взять бокал, затем снова откидываюсь на спинку.
– Ты ж сказал, что она заболела.
– Ну да, – кивает Михалыч, но сесть на своё «рабочее» место не осмеливается. На физическом уровне чувствую, как у падлы очко сжимает. Ссыт.
И правильно делает.
– Ой, чё-то ты мне заливаешь, Михалыч.
– Да не, Зима! Стал бы я из-за манды какой врать. Всё как есть говорю. Сказала, что заболела… но кто их поймёт – этих мокрощелок. Они и пиздеть горазды. Вечно на шею мне взобраться пытаются. Ни хрена не работают…
– Тебе-то взберёшься, – хмыкаю.
Михалыч оценивает иронию, тоже хмыкает, затем выпивает и всё-таки садится в большое компьютерное кожаное кресло.
– Ярослав Викторович хочет видеть её сегодня.
– Что? Понравилась? – и лыбится. Паскудно так, что снова хочется съездить ему по харе.
– Ты бы это… пиздел поменьше, – с удовольствием наблюдаю, как меняется выражение его лица. – А то и этих зубов лишишься.
– Прости, Зима. Заработался.
– Вот и работай. И девке этой… позвони.
– Так звонил уже! Говорит, херово ей – тошнит и все дела. Да и по голосу слышно было, что не вывезет сегодня.
Прищуриваюсь, пристально глядя на жирного борова. Делаю глоток из своего бокала. Коротко киваю.
– Тошнит, значит.
– Я тебе отвечаю, Андрюх. Голову на отсечение даю! Уж меня в этом вопросе не проведёшь, – с большой охотой заверяет Михалыч. – Я ей три дня дал отлежаться. Ты уж это… утряси как-нибудь с Ярославом Викторовичем, а то ушатаете мне девку. Она раньше… – отчего-то затыкается. Даже мелькает мысль, что ему её жалко вдруг, что ли? Этому сутенёру сраному. – Короче, не трахалась за бабки с клиентами. Я, по крайней мере, не замечал такого.
– Сам же твердишь, что курвы твои пиздят как дышат.
– Пиздят. Правда, – кивает с серьёзной рожей. – Но Лерка… Не такая она в общем. Ну хер ли ты ржёшь?! Я серьёзно!
– Ага, ждёт трамвая… – Во задвинул! – Все они не такие… – Успокаиваюсь, прикрываю широкую улыбку бокалом, делаю глоток. Хотя смеяться всё ещё хочется.
– Сирота она. Пашет, как лошадь. Некогда ей по херам скакать. Врачей каких-то там оплачивает постоянно…
– Ты мне тут на жалость не дави. А то сам сиротой станешь.
Затыкается.
Допиваю остатки в один глоток, поднимаюсь с кресла.
– Ладно, Михалыч. С Яром утрясу. Пусть отсыпается твоя… сирота, – пару раз качнув головой, криво усмехаюсь. Оставляю бокал на столе и сразу двигаю к выходу из кабинета. – С тебя причитается!
– Какие вопросы, Зима! Сочтёмся!
Вместо прощания хлопаю дверью.
Миную небольшой коридор и оказываюсь в веренице отвратительно белых подсобных помещений, лестничных пролётов, уводящих куда-то то вверх, то вниз, а в самом конце кухня. Встречающиеся по пути сотрудники все как один здороваются. Просто киваю в ответ, кому-то пару раз жму руки, пока не натыкаюсь на неё.
– Привет-привет, красавчик, – призывно мурлычет, улыбается игриво. Как и всегда выглядит, как самая зачётная кобылка в этом стойле.
– Привет, Настюха! – Не замедляя темпа, обхватываю деваху за талию, увлекаю за собой. – Чего не работаешь? Михалыч сегодня злой, как чёрт. Отхватишь люлей на свою упругую задницу. – Не удерживаюсь и отвешиваю увесистый шлепок по мягким полушариям, втиснутым обтягивающую юбку-карандаш.
Задница у сучки действительно зачётная. Особенно, когда имеешь её раком, открывается невероятно возбуждающий вид…
Настюха взвизгивает, смеётся. Льнёт плотнее.
– Да он всё время такой… – манерно отмахивается и быстро съезжает с темы: – А ты останешься? Сегодня планируется интересная программа, – наклоняется к моему уху и произносит нарочито в полголоса, а не шёпотом: – Со стриптизом.
– Ты, что ли, стриптизить-то будешь? – усмехаюсь. Сжимаю в руке одно полушарие её задницы.
Может, всё-таки отодрать разок? Прямо сейчас затащить в одну из ВИП-кабинок или хоть, вон, в туалет, да выебать как следует. Она же так и напрашивается, сам на хер лезет…
Настька снова смеётся. Заливисто.
– Если только приват, – с придыханием. – Для тебя.
– Ох, не искушай…
Сотовый во внутреннем кармане куртки пиликает, и я уже знаю, кто это, когда достаю гаджет.
– Ну так как? Останешься?
Мельком смотрю на дисплей. Убираю обратно.
– Прости, Настюха, но сегодня не выгорит. Труба зовёт. Причём буквально.
Девушка надувает пухлые губки, куксится в наигранной обиде:
– Вот всегда ты так. Заставляешь скучать по тебе.
Отпускаю её.
– Скучай по мне, Настюха. И скучай сильно, поняла?!
Снова смеётся, что-то говорит вслед, но я уже не слышу, потому что, толкнув очередную дверь, оказываюсь в нехилом «коктейле», намешанном из грохочущей басами электронной музыки, духоты, исходящей от беснующихся пьяных тел вокруг и беспрестанно мерцающего света. Обхожу по дуге танцпол, сразу направляясь к выходу – полумрак длинного коридора, массивная деревянная дверь и, наконец, «тишина» городского проспекта.
Закуриваю, поднимаясь по лестнице.
– Уже уходишь, Андрюх? – интересуется Стас, пропускает через отдельный проход верёвочного ограждения, предназначенного для ВИП-клиентов.
– Да. В другой раз заскочу. Маринке привет.
– Хорошо. Пока.
Ещё пара шагов и я в прохладном салоне своей чёрной бэхи. Приятный запах автомобильного ароматизатора смешивается с горьким сигаретным дымом. Опускаю боковое стекло. Несколько секунд сижу неподвижно, рассматриваю вход в «Эру», слушаю приглушённое урчание двигателя.
Сотовый во внутреннем кармане куртки снова оживает – информирует коротким кликом о пришедшем СМС-сообщении. Что ж… теперь осталось лишь отчитаться перед Ярославом Викторовичем и попытаться убедить его, чтобы не вытаскивал девку за волосы из собственной квартиры… или где там её носит.
– Вы давно не приходили, Валерия…
– Прошу, зовите меня Лера, – кривлюсь не в силах сдержать нотку нервозности. Не помню уже, сколько раз просила не называть меня полным именем.
Виктор снисходительно улыбается, делает лёгкий жест кистью руки, как бы акцентируя, что снова забыл.
Снова…
– Прошу прощения.
– Ничего, – перевожу внимание на окно, находящееся с правой стороны от большого мягкого кожаного кресла, в котором сижу. – Было много работы. И мало свободного времени. Поэтому…
Мужчина легко кивает. Привычно что-то записывает в свою книжку в кожаном тёмно-коричневом переплёте. Хотя я не уверена, что это действительно кожа. Скорее всего, кожзаменитель или ещё что-то в этом роде.
– Как вы себя чувствуете, Лера?
Чуть помедлив, неопределённо пожимаю плечами. Отворачиваюсь к окну.
– В последнее время снова начали мучить головные боли… и кошмары.
– Вы принимаете лекарства, что я вам прописал?
– Да.
– Бессонница, отсутствие аппетита?
– Нет. Ничего такого.
– А общее состояние тревожности? Депрессии? – следует короткая пауза. – Панические атаки?
Мне требуется несколько секунд, чтобы совладать с собой. Виктор это замечает. Возможно, нечто отражается на моём лице или мне только так кажется. Снова делает пометку в своей записной книжке.
– Тревожность стала… выше обычного. И ещё… диссоциативные реакции обострились.
Стоит только об этом подумать, перед глазами как по заказу материализуется номер на двери дешёвого отеля. Настолько чётко, что невольно сжимаюсь, по телу пробегают мурашки.
Двенадцать.
Уверена, эта цифра теперь надолго засядет в моём больном мозгу. Следом за ней светлая комната, презервативы на прикроватной тумбочке, постель, белые простыни, на которых через бесчисленное для меня количество времени появится алое пятно. Кривая уродливая клякса, словно насмешка… доказательство моей никчёмности. А затем чёрные глаза. Жуткие. Страшные. Всё это проносится за долю секунды в виде безумного месива картинок. Нечётких, размытых, даже скорее засвеченных, будто под вспышкой фотоаппарата.
Организм даёт минимальный отклик, а значит, таблетки действуют.
Ну разумеется… они всегда действуют.
– Как они проявляются?
– Как обычно, – дёргаю плечами, ощущая легкую нервозность. На долю секунды жалею, что вообще решилась сюда прийти.
– Лера… – голос Виктора становится чуть тише и мягче. – Посмотрите на меня.
Перевожу внимание на мужчину.
Требуется приложить неимоверное усилие, чтобы заставить себя снова не отвести взгляда. При других обстоятельствах у меня не возникло бы проблем с таким простым действием… При других, но не в этот раз. Мне кажется, что если буду смотреть на него слишком долго, он всё узнает. Всё поймёт по моим глазам, выражению лица, мимике и раскусит меня, как маленькую глупую девочку.
Уже раскусил!
Глупости…
Он всего лишь психотерапевт, а не супермен.
– Я ваш друг, вы помните?
Киваю скорее на автомате. Почти не улавливаю смысла слов, в ушах медленно нарастает шум.
– И я хочу вам помочь. Именно поэтому вы приходите сюда. За помощью чтобы разобраться в том, в чём зачастую очень сложно разобраться в одиночку.
Снова киваю.
Вижу, как мужчина слегка расслабляется, хотя и не делает никаких телодвижений. Выглядит, как и всегда – сосредоточенным, собранным, невозмутимым, будто знает все секреты мироздания, на постижение которых у человека вроде меня уйдёт целая жизнь и то не факт, что хватит. И в то же время он максимально расслаблен, спокоен.
– Ранее мы с вами уже работали над диссоциативными реакциями, Лера. – Видимо, решает подтолкнуть, ибо я так и сижу истуканом, продолжаю молчать. – Сейчас их проявление такое же, как и тогда? Или что-то поменялось?
Не выдерживаю, перевожу внимание на предметы мебели. Бесцельно блуждаю по обстановке помещения, хотя и знаю её фактически наизусть.
– Временами… – начинаю, наконец, после длительной паузы, которую Виктор, как и всегда, терпеливо выжидает. – Мне кажется, что я – это не я. Словно всё происходящее не имеет ко мне никакого отношения, и я выступаю лишь в роли стороннего наблюдателя.
– Так было и раньше.
– Да. – Коротко киваю. Хмурюсь. – Но в этот раз что-то изменилось. Мне… трудно это объяснить, но я чувствую, что что-то не так, как тогда. Что-то… – тяжело выдыхаю, затем как можно тише втягиваю ртом воздух.
Шум в ушах усиливается.
Виктор делает пометку в записной книжке, затем спрашивает:
– Сопровождаются ли эти реакции какими-либо навязчивыми мыслями? Насколько я помню, после терапии они вас больше не беспокоили.
Вот и добрались до самого интересного. Самая сложная часть сеанса, которая непременно выведет к воспоминаниям о прошлом, а я… меньше всего хочу думать сейчас о прошлом. Тем более после того, что со мной не так давно произошло. Однако доктор всегда повторяет, что первый шаг на пути к решению проблемы – начать о ней говорить.
Что ж… кто я такая, чтобы с ним спорить.
– Мне кажется, будто в моей голове поселился посторонний человек. Я слышу его мысли или… он словно разговаривает со мной. Я говорю «посторонний», потому что понимаю, что на самом деле такого не может быть. Я – это просто я. И все эти мысли принадлежат только мне. Но… меня словно отторгает мой же организм. Как будто моё тело, мои действия и мысли мне не принадлежат. Словно это я чужая. И мне не место в этом теле.
– Что он говорит вам, Лера? Какие мысли транслирует?
Хмурюсь, опускаю взгляд на свои бледные худые кисти.
– Разные. Это… во многом зависит от ситуации.
– Приведите пример. Любой. Самый первый, что приходит на ум.
– Я… Он твердит, что я слабая, что не справляюсь. Вообще ни с чем не справляюсь. А ещё… он твердит о смерти.
Наконец, мне удаётся посмотреть на доктора и не отвести взгляда. Несколько долгих секунд его светлые глаза держат со мной пристальный зрительный контакт.
– О вашей смерти, Лера?
– Да, – будто шелест слетает с моих пересохших губ.
– Вы думаете о суициде?
Меня словно бьёт током, после чего я буквально возвращаюсь в реальность – вновь обретаю способность нормально слышать, чувствовать, думать. В очередной раз отворачиваюсь к окну.
– Нет. На самом деле… думаю, я не хочу умирать.
Снаружи так пасмурно и мрачно. Кажется, там идёт дождь и меня не покидает ощущение странного и крайне неприятного дежавю. Я будто из раза в раз иду по одному и тому же кругу. Не могу остановиться. Не могу вернуться назад. И сойти с этого треклятого круга… тоже не могу.
– Скажите, Лера, в последние дни с вами не происходило ничего… – Виктор пытается подобрать подходящее, но максимально мягкое слово, – нехорошего? Быть может, вас кто-то обидел?
В глотке надувается противный колючий ком. Тщетно пытаюсь проглотить его, но затем не выдерживаю и тянусь за стаканом воды, что стоит на небольшом журнальном столике рядом с креслом.
Я ведь не могу рассказать ему об этом…
Не могу!
Да и какова вероятность, что он вообще мне поверит?
А даже если поверит… уже слишком поздно.
– Я работаю в сфере услуг, – мне даже удаётся выдавить из себя нечто похожее на улыбку. – Там постоянно кто-то кого-то обижает. Или происходит что-то нехорошее. Работа с людьми вообще очень… тяжёлая.
Виктор кивает, как бы соглашаясь с моими доводами, делает пометку у себя в книжке. Очень короткую, словно поставил галочку или крестик.
– Не думали о том, чтобы сменить род деятельности?
– Думала. Но едва ли я смогу найти такую же хорошую зарплату, чтобы сохранить возможность и дальше посещать ваши сеансы.
Мужчина дарит в ответ лёгкую, но явно натянутую улыбку.
– Скорее всего, некая стрессовая ситуация послужила триггером для возвращения к уже пережитым состояниям. – Доктор берёт со столика рядом небольшой листик для заметок, принимается что-то записывать. – Даже после терапии от посттравматического стрессового расстройства довольно часто случаются рецидивы. Это нормально. Я пропишу вам повторный курс необходимых препаратов, Лера, и назначу несколько сеансов для проработки тревожащих вас моментов. Но в идеале я бы всё-таки рекомендовал обдумать вопрос со сменой работы на более… спокойную. – Виктор протягивает мне листок с дежурной улыбкой – а это означает, что сеанс окончен.
– Спасибо. Я подумаю, – отвечаю лёгким кивком и поднимаюсь с кресла.
«Он возвращается с работы позднее обычного.
Слышу, как проворачивается ключ в замочной скважине, и сразу подскакиваю с кровати, выхожу из своей комнаты, медленно почти крадучись иду в прихожую.
В последнее время он возвращается всё позднее и позднее, а ещё…
– Привет, Тём, – прижимаюсь к стене, выглядываю из-за угла.
Он покачивается, скидывает обувь. Не включает свет, не снимает верхней одежды, сразу идёт в кухню.
– Чего не спишь до сих пор? – бросает монотонно, проходя мимо.
Чувствую запах спиртного и сигарет.
Снова начал курить…
На кухне роется в холодильнике, гремит посудой, ищет что-то. Спустя несколько секунд достаёт из одного из верхних ящиков кухонного гарнитура бутылку водки, из другого чашку. Наливает, подносит к губам. Кадык парня нервно дёргается вверх-вниз пока он поглощает огненную воду с такой жадностью, словно это целительный нектар, а не отрава. Сердце болезненно сжимается от этого зрелища. Слежу за его перемещениями, но всё так же с порога. Не решаюсь войти.
– Тём, – зову несмело. – М-ожет… не надо?
Он переносит бутылку и стакан на обеденный стол, снова возвращается к холодильнику.
– Иди спать, Лера.
– Тём…
– Я сказал, иди спать, – наконец, оборачивается, чтобы впиться в меня пристальным мутным взглядом. Он не повышает голос, нет. Он ни разу не повышал на меня голос. В интонациях отчётливо слышны строгость… и забота. Да, именно забота. И хоть временами мне кажется, что человек находящийся сейчас передо мной очень далёк от того Артёма, которого знаю всю свою жизнь, он всё тот же. По-прежнему защищает и оберегает меня – свою младшую сестру. Оберегает, как может.
Не смею спорить. Да и нет в этом никакого смысла. Он всё равно сделает по-своему, поступит так, как считает нужным. И я не могу себе позволить, просто не имею морального права сомневаться в нём.
Ему гораздо сложнее, гораздо тяжелее, чем мне.
Хотя боль у нас одна.
Одна на двоих…
Возвращаюсь в свою комнату, чтобы снова лечь в постель, снова лежать всю ночь почти неподвижно и пялиться в потолок. Чтобы снова вернуться в ту холодную и безжизненную часть меня, что появилась после смерти родителей. До тех пор, пока сквозь тонкие щёлочки плотных занавесок не начнёт проступать свет утреннего солнца. И лишь только тогда я, наконец, смогу забыться беспокойным сном».
Знаете это чувство, когда в первые секунды после пробуждения не можешь понять, где закончился сон, и в какой момент началась реальность?
Прибавьте к этому острое и пугающее ощущение чужеродности; режущую, словно тупой проржавевший нож мысль, что место, в котором ты только что очнулся тебе абсолютно незнакомо и самое безумное – тело в котором заперто твоё перепуганное сознание… тоже тебе не принадлежит. Оно чужое. Инородное. Ты чувствуешь это и отторгаешь всеми уголками разума, восприятия и, возможно, души…
Я и раньше плохо спала. Особенно после трагической смерти родителей, после того, как я и мой брат Артём остались одни. Но тогда, по крайней мере, мне не приходилось принимать тонну различных препаратов, чтобы просто оставаться в нормальном и привычном для большинства людей состоянии и элементарно не сойти с ума от того безумия, что творится у меня в черепной коробке.
Самое страшное осознавать, что с тобой не всё в порядке и быть абсолютно беспомощной перед этой проблемой. По правде, временами я безумно боюсь оставаться наедине с тем, что находится у меня внутри.
Некоторое время сижу на кровати. Отрешённый взгляд блуждает по комнате, предметам мебели и всё вокруг внушает то самое ощущение, будто нахожусь на чужой территории, в чужой постели, в чужом теле. Долгие несколько секунд я пытаюсь осознать, кто я, и осмыслить – сон закончился.
Это лишь фрагмент из прошлого, Лера…
А ты есть только здесь и сейчас.
В своей комнате в коммуналке, в своей постели и что самое важное… в своём теле.
Взгляд медленно переползает на ладони. Сжимаю и разжимаю худые пальцы, постепенно ощущая, как к конечностям возвращается чувствительность и отступает это противное состояние.
– Его больше нет, Лера… Больше нет…
Поднимаюсь с постели. Гладкий ламинат приятно холодит стопы. Иду в ванную, что находится тут же – в пределах общей площади комнаты.
Один из немногих плюсов моего жилища – это его немалые размеры. Скорее всего, когда-то здесь была просторная гостиная, но затем спустя много-много лет всё это великолепие обратилось неухоженной ветхой и поистине страшной коммуналкой. Около двадцати пяти квадратных метров позволили сделать приличный ремонт и перенести всё необходимое в черту личной жилплощади. По итогу вышло что-то вроде небольшой студии.
Горячий душ смывает остатки наваждения, а вместе с ним и липкое холодное присутствие смерти. Ощущение будто мой любимый братик всё ещё жив. Всё ещё рядом со мной. Всё ещё способен обнимать, как и раньше, дарить заботу и тепло…
Нет.
Он холоден. Пуст.
Подобен бестелесному призраку, который блуждает следом за мной не в состоянии вернуться к прежней жизни, но и обрести покой неспособный.
Яр сегодня на нервах – с самого утра как с цепи сорвался. В башке пару раз мелькала мысль, что это может быть из-за той тёлки, но…
Тупее оправдания и придумать сложно.
Такие, как Ярослав Никольский, способны сохранять самообладание даже когда им в морду смотрит дуло заряженного пистолета. За годы работы на этого типа я много всякого дерьма повидал: разборки, вымогательство, подставы, пытки, убийства… Он не ссыт переть напролом даже против тех, кто сильнее его (в том или ином смысле), что уж говорить про баб. Едва ли, хоть одна и хоть когда-нибудь вызывала в нём какие-то особенные чувства.
Херня всё это…
Бабы есть бабы и задача их ясна как день.
Перестраиваюсь в другой ряд и поддаю газу. Попутно хватаю с приборной панели пачку сигарет, выкусываю одну, закуриваю. Салон мгновенно заполняется горьким табачным дымом. Бросаю короткий взгляд на цифровые часы, расположенные в районе спидометра. В принципе, успеваю – Настькина смена должна вот-вот начаться, хотя, насколько мне известно, Михалыч заставляет всех сотрудников приходить на час раньше. Значит, по идее принцесса уже явилась.
Если, конечно, не придумала себе ещё одно «отравление» или какую другую херню…
При втором варианте ей же хуже.
Но всё-таки я совру – если скажу, что мне не любопытно, что же там за дама такая, которая умудрилась зацепить Яра.
Мне как-то пару раз доводилось сопровождать его женщину. Одну единственную. И та в далёком прошлом приходилась Никольскому женой. Недолго, правда… Всё остальное время тогда и сейчас подобным занимаются либо Халим, либо Марат… либо и тот и другой вместе. Работёнка как раз для их уровня умственного развития. В прошлый раз они по ходу конкретно так пуганули девку. Однако с чего-то вдруг Яр решил позаботиться о её комфорте и психике в этот раз, из-за чего отправил меня – непонятно. И будем честны – едва ли меня можно назвать более подходящим кандидатом на роль сопровождающего. Скорее наоборот.
На входе в «Эру» перебрасываюсь парой ничего не значащих фраз со Стасом. Спрашиваю про жену, про ребёнка. Мне, в сущности, похер – так, минутка вежливости. Чем плотнее общаюсь с местными сотрудниками, тем больше глаз и ушей имею на этой территории. Информирован – значит, вооружён, ага.
За тяжёлыми деревянными дверями меня встречает привычная атмосфера: полумрак, суматоха, громкая музыка и дикая мешанина различных запахов. Не знаю почему, но мне нравится бывать в заведениях подобных этому. Не работай я на Никольского, пожалуй, открыл бы пару-тройку клубешников или баров и жил бы там. Буквально.
Бармен Славик замечает меня ещё на подступах к стойке. Коротко кивает в знак приветствия, выуживает из-под прилавка широкий стакан, наливает чистый виски.
– Михалыч у себя! – Кладёт на барку передо мной бирдекель, на него ставит бокал.
– Я не к нему, – качаю головой, чуть кривясь, затем беру стакан и опрокидываю в себя. Спиртное обжигает глотку, скатывается по пищеводу, оставляя приятное послевкусие.
Славик отвлекается на двух расфуфыренных, как новогодние ёлки, тёлок, дарит им профессиональную улыбку, принимает заказ, перебрасывается парой слов. Затем возвращается ко мне, снова подливает виски.
– Настюху позвать? – в тёмных глазах парня читается откровенный намёк и даже издёвка, однако не успеваю ответить – помянутый чёрт является сам:
– Что-то ты в последнее время к нам зачастил. – Девушка останавливается боком в максимальной близости от меня, кладёт на барную стойку металлический поднос, а сверху вываливает свою роскошную грудь. Дарит одну из своих прелестных улыбок.
– Ты мне не рада? – поворачиваюсь, чтобы можно было с комфортом пялиться на её сиськи, длинную шею и сочные губы.
– Конечно, рада!
– Это хорошо.
– Угостишь чем-нибудь?
Вскидываю брови в ложном удивлении, пододвигаю нахальной сучке свой бокал.
– Михалыч жопу надерёт.
Настька морщит аккуратный вздёрнутый носик, отпивает тёмную жидкость, после чего закашливается и морщится ещё сильнее.
Я смеюсь.
– И как вы пьёте эту гадость?
– Не поверишь, – склоняюсь чуть вперёд, – ртом.
Она кривит забавную рожицу, показывает язык, после чего двигает мой бокал обратно.
– Предпочитаю что-нибудь сладенькое, – Настюха подкладывает ладошку, под точёный подбородок. Заигрывает.
– Славик! – зову бармена. – Налей ей, что попросит и запиши на меня.
– Опять наглыкается! – хмурится в ответ Славик, но поручение выполняет.
Наклоняюсь к девушке и мурчу сексуально почти ей на ухо:
– Ты же не наглыкаешься, м?
– Я?! – Настасья прижимает ладонь к груди, делая вид поруганного достоинства. – Да никогда! – и тут же меняет тему: – Ты же останешься? Я сегодня обслуживаю ВИП-кабинки и одна из них, очень кстати сейчас свободна, так что-о-о… – она не договаривает, типа, изображая интригу, но мы-то оба знаем, чем обычно заканчивается это её «так что».
Предложение, конечно, заманчивое, однако что-то мне подсказывает: вечер обещает быть долгим, нудным и вдали от мерцающего света, грохота музыки «Эры» и улётного горячего секса.
– Прости, красавица. Не сегодня. Есть одно дельце, нужна твоя помощь.
– Что, опять твои деловые дела?
– Точно так, – киваю. – Скажи мне, пожалуйста, у вас здесь работает некая Валерия. Она сегодня на смене?
Настя делается удивлённой, даже слишком. Вскидывает идеально нарисованные широкие брови.
– Лерка? – переспрашивает зачем-то, будто я у неё третий закон Ньютона спросил, а не о её напарнице.
– Лерка, Лерка. Так на смене или нет?
– Ну-у-у да-а-а… Она вообще живёт на работе. В любой день приди – застанешь её здесь.
Прищуриваюсь.
– Я слышал, её последние три дня не было.
– А, это… – Настя вдруг заминается, уводит взгляд в сторону. Что-то скрывает или?.. – Да. Не было. Кажется, с отравлением свалилась… Я, честно говоря, не особо в курсе…
Резко перехватываю девицу за талию, совершенно не беспокоясь о том, что могу сделать больно или напугать. Её чувства меня вообще не волнуют. Притягиваю ближе, тем самым заставляя смотреть мне в глаза.
– Не пизди мне, Настасья, – произношу спокойно, сдержанно, даже с полуулыбкой, но и этого хватает, чтобы с её лица схлынула вся краска.
– Правда! – выпаливает испуганно. – Я не знаю, что конкретно произошло. Стас рассказал, что с последней смены её какие-то мужики забирали. На джипе. Сказал, что это люди… ну… – мнётся.
– Никольского?
– Да. Сказал, что… в общем, что она «работала» тем утром… Ну, ты понял.
– Понял.
– И всё. Потом её три дня не было, а сегодня вышла, как ни в чём не бывало. Я, честно говоря, сильно удивилась. Обычно она всегда берёт подработки. Много. И чтобы вот так вот смену пропустить… – и замолкает, видимо считая, что сказала достаточно.
Ещё несколько долгих секунд сверлю официантку взглядом – для неё этого более чем достаточно, если вдруг не всё рассказала. Но Настя молчит. Смотрит на меня взглядом нагадившего щенка.
Ладно…
Ослабляю хватку, чувствуя, как вместе с этим и она тоже выдыхает, расслабляется. Однако остаётся странный осадочек… Не нравится мне вся эта возня и недомолвки. Потом нужно будет ещё раз переговорить с Михалычем.
– И часто она так работает? – слежу за реакцией.
– Кто? А… Не-е-ет! – пытается включить дуру, но быстро соображает, что не прокатило. Разряжает обстановку лёгким смешком. – Нет, Андрей, я серьёзно! Когда я сказала, что она живёт на работе, то имела в виду не это. Она просто много работает. Клиентов у неё никогда не было… ну, до того утра.
– Ты-то откуда знаешь? Свечку держала?
Настя отмахивается.
– Я тебя умоляю, там и свечка не нужна и так всё понятно – мышь мышью. – Отпивает через трубочку принесённый Славиком коктейль термоядерного голубого цвета. – Вообще не понимаю, как её сюда занесло. Но Михалыч доволен – она пашет за троих.
Мышь, значит… А ситуёвина становится всё интереснее.
Отворачиваюсь в сторону, беру бокал с виски, делаю глоток.
– А… её к нему, да, возили? – снова оживает Настасья, а я от её слов не выдерживаю и усмехаюсь:
– К кому к нему?
– Ну… – девушка смешно показывает глазками вверх, чем веселит ещё больше:
– Настюх, будь солнышком, – опускаю руку, чтобы съехать с темы и попутно погладить упругую задницу, – позови её.
Она кривит точёный носик и пухлые губы, от души выведенные сочной красной помадой. В голове мелькает мысль, что я вовсе не против ещё разок увидеть эти губы на своём члене, однако тут же одёргиваю себя – сперва работа, потом потрахушки.
– Я надеюсь, ты её не для себя… – Девушка невинно хлопает ресницами, но едва ли меня можно провести подобной хернёй.
– Настасья, не включай «ревнивую жену», тебе не идёт. Да и мне подобные ролевые игры не по вкусу.
– Прости, – она льнёт, чтобы поцеловать. Отстраняюсь. – Ладно-ладно, – куксится будто ребёнок, ей-богу. – Сейчас приведу… – после чего, наконец, уходит, забирая с собой тепло и облако сладкого парфюма.
Настасья приводит эту неуловимую Валерию через несколько минут. И стоит только столкнуться с ней взглядом, как меня прошибает нехилым таким разрядом тока. Будто молния пробила дыру в крыше клуба и долбанула прямо в меня. Но ещё более интересно другое – почти такую же реакцию я наблюдаю в глазах и выражении лица этой девчонки. Да, именно девчонки! Потому что она смахивает на угловатого худощавого шестнадцатилетнего подростка, которого хрен пойми каким ветром занесло в этот притон. Палитра эмоций сменяется так быстро, что это могло бы быть комичным, если бы не было столь неожиданным и странным. Озадаченность быстро перетекает в недоумение, затем в осознание и как вишенка на торте материализуется паника. Отчётливая. Яркая, будто вспышка.
Она узнаёт меня.
Узнаёт так же быстро, как и я её.
Потому что это лицо, эти большие зелёные глаза невозможно было не запомнить. Они отпечатались в моём мозгу на долгие-долгие годы, хотя я и был уверен, что забыл, что больше никогда не вспомню…
Память странная штука. В мгновение ока она возродила и закинула меня на несколько лет назад, очертила в сознании тот отвратительный промозглый дождливый день, тот бледный, истощённый, почти безжизненный, полный скорби и отчаяния образ. Образ человека, который потерял всё. Человека, который лишился последней крупицы того, что удерживало его в мире живых. Человека, в глазах которого читалась лишь одна единственная истина – больше нет смысла оставаться здесь… Незачем жить.
Проходит некоторое время, прежде чем прихожу в себя. Я, будто выпадаю из реальности на короткий, но очень яркий миг. Тело двигается и действует согласно установленной задаче, а мозг… Мозг получает информацию, но не воспринимает её. Он всё ещё там, в странной серости и непонимании происходящего. Задаётся одним единственным вопросом:
«На кой хрен я сюда приехал? Зачем?»
И по сей день я не знаю ответа на тот вопрос. Однако давно уже не задаюсь им.
Меня проводит в чувства тёплый ветер и шум проспекта. Голос Стаса интересующийся всё ли нормально, однако остающийся полностью проигнорированным. Мы покидаем «Эру» стремительно, быстро. Понимаю, что буквально тащу девчонку за собой, крепко держу под руку и не говорю ни слова.
Да и о чём тут, блядь, вообще можно говорить?!
Я до сих пор пребываю в этом дебильном пришибленном состоянии. Я готов был увидеть кого угодно, но не её. НЕ ЕЁ!
Твою мать, либо у судьбы охренительное чувство юмора, либо это какая-то подстава. Как она вообще тут оказалась? Какого хуя тут делает? Последнее что я слышал про эту девчонку, так это то, что её заперли в психушке. Она несколько раз пыталась покончить с собой. Глотала колёса, резала руки, занималась всякой хернёй… Потом мне стало насрать. Это была не моя проблема. Да и вообще заморачиваться по чему-то подобному не в моём характере.
Идиотизм…
Это всё ёбаный идиотизм!
Внезапно она останавливается, выдёргивает свою руку из моих пальцев. Внутри закипает странное ничем не обоснованное чувство злости. Хочу развернуться и сказать этой шкуре пару ласковых, но осекаюсь, ибо меня сбивает с толку то, что я вижу затем.
Мы покидаем «Эру» так быстро, что я едва ли успеваю что-то понять, не говоря уже о том, чтобы возразить или хотя бы предупредить Сергея Михайловича. Без лишних слов и объяснений меня буквально выволакивают на улицу. Крепко держат под локоть, словно я могу сбежать.
Нет. Не могу.
Слишком сильное чувство страха, слишком мощное и удушливое состояние паники. Оно парализует, лишает способности здраво мыслить, отупляет. Не соображаю, что происходит. Как себя вести? Что сказать? Да и нужно ли?.. В голове, в висках, в барабанных перепонках набатом колотится одна единственная мысль:
«Это произойдёт… снова».
Стоит только переступить порог «Эры», как меня ослепляет яркая болезненная вспышка света. Будто прожектор направили. Лишь спустя долгие секунды мозг соображает – это всего лишь солнце. Объятое оранжево-алым заревом, оно полыхает меж домами, стремясь к горизонту. Затем проходит ещё мгновение и мне вдруг кажется, что, на самом деле, оно не ярко-жёлтое, почти белое… а чёрное. Словно кошмарное затмение. Дурной знак.
Воздух становится разрежённым и вязким как смола. Трудно дышать. Картинка перед глазами расплывается неразборчивой кляксой, начинает раскачиваться, словно плыву на лодке в шторм. Стены зданий, объекты вокруг, даже попадающиеся люди и их громкие голоса, смех давят безжалостным прессом, отдаются болью в висках и затылке, а под ногами внезапно материализуется батут. Настолько мягкий, что уже через пару шагов не удерживаю равновесие.
Раз…
Перед глазами пыльное асфальтовое полотно. Колени обжигает острой болью.
Два…
Меня окатывает волной ледяного ужаса, разносясь по телу неприятной дрожью.
– Эй! Ты чё?.. – доносится приглушённое, почти неразборчивое, будто я действительно оказалась под толщей мутной холодной воды.
Три…
Уши закладывает, и я действительно захлёбываюсь…
Отвратительная, раздирающая изнутри, горькая желчь стремительно заполняет пищевод, глотку, а затем и всю полость рта. По телу пробегает сильный спазм. Затем ещё раз. И ещё. И ещё… Меня рвёт прямо посреди улицы. Возможно, даже посреди дороги, потому что сквозь нарастающий в ушах гул едва разборчиво слышу автомобильный гудок.
– Эй! Убери, бля, свою дуру! – Затем следует пауза. Какой-то шум. Песок хрустит под тяжёлыми удаляющимися шагами кого-то.
– Мужик, ты чё?..
– Съебался отсюда.
– Всё-всё! Спокойно. Я понял… Ухожу.
Спазмы продолжаются до тех пор, пока организм не избавляется от всего, что только могло быть в желудке. На мою беду в нём почти ничего не оказывается, но даже так мой маленький персональный ад ослабляет хватку не сразу – постепенно возвращает способность более-менее нормально слышать, но не видеть. Перед глазами мутная пелена. Требуется некоторое время, чтобы осмыслить слова, сказанные мне откуда-то сверху чужим абсолютно незнакомым голосом:
– Ты в порядке?
Вопрос вызывает неконтролируемый смешок, который тут же перевоплощается в ещё один натужный холостой спазм желудка. Рвать больше нечем.
Пытаюсь подняться, но ноги всё ещё не держат – будто в них совершенно нет костей. Чувствительность тоже отсутствует. Кажется, что все нервные окончания вмиг атрофировались.
Кто-то подхватывает меня под мышки, без особых усилий вздёргивает вверх, тащит куда-то. Нет сил сопротивляться или кричать. И если даже этот человек сейчас решит прикончить меня… я скажу ему за это спасибо.
Меня усаживают на что-то мягкое. Нос улавливает едва различимый приятный запах… не могу разобрать чего именно. Тяжёлая рука ложится на затылок, крепко обхватывает и заставляет чуть запрокинуть голову. Чувствительные после контакта с обилием желудочного сока зубы отдаются неприятными ощущениями от соприкосновения с чем-то твёрдым. В рот попадает холодная безвкусная жидкость, устремляется дальше, вниз по глотке. Закашливаюсь. Мне дают пару секунд, а затем повторяют действо ещё раз. Финальным штрихом становится несколько не очень сильных, но приводящих в чувства ударов. Несколько пощёчин.
– Слышишь меня?
В глазах проясняется – вижу перед собой хмурое небритое лицо.
– Ты как? Скажи что-нибудь. Не молчи. – Затем следует ещё пара ударов по щекам.
Зажмуриваюсь, выставляю руки в слабой попытке защититься, отклоняюсь назад и едва не заваливаюсь на спину.
– Твою ж… – этот странный человек матерится, ловит меня за руку, усаживает обратно. Снова подносит к губам бутылку с водой. – Пей.
Отрицательно качаю головой.
– Я сказал, пей! – в голосе сквозит раздражение. Мозг подсказывает, что лучше не спорить. – Ты пьяная, что ли?
Снова качаю головой.
– А какого тогда хрена?
Напившись, возвращаю бутылку, но мужчина отмахивается, поднимается на ноги – до этого он сидел передо мной на корточках. Пару секунд смотрит хмурым изучающим взглядом, после чего задаёт следующий вопрос:
– Когда ела последний раз?
Поражает эта странная забота. Мне кажется это заботой, потому что на ум не приходит больше никаких вариантов. Если человеку плевать на тебя, он точно не станет выяснять причины твоего дерьмового состояния.
– Утром, – произношу почти шёпотом.
– Понятно, – он кривится, отворачивается, что-то высматривает в стороне, а затем прибавляет: – Думаю, у нас найдётся пара минут.
В полном молчании и тишине он привозит меня в неприметное кафе неподалёку от «Эры», заказывает суп-пюре с овощами и два кофе, а затем пристально наблюдает за тем, как я пытаюсь затолкать в себя хотя бы пару ложек нормальной еды. Удаётся ли мне это? Нет. И во многом благодаря присутствию этого мужчины, имени которого я даже не знаю.
Очень хочется попросить, чтобы он не пялился так, но чувство страха сильнее. Оно никуда не делось, притаилось где-то тут, совсем рядом, и ждёт не дождётся новой возможности сокрушить мою хрупкую оборону.
Тяжёлый взгляд светлых глаз не выпускает ни на секунду.
Что пытается рассмотреть?
Или быть может…
Нет. Такое просто невозможно. Бред. Я неоднократно видела его в «Эре» – он часто приходил к Насте, и ещё к нескольким девчонкам. Его смело можно называть завсегдатаем нашего клуба, а ещё… он работает на того монстра – Ярослава Никольского. Уверена, именно поэтому сегодня он обратил на меня внимание, именно поэтому попросил привести меня, именно поэтому забрал. Потому что раньше даже не смотрел в мою сторону. Я знала, что тем утром всё не закончится. Конечно же, хотела верить в обратное, но я не дура. Страшная трусиха – да, но не дура. Прекрасно понимала – это не тот случай и не те люди. Предполагала, что за мной снова приедут, но не думала, что это будет так скоро. И уж тем более не рассчитывала, что это будет именно он.
– Нужно ехать, – хмуро сообщает мужчина, чем вынуждает бросить на него короткий взгляд.
Он отрывается от экрана мобильного телефона. В выражении лица отчётливо читается раздражение, а в светлых глазах всё тот же холод. Кажется, они голубые. Лёгкий полумрак помещения и короткий зрительный контакт не дают рассмотреть лучше.
Я быстро поднимаюсь, выхожу из-за стола.
– Куда вы… – спотыкаюсь на полуслове, буквально прикусываю язык, когда он переводит на меня взгляд.
– Что?
– Вы отвезёте меня… к нему? – в этот раз мне удаётся совладать с эмоциями и не опустить глаза.
Несколько секунд мужчина просто смотрит, словно ожидая разъяснений или и вовсе не желая отвечать. Очень быстро становится неуютно от этого пристального совершенно нечитаемого взгляда, и я опускаю голову, словно в чём-то провинилась.
– Да, – наконец, произносит он, прежде чем уйти к стойке.
Пока он оплачивает недоеденный мною суп-пюре и два кофе, одно из которых так же осталось нетронутым, мнусь на месте – у нашего столика. Наверное, я могла бы попытаться сбежать. Прямо сейчас… Однако сразу напрашивается очевидный вопрос:
«Какой в этом смысл?»
Они знают, где я живу, где работаю. Да и сомневаюсь, что смогу найти хоть какое-то место в этом городе, чтобы спрятаться. Можно, конечно, попробовать один вариант – думаю, дядя Валера не откажет мне в подобной просьбе, но… после того, что случилось с отцом, его кажется, понизили в звании, да и вообще, насколько мне известно, дела стали идти не лучшим образом.
– Идём.
Меня снова ведут под руку – улица, машина. Дрожащими руками пристёгиваю ремень безопасности, ощущая как медленно, но верно возвращается паника. Она прикасается к коже, оставляя обжигающие ледяным холодом отметины, проникает внутрь, обращая органы кусочками льда. Через некоторое время эти кусочки будут разломаны и раскрошены в снежно-кровавую пыль… и чёрную золу. Всё, что останется от меня после…
Машина с утробным рокотом быстро набирает скорость, с каждым новым километром приближая меня к очередной встрече с чудовищем, которому я по какой-то совершенно непонятной для меня причине очень приглянулась.
Дорога проходит в полном молчании и удушливом для меня напряжении. Когда машина, наконец, останавливается, не сразу понимаю, что мы в центре города. Приглушённый щелчок во внутренней части дверей сообщает – путь открыт.
Если бы только мне было куда бежать…
Стоит оказаться в объятиях шумного и пыльного проспекта, как чувствую головокружение, чуть покачиваюсь. Интересно, если я прямо сейчас хлопнусь в обморок (что, в принципе, не исключено), как поступит? Затащит моё едва живое тело через парадные двери?
Замираю в паре шагов от автомобиля. Делаю глубокий вдох, затем выдох. Повторяю действие.
Разумеется, этому мужчине глубоко плевать на моё состояние. Он просто выполняет свою работу. Выглядит сдержанным, отстранённым, холодным. И если до этого в кафе пытался проделать во мне дыру взглядом, то сейчас ведёт себя так, словно я какой-то неодушевлённый предмет. Кажется, что избегает прямого зрительного контакта – смотрит прямо, но как бы мимо моего лица.
Он обходит автомобиль, чтобы затем вновь взять под руку и сопроводить внутрь здания. Снова отель, но в этот раз один из самых дорогих. Старинное здание, сохранившееся до наших дней почти в первозданном виде благодаря периодическим реставрациям. Как правило, в нём останавливаются иностранцы или же просто богатые и влиятельные люди.
Богатые и влиятельные…
Ярослав Никольский именно такой. И, кажется, теперь он решил устроить мне экзекуцию с шиком и лоском.
За неторопливо вращающейся револьверной дверью нас встречает прохладой и тихой музыкой просторный холл. В глаза бросается некоторая мрачность обстановки стилизованной под викторианскую эпоху – много деревянных и позолоченных деталей, местами проглядывается старинная лепнина. Тёмное ковровое покрытие приглушает шаги, делая их почти беззвучными.
Вокруг довольно оживлённо.
Мы останавливаемся буквально на несколько секунд у стойки регистрации, мой спутник перебрасывается парой коротких фраз с красивой улыбчивой девушкой. Затем лифт и гнетущее почти гробовое молчание.
Не решаюсь поднять глаза и посмотреть на мужчину. Уже не первый раз ловлю себя на мысли, что чертовски боюсь его. Он будто Харон – мой безмолвный и мрачный проводник в царство мёртвых. И там впереди меня ждёт персональный ад с личным дьяволом.
Лифт останавливается на самом верхнем этаже, издав характерный сигнал. Створки расползаются в стороны. В глазах внезапно темнеет, и, видимо, я покачиваюсь, потому что мужчина вдруг придерживает меня под локоть, ждёт некоторое время, а затем выводит из лифта. Никак не комментирует.
Глубокий беззвучный вдох, выдох.
Успокоиться не выходит, но я всё равно продолжаю идти вперёд. Стараюсь игнорировать зрительные и тактильные галлюцинации, что подкидывает истерзанное нервными срывами и бесчисленным количеством сильных препаратов сознание. Коридор передо мной будто растягивается, кожу сперва обжигает холодом, а затем швыряет в самое пекло. Чувствую, как капельки пота скатываются по спине, замирают и впитываются в ткань блузки где-то в районе поясницы. Свет, исходящий от настенных светильников режет глаза. Буквально. По живому.
Прихожу в себя, когда мужчина заставляет остановиться и открывает одну из вереницы однотипных дверей. Отходит чуть в сторону, пропуская вперёд. Сама не знаю зачем оборачиваюсь, бросаю на него взгляд, но, равно как и до того не получаю никой реакции.
Нет. Я ни на что не рассчитывала. Просто на мгновение показалось, что, быть может, ему не всё равно.
Бред…
Собираю крупицы оставшейся смелости и делаю несколько коротких шагов вперёд. Дверь за моей спиной закрывается почти бесшумно, а я больше не смею двинуться, скованная страхом.
Взгляд сразу выхватывает крепкий широкоплечий силуэт у окна. Тёмный морок перед глазами никак не хочет рассеиваться, а потому я с трудом различаю детали. Он оборачивается не сразу, будто не услышал, что кто-то вошёл. Это не так. Я знаю. Чувствую позвоночником его бешеную ауру хищника, убийцы.
– Ну здравствуй, Лера, – низкий хриплый голос заставляет дрожать ещё сильнее.
Молчу.
Чудовище оборачивается, несколько секунд рассматривает меня со странным прищуром, а затем изрекает:
– Боишься?
Не уверена, что этот вопрос требует ответа. Да и вообще вопрос ли? Он чувствует мой панический страх, возможно, ему даже нравится это, если учесть какой была наша первая встреча.
Монстр расценивает молчание по-своему, пересекает просторную гостиную, останавливается буквально в шаге. В груди взрывается инстинктивный позыв дёрнуться в сторону, он передаётся нервным окончаниям и мышцам. Но, кажется, это нисколько не смущает моего мучителя. Он перемещается мне за спину.
– Не бойся, – тихо рокочет, едва ощутимо касается плеч, чтобы снять с меня лёгкую кофту. – Как ты себя чувствуешь?
По спине бегут неприятные мурашки, когда его дыхание касается кожи на шее.
– Нормально, – хриплый шёпот, который срывается с губ сам собой. Я даже не успеваю осмыслить сказанного.
– Хорошо, – усмешка.
Горло сдавливает, словно меня кто-то душит. Это по-настоящему. И это страшно. Я действительно не могу дышать. Монстр замечает это, словно на инстинктивном уровне. Обходит, заглядывает в глаза. Хочется вновь отшатнуться в сторону. Убежать. Открыть дверь и бежать без оглядки, как можно дальше, чтобы спрятаться, чтобы только не видеть этих страшных чёрных глаз.
Но ноги не слушаются.
Чудовище поддевает мой подбородок и вдруг… улыбается?!
– Не нужно меня бояться, девочка. – Это кажется сущим безумием. Я(!) безумна… – Если в прошлый раз был слишком груб – прости. Не каждый день попадаются такие лакомые кусочки.
Не двигаюсь. Не дышу. Ещё немного и задохнусь. Умру прямо здесь и сейчас. Так будет лучше. Я не хочу снова переживать это… не хочу… не хочу…
– Ну же, выдохни… – шепчет, словно читая мои мысли, словно заигрывая, а затем, наконец, отпускает. Отходит в сторону и вместе с ним отступает мощное пугающее биополе.
Я, наконец, могу вдохнуть. Внезапно, вдруг обретаю эту удивительную способность – дышать.
Чудовище вешает мою кофту в шкаф рядом, проходит вглубь стильно и явно недёшево обставленной гостиной. Только сейчас удаётся осмотреться – кажется, это пентхаус, но я не уверена. Никогда раньше не была в таких роскошных номерах или квартирах.
– В прошлый раз нам не удалось познакомиться как следует. – Чудовище останавливается у дальней стены, чем-то звенит. Возвращается с двумя бокалами: один с чистым виски, другой с белым вином. – Надеюсь, ты любишь вино.
Киваю сконфуженно. В мозгу мелькает ощущение неприятного дажавю.
– Хорошо.
Он протягивает мне фужер, беру его негнущимися пальцами.
– Меня зовут Ярослав Викторович. Хотя, думаю, ты уже в курсе.
Снова киваю.
– Можешь звать меня просто Ярослав или Яр. Как тебе больше нравится… За знакомство. – Чудовище делает глоток из своего бокала, повторяю за ним. Терпкая жидкость раздражает вкусовые рецепторы на языке, сводит челюсти, а затем обжигает горло, проваливаясь в пустоту. Не чувствую вкуса.
Он рассматривает мои губы, затем переводит внимание на глаза. Взгляд холодный, чёрный, словно самая страшная бездна ада.
– Ты очень красивая, Лера. – Не знаю, как реагировать на комплимент при столь сомнительных обстоятельствах, из-за чего тупо пялюсь на него. – Идём, – Горячая ладонь касается моей спины. – Чувствуй себя как дома.
Безропотно иду туда, куда меня направляют. За окном уже стемнело. Близится ночь, которая грозится стать очередным кошмаром. Смогу ли я выдержать это ещё раз? Когда мы останавливаемся рядом с широким угловым диваном, мой мучитель помогает мне сесть. Сам тоже садится – слишком близко.
Наверное, стоит напиться. Да посильнее…
Вспоминаю нашу первую встречу, когда мы впервые столкнулись взглядами, когда он обратил на меня внимание. Почему он обратил на меня внимание? Вероятно, этот вопрос так и останется загадкой. Я никогда не смогу забыть тот взгляд – пристальный, пугающий, не сулящий ничего хорошего. Тот отрезок времени, когда он просто наблюдал, вселял в меня слабую надежду, что всё обойдётся, что взгляды – это всего лишь взгляды и не более… Надежда страшная штука. Она убивает гораздо быстрее и мучительнее, чем страх.
Чудовище делает ещё один глоток, отставляет бокал на журнальный столик рядом, касается ладонью моего лица, поглаживает щёку, затем шею, спускаясь всё ниже. Чёрные глаза гипнотизируют, подавляют волю, а прикосновения оставляют горящие агонией следы, как если бы по коже водили куском раскалённого железа.
– Как давно ты работаешь у Сергея?
В голове что-то щёлкает, переключается. Мне требуется несколько секунд, чтобы осмыслить вопрос.
– У… С-сергея Михайловича? – произношу с запинкой.
– Да. Раньше я тебя там не видел. Значит, не так давно.
– Около полугода.
Чудовище кивает каким-то своим умозаключениям.
– Я деловой человек, Лера, а потому предпочитаю оговаривать все тонкости и нюансы сотрудничества сразу, – интонации голоса становятся серьёзными.
– Сот-рудничества?
– Да. Хочу, чтобы ты сразу понимала, для чего я позвал тебя во второй раз. Ты мне понравилась, Лера, и раз уж я стал для тебя первым мужчиной, думаю, будет справедливо взять за это ответственность. По крайней мере, на данном этапе.
Слова вроде и звучат сдержанно и даже с некой толикой уважения (если можно так выразиться), и всё равно чувствую себя гадко. Отвратительно. Ощущение словно меня покупают на базаре, даже не удосужившись спросить согласия или мнения. И ещё более странно и безумно это звучит на фоне предшествовавшего изнасилования.
– Я предлагаю тебе сделку, Лера. Очень выгодную и удобную для нас обоих, – взгляд тёмных глаз становится проникновенным. Он произносит моё имя со странным акцентом, словно пытаясь распробовать. – С этого момента ты спишь только со мной, всегда на связи и приезжаешь по звонку в любое время суток и независимо от работы… Хотя лучше, конечно, тебе и вовсе уволиться. Это я ещё обсужу с твоим начальником. Делаешь всё, как я тебе говорю и как я хочу. Со своей же стороны могу гарантировать полную протекцию и материальную поддержку. Я буду полностью тебя обеспечивать, девочка, и ты никогда не будешь ни в чём нуждаться.
Предложение не требует раздумий или же какого-то конкретного ответа. Меня просто ставят перед фактом. Я не могла отказаться тогда и не могу сейчас. А даже если бы мне всё-таки и хватило духу сказать «нет» … что бы это изменило?
Ничего.
Он бы всё равно изнасиловал меня тем утром. И сейчас я всё так же сидела бы перед этим чудовищем, просто в какой-то иной реальности. Там, где Равицкая Лера не трусиха, не беспомощная слабая девчонка, сирота. Наверное, в той реальности она смогла бы дать отпор, смогла бы противостоять этому кошмару и если в итоге не победила бы, то, по крайней мере, сохранила свою честь, достоинство и право называться человеком.
– Я могу расценивать твоё молчание, как ответ? – низкий хриплый голос выдёргивает из короткого забытья. Сейчас мне больше всего на свете хочется исчезнуть. Погрузиться в безумный сумбур своего подсознания и остаться там навечно. Совершенно не важно, что будут делать с твоей оболочкой, если тебя в ней нет…
Чудовище придвигается ближе, забирает из моих заледенелых почти бездвижных пальцев фужер с едва тронутым вином. С каждой секундой его прикосновения становятся всё навязчивее, наглее, а дыхание прерывистым – он точно возбуждается. Хочет меня.
– Не молчи, девочка, – тяжёлый шёпот пронзает грудную клетку будто гарпун, брошенный с нескольких десятков метров. – Знаешь, в наше время невинность довольно дорогой и дефицитный товар.
Я боюсь этого шёпота. Боюсь пошевелиться.
– Разумеется, ты могла бы лишиться её с каким-нибудь сопливым мудаком, который кинул бы тебя через пару месяцев с разбитым сердечком. Я же могу дать тебе гораздо больше, чем то, что ты уже получила. Это более чем выгодная сделка, Лера. Как считаешь?
Перед мысленным взором вдруг возникает картинка – лицо матери в луже крови, с безжизненным остекленевшим взглядом, смотрящим в пустоту. Я закрываю глаза пытаясь унять нарастающую дрожь, шум в ушах и бешеное сердцебиение. Вновь пытаюсь научиться дышать. А она всё продолжает смотреть на меня – холодная, неживая… пугающая до смерти. Я видела этот образ лишь секунду. Мгновение. Очень давно. Слишком давно, чтобы он так сильно запечатлелся в памяти, и всё же этого оказалось достаточно. Этот взгляд и по сей день преследует меня в ночных кошмарах.
Чудовище снова что-то говорит… или спрашивает. Вижу, как двигаются его тонкие губы на грубом лице, но не могу разобрать.
– … и бояться меня не стоит.
– Хорошо… – произношу почти шёпотом, неуверенная, что меня вообще можно расслышать.
– Поднимись, – он помогает мне встать с дивана.
Горячие тяжёлые руки проходятся по спине, затем переходят на живот, грудь. Он расстёгивает пуговицы на моей блузке. Медленно. Неторопливо. Гипнотизирует пристальным взглядом чёрных глаз. И лишь тяжёлое дыхание выдаёт истинные чувства и намерения моего мучителя – он хочет моей крови, хочет разорвать меня на кусочки, пожрать, как кровожадный хищник.
Прикосновения к обнажённой коже вызывают россыпь мурашек. Парой резких движений монстр вытаскивает блузку из-за пояса юбки, снимает её с меня. Окидывает затуманенным похотью взглядом мою грудь, затем возвращается к лицу, а именно к губам. Через мгновение они оказываются в плену, терзаемые грубыми и горькими поцелуями. Ещё через мгновение нежная кожа раздражается и зудит от соприкосновения с жёсткой щетиной.
– Идём… – чудовище ненадолго разрывает поцелуй, тянет следом за собой в соседнюю комнату. В ней царит полумрак. Почти ничего не видно, кроме очертаний огромной двуспальной кровати в тусклом грязно-жёлтом свете двух настенных светильников по обе стороны от высокого изголовья.
Дрожь усиливается, однако монстр воспринимает это как-то по-своему – сквозь не проходящий перед глазами тёмный морок различаю подобие улыбки. Жестокой, злой. Видимо, он думает, что происходящее доставляет удовольствие не только ему, а мне внезапно хочется кричать, биться в исступлении и если повезёт в финале выброситься в окно…
Чудовище прижимается ко мне всем телом, снова терзает губы, своевольно вторгается языком в рот, не позволяя как следует вдохнуть. Взлохмачивает волосы, то и дело зарываясь в них пальцами, затем расстёгивает ремень. Одна рука скользит вверх, касается ещё пока скрытой бюстгальтером груди, болезненно сжимает одну, потом другую. Скользит по шее, впивается в подбородок, запрокидывая голову, чтобы позволить моему мучителю вгрызться в нежную плоть, оставить новые отметины, словно клейма позора. Очередное напоминание, что теперь я не просто грязная – я продалась, с потрохами. Позволила купить себя. И сколь бы велики ни были эти суммы денег ощущения себя никчёмным куском дерьма это не умаляет.
Не сопротивляюсь, когда он заваливает меня на кровать, когда нависает сверху подобно пугающей гротескной тени. Полумрак придаёт ему ещё более кошмарный вид. Не сопротивляюсь, когда он лишает меня остатков одежды, когда язык оставляет на покрытой мурашками коже влажные следы, которые затем, кажется, обращаются в корку льда. Я просто жду, что будет дальше в тщетных и бессмысленных попытках раствориться в этих безумных ощущениях, этой темноте, этих грубых ненасытных руках и этой мрачной кошмарной ночи.
За окном светает, когда моя экзекуция идёт по последнему кругу. Монстр уже пресытился. Заканчивая, он не стонет, лишь выдыхает тихо, слезает с меня и заваливается на спину. Через пару секунд доносится шуршание, чирканье зажигалки. Нос раздражает резкий запах сигарет.
– Молодец, девочка, – он как-то по-свойски хлопает меня по внешней стороне бедра. – Опыта маловато, конечно, но времени у нас достаточно. Ещё научишься.
– Могу я… принять душ? – собственный голос кажется странным и чужим. Я лежу на спине, пялясь в потолок – на красивую извивающуюся объёмными узорами лепнину.
Судя по звуку чудовище поворачивает голову в мою сторону, выдерживает недолгую паузу, а затем отвечает:
– Конечно.
Поднимаюсь с постели. Покачиваюсь на трясущихся ногах. Медленно и неуклюже добираюсь до ванной комнаты. Включаю горячую воду в душевой кабине, запираюсь на щеколду, после чего упираю ладони по обе стороны раковины в холодную керамическую столешницу бледно-аквамаринового оттенка, долго смотрю сквозь собственное отражение в большом прямоугольном зеркале.
Я вымотана, истощена, разбита.
На протяжении ночи я делала всё, что от меня требовалось. За исключением каких-то иных видов секса типа орального или анального. Не знаю, почему он решил не добивать меня полным спектром унижения, но, так или иначе, оторвался по полной программе. Трахал преимущественно жёстко, отрывисто, доставляя немало дискомфорта и боли.
Понимал ли это, чувствовал ли отторжение моего организма, как всякий раз судорогой сжимались мышцы пытаясь избавиться от неприятных ощущений?
Что-то мне подсказывает, что да.
Чувствовал, знал наверняка. И ему это нравилось. Доставляло какое-то извращённое удовольствие, насыщало моей безропотностью и беспомощностью. Он пользовался моим телом нагло и эгоистично, совершенно не волнуясь о моих собственных чувствах. Не говоря уже об удовольствии или хотя бы его тени.
Я не издавала ни звука. Терпела всё. В какой-то момент начало казаться, что это не моё тело – игрушка, которой владеют и берут, как вздумается. И должно быть впервые в жизни я была рада этому ощущению. Раньше диссоциативные реакции пугали, били паническими атаками и навязчивыми мыслями о суициде… но не в этот раз. Впервые я восприняла то, что всегда считалось ненормальным, как защиту, возможность уберечься от нового травматического опыта.
Для моего мозга это всегда было защитной реакцией. Для меня же… впервые.
Словно мы две разные части одного организма – разрозненные и непонимающие действий друг друга.
Под утро всё тело болит и ноет. Низ живота ломит. Сухожилия ног будто закостенели из-за того, что их то и дело разводили и подолгу не давали свести. Кожа горит от его губ, зубов, щетины – кажется, что меня несколько часов держали в кипятке, что я вся покрыта ожогами и волдырями. Но это не так. Когда осматриваю себя в большом зеркале ванной, вижу лишь красные и багровые пятна, синяки. Повсюду. Можно подумать, что меня избивали. Долго и со знанием дела. Хотя это предположение не сильно бы отличалось от истины.
Прежде чем отпустить чудовище сообщает, что деньги за прошедшую ночь будут снова переведены на мою банковскую карту. Меня целуют – развязно и грубо.
Именно так, наверно, и целуют своих шлюх.
Или их не целуют вовсе?
Отвешивают увесистый шлепок по заднице и отпускают с чувством выполненного долга и глубокой ненавистью к себе.
У самых дверей номера встречает уже знакомый мне мужчина – тот мрачный и неразговорчивый. Мы на мгновение сталкиваемся взглядами, после чего он отворачивается и довольно быстро уходит вперёд. У лифта придерживает мне дверь, затем пустынный холл, нагоняющий ещё больше странного дискомфорта, чем в миг, когда оказалась тут впервые. Широкий и почти безлюдный проспект, знакомая иномарка у входа. В этот раз мне удаётся её рассмотреть – четырёхдверная БМВ чёрного слегка матового оттенка с тонированными окнами. Не знаю точно, как называется эта модель, но смею предположить, что машина не из дешёвых.
Мужчина всё так же молчит, пока автомобиль почти бесшумно движется по улицам города. Боюсь поднять глаза, боюсь посмотреть на своего спутника… и в то же время внезапно размышляю о том, что хотела бы узнать его – имя этого человека. И если кто-нибудь сейчас спросил бы: «зачем тебе эта информация?» я не нашлась бы, что ответить. Мысль эта не кажется мне странной или плохой. Мозг спокойно принимает её, хотя и мирится с фактом того, что едва ли удастся это узнать.
Иномарка тормозит у самого подъезда. Отстёгиваю ремень безопасности, но прежде чем покинуть машину зачем-то произношу:
– До свидания.
Мужчина не отвечает. Лишь дожидается, когда выйду и окажусь у двери подъезда, после чего сразу выезжает со двора.
Будильник звонит в двенадцать часов дня, однако я уже не сплю. Весь остаток утра снились кошмары, стоило лишь на секунду прикрыть глаза. Я снова и снова видела лицо матери, лежащей в луже собственной крови. Её страшный остекленевший взгляд. Нос то и дело улавливал отчётливый запах сырости, пыли и железа. Последний был ярче остальных. Настолько ярче, что в какой-то момент я начала чувствовать его привкус на языке, словно в рот положили горсть ржавых монет. Раз за разом я переживала день, подробности которого почти не помню.
Поднимаюсь и сажусь на постели, ощущая себя полностью разбитой – отдохнуть толком не удалось, а из-за медикаментов я словно безэмоциональный овощ. Мозг любезно подкидывает осознание, что сегодня ещё и на смену, но тут же отпускает эту мысль.
Чудовище ведь сказало, что больше я не буду работать в «Эре».
Иду в ванную комнату. Примерно полчаса, чтобы хоть немного привести себя в чувства и оклематься. Пока завтракаю чашкой крепкого чёрного кофе, гипнотизирую свой сотовый. То и дело включаю подсветку экрана боковой кнопкой и смотрю на прямоугольную иконку одного единственного сообщения на экране блокировки – это из банка. Новое пополнение баланса на кругленькую сумму как напоминание о том, что с некоторых пор я стала шлюхой.
Или правильнее будет сказать проституткой?
И больше ничего. Ни пропущенных, ни каких-то других сообщений. Меня раздирают сомнения и бесконечные вопросы, ответов на большую часть которых, скорее всего, не удастся получить. Выходить ли сегодня на смену? Или, быть может, меня уже уволили? В курсе ли Сергей Михайлович сложившейся ситуации? И если да то, как он к ней отнёсся? Что мне теперь делать? И как скоро мой персональный инквизитор пришлёт своих подручных?
Наверное, самое разумное сейчас просто взять и позвонить начальнику, однако никак не могу пересилить чувство стыда за вчерашнее. Понимаю прекрасно, что в случившемся нет моей вины. Меня уволокли со смены буквально силой, плюс ко всему очередная паническая атака (после которой я всегда подолгу не могу прийти в себя) упростила задачу тому типу. И этот монстр…
Что я могла сделать?
Но от осознания всего этого легче не становится. Чувство вины не отпускает.
Ближе к двум часам собираюсь, выхожу из дома и еду на очередную встречу с Виктором. Нутро протестует, но выбор у меня не велик. Эти встречи и консультации нужны, прежде всего, мне. Не знаю смогу ли я вообще когда-нибудь отказаться от услуг психотерапевта и того количества лекарств, что он мне регулярно выписывает.
Доктор постоянно твердит, что если работать над проблемой рано или поздно можно достичь ремиссии или и вовсе избавиться от неё… Однако моё внутреннее «я» настроено более скептически, если не негативно вовсе. Если учитывать творящийся в моей жизни кавардак, конца и края которому не видать, едва ли жизнь обычного среднестатистического человека мне станет доступна. По крайней мере, не в ближайшее время точно.
Стоит покинуть парадную здания, где находится офис Виктора, как в сумочке тут же оживает мобильник. Достаю, бросаю короткий взгляд на дисплей. По спине пробегают неприятные мурашки.
– Да, Сергей Михайлович. Здравствуйте, – голос предательски подрагивает.
– Здравствуй, Лера, – серьёзно произносит начальник, однако тон его кажется крайне задумчивым. – Хотел ещё вчера устроить тебе головомойку за то, что упёрлась со смены, но… – он выдерживает как по мне слишком долгую паузу. – В общем, не знаю в какую херню ты там умудрилась вляпаться, да и, если честно, не хочу знать. Мне не нужны проблемы. Тем более с Никольским. Так что на смену сегодня не выходи. Да и вообще… больше не приходи. Поняла?
Молчу, не очень-то удивлённая услышанным.
– И Ярославу Викторовичу передай, что я всё сделал, как он велел. Расчётные за отработанные смены переведу тебе на карту в течение пары дней. В «Эре» больше не появляйся. Поняла меня? – последние слова мужчина произносит с нажимом, повышая голос, словно думает, что я его не расслышала с первого раза.
Мне требуется несколько секунд, чтобы справиться с собой и эмоциями, вставшими комом в горле.
– Поняла, – голос звучит глухо и хрипло.
– Всё. Пока. – Начальник сбрасывает вызов, а я так и стою на углу дома, перед пешеходным переходом. На той стороне улицы светофор показывает зелёный, таймер отсчитывает последние секунды:
«Четыре, три, два, один…»
Загорается красный.
В веренице немногочисленных автомобилей взгляд выхватывает яркое жёлтое пятно – курьер на велосипеде, облачённый в плотный длинный дождевик. Редкие прохожие вдруг начинают суетиться: те кому, безусловно, повезло больше прячутся под зонтами, а те чьё везение или же элементарная предусмотрительность оказались ниже положенного прикрывают головы кто пакетами, кто сумками, кто просто натягивает кофты или лёгкие куртки. Иные же прячутся под навесами небольших магазинчиков.
Лишь спустя долгие секунды до меня доходит, что начался ливень. Хаотичная стена воды окрашивает всё вокруг серыми тонами – невысокие старинные здания; широкий ещё мгновение назад насыщенно-зелёный газон, разделяющий проспект на две части; советский трамвай грязно-красного оттенка, остановившийся на перекрёстке в гуще безликих машин.
Светофор на той стороне улицы, наконец, загорается зелёным, и я неторопливым шагом иду в никуда.
«– Одумайся, Артём! Если ты действительно знаешь, чьих это рук дело – напиши заявление. Я лично за него возьмусь… – дядя Валера не успевает закончить. Его обрывает грубый и демонстративный смех моего брата. Меня пугает этот смех и тон, с которым он говорит затем… Я едва узнаю в нём родного человека:
– Ты идиот, если действительно считаешь, что с помощью закона этим мразям хоть что-то можно сделать!
– Артём, – строгое. – Тише. Леру разбудишь…
Сжимаюсь комочком, будто лишь одно упоминание моего имени может выдать сам факт того, что, на самом деле, я уже давно не сплю. Я слушаю. Внимательно и осторожно. Мне не понятны многие моменты диалога, но зато я понимаю, что речь идёт о родителях, о Лизе и что Артём всё ещё ищет виновных.
Но почему он так резок с дядей Валерой? Он ведь наш друг. Друг нашего отца, нашей семьи. А ещё мне непонятно почему он вдруг не доверяет полиции?
– Пока ты там будешь заполнять свои бумажки и вести расследование, которое, понятно же, растянется на месяцы, а то и годы… – брат делает паузу, после чего голос становится едва слышным: – Они будут продолжать убивать. Будут продолжать калечить чужие жизни. Безнаказанно. Без страха за свои собственные. Не работают законы в этой стране, дядь Валер. Не работают. От этих сволочей можно избавиться только их же методами.
– Не все менты продажные, Артём.
– Да… не все, но и тех достаточно.
Голоса вновь стихают, но ненадолго.
– Ты что, правда, собрался охотиться на них? Или какой у тебя план, Артём? Что ты можешь против них в одиночку? Да они поймают тебя раньше!
– У меня вариантов немного… – эта фраза звучит настолько обречённо, с такой безумной горечью и болью, что на глазах невольно наворачиваются слёзы. Я почти не понимаю что за кошмарные вещи обсуждают два самых близких и самых дорогих из оставшихся мне людей, но будто нутром чувствую – это что-то плохое… Очень плохое.
– Ну тогда о Лерке хотя бы подумай. Ей всего пятнадцать! Если тебя грохнут, она останется сиротой. Такой жизни ты хочешь для сестры?
По телу бегут неприятные мурашки, и страх сковывает горло металлическими цепями. Душит. Ответа нет очень долго. И когда мне кажется, что я его так и не услышу, брат тихо произносит:
– Нет. Не хочу… – и снова пауза. – Но не я это начал, дядь Валер. И по-хорошему её жизнь уже напоминает ад… как и моя».
Окрестности окутывает густое тягучее безмолвие вперемешку с далеко не летней прохладой и липкой промозглой сыростью. Там и тут, со всех сторон окружают высокие, будто вековые ели и сосны. А над головой угрюмое клубящееся серыми тучами небо отбрасывает глубокие тени, пряча за своим массивом яркий солнечный свет. Кажется, что его здесь и не бывало вовсе. Никогда.
Здесь не слышно птиц, насекомых или какой-то иной живности. Единственные кто осмеливаются нарушать тишину этого места – люди. Обычные прохожие – безликие, погружённые в свои глубочайшие мысли и, как правило, безмолвные. Здесь не принято много говорить. Разве что только… плакать.
Кладбище, наверное, не самое лучшее место, куда стоит отправляться в ливень, но ничего лучше я придумать не смогла. Повезло, что за время пока добиралась, дождь закончился. Хотя это маленькое обстоятельство едва ли можно назвать везением. Если только с большой натяжкой.
Холодно. Мокрая одежда неприятно липнет к коже, покрытой мурашками. Плотнее запахиваю плащ, обхватываю себя ладонями за плечи, пытаясь унять дрожь. Сжимаю челюсти, чтобы не колотились друг об друга. Лучше не становится, но и уходить в то же время совершенно не хочется. После встречи с Виктором моя комната в коммуналке, должно быть, самое последнее место, где я хотела бы сейчас оказаться. И раз уж меня лишили работы, а та, что её заменила ещё неизвестно, куда в итоге приведёт – могилы родителей и брата показались мне самым гостеприимным местом в целом мире.
Они смотрят на меня с чёрных гранитных плит с искусственными улыбками на серых лицах и странным немым укором в глазах.
Когда-то я и предположить бы не осмелилась, что буду вот так вот стоять среди бесчисленного количества могил и смотреть на надгробия самых близких и самых дорогих мне людей. Что простая обыденность и человеческая теплота могут стать для меня настоящей роскошью. В те далёкие дни всё воспринималось иначе, казалось привычным и, возможно, даже незыблемым, как сама суть мироздания.
Ложь…
В мире нет ничего, что не имело бы своего завершения. Ожидаемого, радостного или же драматического.
В этом мне ещё только предстояло убедиться. Мне – обычному подростку, никогда не задумывавшемуся о чём-то подобном. В меру жизнерадостному, в меру капризному, в меру любимому. Со своими подростковыми мечтами, планами, юношескими и такими бессмысленными переживаниями. Тогда я и помыслить не могла, что один единственный день разделит мою жизнь на «до» и «после». Что есть силы способные с лёгкостью превращать чужие жизни в настоящее пепелище, угли которого будут тлеть ещё долгие-долгие годы, доставляя невыносимые муки, агонию, продлевая этот один большой и бесконечный кошмар.
Прошло немногим больше девяти лет, а на пепелище том всё по-прежнему. Лишь воспоминания с годами затираются сильнее, становятся бледнее, оставляя после себя голые эмоции и пепельный привкус во рту. Горечь от осознания, что мой родной брат, мой любимый драгоценный братик оказался хладнокровным убийцей.
Мне до сих пор не верится, что в нём нашлось достаточно жестокости, чтобы убить собственного отца, а затем мать и невесту.
Почему в этом списке не оказалось меня?
Ещё один вопрос, ответ на который я силюсь найти уже несколько лет. У него было немало шансов довести начатое до конца, ведь после гибели родителей я жила под одной крышей с этим жестоким человеком, находясь в полном неведении. Даже не подозревая, что в этот жуткий кошмар нас обоих низверг именно он – своими тёплыми любящими руками.
Но он не убил.
Сейчас я всё больше сомневаюсь в том, что возложенные на моего брата преступления вообще имели к нему хоть какое-то отношение.
Артём погиб спустя несколько месяцев после родителей – был застрелен в какой-то грязной подворотне на окраине города, будто бешеный пёс. После этого расследование, которое велось по факту убийства моей семьи, резко спустилось на тормозах. Словно кто-то старательно заметал следы и скрывал улики. А когда дядя Валера – сослуживец отца и близкий друг нашей семьи – сообщил, что у него забрали дело и передали его какому-то другому следователю, я и вовсе отчаялась узнать правду, не говоря уже о том, что виновные будут наказаны. И завершающим ударом стало «неожиданное» раскрытие столь вопиющего преступления – все убийства повесили на моего тогда уже покойного брата.
Странно. Непонятно. Однако такой расклад всех устроил.
Никто и слушать не стал зашуганную, бьющуюся в периодических приступах и несущую какой-то бред про людей в чёрных масках меня. Тогда я этого ещё не понимала, но после событий дня, который почти полностью стёрся из моей памяти, я заработала посттравматическое стрессовое расстройство и большую часть сопутствующих ему симптомов.
Наверное, в какой-то степени я была безумна уже тогда.
Мне пришлось слишком быстро и слишком рано повзрослеть. Окунуться в уродливую неприглядную реальность взрослого мира. Хотя я всё же смогла найти из неё выход. Потребовалось некоторое время, но я смогла – бесконечные истерики и попытки суицида в промежутках между издевательствами и жестокостью со стороны сверстников и работников детского дома стали для меня нормой. Спустя ещё какое-то время, которое смешалось в одно сплошное и едва различимое пятно меня определили в государственную психушку, тактично называемую реабилитационным центром неврологии.
Последующие годы превратились в бесконечную борьбу за право называться «нормальной», и пока я в этом не особо-то преуспела. Нормальная жизнь, нормальное состояние, нормальное восприятие окружающего мира, само слово «нормальное» стало чем-то вроде насмешки, издевательства. Недосягаемым образом меня прошлой.
Едва ли хоть кто-то в те далёкие годы мог предположить, чем всё закончится. Никто не смог бы рассказать или предостеречь. А даже если бы такое чудо случилось… едва ли я сама смогла бы поверить в столь пугающую, совершенно не вяжущуюся с образом нашей, как мне казалось тогда, идеальной семьи сказку. Неправдоподобный вымысел. Бред.
Никто… Кроме меня же самой в будущем.
Меня стоящей сейчас перед могилами единственных близких людей, закрывающей ладонью рот и беззвучно ревущей. Меня до сих пор не верящей, что весь этот кошмар произошёл и, увы, до сих пор продолжает происходить.
Я отчётливо помню день, когда покидала реабилитационный центр. Без смысла в жизни, опустошённая и плохо понимающая, как можно после всего пережитого вновь вернуться к, чёрт побери, нормальной(!) жизни. В тот момент единственная мысль, что не утратила за прошедшее время красок и не затёрлась в памяти, как прочие – это выяснить, что же всё-таки произошло в тот злополучный день.
Нет, я не собиралась идти путём, который ранее избрал мой брат. Не собиралась мстить или искать справедливости, даже когда выяснила имя заказчика. Я просто хотела понять, просто хотела узнать правду. Тогда мне казалось, что если удастся разгадать эту жуткую тайну, я смогу двигаться дальше. Смогу, наконец, избавиться от кошмаров, триггеров, что раз за разом и по сей день кидают меня в панические атаки, сковывают и не позволяют сделать шаг, принять решение, перебороть эти железобетонные барьеры в собственной голове. Избавиться от страха перед самой собой.
И чем больше искала, чем больше окуналась в это безумие, тем больше убеждалась – это не панацея. В происходящем с нами нечасто бывает сокрыт какой-то смысл или высшее провидение, кара, как любят говорить люди, погружённые в веру или что-то подобное.
Всё, что с нами происходит – это лишь следствие, длинная цепочка событий, в которых мы не всегда принимаем участие и ещё реже имеем какой-то вес. Это лишь стечение обстоятельств, которые затем привели к тому или иному исходу. Однако этот исход не обозначает окончание или крах всего. Нет. Жизнь непостоянна и сумбурна. Она длится до тех пор, пока продолжаешь дышать. Даже если добровольно связал себя по рукам и ногам, полностью обездвижил и запер в маленькой тёмной комнате – она не останавливается. Она неумолимо ведёт тебя…
Куда?
К своей судьбе?
В будущее?
Моё будущее на поверку оказалось мало отличимым от прошлого. Оно привело меня к виновнику всех моих бед, позволило рискнуть, совершенно не понимая, во что ввязываюсь, и что буду делать, когда окажусь лицом к лицу с тем, чьё влияние и власть сотворили со мной всё это. Моё будущее привело меня в «Эру», прямиком в лапы монстра, который, кажется, ещё не понял кто я такая.
Я искала спасения от своих страхов, искала избавления, а по итогу, кажется, нашла месть. Ту самую, от которой пыталась спрятаться, чтобы не повторять ошибок брата. И теперь лишь осталось выяснить, сколько отведено времени, прежде чем меня разоблачат, и хватит ли духу довести начатое до конца.
В контексте вселенной – это едва ли что-то кардинально изменит, однако для меня… Возможно, именно это позволит мне, наконец, вдохнуть полной грудью. И, возможно, стоя над пропастью хотя бы на короткое мгновение я смогу вновь вернуться в то беззаботное время, когда я ещё могла улыбаться и радоваться жизни.
Через некоторое время после болезненной встречи с прошлым, когда более-менее прихожу в себя отправляюсь в первую попавшуюся кафешку, заказываю себе кофе и шоколадный маффин. Не самая полезная пища, если учесть, что за целый день во рту и крошки не было, однако давно притупившееся чувство голода и отрешённое состояние едва ли позволят затолкать в себя больше. Я будто призрак. И уверена, не только веду себя так, но и выгляжу.
Остаток дня трачу на бесцельную прогулку по городу. К вечеру становится теплее, да и одежда почти высыхает. Хотя нужно признать – меня мало беспокоит тот факт, что с лёгкостью могу подцепить простуду или что ещё похуже. Наверное, подобное поведение можно интерпретировать как безответственное, однако когда твоя судьба находится в лапах жестокого бандита с крутыми связями – простуда и иже с ней начинают казаться детским лепетом.
Я даже не замечаю, как ноги приводят меня прямиком к теперь уже бывшему месту работы. Прихожу в себя, когда понимаю, что нахожусь на знакомой улице, а взгляд выхватывает тёмную дверь с той стороны дороги. Сверху переливается разными огнями яркая размашистая вывеска «Эра», отчётливо доносится глухое ботание клубной музыки, завлекая всех желающих провести этот вечер в пьяном угаре и пылу танцев.
Зачем пришла сюда?
Непонятно.
Возможно, просто рефлекс ведь сегодня должна была быть моя смена. Или же очередное провидение судьбы, потому что именно в тот момент, когда уже собираюсь развернуться и пойти в обратную сторону, к входу подъезжает смутно знакомая чёрная иномарка. Постепенно я узнаю автомобиль, равно как и его владельца – он выбирается из машины, сразу же впиваясь в меня пристальным взглядом.
Конечно же, он меня заметил – стоящую посреди улицы, чёрт пойми, на кого похожую после сегодняшнего приключения.
В голове мелькает глупая мысль помахать рукой человеку, имени которого до сих пор так и не знаю, а следом за ней возникает вопрос: узнал ли? И ответ приходит довольно быстро, гораздо быстрее, чем я могла ожидать – он отворачивается. Просто отворачивается, хлопает дверью, ставит иномарку на сигнализацию и быстро направляется к входу в «Эру».
Сделал вид, что мы не знакомы?
Ожидаемо. Мы ведь, и правда, не знакомы. И я на его месте, скорее всего, тоже предпочла бы компанию, например, шумной и весёлой Насти, чем свою собственную. Хотя о чём речь? Будучи даже на своём месте большую часть времени я искренне не желаю проводить время с самой собой.
Недолго наблюдаю за мужчиной, рассматриваю – простое любопытство. У него тёмно-русые волосы, широкие плечи скрытые кожаной курткой, хорошая фигура, уверенная, даже в какой-то степени агрессивная, походка. Такие, как он, нравятся девочкам – целеустремлённые, знающие чего хотят и как это получить. Возможно, при других обстоятельствах он бы и мне понравился. Возможно, я бы даже смогла влюбиться в такого… а затем он бы разбил мне сердце.
По телу пробегает мороз. Последняя мысль снова возвращает к тому монстру.
Это бред и идиотизм, Лера…
Сущее безумие думать так о человеке, который работает на того самого монстра. Который во второй раз сопровождал тебя на аудиенцию к нему. Он такой же. Бандит и убийца. Сколько жизней он сломал, прежде чем добрался до тебя? Ответ очевиден – много. Скорее всего, им нет числа. Трупы на пути достижения своей цели никто не считает.
Наблюдаю, как он по-свойски здоровается с охранником, минует проход для ВИП-клиентов и скрывается за дверьми клуба.
Что ж… Думаю, самое время и мне поскорее убраться отсюда. Чудовище ясно дало понять, что не желает видеть меня в подобных местах и уж лучше лишний раз не рисковать и не испытывать судьбу. Кто знает, как скоро его подручный сообщит о том, что видел меня здесь. И ещё более не понятно, чем это может для меня обернуться.
Я не нахожу себе места. Впервые моя комната в коммуналке кажется настолько крошечной, что буквально не знаю, куда себя деть или лучше всего спрятать.
Сотовый молчит. Это напрягает и радует одновременно.
Средних размеров телевизор, закреплённый на кронштейнах в кухонной зоне недалеко от верхних ящиков гарнитура, транслирует музыкальный канал. Один из моих любимых. Там крутят много композиций из семидесятых и восьмидесятых, в основном зарубежных исполнителей и нередко можно услышать песни разных жанров, снискавшие мировую популярность.
Однако сейчас даже любимая музыка, которая всегда успокаивала и позволяла хотя бы на короткое время забыться, не приносит должного эффекта. Я то и дело брожу по комнате, из комнаты в ванную и обратно, будто дикий зверь, запертый в клетке. Внутри клокочет нехорошее предчувствие, и я понятия не имею с чем именно его связывать.
С очередным приступом тревожности?
Нарастающей панической атакой?
Бессонницей?
Или же с недавней встречей с тем мужчиной? Он наверняка уже всё рассказал монстру. А быть может, я просто боюсь, что и сегодня тоже мне придётся с ним встретиться. Чёрт… Это безумие. Нет ничего хуже неизвестности. Разве что невозможность хоть как-то повлиять на то, что в итоге нагрянет из этой самой неизвестности.
Останавливаюсь у кровати уже раз в сотый, быстро стягиваю с себя кофту, затем джинсы, носки. Оставшись в нижнем белье, обхватываю себя руками, ссутуливаюсь и так стою несколько секунд. Мне снова холодно, хотя умом прекрасно понимаю, что подобного не может быть – в комнате есть обогрев на случай прохладных летних дней, когда отключают центральное отопление и в данный момент он работает.
– Нужно принять душ… – произношу в пустоту, после чего сразу иду в ванную комнату.
Не знаю, сколько проходит времени, кажется, что совсем ничего. Я успеваю только погрузиться в горячую воду и намочить волосы, как вдруг раздаётся настойчивый стук, пугая меня до смерти. Не двигаюсь. Так и стою под сильным напором воды, смотрю на дверь ванной и молюсь, чтобы мне послышалось.
Ко мне никто не пришёл…
Никто не пришёл…
Нет…
Однако стук повторяется.
– Лерка! – слышу глухой и почти не разборчивый голос, в котором узнаю соседа.
Быстро перекрываю поток воды, отодвигаю шторку и выбираюсь из ванны.
Снова стук.
– Лерка! Это дядя Вова! Открой!
На глаза попадаются футболка и спортивные штаны, в которых обычно хожу по дому и сплю. Быстро натягиваю их на мокрое тело, выхожу в небольшую прихожую, поворачиваю несколько раз ключ и толкаю тяжёлую входную дверь.
– Что случилось, дядь Вов… – так и застываю с приоткрытым ртом.
– К тебе тут пришли, – сосед как-то странно щурится, старательно скрывая ухмылку. – Жених, что ли?
А я не могу вымолвить ни слова. Внешний холод просачивается через поры, заполняет собой внутренности и медленно превращает меня в ледяную статую. Толкнёшь, и она разлетится на тысячи осколков от соприкосновения с полом.
– Жених-жених, – с кривой ухмылкой произносит визитёр, отодвигая дядю Вову в сторонку. – Спасибо. Дальше мы сами.
Он вторгается нагло, уверенно, будто к себе домой. Сразу же хватает под руку, захлопывает дверь, затем бросает короткий взгляд на ключ, торчащий из замочной скважины, поворачивает его. Двойной щелчок, словно пара выстрелов… мне в голову.
– Надо кое-что обсудить, красавица, – подталкивает меня вглубь комнаты, осматривается, отчего-то присвистывает. – Не дурно. Для коммуналки, – в словах отчётливо сквозит сарказм. – Что ж ты так? Насосать смогла только на ремонт?
Не отвечаю. Страх с каждой секундой всё настойчивее сковывает тело, парализует. Голова кружится, снова тошнит, рук и ног не чувствую. В ушах набатом нарастает шум, перемешанный с неровно колотящимся сердцем.
Я знала. Предчувствовала, что что-то должно произойти…
– Я… я не п-онимаю о чём вы…
– Не понимаешь? – Он оборачивается внезапно, агрессивно. Делает несколько шагов ко мне, впивается пальцами в плечо, сжимает до боли. – Лучше не играй со мной, – шипит смертоносной гадюкой.
Не вижу его лица, не могу разобрать черты. Всё темнеет, переливаясь мутными разводами. И только глаза… Лишь злые жестокие глаза. Но в этот раз не чёрные. Кажется, что синие, однако при этом не менее пугающие.
– Ты за каким хером к «Эре» припёрлась, м? Решила поиграть в сраную шпионку? Следишь за мной?
Что?..
– Я не…
– Даже не думай пиздеть и изворачиваться, девочка, – встряхивает, будто тряпичную куклу. – Я знаю кто ты. Знаю про тебя всё. Даже то, о чём ты сама не догадываешься.
Меня начинает трясти.
– Ты на кой хер к Никольскому навязалась? Что задумала?
– Н-ничего… – по щекам текут неподконтрольные слёзы.
– Хочешь по-плохому?
– Ничего! Ничего не задумала! Клянусь!
Он заводит одну руку назад, резко достаёт из-за пояса пистолет и прижимает его холодное дуло к моему лицу. С губ срываются рыдания. Незнакомец дышит тяжело и рвано, словно разъярённая зверюга. Горячее дыхание касается влажной от слёз кожи, обжигает огнём.
– Прошу вас… – Ноги подкашиваются. Вою, глотая вязкую слюну и чувствуя запах металла, пороха и оружейной смазки. – Умоляю…
– По его приказу отца твоего завалили. Мента. Верно? А ты ноги перед ним раздвинула. Думаешь, я поверю в случайность?
Глаза расширяются при упоминании папы, а человек, буквально вытряхивающий сейчас из меня душу вдруг награждает недоброй улыбкой.
– Он тебя прислал? Не побрезговал подложить под врага дочурку покойного друга? – Теряю последнюю ниточку в этом престранном разговоре, перестаю понимать, о чём речь. – Или… – взгляд мужчины вдруг наполняется каким-то странным осознанием, и он, негромко хохотнув, продолжает: – Мстить, что ли, пришла? За папашу своего продажного? М-м? Я ведь всё равно правду узнаю. И лучше бы тебе прямо сейчас…
Дальше не слышу. Все звуки стираются, заглушаемые тяжёлым гулом в барабанных перепонках, а затем наступает тьма. Глубокая, всеобъемлющая… и такая желанная.
Прихожу в себя так же внезапно, как и отключилась. Мозг соображает туго, требуется некоторое время, чтобы понять – я в своей комнате, лежу на чём-то мягком… кажется, кровать. Отдалённо слышатся звуки работающего телевизора, безошибочно узнаю мотив и песню Элтона Джона «Кто-то сегодня спас мне жизнь».
Кто-то. Сегодня. Спас. Мне. Жизнь?
Смешно…
На фоне какой-то посторонний шум… или шорох. Перед носом стоит отвратительный запах нашатыря. Морщусь, провожу ладонью по лицу.
– Очухалась? – низкий чуть хриплый голос заставляет вздрогнуть, опрометчиво дёрнуться в попытке подскочить с кровати… едва не падаю на пол.
– Блядь… Лежи смирно! – Тяжёлая чужая рука заставляет вернуться в горизонтальное положение. Делаю глубокий вдох, выдох. Снова вижу перед собой этого типа и сердце, ещё не отойдя от предыдущего потрясения, приступает к новому витку паники.
– Отпустите… – вот-вот опять зареву.
– Заткнись.
Окунувшись во мрак подсознания, на долю секунды показалось, что всё это сон. ВСЁ ЭТО! Вся моя жизнь и всё, что в ней происходит последние дни. Но нет… Это был не сон. Мне не привиделось.
Что же теперь будет?
Что он сделает?
– На вот, – незнакомец протягивает мне кружку с водой и какую-то таблетку.
Всё же поднимаюсь, чуть покачнувшись, скидываю ноги на пол. Комната кружится. Хватаюсь за голову – в висках пульсирует боль.
– Что это? – Смотрю с недоверием.
– Лекарство, – хмыкает в ответ мужчина. Суровые нотки в голосе и такой же суровый взгляд заставляют подчиниться.
Беру таблетку дрожащими почти не гнущимися пальцами, затем чашку. Выпиваю. Сердце никак не успокаивается, кажется, что его и всю грудную клетку сдавило в тисках. Делаю ещё один глубокий вдох, затем выдох. Повторяю. Ещё раз. И ещё раз… Блуждаю рассеянным взглядом по комнате, останавливаюсь на островке кухонного гарнитура – на нём стоит открытая аптечка, лекарства разбросаны вокруг неё, некоторые даже упали на пол. Рядом лежит что-то чёрное – пистолет.
Сглатываю противный вязкий ком.
– Ты больна?
– Что? – смотрю на мужчину удивлённо и непонимающе одновременно. Чуть хмурюсь.
– В прошлый раз у клуба тебя тоже нехило колбасило, – прищуривает глаза, хмурится в ответ. – Я уже видел что-то подобное… У ребят, вернувшихся из Чечни. Панические атаки, неконтролируемая агрессия, флешбэки и прочая херня.
Опускаю взгляд на кружку в своих руках – в ней ещё осталась вода. Снова молчу. Не знаю, что ответить. Да и имеет ли это хоть какое-то значение… Почему он вдруг так сдержан? Почему не тычет мне в лицо пушкой? И откуда появилась эта непонятная обеспокоенность в голосе?..
А обеспокоенность ли?
Он ведь сказал, что, так или иначе, узнает правду. Не за этим он здесь… Не спасать меня пришёл.
– У меня посттравматическое стрессовое расстройство, – решаю, что лучше сразу рассказать правду. Он всё равно выяснит, если ещё этого не сделал. Быть может, всё это какая-то проверка? Что он знает на самом деле? Как много? Кроме того, что Ярослав Никольский был заказчиком убийства моего отца… И что значит: «он тебя прислал»? Кто этот… он?
Но комментариев не следует. Незнакомец хранит молчание и только Элтон Джон продолжает петь:
«Кто-то спас мою жизнь сегодня вечером, кто-то спас мне жизнь сегодня…»
Мужчина отходит обратно к кухонному гарнитуру, чем-то шуршит там. Спустя некоторое время спрашивает:
– Скорую вызвать?
– Нет! – отзываюсь взволнованно. – Не надо скорую!
В ответ получаю ещё один хмурый взгляд и медленный кивок.
– Как себя чувствуешь?
– Уже лучше.
– Хорошо. – Складывает содержимое аптечки обратно, поднимает то, что упало на пол. Замечаю, как убирает пистолет за пояс джинсов, прячет под кожаной курткой. От следующего его вопроса по телу пробегает остаточная дрожь:
– С Никольским зачем связалась? – слова заглушает шум воды – мужчина споласкивает руки, после чего вытирает их о кухонное полотенце. – На шлюху ты вроде не похожа. Да и Михалыч усирался, говорил, что не работаешь с клиентами так, как это делают остальные его девчонки. – Обернувшись, прижимается бёдрами к столешнице гарнитура. Каждая клеточка организма сжимается под его испытующим, пронзительным взглядом.
– Я не… – обхватываю кружку обеими ладонями. – Я не хотела. У меня и в мыслях не было.
– Да? – хмыкает недоверчиво.
– Всё… – продолжаю тихо и неуверенно. – Всё вышло случайно.
– Что-то слабо верится в такие случайности.
– Я не знала, что он там бывает. Правда. Не искала встреч… – не выдерживаю слишком долгого зрительного контакта и снова отвожу взгляд. – Я просто хотела избавиться от всего этого. Хотела… начать новую жизнь… – из груди вырывается странный смешок. Он не принадлежит мне. Это какая-то другая Лера… чужая. Быть может, именно та, в которой ещё осталась крупица храбрости. – Видать, не судьба.
Комната погружается в странную густую, будто смола атмосферу, и я вместе с ней. Мысли уносят на кладбище, к могилам мамы, папы и брата, а затем и ещё дальше. Я ведь и правда хотела начать всё с начала.
А теперь…
Теперь думаю о том, как сильно хочется сейчас вскочить с кровати, броситься к двери и убежать. Так далеко, как только смогу. Спрятаться, наконец, хоть где-то от всех этих людей, от этого мира, от безумного кошмара, что никак не хочет отпускать…
Некуда мне бежать.
И негде прятаться.
И жизни новой… тоже, скорее всего, не видать теперь.
Страшно…
Нет во мне никакой храбрости.
Мне так страшно, что снова трясутся коленки, а он всё это видит. Чувствует. Знает, что боюсь до смерти. Знает, что сделаю всё что угодно. Пойду на всё что угодно лишь бы спасти свою никчемную шкуру. И противоречу сама себе, ибо то умереть хочу, то жить. Во мне действительно, будто два человека живёт, и они никак не могут между собой договориться.
– Ладно, – вдруг произносит мужчина, чем заставляет поднять взгляд, вынырнуть из гнетущих мыслей. – Я тебе верю.
Что?
Что он только что сказал?
– Но у «Эры» больше не крутись. Если кто другой заметит, могут доложить Никольскому, а там… Да ты и сама в общем-то знаешь.
– Ты расскажешь ему?
Несколько секунд царит молчание и каждая, будто изощрённая адская пытка.
– Нет, – мужчина коротко качает головой, после чего сразу отталкивается от столешницы, выпрямляется. – Пойду. Отдыхай…
Не знаю, что на меня находит. Какая-то неразумная, самоубийственная сила толкает вперёд, заставляет преодолеть расстояние, разделяющее нас, схватить этого мужчину за руку и произнести:
– Нет! Не уходи!
Он оборачивается с откровенно ошалелым видом, не сразу соображает, как реагировать или что сказать.
– Прости, – отпускаю его кисть, когда переводит внимание вниз. Смотрит, кажется, с неодобрением. Отхожу на шаг. – Пожалуйста… Хотя бы ненадолго.
– Ты понимаешь, кого сейчас просишь и о чём? – выгибает недоверчиво тёмно-русую бровь. Должно быть, думает, что я сошла с ума. Так и есть. Происходящее и правда кажется высшей степенью сумасшествия.
Но что с того? Хуже разве станет?
И внутри кто-то усмехается. Молча. Без комментариев. Комментарии излишни, ибо ответ на поверхности.
– Понимаю.
– Мне начать сомневаться в своём решении?
– Нет! – всплёскиваю руками. – Ничего такого!
Я не знаю, как объяснить тот факт, что сейчас в моём состоянии любая компания кажется мне лучше, чем одиночество. Я боюсь снова остаться одна. Боюсь, что снова придут мысли, а следом за ними и ещё что похуже. Сейчас главное, что это не тот монстр. Не чудовище с чёрными глазами, пугающей до смерти ухмылкой… этим гадким высокомерным выражением на немолодом лице. И я точно свихнулась, потому что на секунду… буквально на одно короткое мгновение голос этого незнакомца напомнил мне голос Артёма. Показался таким родным и таким… тёплым.
Бред…
Ужасный, сумасшедший бред.
Но лучше так, чем…
Мужчина почему-то вздыхает, достает из внутреннего кармана сотовый, звонит кому-то. В голове мелькает нехорошая мысль, но она быстро рассеивается, когда слышу:
– Я задержусь, – пауза. – Появились кое-какие дела… Чё? Да пошёл ты… – он усмехается и ухмылка эта едкая недобрая, но почему-то нравится мне.
Ненормальная…
Сбрасывает вызов, убирает руки в карманы куртки, несколько секунд смотрит мне в глаза. А я ему. Понимаю, что, должно быть, впервые так долго и так смело смотрю на кого-то.
– Кофе угостишь? – наконец, спрашивает мужчина.
– А… да, – киваю робко.
– Я, кстати, Андрей, – и протягивает мне ладонь для рукопожатия.
Она, как ей кажется, аккуратно подглядывает в окно – проверяет, уехал или нет. Занавески хоть и плотные, а всё равно тёмный силуэт от ниспадающего света хорошо читаем. Смотрю демонстративно, развернувшись всем корпусом к зданию и приподняв подбородок. Дольше, чем требуется. Когда силуэт, наконец, пропадает, снимаю сигналку, открываю дверь со стороны водителя и запрыгиваю в тачку.
Запоздало посещает мысль, что тыкать пушкой ей в лицо было лишним. У девки, явно, не все дома, хотя с тем же расчётом, что тогда можно сказать про меня?
Вот же переклинило.
Пиздец…
Завожу двигатель, беру с приборной панели пачку сигарет, закуриваю. Пока выезжаю из узкого двора-колодца, опускаю боковое стекло, чтобы разбавить сигаретный дым прохладным уличным воздухом. Переключаю скорость, выруливаю в общий поток машин, что несутся по шумному проспекту каждая по своим делам, поддаю газу.
В голове пульсирует настойчивая мысль, что было бы неплохо проветрить мозги. Нужно забуриться в какой-нибудь клубешник или бар и лучше всего в тот, где меня никто не знает… И тут же осознаю, что последнее практически невозможно – за последние годы я приложил максимум усилий, чтобы в этом городе меня знала каждая собака. И не просто знала, а боялась. Репутация под стать Никольскому и она меня полностью устраивала… до этого момента.
Мысль непонятная, странная и отдающая чётким привкусом идиотизма.
Что ж, видимо, чтобы надраться сегодня в гордом одиночестве в лучшем случае придётся валить куда-нибудь за город или же закрыться у себя дома, хотя даже так ни первый, ни второй варианты не гарантируют получения желаемого. Эти умозаключения заставляют злиться только сильнее.
Чёрт! И попёрся ведь к ней за каким-то хером, дебил. За каким, спрашивается?! Зарёкся ведь тогда, запретил себе – не лезть в её жизнь, не вмешиваться, что бы там ни было. Меня это не касается. Не моё дело! А тут такое…
Не вмешался, блядь.
Губы самопроизвольно вытягиваются в едкой отдающей горечью ухмылке. И мне действительно хочется рассмеяться. Что за бред? Как она вообще оказалась в этой грёбаной «Эре»? Если верить Михалычу, то работает там уже несколько месяцев… Работала. Так почему я ни разу её не видел? Иллюзионистка, блин. Если бы раньше запалил, выгнал бы. Сделал бы всё, чтобы уволилась, чтобы свалила с глаз долой.
Да уж. Случись так, и я облегчил бы жизнь не только себе, но и ей тоже…
А ведь ещё тогда, перед первой встречей был уверен, что всё это пиздёж – когда мне заливали про отравление и прочее. Думал, просто решила либо слиться, либо поиграться. Почти все из них считают себя какими-то особенными, невхерственными, думают, что если раз подставили свою дырку под хер, то теперь всё, мужик на крючке и станет плясать под их дудку выполняя все пожелания и хотелки.
Хер там…
Сколько таких обломавшихся сук повидал? Как они потом обливаясь соплями, скулили и что-то там пиздели ещё сверху изображая из себя невинную простоту, думая, что подобная хрень сойдёт им с рук. Не сходила. Поучительный урок на остаток жизни и правило в карьеру будущей «актрисы», что не стоит играться с влиятельными дядями. Можно и по харе огрести.
А тут…
Уже в который раз смотрю на эту замухрыжку и вообще не понимаю, каким таким злым роком, не иначе, её занесло в «Эру», а уж тем более к Никольскому на хер. Эта точно не врала тогда. Точно сидела все дни дома, но никакого отравления не было… Было что-то другое.
Теперь-то понятно «что» …
«Пожалуйста… Хотя бы ненадолго», – как по заказу в мыслях материализуется её писклявый едва живой голос, следом перепуганные до смерти большие зелёные глаза.
Идиотка безмозглая. Нашла кого просить остаться…
– Что за бред?.. – Резко перестраиваюсь в другой ряд, подрезая кого-то. Сзади доносится нервный сигнал автомобильного гудка. Похер. Переключаю скорость и жму на педаль газа. Машина несётся вперёд с тихим утробным гулом, а на горизонте яркое вечернее солнце окрашивает густой пласт уходящих вдаль грозовых туч в насыщенные алые тона, будто окроплённые кровью.
Её образ всё ещё стоит перед глазами. Эти худые руки, лицо измождённое бессонницей и постоянным стрессом, тёмные круги под глазами, рассеянный взгляд. Она точно сидит на каких-то препаратах. В её аптечке оказалось просто нереальное количество всяких антидепрессантов, транквилизаторов и бензодиазепинов. И всё же… в сравнении с тем, что мне довелось видеть ранее, ей стало лучше.
Она меня не вспомнила. Не узнала. Сколько ей было тогда? Лет четырнадцать? Пятнадцать?
Больше девяти лет прошло. И тогда мы все были в масках, она не видела лиц, а голоса… Учитывая то, через какое дерьмо её затем протащила жизнь и как сильно эта самая жизнь проехалась по ней катком, думаю, всё-таки не узнала.
Оно и к лучшему, а остальное меня не касается.
Однако рука уже тянется во внутренний карман за мобильником, находит нужный номер. Пробью на всякий случай информацию, а потом уже решу, стоит она внимания Никольского или нет. Но если соврала… В этот раз девке будет край, и я не завидую её участи, потому что Яр её в порошок сотрёт, уничтожит. Буквально.
А внутри тем временем что-то скоблит, царапает отвратительно по внутренностям, ноет. Тогда пожалел, не позволил стае голодных волков разорвать на кусочки, а в этот раз? Ответ напрашивается сам собой – тогда ещё был молодым, зелёным, хотя и не сказать, что шибко-то гуманным или человеколюбивым. Я знал на кого работаю и чем предстоит заниматься. И это было привычно, пройдено. Тогда было насрать. Да и сейчас, в принципе, тоже. Таким, как я, заранее уготовано не много вариантов, как распорядиться жизнью на этой грешной земле. И если не сдох на той проклятой войне, потому что терять особо было нечего и возвращаться некуда, то и сейчас едва ли что-то сильно изменилось. Разве что в чудовище, видимо, не до конца превратился.
Или мне просто хочется в это верить…
И девчонке этой тоже отчего-то хочется верить. Сам не знаю почему. Хочется верить, что не могла она пойти на что-то подобное. Не согласилась бы. По крайней мере, не по собственной воле, не с корыстными целями или планами мести. Да она забитая вся, зашуганная! Когда в обморок хлопнулась, подумал, дуба дала от разрыва сердца. Не-е-ет… Сомневаюсь, что у такой хватит духу спустить курок.
Но куда интереснее другое… Как же звали того мента? Приятеля её папаши. Вот кого действительно нужно будет пробить по всем каналам с особым пристрастием. И если мудак хоть каким-то краем замешан…
– Здарова, Зима. Случилось чё? – знакомый голос в динамике сотового обрывает ход мыслей.
– Здарова, Рус. Инфу кое-какую нужно пробить. Конфиденциально. Лично для меня.
– Хм, какие вопросы. Скинь на почту чё-каво, я всё выясню.
– Хорошо. Ты сеструху свою давно видел?
Руслан задумывается, пару секунд пыхтит в трубку.
– Да дня три-четыре назад. А чё? Накосячила опять где?
– Да нет. Мне бы пересечься с ней… Поговорить надо.
– Ага, поговорить, как же! – и ржёт. – На дачу сгоняй. Она там, скорее всего.
– А с мобилой что?
– Да она там… – Рус заминается. – Хернёй какой-то страдает. Йоги, духовные практики. Сказала, что на две недели ушла в анабиоз.
– Чё-ё? – теперь моя очередь ржать.
– Вот я ей то же самое сказал, когда последний раз продукты привозил. Ты ей тоже че-нибудь захвати, а то сдохнет там с голодухи, дура.
– Ладно.
– Тебе это, инфу-то срочно надо?
Выдерживаю короткую паузу, задумываясь. Даже если допустить, что девка замешана в чём-то таком, сомневаюсь, что они решатся на радикальные меры уже сейчас. Скорее всего, пока будут прощупывать почву. И если я прав, а я прав – присмотрю пока за этой ненормальной. Время есть.
– Да не особо. Не напрягайся.
– Лады. Тогда на телефоне.
– Да, давай.
«Внедорожник трясёт и подкидывает на неровной убитой дороге, на которой и асфальта-то толком не осталось. Одни ямы да куски гравия. Снаружи, на улице полдень, а впечатление, словно вот-вот сумерки опустятся. Настроение у матушки-природы поганое вот уже несколько дней – противная морось, да серая рваная пелена облаков, а сквозь тонированные стёкла кажется, что оно и вовсе чёрное.
Бросаю короткий взгляд на малолетку, сидящую с левого бока. Всю дорогу ко мне жмётся, будто к родной матери. Да мне и не жалко. Пусть жмётся. Из всех присутствующих здесь отморозков, я, видимо, самый «адекватный». Хотя готов с этим поспорить.
Не думал, конечно, что так выйдет, что придётся малолеток всяких сопливых запугивать. Но шеф сказал, что это так… для профилактики и сильно прессовать нет нужды. Да и смысл? Она и так едва ли не под себя ходит, глаза поднять боится и хоть какой звук издать. Однако, как я уже говорил ранее, даже среди отморозков может найтись как относительно нормальный, так и совсем конченый…
Одного конченого пришлось поучить уму-разуму. Скорее всего, за эту выходку ещё выхвачу своё, а может, и нет. Мне в сущности-то насрать.
Тачка, наконец, заезжает на огромную территорию старых заброшенных складов в промзоне. Минуем КПП с давно отсутствующим шлагбаумом, затем ещё некоторое время лавируем меж обшарпанных заброшек лишённых окон, а где-то и дверей. Тормозим у входа в огромный ангар в закутке зданий. Место хорошее, неприметное, если кого валить здесь эхо на несколько десятков метров никто не услышит, ибо некому.
– Приехали, – оповещает водитель, после чего все оперативно покидают тачку.
Выныриваю в мерзотную сырость, не выпуская из правой руки автомат, а левой прихватываю под руку девчонку. Вытаскиваю следом за собой. Та ревёт, размазывая по лицу слёзы и сопли, но безропотно подчиняется. Смотрит под ноги, трясётся, и всё же будто инстинктивно не отходит от меня.
– Стой здесь, – говорю негромко, сжимая пальцы на хрупком предплечье. Так, на всякий случай.
И минуты не проходит, как из-за высоких распахнутых настежь массивных ворот показывается чёрный «мерседес» представительского класса – Ярослав Викторович отправился восвояси. Видать, закончил, а остальное уже на наше усмотрение. Все необходимые указания по этому поводу были даны ещё задолго до операции. Хотя слово «операция» не сказать, что очень подходит происходящему, а вот показательная казнь – это самое то.
Следом за «мерседесом» выезжает ещё один внедорожник, останавливается у въезда, затем пара наших выволакивает брата этой малолетки. Завидев его, она дёргается, издаёт какой-то нечленораздельный вой или плач. Грубо пресекаю попытку:
– Стой, говорю. Иначе обоих пристрелят.
И она замирает. Воет на одной ноте, обхватив себя за плечи, бормочет что-то, но стоит на месте.
Парня подводят ближе, однако всё равно остаётся метров пять – так, чтобы видел сестру, но дотянуться не мог. Толкают вперёд, из-за чего он спотыкается, падает на колени, почти заваливается на бок, в последний момент ему удаётся сохранить равновесие.
Наверно, мы где-то одного возраста, правда сейчас убедиться в этом не представляется возможным – на нём места живого нет. Наши хорошо отделали.
– Что с девчонкой? – спрашиваю у Вадика – командира оставшегося балагана.
– Домой её. – Останавливается рядом с парнем, пинает от души по рёбрам. Тот скрючивается с натужным утробным звуком, таки заваливается вперёд, падает лицом в грязь.
– Артём… – сквозь тихий вой пищит малолетка, однако не смеет двинуться.
– А с этим что?
Вадик пару секунд рассматривает пленника, размышляет, словно у него действительно есть выбор, а затем выдаёт то же, что было сказано в самом начале – приказ Ярослава Викторовича не изменился:
– И этого… тоже. Шеф сказал, что он ещё может быть полезным».
Примерно через час монотонного движения по загородной трассе оказываюсь у нужной отворотки, сворачиваю на просёлочную дорогу и далее неторопливо двигаюсь меж безликих и однотипных строений дачного посёлка. Солнце уже полностью скрылось за горизонтом, оставив после себя робким отголоском лишь пурпурные разводы на тёмных облаках вдали. Пройдёт всего лишь несколько минут, прежде чем тьма окончательно сотрёт остатки минувшего дня. Ещё через несколько часов завершится один цикл и ему на смену придёт новый, в точности повторяя траекторию движения предыдущего и двигаясь только вперёд с абсолютным безразличием к окружающему миру и тем опоздавшим, кто ещё не успел завершить свои важные дела.
Я не ждала гостей сегодня. По правде, вообще не планировала подниматься с постели и что-либо делать. Мне хотелось пролежать вот так вот весь день, завернувшись в тёплое одеяло, поверх которого на тело давил приятной тяжестью шерстяной плед. Мне хотелось слушать тишину, смотреть в одну точку и ни о чём не думать. Абсолютно. Ни о чём.
Когда сквозь полубессознательное состояние до меня доносится странный звук, не сразу соображаю, что это вибрация мобильника. Первые несколько секунд даже думаю и вовсе не отвечать. Однако затем рассудок пронзает острая игла страха: «А вдруг это снова ОН!»
Я так быстро и резко подскакиваю с кровати, что темнеет в глазах. Добираюсь до письменного стола, где оставила вчера сотовый буквально на ощупь, наконец, хватаю телефон и, даже не взглянув на дисплей взволнованно отвечаю:
– Да! Алло!
Проходит несколько секунд, прежде чем с той стороны телефонной линии отзываются:
– Привет, Лер. Это дядя Валера… Надеюсь я тебя не разбудил.
Чувствую, как с сердца сваливается что-то тяжёлое, тиски страха разжимаются, отпуская моё горло. Я шумно выдыхаю.
– Нет, дядь Валер. Не разбудил. Что-то случилось? – бросаю короткий взгляд на цифровые настенные часы – половина третьего дня. И с чего он решил, что я сплю в такое-то время?
– Ничего, – отзывается мужчина. – Всё хорошо. Я тут просто… В общем, я неподалёку от твоего дома. Подумал, может, зайти, проведать тебя. Если ты, конечно, не против.
Мы давно не виделись. Очень давно. И я не хотела сегодня ни с кем видеться, но если это дядя Валера, то я, конечно же, не против.
– Возьмите чего-нибудь к чаю, а то у меня холодильник совсем пустой.
– Хорошо, – отвечает дядя Валера и, судя по голосу, с улыбкой. – Заварные пирожные подойдут? Ты, вроде, их любила.
– Да, подойдут.
Уже с порога, стоит только столкнуться взглядами с другом отца, понимаю – это будет самая неловкая встреча за последние несколько месяцев. Сколько мы не виделись? Я даже примерно не возьмусь сказать. Созванивались только, но даже так разговор всегда получался скомканным и невнятным.
Прошло слишком много времени.
– А у тебя здесь хорошо. – Дядя Валера осматривается с интересом, присаживается на стул рядом с обеденным столом, что расположен в кухонной зоне. – Кажется, я тут ни разу не был.
Оборачиваюсь и дарю мужчине снисходительную улыбку.
– И правда.
Разворачиваю полупрозрачную обёртку пирожных, выкладываю в небольшую пиалу, жду, когда закипит чайник. Неловкость не отпускает. Мозг судорожно пытается придумать, что бы спросить или сказать и когда пауза затягивается, дядя Валера спрашивает сам:
– Ты работаешь всё там же?
По спине пробегают мурашки. Хорошо, что стою спиной к мужчине – удаётся скрыть то, как переменилось выражение моего лица. А я не сомневаюсь, что оно переменилось.
– Да. В «Эре», – вру без зазрения совести.
– Не думала сменить работу? – тон голоса вдруг становится назидательным и даже слегка строгим. – Может, на-а… более спокойную.
Переношу пиалу с пирожными на стол.
– Мне нравится моя работа, дядя Валера, – стараюсь сохранять на губах лёгкую, хотя, уверена, и натянутую улыбку. – Из-за шума и специфики очень хорошо получается отвлекаться от своих проблем. Да и платят там неплохо.
При упоминании «своих проблем» замечаю, как во взгляде мужчины, что-то меняется, мелькает нечто похожее на чувство вины. Или мне просто так кажется.
В ответ дядя Валера просто кивает и тоже дарит мне едва заметную бледную улыбку.
В комнате на короткое время повисает молчание. Лишь телевизор неизменно транслирует мой любимый музыкальный канал, да чайник издаёт ровный шум, готовый вот-вот забурлить и щёлкнуть кнопкой включения, чтобы сигнализировать, что процесс кипячения воды окончен.
Невольно рассматриваю уже давно не молодого мужчину, которого знаю не первый год, и который сейчас по совершенно не объяснимой для меня причине кажется далёким незнакомцем, внезапно появившимся в моей странной жизни.
Он постарел. Это читается в испещрённом мелкими морщинками лице, особенно в области глубоко посаженных глаз и в уголках губ, что говорит – когда-то он очень много смеялся. С тех пор минула целая вечность. В тёмных, почти чёрных волосах отчётливо виднелись седые пряди, словно серебряные прожилки в жёсткой породе. Некогда пронзительные голубые глаза потухли и теперь кажутся серыми и невзрачными. Когда-то давно мужчина, сидящий сейчас за обеденным столом и делающий вид, что его чрезвычайно увлекла скромная обстановка моей комнаты был красив. Даже очень красив. Отчего раньше, в детстве и подростковом возрасте я часто задавалась вопросом: почему он никогда не был женат?
Сейчас я знаю ответ на этот вопрос.
– …вообще.
– А?
– Я спросил, как ты вообще? – повторяет дядя Валера, и я только сейчас понимаю, что он уже некоторое время смотрит мне в глаза. Его голос звучит тихо и неуверенно.
Пожимаю плечами.
– Нормально. А ты?
Он вновь улыбается невесело, пару раз кивает, а затем произносит:
– Тоже вроде… ничего.
И снова во взгляде мужчины мелькает та самая вина. Глубокая, сокрытая где-то на задворках сознания, в недрах души и лишь время от времени при определённых обстоятельствах выбирающаяся наружу.
Вот как сейчас.
С тех пор как не стало родителей, мне кажется, он на меня всегда так смотрит. То ли чувствует вину за то, что не смог предотвратить случившееся. Не смог предугадать. То ли ещё что-то… Но какова бы ни была причина, едва ли нашёлся бы хоть кто-то, кто смог бы изменить судьбу. Судьбу человека, который осознанно и будучи в здравом уме сделал свой выбор. Принял взвешенное решение. Даже несмотря на то, что решение это было заведомо не самым хорошим или допустимым с точки зрения морали. Никто не смог бы всего этого предотвратить или предусмотреть. Никто. Даже мой брат не смог, а они ведь были так близки с папой.
Чайник, наконец, щёлкает, и я наливаю нам обоим чай, переношу кружки с горячей чуть парящей жидкостью на стол, сажусь на соседний стул.
– На кладбище была, – прибавляю спустя долгую паузу.
Дядя Валера смотрит мне в глаза, после чего кивает.
– Там вроде всё хорошо… Проведала их.
И снова кивок. На меня уже не смотрит. Отпивает свой чай.
– У тебя всё хорошо? – мужчина поджимает и без того тонкие сухие губы, хмурится. – Помощь, может, какая нужна? Деньги?
От упоминания денег почему-то становится не по себе и ещё и гадко вдобавок, словно мне предложили какую-то непристойность.
– Нет. Всё хорошо. Мне хватает.
– На лекарства?
– Тоже.
– Лер, ты если стесняешься, не стесняйся. Я готов помочь, чем смогу. Ты только скажи.
– Да всё нормально, дядь Валер, – выдавливаю из себя вымученную улыбку. – Правда. У меня не такая уж отвратительная жизнь, если задуматься, – опять вру, даже на мгновение не задумываясь: а могу ли я попросить о помощи? Разве не могу? Разве у меня есть ещё хоть кто-то кроме дяди Валеры к кому я могла бы обратиться за помощью? Разве он до сих пор не занимается расследованием смерти всей моей семьи даже несмотря на то, что у него давным-давно отобрали дело и вообще, кажется, сделали всё, чтобы и его жизнь тоже стала невыносимой? Разве нет?
И пока все заданные вопросы отзываются внутри гудящей пустотой, дядя Валера снова дарит мне неуверенный короткий кивок, который затем превращается в долгое и неловкое молчание. Слишком уж неловкое.
На первый взгляд, может, и не скажешь, но раньше нам всегда было о чём поговорить. Я очень любила, когда дядя Валера приходил к нам в гости, а ещё больше я любила его истории. У него их всегда было так много, что временами даже не верилось, будто с одним человеком могло произойти столько всего интересного. И даже когда во время рассказа я понимала, что он откровенно привирает, мне всё равно нравилось. Эта маленькая ложь во благо, чтобы и без того интересная история стала ещё и захватывающей. И чтобы ожидание следующего раза, когда он снова придёт к нам в гости вызывало такую приятную муку и любопытство.
А теперь…
Теперь мы и двух слов связать не можем. Теперь между нами неловкость и тишина, будто мы чужие друг другу люди.
Я чужая.
Нет больше той весёлой Лерки Равицкой. Пропала. Умерла и сгинула где-то в холодной утробе моего нынешнего естества. Тёмной, забитой ипостаси.
– …нормально? – Я настолько погрузилась в себя, что не сразу заметила, как губы дяди Валеры двигаются.
– Что? Прости я… задумалась.
– Я заметил, – произносит со смешком, после чего пытается пошутить, но отчего-то смеяться совсем не хочется. – Как будто от питания отключили. Я спросил «всё ли нормально?», но уже и сам вижу…
– Дядь Валер, – прерываю, чтобы, наконец, прекратить этот бесконечный разговор о нормальности или ненормальности моего состояния, поведения или чего-то ещё. Этого с лихвой хватает в кабинете моего психотерапевта, чтобы затем ещё и с близкими обсуждать.
– Да?
– Расскажи что-нибудь.
– В смысле? – не понимает он, из-за чего слегка хмурится.
– Ну-у… историю какую-нибудь, – беру из пиалы одну заварную пироженку, откусываю, мгновенно чувствуя, как сводит от сладкого скулы. Боги… мне кажется, я не ела их целую вечность. Да и вообще сладкого не ела. – Помнишь, ты раньше всякие рассказывал. Расскажи и сейчас… М-может, какую-нибудь армейскую.
Дядя Валера вдруг смеётся, искренне так, с теплотой. С такой теплотой, что она невольно передаётся и мне, пробегает мурашками вверх по рукам и замирает где-то в солнечном сплетении.
– Лера, ну-у… – он делает наигранно-смущённый вид и продолжает улыбаться. – Ты ж понимаешь… такая история может быть не совсем пристойной.
– Так и мне уже не десять лет, – на этот раз улыбка выходит более искренней.
– Ну-у, тоже верно, – дядя Валера отпивает из своей кружки, тоже берёт пирожное, съедает его в один укус и даже толком не прожевав начинает:
– В общем, дело было зимой. Как раз перед Новым годом, хотя, как ты понимаешь, там, где я служил, снега в это время года днём с огнём не сыщешь…
Мне так и не хватило смелости рассказать. Провожала дядю Валеру около восьми вечера, улыбалась ему, как могла, а внутренне мандражировала и разносила себя за малодушие. Я не знаю, что произойдёт, если расскажу. Не знаю, как поступит дядя Валера, узнав эту отвратительную правду. Не знаю, что может сделать чудовище, если выяснится, что, по сути, обратилась в полицию.
Убьёт? Да, пожалуй. И это не самое страшное из того, что можно ожидать.
Одно только привносило во всю эту атмосферу беспросветной чернухи тоненький лучик… Даже нет, не так. Бледный отсвет – за это время ни чудовище, ни его подручный – Андрей – так и не звонили. Мне удалось расслабиться лишь на короткое время, забыть окутывающий мою жизнь кошмар и погрузиться в толику того тепла и заботы, что остались в далёком и теперь уже, кажется, никогда не существовавшем прошлом.
Запираю входную дверь, несколько раз за вечер перепроверяю за собой же, словно могла забыть и, на самом деле, она так и осталась открытой. Одновременно понимая, что если кто-то и явится за мной – дверь не спасёт. И ещё несколько раз за вечер проверяю сотовый, боясь, что кто-то из них звонил, а я не расслышала, потому что была в ванной или потому что мыла посуду и шум воды заглушил звук входящего звонка или ещё что…
Паранойя грызёт меня с маниакальным усердием. Я снова на нервах. Снова пью таблетки и снова всю ночь не могу уснуть.
Проходит два дня с тех пор как ко мне в квартиру вломился Андрей. Ни звонков, ни СМС-сообщений, ни внезапных визитов. На второй день даже начинает казаться, что всё произошедшее приснилось, однако стоит заглянуть в мобильное приложение банка или прочитать СМС-уведомления от него же, понимаешь – нет, не приснилось. Весьма немаленькая сумма на счету, которую я едва ли смогла бы заработать даже за целый год в «Эре» говорит об обратном.
Я исправно посещаю психотерапевта, прохожу новый курс реабилитации. Не могу сказать, что он мне особенно-то помогает – состояние практически то же, напряжение, периодические диссоциативные реакции, апатия и гнетущие мысли не отпускают даже под препаратами. Они притупляются, становясь сухими и блёклыми, словно старый лист бумаги, на котором от времени и влаги потускнели надписи, появились грязные жёлтые разводы, впитавшие в себя остатки смысла и значение некогда начертанных слов. Однако стоит таблеткам отпустить, как облик кошмара материализуется вновь, будто картинка во время проявки фотоплёнки. Обретает новую силу, окутывает и поглощает своей безмерной холодной тьмой.
Поздним вечером второго дня понимаю, что, кажется, снова заработала зависимость от бензодиазепинов и антидепрессантов. Когда их эффект заканчивается, ощущаю дрожь во всём теле, особенно в руках. Меня тошнит, кружится голова, жутко сушит во рту и горле. Однако точно осознаю, что Виктору об этом говорить не стану. Он прекратит выписывать их, а без препаратов… не знаю, что со мной случится. Особенно когда он снова придёт. А он придёт. Рано или поздно точно явится. В этом сомнений никаких нет.
Уснуть так и не удалось. Пару раз организм, конечно, сдавался под давлением успокоительного, таблеток от бессонницы и горячего ромашкового чая, позволял мозгу приостановить процессы жизнедеятельности и погрузиться в состояние дремоты – обрывочное и нестабильное, однако длилось это не так долго, как хотелось бы. Меня мучили кошмары, они же всякий раз, как прикрывала более чем на пару минут, выбрасывали в реальность, лишая так необходимого мне сейчас отдыха.
Казалось, что я схожу с ума.
Яркое солнце ослепило, покрасневшие слезящиеся глаза стоило только покинуть подъезд своего дома. Спешно достаю из сумочки тёмные очки, надеваю, тем самым скрывая глубокие тени, что пролегли под глазами. Воздух пропитан отчётливым и тошнотворным запахом раскалённого асфальта, смешанным с городской пылью, выхлопными газами и жуткой мешаниной сменяющих друг друга иных запахов.
Я бесцельно шарахаюсь по улицам, время от времени захожу в какие-то супермаркеты, магазины одежды, косметики, сувениров. Разумеется, ни в первом, ни во втором, ни уж тем более в третьем или четвёртом мне ничего не нужно. Делаю это просто, чтобы убить время. Возможно, если я достаточно вымотаюсь, то, по крайней мере, сегодня смогу нормально уснуть.
Около десяти часов дня захожу в огромный торговый центр, поднимаюсь на самый верхний этаж, покупаю билет на ближайший сеанс в кино. На флаере выданном мне вместе с билетом изображена красивая длинноволосая девушка и молодой мужчина. Оба с оружием в руках, жутко пафосные и отретушированные до такой степени, что больше походят на кукол, чем на живых людей. Фильм называется «На грани» и как принято сейчас у киноделов длится почти два с половиной часа. Когда он закончится едва ли я смогу пересказать: о чём был сюжет и понравился ли он мне вообще. Первую половину, пребывая в глубочайшей прострации, вдруг с удивлением понимаю, что окутывающая меня тьма и огромный экран с мелькающими на нём беспорядочными картинками успокаивают, отключают мозг, а вместе с ним и все симптомы моего расстройства. Во вторую половину, кажется, и вовсе отключаюсь. Засыпаю.
Меня будит яркий свет, так внезапно ударивший по глазам, что я, кажется, даже вскрикиваю. Не громко. Не так громко, чтобы меня кто-то услышал или обратил внимание, да и людей в огромном зале крайне мало. Не самые посещаемые часы – всё-таки утро буднего дня как-никак. Плюс ко всему вскрик этот подавляет превосходная звукоизоляция помещения, что не может не радовать.
Покинув зал, спускаюсь на этаж ниже, неторопливо прогуливаюсь по территории фуд-корта. Всё ещё полусонная, но теперь, кажется, не такая разбитая, как до того. Есть совершенно не хочется, однако я всё равно заказываю в одной из касс разнообразнейших общепитов молочный коктейль и простой овощной салат.
Следующие полчаса лениво ковыряю вилкой еду, потягиваю через трубочку сладковатую прохладную жидкость и наблюдаю за людьми вокруг. Вон там вот парочка подростков – хихикают, обнимаются, иногда даже целуют друг друга в губы, щёки. Они счастливы и ничто в целом мире не способно испортить для них этот миг. Чуть дальше немолодая женщина с чёрными волосами, собранными в тугой пучок на затылке, со смуглой кожей и в однотонной малоприметной форме сотрудника клининговой компании катит перед собой высокую тележку в несколько полок, собирает со столиков то, что осталось от посетителей не посчитавших нужным прибрать за собой. Поодаль от меня мужчина на вид средних лет, что-то печатает на своём ноутбуке с крайне сосредоточенным выражением лица. Ещё дальше мама с двумя детьми – мальчиком и девочкой. Ребятня то и дело ёрзает на стульях, скачет туда-сюда, время от времени что-то выкрикивает, пронзая привычный шум торгового центра звонкими голосами и попутно умудряясь ещё и заталкивать в себя еду. Несколько минут мамочка безуспешно пытается угомонить своих чад, но в конце концов сдаётся и с лёгкой, но от этого не менее тёплой улыбкой просто наблюдает за ними. То косички дочери поправит, то задравшуюся майку сыну, то вытрет что-то с лица, то по очереди поцелует в макушку обоих. Прекрасное состояние беззаботности и мира. Мира, который я уже очень давно пытаюсь для себя отыскать.
Так и не доев салат, отношу остатки к высокому мусорному баку, выбрасываю, оставляю поднос на нём же в общей стопке. Снова поднимаюсь на верхний этаж, где находятся только немалочисленные залы огромного кинотеатра, снова покупаю билет на ближайший сеанс кино.
До начала ещё двадцать минут, которые я трачу на поход в туалет и бесцельную прогулку среди вереницы разнообразных магазинчиков, павильонов, ярких зазывающих к себе вывесок и огней витрин.
Этот фильм я тоже не запомню, как и следующие два. И как бы странно это ни показалось со стороны, всё следующее время я буду крепко спать где-то на задних местах просторного помещения, окутанная тьмой, грохотом колонок и хаотичным мельканием картинок на огромном экране впереди. Когда организм даст сигнал, что ему, наконец, удалось выспаться, я снова отправлюсь бесцельно бродить в шуме и духоте городской суеты.
Я не обращаю внимания на крик, доносящийся из-за спины, просто иду дальше, погружённая в собственные мысли. Далёкая от реальности.
– Лера! – знакомый голос нагоняет меня у перекрёстка, когда уже хочу было завернуть за угол, но и тогда я оборачиваюсь не сразу. – Лерка!
– Настя?
Девушка подбегает с широкой улыбкой на красивом свежем лице, тут же вторгается в личное пространство, обнимает крепко за плечи, а затем, схватив за руки, спрашивает взволнованно:
– Ты куда пропала? Ни слуху, ни духу. Хоть бы позвонила или на худой конец эсэмэску калякнула.
– Я-я… – произношу заторможенно, рассматриваю девушку сквозь стёкла солнцезащитных очков. – Меня уволили.
Настька с лёгкой манерностью кривит губы, морщит нос.
– Знаю, – отмахивается, всё ещё продолжая сжимать мою кисть второй рукой. – У Михалыча допытывалась – ничего, падла, не сказал. Не твоего, говорит, ума дело. Вали работай!.. Хамло, – девушка кривляется на последних словах, изображая Сергея Михайловича, чем невольно заставляет меня улыбнуться.
Впервые вижу Настю без косметики, без привычной ярко-красной помады на чувственных пухлых губах. Они теперь и не такие пухлые, выглядят иначе – обычные, но в то же время красивые. И лицо кажется… более молодым, что ли. Глаз не видно из-за очков.
– Ты так внезапно перестала выходить на смены, – продолжает она. – Я сперва подумала случилось чего, а потом… Это всё из-за него, да?
Эмоции и чувства за прошедшие дни притупились и, кажется, относительно крепкий сон тоже пошёл на пользу, а потому упоминание монстра не вызывает во мне ровным счётом никакого отклика.
– Может, зайдём куда-нибудь? Выпьем кофе, если ты никуда не торопишься.
– О, я бы с радостью, но… – она поджимает губы, оборачивается, словно пытаясь кого-то отыскать в снующей туда-сюда толпе. – Слу-у-ушай, а пойдём ко мне!
– К тебе?
– Да. Я с ночной только, за продуктами вот решила зайти. Живу здесь недалеко. У меня кофе и выпьем, поболтаем, расскажешь всё.
Разумеется, я не смогла бы рассказать «всё» даже если бы захотела, и всё же соглашаюсь:
– Хорошо. Идём.
– Круть! – в ответ Настька широко улыбается, показывая ряды ровных зубов, после чего разворачивается на сто восемьдесят градусов и, не выпуская моей руки, ведёт к ближайшему продуктовому магазину.
После некоторого времени скитаний меж однотипных, ничем не выдающихся стеллажей и холодильников, столь же однотипных сотрудников, которые отчего-то кажутся мне самыми несчастными людьми на планете; после небольшой очереди на кассе, за обыденными, не несущими в себе ничего конкретного или важного разговорами, в глаза вдруг бросается одна маленькая деталь, о которой ранее я даже не догадывалась. Да и едва ли задумывалась вообще.
– Мама, мама вернулась! – в прихожую внезапно вылетает светловолосое нечто, одетое в смешное кигуруми в виде яркого жёлтого дракона с длинным болтающимся в разные стороны хвостом. Оно распахивает широкие объятия, буквально врезается в Настины ноги и, крепко обняв, прижимается щекой к её бедру.
Следом из соседней комнаты доносится скрипучий старушечий голос:
– Даня, дай маме раздеться!
– А кто у нас тут носится, как маленький ураганчик? – Настя, кладёт пакеты с продуктами прямо на пол, приседает на корточки и теребит мальчишку за пухлые румяные щёки.
– Я-я-я! – весело протягивает тот. – Я птеладактель!
– Это что ещё за фрукт такой?
– Это не флукт, это динозавл.
– Динозавр-р-р.
– Динозавр-р-р, – повторяет мальчуган. – Мама, мама, а мы с бабушкой вот… вот стока загадок лазгадали, – и показывает на маленьких пальчиках то шесть, то все десять.
– Р-р-разгадали, Данил.
– Р-р-разгадали, – снова повторяет тот с улыбкой, продолжая показывать Насте ладошку с растопыренными пальцами – в итоге мальчик остановился на десяти.
– Ой, как много-о-о. Какие вы у меня молодцы! – Девушка целует сына в щёку, поднимается на ноги и как раз в этот момент на пороге прихожей показывается маленькая сухонькая старушка. Седые волосы собраны на затылке в тугой пучок и очень интересно контрастируют с её свободным и достаточно длинным платьем тёмно-синего цвета с какими-то абстрактными ярко-зелёными цветами похожими на маки.
– У нас гости? – доброжелательно скрипит старушка, на что я отвечаю робким и неуверенным кивком:
– Здравствуйте.
– Здравствуйте, – отзывается она.
– Да, бабуль. Мы посидим немного на кухне.
– Да сидите-сидите, ради бога, – она делает неопределённый взмах кистью. – Даня, пойдём в комнату.
– Вы поели?
– Поели, – отзывается старушка, поглаживая мальчика по светловолосой макушке.
– Бабушка бли-нов напекла. Вот сто-о-ока! – Данил разводит руки в разные стороны, словно блинов этих и правда было невиданное множество.
– М-м-м. Надо же, – Настя качает головой, скидывает обувь. – Вкусные, наверно.
– Очень! – поддакивает мальчик.
– Сейчас попробуем бабушкиных вкусных блинов… Раздевайся, чего стоишь столбом, – последнее уже тихо, вполголоса. Мне. – Пойдём, Данька. Мама тебе мороженку купила.
– У-ра-а-а-а!
Отлипаю, наконец, от сего необычного зрелища, скидываю босоножки, так и не в силах больше скрыть улыбку.
Мы располагаемся в кухне. Пока девушка хлопочет с кофе и угощениями, маленький светловолосый торнадо крутится рядом, с удовольствием уплетает за обе щёки сахарный рожок с шоколадной глазурью, рассказывает Насте всякое, спрашивает и время от времени заинтересованно поглядывает на меня. А я всё так же улыбаюсь, совершенно сбитая с толку, не в состоянии что-то придумать или предпринять, чтобы стереть это идиотское выражение со своего лица.
Через какое-то время возвращается та самая старушка, забирает Данила в комнату, приговаривая, что мама с работы устала и маме нужно покушать, а ему – Дане – лучше пойти и посмотреть какой-нибудь мультик или закончить красить недавно купленную раскраску. Мальчик не сопротивляется, заинтересованный новыми занятиями убегает в другую комнату.
– Не знала, что у тебя сын, – произношу негромко, когда бабушка и мальчуган скрываются за дверью кухни.
– Никто не знает, – со странной улыбкой произносит Настя. – Да и не нужно об этом никому знать.
Киваю. Что есть, то есть. Информация личная и никого не касающаяся – это правда.
– На тебя очень похож, – говорю это скорее, чтобы разбавить короткую паузу, чем чтобы констатировать очевидное.
Настя улыбается, разливает из кофейника по чашкам кофе, придвигает ко мне тарелку с ещё тёплыми блинами, пиалу с морошковым вареньем.
– Да уж, мамкина копия, точно. – Помолчав прибавляет: – На отца почти не похож. Оно, наверно, и к лучшему – меньше напоминаний.
– А где он? – слова вырываются раньше, чем я успеваю сообразить, насколько это бестактный вопрос. – Прости, это не…
– Да ничего, – Настя чуть морщится, отпивает кофе из своей кружки. – Забей. В конце концов, никакая это не тайна. Всё как у всех… ну или у большинства с подобными ситуациями. – Она достаёт из сумочки сигареты, зажигалку. Закуривает. – Открой окно.
Спешно поднимаюсь, открываю до упора створку большого евроокна, что расположено у меня за спиной.
Настя тем временем продолжает:
– Познакомились в клубе, какое-то время встречались. Свидания, романтика… ну и все дела, в общем. Потом узнала, что беременна. Ему ребёнок этот, разумеется, оказался без надобности. Да и мне тоже, по правде, говоря. Но стоит отдать должное он меня не послал, не кинул разгребать это в одиночку – денег дал… На аборт. Сказал, как разберусь с геморроем, сможем продолжить. – Она переводит взгляд на меня, улыбается невесело. – Разобралась, как видишь. Несколько раз порывалась в больницу. Даже на тех сроках, когда уже и аборты-то не делают в здравом уме. Истерила, психовала, орала, грозилась руки на себя наложить, хотела в детдом его отдать, а потом… Не смогла в общем.
Смотрю на неё во все глаза и совершенно не знаю, что ответить. Что сказать? Мы пусть и общались довольно тесно по работе, но подругами никогда не были – у каждой своя жизнь, свои заморочки и проблемы, что сейчас лишь подтвердилось. А тут внезапно… такое откровение. Да и нужно ли в подобной ситуации вообще что-то говорить?
Нет.
Скорее нет, чем да. И что тут скажешь? Какой кошмар? Мне так тебя жаль? Какая грустная история? Каким же мудаком оказался твой парень? Как можно?! Какое свинство!
Глупости всё это.
Пустое.
По собственному опыту знаю, что такие слова не приносят облегчения, поддержки, радости или злости. Они именно что пустые. Бессмысленные. Никому совершенно не нужные.
– Ты чего так напряглась-то? – Настя вдруг смеётся. – Расслабься. Что было, то было. Да и плевать мне уже давно и на папашу его и на… Да на всё плевать. У меня не самая плохая жизнь. Крыша над головой есть, деньги тоже. С голоду не умираем, не побираемся. Сын вон. Я в состоянии его прокормить, да и бабушка помогает, сидит с ним, когда я не могу. Она всё равно на пенсии, делать нечего, скучно, говорит, было, а теперь вот… Занятие ей придумала, ага.
– Ты оптимистка, – улыбаюсь в ответ.
– Хренамистка, – фыркает она.
– Или реалистка, что тоже неплохо.
Настя машет на меня рукой, отворачивается на пару секунд, а затем вдруг склоняется, придвигаясь ближе – будто собирается рассказать какую-то тайну, а потому говорить сейчас будет не иначе как шёпотом:
– Ты это… Лучше про себя расскажи. Что тогда случилось-то? Стас, придурок, такой херни нанёс. Почти всей «Эре» трепался, что, мол, ты в подстилки бандитские продалась. Мол, даже Лерку – нашу пай-девочку и серую мышку, – судьба шалавы не обошла стороной… – Настя резко осекается, хмурит идеально ровные брови. – Прости. Ты ни меня, ни кого-то из девчонок никогда не осуждала по этому поводу. Со всеми хорошо общалась, помогала. Не хотела тебя обидеть…
– Не обидела, Насть, – отзываюсь примирительно и губы снова растягиваются в этой идиотской улыбке, будто мы погоду обсуждаем, да новое платьице купленное мной или Настей на распродаже. Мне вдруг хочется сказать «моей подругой», «купленное моей подругой на распродаже». Так сильно хочется, что аж зубы сводит от злости. Но это не правильно. Это будет ложью. Горькой и неприкрытой. А меньше всего на свете мне хочется начать лгать самой себе. И будто следуя этому внутреннему желанию, всё так же спокойно и буднично, с тем же выражением лица прибавляю:
– Стас не сильно-то ошибся в своих выводах. Я и есть шалава.
Пару секунд Настя просто смотрит на меня. Лицо её не передаёт каких-то конкретных эмоций, скорее наоборот. Ни удивления, ни сочувствия, ни хоть какой-никакой крупицы негодования, быть может, отвращения. Ни-че-го… И только в глазах, во взгляде девушки что-то странное и непонятное. Потом, спустя некоторое время я пойму, что это было, но не сейчас. Сейчас я вновь подношу к губам кружку с горячим ароматным кофе, делаю глоток и чувствую внутри странный клокочущий мандраж.
– Значит, всё-таки было, да? – негромко произносит Настя и отчего-то прищуривается. – Никольский тебя к себе забрал?
– Что? – не удерживаю сухой смешок. – Нет. Если ты решила, что я теперь живу с ним или ещё что-то в этом духе, то нет. Не живу.
Понимаю, что всё-таки придётся рассказать. Но не для того, чтобы удовлетворить её любопытство, её и остальных сотрудников «Эры», которые понятно же обо всём узнают. Узнают и будут перемывать мне косточки. Долго. Обстоятельно. Что называется – со знанием дела. И не для того, чтобы снискать поддержку или жалость в лице другого человека, надеясь, что, быть может, хоть она меня поймёт. И даже не с целью просто выговориться, чтобы стало легче. Не станет. Мне нужно рассказать свою версию случившегося, чтобы затем попытаться поверить в неё самой. Можно сказать, что это часть моей новой терапии – подмена одной реальности на другую. Ведь иного выхода у меня нет. Вариантов тоже не так много, как хотелось бы и каждый хуже прочего. Мне придётся смириться с этим положением дел и попытаться выжить. Так же, как я делала это после гибели мамы и папы, а затем ещё и брата.
Забавно, что эта мысль посещает меня лишь сейчас.
Для меня становится настоящей новостью то, как легко даётся очередная порция лжи. Голос звучит уверенно, спокойно. Мне удаётся сохранять непроницаемое выражение лица на протяжении всего диалога и даже улыбаться время от времени. Говорю с такой убедительностью, что в какой-то момент и сама начинаю верить собственным словам. И Настя верит. Я это вижу. По пытливому горящему взгляду, периодическим кивкам и «угуканьям», редким комментариям и уточняющим вопросам. Она словно бы смотрит интереснейший сериал по телику или читает не менее увлекательную книгу.
– Ну, Лерка, ты конечно молодец. Такого мужика отхватила, – девушка даже не пытается скрыть восхищения, попутно намазывая на очередной блин морошковое варенье.
– Не я его, – поправляю с несколько натянутой улыбкой.
– Да какая теперь уж разница, – отмахивается она, после чего прибавляет не без ехидства: – А я тебе с самого начала говорила, чтобы присмотрелась к нему! Теперь будешь жить в шоколаде. Бабками он тебя обеспечит – это сто процентов, может, ещё и квартиру прикупит, тачку. Такие, как этот Никольский, не скупятся на своих женщин. Пусть он и бандит. И-и-и, как ты говоришь, иногда не сдержан и груб, но он же тебя не бьёт?
– Нет, конечно, – отвечаю без раздумий. И, в принципе, это правда, если не считать изнасилования… однако об этом моей бывшей напарнице точно знать незачем.
– Во-о-от, – протягивает уверенно, кивая собственным словам и не замечая, как на мгновение меняется выражение моего лица – буквально на пару секунд снисходительная улыбка трансформируется в кривую гримасу непонимания и ужаса.
– Значит, оно точно того стоит. Повезло тебе, Лерка. Заживёшь тепе-е-ерь… – Настя продолжает свою мечтательно-хвалебную речь, а меня захватывают и уносят совершенно иные мысли и чувства.
Слова, которые произносит девушка, впервые вызывают во мне нечто подобное. Впервые дают такой внушительный внутренний резонанс. Я и раньше неоднократно сталкивалась с суждениями, которые совершенно точно могли бы вызвать у среднестатистического человека в лучшем случае вежливое молчание, а в худшем недоумение и порицание. Однако никогда не осуждала сама, искренне веря и понимая, что каждый волен распоряжаться своей жизнью, собой и своим телом, как ему вздумается.
В этот же раз всё внезапно стало другим.
Будто кто-то взял банку с краской и выплеснул её на огромное белое полотно, которое в итоге оказалось и не полотном вовсе, а очень профессионально замаскированными предметами, представленными в нужном свете и под правильным углом. Сейчас они, наконец, стали объёмными с конкретно очерченными формами. Всё, что казалось простым и лишённым какой-либо выразительности преобразилось в новую гротескную массу.
И всё же меня покоробило.
Даже несмотря на то, что несколько минут назад я добровольно повесила на себя ярлык «шалавы» и «бандитской подстилки»; преподнесла сложившуюся ситуацию так, словно была не против, когда меня везли к Никольскому и что мы буквально с самого начала пришли к обоюдному согласию; и самое главное пересказала ту кошмарную ситуацию так, словно я не такая уж и мышка, словно уже давно не девственница и имею какой-никакой опыт в отношениях с мужчинами, пусть и более приземлённый – меня всё равно покоробило. От обыденной лёгкости, с которой Настя рассуждала о чужой жизни, деньгах, бандитах и сложившейся ситуации в целом. Об этом, наверное, мне ещё тогда, в первый наш разговор, следовало задуматься.
Интересно, а если бы она всё-таки узнала правду – ту жуткую и неприглядную, – изменилось бы хоть что-то?
«Нет», – уверенно отвечает внутренний голос. – «Её позиция осталась бы прежней. Устоявшиеся ценности не пошатнулись бы. Нет…»
Я знала об этом ещё тогда, лет девять назад. Понимание этой истины всегда было со мной, скиталось и мельтешило на задворках сознания, однако пока ещё не признанное и никому не нужное. Знала и после, когда каждая попытка найти общий язык с детдомовскими волчатами, в вольер к которым меня закинули, оборачивалась новыми побоями и издевательствами.
Животные чувствуют страх…
И люди как оказалось тоже.
И ложь всегда будет оставаться ложью, а истину, правдивое изложения событий едва ли удастся вычеркнуть из памяти даже спустя долгие-долгие годы. Но если из раза в раз повторять эту ложь, если делать вид, что именно она является правдой… когда-нибудь состояние ужаса и паники притупится, померкнет. Главное не переставать убеждать в этом себя и окружающих.
– Знаешь, – Настя, наконец, поднимает на меня взгляд, а я выныриваю из водоворота мыслей обратно в реальность. – Я тебе даже завидую.
– Да брось! – издаю тихий смешок неверия, отмахиваюсь.
– Серьёзно! – Она скручивает блин трубочкой, надкусывает и продолжает уже с набитым ртом: – Знаешь со сколькими придурками приходится спать, в надежде, что, быть может, хоть в этот раз попадётся нормальный? Не знаешь. Ты не подумай, я не жалуюсь. Сама выбрала такой образ жизни. Кто-то скажет шлюха, проститутка, а я скажу – так проще и пошлю их куда подальше. Чего и тебе советую… Плюс ко всему у меня ребёнок, образования толком нет, а работать за гроши в каком-нибудь магазине… пф, увольте. Пока есть красота нужно использовать её на полную катушку, – тоном сведущего в таких делах человека заканчивает Настя. – Тебе вот повезло, – она кивает подбородком в мою сторону, слизывает варенье с тонких изящных пальцев. – Мышка, пай-девочка… На то, что говорит Стас или другие кретины вроде него не обращай внимания. Ты всё правильно сделала! И на мышек есть спрос, как показал твой Никольский. А этот придурок до пенсии так и будет работать вышибалой в какой-нибудь «Эре», пытаясь сводить концы с концами и при этом ещё и жену с ребёнком кормить. Она у него сейчас не работает, насколько я знаю. Да и до этого особо не пыталась, – Настя кривится, словно вышеупомянутая жена Стаса не особо-то ей по нраву, равно как и сам Стас.
– Мне всё равно, что он думает.
– И правильно!
Настя говорит ещё долго, мечтательно описывает моё «прекрасное» будущее, откровенно завидует, но по-доброму. По крайней мере, пытается убедить в этом меня… или себя саму. А я слушаю, улыбаюсь, иногда киваю и, кажется, что продолжать этот спектакль не будет для меня большой проблемой. Всё получится. Я смогу выстоять и в этот раз. Да, переломанная, да, испорченная и изуродованная, но ещё пока живая. Настолько, насколько это вообще возможно. Я буду стараться изо всех сил убедить себя и окружающих, что эта – моя новая жизнь – гораздо лучше и красивее, чем есть на самом деле.
Когда я вновь оказываюсь на улице, солнце уже неумолимо клонится к горизонту, окрашивая небо красным, оранжевым и пурпурным. Его свет вытягивает по земле длинные глубокие тени, заливает улицы странным грязно-жёлтым фильтром и смешивается с лёгким тёплым дождём. Вечерней моросью. В воздухе витает отчётливый запах озона, сырого асфальта и пыльной травы.
Решаю, что ещё одна прогулка станет не самым плохим завершением дня, а потому до дома добираюсь максимально долго и самым длинным из всех возможных путём. А когда миную высокую арку и захожу в свой двор, чувствую, как по рукам вверх ползут мурашки и начинает покалывать на кончиках пальцев. Связка холодных ключей внезапно кажется раскалённым куском металла, из-за чего едва не роняю их на сырой асфальт.
У подъезда припаркована знакомая чёрная иномарка. Перевожу взгляд на окна своей комнаты и вижу, что в них горит свет.
Я тщетно стараюсь подавить тревогу. По лестнице до своей квартиры поднимаюсь очень медленно. Кажется, не дышу даже. Словно мир в мгновение ока погрузился под толщу ледяной воды, которая давит, давит и давит… Так сильно и неумолимо, что с трудом сгибаются колени, а лёгкие горят огнём, сжимая сердце в тугие болезненные тиски. В голове пульсирует чёткая паническая мысль: если сейчас же не вдохну – умру.
Мне нужно дышать.
Дыши, чёрт бы тебя побрал!
Шаг.
Вдох.
Второй.
Выдох.
Третий… Снова вдох.
Трачу слишком много времени, чтобы открыть треклятый замок. Он скрипит, кряхтит, скрежещет, но никак не хочет поддаваться. Я вздрагиваю и буквально отшатываюсь на другой конец лестничной площадки, когда дверь вдруг поддаётся и распахивается, но не под влиянием моих действий, а изнутри.
– Лерка? – дядя Вова выглядит удивлённым и испуганным не меньше моего. Не сразу замечаю, что в руках у него охотничье ружьё, дуло которого секунду назад смотрело прямо на меня, а теперь в пол.
– Ты чего скребёшься, как мышка?
Мышка?
Отчего-то внутренне усмехаюсь, но веселье это душит и убивает паника.
– Да замок вот… – киваю на злосчастную дверь и перевожу внимание вниз – на ружьё. – Дядь Вов… Вы чего?
Дядя Вова отмирает, будто приходя в себя, тоже бросает короткий взгляд на длинное чёрное оружие, что в полумраке коридора кажется широкой металлической палкой. Хмурится. Сейчас один из тех редких случаев, когда мой сосед не пьян, хотя его внешний вид отлично маскирует это временное обстоятельство.
– Чего-чего… Хахаль тут твой припёрся, – выдаёт он скрипучим, но тихим голосом.
– Хахаль? – повторяю тупо.
– Да. В комнате у тебя сидит. Он бандит, что ли?
Качаю головой сама себе, тщетно и глупо отрицая происходящее, но дядя Вова понимает по-своему.
– Мент?
– Что? Нет.
Сосед смеряет меня прищуренным недоверчивым взглядом. Он так и стоит в проходе, словно бы и не собираясь меня впускать.
Не получится… Ничего у меня не получится. Новая реальность, если долго и упорно убеждать себя и окружающих, то рано или поздно…
«Рано или поздно тебе свернут шею! Или пристрелят, как бешеную собаку!»
– …какие-то.
– Что?
Дядя Вова хмурится ещё сильнее, старое сухое лицо покрывается каким-то невообразимым количеством морщин, становится мрачным, едва не чёрным, и недельная седая щетина лишь подчёркивает эту воображаемую черноту.
– У тебя, спрашиваю, проблемы какие-то? Ты во что вляпалась, Лерка?
Ох, если бы вы знали, дядя Вова. Если бы знали…
– Ни во что, – коротко качаю головой, пугаясь собственного голоса. – Давно он пришёл?
Дядя Вова снова медлит. Не верит, разумеется.
– Да с полчаса назад. Верка ему дверь твоим запасным ключом открыла. Злющий, как чёрт. Не на тебя чай?
Неопределённо веду плечом.
– Не знаю, дядь Вов.
– Лерка…
– Что?
– У него это… ствол, – и зачем-то демонстрирует мне ружьё, словно оно может мне чем-то помочь. Разве что самой застрелиться. Вышибить мозги, по примеру одной очень известной рок-звезды.
– Знаю, дядь Вов, – вздыхаю тяжко, скорее для того, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха и избавиться от тянущей неприятной боли в грудной клетке, чем от обречённости, усталости или чего-то подобного.
Хочу войти в квартиру, аккуратно обходя соседа и с опаской поглядывая на ружьё, как вдруг он хватает меня под локоть и говорит вполголоса:
– Лерка, тебе если помощь нужна – ты не молчи. Скажи прямо. Я быстро этого козла выпровожу. Больше не сунется… – Меня обдаёт горячим дыханием, запахом уже въевшегося стойкого перегара, дешёвого табака и, кажется, жареной картошки с курицей. Рот внезапно наполняется жидкой и холодной, будто вода слюной, но не от голода, нет. От ужаса. От приближающейся панической атаки. Внутри бешено колотится сердце, по телу пробегает болезненный импульс, как при судороге, а затем оно немеет, начиная с кончиков ледяных пальцев. Слышу медленно нарастающий шум. Он надвигается откуда-то издали, будто стою посреди железной дороги и где-то там, за спиной на меня неумолимо мчится состав товарного поезда. На всех парах. Он не успеет остановиться, а громкий гудок едва ли приведёт меня в чувства. Меня размажет по металлической обшивке и железнодорожным путям не оставив ни единого внятного упоминания о том, что Равицкая Лера вообще когда-либо существовала. Однако в то же время я понимаю, точно знаю – этот шум лишь у меня в голове. В моей безумной больной голове.
– …люди всё-таки.
Снова выпадаю из реальности и пропускаю мимо ушей всё, что сказал сосед.
– Я пойду, дядь Вов. Всё хорошо, – голос, кажется, дрожит и даже с трудом выдавленная улыбка не скрывает того панического ужаса, выступившего на моём лице.
«Всё. Хорошо», – безразличным эхом повторяет сознание.
– Я пойду.
Дядя Вова разжимает пальцы, делает полшага в сторону, смотрит изумлённо. Наверное, я впервые вижу на его побитом жизнью небритом морщинистом лице такое выражение. Он не понимает, подобное плохо укладывается в его картину мировосприятия, однако вскоре забудет. А для меня это не имеет ровным счётом никакого значения. Куда как важнее…
Кто там? В моей комнате. Сейчас.
Чудовище?
Или всё-таки…
«Скорее второе», – отвечает мой внутренний голос. – «Точнее… второй».
Слова эти подтверждаются уже спустя несколько секунд. Я так быстро миную длинный захламлённый коридор нашей коммуналки, что сама не понимаю, как оказалась у собственной двери. Будто телепортировалась в пространстве. Ключ попадает в замочную скважину с первого раза, но дверь оказывается не запертой. Тяну её на себя, вхожу внутрь и замираю на пороге. В глаза сразу бросается гротескно-мощный чёрный силуэт у окна, на фоне плотных тёмных занавесок. Он оборачивается, а я наоборот увожу взгляд, пытаюсь спрятаться, выторговать себе ещё пару секунд.
Закрываю дверь, замок глухо и тяжело щёлкает. Оставляю ключи на небольшой тумбочке прихожей, на неё же ставлю сумочку. Скидываю босоножки, выпрямляюсь, вновь смотрю на Андрея, и мне кажется, что от него, как от чёрной адской сущности в разные стороны расползается тьма, медленно захватывает окружающее его пространство, душит яркий свет заливающий комнату и тянет ко мне свои холодные жадные щупальца. Она жаждет поглотить меня, сожрать, уничтожить.
– Где ты была? – его низкий хриплый голос, чуть разгоняет эту тьму, но спустя мгновение она наступает вновь. Мозг вяло и капризно ворочает мысли, осознания и восприятия – голос мужчины звучит на удивление спокойно. Он смотрит пристально, прямо в глаза, вижу это даже сквозь обуревающее взор помутнение. Этот взгляд заставляет дрожать ещё сильнее.
– Я… – заикаюсь, кажется, и не говорю вовсе. Лишь двигаю губами. – Я… выходила прогуляться и…
Что?
Что я должна ответить? Я даже не понимаю, зачем он здесь. Почему приехал? Что такого сделала или?..
Мысли затыкаются следом за моим голосом, когда вижу в руке Андрея свой сотовый – он демонстрирует его мне, подняв руку и покрутив в зажатых пальцах.
– Тебе было велено всегда быть на связи, – и в этот раз слова звучат максимально спокойно, сдержанно. В голосе нет обвинительного тона, в глазах и выражении лица холод. Я не вызываю в нём никаких эмоций, лишь вежливую отрешённость, безразличие, возможно, брезгливость.
– Да… Простите, – опускаю взгляд и голову. Так по-детски. Так… глупо. К страху и нарастающей панической атаке примешивается извращённое чувство стыда. То, что ушла из дома, забыв сотовый не новость и уже не первый раз. Он, по правде говоря, и не особо-то нужен. Звонить толком некому, да и мне тоже редко бывает, что кто-то звонит. Но не теперь… Теперь мне будут звонить часто.
Я так и стою в прихожей. Если сделаю шаг назад, то упрусь в дверь.
Андрей оставляет мобильник на столе, убирает руки в карманы джинсов.
– Завтра у Ярослава Викторовича намечается небольшой корпоратив, – начинает, наконец. – К пяти часам ты должна быть готова и при параде. Платье, косметика, причёска. – Замолкает, попутно разглядывая меня как-то странно, а затем прибавляет: – И улыбка. Завтра на твоём лице не должно быть этого затравленного выражения… Для твоего же блага.
Молчу. Я дышать боюсь не то, что отвечать.
– Всё поняла?
– А… куда мы?.. – закончить не успеваю, потому что Андрей перебивает:
– Твоё дело выполнять, что велено, а не вопросы задавать.
– Простите, – теперь я ещё больше ощущаю эту непонятную вину. В чём я виновата?! Почему чувствую себя виноватой?! И правда ненормальная… сумасшедшая!
– Ты всё поняла? – повторяет мужчина.
– Да.
– Надеюсь, платье в состоянии выбрать? Сходить в салон? Уж не законченная дура, вроде.
– Я всё поняла, – киваю. – Всё сделаю.
Затем молчим. Недолго, правда. Отчего-то Андрей склоняет голову набок, думает о чём-то.
– Если деньги нужны – скажи. Не хватит на что-то – позвонишь мне, я переведу, – кивает в сторону моего сотового, что так и лежит на письменном столе. – Номер свой тебе вбил.
И снова киваю.
– А платье… – хочу спросить, однако тут же затыкаюсь, поджимаю пульсирующие губы. Я вообще будто один большой оголённый нерв – прикоснись и меня обожжёт, будто куском калёного железа ткнули.
«Моё дело выполнять, что велено, а не…»
– Что? – всё же подталкивает Андрей.
– Вечернее или…
– Не слишком длинное, но и не те, что на пикник надевают. Там будут серьёзные люди.
Безумно странно говорить сейчас с ним о платье, «пикнике» и… Всё настолько неуместно, что кажется нереально.
– Поняла, – и опять кивок.
Андрей более не задерживается, сразу идёт к выходу. Только сейчас замечаю, что он даже не разулся… как и тогда. Отхожу в сторону, буквально вжимаюсь в стенку с вешалками и парой курток и кофт, что на них висят. Прежде чем выйти, мужчина бросает:
– В пять, чтоб была готова.
Ответ не требуется. Он и так знает, что выполню всё в точности, как сказано.
Уже у самого выхода из коммуналки замечаю, как приоткрывается одна из вереницы дверей. Тот самый мужик, или вернее будет сказать дед, что открыл мне входную дверь, с мрачным видом просачивается в коридор, замирает и… Я даже сигарету до рта не доношу, настолько удивляюсь увиденному.
– А ты типа крутой фраер девчонок запугивать, – не спрашивает – констатирует.
– Дед, опусти ружьё, – говорю спокойно, и сам опускаю руку, меж пальцами которой зажата сигарета. Первая мысль дёрнуться за стволом, но что-то мне подсказывает, что стрелять он не станет. По крайней мере, пока. А даже если и успею выхватить пистолет…
Не-е-ет, он шмальнёт в меня раньше.
– От Лерки отвали, иначе кишки по всему полу будешь собирать.
Не удерживаюсь от широкой улыбки.
– Защитник, значит?
– Защитник-защитник, – дед пару раз кивает, однако в лице не меняется. Суровый. Я бы даже сказал матёрый тип.
– Так я тоже.
– Тебя в детстве мать, что ли, не воспитывала, не учила, что врать не хорошо?
– Так не было её, – произношу безразлично и дёргаю плечами.
– Последний раз говорю – от Лерки отвали. Она тебе не шаболда какая… Порядочная, тихая. Никого не трогает.
И то верно…
– Другую лярву себе найди. Девке жизнь не порти, – прибавляет затем, однако ружья так и не опускает. И самое главное – руки не дрожат. С виду алкаш-алкашом, худющий весь, высохший от палёной водки и дерьмовой жизни, рваная алкоголичка и затёртые старые треники висят на нём, как на вешалке, а руки не дрожат. Взгляд прямой, с хищным прищуром. Ружьё килограмма три весит. Сколько он тут с ним шарахается? Минут сорок? Но сомнений нет – шмальнёт если необходимость такая возникнет. Пугает пока, но шмальнуть дед не зассыт.
Всё-таки подношу к губам сигарету, закуриваю. Приподнимаю подбородок, чтобы выдохнуть дым в потолок, затем снова перевожу внимание на Леркиного «защитничка».
– Не могу, дед. Работа у меня такая.
Тот нехорошо прищуривается.
– Так ты смоги. Котелок-то, чай, варит. С виду на идиота не похож.
Усмехаюсь.
– Легко сказать, – в этот раз дед молчит, а я продолжаю: – Отвалить не могу. Так что шмаляй, если считаешь нужным… но ты же понимаешь – это ей не поможет. Не я, так другие придут, а они уже церемониться не станут. – Затягиваюсь, шумно выдыхаю дым через ноздри.
А дед тем временем продолжает молчать и молчит долго, но мне, собственно, торопиться некуда.
– На кого работаешь? Ксивы-то у тебя точно нет.
– Нет, – отрицательно качаю головой. – На Никольского.
Старое морщинистое лицо слегка вытягивается, густые с проседью брови ползут вверх, однако длится это секунду, не больше.
– Ах, ты ж сука… – только и выдаёт дед с невесёлой усмешкой, обнажившей редкие потемневшие зубы. – Долго живёт гондон поганый.
И в этот раз не в силах сдерживаться – улыбаюсь в ответ.
– Значит, и правда «не можешь»… – прибавляет затем тихо.
Киваю.
– Не могу.
Дед, наконец, опускает ружьё дулом в пол. Смотрит пристально, уже без ухмылки.
– Ей лечиться надо, по докторам ходить, а не с мудозвонами вроде твоего работодателя якшаться.
– Знаю, – вновь делаю утвердительный кивок. – Но уже ничего не поделаешь. Ей просто не повезло.
– Да, уж… Ей вообще не особо-то везёт.
Не отвечаю.
– Если с Леркой что случится – найду тебя. Понял?
– Понял, – киваю. Верю деду на слово, хотя и не сказать, что боюсь. Отбегал он уже своё, отстрелялся. Угрозы хоть и серьёзные, думаю, ему есть кого подпрячь на мокруху, но пустые. Хотя уважение отчего-то он во мне вызывает, спору нет.
Дед в последний раз стреляет в меня прищуренным взглядом и скрывается за облезлой дверью своей комнаты. А я, покинув убитую коммуналку, задумываюсь: сколько раз жизнь её в дерьмо носом тыкала, и ведь все равно находятся те, кто хочет помочь ей. Искренне. Вот и я по ходу… тоже из тех.
Никольский ещё днём звонил, сказал, что у девки телефон молчит – гудки идут, а ответа нет. Сказал смотаться, проверить. И если найду передать про завтрашнюю поездку. Решил девку с собой тащить.
Усмехаюсь сам себе.
То-то ей веселье будет…
А потом всё. Переключился. У Яра сейчас и так мороки хватает, едва ли он вообще хоть немного огорчился или разозлился, когда я перезвонил и сказал, что девки дома нет и телефон всё так же молчит. То ли шифруется, то ли мобилу где оставила. Оказалось второе, но и в том и в другом случае Никольский, скорее всего, забил бы. Не до неё сейчас. Взял бы с собой какую-нибудь эскортницу из тех, что работают в его собственных агентствах. Делов-то… И может, оно было бы и к лучшему. Не нужно было выцеплять девчонку. Вернее было оставить всё как есть, но…
Выхожу на улицу, сразу направляюсь к припаркованной неподалёку неприметной тачке. Не своей. Заглядываю внутрь – Паша на месте.
– Здорово, – протягиваю руку.
– Здорово, – кивает тот и жмёт мне ладонь.
– Видел её?
Снова кивает:
– Да.
– Следи. Днём и ночью. Понял?
И вновь кивок.
– Виталику передай, чтоб тоже глаз не спускал. Если заметите что-то странное или подозрительное – сразу звони мне. Увидишь её с тем ментом – тоже звони. Сами не светитесь. Ясно?
– Да, – Паша немногословен от природы – башкой только кивает, как болванчик, рожа кирпичом, выражение не меняется. Одно слово – мордоворот. Зато мастер спорта, даже какие-то чемпионские титулы имеет.
– Всё, давай, – хлопаю его по плечу, сразу направляюсь к своей иномарке. На автомате бросаю короткий взгляд на окна. Не смотрит. Пашина тачка стоит поодаль, из окон её не видно, но подъезд с того ракурса просматривается хорошо.
И снова думаю о том, что возможно, стоило оставить её в покое, не лезть. Авось, прокатило бы, и Никольский забыл бы, угомонился. А в башке какая-то настойчивая падла, всё картинки из прошлого подбрасывает: лицо её, слёзы, её мелкую – больше девяти лет назад, – а затем и взрослую, сейчас. Глазищи эти огромные на бледном измождённом усталостью и нервными срывами лице, худой дрожащий силуэт. Не могу забыть, не могу из головы выкинуть и помочь ей тоже ничем не могу.
Да и стал бы?
Нет. Определённо нет. Нечем мне ей помочь, а если выяснится, что девка ещё и в дерьме каком замешана…
Кривлюсь собственным мыслям, вдруг понимая, что даже предполагать подобного не хочу. Выбрасываю окурок в сторону, снимаю сигнализацию, сажусь в тачку и покидаю двор.
С самого утра за окном стоит пасмурная погода. Непросторный двор-колодец, кажется, словно погружён в равномерную густую тень, из-за чего наружная отделка песочного цвета, которая и без того фигово выглядит последние десятилетий пять, воспринимается ещё более тёмной, грязной и вызывающей острое желание как следует помыться даже после недолгого зрительного контакта.
В руках остывает кружка горячего чёрного кофе. Я стою у окна в кухонной зоне, рассматриваю неизменную и в каком-то смысле безжизненную картину за окном. В одном из окон соседнего здания, на втором этаже, загорается свет, после чего в небольшом проёме меж светлых занавесок мелькает чья-то фигура. Проходит ещё некоторое время и окно снова становится тёмным с теперь уже неразборчивыми очертаниями вмиг посеревших кусков материи.
Отпиваю из кружки кофе. Он мгновенно обжигает рот, язык и горло, проваливается по пищеводу в желудок, оставляет после себя ощутимое жжение и отчётливый терпкий привкус.
Сегодня я сделала его особенно крепким, словно он – кофе – действительно способен придать мне сил и максимум выдержки. А ведь и первое и второе мне ой как понадобятся сегодня вечером. Я почти не спала этой ночью – снова мучили кошмары. Зато успела, как следует закинуться транквилизаторами и седативными, отчего сейчас внутри прослеживалось лёгкое ощущение эйфории и частично заторможенное восприятие окружающего мира. Я как бы функционирую, но точно в режиме мощного энергосбережения. Чувства, эмоции ведут себя странно и непонятно, и это состояние является для меня новой нормой моего существования вот уже несколько дней. С тех пор как случилось моё первое близкое знакомство с чудовищем…
Мысли вдруг спотыкаются, словно натолкнувшись на кочку осознания… или удивления.
Сколько прошло времени? Несколько дней? Неделя? Возможно, чуть больше, а я уже воспринимаю происходящее как что-то нормальное, как что-то, что всегда было неотъемлемой частью моей жизни и меня самой. Будто раньше не было иначе. Будто…
Усмехаюсь сама себе.
И всё-таки, сколь мало времени нужно, чтобы человек привык к новому укладу вещей, смирился и при этом даже не пытался противостоять этим изменениям, не предпринимал попыток что-то изменить, улучшить своё положение, да и жизнь в целом.
«А что я могу сделать?»
«От меня ничего не зависит…»
«Обстоятельства сильнее».
Человек максимально слабое существо. Слабое и безвольное. По крайней мере, большая часть из нас. Он будет сокрушаться, бесконечно причитать и ныть о несправедливостях, сложностях, тяготах… говнюках, что повсеместно окружают его со всех сторон и не дают жить так, как ему хочется, но не можется. И крайне редко можно встретить кого-то, кто несмотря ни на что, всякий раз, когда жизнь, обстоятельства и «говнюки» вокруг разбивают ему нос и опрокидывают на землю встаёт и продолжает идти вперёд, презирая и до последнего отказываясь принимать те изменения и новшества, что ему не по душе. Наверное, таких людей даже слишком, преступно мало… и, увы, я тоже не из их числа.
Что я могу?
От меня ведь ничего не зависит…
Допиваю почти остывший кофе, иду к раковине, споласкиваю кружку, ставлю её на решётку сушилки в верхнем ящике. Разворачиваюсь спиной к раковине и прижимаюсь бёдрами к краю кухонного островка. На часах половина девятого утра – времени до начала моей экзекуции более чем предостаточно.
Собираюсь неторопливо, особо не заморачиваясь с одеждой и внешним видом в целом. В любом случае уже через несколько часов я едва ли буду похожа на ту Леру, которая каждое утро смотрит на меня из большого зеркала в ванной комнате. Смотрит потухшим, больным взглядом на бледном худом лице.
Отправляюсь в торговый центр, долго брожу по длинным необъятным коридорам, среди огромного разнообразия павильонов, полок, вешалок и манекенов с одеждой. Список покупок невелик, однако доставляет мне немало хлопот. Никогда раньше я не покупала подобных нарядов. Разумеется, у меня в шкафу найдётся пара-тройка платьев, несколько пар туфель, некоторое количество блузок и юбок из-за рода моей деятельности, которая теперь к моему большому неудовольствию осталась в прошлом, однако… вечерних платьев никогда не носила и уж тем более не покупала. Куда мне в них ходить-то?
Я трачу несколько часов на поиски и подбор фасона, цвета. Меня это злит и одновременно отвлекает от мрачных мыслей. Злит, потому что уделяю этому, как мне кажется, слишком много внимания и скрупулёзности. Злит, потому что вынуждена наряжаться для этого монстра. Злит, потому что впервые за долгие годы этот процесс мне действительно нравится. Мне вдруг и внезапно хочется выглядеть красивой.
Но для кого?
Точно не для чудовища со страшенными глазищами и пугающим голосом. Этого чёртового насильника.
А для кого тогда?
Хочется думать, что для себя, но и эта мысль почему-то кажется неправдоподобной. Смешной даже.
И в то же время мне, как и в прошлый раз, действительно удаётся отвлечься. От всего. Пока брожу по торговому центру, погружённая в привычный шум огромных помещений, разнообразнейшую палитру запахов, окружённая весьма и весьма малым количеством людей. Для пика посетителей ещё слишком рано. Пока выбираю платье, затем туфли, к ним небольшой, но очень стильный клатч. Как и было велено денег не жалею, держа в голове мысль о том, что чудовище всё оплатит. Чудовище не пожалеет на меня средств – пусть хоть это будет маленьким утешением, хотя и понимаю, что едва ли могу принять вот такое вот «утешение».
Затем, шелестя и шурша большими бумажными пакетами с логотипами известных брендовых магазинов, иду в салон красоты. Никогда не ходила в салоны, а если и пользовалась косметикой, то по минимуму. Выбираю фактически первое попавшееся на глаза заведение – то, что манит своей помпезной и нарочито дорогой вывеской с яркими огнями и золотой отделкой. Внутренне я даже немного злорадствую и надеюсь, что ценник за моё перевоплощение будет как можно выше. А затем вдруг осознаю, что подобные мысли и желания не на шутку пугают, вызывая сильный внутренний резонанс.
С каких пор ты стала такой алчной сукой, Лера?
Откуда эта злость и желчность?
Однако ответ напрашивается сам собой: понятно, откуда, и всё же… Внезапно складывается пугающе чёткое ощущение, словно меня разделили надвое. Словно в какой-то момент, без моего ведома и без моего согласия внутри возникла ещё одна Лера – злая и ядовитая. И сколь много в ней той самой злости и яда остаётся лишь только гадать. Однако затем более здравомыслящая часть меня подсказывает, что это вовсе не какая-то там другая Лера, а всё та же, уже знакомая и обитающая в моём сознании достаточно давно и долго. Просто диссоциативные реакции, возникающие внезапно и как всегда очень не вовремя обостряют и временами даже усугубляют моё общее состояние.
Я смотрю на прекрасную длинноволосую нимфу в отражении огромного зеркала и не верю собственным глазам. Профессиональный, однако не слишком броский макияж подчёркивает достоинства и очень мастерски скрывает недостатки. Нет всех этих закрученных и огромных, как у коровы, ресниц, каких-то неправдоподобных нарисованных бровей, сантиметрового слоя тональников, консилеров и прочей дребедени, которая помимо того, что вроде как и делает из тебя красавицу при наличии умелых рук, но так же ещё и напрочь убивает кожу, закладывая зерно последствий, которым ещё только предстоит проявиться в будущем. Никаких ярких теней, или столь же яркой помады. Лёгкие естественные почти матовые оттенки. Длинные русые волосы завиты и уложены красивыми волнистыми локонами на одну сторону. Лицо в свете многочисленных ярких ламп, отчего-то кажется фарфоровым, будто кукольным, но от этого не менее притягательным.
Что ж… это ведь именно то, зачем я сюда пришла, верно?
Полностью довольная результатом, я расплачиваюсь с улыбчивой и крайне общительной девушкой-мастером, накидываю плащ, собираю пакеты с покупками и покидаю салон.
Погода всё так же отвратительно хмурая, недружелюбная и, кажется, что в любой момент может начаться дождь. Однако этого не происходит, пока добираюсь до дома, и не портит моего на странность приподнятого настроения. Возвращаюсь в реальность внезапно, резким сбивающим с толку броском, когда переступаю порог своей комнаты, а за спиной щёлкает замок входной двери. Таблетки вот-вот отпустят, а потому я, не раздумывая принимаю новую порцию препарата. Уж лучше до конца дней оставаться в этой чёртовой наркотической эйфории, чем снова возвращаться в жуткую ледяную реальность. Пусть эта странная новая Лера проживёт этот вечер, и вероятнее всего ночь тоже за меня.
В ванной, стоя перед большим зеркалом, я долго и упорно пытаюсь изобразить радость, удовлетворённость или хоть что-то близкое по значению. Изо всех сил пытаюсь выполнить ещё одно наставление Андрея – пытаюсь стереть то самое затравленное выражение и изобразить чёртову улыбку. Выходит откровенно паршиво. Я то растягиваю губы, улыбаясь собственному отражению, то становлюсь серьёзной, то снова улыбаюсь. По-разному. По-всякому. И выглядит это странно, иногда нервно, а иногда и вовсе безумно. Каждая новая улыбка кажется мне всё более и более безумной, ненормальной, а девушка в отражении абсолютно чужой.
Я не замечаю, не успеваю поймать момент, когда проваливаюсь в пугающее до чёртиков состояние. Меня выбрасывает из собственного тела, запирает где-то в закоулках истерзанного больного рассудка. В самом дальнем углу страшного и пыльного чердака. В темноте. В холоде. Я чувствую этот холод, словно оказалась в морозильной камере. И я могу лишь смотреть. Лишь наблюдать. Это не я. Я сижу в голове чужого, совершенно незнакомого и пугающего человека. Этот человек способен сделать всё что угодно, и мне он неподвластен. Это он сейчас смотрит в зеркало над раковиной в моей ванной комнате…
А моей ли?
Быть может, эта комната и не была моей? Быть может, всё вокруг никогда мне не принадлежало? Быть может, я никогда и не существовала вовсе? А это… жизнь кого-то другого. Со мной никогда этого не происходило. С другим человеком, да, но не со мной. Я лишь невольный свидетель. Призрак. Короткая вспышка в сложном процессе жизнедеятельности и сознания чужого организма.
Я паразит…
Незнакомая мне девушка пристально смотрит на меня из зеркала… Нет. На себя. Она смотрит на себя и взгляд этот пугает до чёртиков. Я боюсь её. Почему-то только сейчас осознаю эту мысль. А быть может, это вовсе и не моя мысль. Быть может, эта девушка боится саму себя, а я только слышу её мысли в данный отрезок времени. Мне лишь позволили приподнять завесу, заглянуть в чужую душу…
Но лучше бы я этого не делала.
А девушка всё смотрит и смотрит. А затем… её лицо вдруг искажает широкая улыбка. О боги! Прелестная красивая улыбка… Она могла бы быть таковой, если бы не это бледное, осунувшееся, больное лицо. Мне кажется, что у неё красные слезящиеся глаза, истрескавшиеся губы. Мгновение назад смертельную измождённость скрывал профессиональный макияж, а затем…
Нет. Всё по-прежнему…
Я схожу с ума…
Однако эта мысль накрепко заседает в голове девушки.
Она может быть красивой.
По крайней мере, она умеет красиво улыбаться…
Уже раз в сотый подхожу к зеркалу и осматриваю себя придирчивым хмурым взглядом, затем оборачиваюсь и смотрю на настенные часы – без пятнадцати пять.
Уже вот-вот…
И снова перевожу внимание на своё отражение в огромном в полный рост зеркале, закреплённом на двери массивного вещевого шкафа, что частично вмонтирован в стену и занимает примерно половину её длины. Вдоль другой половины расположена небольшая и очень компактная на вид полутораспальная кровать.
Мне одновременно нравится и не нравится то, что я вижу.
Макияж и причёска безупречны, платье… Атласная ткань матового полуночно-синего цвета ласкает взгляд, заставляя внимательно следить за её переливами в дневном свете, что проникает сквозь открытые окна и свете комнатных ламп. Платье не слишком длинное, но и не короткое. Свободная в лёгкую складку воздушная юбка чуть прикрывает колени, неглубокий вырез декольте переходит в кружевную облегающую накидку, которая кажется отдельной самостоятельной частью наряда (что-то вроде болеро), однако, на самом деле, является одним целым с платьем. Кружевные рукава струятся красивыми замысловатыми узорами аж до самых кистей, оканчиваясь аккуратной петелькой нанизываемой на средние пальцы.
В нём всё выдержанно. Не слишком строго, не слишком кокетливо и не сказать, что как-то по-детски или вульгарно. Даже тактильно оно очень приятное из-за чего я то и дело обнимаю себя за плечи, веду ладонями по рукам, талии, бёдрам, иногда груди. Мне нравится прикасаться к этой ткани.
Светлые почти телесного цвета туфли на высокой шпильке идеально подчёркивают стройные пусть и слишком худые, как мне кажется, ноги. Я и правда сильно похудела за прошедшие дни, при условии, что и до этого не была особо упитанной. И всё же мне нравится, как туфли с их необычным оттенком, будто отливающим мягким цветом благородного белого золота, смотрятся на ногах. Последняя, однако не менее важная деталь – это клатч. Миниатюрный, аккуратный, без страз, цепочек, или каких-то иных броских элементов. Лишь металлическая позолоченная застёжка в виде логотипа известного бренда, но и она, несмотря на цвет, выглядит просто и даже в какой-то степени аскетично.
Казалось бы, что всё идеально. Придраться совершенно не к чему, и всё же… что-то выбивается из общей картины безупречности.
Но что?
ЧТО не так?
Когда раздаётся звонок сотового телефона, я только что не подпрыгиваю на месте. От неожиданности и внезапного приступа страха. Чувствую, как в груди взволнованно колотится сердце, а на языке появляется неприятный холодный металлический привкус.
«Номер неизвестен» – высвечивается на экране мобильного.
– Алло, – отвечаю тихо и неуверенно, снова смотрю на часы – без пяти пять.
– Карета прибыла, – раздаётся низкое и неприятное на той стороне телефонной линии. В голове мелькает быстрое и бессмысленное допущение, что этот некто слишком много курит.
– Да. Уже спускаюсь, – зачем-то киваю несколько раз, после чего звонок обрывается.
Дрожащими руками вновь проверяю содержимое сумочки: ключи от квартиры, таблетки, кошелёк, две упаковки салфеток – сухие и влажные, – документы. Насчёт последнего несколько секунд сомневаюсь, но затем всё-таки решаю, что лишним не будет. Накидываю плащ, который по странному стечению обстоятельств идеально подходит к моему наряду как по цвету, так и по фасону. Ещё раз осматриваю комнату.
Отчего-то возникает странное ощущение, что это в последний раз. Что я ухожу отсюда навсегда и больше никогда… ни-ког-да сюда не вернусь. Больше никогда не увижу свою пусть маленькую, пусть находящуюся не в самой лучшей коммуналке, не в самом лучшем доме и как следствие не в самом лучшем районе, но уютную и такую родную комнатушку. Моё маленькое укрытие от бушующего внешнего мира. Укрытие, которое давно уже успели распознать и обнаружить.
Глупости…
Качаю пару раз головой.
Делаю глубокий вдох, затем выдох, нажимаю на ручку входной двери и выхожу в коридор.
У подъезда меня ожидает чёрная иномарка. Из-за тонированных окон разглядеть водителя не представляется возможным. Дёргаю ручку заднего пассажирского места, сажусь в салон и внезапно чувствую острый приступ разочарования, а затем и ещё большего испуга. За рулём оказывается не Андрей, как я предполагала, а один из двух мордоворотов, что утащили меня тем злосчастным утром, как они же сами выразились «на аудиенцию к чудовищу». Радует лишь то, что это не ублюдок, успевший облапать меня до приезда в отель, а другой. Второй. Тогда он был в тёмных очках, а в этот раз…
Мужчина бросает на меня короткий взгляд через зеркало заднего вида и сразу трогается, стремительно покидая двор.
Отворачиваюсь к боковому окну, стараюсь сосредоточиться на мелькающих за стеклом автомобилях, зданиях, деревьях, прохожих. Поездка проходит в гробовом молчании, подручный чудовища даже музыку на магнитоле или радио не включает. Только курит как паровоз, подтверждая моё мимолётно брошенное в уме предположение и вызывая один сплошной и почти непроходимый приступ тошноты. Безумно хочется опустить стекло и глотнуть свежего воздуха, но смелости не хватает. Словно, если пошевелюсь – меня обнаружат, а если обнаружат, то непременно убьют.
Примерно через пятнадцать-двадцать минут машина останавливается у шлагбаума по виду в дорогом районе города. Опустив боковое стекло, водитель проводит какие-то манипуляции с терминалом, шлагбаум поднимается, после чего иномарка стремительно ныряет в темноту подземного кармана и уже спустя мгновение оказывается на подземной парковке.
– Приехали, – хрипло сообщает мужчина, после чего глушит двигатель и покидает авто.
Не успеваю ничего сказать или сделать. Дверь распахивается и меня обдаёт бетонной прохладой, сильным запахом бензина, выхлопных газов и автомобильной резины. А ещё по рукам прямиком к затылку стремительно бегут мурашки… не от холода, нет. От затаённого страха и внезапного любопытства.
Чудовище протягивает мне руку, чуть улыбается уголками губ. Выдавливаю из себя ответную улыбку, молясь, чтобы она не показалась ему слишком вымученной, и вкладываю ледяные пальцы в его раскрытую ладонь. Выбравшись из машины, сразу оказываюсь в лапах своего мучителя. Он целует меня в губы – настойчиво, но не слишком. Просто поцелуй, без языка. Улыбается как-то странно, тепло даже. Или мне это только кажется… скорее второе.
– Здравствуй, Лера, – хриплый рокочущий голос, заставляет сердце трепетать в панике, а кожу покрыться ещё большим количеством мурашек. Хорошо, что я в плаще, и он этого не видит.
– Здравствуйте, – произношу почти шёпотом и вижу, как тёмные густые брови чудовища ползут вверх. В чёрных глазах мелькает нечто похожее на иронию.
– Здравствуй, Яр, – поправляет он, и я чуть заторможенно повторяю за ним:
– З-дравствуй, Яр.
Монстр поглаживает горячей ладонью мою спину, поясницу, однако чего-то большего себе не позволяет.
– Ты прекрасно выглядишь, Лера.
Не знаю, что сказать и просто улыбаюсь в ответ. Очень стараюсь, чтобы выглядело правдоподобно, однако, уверена, что ни фига у меня не выходит.
– Просьбу мою, надеюсь, выполнила?
– Просьбу?
– Самый дорогой и самый красивый наряд.
– А, это… – Руки начинают подрагивать, а потому плотнее прижимаю их к плечам чудовища. На нём привычный деловой костюм, верхней одежды нет. – Да, разумеется.
Видимо, мой ответ его устраивает, потому что улыбка становится более выраженной, а взгляд проникновенным.
Хочется сбежать, однако я понимаю, что это невозможно.
– Умница, – тихо произносит мне почти на ухо. – Идём.
И уводит к другой машине. Эта в кои-то веки не чёрная, двухцветная – крылья и двери тёмно-вишнёвые, а капот, крыша и багажник цвета слоновой кости. Выглядит презентабельно и очень дорого. Таких не встретишь проезжающими где-нибудь на пыльной улице в общем потоке машин. Они словно элита – самые дорогие тачки, принадлежащие самым влиятельным, богатым людям и гоняющие только по самым лучшим, закрытым дорогам. Не знаю, есть ли такие, в самом деле, но уверена, что я не далека от истины.
Над решёткой радиатора замечаю маленькую, но очень изящную и броскую фигурку, о которой буду думать всю последующую дорогу, судорожно пытаясь вспомнить, что это за марка и тем самым отвлечься от ожидающего меня кошмара.
Его рука мягко скользит по моему колену, чуть отодвинув ткань юбки и как будто исследуя. Я не стала надевать колготки или чулки и, кажется, это маленькое обстоятельство пришлось по нраву моему мучителю.
Он почти не смотрит на меня, и, разумеется, мы не разговариваем. Да и о чём, собственно, нам говорить? Смешно даже. Всю дорогу он с кем-то созванивается, решает какие-то вопросы, суть которых я едва ли смогла бы уловить, даже если попыталась бы вникнуть.
Вместо осознания и здравого смысла в моей голове витает густой и тяжёлый туман созданный действием препаратов. Тело кажется невесомым, мягким, словно вата, а тактильные ощущения странными, смазанными и неясными. В иной ситуации прикосновения этого инквизитора жгли бы плоть, буквально разъедали бы кислотой. В иной ситуации я тряслась бы, как осиновый лист на ветру от страха и накатывающей волнами паники… Но не в этой.
Я всё так же думаю о той дурацкой металлической фигурке на носу капота машины и пытаюсь вспомнить: что же это за марка?
Когда-то давно папа очень много рассказывал мне об автомобилях. Это была его страсть, а мне просто нравилось слушать его голос – спокойный, глубокий, бархатистый. Нравилось проводить с ним время, ведь он так редко бывал дома. И ещё реже мы могли просто вот так вот побыть вместе. Нравился запах его терпкого запоминающегося одеколона, смешанного с запахом лосьона после бритья, лёгкой примесью табака, его собственным запахом и… чем-то ещё. Тогда эта палитра ассоциировалась у меня с безопасностью и спокойствием. Сейчас…
Перевожу внимание на водителя.
Мужчина мне незнаком, хотя едва ли это можно считать чем-то удивительным.
Горячие пальцы на моём колене чуть сжимаются, голос чудовища, пробирающийся сквозь поволоку эйфории в моей голове становится чуть жёстче и тише. Инквизитор злится на что-то. То ли на своего собеседника, то ли на слова сказанные им же.
Незаметно втягиваю носом побольше воздуха.
Нет. Не то…
Пахнет в салоне вполне неплохо, по крайней мере, гораздо лучше, чем в машине того жуткого мордоворота, но запахи кажутся странными, чужими. От монстра, сидящего по правую руку от меня, исходит очень въедливый и запоминающийся аромат наверняка дорогой туалетной воды. Очень горький, в какой-то степени резковатый, однако не сказать, что совсем неприятный.
Возвращаю внимание на вид за боковым стеклом. Мы уже давно покинули город, и некоторое время движемся по загородной многополосной трассе. Высокие заградительные щиты и изогнутые фонарные столбы вдоль протяжённого моста в какой-то момент сменяются гущей лесного массива. Время от времени он редеет, и вдали мелькают маленькие домики, аккуратные таунхаусы, а где-то совсем далеко-далеко однотипные новостройки. Они такие крохотные, что, кажется, можно уместить каждую между указательным и большим пальцами, как на тех фотографиях с оптическим обманом. На самом же деле они гигантские, уходящие высоко в небо, и, несмотря на феерию буйствующих красок внешней отделки – серые, невзрачные и гротескные в своём исполнении.
Спустя ещё какое-то время машина съезжает с трассы, на неприметную просёлочную, однако полностью и качественно асфальтированную дорогу. Машину окутывает ещё более глубокая тень высоких деревьев, сквозь которые не в силах пробиться блёклый пасмурный свет. Затем мы останавливаемся, вижу, как водитель опускает со своей стороны боковое стекло, сухо перебрасывается с кем-то парой слов.
– Почти приехали, – сообщает мне монстр, после чего, наконец, убирает ладонь с моего колена, тянется за чем-то во внутренний карман пиджака.
Отвечаю ему коротким кивком и бледной улыбкой. Наблюдаю, как поднимается очередной шлагбаум, автомобиль плавно трогается с места, неторопливо преодолевает ещё некоторое расстояние, после чего пасмурный полумрак как будто по мановению волшебной палочки покорно расступается в стороны, позволяя рассмотреть место, в которое меня привезли.
Это внушительное строение, утопленное в нереально густой насыщенной зелени, состоящее из двух этажей и сделанное полностью из дерева. По крайней мере, так кажется на первый взгляд. Высокая покатая крыша серого цвета, большие панорамные окна на основной выдающейся части здания, остальные обычной прямоугольной формы. Само здание тоже кажется прямоугольным, вытянутым. Перед просторной открытой верандой с широкой лестницей, ведущей к парадному входу, раскинулась парковка. Достаточно большая, чтобы уместить в себе энное количество абсолютно разношёрстных и дорогих иномарок.
Просто безумие какое-то…
Как будто издёвка над окружающим миром, который обитает безмерно далеко от всей этой помпезной роскоши и дороговизны. Там где находится моя небольшая комнатушка в коммуналке, с пьющими соседями, не очень-то спокойным районом и беспросветной тотальной нищетой. Мусором и грязью. Пылью и выхлопными газами на длинных паутинах улиц.
Это место кажется ненастоящим. Будто находится в ином мире или как минимум в иной стране. Это не Россия. По крайней мере, не та с которой я очень хорошо знакома. Мне вдруг хочется рассмеяться, но понимая как это будет выглядеть, сдерживаюсь.
Водитель паркуется почти у самого входа в это великолепие и глушит двигатель.
– Сиди, – произносит чудовище, после чего сразу покидает салон. Через несколько секунд понимаю, зачем именно мне было велено сидеть на месте – дверь с моей стороны распахивается, и я снова вижу протянутую руку.
Надо же… какой сервис.
Его лживая обходительность и забота вызывают резкое отторжение. Нутро чувствует, что всё это красивая мастерски выстроенная ложь. Оно-то знает, каким на самом деле может быть этот мужчина, но я не подаю виду.
Выбираюсь из салона в ощутимую прохладу и влажность, осматриваюсь заворожённо. Здесь не так давно прошёл дождь, ибо асфальт всё ещё мокрый. На некоторых поверхностях и машинах недвижно лежат капли прозрачной воды. Вдали виднеется деревянный спуск и ещё одна серая крыша. Трудно сказать каких она размеров из-за растущих вокруг неё деревьев, но что-то мне подсказывает, что и то сооружение сделано в идентичном стиле и размерах. Тут и там чёрные фонари с многогранными плафонами в духе викторианской эпохи. Идеально выстриженные, будто ненастоящие газоны скрываются за такими же идеальными живыми изгородями, клумбами красных роз и хвойников. Чуть дальше выложенные плиткой прогулочные тропинки, уводящие вглубь леса. И всё словно на контрасте – пасмурная серость, грузные тучи над кронами деревьев, которые теперь, когда я оказалась на улице кажутся ещё более насыщенными, даже в какой-то степени яркими. На фоне точно такой же травы, броских оттенков спортивных машин и яркого желтоватого света исходящего от здания и фонарных столбов.
– Нравится?
Вздрагиваю от неожиданности, когда мучитель обнимает меня за талию, прислоняется сзади.
– Да, – отвечаю честно. – Здесь очень красиво.
– Значит, внутри тебе тоже понравится. – Он берёт мою руку, обвивает вокруг своего локтя, ведёт к центральному входу – по лестнице, через широкую открытую веранду.
Сквозь большие панорамные окна и стеклянные двери сочится буйство тёплого освещения, тёмно-коричневых ковровых поверхностей, деревянной дизайнерской мебели.
В просторном холле нас встречает лёгкая доносящаяся откуда-то со стороны музыка и консьерж – худощавый, невысокого роста, но с приятной внешностью молодой парень.
– Добрый вечер, Ярослав Викторович. Вас уже ожидают.
Мой мучитель в ответ только кивает. Помогает снять плащ, передаёт его консьержу. Парень оставляет верхнюю одежду на одном из крючков гардероба, затем делает какую-то пометку в большой книге.
– Приятного вечера, – прибавляет он с дежурной улыбкой, которая и в этот раз остаётся без внимания.
Вновь принудив взять его под руку, чудовище ведёт меня дальше, вглубь здания. А затем всё сливается и смазывается в малоразборчивые картины, образы, лица. Словно художник, накапав по капле разных красок, взял большую кисть и одним точным движением размазал их все по холсту. Меня окутывает обманчиво тёплая и доброжелательная обстановка. Начиная от дизайна с неизменно преобладающими в нём древесными, белыми, а иногда и серыми мотивами и тонами, заканчивая большим количеством совершенно незнакомых, чужих, но отчего-то слишком любезных и улыбчивых людей.
Хотя, быть может, их чрезмерная улыбчивость и любезность мне лишь кажутся.
Чудовище сдержанно и сухо здоровается с попадающимися на пути гостями, коротко представляет меня, перебрасывается парой слов, а затем идёт дальше. Чувствую себя максимально глупо и неуютно. Даже таблетки перестают спасать. Хотя, казалось бы, я столько времени проработала в «Эре», должна бы и привыкнуть к толпе, посторонним людям и странным знакомствам, которые забудутся уже через пару часов. Однако, как я уже говорила ранее, сегодня всё иначе… Как-то уж слишком иначе. И я иная. Эти перемены пугают, вызывают неприятные, едва уловимые предчувствия…
Чего?
Я не знаю.
Я изо всех сил пытаюсь сделать вид, что пришла сюда по собственной воле, а не по принуждению своего насильника. Старательно улыбаюсь, киваю и вообще пытаюсь выглядеть скромной молчаливой дурочкой, коей меня, скорее всего, и посчитают присутствующие. Но уж лучше так, чем бессмысленные и пугающие меня попытки погрузиться во всё это ещё глубже.
Я просто бандитская подстилка…
Глупая, недалёкая и оттого неопасная.
Вот в моих руках оказывается бокал с шампанским. Вот какой-то очередной знакомец чудовища (страшно тучный, тяжело и шумно дышащий, и не особо-то приятно пахнущий) что-то вещает о моей невероятной красоте и задаётся вопросом, где же он – чудовище – всё это время прятал такую прелесть. Вот какая-то дама средних лет расспрашивает меня о семье и роде деятельности, а я как истинная набитая дура лишь хлопаю глазами и улыбаюсь, предоставляя возможность моему мучителю выдумать историю за меня.
Вот бы взглянуть на лицо этой дамы (имени которой, разумеется, не запомнила) расскажи я настоящую историю моего знакомства с этим недочеловеком.
Удивило бы её это?
Хотя нет, не так… Поверила бы она моим словам?
Конечно же, нет. Даже если допустить, что все присутствующие здесь мужчины время от времени насильничают малознакомых девушек, а сопровождающие их дамы давно и очень конкретно в курсе этого.
Мне внезапно становится душно, пальцы рук немеют, кружится голова, чем я и пользуюсь, чтобы ускользнуть от чудовища и его «друзей» хотя бы на пару минут. Хотя бы в туалет. Его мне помогает найти один из местных сотрудников, кажется, официант, и к счастью туалетов на этаже оказывается несколько и все раздельные с отдельными умывальниками.
Запираю дверь на щеколду, прислоняюсь к ней спиной, шумно выдыхаю. Дышу так долго, глубоко, пытаясь унять колотящееся сердце. Вспоминаю про бокал шампанского у себя в руке, из которого ни глотка так и не сделала, отставляю его на столешницу возле широкой овальной раковины. Мешать таблетки с алкоголем самое последнее дело. Если, конечно, я не собираюсь покончить жизнь самоубийством прямо здесь и сейчас.
Жутко хочется открыть холодную воду и как следует умыться. А лучше вообще залезть в ледяную ванну, но, увы… место и макияж не позволят ни того, ни другого. Споласкиваю руки, некоторое время рассматриваю себя в прямоугольном длиной во всю стену зеркале, принимаю очередную дозу препарата, запиваю сырой водой из-под крана и, скрепя сердце, возвращаюсь обратно в зал.
Какое-то время брожу среди гостей, ищу взглядом своего мучителя. Я бы с радостью прямо сейчас сбежала бы отсюда. Как можно дальше и как можно быстрее.
«Ага, мечтать не вредно…» – получаю едкое замечание от внутреннего голоса и замираю у дальней стены.
Чудовище обнаруживается на небольшой сцене, с бокалом виски в одной руке и микрофоном в другой. Всё внимание направлено на него. Он что-то говорит о проделанной работе, трудностях и успехе, к которому «они» (допускаю, что присутствующие) пришли общими усилиями. Хвалит каких-то отдельных людей, отпускает пару шуток и завершает свою речь коротким тостом:
– За нас.
– ЗА НАС! – хором произносят собравшиеся, после чего выпивают из своих бокалов.
Вновь начинает играть лёгкая ненавязчивая музыка, а я так и стою на месте, поглощённая тенью, ниспадающей от широкого балкона расположенного прямо у меня над головой. С левой стороны длинный бар. Почти все стулья заняты. После произнесённой инквизитором речи, поднимается ещё и гул. Негромкий. Каждый переговаривается о чём-то своём, не сильно-то обращая внимание на происходящее вокруг.
Я снова вспоминаю о той фигурке на капоте двуцветной машины. Глупость какая-то, но эта мысль не даёт покоя. Или же наоборот… я её не отпускаю. Хватаюсь, как за спасательный круг в надежде, что он поможет мне выплыть из этой пучины или хотя бы не захлебнуться в холодной солёной воде.
И тут же на языке вдруг и правда появляется солоноватый привкус. Не сразу соображаю, что это слёзы. Я плачу. Стою у стены рядом с чёртовым баром и бессознательно, совершенно по-глупому плачу.
В дверях дальнего входа в зал замечаю знакомую фигуру. Отчего-то взгляд молниеносно выхватывает его из общей толпы, узнаёт мгновенно. Очень непривычно видеть Андрея в таком же строгом чёрном костюме, как и многие находящиеся здесь мужчины. Высокий, широкоплечий, подтянутый, с уложенными в не слишком замысловатую причёску волосами, он ведёт под руку какую-то девушку. Утончённую, фигуристую и очень красивую блондинку в таком же чёрном, как его костюм, платье в пол на тонких бретелях. Но ещё более глупо то, что я внезапно вспоминаю, как называется эта чёртова марка, с этой треклятой металлической фигуркой на капоте – «Ролс-Ройс». Это был «ролс-ройс».
Надеясь, что никто не заметил моих слёз, быстро нахожу в сумочке салфетки, маленькое зеркальце и аккуратно промокаю глаза, стираю влагу со щёк и губ. Понимаю, что это нервное. Даже если таблеткам и удаётся замаскировать некоторые симптомы моего расстройства, это не значит, что они пропадают вовсе. Мозг очень странная штука. Он живёт по каким-то своим лишь ему одному понятным правилам и законам. И даже если упиться всеми этими таблетками, погрузившись в такую мощную эйфорию, что она окажется вровень с наркотической – это едва ли спасёт тебя от последствий и уж тем более не исцелит.
Таблетки – лишь временная мера. И этот случай, наверное, единственный, когда временное имеет крайне мало шансов стать постоянным.
Я слежу за его перемещениями по залу, среди гостей. Наверное, слишком пристально, быть может, даже нагло, однако ничего не могу с собой поделать. Внутри нарастает странное тяжёлое чувство, пронизывая внутренности, будто игла с длинной чёрной нитью. Она стягивает их плотнее и плотнее, пока все органы и вовсе не превратятся в один маленький пульсирующий болью комок. Пройдёт ещё немало времени и произойдёт немало событий, прежде чем я окончательно осознаю это чувство. Прежде чем наберусь сил, чтобы разрезать эту тонкую, впивающуюся и режущую нутро нить.
Андрей, так же как и мой мучитель, по ходу своего продвижения через зал здоровается и общается с гостями. Чувствует себя явно вольготно – в движениях нет скованности, нервозности или неловкости. На лице время от времени появляется белозубая улыбка. Красивая, надо заметить, улыбка. Совершенно не сочетающаяся с образом бандита и убийцы. Встреть я этого человека где-нибудь на улице, сочла бы бизнесменом. Молодым, успешным, знающим чего он хочет.
В голове как по заказу мелькает более привычный образ: Андрей в кожаной куртке, надетой поверх чёрной футболки, в тёмных джинсах и ботинках. Руки убраны в карманы, поза чуть ссутуленная, но жёсткая, словно сжатая тугая пружина, что вот-вот выстрелит. Мрачное выражение лица, пристальный взгляд хищника, голодного коршуна перед броском… И эта улыбка. Немного фальшивая, отчасти недобрая, временами похожая на белозубый оскал, но от того не менее красивая. Я уже как-то упоминала, что Андрей обладает всеми качествами и, разумеется, недостатками, что так нравятся девушкам. Он действительно красив.
«Бандитски красив» – подкидывает формулировку внутренний голос, и я с ней полностью соглашаюсь. В таком образе он именно что показался бы мне бандитски красивым мужчиной. И я действительно чувствую к нему странный интерес, допускаю мысль, что и мне тоже, он вполне мог прийтись по нраву, однако ж…
По телу пробегают ледяные неприятные мурашки, когда Андрей всё-таки замечает меня у дальней стены, в тени широкого балкона. Короткий, ничего не выражающий, я бы даже сказала холодный взгляд, будто куском льда по коже мазнули. Однако я сразу понимаю, что этот взгляд значит для меня.
Сейчас явится чудовище…
Андрей ищет кого-то взглядом, незаметно, украдкой. Конечно же, он ищет моего мучителя, чтобы сдать с потрохами, чтобы тот вновь явился по мою душу. Решаю не дожидаться этого момента и сама направляюсь вглубь зала. Выхожу из тени в яркий тёплого оттенка свет, заполняющий почти всё пространство.
Монстр находится почти сразу, в компании каких-то мужчин, подле которых, будто неодушевлённое, но очень красивое украшение стоят их жёны, любовницы или, быть может, просто взятые на вечер эскортницы.
Взятые на вечер…
Будто, и правда, вещи. По крайней мере, я ощущаю себя именно так, а потому и вести себя стараюсь соответственно.
Чудовище будто чувствует меня позвоночником, замолкает и оборачивается, не успеваю я миновать даже пары метров до него и открыть рот.
– А вот и моя юная нимфа, – уголки губ изгибаются в подобии тёплой улыбки. Подобии, потому что от неё по-прежнему веет сталью и жестокостью, чёрные глаза непроницаемы, будто заволочены плотным туманом. Чудовище протягивает ко мне руку, как бы указывая на моё место – в мучительной близости рядом с ним.
– Здравствуйте, – стараюсь улыбаться как можно милее, и, кажется, у меня это выходит.
– Даже слишком юная, – замечает одна из присутствующих женщин в образовавшемся круге. Она странно кривит рот, однако быстро скрывает эту гримасу бокалом шампанского. На вид ей около сорока, хотя, уверена, на этот счёт, как и на все прочие я ошибаюсь.
Чудовище игнорирует замечание, собственнически прижимает меня к себе, тяжёлая ладонь касается талии, обжигая. По рукам снова ползут мурашки. Не придумываю ничего лучше, кроме как аккуратно разместить свою ладонь на его плече.
– Никольский, ты не говорил, что обзавёлся новой любовницей, – сообщает один из присутствующих мужчин, вгоняя меня в краску и неприятные ощущения. Впоследствии, я не вспомню лиц ни одного из них.
– Видимо, мне следовало устроить по этому случаю банкет, – отшучивается инквизитор с кривой усмешкой.
Шутку поддерживают негромким смехом.
– Как минимум встречу близких друзей, – подхватывает та женщина, которой моя «юность» пришлась не по нраву.
– Не знал, что у моих близких друзей, есть привычка копаться в чужом грязном белье.
– Ну раз ты считаешь свою нимфу грязным бельём, то не следовало.
– Ты как всегда остра на язык, Наташа, – голос чудовища тихий, рокочущий. Он улыбается, но мне всё равно не по себе, а ещё хочется провалиться сквозь землю и не видеть всех этих людей, не слышать завуалированных оскорблений.
– А где же твой благоверный? – продолжает монстр, переходя в атаку. – Снова свалил на Филиппины, перепутав тебя с ватагой проституток и килограммом кокса?
В этот раз смех громче и искреннее. Та самая Наташа, закатывает глаза и отмахивается, мол, всё, ладно, твоя взяла.
Уж не знаю насколько сказанное выше правда, но складывается впечатление, что такие шутки у них в порядке вещей.
А может, и не шутки вовсе…
И что только здесь делаю? Непонятно…
«Близкие друзья» ещё какое-то время переговариваются между собой, перешучиваются, обсуждают какие-то поездки, покупки, своих и чужих детей. К молчаливой улыбающейся дурочке Лере все быстро теряют интерес и это, безусловно, не может не радовать.
– Как сын?
– Опять машину расфигачил, оболтус, – и недовольно, и с теплотой одновременно.
– Это уже какая по счёту?
– Третья. Сказал ему, что теперь будет ходить пешком.
– Ага, а ну как же… – недоверчивый смешок.
– Да водителя ещё одного нанял. Пока ездит на моём старом «майбахе».
– Это он в универ у тебя на «майбахе» ездит? – удивление.
– Ну да.
– Местные детишки, наверное, в шоке.
– Да там детишки похлеще моего! Все как один голубая кровь, – кривится презрительно и как мне кажется, с толикой зависти. – Куда ни плюнь графы и графини в десятом поколении.
– Ну так Великобритания же…
– И знаете, что он мне тут выдал? Что я, мол, не пацан сопливый, чтобы меня водители всякие на машине катали, мол, сам в состоянии водить. Говорит, ты меня перед друзьями позоришь. Вы представляете?! Позорю я его… засранец мелкий.
– Так купи ему новую.
– Так и эту разобьёт ведь, придурок!
– Машиной больше, машиной меньше… Главное, что сам жив.
– Как говорится, чем бы дитя ни тешилось…
А затем, как-то выходит, что я снова остаюсь одна. Снова стою поодаль ото всех, с бокалом шампанского в руке, к которому и в этот раз не притрагиваюсь. Кручу только в мокрых от пота заледеневших пальцах и думаю о всякой бессмысленной ерунде. Пытаюсь отвлечь себя от мрачных мыслей.
Перед тем, как уйти решать какие-то вопросы, чудовище наказало, чтобы я развлекалась, чтобы отдохнула. Мне захотелось рассмеяться ему в лицо. Истерически, громко, со слезами. Едва сдержалась. Пришлось снова запереться в туалете, чтобы немного отдышаться и хоть на пару минут перестать изображать из себя…
Кого?!
Я уже даже не знаю, кого именно пытаюсь изображать и кем казаться.
В широком идеально начищенном и намытом зеркале туалета меня снова встретила та странная незнакомка, вытолкала в пыльный холодный чердак и пошла верховодить вместо меня. Все ощущения и мысли сжались до крохотной точки где-то в области мозга, подключённой к глазам и ушам, чтобы могла наблюдать и слушать. С затаённым ужасом и трепетом от бессилия вернуть себе контроль.
Таблетки уже не помогали.
Так же чудовище мне сообщило, что ночь мы проведём здесь, в этом, этом… даже не знаю, как назвать это место. Пансионат? Турбаза? Потусторонняя реальность?!
А не всё ли равно?
На меня не обращают внимания, не пытаются заговорить, почти никто не смотрит в мою сторону, разве что иногда, украдкой. Даже официанты и прочий обслуживающий персонал, кажется, усиленно делают вид, будто меня не существует. Но так даже лучше. Сейчас для меня быть призраком гораздо лучше, чем отбиваться от нежелательного внимания.
Ещё пару раз я натыкаюсь взглядом на Андрея. Он всё так же в сопровождении своей сногсшибательной светловолосой спутницы. На меня более не смотрит. Мне кажется, даже вообще не подозревает о моём существовании. Мысль эта не вызывает внутри ровным счётом никаких эмоций, ибо его поведение и присутствие волнуют меня сейчас меньше всего.
Когда в очередной раз становится нечем дышать, выбираюсь на небольшую терраску за широкими панорамными раздвижными дверьми, что выводят меня на другую часть здания. Отсюда не видать парковки, бесчисленного количества цветастых и дорогущих иномарок. Зато отсюда открывается прекрасный вид на раскинувшееся посреди лесного массива озеро, что в полумраке почти полностью угасшего пасмурного дня кажется чёрным и бездонным. На второе строение идентичное основному, на разбросанные там и тут беседки, соединённые деревянными и песчаными тропинками, словно узкими мостиками над пропастью, залитыми мягким тёплым светом уличных фонарей. Кажется, что пансионат уходит ещё дальше в лес, за озеро и в стороны от него, огибая водоём по дуге. Скрывает в себе ещё много всего интересного, необычного. И всё это окутано такой манящей, первозданной тишиной, смешанной с витающей в воздухе влагой и насыщенными запахами леса, что внезапно хочется остаться здесь. Навсегда.
Я закрываю глаза. Вдыхаю полной грудью. Ещё раз и ещё раз. Хочу надышаться, чтобы запомнить этот запах, эти ощущения и эту тишину на всю оставшуюся жизнь. Даже если кто-нибудь сейчас скажет, что жизнь эта вот-вот оборвётся и мне осталось совсем ничего, я не расстроюсь. За такую умиротворённость, за такую прекрасную природную красоту и умереть не жалко…
Внезапно в тишину на короткое мгновение врывается гомон голосов с лёгкой примесью музыки, а затем всё снова стихает.
Чувствую, как в теле напрягается каждая мышца, каждый мускул. По позвоночнику ползёт холодный, пробирающийся под кожу страх. Ко мне кто-то приближается – слышу это по тяжёлым грузным шагам, отражающимся от деревянной поверхности терраски. Я боюсь обернуться, боюсь посмотреть на того, кто решил нарушить моё желанное одиночество. Наверное, единственный светлый миг во всей моей чёртовой жизни.
Горячая ладонь касается спины, и я вздрагиваю, точно уверенная, что услышу сейчас именно тот отвратительный, пугающий до смерти низкий хриплый голос, однако…
– Холодновато, для такого наряда, вам не кажется?
Распахиваю глаза резко, испуганно. И так же испуганно оборачиваюсь и отступаю на шаг в сторону.
– Я напугал вас? Простите, – по широкому тучному лицу расползается странная весёлая улыбка. Даже слишком весёлая. В голосе нет ни единого намёка на сожаление или вину.
Вместо монстра вижу перед собой того тяжело и шумно дышащего крупного мужчину, который интересовался, где мой мучитель умудрился откопать такую «красоту», то есть меня. Имени его я в момент знакомства, разумеется, не запомнила. Впрочем, как и всех остальных.
Странно только как не услышала этого его дыхания и не почувствовала запаха. Из-за своих габаритов визитёр очень сильно потеет. Видно, что каждое движение даётся ему с трудом. А я должно быть слишком сильно погрузилась в окружающую меня атмосферу и отключилась на какое-то время.
– Я подумала, что это… Ярослав, – едва не сказала «чудовище».
– Он сейчас занят. Обсуждают некоторые деловые вопросы, – мужчина перестаёт скалиться, хотя губы всё так же остаются растянутыми, будто ему безумно хочется гоготать в голос и он еле сдерживается.
– Да. Я знаю, – произношу вежливо и сдержанно. Пытаюсь улыбнуться в ответ, однако, уверена, улыбка эта выглядит сконфуженно. Меня отталкивает присутствие этого человека и дело вовсе не в его запахе или внешнем виде. За свою не слишком-то длинную жизнь я успела повидать разных людей и некоторые из них выглядели даже более отталкивающе, а временами и чертовски пугающе, чем этот мужчина. И всё же… Мне не нравился пристальный и масленый взгляд его маленьких светлых глаз-бусинок и эта странная улыбка человека, явно, что-то замыслившего.
– Прекрасное место, – спустя недолгую паузу, наконец, произносит визитёр, после чего делает пару шагов вперёд, чтобы положить руку на деревянные перила и, как мне кажется, встать рядом со мной. – Здесь есть теннисный корт, крытый бассейн, отдельные домики с саунами и всем необходимым, а также огромное охотничье угодье. Вы любите охоту, Лера?
По телу ползут мурашки, но точно не от холода. Складывается впечатление, будто по правую сторону от меня находится шумный старый обогреватель.
– Не особо. – Бросаю на мужчину короткий взгляд, чтобы оценить, насколько близко ко мне он стоит, и тут же отворачиваюсь, потому что понимаю – близко. Очень близко.
– Любите зверушек? – в интонациях читается откровенная издёвка.
– Да… пожалуй, зверушек я… – хочу сказать «люблю больше, чем процесс их умерщвления», однако не успеваю закончить. Меня вновь касаются. Вздрагиваю и съёживаюсь, от ощущения большой горячей ладони теперь уже на пояснице. Она чётко и уверенно поглаживает мне спину.
– Вы ведь тут первый раз, верно? – спокойно и буднично интересуется мужчина, но у меня нет сил ответить. Меня словно посещает мощное и пугающее дежавю, сменившее старые декорации на более привлекательные. Однако ощущения остались те же.
Что происходит?..
Рука ползёт выше к лопаткам, а затем обратно вниз.
– Сколько вы берёте за ночь, Лера?
– Что?! – это не голос, это шумный выдох паники. Я отшатываюсь в сторону, но визитёр оказывается быстрее… и сильнее. Он хватает меня за запястье, не даёт сбежать.
– За ночь, Лера, – он серьёзен. Он дьявольски серьёзен даже несмотря на то, что до сих пор улыбается. – Или за сутки. Какой у вас прейскурант? Я заплачу вдвое. Оставьте ваш номер, и мы договоримся, после того, как вы закончите с Никольским. Вы, должно быть, недавно в этом деле. Никогда раньше вас не видел. Вы замёрзли? – последний вопрос звучит как истинное издевательство, даже голос такой невинный, такой будничный.
Я буквально немею. И глохну. Отчетливо ощущаю, как меня трясёт. Через секунду я не чувствую пальцев на ногах, на руках, а затем и конечностей вовсе. Мужчина не отпускает, крепко сжимает моё запястье, видимо, дожидаясь ответа.
– Ну же, Лера… Прикусила язык от щедрости моего предложения?
Для меня становится полной неожиданностью, когда он дёргает меня вперёд. Так сильно, что я не удерживаю равновесия и упираюсь ладонями в его грудь. Он не теряет времени даром, обнимает за талию. Буквально стискивает. Меня окутывает неприятной теперь уже тошнотворной смесью резких запахов – пота, тяжёлого одеколона или дезодоранта, который не в силах справиться с вонью, слишком горький запах сигарет и алкоголя. Чувствую, как второй рукой он сжимает мою задницу, и буквально леденею, обращаюсь камнем.
– Ты очень красивая… – неприятный запах изо рта касается моих губ и носа. Он продолжает наглаживать мои ягодицы. – И очень хорошо изображаешь святую невинность… однако, сейчас это ни к чему. Мы же оба понимаем, что…
Распахивается дверь. Резко и шумно. Гомон голосов и лёгкая ненавязчивая музыка буквально врываются в мой непрекращающийся кошмар и выталкивают из панического забытья, приводят в чувства.
– Павел Филиппович! – доносится знакомый голос.
– Андрей? – удивлённо выдыхает мой новый несостоявшийся насильник, явно не обрадованный, что ему помешали. – Что случилось? Ты не видишь, я занят.
– Ваша жена приехала. Она уже в зале.
И этот Павел Филиппович в ту же секунду буквально отскакивает от меня, как от прокажённой чумой, спешно поправляет пиджак, что едва-едва на нём сходится, галстук. Бросает злющий-презлющий взгляд в мою сторону, словно это я секунду назад пыталась залезть к нему в трусы, а затем отходит к Андрею.
– Где она?
– В последний раз видел её у барной стойки с Маргаритой Семёновной. Они о чём-то беседовали.
– Сука… – шипит, будто ядовитая змея. – Как всё не вовремя. Спасибо, что предупредил, Андрей. – После чего покидает терраску. Дверь издаёт приглушённое и тяжёлое «вжух», затем «бум» и «щёлк».
Округа погружается в первозданную глубокую тишину.
Только сейчас понимаю, что здесь даже живности никакой не слышно. Ни птиц, ни насекомых, ни каких-то других звуков природы.
Странно…
– Я думал, ты хоть немного с мозгами, – голос Андрея звучит тихо, ровно, не выдавая ни единой эмоции, и я только теперь понимаю, что он не ушёл. – Что это сейчас было?
Оборачиваюсь в ещё большем изумлении и шоке, чем пребывала до этого. Глаза расширяются, а брови сами собой ползут вверх.
– Что?.. О чём вы?
– Если собираешься скакать с хера на хер, то ты выбрала не то место, девочка.
Из-за яркого света, сочащегося сквозь большие панорамные двери и окна, на лице мужчины лежит глубокая, непроницаемая тень, будто маска. Бесформенная, гротескная, не передающая никаких эмоций равно, как и его голос.
– Никольский взял тебя под свою протекцию, но это не значит, что теперь ты можешь вытворять всё, что вздумается.
– Я не… – хочу оправдаться и тут же затыкаюсь. Какой смысл? Меня не послушают, понятно ведь.
– Я предупреждал тебя, – теперь в интонациях сквозит угроза. – Если не хочешь подохнуть в канаве с перерезанной глоткой, лучше не совершай ошибок. И постарайся сделать так, чтобы Никольский не узнал, что ты типичная шалава. Тебе же будет хуже.
Андрей не дожидается ответа. Незачем. Что бы я ни сказала – ему плевать. Снова доносится звук отъехавшей в сторону двери, короткий гомон голосов перемешанных с лёгкой музыкой, а затем тяжёлое «бум» и «щёлк».
По щекам текут неподконтрольные слёзы, а я так и стою на том же месте не способная пошевелиться и принять происходящее.
Возвращаюсь с терраски будто прозревшая. Словно мгновение назад этот жестокий и совершенно несправедливый ко мне человек отхлестал меня по лицу. Да так сильно, что щёки всё ещё продолжают гореть огнём, а с глаз слетели тёмные, почти чёрные очки, не позволявшие мне всё это время нормально видеть. Кажется, будто картинка вдруг стала чётче, детали яснее и лица из размытых бессмысленных пятен превратились в безразличных незнакомцев.
Там и тут я отмечаю их – эти прекрасные украшения своих нанимателей. Они отличаются от иных женщин присутствующих в просторном зале чрезмерной улыбчивостью и молчаливостью. Теперь я отчётливо вижу, какой мужчина пришёл на этот праздник жизни со своей супругой или как минимум любовницей, с которой успел провести уже достаточное количество времени, чтобы она стала хоть сколько-то ему близка, а кто с эскортницей, проституткой или просто шлюхой. Грубо, отвратительно, противно, однако правдиво. Какой из эпитетов ни подставь к этим прекрасным «украшениям» всё будет верно. Ведь их именно так и воспринимают окружающие, именно так о них и думают. Равно, как и обо мне. Каждый понимает свою роль и своё место… Мне тоже, видимо, пора бы понять и запомнить.
«И постарайся сделать так, чтобы Никольский не узнал, что ты типичная шалава…»
С губ срывается нервный и, должно быть, не совсем здоровый смешок. Возможно, кто-то в этот момент, наконец, обращает на меня своё бесценное внимание, но сейчас уже всё равно. Я подношу к губам бокал шампанского и выпиваю его почти залпом. Следующие несколько минут упорно занимаюсь самоуничтожением, а довершит сие действие мой персональный инквизитор. Старательно и со знанием дела унизит, изничтожит, сожжёт и превратит остатки меня в пыль.
И будто прочитав мои мысли, он возвращается через несколько минут. Я иду навстречу этому монстру и улыбаюсь, чётко осознавая, что до финального акта осталось всего ничего. По обыкновению он вторгается в моё личное пространство, обнимает за талию и тоже улыбается в ответ, однако его улыбка сквозит недоверием на жёстком лице.
– Веселишься?
– Да, – киваю уверенно и успеваю сделать ещё один глоток шампанского, прежде чем чудовище забирает бокал из моих пальцев и оставляет его на подносе проходящего мимо официанта. – Вы… гм, – растягиваю ещё более широкую улыбку. – Ты ведь сказал мне веселиться и отдыхать.
– Верно, – короткий кивок. – Сказал.
– Вот я и веселюсь.
– Сколько ты выпила?
Заглядываю в кошмарные чёрные глаза, что расплываются под влиянием алкоголя в крови, и не нахожу там злости или хотя бы недовольства. Мне кажется, что они смеются надо мной, я их забавляю…
Я смешная шлюха Лера!
Безумно хочется издать дурацкий смешок, и я не отказываю себе в этом:
– Не знаю. Я не считала.
– Пить ты явно не умеешь.
– Нет. Не умею. Есть хочу.
Чудовище вскидывает брови, и улыбка на его лице внезапно становится отчётливее, однако в ней всё так же присутствует сухость и контроль.
– Пойдём в номер, – только и говорит инквизитор, после чего уводит меня к одной из лестниц, ведущих на второй этаж.
Теперь происходящее вращается ярким красивым калейдоскопом – коридор с интересными картинами на стенах; просторная гостиная одного из номеров, заставленная всё той же дизайнерской и дорогой мебелью; чудовище, звонящее кому-то со стационарного местного телефона; чудовище, приближающееся ко мне, обнимающее моё онемевшее и почти ничего не чувствующее тело, целующее шею, сминающее маленькую грудь; официант, расставляющий яства на невысоком журнальном столике; короткий ужин, в процессе которого мне удаётся проглотить лишь пару кусочков… чего-то. А затем… Затем большая двуспальная постель, горячие жадные руки на моём обнажённом дрожащем теле, боль от проникновения и жжение от ретивого жёсткого секса. Как и в прошлые разы, он трахает меня всю последующую ночь. Усердно. Настойчиво. В мыслимых и немыслимых позах. И я не плачу, не испытываю страха, не мечусь между разными ипостасями своего поражённого болезнью истерзанного рассудка. И даже не смеюсь. Молча сношу все издевательства и надругательства над своим телом, представляя себя куклой. Неодушевлённой. Пустой. Лишённой хоть каких-то чувств.
Стоит выйти из душа, как со стороны постели доносится:
– Андрюш, мне ску-у-учно…
Вытираю мокрые волосы, бросаю полотенце на кровать, иду к вещевому шкафу.
– И что ты мне предлагаешь сделать?
– Не знаю. Удиви меня! – Полина тут же оживляется, приподнимаясь на локтях. Откровенно и без капли стеснения рассматривает меня с ног до головы. К слову, я голый. Полностью. Девушка останавливает внимание на той части тела, которой я удивлял её прошлой ночью и сегодня утром, после чего облизывает губы.
– Некогда, Лин. Сегодня ещё дела есть.
– Ну-у-у… – протягивает обиженно. – У тебя вечно дела! Совсем перестал ко мне приезжать.
Достаю из вещевого шкафа бо́ксеры, чёрную футболку, джинсы, носки.
– Забыла где ты?
– Не забыла… – понижает голос, однако затем вновь набирает децибелы, подкидывая новую порцию «аргументов»: – Мы не виделись целую неделю, между прочим! Ты мне почти не звонил и не писал, так что считай сегодня – это твоё официальное извинение.
Эва как загнула…
– И как?
– Что?
– С извинением справился? – бросаю на неё короткий насмешливый взгляд, продолжая собираться.
Полина расплывается в довольной улыбке гуляющей кошки.
– Более чем. – Она переворачивается на спину так, что её голова почти свисает с края огромной кровати, поглаживает кончиками пальцев красивую вздёрнутую грудь, живот, ведёт ниже… – Ты же не хочешь оставить этот сладкий пирожок в одиночестве? Он серьёзно нуждается в твоём внимании…
Не выдерживаю и прыскаю со смеху.
– Что-о-о?
«Сладкий пирожок» быстро трансформируется в злую недоумевающую фурию.
– Ничего, – быстро натягиваю футболку, чем скрываю широкую лыбу.
– Андре-е-ей!
– Что-о-о? – передразниваю.
Пока натягиваю носки, довольствуюсь короткими секундами тишины. На Полинку не смотрю. Это как с бешеной злой собакой – посмотрел в глаза, значит, бросил вызов.
– Ты специально надо мной издеваешься, да? – она быстро подскакивает. Садится на колени.
– Нет, Лин. Я над тобой не издеваюсь, – Достаю из шкафа кожаную куртку, надеваю. – Мне нужно уехать по делам. На пару часов. Ты остаёшься здесь и развлекаешься, как и хотела…
– Но я хотела развлекаться с тобой!
Возвожу глаза к потолку.
Господи, что за дура…
Если бы не её умелый ротик, натренированный на первоклассные минеты и умение очень хорошо и профессионально держаться в «обществе» вроде того, в котором пришлось находиться вчера, давно бы уже послал куда подальше.
– Лина, повторяю для особо одарённых, – тут же замечаю краем глаза, как сучка складывает руки на упругой груди и отворачивает лицо, надув нижнюю губу. Детский сад… – Мне нужно уехать по делам. Как только закончу – сразу вернусь. Сходи на массаж, в спа, поиграй в теннис…
– Я не умею играть в теннис!
– Ну тогда запрись в номере, включи свою упоротую музыку и проглоти пару колёс или нахуярься, – говорю всё так же спокойно, завершая сборы и всем своим видом показывая, что не намерен вестись на её тупые провокации. – Ты же умеешь развлекаться и без меня, солнышко. В чём проблема?
Слышу, как неугомонная спрыгивает с кровати и тихими, но быстрыми шагами перемещается ко мне. Ловкие, похотливые пальчики пробираются под куртку, поднимают края футболки, проходятся по обнажённой плоти. По коже бегут мурашки, но не от возбуждения – от неожиданности.
– Может, лучше мы…
– Нет, Лина, – разворачиваюсь, перехватываю её запястья и сжимаю. Вижу что ей больно, но девушка не издаёт ни звука, а я не сбавляю хватку. – Прекрати ебать мне мозг или прямо сейчас отправишься домой, и там уже точно будешь развлекаться сама. Без колёс, без бухла и без меня.
Пару секунд сверлит пристальным взглядом пытаясь выстоять этот зрительный поединок, но затем быстро сдаётся, ибо знает – я не шучу и довольно быстро могу привести свои обещания в исполнение. В этом временном союзе возможен лишь один вариант развития событий: либо по-моему, либо никак.
– Ладно. Всё поняла, – надувает губы и делает теперь уже виноватый вид. – Прости.
– Всё, вали в душ, а я поехал, – разворачиваю Полину лицом к ванной комнате и отвешиваю по голой заднице увесистый шлепок.
– Сам вали!
– Ага, уже… – дёргаю ручку двери и покидаю комнату, пока эта сучка ещё чего-нибудь не удумала.
По пути до своей тачки сквозь высокие панорамные окна и двери холла мельком замечаю Никольского со своей новой содержанкой под ручку. Они в компании давно знакомых мне партнёров Ярослава Викторовича, неторопливо прогуливаются по деревянным дорожкам, о чём-то разговаривают. Видимо, собрались на шашлыки, как и планировали вчера вечером. Что ж отличный способ обмыть заключённую на днях крупную сделку.
Уже на парковке во внутреннем кармане куртки оживает сотовый.
– Алло.
– Здорово, Зима. Я закончил, где пересечёмся?
Очень вовремя.
– Здорово, Рус. – Снимаю тачку с сигнализации, открываю дверь, сажусь в салон. – Давай в нашем месте через… – бросаю короткий взгляд на наручные часы, прикидываю, сколько времени уйдёт на дорогу до кафе. – Через пару часов.
– Ты за городом, что ли?
– Да. – Завожу двигатель.
– Опять сеструху мою пялишь? Я ведь тебя реально жениться на ней заставлю! – и ржёт, придурок.
– На хрен иди… – усмехаюсь в ответ. – Твоя сеструха сама кого хочешь отпялит и женит.
– Это правда, – соглашается Руслан, после чего сам съезжает с темы: – Ладно. Через два часа.
– Да. Всё, отбой.
Пытаюсь не думать о произошедшем вчера вечером. Отвлекаю себя всякими мелочами типа музыки или предвкушением грядущего вечера. Линка как следует отдохнёт, расслабится, сходит в спа или на массаж… Чёрт я бы и сам сейчас не отказался от массажа. Желательно эротического, с продолжением. Представляю, как Полина будет мне его делать сегодня ночью. Её и уговаривать не придётся… А затем резко и внезапно мысли сами перескакивают на охваченную полумраком терраску турбазы, на два сплетённых между собой тела. Мозг с упорством средневекового инквизитора подкидывает яркие образы: жирный ублюдок сжимает в объятьях хрупкое тело этой шлюхи, оглаживает и сминает толстыми пальцами её задницу, грудь; она стонет в ответ, выгибается ему навстречу; он пропихивает свой мерзкий язык ей в рот, в глотку, заставляет её сосать, предвкушая, как затем она будет с таким же упоением обслуживать его обрубок.
Передёргивает.
По рукам и спине бегут мурашки омерзения.
Чем я вообще занят?
О чём думаю, блядь?!
Нервно хватаю с приборной панели пачку сигарет, выкусываю одну, но не закуриваю. Долго смотрю на дорогу, и, кажется, не вижу её.
Мне показалось, наверное, но на долю секунды вчера я увидел в её глазах панику и ужас. В этих стеклянных, мутно-зелёных глазах. Она так и сидит на чёртовых колёсах. Никольский не в курсе, однако, скорее всего, тоже заметил. И, судя по всему, его это не сильно-то заботит или беспокоит.
Разумеется, мы не обсуждаем его личную жизнь. Никогда не обсуждали, потому что это никогда и не было чем-то существенным. Чем-то важным. У Ярослава Викторовича, несмотря на его пятьдесят с небольшим, довольно бурная сексуальная жизнь. Как и у любого нормального мужика, не обременённого браком или какой-то похожей хернёй. Ну или на крайняк импотенцией.
Ему насрать…
Он просто сделал небольшое вложение в очередную манду и пользуется ей так, как ему вздумается. До тех пор пока не надоест, а она надоест – как пить дать… Так почему? Почему всё это дерьмо меня так парит?
Да, я её помню. Да, некоторое время следил… Нет, ублюдское слово, будто я какой-то помешанный сталкер. Наблюдал. Я за ней наблюдал. Недолго. Сам не знаю зачем. После того раза на кладбище, после того, как она похоронила ещё и брата, как осталась совсем одна…
К чёрту!
Это не мои проблемы. Меня совершенно не касается с кем она трахается и какие жирные мудаки будут ебать её затем. Моя задача выяснить информацию об этой суке. Она точно в чём-то замешана. Слишком странно себя ведёт, слишком много совпадений за столь короткий промежуток времени, слишком всё подозрительно и внезапно. Никольский грохнул её семью, а она вот так просто ебётся с ним?! Бред. Что-то тут нечисто. И я это обязательно выясню.
Рус уже на месте, сидит за нашим старым столиком, когда я вхожу в кафе.
– Привет, Ксюха! – широко улыбаюсь знакомой официантке, отвлекая её тем самым от уборки грязной посуды с одного из столиков. Народу вокруг немного – это хорошо.
– Ни фига себе, какие люди и без охраны, – девушка едва не присвистывает, упирает кулаки в бока, выгибает одну бровь. – Какими судьбами, Зимцов?
– По тебе соскучился.
– Пф, звезди больше. Опять от какой-то крали ныкаешься?
– Ну-у-у, не без этого.
– Понятно, – Ксюха закатывает глаза и кривит забавную гримасу, человека жутко уставшего от моих выходок и я её понимаю. Честное слово. – Ты надолго? А то твой столик занят, могу за другой посадить.
– Да всё нормально, Ксюх. Это мой кореш, – слегка приобнимаю девушку за талию и тише говорю: – Принеси нам кофе. Как обычно.
Ксюха заметно теряется и чуть краснеет из-за моей внезапной близости… и наглости. Я ей нравлюсь, уже давно, но секса между нами так и не случилось. Данное обстоятельство крайне занимательно в моей биографии, однако девчонка она хорошая, а я не сплю с хорошими девчонками.
– Грабли убрал… – быстро находится Ксю и зыркает делано-злобно.
– Убрал, – поднимаю ладони вверх, будто собираюсь сдаваться.
– Есть что будете? Сегодня в меню классный штрудель от шефа.
– Да? Ну тогда и штрудель неси. Заценим.
Она поднимает поднос с грязной посудой и, уходя, прибавляет:
– Хорошо. Минут через пять.
– Лады.
Сразу направляюсь к Руслану. Парень сидит, уткнувшись носом в ноутбук, что-то бегло печатает. Меня замечает не сразу.
– Давно сидишь? – протягиваю ладонь, Рус неопределённо кривится, принимает рукопожатие:
– Не особо.
Сажусь напротив.
– Я кофе заказал, – и расплываюсь в улыбке. – Со штруделем.
Парень недоумевает:
– На хера? Мы надолго?
– Ксюха говорит, что у них сегодня обалденный штрудель от шефа. Надо заценить.
Рус на пару секунд подвисает, а затем констатирует:
– Её тоже трахаешь.
Не удерживаю смех.
– Не-не…
– Гони, ага…
– Просто штруделя захотелось. И кофе. Не спал всю ночь.
Руслан неодобрительно качает головой, после чего снова утыкается в ноут.
– Ёбарь-террорист.
– Не завидуй. Зависть – дерьмовое чувство…
– Было бы чему там завидовать, – почти над нами раздаётся звучный и сильный голос Ксюхи. С таким голосом ей бы в армии командовать, а не в официантках бегать. – Твой друг знает, что ты как-то одно время ныкался у меня от ватаги разъярённых баб?
– Ну не пали контору, Ксю, – делаюсь наигранно-обиженным.
Мой приятель отвлекается от ноутбука, поднимает на девушку заинтересованный взгляд.
– Ныкался-ныкался, – и кивает для убедительности. Расставляет на столике две чашки кофе и средних размеров тарелку с уже нарезанным и красиво оформленным штруделем. – Эти бешеные курицы мне тачку поцарапали и дверь обгадили. Соседи до сих пор тот случай припоминают. Позорище, капец…
– Похоже на Андрюху, – Рус довольно скалится.
– А ты не забыла, кто тебе потом оплатил ремонт твоей ласточки? И дверь новую поставил, м?
Ксюха наклоняется чуть вперёд и шипит змеёй:
– Да если бы не этот «кто-то» со своей врождённой неспособностью держать член в штанах, то и ремонтов никаких делать не пришлось бы.
– Я тоже тебя люблю, солнышко, – дарю девушке одну из своих фирменных улыбочек и это, как всегда, безотказно срабатывает.
– Ой, иди ты… – закатывает глаза, отмахивается. – На гору сходи… Тебе, кстати, Вовка привет передал, – прибавляет Ксю, прежде чем покинуть наше скромное общество.
– И ему тоже!
В ответ получаю негромкое и слегка ворчливое «хорошо, передам». А когда возвращаю внимание к Русу, то снова застаю его прилипшим к экрану ноутбука. Задрот.
Когда-то это заведение было откровенной рыгаловкой. Вечные толпы разношёрстных алкашей, просто местных завсегдатаев или случайно забредших с целью пропустить стаканчик-другой по сравнительно низкой цене и с полным пофигизмом к происходящему здесь пиздецу. Я тогда был одним из второй группы – жил неподалёку и время от времени захаживал.
С тех пор много чего поменялось.
Ксюху знаю тоже с тех же времён – помогали друг другу как и чем могли и, наверное, в каком-то смысле стали хорошими друзьями. Ещё одна причина, по которой я ни разу даже мысли не допускал, чтобы с ней переспать. Однако, когда стал понемногу подниматься, когда появились кое-какие бабки и связи… В общем, можно сказать, что я был одним из тех людей, кто помог той самой рыгаловке превратиться в приличное и теперь уже не самое дешёвое заведение. К тому же район тут отличный, с хорошей проходимостью. Открывай я какой-нибудь клуб, бар или кафе, искал бы что-то подобное.
– Ты там умер?
– А? – Рус, наконец, отлипает от экрана ноутбука. – Я тут доделываю… Почти закончил.
– Ты ж сказал, что нарыл.
– Нарыл. Просто сортирую, чтобы тебе-придурку искать было проще.
Отпиваю кофе, наслаждаюсь приятным крепким ароматом, затем беру один кусочек штруделя, откусываю, снова запиваю кофе.
– Интересное, что есть?
Руслан неопределённо пожимает плечами.
– Это уже тебе решать. Но есть вопрос.
– Говори.
– У неё непростая семейка. У этой твоей девки.
– Была.
– Ну да… Была, – отчего-то задумывается, ловит короткую паузу, а затем продолжает: – Папаша её хоть и являлся среднерядовым следаком, однако со связями. Он в своё время нехилым таким «дерьмом» ворочал и ворочал, надо сказать, аккуратно, потому что семейство точно было не в курсе. Почти никто не был. А ещё он помогал твоему нынешнему работодателю подниматься…
Недолго смотрю на парня, после чего уточняю:
– В чём вопрос?
– У вас там какие-то криминальные разборки? Быть может, месть? Очередная подстава? Ты же знаешь, что девка эта… мягко говоря, не в себе?
Не удерживаюсь от усмешки, хотя она получается сухой и ни фига не весёлой.
– А мне казалось, тебе всегда было плевать на подробности. И ты говорил, что являешься профессионалом.
– Так и есть, – Руслан кивает без единого намёка на обиду. – Я знаю, чем занимаюсь. Знаю правила и, разумеется, их соблюдаю. Но я не идиот, чтобы тупо выполнять работу за бабки. Просто хочу понимать риски и во что влезаю на этот раз. Там до хрена уголовки и… – заминается на секунду, – ещё чего похуже.
– Никаких рисков, Рус. Ты же меня знаешь. Всю инфу нарыл сам, с тобой не знакомы и никогда в жизни не виделись. Так что не ссы. Будь профессионалом и просто выкладывай, что смог узнать.
– Ну… большую часть ты и сам знаешь, – начинает Руслан, после чего сразу прерывается на короткую паузу, чтобы сделать глоток кофе. – Валерия Равицкая. Двадцать пять лет, вот-вот исполнится. Замужем никогда не была, по статьям не привлекалась. На данный момент безработная. Дочь ныне покойного Дмитрия Равицкого – в прошлом мента, следователя. Отличный послужной список, хренова гора наград и т.д., и т.п… – переводит внимание с экрана ноутбука на меня. – Скажи, Зима, мы ищем что-то конкретное? Бабки, связи, наркоту…
– Наркоту? – удивлённо выгибаю бровь.
– Ну да, – кривится Рус. – Эта твоя Лера, судя по количеству приобретаемых ею мощных транквилизаторов, жрёт их как конфетки. Она сто пудов уже давно и крепко подсела… Хотя вижу, что для тебя это не новость.
– Давай по порядку. Что там с препаратами?
– После того, как её выписали из психушки, а она, кстати, лежала в психушке, ты в курсе?
Киваю.
– Всё это время Равицкая наблюдалась и наблюдается по сей день у одного и того же врача. Не государственного, частного. И сеансы у него, надо сказать, стоят недёшево. Виктор, Виктор… Как же его?.. – он утыкается в экран ноутбука, хмурит брови. – А, вот! Виктор Анатольевич Бергин. Известный в определённых кругах психотерапевт. Время от времени мотается по разным семинарам, ведёт лекции, проходит практики в психиатрических диспансерах, реабилитационных центрах неврологии и всё в том же духе. Полагаю, там они и познакомились. В общем, Бергин этот уже довольно длительное время является её лечащим врачом – наблюдает состояние, проводит терапии, выписывает медикаменты при необходимости и тут кое-что интересное… – Рус щёлкает несколькими клавишами. – За прошлые пару месяцев, судя по её карте, девчонка вроде как шла на поправку. Сеансы стали назначаться реже, препараты почти не выписывались – только лёгкие седативные на травках-муравках, чтобы спалось, видимо, крепче.
– Закончились бабки, – допускаю я, чем перебиваю парня, однако в ответ он кривит несогласную мину:
– Собственными силами Равицкая зарабатывала немного, до недавнего времени, однако ни копейки не жалела на собственное лечение, плюс ко всему у неё есть дополнительные источники дохода – один давнишний, но до него ещё доберёмся, а второй появился сравнительно недавно и про него, я уверен, ты и так хорошо знаешь.
«Никольский», – заключаю про себя, но вслух уточняю:
– И что там в её карте?
– С начала этого месяца случился рецидив. Бергин так и указал в её истории болезни и плюс ко всему снова выписал девчонке более крепкие препараты и прописал соответствующие терапии, и вот тут начинается самое интересное – Равицкая не остановилась на привычном курсе лечения, – Рус выгибает бровь и криво усмехается.
– То есть?
– Я пробил по своим каналам и выяснил, что она покупала всё те же таблетки, только уже без рецепта врача – проще говоря, с чёрного рынка.
– Кто поставщик?
– Не поверишь. Валерий Игнатьевич Карбашов. – Рус следит за моей реакцией, а затем растягивает довольную лыбу. – Я знал, что тебе это понравится.
Сказать, что я удивлён – ничего не сказать…
– Карбашов продаёт ей препараты?
– Скорее покупает, а точнее покупал. Одно время. Несколько лет назад, как раз когда Равицкую выпустили из психушки, он сам приобретал ей нужные таблетки и оплачивал расходы на лечение. Хоть в заключении и написали, что девчонка вроде как реабилитировалась и может вновь, так сказать, интегрироваться в общество, но по факту её просто вышвырнули. Оставили разбираться с собственным дерьмом один на один. Карбашов, длительное время платил за её лечение. Даже несмотря на то, что клиника была государственной, прайс, я тебе хочу сказать, у них будь здоров! И, по всей видимости, в какой-то момент с деньгами наступил напряг, после чего лечение прекратилось. Тогда же Карбашов через старые связи вышел на одного дилера. Да-да, у этого товарища тоже рыльце в пушку, хотя и не так сильно, как у его покойного другана. В общем, тот подгонял ему необходимые препараты без рецепта врачей и по довольно демократичной цене. Длилось это недолго – спустя пару месяцев Карбашов снова обзавёлся бабками и тогда связался с Бергиным, который ранее уже наблюдал Равицкую в центре реабилитации.
– Откуда бабки?
– Ничего криминального, если ты об этом. Карбашов время от времени помогает одному частному сыскному агентству, за вполне неплохие деньги.
– В чём заключается помощь?
Делаю глоток кофе и бросаю короткий взгляд на улицу через высокое панорамное окно в другой части зала. Взгляд замирает на тёмно-серой «ауди» старого образца, припаркованной на той стороне улицы, затем снова перевожу внимание на Руслана. Он пожимает плечами, дожёвывает очередной кусок штруделя, после чего отвечает:
– Служебным положением Карбашов, разумеется, не пользуется. Работает самостоятельно, занимается тем же, чем и на основной работе, только без ментовских примочек. И если судить по раскрываемости – выходит у него это очень даже неплохо.
– Он и сейчас покупает для неё препараты?
– Нет, – качает головой. – Насколько я понял, у Равицкой эта зависимость не первая – пару лет назад она ложилась в частную клинику на двухмесячную реабилитацию по запросу Бергина. В её истории болезни указано обычное профилактико-терапевтическое лечение, но я пробил – в той же клинике есть специальное отделение для наркоманов. И в этот раз лечение оплачивал Карбашов.
Откуда у простого следака, даже с какой-то там подработкой такие финансовые возможности? Уверен, всё это стоит немалых денег.
– Ты сказал, что не так давно она сама покупала препараты. Допускаю, что через того самого знакомого Карбашова.
Рус утвердительно кивает.
– Не знаю точно, в чём там была причина: возможно, сам Карбашов в последние годы стал слишком занят, либо девчонка, как истинный прожжённый наркоман умеет хорошо играть на чувствах близких людей, либо у Карбашова присутствует чувство вины, что, кстати, я сам допускаю в большей степени, а так как ситуация у неё довольно щепетильная, то вина его грызла сильно и грызёт до сих пор… В общем, в какой-то момент Карбашов свёл её с этим типом – дилером, – после чего девчонка уже сама могла покупать препараты тогда, когда ей нужно и сколько нужно.
– Заботливый какой… – не удерживаю едкий смешок.
– Ну да, – с беззаботным видом кивает Рус. – Он ведь длительное время корпел над делом Равицких: Дмитрия, его жены и невесты его сына – Артёма. Потом дело у него забрали, а ещё через какое-то время сына Равицкого тоже грохнули, и расследование было благополучно закрыто. Итог: Артём Равицкий под воздействием наркотических средств, грохнул из табельного же оружия своего отца сперва его самого, затем мать, а затем и невесту. Хотя по факту… – Руслан поднимает вверх указательный палец и недобро усмехается. – Всё было далеко не так.
Несколько секунд перевариваю услышанное. История с делом Равицких для меня хорошо знакома – я знаю подробности, которых не было в расследовании, да и никогда уже не будет. Никольский приложил к этому максимум усилий. Там всё чисто. Не подкопаешься. Но вот то, что Карбашов снабжал дочь Равицкого препаратами… Теперь, по крайней мере, понятно откуда у неё в аптечке такой весёленький набор и почему она постоянно выглядит так, словно сидит на чём-то. И крепко сидит – это уже факт. А ещё интересен этот сторонний заработок Карбашова с его сомнительными связями с наркотой. Уверен, там не всё так просто.
Потираю подбородок отрешённо глядя на тёмную столешницу.
– Мне продолжать? – решает уточнить Рус, когда пауза слишком затягивается.
– Да, – киваю. – Ты сказал, что Равицкая ранее получала ещё какие-то деньги. От Карбашова?
– Угу, – парень набирает что-то на ноутбуке, а затем выдаёт с набитым ртом: – Только эти бабки на отдельном счёте.
– Почему?
Руслан пожимает плечами, дожёвывает, отпивает кофе и продолжает:
– Я ведь уже говорил, что версия с чувством вины перед Равицкой мне кажется более правдоподобной? Так вот, помимо того, что Карбашов длительное время оплачивал лечение, ещё он время от времени переводит ей разные суммы. Однако сама Равицкая их не тратит. Совсем. Я проверял, там уже нормально так накопилось за прошедшие годы. Ещё занимательно то, что она даже выписки по счёту не заказывает. То бишь, девчонка, скорее всего, в курсе, что деньги поступают, но что, сколько… не интересуется. Живёт своими силами и-и-и… – Рус опять набирает что-то на ноуте и, громко щёлкнув по одной из клавиш, разворачивает его экраном ко мне. – Так себе живёт. Факт.
«Либо она всё-таки более чем в курсе и бабки эти приготовлены на какой-то отдельный и крайний случай, либо…»
Бегло просматриваю файл с большой таблицей, где всё отсортировано и расписано с профессиональной, тошнотворной педантичностью.
– Там всё. Вот вообще всё, – Рус закидывает в себя последний кусок штруделя, допивает остатки кофе. – Не знал, что именно тебе нужно, так что собрал даже самые незначительные мелочи. Он же в Афгане служил, ты знал?
Качаю головой.
– Из его сослуживцев немногие остались в живых, однако они до сих пор поддерживают общение. Время от времени встречаются в разных барах, правда, судя по немногочисленным камерам слежения и записям, что смог найти – встречи эти короткие. Как правило, пару часов, не больше.
В какой-то момент я почти перестаю слушать парня, потому что взгляд выхватывает те самые переводы, фамилии, номера счетов, а мозг тем временем сопоставляет детали.
А что если, на самом деле, Равицкая вообще не в курсе этого счёта?
Она не совсем здорова. Уверен, проблем у девчонки хватает.
Что если бабки, на самом деле, зачисляются кому-то другому?
Что если это некий общак и Карбашов лишь выжидает нужного момента?
Быть может, Равицкая не врала? Может, она действительно ни сном, ни духом, что разворачивается у неё за спиной? Может, и её встреча с Никольским лишь случайное и злое совпадение. Карбашов забил девчонке голову какими-нибудь планами мести и таким образом через неё пытается достать Никольского.
Как всегда очень много вопросов и почти нет ответов. Но именно для этого Яр и держит меня рядом с собой – решать вот такие вот «головоломки», мать их.
– Всё, спасибо, Рус. Дальше я сам, – отвлекаюсь от ноутбука, сразу лезу во внутренний карман за сотовым. – Как обычно?
Парень коротко кивает.
– Счёт тот же. К Аньке ещё поедешь?
Нахожу приложение банка и делаю электронный перевод на имя маленького благотворительного фонда, расположенного где-то в Новой Зеландии. Разумеется, целиком и полностью фикция, профессиональное избавление от лишних вопросов и уход от никому не нужных налогов.
– Не знаю. А что?
– Если поедешь, пожрать ей захвати.
– Да ты задрал! – выдаю с хохотком.
– Да волнуюсь я за эту дуру!
– Так съезди сам.
– Не могу. Работы до хера, а она со своими ебанутыми практиками точно скоро либо крышей поедет, либо подохнет с голоду. Ты её видел?!
– Видел, – пару раз киваю с улыбкой.
– Тощая как швабра. Не жрёт ни хера, мантры только свои читает, медитирует и питается, сука, кто бы подумал, духом леса! – произносит последние слова с наигранной важностью.
Усмехаюсь в ответ:
– Она же психолог. Разве психологи верят в подобную чушь?
– Да хер его знает, во что она там верит. В общем, если всё-таки соберёшься к ней, жратвы захвати. Да побольше. Потом напишешь сколько должен. Я верну.
– Да брось, дружище. Уж за жратву для твоей сеструхи я с тебя денег точно брать не стану, – поднимаюсь и выхожу из-за стола.
– Как знаешь. – Рус тоже встаёт, выдёргивает из ноутбука флешку, протягивает мне. – Если что, звони.
– Как обычно. Ну давай.
– Да, счастливо.
Пожимаем друг другу руки и расходимся.
Покинув кафе, миную несколько метров по широкому тротуару и запрыгиваю в свою тачку, оставленную на платной парковке. Решаю, что перед тем как вернусь на турбазу, заскочу домой. Нужно как следует всё проверить, покопаться в файлах, что смог найти для меня Рус. Однако на полпути к дому внезапно ловлю себя на мысли, что за мной следят. Я приметил эту тачку ещё на въезде в город – та самая тёмно-серая «ауди». Сперва не придал большого значения, а теперь чётко понимаю, что меня точно пасут… и довольно давно.
Глубочайшая затхлая тишина гудит и, кажется, что дышит в этом огромном необъятном пространстве. С полным безразличием к происходящему она душит и проглатывает тихие жалобные всхлипы, которые смешиваются с едва слышным шелестом уличной мороси. Под дугообразной металлической местами продырявленной крышей мрачно, сыро и холодно.
Неподалёку от высоких ворот стоят чёрные внедорожники, подобно трём злобным бойцовым зверюгам, глаза которых будто угли горят ярким жёлтым огнём. А меж ними такой же чёрный, отполированный, однако менее внушительный и более приземистый «мерседес» представительского класса. Его фары так же направлены вперёд на группу людей в чёрном. Их лица скрыты масками, в руках автоматы, а тени силуэтов кажутся невообразимо длинными, исчезая где-то в бесхозном и заброшенном полумраке. И лишь один лица своего не скрывает – он не боится быть узнанным, не боится смотреть прямо в глаза тому, кого решил сегодня казнить. Но он не палач, нет. Он тот по чьему приказу всё это сейчас происходит, тот, кто уже неоднократно вершил чужие судьбы, тот, кто считает себя хозяином на этих землях, а, быть может, кто знает… и Богом.
Ярослав Никольский заканчивает с сигарой, бросает окурок на бетонный разбитый трещинами пол. Ещё через мгновение подошва его дорогих дизайнерских туфель вдавливает окурок в песок и строительную пыль. Ровно так же, как он намеревается мгновением позже поступить со своими новыми пленниками.
– Давай, Артём, – голос звучит спокойно и буднично. – Я не собираюсь ждать слишком долго. Если этого не сделаешь ты, то… – Ярослав усмехается. Криво. Презрительно. – У тебя пока ещё есть шанс спасти сегодня целых четыре жизни.
Артём Равицкий, стоящий к нему спиной, медлит. Он трясётся и плачет. Но плачет не так, как его мать или невеста. Он не всхлипывает, не издаёт ни звука, не жмётся к кому-то из близких, в поисках защиты. Он плачет молча, стиснув зубы. Яркий свет фар рисует на его мокрых щеках причудливые блики. Он смотрит на своего отца, сидящего перед ним на коленях… избитого, в грязи, с низко опущенной головой. Затем переводит внимание на мать и невесту – Лизу, его Лизоньку – прекрасную, нежную и красивую. Даже сейчас, даже так, в этом мрачном, холодном, безразличном к происходящему ангаре. Он так сильно её любит. И мать, и отца, и младшую сестру, о местоположении которой вообще ничего не известно. И он не верит… Он до сих пор не может поверить, что это происходит с ним, что всё вокруг не какой-то страшный пугающий до одури сон, нет! Всё ЭТО – реальность. Неприкрытая. Жуткая. Омерзительная. Его отец оказался бандитом, вором и убийцей. Его отец все эти годы помогал(!) бандитам и убийцам. И Артём изо всех сил хотел бы сейчас ненавидеть его за это. За полное неведение. За бесконечное бесстыдное враньё. За сломанные в одночасье жизни самых дорогих ему людей. Хотел бы… но не может.
Тяжёлый кусок металла обжигает холодом ладонь и пальцы. Заставляет руки дрожать ещё сильнее.
– Я не могу… – не голос – хрип. Почти шёпот.
– Хорошо, – Никольский буднично пожимает плечами, дёргает подбородком и в ту же секунду по огромному пространству прокатывается эхо быстрых шагов, шорохов, а затем и громкого вопля.
– Нет! – Артём бросается вперёд, но тут же получает прикладом в затылок. Падает на колени. В глазах темнеет.
– Не смейте! – кричит и одновременно плачет Лиза, когда один из людей в чёрном хватает её за волосы, оттаскивает в сторону.
– Отпустите её! – грохочет басом Дмитрий Равицкий, но не рискует подняться с колен. Он слишком хорошо понимает, что происходит. Знает, что будет затем… после… И ещё лучше он понимает, что выход из этого ада лишь один.
Человек в чёрном выхватывает из-за пояса пистолет, тычет им в лицо Лизы.
– Нет… пожа-луй-ста… – она плачет. Лицо искажает гримаса ужаса и паники. Животного страха. Она закрывает глаза и повторяет уже беззвучно: – Про-шу ва-а-а-с…
– Думай, Артём! – снова раздаётся ровный и сухой тон Никольского. – Всего один труп и все остальные останутся живы. Поедете домой. Сможете начать всё сначала, – он усмехается. – Сыграете свадьбу, нарожаете детишек. Считай это моим свадебным подарком – ваши жизни. Твоя, твоей матери… невесты. Не забывай, что где-то там ещё и твоя младшая сестрёнка. Сколько ей сейчас? Пятнадцать, кажется…
Тот, что ударил прикладом, хватает Артёма за шиворот и дёргает вверх, заставляя подняться на ноги, затем грубо подталкивает к отцу. Артём отрицательно качает головой. Слёзы текут по щекам с удвоенной силой.
Он не может…
Но он поднимает пистолет.
Он не убийца.
Рука дрожит под тяжестью оружия, из-за чего Артём перехватывает её за кисть другой рукой.
Он не убийца…
НЕ УБИЙЦА!
– Стреляй, Артём, – внезапно произносит Дмитрий и его сын вздрагивает. Глаза расширяются, а зрачки становятся маленькими и узкими, словно бусины. Он чувствует, как в кровь бьёт новая доза адреналина, как по рукам от запястий вверх ползут ледяные мурашки.
– Я не…
– Стреляй! – твёрже повторяет Равицкий-старший. – Я заслужил. Ты знаешь. Я виноват. Так что стреляй. Защити маму, Леру и Лизу.
Никольский вдруг смеётся и смех этот низкий, утробный, злой.
– Да, правильно, Артём. Послушай своего отца. Он дело говорит.
– Пап… – произносит лишь одними губами, а Дмитрий просто кивает, смотрит в лицо сына. Он знает, что не выживет. Знает, что назад дороги нет. Он ошибся, просчитался. Думал, что у него всё под контролем, думал, что сможет удержать ситуацию… Нет. Не смог. Он собственноручно помог вырасти и окрепнуть чудовищу, что сейчас терзает его семью. Он дал ему шанс выжить, хотя мог ведь убить. Давно мог и должен был это сделать, но не сделал, а теперь… Он смотрит в лицо сына и пытается запомнить его. Его черты, этот пронзительный пристальный исполненный непониманием и ужасом взгляд… Бессмысленно. Глупо. Ведь через мгновение он уже никогда больше…
Выстрел!
Чуть приглушённый, но тяжёлый он проносится по ангару зловещим эхом, разгоняет безликую тишину по углам. Следом раздаётся вскрик его матери, а вой невесты становится ещё отчаяннее.
– Ди-и-има-а-а! – Лидия Равицкая не удерживается на ногах, падает на бетонный пол, разбивая колени в кровь. – Мм… А-а-а-а!
– Мама… – произносит шёпотом Артём. Он уже ничего не видит, ничего не соображает. Слёзы застилают взор мутной расплывающейся пеленой.
«Что я… Что…»
У него выхватывают пистолет. Артём не успевает ничего сообразить или сделать, не успевает осознать и уж тем более принять происходящее дальше.
«Мама…»
Человек в чёрном подходит к Лидии. Снова раздаётся выстрел.
– МАМА! – он кричит, бросается на убийцу, но его скручивают, заламывают руки, вжимают лицом в пол. – МА-МА!!!
Он смотрит в безжизненное лицо своей матери, прижатое к пыльному истрескавшемуся бетонному полу, в её остекленевшие мёртвые глаза. Из зияющей чернотой дыры во лбу сочится тёмная, густая кровь.
– Суки! Твари! – он не может вырваться. – Ублюдок! Ты обещал… – первый удар приходится по рёбрам, затем по печени, по спине, по почкам. Свет меркнет. Его будто окутывает глубокая, всеобъемлющая тьма. Проглатывает и обрушивается шквалом бесконечных ударов – лицо, руки, спина, живот, затылок, ноги, грудь, поясница, снова лицо… Артём теряет связь с реальностью, мозг погружается в отупляющее состояние шока, а люди в чёрном методично и со знанием дела продолжают превращать его тело и внутренние органы в сине-багровое месиво.
Когда Артём избит настолько, что уже едва ли в состоянии сам двинуться с места, люди в чёрном расступаются. Яркий свет фар озаряет изувеченный силуэт.
– Вадик, – Никольский подзывает командира этой своры бешеных псов. – С девкой закончите, ствол заныкай. Да как следует. Потом ко мне.
– Да, Ярослав Викторович, – покорно кивает тот.
Никольский уходит к «мерседесу», за рулём которого смирно и терпеливо ожидает его личный водитель. Однако машина не уезжает сразу, некоторое время он просто сидит в салоне и ждёт. Чего именно? Одни боги лишь ведают. И он отчётливо слышит, когда очередной вопль Лизы разрывает холодную тишину ангара. Как она истошно кричит и рыдает, как умоляет монстров в чёрном, когда её заваливают на бетонный пол, когда с неё срывают одежду, когда избивают, превращая лицо и тело в одну огромную гематому и кровавые отёки. Когда её насилуют. Долго. Мучительно. Не испытывая ни отвращения, ни уж тем более жалости.
И Артём тоже это слышит…
Несколько раз он находит в себе силы подняться. И всего один раз ему это удаётся. Ненадолго, потому что люди в чёрном следят. Они играют с ним, издеваются. Он слышит их смешки, как они переговариваются между собой, веселье в их голосах, когда плач и крики Лизы стихают и превращаются в тихий предсмертный вой. А затем, когда каждый желающий уже успел побывать внутри истерзанного, полуголого и лежащего на бетонном пыльном полу тела, тот самый Вадик производит последний на сегодняшний день выстрел. Профессиональный. Ровно в голову. Для Лизы это становится спасением, а для Артёма…
Утро встречает меня болью. Тупой. Натянутой. В голове гудит, а суставы и мышцы ломит, как это бывает всякий раз, когда монстр заставляет меня заниматься с ним сексом. Тело ещё не привыкло, но это лишь вопрос времени. Нужно просто потерпеть. Жаль, что с мозгом такого же фокуса проделать нельзя. Даже если допустить, что спустя более длительное вр…
Меня передёргивает.
Мысль эта кажется сущим безумием.
«Какое более длительное время?» – с изумлением и откровенной язвительностью спрашивает меня внутренний голос. – «Ты собралась остаться с этим чудовищем надолго, Лера?»
Меня обуревает неподконтрольное чувство страха, которое стремительно пробегает по холодной коже неприятными мурашками. Оно сдавливает горло сильной уверенной рукой, однако спустя всего несколько секунд отступает под натиском и гнётом отчаяния.
Я совершенно не знаю, что мне делать. Совершенно не понимаю, что здесь забыла, но ещё больше я не понимаю, как так вышло? Как я могла допустить подобное? Как могла позволить себе рискнуть остатками здравого смысла и влезть в эту абсолютно идиотическую и, понятно же, не сулившую мне с самого начала ничего хорошего авантюру?! Ответа нет. Только тошнотворно-болезненные ощущения, сквозь которые уже пробиваются первые признаки начинающейся ломки и состояния перманентного ожидания…
Чего?
Я до сих пор не могу понять. С тех самых пор, как покинула свою комнату в коммуналке.
И всё-таки в моей безумной жизни сохраняется крупица суицидального везения. Буквально на кончике бритвенно-острого ножа. Проснувшись в огромной постели, в ворохе измятых простыней, одеяла и подушек, я обнаруживаю себя в полном одиночестве. Требуется колоссальное усилие, чтобы заставить себя подняться с кровати и проверить каждую комнату, и каждый закуток номера.
Чудовища нигде нет.
В гостиной царит беспорядок, как унизительное напоминание о вчерашнем вечере. На журнальном столике грязная чашка из-под кофе, рядом пепельница с несколькими окурками, мои немногочисленные вещи разбросаны там и тут, в прихожей обнаруживаются туфли в относительной разлуке друг от друга, в воздухе витает странная смесь запахов. Не могу назвать их неприятными, однако ж…
Запоздало и лениво мозг посещает мысль, что было бы неплохо одеться. После пробуждения я так и хожу в чём мать родила, но более удивительно и странно то, что это маленькое обстоятельство меня абсолютно не смущает. Даже если сейчас входная дверь распахнулась бы, и в номер вошёл мой мучитель, мне кажется, я бы не смутилась. За прошедшую ночь внутри возникло какое-то затвердевшее тупое безразличие ко всему вокруг.
Предпринимаю попытку открыть входную дверь – заперто. Бросаю долгий и задумчивый взгляд на закрытое тюлевыми занавесками широкое окно, сквозь которое сочится яркий утренний свет, после чего ухожу в ванную комнату.
Одиночество моё длится недолго, чудовище возвращается примерно через час. За это время я успеваю привести себя в порядок: принимаю душ, использую дезодорант, который нахожу на одной из тумб ванной комнаты в небольшой плетёной корзинке с красивой голубой лентой на высокой ручке. Там же обнаруживаются различные крема и ароматические масла для тела. Предполагаю, что косметический набор, как и средства гигиены, предоставляются гостям по регламенту пансионата, равно как, и полотенца, халаты, щедро заполненные мини-бар с холодильником и прочие мелочи.
Снова надеваю платье, туфли, долго расчёсываю спутавшиеся волосы, собираю их в высокий хвост на затылке. Сегодня я уже не выгляжу, как прекрасная нимфа коей была вчера. Глаза чуть припухли, покраснели и кажутся неживыми. Из отражения в зеркале на меня смотрит привычно худощавое осунувшееся лицо с высокими скулами и бледными губами, достоинства которых больше не подчёркивает профессионально подобранная помада. И только тени под глазами почти незаметны. Несмотря на похмелье, головную боль и жуткую ночку, мне удалось относительно выспаться.
Мой мучитель немногословен. Он сухо констатирует, что я хорошо выгляжу и сообщает, что вскоре пойдём завтракать, а ещё на сегодня запланированы шашлыки с какой-то развлекательной программой. Что ж… видимо, домой я действительно вернусь не скоро. Да и кто, собственно, станет спрашивать о моих желаниях? Правильно, никто, а потому я просто киваю в ответ. Сказать мне нечего. Единственное, чем заполнены мысли:
«Скорее бы уже таблетки снова подействовали…»
Мне нет дела до редких колких взглядов и завуалированных под дружелюбие провокационных вопросов «дружков» инквизитора, с которыми встречаемся по дороге до задней терраски, где буквально вчера вечером ко мне в трусы пытался залезть ещё один ублюдок с манией величия. Я всё так же натянуто-вежливо улыбаюсь, киваю и лишь изредка и максимально коротко что-то говорю. Чудовище ведёт праздные беседы, на меня внимания почти не обращает. Иногда касается внешней стороны моей ладони, которой держусь за его локоть, словно проверяя – на месте ли я. Хотя уверена, делает он это с какой-то другой только ему одному понятной целью.
Мы гуляем по деревянным мосткам и тропинкам территории пансионата довольно долго. Радует, что погода сегодня гораздо лучше, чем вчера. Солнце всё так же скрыто тучами, однако уже менее влажно и более тепло. Изо всех сил стараюсь сконцентрироваться на том природном великолепии, что меня окружает со всех сторон. Дышу глубоко, но размеренно и незаметно. Воздух тут удивительный, свежий, первозданный. И на какое-то время мне действительно удаётся отвлечься, забыть кто я, где и с кем. Единственное, что не переставая режет и вторгается в мой маленький хрупкий кокон умиротворённости – это странная озабоченность, исходящая от чудовища. Он старательно напускает на себя вид непринуждённости, однако меня не покидает ощущение, что что-то не так. Какое-то неразборчивое напряжение витает в воздухе.
Около десяти часов мы возвращаемся в главное здание пансионата. Во время завтрака кое-как заставляю себя проглотить хотя бы пару кусочков омлета с овощами, что выглядит как настоящее произведение искусства. Однако ж на вкус… Мне кажется, что жую кусок картона или пенопласта. Вкуса совсем не чувствую. Но, разумеется, так только у меня, потому что уверена, на вкус он столь же великолепен, что и на вид.
Пару раз я отлучаюсь в туалет, чтобы умыться, выпить таблетку и хоть немного прийти в себя. Сердце тревожно колотится в груди, и я никак не могу понять, с чем это связано. Меня обуревает какое-то безотчётное почти животное чувство страха. Не успеваю поймать момент, когда оказываюсь на границе очередного проявления диссоциативной реакции вперемешку с панической атакой. Лишь чудом удаётся вернуть себя в реальность, но наваждение не проходит полностью. Я всё так же чувствую, как это треклятое сердце буквально колотится о грудную клетку…
Тудух! Тудух!
А затем… зачатки панической атаки накрывает мягкой, тёплой волной наркотической эйфории. Она прокатывается по телу щекочущей дрожью, замирает электрическими импульсами где-то на кончиках пальцев, снова заполняет собой всё тело, а затем проглатывает и переваривает все неприятные ощущения в своей утробе. Становится гораздо… ГОРАЗДО лучше.
Примерно к трём часам дня наша «весёлая» компания перемещается куда-то вглубь пансионата, откуда уже не видно двух основных зданий и того чудного бездонно-синего озера. На машинах мы приезжаем к менее внушительному, но столь же дорого выглядящему двухэтажному деревянному домику в окружении пышного массива елей.
Первое, что отмечает мозг – это тишину. Ещё более глубокую и густую, чем была у озера. Второе – я начинаю отключаться от реальности. И отключки эти, будто яркие вспышки – короткие, но красивые. Время от времени мир вокруг становится то ярче, насыщеннее, то бледнее, возвращаясь к своему естественному состоянию. Я перестаю концентрироваться на происходящем, не слежу за временем. Само его понятие для меня перестаёт существовать. С глубочайшим безразличием я наблюдаю, как эти абсолютно чужие и, будем откровенны, не самые приятные люди веселятся, пьют, разговаривают о всякой чепухе. Меня не замечают. Даже чудовище, кажется, забыл о моём существовании, целиком и полностью погрузившись в процесс приготовления на гриле мяса и разговоры со своими дружками. Это, безусловно, не может не рад…
Боковое зрение вдруг выхватывает какое-то движение со стороны леса. Из-за препаратов восприятие и реакция несколько заторможены, кажется, что это всего лишь обман зрения. Глюк. Однако уже через несколько секунд этот самый глюк обращается мощным взрывом.
Окружающий мир сотрясается и переворачивается с ног на голову. На короткое мгновение в глазах темнеет, в ушах поселяется пугающая тишина, и все внутренние процессы организма замирают. Я перестаю существовать… Будто системная ошибка в коде, которую, наконец, отыскали в бесконечном однообразии единиц и нулей, а затем лёгким нажатием нескольких клавиш стёрли. Спустя какое-то время тот же мир встречает меня агрессивной стойкой приготовившегося к смертоносному прыжку хищника, разъярённого огненного монстра.
Когда в глазах проясняется, центральная нервная система пробует оценить обстановку, понять: всё ли в порядке с телом. Звенящую тишину в ушах сменяет противный писк окутанный непробиваемым вакуумом. Обнаруживаю себя лежащей на сырой траве, кажется перемешанной теперь с землёй. Жутко ноет затылок. Большим усилием я поднимаюсь и сажусь, провожу ладонью сзади по волосам – кровь. Много крови. Пытаюсь подняться на ноги, но мир внезапно раскручивается бешеной центрифугой, и я снова падаю.
Слух постепенно возвращается, и я слышу мощный шум, треск и чей-то крик…
Всё-таки поднимаюсь, согнувшись пополам, выставив руки над землёй как дополнительную опору, то и дело готовая снова упасть. И только сейчас обонянию удаётся поймать стойкий запах гари, палёной плоти, кажется, что пороха и ещё чего-то кислого. Дом, который ещё несколько секунд назад был красив и гармоничен в своём исполнении с окружающей природой, полыхает адским огнём. Вернее… это уже даже не дом, развалины. От них в небо уходит густой столб чёрного дыма.
И снова чей-то крик.
Озираюсь по сторонам, судорожно пытаясь найти источник, а когда нахожу – застываю в ужасе. Из преисподней, объятое языками пламени, последними силами пытается выползти… чёрное обугленное нечто. Не удерживаю сдавленный вскрик и тут же затыкаю его собственной ладонью, потому что с правой стороны доносятся выстрелы. Очередь глухих хлопков.
Взгляд шарит по залитой буйством жёлтых и оранжевых красок территории перед полыхающим домом, находит несколько тел. Возможно, без сознания, а возможно, и мёртвых. Ещё одна неразборчивая чёрная фигура на фоне буйствующего ада поднимается с земли, держась за голову. Мозг предлагает подойти и помочь, а внутренний голос панически кричит:
«Нужно бежать! Вали отсюда!»
И я не смею противиться. Ноги сами несут в противоположную от безумного хаоса сторону. В спину вновь доносятся чьи-то крики, снова выстрелы, только на этот раз не приглушённые. Чёткие. Громкие. Ведомая инстинктом самосохранения я приседаю, едва не падаю лицом вниз, в землю. Выстрелы повторяются. Эхо разносит их зловещий грохот по округе. Я панически боюсь погони, боюсь, что меня тоже поймают, что кто-нибудь видел, как сбегаю.
Меня преследуют…
Меня убьют!
УБЬЮТ!
Сердце исступлённо колотится буквально в глотке. Пульс болезненно отдаётся в ноющем затылке и висках. Мне кажется, что всё тело – это один большой оголённый нерв, внутри которого горят адским огнём лёгкие. Горят так же как тот человек, как тот чёртов дом…
«Мамочки…»
С губ срывается всхлип. Тихий и жалкий.
Я чудом замечаю какое-то движение за густой порослью деревьев, резко торможу, но не успеваю сгруппироваться, поскальзываюсь на сырой траве, падаю на спину. Ощущение, что плашмя. Кажется, теряю сознание или же это лишь кратковременное помутнение. Когда в очередной раз прихожу в себя, долго не решаюсь подняться, прислушиваюсь, почти не дышу. Где-то вдалеке повторяются выстрелы, неразборчивые гневные крики, рёв автомобильного двигателя, однако куда как важнее – рядом со мной признаков опасности нет. И в то же время страх не исчезает, а становится только сильнее. Я отползаю от места своего падения на четвереньках, в противоположную сторону от дороги, где, кажется, видела кого-то…
Чёрт-чёрт-чёрт!
Я даже не уверена, что действительно видела.
А что, если я сошла с ума?
Что, если окончательно рехнулась?
Может, и не было никакого взрыва, никаких выстрелов…
Беззвучный нервный смешок превращается в истеричное шипение. Нервные прерывистые вдохи и выдохи смешиваются с сиплыми рыданиями. И в тот момент, когда я вновь нахожу в себе силы подняться на ноги, чья-то холодная рука зажимает мне рот, а тело сдавливает в жёстких тисках.
Мой панический вопль задыхается, так и не сумев покинуть пределов рта.
– Заткнись! – гневно шипит над ухом голос, в котором безошибочно узнаю Андрея.
Что он здесь делает?
Что, чёрт возьми, происходит?!
Мужчина оттаскивает меня куда-то в сторону. Несколько раз спотыкаюсь из-за того, что идём спинами вперёд. Под ногами шелестит трава и опавшие иголки, иногда хрустят ветки и еловые шишки. Когда, наконец, останавливаемся, он убирает ладонь от моего рта, крепко перехватывает за талию, а другую руку выбрасывает вперёд, сжимая в ней пистолет.
И снова испуганно всхлипываю:
– Что вы…
– Заткнись, – тише, но не менее жёстко обрывает Андрей. – Где Никольский?
Переизбыток адреналина в крови, значительно понижает температуру тела и меня начинает колотить. Так сильно, что стучат зубы и не с первого раза удаётся произнести ответ:
– Н-не зн-наю…
Ещё несколько секунд мужчина не двигается. Допускаю, что разглядывает кого-то впереди или целится в кого-то, после чего, видимо, не обнаружив искомого, грубо разворачивает меня к себе и теперь уже тычет стволом мне в лицо.
По щекам текут неподконтрольные слёзы.
– Что ты видела? – голос тихий, спокойный, но от этого не менее пугающий. Светлые глаза прожигают стальным ничего не передаваемым взглядом.
– Что?..
Меня встряхивают как тряпичную куклу, холодное оружие до боли вжимается в щёку.
– Что ты видела? – цедит сквозь зубы Андрей.
– Н-ничего… – из груди вырываются рыдания. Я не понимаю, что именно он хочет от меня услышать. – Кто-то взорвал дом…
– Ты видела кого-нибудь перед взрывом? Где Никольский?
– Я не знаю… Не знаю! Там всё горело! – собственный голос напоминает мне жалкий скулеж. – Там… там… кто-то сгорел, в том доме. Заживо! Несколько человек лежало на земле. Один только поднялся… Я… – задыхаюсь. – Я не видела кто именно… Слышала выстрелы. Там был кто-то ещё… Кто-то стрелял, а потом-м… мм… – Не могу… Не могу говорить, больше ничего не хочу. Пусть пристрелит уже! Надоело! Не хочу так больше…
Андрей недолго смотрит, затем, кажется, бросает короткий взгляд мне за спину. Его лицо перед глазами расплывается, всё вокруг расплывается.
Я хочу, чтобы это прекратилось…
Наконец, он убирает холодный кусок металла от моего лица, быстро разворачивается и тащит куда-то дальше. Безвольно плетусь следом, словно овца на закланье. Меня переполняют отчаяние и тупое смирение. Я не буду сопротивляться, не хочу… больше не хочу. Даже если он ведёт меня убивать. Пусть. Я достаточно поборолась, достаточно натерпелась и настрадалась, больше не хочу…
Но вопреки моим ожиданиям или даже желаниям Андрей выводит меня на лесную гравийную дорогу, где в тени высоких деревьев притаилась чёрная иномарка. Мужчина усаживает меня на переднее пассажирское место, застёгивает ремень безопасности и оставляет, захлопнув дверь. Шмыгая носом и вытирая сопли и слёзы рукавом нещадно вымазанного грязью и испорченного плаща, наблюдаю, как Андрей вновь достаёт из-за пояса пистолет, как скрывается в лесной чаще. Его нет несколько мучительно долгих минут, однако я даже мысли не допускаю о побеге. А когда возвращается, сама же поражаюсь внутреннему чувству облегчения.
Андрей садится на водительское место, нажатием кнопку на приборной панели щёлкает дверными замками, после чего заводит двигатель, разворачивается и неторопливо уезжает прочь от места происшествия.
В воздухе стоит отчётливый смрад гари, кислятины, противопожарной поливочной пены, жжёной плоти и смерти. Четыре трупа, одну увезла машина реанимации и ещё двое, что называется, отделались лёгким испугом. Петру Степановичу – дальнему родственнику и партнёру по бизнесу Никольского – продырявили плечо. Пуля прошла навылет, так что можно сказать ему повезло. Сейчас мужчину заштопывает местная служба медиков. Сам же виновник «торжества» отделался синяками, да ссадинами.
Вокруг туда-сюда снуют пожарные, врачи, охрана турбазы, просто зеваки, которые в это же время отдыхали на территории и стянулись поглазеть на случившееся, хотя особенно близко их не подпускают. Наблюдаю, как Яр отдаёт последние распоряжения своим людям, а затем сразу направляется ко мне. Выглядит откровенно хреново, будто в аду побывал, однако стали и жёсткости в движениях, взгляде, мимике только прибавилось.
– Где тебя носило? – он в бешенстве, хоть и, понятное дело, пытается сдерживаться.
– Я как раз разбирался с… – окидываю недолгим задумчивым взглядом чёрные руины здания, окутанные белым клубящимся дымом, после чего заканчиваю с кривой гримасой: – Этим балаганом. Видать, немного не успел.
– Ты ещё ёрничать будешь?
Возвращаю внимание к бешеным глазам шефа. Уверен, если бы он умел дышать огнём, спалил бы меня и всех здесь присутствующих к херам.
– Виноват, – произношу сдержанно, тихо, хотя и без намёка на вину. – За мной организовали слежку. Пасли от самой турбазы, а может и ещё раньше…
– И ты об этом только сейчас говоришь? – нетерпеливо перебивает Яр.
Пожимаю плечами.
– Я ж не думал, что у этих камикадзе хватит духу и твёрдости яиц пробраться на хорошо охраняемую территорию и…
– Кто, выяснил?
– Разумеется.
Достаю из внутреннего кармана пачку сигарет, прикуриваю, делаю глубокую затяжку, а затем, выдохнув в сторону струю сине-сизого дыма, прибавляю:
– Ты и сам прекрасно знаешь… кто.
Мы вновь переглядываемся, несколько секунд смотрим друг другу в глаза, после чего Никольский отворачивает лицо и гневно произносит:
– Сука ментовская… – усмехается нехорошо. – Неужели не зассал?
– Как видишь. Думаю, решил, что по закону тебя упечь уже не получится, поэтому пошёл на заказуху.
– Но откуда бабки?
– Я узнал. Очень сложная и хорошо продуманная схема. Подробности скинул тебе на почту. Хотя там и не было информации по готовящемуся покушению.
– А что с твоим хвостом?
– Из города я выезжал уже один. Отвалились где-то по дороге. Но до хаты пасли. Аккуратно. Особо не светились. – Бросаю задумчивый взгляд на свою бэху, где трясясь от страха и скрутившись в комок, будто затравленная дворняга, сидит на переднем пассажирском месте мелкая дура. Ей чертовски повезло. Можно, наверное, сказать, что девчонка сегодня родилась заново.
– Тебе бы пока залечь на дно, Ярослав Викторович. Переждать. – Снова поворачиваюсь к шефу, тот и не заметил, что деваха у меня в тачке. Едва ли ему вообще сейчас есть до неё дело. Даже если бы её пристрелили или если бы она оказалась в числе двух обугленных кусков мяса, что некогда назывались людьми… ему было бы насрать. – По ходу Карбашов давно готовился, сработали ребятки, как погляжу, на ура, а значит, не остановятся, пока не доведут задуманное до конца…
Яр поворачивается резко, агрессивно. Выбрасывает руку вперёд, сжимает в кулак воротник моей куртки, наклоняется ближе. В нос бьёт резкий запах гари, кислятины и крови, в которой вымазана вся его одежда, а точнее то, что от неё осталось.
– Найди эту паскуду и приведи ко мне! Вместе с исполнителями, подручными, друзьями и семьёй. Всех кто ему хоть сколько-то помогал или дорог. Ты меня понял? Всех на уши подними!
Не меняюсь в лице, отвечаю спокойно:
– У него нет семьи. А единственного друга грохнул собственный сын по твоему же приказу ещё лет девять назад. Ты же помнишь?
– Мне насрать. Из-под земли достань эту тварь и приведи ко мне, – повторяет Никольский, после чего отпускает воротник моей куртки, шарит какое-то время по карманам брюк. – Блядь… Мобила есть?
Закусываю сигарету между зубами, достаю из того же внутреннего кармана мобильник, протягиваю шефу. Он по памяти набирает нужный номер, почти не ждёт, на той стороне телефонной линии отвечают мгновенно.
– Отправь Алексея на турбазу и пусть костюм из офиса захватит.
Сбрасывает, возвращает сотовый. Взгляд отстранённый, задумчивый – он уже продумывает план мести.
– Куда поедешь?
– К себе в частный дом. Там пока перекантуюсь.
Коротко киваю, докуриваю сигарету, кидаю окурок себе под ноги и под укоризненным взглядом проходящей мимо местной медсестрички, тушу его носком ботинка.
– Мало вам одного пожара? – не удерживается она от комментария, а я от широкой слегка нервной, но обезоруживающей улыбки:
– Пожарные ещё здесь. Да и вы тоже. Так что бояться нам нечего.
Сестричка закатывает глаза и качает головой.
– Вы же сделаете мне искусственное дыхание в случае чего, м?
В ответ слышу только тихий смешок. Возвращаю внимание к Никольскому и веселиться уже не особо хочется.
– Ты меня услышал, Андрей? – в голосе сквозит недовольство.
– Да, Ярослав Викторович. Всё будет сделано в лучшем виде.
– Сперва паскуду мне привези, а потом баб трахай, это, надеюсь, понятно?
– Так точно, – киваю, но всё равно улыбаюсь краешком губ.
Никольский никак не реагирует и уж тем более никак не комментирует моё поведение. Незачем. Мне об этом и так всё предельно известно.
– А с девчонкой что?
– С какой девчонкой?
Указываю подбородком в сторону своей тачки.
– Поймал её на подъезде к дому. Кажется, у неё шок. Истерила, не понимала, чё происходит, – намеренно недоговариваю, что сбежать пыталась. Яру это не понравится, ещё чего доброго её заподозрит в соучастии.
Несколько секунд он размышляет, смотрит куда-то в сторону и что-то мне подсказывает, думает сейчас совершенно о другом.
Наконец, отстранённо спрашивает:
– Ей медицинская помощь нужна?
– Да вроде нет. Ссадины и синяки. Разве что только помощь какого-нибудь мозгоправа.
Никольский криво усмехается, и жалости в этой усмешке нет.
– Ну тогда домой пусть валит. Не до неё сейчас, – бросает с безразличием, после чего уходит к Петру Степановичу.
Ещё некоторое время рассматриваю место взрыва. На близлежащей территории турбазы уже работают наши спецы, ищут зацепки, улики. Подрывников, как я понял, поймать не удалось. Одного, кажется, Никольский успел ранить из своего ствола, но не смертельно. Тот смог убраться своими ногами. И, несмотря на всю грубость проведённой операции, сработали парни профессионально и оперативно. Грохнули почти всех подельников Никольского и их жён. По факту выжил только Степаныч. Наташка в реанимации, но не факт, что выкарабкается.
И сейчас, думаю, настало то самое время, когда пора бы уже сложить весь этот грёбаный пазл воедино.
Запрыгиваю в тачку, хлопаю дверью, но не спешу уезжать. В руках гудит неприятное напряжение, из-за чего снова беру сигарету и закуриваю, чтобы хоть немного успокоиться.
Девчонка на пассажирском месте сидит, прислонившись виском к стеклу двери. Не двигается. Кажется, что даже не дышит. Некоторое время смотрю на неё искоса, размышляю, как поступить. После того, что здесь произошло, вскоре начнётся лютая заварушка. Карбашова будут искать и Никольский не успокоится, пока не завалит мента, а вместе с ним и всех тех, кто имеет к нему хоть какое-то отношение. Вопрос времени, когда он просечёт, что его новая содержанка не просто какая-то девка с улицы, а дочь Равицкого.
«Он грохнет её», – с холодной рассудительностью констатирует внутренний голос. – «Но перед этим…»
– Эй, – зову негромко и вижу, как девчонка вздрагивает от звука моего голоса. Боится. – Ты как?
Она неуверенно ёрзает, скрипя кожаной обивкой кресла, затем выглядывает из-за поднятого воротника своего плаща. Смотрит недоверчиво, но затравленно и с опаской.
Правильно, девочка… Правильно делаешь, что не доверяешь мне. Нельзя. Ни под каким предлогом. Никому…
– Отвезите меня домой, – пищит едва слышно, едва разборчиво и гнусаво, потому что ревела тут, пока меня не было, пока добирались до места взрыва. – Пожалуйста…
А я смотрю в эти огромные перепуганные зелёные глазища и внутри снова что-то неприятно шевелится, переворачивается и как в тот раз скребёт тонкими коготками по нутру. Отвратительное, мерзкое чувство. Мне всегда и в любой ситуации удавалось его душить, никогда не позволял ему хоть сколько-то влиять на собственные решения. Ведь в том, чем я занимаюсь всю свою жизнь эмоции – это самое дерьмовое, что может с тобой случиться.
«Лучше б ты подорвалась с ними со всеми…»
Уверен, она бы этого хотела, неоднократно думала о чём-то таком. Особенно с той ночи, когда умудрилась связаться с Никольским… Снова.
И как только тебя угораздило вляпаться во что-то подобное? О чём думала, когда соглашалась на его условия? Когда припёрлась работать в этот ёбаный клуб? Неужели действительно хотела мстить за отца, за мать, за брата и его невесту? Или просто по глупости решила, что пронесёт? Что он не узнает… что обойдётся…
«Нет, девочка… не обойдётся. Теперь уже точно нет».
– П-почему вы так смотрите? – её тихий, еле живой голос приводит в чувства. Понимаю, что слишком долго молчу, слишком долго пялюсь на неё как идиот.
– Не переживай, – отворачиваюсь к лобовому стеклу, завожу двигатель. – Отвезу. – Тушу в автомобильной пепельнице почти полностью истлевшую сигарету.
В кармане куртки пиликает сотовый. Быстро проверяю, что там ничего важного, сдаю назад и неторопливо еду в сторону основного здания турбазы.
У центрального входа забираю Полину. Девушка не выглядит напуганной или всполошённой случившимся, скорее она в крайней степени недовольна, что приходится уезжать с халявной развлекаловки так рано.
– Андре-ей, – канючит с плохо скрываемым неудовольствием в голосе. – Ты обещал, что мы останемся здесь ещё как минимум до завтра. Я не успела сходить на массаж.
Отвечаю сухо:
– Планы изменились.
Линка усаживается на заднем сиденье, двигает свою сумку со шмотками к соседней двери. Наблюдаю за девушкой в зеркало заднего вида. Судя по выражению лица, ей очень не нравится ещё и тот факт, что в моей тачке на переднем сиденье устроилась какая-то другая девка. И совершенно наплевать, что выглядит эта самая девка так, словно только что с войны вернулась.
– А это кто? – Полина указывает в сторону Леры пальцем с длинным наманикюренным ногтем.
– Сеструха моя, – вру без зазрения совести, с каменным лицом. Хочется уже поскорее разделаться с этим бабьим балаганом.
– У тебя нет сестры! – Линка заводится.
– Я сам только сегодня узнал о её существовании. – Трогаюсь с места, еду в направлении выезда с территории турбазы.
– Хватит издеваться, Андрей!
– Да кто издевается-то?
– Ты! Это не смешно.
– Да? А мне вот наоборот очень даже смешно, – наблюдаю периферийным зрением, как Равицкая кутается плотнее в плащ, дрожит. Ей то ли холодно, то ли страшно, то ли и то и другое вместе.
– Андре-ей! – снова обиженно канючит Линка, на что я уже никак не реагирую. Несколько секунд буквально кожей чувствую, как она сверлит недовольным взглядом мой затылок, а затем отворачивается к боковому стеклу. Всю последующую дорогу молчит, вопросов никаких не задаёт, что, безусловно, зачисляет в моих глазах плюс ей в карму. Ещё одна причина, по которой я время от времени встречаюсь с Полиной и даже провожу в её обществе какое-то время – она не суёт нос в дела, которые её не касаются и знает, когда нужно просто заткнуться.
У подъезда девушки выхожу из тачки, позволяя тем самым ещё немного подоставать себя – Линка буквально висит у меня на шее, время от времени целует в губы и разговаривает томно и с придыханием:
– Когда ты позвонишь?
– Когда нужно будет, тогда и позвоню. Лин, ты прекрасно знаешь правила.
– Зна-аю. Просто… я рассчитывала, что мы сегодня проведём ещё одну классную ночь вместе, и только потом ты свалишь по своим деловым делам. – Она манерно закатывает глаза, дует пухлые губки. – Ты же обещал…
– Планы изменились, – повторяю вполне устраивающий меня аргумент, совершенно не намереваясь что-либо объяснять, а затем, чуть помедлив, прибавляю без намёка на вину: – Прости.
Полина расплывается в довольной улыбке, снова целует меня в губы.
– Я буду ждать звонка.
– Хорошо.
– Ну пока?
– Пока.
Она уходит. Провожаю её уставшим взглядом, после чего снова сажусь в тачку. Девчонка на соседнем сиденье всё так же неподвижна. Хотя я точно знаю, она не потеряла сознание, не спит и даже не умерла от страха и как следствие разрыва сердца. Она внимательно слушает разговоры, пытается переварить происходящее и, возможно, даже решает, как ей теперь выпутаться из свалившегося на неё дерьма.
Через несколько минут, когда уже успеваю отъехать от дома Полины на достаточное расстояние, сотовый снова оживает – Рус.
– Алло.
– Есть кое-что занимательное. Подумал, тебя заинтересует.
– Говори.
– Помнишь тот счёт, на который Карбашов регулярно переводил деньги?
Динамик у телефона хороший громкий – Лера точно разбирает фамилию старого знакомца своего отца, потому что вижу боковым зрением, как дёргается, снова выглядывает из-под воротника плаща, а Руслан тем временем продолжает:
– Я тут решил кое-что проверить и…
– Дай угадаю. Бабки не так давно сняли?
– В яблочко! – подтверждает он, на что я не могу сдержать широкой улыбки.
Мышцы сковывает ледяным спазмом. Я не могу пошевелиться, не могу вымолвить ни слова и глаз отвести не могу. Смотрю ошалело на эту странную, слишком уж довольную улыбку.
– Давно? – Андрей продолжает разговор с невидимым для меня собеседником, кажется, не замечая моего внезапно повышенного внимания. – Сколько прошло по времени и куда перевели? Счёт пробил?
Ему что-то отвечают, но на этот раз не удаётся разобрать слов, и всё же достаточно даже того, что уже услышала. Проскальзывает мысль, что он сделал это намеренно, специально позволил мне расслышать фамилию дяди Валеры. Карбашов. Тот, с кем говорит Андрей точно сказал – Карбашов.
Но что это значит?
Что происходит?
При чём здесь дядя Валера, и о каких деньгах и счетах речь?
Аритмичное сердцебиение пульсирует в висках и барабанных перепонках. Мне тяжело дышать – во многом из-за заложенного носа, из-за немой истерики, что притихла, затаилась, но не исчезла совсем. Я до сих пор не могу успокоиться, до сих пор не могу прийти в себя, осмыслить и осознать: ЧТО случилось в том чёртовом пансионате?! Перед внутренним взором то и дело возникает полыхающий адским пламенем силуэт. Его крик звенит в ушах не переставая, и только грохот выстрелов резонирует громче в состоянии его перекрыть.
– Я понял, – продолжает тем временем Андрей. – Сегодня не звони больше, буду вне сети. Позже сам тебя наберу.
Собеседник снова что-то отвечает или спрашивает.
– Да. Всё отбой. – Он кладёт сотовый на приборную панель, берёт сигареты, закуривает.
Слишком много курит…
Нервничает?
Меня мутит от одного только запаха табака, но я терплю. У меня нет выбора. Стараюсь дышать маленькими глотками и через нос. Я боюсь что-то спрашивать, вообще боюсь произнести хоть слово. Потом… Потом я обязательно позвоню дяде Валере, узнаю, что происходит. Он поможет. Как и всегда… Не бросит в беде…
Опускаю веки, потому что перед глазами плывёт, как у гонщиков ралли во время соревнований. Слышала, это выглядит, будто размытый тоннель, в центре которого небольшой чёткий круг – у меня это фрагменты быстро мелькающих за стеклом деревьев, домов, машин, асфальта. Сумерки медленно опускаются на город, низкое пасмурное небо накрывает окружающий мир тяжёлым полумраком.
Скорей бы уже оказаться дома… Скорей бы…
С левой стороны что-то негромко жужжит, затем по лицу мягко проходится холодный воздух. Дышать становится легче, а моя внутренняя тьма тем временем сгущается, становится плотнее, унимает жуткую болезненную дрожь, заставляя мышцы расслабиться… до тех пор, пока не забирает меня в беспокойную больную дрёму.
Меня не будят. Организм выбирается из темноты и бессознательности самостоятельно, когда понимает, что машина остановилась. Выныриваю из-под воротника плаща и на несколько секунд теряюсь – Андрея за рулём нет. А когда выглядываю наружу, паника только усиливается. Меня привезли не в мой двор, не домой. Мы за городом! Вместо грязно-песочного фасада, разбитого асфальта и старинных обшарпанных высоких окон за лобовым стеклом просматриваются чёткие очертания кирпичной стены одноэтажного частного дома и тёмная металлическая дверь под таким же тёмным металлическим навесом. Участок вокруг обнесён высоким забором, сквозь который ничего не видно.
– Где я?.. – Дёргаю ручку двери, но она не поддаётся. – Куда…
Входная дверь частного дома распахивается, оттуда выходит Андрей. Сразу направляется к иномарке, хмуро глядя куда-то в область бампера, однако уже через мгновение его взгляд перескакивает на меня. Когда мужчина обходит машину со стороны пассажира, достаёт из кармана джинсов ключи, чтобы снять блокировку, я уже готова броситься на другую сторону, выбраться через дверь со стороны водителя и бежать. Бежать так быстро и так долго, как только позволят силы и страх.
– Что ты?.. – Андрей хватает меня за шиворот, как нагадившего щенка, как только дёргаюсь в противоположную сторону. Ему приходится залезть в салон следом за мной, потому что я уже добралась до ручки двери и…
– Какого хрена творишь?
– Отпустите меня! Куда вы меня привезли?! – из груди уже рвётся новая волна истерики и слёз. Зачем он привёз меня сюда?! Что собрался делать?!
– Да угомонись ты, дура! – огрызается, перехватывает одной рукой за талию, под животом, грубо вытаскивает из машины.
Брыкаюсь в попытке вырваться, кричу… недолго – рот затыкают ледяной ладонью. Андрей легко подтаскивает меня к входу в дом, отпирает дверь. На меня обрушиваются темнота и теплый немного затхлый воздух. Впереди с трудом различаю очертания широкой лестницы, на которую уже через мгновение меня усаживают.
– Сиди смирно, – рычит мужчина, сжимая пальцами мои щёки. – Я ничего тебе не сделаю. Прекрати истерить, – а затем уходит, хлопнув дверью.
Щёлк!
Адекватное мировосприятие отключается внезапно, быстро. Меня накрывает ледяной волной неподконтрольного животного ужаса. Стоящая перед глазами темнота рисует кошмарный гротескный образ… чудовища. Сердце подскакивает к глотке, руки и ноги немеют, а в груди разгорается жгучее пекло, раздирая лёгкие на куски. Больное воображение воссоздаёт картины того злосчастного утра, изощрённо и мастерски смешивая их с образом мёртвой матери, её стеклянных смотрящих в пустоту глаз. Не могу дышать, не могу шевелиться… или мне так только кажется. Откуда-то изнутри рвётся странный нечленораздельный вой. Он пугает, потому что мне не принадлежит…
Меня здесь нет…
Нет!
Едва разборчивые очертания прихожей вдруг переворачиваются с ног на голову, кажется, я сползаю в самый низ лестницы, зажимаюсь в каком-то углу, закрываю ладонями рот и вою. Так громко, что закладывает уши, а в голове колотится в паническом приступе об стенки черепной коробки одна единственная мысль:
«Я умираю! Прямо сейчас… У-ми-ра-ю!»
Снова что-то щёлкает. Меня ослепляет ярким светом, буквально взрывает глазные яблоки болезненной вспышкой. Ничего не вижу и только…
– Ты чё? – ошалелый хриплый голос. – Дураная? А ну вставай! – Плоть обжигают ледяные руки, но они словно огонь, будто раскалённые куски металла, которыми с меня заживо сдирают кожу. И я ору. Горло раздирает нечеловеческим звериным воплем.
– Твою мать… Поднимайся, кому говорю! Слышишь?! Блядь…
Меня куда-то тащат… Нет. Несут. В глазах проясняется, но всё ещё не соображаю: кто я, где, что происходит. Меня убивает паникой, разрывает на кусочки буквально на клеточном уровне. Мой собственный организм пытается меня убить… Нет.
Он хочет умереть…
По глазам вновь ударяет яркая вспышка света. Смутно различаю в ней белое сияние люминесцентной лампы. Она гудит. Жужжит, будто высоковольтная трансформаторная будка, в которую меня вот-вот закинут.
«Я умру!»
Спина и поясница соприкасаются с чем-то твёрдым и холодным, а затем…
«ХОЛОДНО!»
Господи, как же чертовски холодно!
Вою в голос. Только теперь солёные слёзы и сопли смешиваются с потоками воды, которые бьют откуда-то сверху мощным напором, в которых едва не захлёбываюсь. Мозг запоздало и очень туго соображает, что я ванной, под ледяным душем… однако от этого не легче. Меня всё так же душит панической атакой.
«Я умираю… умираю…» – раз за разом повторяется в голове словно заезженная пластинка.
Бессознательно озираюсь. Не нахожу Андрея.
«Не дамся… Так просто не дамся… Хватит…»
Будто чужой волей взгляд шарит по полкам в поисках чего-то острого, травмоопасного, калечащего. Каменные руки тянутся к бритвенному станку. Они не мои… Это чужие руки! Чужое тело! Это не я хочу себя убить… Что я делаю в этом чужом теле?! Как сюда попала?..
Помогите…
Кто-нибудь…
Я тупо наблюдаю, как эта измотанная обезумевшая чужеродная оболочка пытается порезать запястья бритвенным станком, не понимая, что в лучшем случае он сможет лишь поцарапать, травмировать плоть, но не убить…
– Ты совсем ебанулась, идиотка?!
Сильный удар вышибает бритву из рук. Она ударяется о стену, разлетаясь на части. Меня хватают за лицо, сжимают до болезненных спазмов щёки. Заставляют посмотреть в бешеные голубые глаза, которые кажутся тёмно-синими от ниспадающей на них тени.
– Чё за цирк?! Если подыхать собралась, так НА! – он отпускает моё лицо, выхватывает из-за пояса пистолет, передёргивает затвор и с грохотом опускает его на тумбу рядом с раковиной.
Откуда-то берутся силы, я подскакиваю, хватаю оружие в чётком безумном желании направить его себе в рот и…
– Твою мать…
Щёку обжигает болезненной пощёчиной, после чего следует удар по руке и оглушительный выстрел!
Я сжимаюсь, закрываю голову руками, и, кажется, перестаю дышать. Совсем. Пистолет, отлетев в сторону, ударился о кафель, злобно выплюнул гильзу куда-то в сторону, после чего с грохотом упал в ванну, прямо к моим ногам.
– Су-ука-а… – голос, который сумбурно, странно и внезапно кажется чертовски знакомым, возвращает мне способность дышать, позволяет разжать пальцы, опустить руки и поднять голову, однако оценить обстановку мне не дают. Снова хватают за щёки, что-то твёрдое прижимается к губам, ударяется о зубы. Больно… В рот попадает горькая жидкость, обжигает глотку. Я кашляю.
– Лучше бы оставил тебя на этой грёбаной турбазе подыхать… дура ебанутая, – недовольно рычит мужчина, давая пару секунд отдышаться, а затем всё повторяется по новой. Боль на лице от грубых жестоких пальцев, стеклянное горлышко у моих губ, обжигающая жидкость, скатывающаяся по глотке в пищевод, а там и в желудок.
– Ты во мне чуть дыру не проделала, психопатка!
Ничего не отвечаю. Не могу, потому что язык не ворочается, сознание всё ещё обволакивает пелена растерянности и полнейшего непонимания происходящего. Слёзы продолжают течь по щекам (или это не слёзы?..), но выть звериным безумным воем уже не хочется. В горле першит и жжёт. А ещё голос этого совершенно чужого человека кажется вдруг успокаивающим, но далёким, чужим и в то же время… родным.
Меня отпускает. Медленно, будто пробираясь сквозь толщу мутной, грязной, талой воды я плыву к поверхности, выныриваю из этого безумия и кошмара, из ледяной пучины и ужаса.
Андрей…
Вспоминаю имя человека, который в третий раз пытается залить в меня водку прямо из горла так же неожиданно и внезапно, как забыла его мгновения назад. Когда прогремел выстрел. Когда подумала, что убила его… Снова кашляю, почти давлюсь огненной водой, но большая её часть всё равно проваливается по пищеводу вниз.
– Н-не н-адо… – отворачиваюсь, зажмуриваюсь. – Не н-адо больше… – и Андрей не настаивает.
Дрожу, зубы стучат, едва попадая друг на друга, одежда насквозь мокрая, я вся вымокла с ног до головы. Сверху по-прежнему льётся мощный поток воды. Бросаю короткий взгляд на мужчину – он оставляет меня в покое буквально на несколько секунд, чтобы выпить самому. И пьёт долго, жадно. Наблюдаю, как нервно дёргается кадык на его шее. Он тоже весь вымок, пока боролся со мной и моей панической атакой.
Мы встречаемся взглядами – безумный, испуганный мой и тяжёлый, хмурый его.
– Успокоилась? – Андрей отставляет бутылку на край тумбы с раковиной, куда некоторое время назад так безрассудно и агрессивно швырнул свой пистолет.
Не отвечаю. Дрожащими руками поднимаю оружие и протягиваю его владельцу.
– Что, всё? – он криво, по-злому усмехается. – Стреляться передумала?
– Да… – мой голос почти шёпот, неразборчивый хрип. – Простите…
Андрей забирает ствол и сразу выходит из ванной комнаты, оставляя дверь открытой.
Мне стоит больших усилий подняться на ноги и перекрыть ледяной душ. После такого стресса ноги ватные и еле держат, не чувствую некоторых частей тела, то ли остаточное после приступа, то ли от переохлаждения. Когда пытаюсь выбраться из ванной, едва не поскальзываюсь на мокром кафельном полу.
– Стой на месте! – командует вернувшийся Андрей, из-за чего трусливо вздрагиваю, сжимаюсь. Мне, кажется, что мужчина меня ударит, однако вместо этого происходит то, чего я совершенно не ожидаю…
– Нет! Не нужно… – хочу отстраниться, увеличить внезапно сократившееся расстояние между нами, но сил нет.
– Ты ещё спорить будешь? – он злится, продолжая укутывать меня в огромное банное полотенце. Оно тут же намокает, теплее от него, разумеется, не становится, и всё же… Мне неожиданно и странно льстит его забота. Пусть грубая, пусть не подкреплённая ничем действительно хорошим, кто знает, может, уже спустя несколько минут он изнасилует меня, как это сделал его хозяин, а я буду снова выть, биться в истерике и проклинать его, однако ж…
Меня обволакивает теплом и едва различимой смесью запахов – сигареты, алкоголь и, кажется, туалетная вода или духи. Они почти выветрились, носу удаётся распознать лёгкие нотки миндаля. Сердце сбивается с привычного ритма и безрассудно пускается в чёрную пропасть, когда этот грубый мужчина резко поднимает меня на руки и уносит из ванной, как я понимаю, в гостиную. Меня оставляют трястись от холода на краешке разложенного углового дивана, заправленного постельным бельём. Подушки, одеяло разбросаны, простыня смята – здесь кто-то спал. Возможно, не так давно. Возможно не один… По рукам ползут неприятные мурашки, но их быстро перебивает лютый холод сковавший тело.
Коротко осматриваюсь. Обстановка простая, аскетичная, без излишеств. Минимум мебели, никаких ковров или картинок на стенах, никакой техники типа телевизора или хотя бы радио, даже занавесок на окнах нет.
Андрей возвращается из соседней комнаты, держа в руках два свёрнутых пледа и большой махровый халат нежного розового цвета. Мужчина вряд ли станет носить такой. Почему-то эта дурацкая мысль даёт эфемерную надежду… Сама не знаю на что.
Он кидает оба пледа на диван, протягивает халат.
– Переоденься.
Отрицательно качаю головой. Должно быть, так по-детски.
– Хочешь простыть и сдохнуть? – с нажимом вопрошает Андрей, выгибая одну бровь. – Это теперь твой новый план самоумерщвления?
Мне вдруг хочется рассмеяться. Нервное. Но вместо этого я просто качаю головой, забираю халат из его протянутой руки. Мужчина тут же отворачивается и выходит из дома, негромко хлопнув дверью. А я ведь уже успела смириться с мыслью, что придётся раздеваться прямо перед ним. Не пришлось…
И на том спасибо.
Уверена, кто-нибудь сказал бы сейчас, что это безумие. Что я сумасшедшая идиотка, если всерьёз собралась тут раздеваться, надевать на себя какие-то странные халаты и… А что, собственно, будет после этого самого «и»? Мне придётся с ним спать? Зачем он привёз меня сюда? Где мы вообще?
Я боюсь ответов.
Ровно так же, как и находиться в этом жутком неведении…
Во второй раз дверь негромко хлопает, когда я уже переоделась и, без стеснения, завернувшись в один из пледов, забралась с ногами на диван. Мне всё ещё плохо, меня всё ещё мутит, голова немного кружится, словно только что слезла с карусели, и жутко клонит в сон, но я всё же нахожу в себе силы, чтобы задать хоть какой-то из вереницы путающихся в голове вопросов:
– Зачем мы здесь? – голос звучит глухо и хрипло. Связки мне ещё отомстят за этот срыв.
Андрей уже успел снять с себя мокрую одежду, по крайней мере, какую-то её часть и теперь стоит у открытого окна раздетый по пояс и курит. Пистолета на своём привычном месте, за поясом джинсов, не видать. Снаружи темно.
– Здесь безопасно, – сухо роняет он, не оборачиваясь.
Безопасно?
– А… кому-то угрожает опасность?
Мужчина, наконец, обращает на меня внимание – выглядит искренне удивлённым.
– Ты серьёзно не понимаешь во что вляпалась?
Поджимаю губы, и правда, чувствуя себя неразумным ребёнком. Кажется, словно все вокруг знают что-то, что мне недоступно и издеваются, но я понимаю, о чём речь… почему-то только сейчас до меня начинает доходить и Андрей читает это в выражении моего лица:
– Он грохнет тебя, если узнает, что ты дочь Равицкого. Или ты думала, что очень умная и сумеешь всех перехитрить?
Опускаю взгляд, качаю головой.
– Нет. Я не думала, что так получится… Вообще ничего не хотела. Ответы только… искала. Хотела… Вы правы – я идиотка. – В горле материализуется болезненно давящий комок и голос из-за этого становится ещё тише: – Теперь меня убьют, как папу… маму… брата и Лизу.
– Да, – без капли жалости произносит Андрей. – Убьют. Только перед этим будут пытать, затем пустят по кругу, а уж только потом… – он снова отворачивается к окну, говорит что-то ещё, но я не слышу, не могу разобрать.
Легче не стало. И яснее тоже.
– Почему не рассказали? Вы ведь не рассказали, раз меня не… Зачем помогли?..
Он долго молчит. Слишком долго. Это молчание вкупе с царящей в комнате и снаружи тишиной натягивает нервы тонкими струнами, выворачивает наизнанку внутренности, блуждая по ним ледяной струёй жидкого азота. А когда ответ всё-таки звучит, понимаю, что это совершенно не то, что я хотела бы услышать:
– Самое глупое, что ты сейчас можешь сделать – это поверить, что я твой друг. Это не так… У тебя нет друзей, Лера. Только враги. И твой отец очень сильно постарался, чтобы эта ситуация стала почти неразрешимой.
– Мой отец… – мне не дают даже попытки его оправдать:
– Твой отец был подонком и убийцей. Он сломал много жизней – таких же, как твоя, твоей матери, брата и его невесты, прежде чем эта людоедская мясорубка перемолола и его тоже. Вместе с семьёй. Тебе повезло… – Андрей усмехается, но усмешка эта кривая, горькая. – Если можно так выразиться. Ты могла начать всё сначала. По крайней мере, у тебя был шанс… Теперь уже поздно.
На долю секунды мне кажется, что в последних словах он говорит скорее с самим собой, нежели со мной.
– Вы меня убьёте?
И снова Андрей молчит, то ли обдумывая ответ, то ли просто погрузившись в какие-то свои мысли.
– Нет, – он коротко качает головой. – Незачем.
– Тогда для чего вы меня забрали? Не просто же так?
Андрей снова оборачивается, долго смотрит на меня. Светлые глаза холодные, без единого намёка на эмоции, кажется, будто рентген видят насквозь и в то же время… не замечают меня. Взгляд пустой, отсутствующий.
– Лучше поспи. – Он отворачивается, тушит окурок в пепельнице, сделанной из чёрного стекла, закрывает окно. – И не трясись… не трону тебя. Завтра решу, что с тобой делать.
Последние слова роняют внутри крохотное зёрнышко необъяснимой извращённой надежды и одновременно низвергают в пучину отчаяния. Разумеется, он не скажет правды, ничего не объяснит и сбежать не позволит. Ему что-то от меня нужно, но будь я проклята, если бы с меня хоть что-то можно было взять. Я в растерянности и абсолютном непонимании происходящего. И ещё тот разговор…
Что с дядей Валерой?
Всё ли с ним хорошо?
Внутренне я всё ещё отказываюсь верить, что дядя Валера Карбашов, лучший друг моего отца, может быть замешан в чём-то подобном. В каких-то криминальных разборках, в попытке убить…
Что-то колет в сердце. Больно. И тошно.
Он ведь доставал мне те таблетки, помогал, хотя и понимал прекрасно, что это незаконно. И я понимала. Даже когда стала сама их покупать… знала. Всё прекрасно знала и всё равно шла на это. Мало того, что не в себе, так ещё и наркоманка. Да. Это истина. Горькая. Являющаяся сутью последних лет моей жизни и меня самой… Так кто же сказал, что дядя Валера на самом деле хороший человек? Разве я могу знать наверняка? Мой отец тоже всегда казался мне хорошим человеком. Он был полицейским. Всю свою жизнь. Он должен был охранять порядок и закон, помогать людям, а сам…
Вытираю слёзы.
Нет. Я не буду плакать. Не снова… Хватит. Я уже достаточно наревелась, достаточно была слабой и беззащитной, достаточно позволяла вытирать о себя ноги и пользоваться собой кому и как заблагорассудится. Если Андрей не сдал меня этому монстру, до сих пор не рассказал, значит, у него есть на то причины, значит действительно ему что-то нужно. Пусть берёт, я всё равно уже слишком давно и, кажется, безвозвратно не хозяйка себе и собственному телу. Но кто знает, быть может, это и есть именно тот шанс, именно та правда и те ответы, за которыми я так безрассудно отправилась в «Эру», по-честному, ни на что особенно не рассчитывая.
Делаю, как велено – ложусь на бок, укладываю голову на одну из подушек, пахнущих то ли цветочным кондиционером, то ли духами, сворачиваюсь в позу эмбриона и закрываю глаза. Кажется, что вот-вот должна уснуть, мгновенно провалившись в забытье, но нет… Даже после двух мощнейших потрясений, после влитой в меня водки организм всё ещё находится в напряжённом состоянии, готовый в любой момент обороняться. Меня трясёт. Руки и ноги ледяные, никак не могу отогреться.
Я слышу, как Андрей некоторое время бродит по комнате. Тихо, очень тихо. Его перемещения будто лёгкий едва разборчивый шелест, словно хищник на охоте. Он тоже напряжён, тоже чем-то обеспокоен… Жаль, что не могу узнать, чем именно.
А потом спустя какое-то время, он вдруг садится на край дивана. Чувствую, как прогибаются под тяжестью его тела пружины. Мышцы тут же деревенеют, сердце учащает ритм, испуганно колотится о грудную клетку. Несколько минут ничего не происходит. Он просто сидит, не двигается даже. Но проходит ещё несколько секунд, и Андрей ложится рядом. Слишком близко ко мне. В глотке застревает панический вопль, который стихает и исчезает вовсе, когда понимаю, что мужчина накрывает меня вторым пледом. Сам укрывается тем одеялом, что уже было здесь, накидывает один его край поверх меня, после чего аккуратно обнимает, не совершая ни единой попытки пробраться под мою смехотворную защиту и, кажется, засыпает.
На следующее утро обнаруживаю, что в доме я одна. За окном всё так же пасмурно, но дождя нет. Попытка проверить входную дверь подтверждает догадки – меня заперли. Видимо, Андрей уехал ещё рано утром, закрыл меня здесь, уверенный, что не рискну сбежать.
И в этом он оказался прав… Не рискну.
Для такого шага нужно быть, по крайней мере, хоть немного смелым человеком, способным придумать способ выпутаться из той ситуации, в которой оказалась, а это точно не про меня.
На фоне вчерашней истерики чувствую себя лучше, однако меня по-прежнему разбирает на части страх, непонимание и нехорошее предчувствие, поселившееся где-то в груди и обвившее своими холодными мокрыми щупальцами сердце. И лишь спустя несколько часов после пробуждения я понимаю, с чем именно оно связано – в сумочке нет таблеток. Он забрал их. Все до единой. Равно, как и мой сотовый телефон и даже, чёрт возьми, деньги! Предусмотрительный. Теперь я буквально отрезана от внешнего мира. И даже если допустить, что я прямо сейчас вылезу наружу через окно, переберусь через забор и всё-таки рискну сбежать… Я не знаю, где нахожусь, насколько далеко от города, но самое главное… я не знаю, как скоро чудовище начнёт искать и меня тоже. Не для того, чтобы в очередной раз оттрахать, дать бабок и отправить домой, а для того, чтобы уничтожить.
Поздно ночью меня будит тихий скрежет в замочной скважине. Мышцы непроизвольно напрягаются и я вся обращаюсь в слух. Быстро откидываю в сторону плед, соскакиваю с дивана, запахиваю плотнее халат, отхожу к дальней стене, судорожно ища взглядом что-нибудь, что можно использовать для самообороны. Здравый смысл кричит:
«Он ведь сказал, что здесь безопасно!»
Но тело и инстинкты живут своей собственной жизнью. Их тандем привык не доверять никому… даже собственному рассудку.
Хватаю с комода кружку, из которой почти весь день пила воду, прижимаю её к груди и устремляю перепуганный взгляд в сторону входа.
Открывается сперва наружная дверь, замок глухо щёлкает. Шагов почти не слышно, словно некто вошёл внутрь и тут же замер или вовсе передумал пересекать порог, так и оставшись на улице, под покровом темноты…
Нет… Кто-то идёт…
Осознаю это перед тем, как распахивается вторая металлическая дверь, ведущая из прихожей с лестницей в гостиную. Грубый шелест пакетов разгоняет по углам комнаты глубокую тишину ночи, что-то глухо ударяется о покрытие ламината, снова щёлкает закрывшийся замок, а затем под потолком загорается свет. Яркая вспышка неприятно и болезненно бьёт по воспалённым привыкшим к темноте глазам. Зажмуриваюсь, однако успеваю замахнуться, растерянная и не понимающая в кого и куда собираюсь бросать несчастную кружку.
Визитёр замирает в дверях, кажется растерянный не меньше моего. Сквозь мутную поволоку, сильно щурясь и хмурясь, выхватываю плохо различимые очертания… парня. Мальчишки совсем… Нет! Это…
– Твою мать… – произносит тот самый мальчишка крепким, однако девчачьим голосом. В тоне отчётливо сквозит недовольство. – Андрей! Ты совсем охренел?!
К глазам постепенно возвращается способность видеть. «Парень» скидывает с головы капюшон чёрного бесформенного и скорее мужского, чем женского худи, переступает огромные пакеты заполненные, как мне кажется, продуктами и уверенной походкой, даже не разуваясь проходится по дому – сперва ванная комната, затем окидывает хмурым взглядом гостиную, после идёт в спальню и, не обнаружив искомого, останавливается в паре шагов от меня.
Спешно прячу кружку за спину, почти прижимаюсь лопатками к стене.
– Его нет, – произношу тихо.
– Да уж вижу, – огрызается девушка, даже не пытаясь казаться дружелюбной.
Некоторое время рассматриваем друг друга, изучая.
Та кого я приняла, за парня оказалась худощавой, невысокой девчонкой. Девушкой. Примерно одного возраста со мной и одного роста, однако мне можно дать скидку хотя бы за то, что девчонка эта одета, как самый натуральный мальчишка, мальчуган-сорванец, к тому же ещё и волосы короткие – модельная стрижка с выбритыми висками, затылком и взъерошенной копной волос, которая в данный момент очень удачно свалилась на одну сторону, словно так и задумано. Высокие строгие скулы, чувственные губы, прищуренные недоверчивые и в то же время пронзительные серые глаза. Помимо худи на ней свободные, похожие на армейские, чёрные брюки с широкими резинками, чуть задравшимися вверх и оголившими лодыжки. За спиной рюкзак, тоже чёрный, а на ногах массивные мужские кроссовки того же цвета, что и всё остальное.
Таращусь на неё как дура, и совершенно неуместно думаю о том, какая она красивая. В этом своём неряшливом, так не свойственном обычной среднестатистической девушке амплуа.
– Как звать?
От неожиданного вопроса вздрагиваю, и тут же становится стыдно за собственную трусость.
– Да не бои-ись, – она развязно усмехается. – Не кусаюсь. Аня, – и протягивает мне раскрытую ладонь, сделав пару шагов навстречу.
Прочищаю горло, произношу в ответ, принимая рукопожатие:
– Лера.
– Валерия, значит, – кивает эта Аня, после чего ещё раз окидывает меня оценивающим взглядом. – А этот придурок где? Почему бросил тебя здесь одну?
Пожимаю плечами. Я и сама не отказалась бы знать ответ хоть на один из заданных выше вопросов.
– Понятно, – Аня тяжело вздыхает, поворачивает голову в сторону кухни, затем возвращается к оставленным у двери пакетам, скидывает обувь, рюкзак, перетаскивает продукты в кухню.
Чувствую себя максимально неловко. Даже сесть на диван, на котором сплю вот уже вторую ночь, не решаюсь.
– Лера, ты есть будешь?! – доносится с кухни спустя несколько минут беспрерывного копошения, шелеста пакетов и хлопанья дверок шкафов гарнитура и холодильника. – Голодная, наверно… Холодильник-то пустой, – бормочет тише, будто сама с собой, а затем снова повышает голос: – Ты давно здесь, Лера?
– Вторую ночь. – Я опасливо замираю у входа в кухню, прижимаюсь к косяку, так и не выпуская несчастную кружку из рук.
Аня выпрямляется, снова бросает на меня оценивающий взгляд, после чего огорошивает:
– Ты его тёлка?
– А?..
– Или шифруешься от кого?
– Андрей сказал, что тут безопасно и… – затыкаюсь, внезапно осознав, что я абсолютно ничего не знаю об этом человеке. И даже если эта Аня подруга Андрея… Я не уверена, о чём могу ей рассказать, а о чём нет. Да и могу ли доверять ей? Непонятно.
– От мужа? Парня? – секунду подумав, прибавляет: – Отца?
– Что? – взгляд бегает с девушки на мебель и обратно, точно выдавая меня с потрохами. Допускаю, что выгляжу я не очень и дело даже не в том, что только проснулась, да и в течение дня не пыталась приводить себя в порядок – у меня уже начались первые симптомы ломки, ещё днём. К утру всё, скорее всего, станет хуже.
– Шифруешься от кого, спрашиваю? – Аня возвращается к продуктам, снова открывает холодильник, раскладывает по полкам овощи, фрукты… – Ты похожа на ту, кого избивает муж. Или парень. Если не хочешь рассказывать, не рассказывай – я не настаиваю. Так есть ты будешь или нет? Только сразу предупреждаю – мяса нет. Вместо мяса можешь вон… орехов погрызть. Они уже обжаренные, если что.
Когда Аня оборачивается ко мне во второй раз, я пребываю в ещё большей растерянности, а потому как полнейшая набитая идиотка молчу. Не понимаю, что говорить, как себя вести и как реагировать на человека, который ворвался во тьму этой напряжённой ночи как ураган, заполнил собой всё пространство и, самое главное, ведёт себя так, словно происходящее само собой разумеющееся. Будто всё так и должно быть.
– Слушай, Лера… – Аня бросает продукты, делает несколько широких шагов ко мне и хватает за руки, из-за чего я сжимаюсь и буквально отшатываюсь от неё. Она забирает из моих ледяных пальцев кружку, оставляет её на краю обеденного стола, затем внимательно смотрит в глаза. – Ты меня не бойся. Если уж ты с этим козлом связалась, то меня тебе нужно бояться в самую последнюю очередь. Хорошо?
Сконфуженно киваю, ощущая острую потребность сбежать.
– Если у тебя проблемы какие, прячешься там от кого, я всё понимаю. Не настаиваю. Можешь не говорить. Ты, главное, расслабься. – Аня вдруг улыбается мне и улыбка эта располагающая, дружелюбная, мягкая. Она очень красивая девушка, а в своём образе очень похожа на красивого молодого парня – это кажется странным и привлекательным одновременно. – Андрей всё правильно сказал – тут тебе ничего не угрожает. Здесь ты в безопасности. А теперь давай ещё раз: ты голодная, есть будешь? Хотя я и так вижу, что голодная. Ну?
– Да, – улыбаюсь в ответ робко и неуверенно.
– Вот и отлично, – девушка кивает, возвращается к кухонному гарнитуру. – Давай тогда приготовим что-нибудь вместе. У меня как раз чистка закончилась, можно перехватить перед следующим заходом.
Совершенно не понимаю о чём она, но заметно расслабляюсь, подхожу ближе и следующие полчаса помогаю с приготовлением еды, как и предложила эта необычная девушка-парень.
Не спится.
Всю ночь мучают кошмары, в них подобно призракам мелькают бледные лица родителей, Артёма и Лизы… Несколько раз я возвращаюсь в нашу старую квартиру, затем переношусь в свою комнату в коммуналке. Дядя Валера что-то кричит мне с надрывом, но я не слышу. Он стоит в конце захламлённого коридора, под потолком раскачивается одинокая пыльная лампочка, отбрасывая тусклый жёлтый свет и порождая жуткие гротескные тени, которые то разбегаются по тёмным углам, то вырастают, будто мрачные безликие сущности. Мои страхи, моя паника и моя болезнь.
Я куда-то бегу…
Нет. Пытаюсь бежать. Ноги не слушаются. Совсем. Они словно утратили чувствительность, атрофировались. Мне приходится ползти, цепляться то за доски старого пола, то за проржавевшие перила лестницы, то за яркую зелёную траву на залитом солнечным светом газоне какого-то парка, словом – за что придётся. Я чувствую за спиной присутствие чего-то поистине страшного. Гораздо более страшного, чем все мои панические атаки, вся моя жизнь. Вокруг светло и всё же меня не покидает ощущение присутствия тьмы – она маячит в уголках глаз, стоит повернуть голову. Эта тьма окутывает со всех сторон, поглощает, но я никак не могу её разглядеть. Словно всё вокруг, эти стены, комнаты, коридоры, улицы с домами, деревьями, дорогами и людьми, небо над головой… бутафория. Они не настоящие. Выдумка. Злая шутка. Настоящая же лишь только тьма. Она нависает над головой инородным куполом, давит и хочет меня сожрать, а я как ни стараюсь, не могу от неё сбежать, не в силах спрятаться.
Ещё прошлым вечером тело начало покрываться испариной – меня то бил озноб, то становилось невыносимо жарко, душно. Всё время хотелось пить и в то же время в глотку ничего не лезло, меня неустанно преследовала почти непроходящая тошнота и головокружение.
На следующий день после знакомства, рано утром, Аня куда-то уехала, как мне показалось, на своей машине. Мы особо ни о чём не разговаривали больше, она ни о чём не спрашивала. Интересовалась только моим самочувствием то и дело. Видимо, симптомы ломки были заметны ещё вчера, но мне как-то удавалось держаться, а сегодня…
– Ты не поела, – не вопрос – констатация.
– Не хочу… – Из-за бессонницы во всём теле жуткая слабость, воспалённые глаза буквально горят от яркого дневного света, слипаются, однако сон никак не хочет забрать меня в забытье, чтобы хоть ненадолго избавить от мучений. Мне остаётся лишь тупо лежать на краю дивана в этом чёртовом розовом халате, под двумя пледами, одеялом и пялиться в одну точку тщетно стараясь делать вид, что со мной всё нормально…
Нет. Ничего со мной не нормально. Тело всё мокрое, знобит, а иногда даже сводит судорогами мышцы – чаще всего на ногах, стопы и голени. Чувствую, что от меня уже начинает неприятно пахнуть, но сил подняться и дойти до ванной комнаты просто нет.
Слышу, как Аня выходит из-за стола и, кажется, идёт в кухню. Мне нет до неё дела. Все ощущения и чувства сосредоточены лишь на собственном организме, который теперь вполне ожидаемо мстит мне за безответственность и слабоволие.
Андрей так и не появлялся. Пару раз хотела попросить Аню одолжить мне сотовый, чтобы позвонить дяде Валере, узнать всё ли с ним в порядке и сообщить, что я, по крайней мере, жива, но побоялась. С другой стороны понимала, что ещё более глупо, чем звонок дяде Валере оставаться здесь, с абсолютно посторонними людьми и уж тем более верить Андрею.
Он ведь сказал, чтобы не верила. Он не друг, не защитник…
А кто тогда?
Разве будучи недругом человек станет помогать? Прятать тебя от незавидной участи уготовленной тем, кто больше девяти лет назад убил всю твою семью. Станет так долго молчать о том, что я дочь своего отца? Он ведь уже давно об этом знает. Давно всё понял. Скорее всего, ещё в тот день, когда приехал за мной в клуб.
Всё верно – Андрей мне не друг, но и не враг, видимо, тоже…
От тяжёлых мыслей отвлекает Аня, вернувшаяся из кухни с кружкой в руке.
– Вот. – Она ставит фактически рядом с моим лицом табуретку, оставляет на ней кружку. – Попей хотя бы. Это на травах, поможет быстрее избавиться от ломки.
Я тут же приподнимаюсь на локте, смотрю на девушку изумлённо и одновременно испуганно, будто она только что разоблачила самую страшную мою тайну.
– Что? – она вскидывает брови с идеально очерченным изгибом, усмехается жёстко. – Думала, я не пойму, что тебя от наркоты колбасит? Не буду спрашивать, на чём сидишь, однако предупреждаю – в этом доме есть только одно правило: никакого «дерьма». Можешь тут жить, есть, спать, но если увижу, что употребляешь… выкину на улицу не задумываясь.
– Я не… – и замолкаю тут же. Опускаю виноватый взгляд. – Андрей всё забрал, так что мне… нечего, в общем.
– Пей чай. Сильно легче от него, разумеется, не станет, но возможно хотя бы поспишь, – спокойно произносит Аня и возвращается за письменный стол в углу комнаты. Снова погружается в ноутбук, за которым проведёт следующие остаток дня и весь вечер до глубокой ночи.
– На чём она сидит?
– Седативные, транквилизаторы… – повисает короткая пауза. – У неё посттравматическое, – уточняет Андрей и шумно выдыхает, как если бы в данную секунду курил.
– Погоди, так это та Лера?
– Да, тише…
Их почти не слышно. Ни посторонних звуков, ни шорохов. Будто и нет никого в кухне, будто мне всё это мерещится, снова больное воображение играет в свои безумные игры. Рисует в объятой почти непроглядной тьмой гостиной странные очертания, замысловатые узоры. Спустя некоторое время понимаю, что узоры эти существуют только перед моим воспалённым взором – грязно-жёлтая муть, перемещающаяся в черноте, стоит лишь двинуть глазными яблоками.
– Рус знает, что вы здесь? – наконец, после длительного молчания интересуется Аня.
– Нет.
– Хорошо. Я договорюсь с одним челиком, перекантуетесь пока у него.
– Аня, – голос становится предупреждающе тихим. – Никто не должен знать, что мы здесь.
– Не капай на мозг… Никто и не узнает. Для себя договорюсь. Здесь вам оставаться тоже нельзя – Руслан может заявиться в любой момент, а там уже… Тебе нужны от него лишние вопросы?
Андрей отвечает не сразу:
– Нет. Не нужны.
– Значит, договорюсь… Об остальном мне ничего не рассказывай. Знать не хочу, – и снова повисает тишина.
Я решаюсь на одно единственное несмелое действие, поднимаю голову так, чтобы увидеть вход в кухню. Дверь прикрыта, но не полностью – сквозь небольшую щель падает узкая лента жёлтого света.
Как давно он приехал?
Кажется, Анин чай всё-таки помог. Не помню, как уснула. В мозгу мелькает мысль подняться, войти в кухню, чтобы удостовериться – это не сон, не галлюцинация, Андрей вернулся, и они сейчас действительно сидят в кухне, разговаривают о том, о чём, разумеется, никогда не осмелюсь расспросить.
– Ей лекарства нужны. Капельница, – снова тихо начинает Аня, на что Андрей, судя по интонации критично усмехается:
– Ага. Она уже посидела на лекарствах. Нормально так, крепко посидела.
– Ты меня понял…
– Понял.
– Если тебе некогда, могу сгонять завтра утром. Куплю всё необходимое.
– Ты с самого начала могла, так чего ж не сгоняла?
– Она твоя женщина, тебе и решать. Ты знаешь, я в чужие дела и проблемы не лезу… пока не попросят.
– Она не моя женщина.
– Да какая разница… Так что? Сгонять?
Андрей, кажется, встаёт, выходит из-за стола. Сердце испуганно подпрыгивает в груди, в ту же секунду сворачиваюсь калачиком, опускаю голову, утыкаясь носом в одеяло, однако страх пустой. Андрей не покидает кухни, видимо, подходит к гарнитуру – слышу, как щёлкает кнопка чайника. И прежде чем он зашумит лишая меня возможности и дальше подслушивать, разбираю негромкое и задумчивое:
– Не надо. Я сам.
Как и обещал, вечером следующего дня Андрей привозит всё необходимое. Со мной не разговаривает, не смотрит в мою сторону, только с Аней обсуждает что-то – коротко, сухо и по делу, а затем снова куда-то уезжает.
По-прежнему не поднимаюсь с дивана, почти ничего не ем, только пью. Мучает озноб, головокружение, тошнота, парализованные слабостью мышцы ломит, однако капельница немного облегчает симптомы, позволяет провести большую часть времени в забытье.
Поздно ночью просыпаюсь от собственного крика.
– …ра!
Чувствую на лице прохладные ладони.
– Тише, Лера… Всё хорошо, – Аня гладит меня по волосам, голове и неосознанно я тянусь к ней, приникаю лбом к плечу, дышу часто, прерывисто, а потом тихо плачу.
– Всё хорошо… Я тут. С тобой. Это всего лишь кошмар… Просто плохой сон. Тише… – Она укачивает меня словно маленькую, не отпускает и от этого сжимается сердце, сдавливает металлическими тисками горло, даже закладывает уши. Хочется кричать во всё горло и плакать, плакать до тех пор, пока не станет легче, пока я не очнусь, не выберусь из этого затянувшегося кошмарного сна, не окажусь в каком-то другом месте…
Мне так хочется, чтобы всё это было сном…
Аня укладывает меня обратно, проверяет капельницу, катетер. Я прошу её остаться, не уходить и она соглашается, ложится рядом, снова прижимает к груди, долго гладит по спине и волосам, позволяет забыться в неожиданном тепле и ласке. А наутро, когда мне становится немного лучше, девушка ведёт меня в ванную, помогает смыть с себя болезнь, усталость и душевную грязь. Мне кажется, словно я действительно успела пропитаться чем-то гадким, омерзительным, словно этот неприятный резкий запах въелся не только в мою плоть и волосы, но и в мою душу.
Впервые мы разговариваем. О всякой ерунде, обыденной, незначительной, однако крайне важной для меня. Иногда Аня улыбается и улыбка эта очень красивая, немного дерзкая. Мы почти не касаемся тем наших жизней, аккуратно сглаживая острые углы и обходя неудобные вопросы. Она рассказывает о своих увлечениях – йоге, духовных практиках, об усердных попытках найти гармонию с самой собой и окружающим миром. Когда-то это было сложно, когда-то и у неё тоже были проблемы. Возможно, такие же, как у меня, а быть может, и хуже. Нет, она не говорит об этом, не даёт намёков – я додумываю сама. В серых глазах, что за время разговора становятся мягче, замечаю тщательно скрываемую глубокую боль от ран, что ещё не успели зажить до конца. И что-то мне подсказывает: вряд ли заживут вообще.
Я не верю собственному везению, когда узнаю, что эта необычная красивая девушка оказывается не только хорошим отзывчивым человеком и собеседником, но и квалифицированным психологом. Она предлагает мне помощь – короткие терапии, просто разговоры в попытке облегчить груз последних недель моего существования и я соглашаюсь. Делюсь с ней всем тем, о чём готова поговорить прямо сейчас, предпринять хоть какую-то попытку разобраться и решить, что же делать дальше. Разумеется, без подробностей, без единого упоминания чудовища, моей семьи и того, что произошло с ними и мной. Но, кажется, что Аня всё и так знает, видит, читает в выражении моего лица, мимике, глазах, интонациях голоса. Она буквально сканирует меня насквозь, однако мысль эта не пугает, а наоборот вызывает чувство защищенности и необъяснимого притока сил. Она мне нравится. Мне уютно рядом с ней, уютно настолько, что, кажется, будто мы знакомы целую вечность.
Так проходит несколько дней. Андрей за это время ни разу не приезжает и, кажется, даже не звонит, словно вообще забыл о моём существовании. Но я-то знаю, не забыл. У него нет на меня времени, сейчас я для него не имею особой значимости. Всё что мог сделать, он уже сделал – спрятал меня, передал в надёжные руки.
Меня всё меньше беспокоят кошмары и головные боли, ни единого намёка на панические атаки, диссоциативные реакции, суицидальные мысли. Последствия от безответственного и частого применения препаратов постепенно сходят на нет. Внутри поселяется незнакомое, и в то же время приятное чувство умиротворённости и покоя. Кажется, что я и вовсе ничем не больна. Обычная девушка, с вполне обычной мало чем выдающейся заурядной жизнью. Во многом благодаря Ане так внезапно появившейся рядом и сумевшей с лёгкостью подобрать ключик к моей душе, погрузить в безмятежность, которой не знала много лет. И с каждым новым днём всё больше хочется остаться в этом доме, в этом состоянии, однако я понимаю, что рано или поздно нам придётся расстаться… скорее всего навсегда. И я боюсь этого момента, боюсь, потому что точно знаю – он случится гораздо раньше, чем мне хотелось бы.
Через лобовое стекло автомобиля наблюдаю, как Андрей и Аня что-то обсуждают. Как и всегда я не вдаюсь в подробности, не пытаюсь подслушать, да и едва ли услышанное сможет мне хоть о чём-то сказать или чем-то помочь. Пока они разговаривают, я разглядываю серьёзные лица, мимику, как двигаются в почти немом диалоге губы. Аня ёжится, сложив руки на груди, выглядит хмурой и недовольной.
Когда Андрей вернулся, мы ещё спали. По правде я и сейчас готова провалиться в сон даже несмотря на прохладу салона и восходящее на востоке яркое солнце. Андрей же выглядит так, словно не спал несколько дней – недлинные густые русые волосы растрёпаны, под глазами хорошо просматриваются тёмные круги, на щеках уже довольно длинная щетина, лицо сильно осунулось. Он беспрестанно курит. За то время что собиралась, мужчина успел выкурить около четырёх сигарет, а ведь собирать мне особо было и нечего.
Аня отдала мне одну из своих худи, майку, тёмно-синие джинсы и громоздкие ботинки на шнуровке. Мои вещи после взрыва, попытки побега и купания в ледяной воде оказались не особенно-то пригодны для дальнейшей носки. Да и платье с каблуками не самая лучшая одежда для загородной жизни. Сколько ещё мне придётся скрываться по непонятным частным домам – неизвестно.
– Ты же сама сказала, что нам не следует здесь оставаться, – Андрей чуть повышает голос. – В чём проблема?
– Ни в чём, – ворчит в ответ Аня.
Я фактически читаю по губам, улавливая слухом лишь некоторые обрывки фраз, глухо пробивающихся через стёкла и обшивку иномарки.
– Тебя не было больше недели. От одного дня никто бы не умер…
Вижу, как Андрей сжимает зубы, как ходят туда-сюда желваки на небритых щеках.
– Аня.
– Да всё! Валите уже, – отмахивается, кутаясь плотнее в чёрно-белую олимпийку. – И постарайся не мотать ей нервы. Девка и так вся зашуганная.
– Ты же сказала, что ей стало лучше.
– Сказала, – утвердительный кивок. – Но в компании психопатов вроде тебя, очень скоро может стать ещё хуже. Имей в виду, стрессовые ситуации являются самым большим триггером, тем более без препаратов.
– Придётся справиться без них.
Аня задумчиво кивает, а затем говорит:
– Если что, сразу звони мне.
– Разберёмся.
– И не обижай её…
Андрей не отвечает.
Кажется, что они говорят не обо мне вовсе. Внутри на задворках сознания снова маячит чёткое осязаемое чувство, словно наблюдаю за всем со стороны и, на самом деле, меня здесь нет.
«Стрессовые ситуации являются самым большим триггером…» – эхом повторяет мысленный голос слова Ани, и я осознаю, что короткий период мира и спокойствия закончился. Теперь мне придётся учиться жить в новых реалиях, заново, однако… кажется, будто именно сейчас появились силы. Ими со мной поделилась она. Невысокая, худощавая, но очень красивая девчонка-парень с пронзительными серыми глазами и резковатым, но в то же время чутким и мягким нравом.
Дверь со стороны водителя открывается, Андрей усаживается за руль.
Неотрывно смотрю Ане в глаза, а она мне. Мы так прощаемся. Молча, безэмоционально, с горечью в сердце.
– Готова?
Перевожу внимание на Андрея и коротко киваю:
– Да.
Мужчина заводит двигатель, сдаёт назад, в то время как она – неожиданная спасительница и союзница – уже скрылась за высокой металлической дверью высокого забора.
Не знаю, что именно он имел в виду, но, кажется, я действительно готова ко всему… По крайней мере, я искренне хочу в это верить и приложу все силы, чтобы внушить себе эту новую установку:
«Больше я не буду жертвой… Больше нет».
Со стороны грунтовой дороги домик кажется приземистым и совсем крохотным. Деревянное зеленоватое строение в один этаж выглядывает из-за сетки рабицы угрюмыми бездушными провалами тёмных окон. Внутри едва проглядываются очертания плотных занавесок. Дом расположен почти на отшибе, вокруг широкая хорошо просматриваемая территория, покрытая невысокой травой, дальше слева и справа полукругами лес. Такой густой и плотный, что, кажется, пронизан кромешной тьмой – солнечные лучи не в силах пробиться через высокие кроны сосен и пихт. Чуть поодаль от дома виднеется ещё несколько деревянных неприметных построек. Мне хочется пройтись дальше, по траве, вдоль изогнутой хорошо вытоптанной тропинки, но Андрей не позволяет:
– Лера, иди в дом. Там открыто. – Сам же обходит машину и открывает багажник.
Не протестую и делаю, как велено. Металлическая ржавая калитка и дверь дома действительно оказываются открыты. С порога на меня набрасываются запахи старости, затхлости и стойкий холод, пропитанный земляной сыростью. Здесь явно давно никого не было. Небольшая захламлённая пристройка выводит к ещё одной двери обшитой истрескавшимся от времени дерматином, за которой оказывается кухня и гостиная в одном флаконе. Справа за выцветшим лоскутным полотном спальня: полуторная пружинная кровать, вещевой шкаф, стул. Окна плотно занавешены. Возвращаюсь в гостиную-кухню. Кажется, будто в мгновение ока переместилась во времени на пару десятилетий назад и если дом Ани, несмотря на всю аскетичность обстановки выглядел более чем современным, то здесь всё буквально кричит о древности. Если бы мебель умела говорить, она поведала бы немало историй связанных с этим домом и его жильцами.
Андрей входит следом через несколько минут. К тому времени успеваю осмотреться, проверить шкафы, немногочисленные полки, старинный вышедший из далёкого СССР холодильник – небольшое количество посуды, какие-то старые тряпки, вещи принадлежащие, по всей видимости, хозяину дома, пару шерстяных одеял и пару подушек в старинном комоде. Не знаю, что именно мне хотелось отыскать, но маленькая ревизия не принесла ровным счётом ничего, даже крохотного чувства удовлетворённости.
– Поживём какое-то время здесь, – отзывается Андрей, водружая на обеденный стол пакеты с продуктами и всем необходимым.
– Как долго?
Ответа не следует, и я допускаю, что мужчина сам ещё не решил.
– Ты голодная?
– Да. – Всё-таки решаюсь подойти и помочь ему разобрать пакеты.
– Сейчас что-нибудь приготовим. Я тоже голодный.
По содержимому можно подумать, что мы приехали сюда насовсем или, по крайней мере, надолго: зубные щётки, паста, шампунь и мыло, полотенца, прочие гигиенические принадлежности, какие-то сменные вещи (кажется, что часть Андрей привёз из своей квартиры), много еды и воды. Я, кстати, не заметила здесь ванной комнаты и туалета, значит, всё находится снаружи, как обычно бывает в деревнях. Хотя место это больше походит на дачный посёлок. Мы ехали около получаса по трассе, затем ещё какое-то время по просёлочной дороге, что для меня стало небольшим облегчением – это не так далеко от Аниного дома. Разумеется, я не уверена, что в случае острой необходимости смогу отыскать его самостоятельно и пешком, и всё же мысль эта обнадёживала.
Мы не разговариваем. На скорую руку Андрей зажаривает несколько яиц с беконом и зеленью, делает нам чай, уточняет: нужен ли мне сахар? Отвечаю, что нет. Безумно хочется выпить кофе, но я не решаюсь спросить есть ли он. После завтрака в полном молчании Андрей коротко рассказывает мне что, где находится и наказывает не выходить из дома без острой необходимости.
– Мне нужно поспать. В комоде есть ещё одно одеяло и подушка, на случай если тоже захочешь отдохнуть.
– Хорошо.
В самый последний момент он замирает у входа в единственную спальню, оборачивается.
– Надеюсь, одна справишься?
Вопрос кажется странным, но я прекрасно понимаю, о чём речь.
– Да. Всё хорошо.
Некоторое время мужчина задумчиво смотрит мне в глаза, а затем просто кивает и скрывается за лоскутной занавеской. Мне же не остаётся ничего другого кроме как попытаться найти для себя хоть какое-то занятие. Несмотря на то, что проснулась достаточно рано, спать совершенно не хочется. Из дома выходить нельзя, сотовый у меня давно отобрали, разве что…
Останавливаюсь у средних размеров книжного шкафа с полками. За пыльным мутным стеклом виднеется несколько корешков вертикально расставленных книг. Что ж, этот вариант времяпрепровождения ничуть не хуже прочих. Достаю первую попавшуюся книгу, которая оказывается чем-то вроде смеси любовного романа и криминального детектива. Усмехаюсь своеобразной иронии собственного выбора, закрываю дверцы и усаживаюсь в пузатое кресло, стоящее в углу комнаты. Следующие несколько часов тщетно пытаюсь сосредоточиться на сюжете, героях и событиях книги, однако из головы никак не идёт Аня. Я постоянно думаю о том, как она там, но ещё больше о том, что безумно хочу вернуться обратно, остаться с этим человеком подольше, продлить своё внезапное маленькое счастье.
Странно, наверное…
Мы знакомы всего ничего, а я так сильно успела к ней привязаться. Разве может кто-то за такой короткий срок стать тебе настолько близким человеком? Я не знаю. Равно как, я не знаю, что происходит сейчас в той части моей жизни, от которой я сбежала буквально на край света… Нет. Меня увезли. Без моего согласия, не дав даже намёка на право выбора.
Как там дядя Валера?
Всё ли с ним хорошо?
Даже не понимая, что происходит и, помня о том странном разговоре, я всё равно переживаю за него. Боюсь, что с ним может случиться что-то плохое. Он ведь как-никак единственный из близких и дорогих людей, что у меня остались. Больше никого нет. Совсем. И не смею даже допускать мысли о том, что дядя Валера мог как-то плохо со мной поступить.
Он бы не посмел…
Андрей просыпается ближе к вечеру, когда солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом, уступая права тёплой ночи. Из открытого окна доносится мелодичный стрекот насекомых, редкое пение далёких птиц. Мужчина выглядит всё таким же угрюмым, как и утром, но теперь, по крайней мере, усталость хоть немного сошла с лица и тёмные круги под глазами перестали быть такими отчётливыми.
Он сразу идёт к холодильнику, достаёт оттуда бутылку воды, долго и жадно пьёт, после чего оборачивается ко мне так и сидящей в кресле с книгой в руке. На самом деле, я почти ничего не поняла и не запомнила из того, что успела прочитать – мысли то и дело перескакивали.
– Всё хорошо? – хриплый голос мужчины вырывает из задумчивости, пробегаясь вверх по рукам странными мурашками.
– Д-а… – отвечаю слегка заторможенно.
О чём он?
Андрей возвращает бутылку с водой обратно в холодильник.
– Я сейчас уеду. По делам. Меня не жди, ложись спать, если захочешь. Занимайся… – он спотыкается на полуслове, видимо, осознав, что заниматься тут особо и нечем. – В общем, просто будь здесь, из дома по возможности не выходи. Еды должно хватить на несколько дней…
– Несколько дней? – изумлённо перебиваю.
– Да.
– Вас не будет несколько дней?
Андрей задумывается.
– Не знаю, Лера. Возможно. Просто делай, как я говорю, и всё будет хорошо, ладно? Здесь ты в безопасности.
Не отвечаю. Внезапно, хочется разреветься, как последней дуре, но я сжимаю челюсти, больно прикусив щёку изнутри. Пока справляюсь с эмоциями, Андрей внимательно наблюдает. Конечно же, он всё видит. Я для него раскрытая книга – никаких загадок и тайн.
– Я боюсь, – произношу тихо и сдавленно, наконец, справившись со слезами.
– Я знаю. Всё будет хорошо, – он вроде и пытается утешить, но выходит это просто отвратительно. Голос сдержанный, почти механический и будто неживой.
– Зачем вы меня забрали? С меня ведь нечего взять… у меня ничего нет. Ничего! Мне ничего не известно о ваших делах. Кто взорвал тот дом? Они ведь пытались убить… его? Я не верю, что вы просто решили пожалеть меня. Это не правда.
Андрей снова размышляет. Светлые глаза с интересом и одновременно холодным безразличием изучают моё лицо, пока я с ума схожу от этого чёртового неведения.
– Постарайся не наделать глупостей, – наконец, изрекает мужчина, после чего сразу направляется к выходу из дома.
Всё кажется безумием, кошмаром, воплотившимся в жизнь. Сюрреалистичным сюжетом мира, который не может существовать. Просто не имеет на это морального права. И всё же…
Ещё мгновение назад они всей семьёй собирались в загородный дом на выходные. Из кухни аппетитно тянуло выпечкой – Лидия Равицкая готовила свои фирменные блинчики. Иногда доносился задорный смех Лизы, тихий рокот Артёма – молодые люди там же, в кухне, вместе с матерью обсуждали предстоящую свадьбу и планы на будущее. Совсем недавно семейство Равицких узнало, что у них намечается пополнение. Дмитрий и его любимая младшая дочь в гостиной – девочка с упоением пересказывала отцу сюжет недавно прочитанной книги, а он внимательно с лёгкой полуулыбкой на губах слушал. Сквозь тюлевые занавески большого окна пробивались тёплые лучи солнца, день набирал силу, предвещая прекрасные выходные в кругу семьи.
Всё случилось внезапно. Дверь в квартиру выбило с петель, словно взорвалось что-то. В считанные секунды гостиную заполонили люди в чёрном – безликие и страшные. Испуганные вскрики Лидии и Лизы быстро утонули в угрожающем гомоне и грохоте издаваемом визитёрами. Дмитрий успел лишь спрятать за собой дочь – она вцепилась мёртвой хваткой в его руку. Артём, среагировавший быстрее всех, уже спустя мгновение поплатился за это – один из чужаков сбил его с ног мощным ударом приклада в лицо. Из сломанного носа хлынула кровь.
– Артё-ё-ём! – завизжала Лиза и мгновенно затихла, когда один из людей в чёрном наставил на неё дуло автомата.
Визитёры были вооружены, что называется до зубов и вовсе не намерены что-либо объяснять. На любой вопрос или попытку разобраться в происходящем Дмитрий Равицкий получал лишь безразличное молчание, да жёсткие команды:
– Быстро! Бегом!
– Шевели ногами, иначе мозги вышибу!
– Быстрее, сука!
Едва ли кто-то и хоть что-то успел понять, когда ранним солнечным утром их фактически босиком вытолкали из подъезда, рассадили по машинам и увезли в неизвестном направлении. Большинство соседей в то утро спало, никто не заметил творящегося буквально у них под носом беспредела. Никто, кроме одного единственного собачника, так некстати вышедшего на прогулку со своим питомцем и заставшего эту сцену. Когда внедорожники покинут территорию жилого комплекса, он поспешит поскорее убраться к себе домой, чтобы затем постараться забыть ту страшную картину.
Семью Равицких разделили, дезориентировали, чтобы ещё больше запугать, сломить самого сильного из них. Лидию и Лизу посадили в одну машину, Артёма с отцом в другую, а пятнадцатилетнюю Леру… Лере повезло меньше остальных – она осталась совсем одна, среди чёрных демонов. Скуля и плача, девочка беспомощно наблюдала, как их внедорожник отделяется от общей группы и уезжает в другом направлении. Тогда она ещё даже не представляла, что это утро станет последним, когда она видела своих близких живыми. Позже оно разделит её жизнь на до и после.
Поездка длится очень долго даже несмотря на то, что внедорожник, будто обезумевшая адская колесница несётся по полупустым сонным улицам на бешеной скорости прямиком в преисподнюю. Жилые кварталы быстро сменяются промзоной, а она в свою очередь пригородом и бесконечной зелёной стеной лесополосы.
Лера не понимает куда её везут и от того боится ещё сильнее. Она хотела бы свернуться маленьким калачиком, сделать всё возможное и невозможное, чтобы стать невидимой, чтобы исчезнуть, звать папу и маму до тех пор, пока они не придут и не спасут её, но все попытки прекращаются ещё на первом пункте – один из чёрных демонов, больно пихает девочку в плечо прикладом автомата:
– Засохни, сказал!
Она замирает, буквально обращается каменной статуей на остаток пути. Трусливо зажмуривается и открывает глаза только тогда, когда машина вдруг сбавляет скорость, а затем и вовсе останавливается.
– Пошевеливайся!
Девчонку грубо выдёргивают из машины, тот самый мужик, что ранее пихнул прикладом. Она только сейчас осознаёт, как сильно теперь болит плечо. Молча, её оттаскивают к какому-то большому дому – Лера не успевает ничего рассмотреть, лишь обрывки, невнятные фрагменты. Аккуратная дорожка из мелкого гравия и вереницы массивных плит утопленных в нём. Несколько раз она спотыкается об эти плиты, раздирает и без того порванные носки и плоть на стопах. Чувствует, как мелкие камушки забиваются под ткань, между пальцами, как горят огнём повреждённые места. Перед глазами снова мелькают зелёные насаждения, откуда-то издалека доносится лай собак – злых, натасканных, чтобы кидаться и вгрызаться в плоть любого чужака осмелившегося проникнуть на частную территорию.
А ведь Лера и есть чужак… и злобные твари её чуют.
Тёмная почти чёрная деревянная дверь; лестница, ведущая вниз; тусклый свет; холод и сырость подвала. Её окутывает дикий животный страх, клокочущий в груди, сдавливающий металлическими тугими тисками грудную клетку, лёгкие, горло, выворачивающий наружу обожжённое нутро. Она так напугана, что буквально не может дышать. Лера не думает о том, что с ней сделают, зачем её сюда привезли, мозг в попытке оградить от возможного травматического опыта буквально отключается, оставляя в работе лишь голые инстинкты, и инстинкты эти подсказывают бежать. Бежать как можно быстрее, как можно дальше. А когда её зашвыривают в маленькую бетонную пустую комнату, с грохотом захлопывают за спиной дверь, инстинкты кидают девочку в ближайший угол, заставляя сжаться, спрятать голову и тихонечко выть.
Время тянется мучительно долго и в то же время оголтело несётся вперёд, к неизвестности. За жуткой металлической дверью её темницы доносятся странные звуки, шорохи, иногда чьи-то голоса, неразборчивый бессвязный гомон, весёлые, а временами и едкие смешки. Одно лишь ясно – все они принадлежат мужчинам. И крики… Страшные, пробирающие до костей, до животного панического страха, кошмарные крики. Где-то там, в глубине подвала истязают людей. Долго. Обстоятельно. Со знанием дела, если не с удовольствием. Спустя ещё какое-то время всё стихает, после чего голые бетонные стены доносят до Лериных ушей звуки выстрелов. Она никогда раньше не слышала их вот так, вживую, но сразу поняла – это те, кого мучили.
«Их убили… Пристрелили, как бешеных псов!»
Девочка ещё сильнее прижимает к груди колени, и вой её становится громче. Те, кто похитили Леру, её родных совершенно точно не люди. Монстры. Настоящие чудовища!
«Люди на такое не способны…»
По крайней мере, она была в этом уверена до сего дня.
Сколько проходит минут или, быть может, часов, прежде чем дверь снова открывается, Лера не знает. Тусклый свет лампы, висящей под потолком на шнурке провода, превращает визитёра в бесформенную кошмарную тень. На долю секунды девочка готова поклясться, что увидела в прорезях маски, горящие, словно угли глаза. Когда человек в чёрном закрывает за собой дверь и делает шаг, девчонка пытается отползти дальше, назад, но дальше уже некуда, дальше только бетонная стена и ледяной холод.
– Ну что, сучка? Скучно тебе тут? – визитёр приближается почти вплотную, нависает угрожающей скалой, перекрывая свет лампы.
Лера всхлипывает, качает головой, не понимая о чём речь. Её тело деревенеет, а глаза расширяются в ужасе, когда мужик тянется к ремню на своих форменных штанах, гремит металлической бляшкой.
– Тебя уже ебали, м? В рот брала?
Девчонка заходится истошным нечеловеческим воплем, когда визитёр хватает её за волосы, тянет на середину комнаты.
– Закрой пасть, тварь! – Бьёт тыльной стороной ладони, наотмашь. Так сильно, что рот мгновенно наполняется металлическим привкусом крови, губа и щека вспыхивают огнём, однако чудовище получает то, чего хочет – девчонка затыкается. Снова поднимает её за волосы, усаживает на колени перед собой, попутно расстёгивая пуговицу на штанах.
– Только попробуй зубы высунуть, и я тебе их вышибу. Поняла?
Лера не отвечает, воет лишь. Обливаясь слезами, соплями, кровью из разбитой губы, зовёт на помощь маму, папу, брата, хоть кого-нибудь… Чудовище в чёрном не разбирает её бессвязной болтовни, ему не до того, он уже предвкушает как…
Дверь в камеру открывается резко, с противным почти оглушающим скрежетом. Чудовище оборачивается, но лишь на секунду:
– В очередь, Зима! Я этой шмаре первым присуну…
УДАР!
Настолько сильный и оглушительный, что чудовище в чёрном отлетает в противоположную сторону бетонной комнаты, едва успев придержать штаны и хорошо приложив девчонку коленом в скулу.
– Ты охуел, что ли, петух ёбаный?! Ты ребёнка выебать собрался?! – Зима набрасывается на своего подельника, снова бьёт в челюсть. Тот, лёжа на полу, сплёвывает вместе с кровью несколько зубов.
Лера едва успевает отползти в сторону, снова забивается в угол, с ужасом наблюдая за происходящим.
Первый пытается подняться, но следующий удар Зимы приходится ногой под дых из-за чего мужчина сдавленно кашляет, сворачивается, в попытке сгруппироваться, но этого уже не требуется – в и без того тесную бетонную коробку залетают ещё двое:
– Э-э-э! Мужики, вы чё?!
– Спокойно, брат! Успокойся!
Его оттаскивают, не давая завершить начатое, а жаль – ведь он только настроился на то, чтобы выбить всё дерьмо из этого куска мяса, и кто знает, быть может, впоследствии убить. Он бы этого хотел. Очень.
– Уёбывай отсюда на хуй! – выплёвывает сквозь зубы. – Иначе я тебе яйца отрежу и заставлю их сожрать, а потом голыми руками шею сверну. Я не шучу, ты знаешь. – И, когда двое других его отпускают, ещё раз проходится тяжёлым армейским ботинком по рёбрам несостоявшегося в этот раз насильника. Буквально чувствует, как ломается ребро, быть может, даже два.
Ублюдка волоком вытаскивают из камеры и, будто вообще забыв о существовании девчонки, просто захлопывают дверь.
Её «спаситель» возвращается через несколько минут с бинтами и бутылкой воды. Она не видела его лица, ни в машине, ни потом, да и сейчас он всё так же в маске, они все в масках, однако… Лера на каком-то инстинктивном уровне чувствует, что это он. Тот мужчина со странным именем, прозвищем, скорее всего:
«Зима…»
Она до смерти боится его приближения, какого-либо контакта, даже слов, но всё равно смотрит. Пристально, не мигая. Огромными глазищами на разбитом, залитом кровью лице, будто затравленный зверёк. Зима ничего не говорит и не спрашивает, лишь оставляет воду и бинты на грязном полу посередине камеры, после чего уходит.
Всю ночь меня преследуют они – демоны в чёрных масках. Они чудовища, нелюди в буквальном смысле этого слова. Вместо глаз в прорезях чёрной материи, скрывающей их жуткие лица, горят яркие угли. Над головами, будто обугленные нимбы возвышаются огромные изогнутые рога. Они тянут ко мне свои страшные лапы с длинными когтями, пытаются достать, утащить за собой в кошмарную чёрную бездну, на дне которой полыхает неистовая преисподняя. И только один из них всякий раз, когда я уже оказываюсь на самом краю или лечу в эту голодную пропасть… вытаскивает обратно. Не позволяет сгореть до конца.
У безумцев и сны безумные…
Андрей не возвращается ни на следующее утро, ни через день, ни даже через два. Погода снова портится – прошлым вечером после душного дня, был жуткий ливень и сегодня снова пасмурно. Хоть Андрей и наказал не выходить из дома без острой нужды, но сидеть в четырёх стенах ещё дольше становится просто невыносимо. Решаю, что короткая прогулка возле дома не обернётся для меня ничем смертельным.
Стоит выйти за дверь и понимаю, что снаружи гораздо холоднее, чем показалось на первый взгляд, однако надеть мне больше нечего, кроме плотной чёрной худи, что подарила Аня. Накидываю на голову капюшон, прячу руки в широком двустороннем кармане на животе и направляюсь к той самой тропинке, по которой в прошлый раз мне так и не дали прогуляться.
На фоне тяжёлого серого неба и общей угрюмости окружающей обстановки, покрывало из невысокой травы вокруг, кажется нереалистично насыщенным, ярким даже; высокие сосны и пихты вдали ещё более мрачными, а тишина вокруг невероятно глубокой и почти осязаемой.
После недолгого подъёма моим глазам открывается средних размеров водоём почти идеальной круглой формы, скорее всего, искусственно созданный. Тропинка, извиваясь, ведёт прямиком к деревянному пирсу, рядом с которым прямо на берегу лежит перевёрнутая вверх дном металлическая лодка. Даже с этого расстояния видно, что она давным-давно проржавела и сгнила.
Такое чудесное место… Отчего хозяева его забросили – непонятно.
На пирсе некоторое время наблюдаю за водной гладью, лесом, почти ни о чём не думаю, до тех пор, пока из воды на другом берегу озера не показывается человек. Молодой парень. Подтянутый, высокий и что-то мне подсказывает… красивый. Должно быть, он плавал тут какое-то время. Поглощенная тишиной и прохладой утра я не заметила его, а теперь вот с интересом наблюдаю, как он неторопливо и даже в какой-то степени лениво натягивает светлые спортивные штаны, затем стряхивает песок со стоп, надевает кроссовки. Кажется, что ему совсем не холодно, хотя уверена, вода за ночь успела достаточно остыть.
Возможно, он живёт где-то здесь неподалёку, и каждое раннее утро приходит искупаться. А быть может, он приехал сюда на выходные с семьёй и сейчас его любимая жена готовит дня него завтрак…
От воспоминаний о семье и поездках на выходные за город в горле образуется неприятный ком, глаза становятся влажными. Но я не плачу, нет. Я пообещала себе – больше никаких слёз и я приложу все свои силы, чтобы сдержать это обещание перед самой собой.
Напоследок парень оборачивается, точно выхватывает взглядом меня, одиноко стоящую на пирсе, недолго смотрит, а затем скрывается в тени сосен и пихт.
Я пугаюсь чёрной тени сидящей на краю кровати и резко поднимаюсь на локтях.
– Не бойся, – тихое и хриплое. – Это я.
Андрей некоторое время смотрит на меня, а затем отворачивается, сверкнув в ночном свете, пробивающемся сквозь окно, глазами, будто кот.
В горле пересыхает.
– Всё хорошо?
Он отвечает не сразу, а когда всё-таки говорит, то несколько раз кивает в задумчивости:
– Да. Всё нормально, – снова поворачивается. – Выпьешь со мной?
Отчего-то по рукам бегут мурашки, здравый смысл кричит, что не стоит этого делать, всё это может плохо закончиться, как тогда(!), но я соглашаюсь. Как будто не имею собственной воли, не владею своим разумом.
Отчасти, так и есть…
В кухне уже горит свет, на обеденном столе бутылка дорогой водки, Андрей стоит у старенького советского кухонного гарнитура, нарезает что-то. Ночь ощутимо холодная. Надеваю чёрную худи, складываю руки на груди в попытке согреться, топчусь в полумраке на границе гостиной и кухни.
– Садись, – не оборачиваясь, хрипло отзывается Андрей.
Он переносит на стол скромные закуски – нарезанный сервелат, сыр, свежие огурцы и помидоры черри, коробку конфет. Мелькает предположение, что конфеты он купил специально для меня. Разумеется, мысль эта едва ли может быть правдой, но думать так приятно.
Молча Андрей наполняет две стопки, протягивает одну мне и, не чокаясь, без церемоний и тостов сразу опрокидывает в себя вторую. И правда, за что нам, собственно, пить? За то, что до сих пор не подохли? Что чудовище так и не успело выяснить, кого трахало всё это время? Хотя всё выше перечисленное относится скорее ко мне, чем к Андрею. Несмотря на всю сюрреалистичность происходящего или наоборот именно поэтому я ничего не знаю о человеке, сидящем напротив. И если задуматься, не уверена, что хочу знать.
Я медлю, а затем тоже выпиваю. От горечи и жжения неприятно сводит мышцы у основания челюстей, а в глотке начинает першить, из-за чего закашливаюсь. Несколько секунд Андрей наблюдает за моими мучениями, после чего всё-таки решает протянуть кусочек колбасы. Жадно запихиваю его в рот, тут же осознавая, насколько я голодная, однако взять добавки не решаюсь. Складываю руки на коленях под столом.
– Как самочувствие? – Андрей по новой наполняет стопки.
– Нормально.
– Приступов больше не было?
Как и всегда, он на меня не смотрит, а я наоборот разглядываю мужчину. Оказывается он гораздо старше. Или, быть может, это свет так играет с тенями на его лице, углубляя мелкие морщинки и делая выражение лица ещё мрачнее. На вид ему около тридцати пяти, возможно больше и Андрей совершенно не похож на человека, которого могут волновать проблемы других. Мои проблемы.
– Нет.
Снова протягивает мне наполненную стопку.
– Надеюсь, алкоголь не превратит тебя в безумную истеричку.
Пару секунд мы смотрим друг другу в глаза, а затем на лице мужчины появляется кривоватая то ли улыбка, то ли усмешка. Не зная, как реагировать и воспринимать его слова быстро выпиваю, чтобы избежать неловкости.
– Ешь, – Андрей пододвигает ко мне тарелку с колбасой и сыром. – Ты почти ни к чему не притронулась в холодильнике. Голодом себя моришь?
Не понимаю, он серьёзен или всё же издевается надо мной как над несмышлёным ребёнком. По лицу сложно что-либо прочитать.
– Я мало ем, – отзываюсь почти неразборчиво.
– Оно и видно…
Последующее время сидим молча. Водка постепенно успокаивает мандраж в груди, снимает дискомфорт и напряжение с мышц. Я действительно расслабляюсь и веду себя уже не так зажато. В промежутке между долгими паузами Андрей со смешком отмечает, что так гораздо лучше, а ещё, что мяса на моих костях не помешало бы и по-хорошему мне одной нужно опустошить весь холодильник. Я же неожиданно для себя смеюсь в ответ. Всё так же продолжаю разглядывать его. Мужчина точно чувствует это, знает, что бесстыдно пялюсь, но делает вид, словно не замечает или же ему это просто не интересно. Он размышляет о чём-то своём и мысли эти мрачные, нехорошие – это видно по сдвинутым к переносице бровям, отрешённому взгляду.
Когда водки остаётся совсем немного, в голове приятно шумит и понемногу начинает клонить в сон, в мозгу материализуются странные далёкие мысли. Почему-то Андрей вдруг напоминает мне Артёма. Наверное, если бы брат был сейчас жив, они были бы примерно одного возраста. Только Артём никогда не был таким самодовольным, наглым, жестоким. И взгляда у него такого не было – злого, смотрящего сквозь тебя, будто рентген. Будто все тайны твои знает, все секреты. Не спрятаться от него, сколько ни беги, сколько ни старайся. Всё равно догонит, найдёт и вывернет наружу всю твою подноготную.
Нехороший взгляд. Тяжёлый.
Но тут же в голове мелькает ещё один образ…
Нет. Был. У Артёма был такой взгляд в конце. В самом конце… незадолго до смерти.
Он знал, что его убьют. Был готов к этому. И, кажется, даже… забыл, что у него ещё осталась я. Он бросил меня. Оставил на попечение судьбы, а та уже распорядилась так, как ей заблагорассудилось. Она бессердечная, тоже злая. И плевать она хотела на чьи-то там муки – душевные, моральные, физические. Не важно. Она толкает тебя в пропасть и бесстрастно наблюдает, как ты летишь на самое дно, как барахтаешься в грязи. А потом… с тем же невозмутимым видом будет наблюдать – выберешься ли. И если да, то затем снова найдёт способ скинуть тебя обратно, поставить подножку или ударить в спину.
А если нет…
Про тех, кто остался на дне забывают. И очень скоро. Они никому не нужны…
– Кажется, тебе всё-таки нельзя пить, – голос Андрея приводит в чувства, возвращает в реальность.
Мужчина поднимается, выходит из-за стола и идёт ко мне. Не сразу понимаю, что хочет сделать, а когда всё-таки доходит сопротивляться и протестовать уже поздно. Не прилагая особых усилий, поднимает меня над полом, несёт в соседнюю комнату. Он будто бы абсолютно трезв, не в пример мне. Укладывает в постель прямо в худи, накрывает одеялом и стирает слёзы с моих щёк. Я даже не заметила, что плачу. Должно быть, всё из-за мыслей о брате и своей жизни… Его рука тёплая, но грубая, шершавые подушечки пальцев мягко водят по щекам, поглаживая, успокаивая. Едва ли я контролирую себя, когда обхватываю его запястье, чтобы продлить эти прикосновения ещё хоть на пару секунд.
– Что? Опять остаться?
Зная, что не смогу сейчас контролировать голос, просто киваю.
– Не дразни меня… – хрипло и тихо произносит Андрей, а у меня внутри разрывается огромный фейерверк, заполоняя собой всю грудную клетку. Я изо всех сил пытаюсь сделать вид, что не понимаю о чём он и в то же время запястья его не отпускаю. Возникает настойчивое желание приподняться, сократить расстояние и приблизиться. Рассудок вновь панически кричит и противоборствует сумасшедшим кульбитам эмоций, но…
Как же сильно мне сейчас не хватает простого человеческого тепла…
Я получила его от Ани и теперь чувствую, что мало. Хочется ещё. Ещё самую малость. Даже если это тепло подарит он – человек о котором практически ничего не знаю. Даже если на следующее утро пожалею об этом… Пусть.
– Лера… Ты пьяна, – Андрей, будто сам колеблется, когда всё-таки набираюсь смелости и приближаюсь к нему, когда обхватываю ладонями его лицо, провожу кончиками пальцев по небритым щекам.
– Не надо… – качает он головой и его голос снова вызывает какую-то невероятную бурю эмоций внутри. Это необычно, это странно и безумно… это делаю не я. Та, другая Лера. Но мне уже всё равно. Пьяная я или нет, насколько безумная и сколь сильно буду сожалеть потом. Я просто хочу хоть раз в жизни поступить так, как мне подсказывает моё нутро, получить, то чего не хватает.
Я снимаю худи, бросаю её на пол, оставаясь в одной майке, даже без бюстгальтера. Чувствую, как от холода и желания набухают соски, как они упираются в плотный материал, буквально просятся на свободу. А ещё я чувствую, что Андрей тоже этого хочет. Хочет меня. Эта мысль поражает и одновременно привносит этакую ясность. Он бы давно меня трахнул, как и то чудовище, но по какой-то причине всё ещё сдерживается. Не позволяет себе.
Сама нахожу его губы, целую, прижимаю ладони к широкой крепкой груди, которая вздымается от тяжёлого дыхания.
– Лера… – вновь произносит предостерегающе Андрей, но я не слушаю. Я просто хочу ощутить человеческое тепло, представить, что хоть кому-то на меня не насрать. Даже если наутро это ощущение развеется как туманная дымка, даже если буду чувствовать себя ещё большим куском дерьма – не важно.
Если он не хочет меня, то пусть оттолкнёт…
Пусть скажет, что не нужна… что не хочет меня…
Оттолкни меня!
Этого не происходит. Я почти не успеваю ничего понять, когда Андрей заваливает меня обратно на подушку, когда впивается в мои губы, проталкивает язык в мой рот, заполняя всё пространство, буквально перекрывая воздух, отнимая возможность хоть как-то оценивать обстановку и ситуацию, жадно пьёт меня. Долго терзает мои губы, язык, затем перемещается на шею, снова возвращается к губам. Жёсткая щетина царапает нежную кожу, вызывает зуд и жжение, но мне приятно. Я зарываюсь пальцами в его волосы, прижимаюсь теснее. Набухшие соски болезненно трутся о ткань майки, и я намеренно усиливаю это трение, эту боль.
Андрей отстраняется на несколько секунд, быстро стаскивает с меня майку, снова нападает на губы, впивается в них с каким-то безумием и жадностью. Больно сминает освобождённые от ненужной одежды груди, мнёт их, щипает соски, чем заставляет меня стонать ему прямо в рот. Кажется, будто он изголодался, словно давно хотел меня… или просто воздерживался некоторое время из-за всей этой безумной ситуации.
Без лишних слов и прелюдий мужчина ловко расстёгивает пуговицу и молнию на моих джинсах, проникает в трусики, нащупывая заветное место. Абсолютно по-варварски проходится пальцами по уже влажному клитору, вторгается внутрь и, будто удостоверившись, что я готова, вновь отстраняется. Уже спустя секунды я лежу на постели абсолютно голая, прижатая тяжёлым горячим телом к матрасу. Частое прерывистое дыхание касается скулы, затем перемещается к губам. Ощущаю поглаживающие движения на промежности – Андрей пачкает свой член моей смазкой, а затем резко входит, вызывая приступ тупой боли. Я так и не смогла привыкнуть к этому ощущению, до последнего желавший близости организм, внезапно идёт на попятную, протестует, но уже поздно… Андрей либо не понимает этого, не чувствует, либо ему просто всё равно. С каждым новым толчком он проникает всё глубже, дыхание становится всё чаще, наполняется звериными нотками, утробным рычанием. Между ног печёт и ноет, на глазах выступают слёзы. Я впиваюсь в плечи мужчины, пытаясь его остановить, отодвинуть от себя, но, разумеется, у меня ничего не выходит. Он слишком крупный, слишком тяжёлый, слишком сильный и слишком возбуждённый. Однако длится это недолго, в какой-то момент Андрей чуть меняет позу, приподнимается, уменьшает темп проникновения и боль внезапно отходит на второй план, сменяясь чем-то…
Не успеваю понять, мысль быстро ускользает и теряется в феерии новых ощущений, перекрывается внезапным вскриком – моим. Андрей грубо перехватывает меня за талию, сжимает до боли бедро с внешней стороны, прижимается плотнее и входит до самого основания. Один. Второй. Третий раз… Не удаётся сдерживать вскрики и всхлипы, слёзы уже не остановить. Мне хорошо и плохо одновременно и оттого я буквально плачу, пока этот грубый горячий мужчина трахает меня, буквально вдалбливаясь в моё лоно, снова терзая мою шею, мою плоть и душу. А когда терпеть уже нет сил, когда от боли и одновременного доселе незнакомого мне безумного удовольствия сносит крышу, уничтожает последние остатки разума, я отключаюсь, пропадаю и улетаю куда-то далеко, высоко в небо, чтобы затем камнем рухнуть на землю. Гораздо более обезумевшей и поломанной.
Андрей совершает ещё несколько мощных толчков, а затем резко выходит и кончает мне на живот.
Он даже не снял одежду. Просто раздел меня, влез сверху, оттрахал, после чего так же быстро застегнул ширинку и покинул комнату. Словно мы сделали, что-то противозаконное, что-то… кошмарное. Чувствую ли я обиду всё ещё лежа на остывающей постели полностью обнажённая, с сочащейся влагой промежностью и спермой на животе? Нет. Внутри пусто. Глупо было предполагать, что секс с кем-либо в состоянии заполнить эту гигантскую дыру в груди. Но что уж кривить душой мне действительно понравилось. Как выяснилось, даже несмотря на доставленные боль и дискомфорт, трахать Андрей умеет гораздо лучше, чем то чудовище. Хотя, уверена, в случае с последним в его планах с самого начала не присутствовало намерения хоть как-то меня удовлетворять. Зачем? Ведь подобные мне, для таких, как он, просто куски мяса…
Ещё некоторое время бесцельно пялюсь в тёмный потолок, а затем поворачиваюсь лицом к стене и закрываю глаза.
Наутро вместе с пробуждением меня встречают уже ставшие привычными ощущения: натруженность и тупая боль в мышцах и суставах (особенно в области таза), ноющие синяки с внешней стороны бёдер, жжение в промежности и зуд на лице, вокруг губ и на шее. Я так и спала всю ночь, раскутанная в ворохе одеяла и подушек, из-за чего сперма на животе успела засохнуть и теперь неприятно стянула кожу.
Видимо, после спонтанного секса Андрей в комнату больше не заходил. Хотя с другой стороны должен ли он вообще хоть как-то заботиться обо мне, как, например, заботилась Аня? Проявлять знаки внимания или ещё что-то в этом роде? Конечно, нет. Достаточно и того, что мужчина до сих пор не сдал меня, однако и тут полной уверенности быть не может. Кто знает, возможно, он ведёт какую-то свою игру. Возможно, следуя обычному животному инстинкту, просто захотел отыметь меня, а теперь со спокойной душой вернёт чудовищу, рассказав какую-нибудь красивую сказочку о том, как поймал меня, как узнал где, когда, как и с кем была в сговоре. Или просто грохнет и прикопает в лесочке неподалёку. Никто не знает, что я здесь, с ним. И искать меня особо некому. И можно допустить, что с одной стороны мысли эти выглядят, как полнейший бред, но с другой…
Кому я вообще могу доверять?
Ане? О ней, как и об Андрее мне фактически ничего не известно. И сейчас, когда флёр и влияние её внезапной заботы начинают постепенно рассеиваться, я уже ни в чём не уверена.
Андрею? Едва ли…
Дяде Валере?
Чёрт…
Я чувствую, как меня эмоционально кидает из стороны в сторону. Из одной крайности в ещё большую крайность. Мне нужны таблетки… После вчерашнего эмоционального подъёма сегодня может случиться выпад в минус. Я это уже чувствую. Такое бывало и раньше. Но таблеток нет, а значит, придётся искать какие-то другие способы не сойти с ума.
Когда выхожу из комнаты застаю Андрея сидящим за обеденным столом кухни. На большом куске белой ткани перед ним разложены детали пистолета. Узнаю их почти при первом же взгляде – когда-то давно отец тоже время от времени чистил оружие, размышляя о чём-то своём. Говорил, что это его успокаивало. Нынешняя же картина мало чем отличается от прошлой. Разве что обстановкой, да человек другой.
– Доброе утро, – отзывается Андрей, однако взгляда не поднимает, сосредоточен на деталях.
– Доброе… – произношу чуть сипло, медлю несколько секунд, а затем решаю, что мне нужно на свежий воздух и помыться бы тоже не помешало.
Погода со вчерашнего дня лучше не стала – всё так же мрачно, прохладно, небо затянуто пологом тяжёлых туч. Ухожу за дом, в ту часть, где находятся ещё несколько деревянных строений. Одно из них баня. Разумеется, для нормальной помывки её было бы неплохо натопить, но я не умею, а просить Андрея… отчего-то стыдно. Хотя вру. Понятно отчего.
Захожу в предбанник, щёлкаю выключателем, под потолком загорается тусклая лампочка. Скидываю одежду на деревянную лавку, там же, под ней оставляю ботинки, после запираюсь в парной. Ну как запираюсь… просто прикрываю дверь. Внутри не так холодно, как снаружи и всё-таки мне требуется несколько минут, чтобы подготовить организм к ледяному «душу». Проверяю пальцами воду в огромной деревянной бочке рядом.
Конечно, холодная…
Беру эмалированный ковшик, набираю воды. Глубокий вдох. Выдох. Ещё один вдох. Снова выдох… Опрокидываю ковш на себя и в ту же секунду не удерживаю сдавленного гулкого всхлипа, который ударяется об бревенчатые стены и там пропадает. Обезумевшая от холода кожа мгновенно покрывается колючими мурашками, хочется всё бросить, выскочить в предбанник и поскорее одеться, но я продолжаю экзекуцию. Набираю новый ковш. Вдох-выдох. Окатываю себя холодной водой. Полувдох-полустон… Беру хозяйственное мыло и с остервенением начинаю отмывать последствия прошлой ночи. Мне не противно, нет. Просто хочется вновь оказаться чистой. Хотя бы снаружи. И именно в тот момент, когда я уже почти полностью намылилась, деверь в парную резко распахивается…
Испуганно вскрикиваю, отшатываюсь в сторону, сбивая с широкой деревянной скамьи ковш. Он со звоном падает на пол. Пытаюсь прикрыться и в то же время понимаю, насколько это нелепо. Андрей чертыхается, быстро отворачивается в сторону, чуть прикрывает дверь.
– Чего не сказала, что полоскаться пошла?! Я бы натопил!
Молчу. Да и что тут, собственно, скажешь? Что побоялась, постеснялась просить о помощи? Идиотизм. Лезть к нему на член вчера ты не постеснялась, а тут…
– Ты на завтрак… – голос мужчины становится сдержанным и даже в какой-то степени примирительным. – Что будешь?
– Я? – теряюсь. Пусть он и не смотрит, но мне всё равно стыдно. Чувствую, как горят щёки, уши и шея. Мне уже не холодно…
Пока я туплю, мужчина терпеливо ждёт ответа.
– Мне всё равно.
– Ладно, – Андрей кивает. – И закройся. Тут щеколда есть, – после чего уходит, плотно захлопнув дверь.
Шумно выдыхаю, сажусь на край лавочки и тут же едва не соскальзываю с неё мыльной задницей.
Чертыхаюсь.
– Тебе нужно научиться стрелять.
От такого неожиданного заявления едва не давлюсь треклятыми макаронами. Откашливаюсь, прочищаю горло, перевожу внимание на Андрея и сипло переспрашиваю:
– Что?
– Может случиться, что я не окажусь рядом, – он смотрит прямо в глаза. – Тогда тебе придётся защищать себя самой.
Хочется рассмеяться, искренне и громко, однако сдерживаюсь, потому что внутренний голос подсказывает – этот сумасшедший ни фига не шутит.
Я и оружие? Серьёзно?!
Да с таким же успехом он мог бы протянуть мне прямо сейчас лезвие и предложить вскрыться!
– Ты боишься, я понимаю…
– Нет. Не понимаешь, – голос срывается. – Ты ни черта не понимаешь.
Андрей молчит.
– Я не смогу. Я трусиха – собственной тени боюсь, а ты заявляешь мне, что должна научиться стрелять? Проще сразу отвезти меня к нему и дело с концом. Зачем такие сложности? – последние слова произношу почти шёпотом. – Зачем?
– Это не обсуждается, Лера. Тебе придётся, – а затем Андрей просто поднимается, ставит свою тарелку в раковину и выходит из дома.
И мне, правда, приходится.
После завтрака я почти сразу выхожу на улицу следом за мужчиной, чтобы попытаться убедить: то что он задумал крайне плохая мысль, но меня и слушать не хотят. Андрей просто усаживает меня в машину, затем в полном молчании мы долго едем куда-то, а когда в воспалённом мозгу успевает смениться тысяча самых разнообразных и самых кошмарных мыслей и предположений, иномарка замирает на обочине грунтовой дороги.
– Идём.
Боязливо осматриваюсь – справа почти идеально ровная стена лесополосы, начинающаяся где-то вдалеке и уходящая туда же в даль, слева поросший высокой травой пустырь.
Или поле…
Из машины плохо видно. Дёргаю ручку двери, выбираюсь наружу, обхватываю себя за плечи. В воздухе витают отчётливые запахи свежей травы, сырой земли и озона. Скорее всего, сегодня снова будет дождь. Андрей не дожидается меня, уходит куда-то вперёд – широкая спина мужчины, обтянутая чёрной кожей куртки, резко контрастирует на фоне далёкого серого неба и зелёной травы. Мне не остаётся ничего другого кроме как пойти следом. Разумеется, можно ещё запереться в машине или и вовсе отправиться пешком куда глаза глядят и, как говорится, будь что будет, но разве я не приняла решение? Разве не пообещала себе больше не быть слабой? Верно. Назад дороги нет…
«Тебе придётся…»
Вижу, как мужчина останавливается у небольшой горы строительного мусора, там же рядом различаю очертания деревянного забора, вернее то, что от него осталось. Не решаюсь подойти ближе. Мозг по привычке заходится в ворохе неприятных, скорее всего, не существующих ощущений и предчувствии чего-то нехорошего… Или же это я рутинно накручиваю себя.
Андрей возвращается спустя минуту, держа в руках пистолет и что-то проверяя.
– Становись сюда, – голос звучит как всегда спокойно и ровно, но мне всё равно страшно.
Я не хочу…
– Давай, Лера, – с нажимом произносит Андрей. – Представь, что это вопрос жизни и смерти. Ты хочешь умереть?
Хочу ли я? Лет пять назад я точно ответила бы, что хочу, а сейчас… Невероятно сложно ломать себя. И ещё сложнее, когда ты уже неоднократно это с собой делала и знаешь, четко помнишь насколько больно, плохо и тошно может быть.
Подхожу ближе. Неуверенно. Чувствую, как начинают трястись коленки и руки. Я ещё даже к пистолету не притронулась, а уже готова забиться в панике.
Жалкое зрелище…
Андрей резко без предупреждения хватает мою ладонь, вкладывает в неё пистолет. Он тяжёлый и… холодный. Страшный. Из такого убили маму и папу. Лизу. А потом ещё и Артёма.
Из такого же когда-нибудь могут убить и меня…
– Смотри, это магазин. Вынимается так, – Андрей проделывает моими дрожащими руками нехитрые манипуляции, нажимает кнопку там, где рукоять переходит в основание ствола, полный магазин тяжело вываливается в мою ладонь, затем так же быстро и ловко, с приглушённым щелчком мужчина задвигает магазин обратно. Отпускает мои руки из-за чего едва не роняю оружие в траву.
– Теперь сама, – он указывает подбородком на пистолет. – Давай, девочка. Даже если ты никогда не станешь убивать кого-то по собственной воле – это знание вполне может спасти тебе жизнь.
Руки дрожат. Делаю глубокий вдох, нервно выдыхаю сквозь зубы. Неуклюже, медленно, наверняка смехотворно для глаз профессионала вроде Андрея, но я проделываю ту же манипуляцию. Лишь с третьего раза попадаю в отверстие для магазина. Беззвучно чертыхаюсь.
– Молодец, – Андрей забирает пистолет из моих рук. – И не бойся. Если держать ствол дулом в противника ничего плохого с тобой он не сделает.
Поднимаю слегка ошалелый взгляд на мужчину.
Это он так пошутил сейчас?..
Андрей не дожидается ответа или какой-то ещё реакции, продолжает:
– Это предохранитель. Если поставить его вот так, то пистолет не выстрелит. Поняла?
Киваю.
– А в таком положении он готов убивать твоих врагов. Давай попробуем, но пока без патронов. – он вынимает магазин, убирает его в карман куртки. – Иди сюда.
Мужчина становится сзади, обхватывает меня за плечи, затем за талию, после за руки. Помогает принять нужное положение, объясняет что-то – пропускаю большую часть мимо ушей, потому что каждое его новое прикосновение вызывает россыпь мурашек и аритмию. Рот наполняется слюной отдающей металлическим привкусом. Я нутром чую, как из желудка поднимается волна паники. Андрей объясняет мне, как правильно целиться, как стрелять и самое главное куда.
– У тебя пока нет опыта и ты будешь мазать. Вероятнее всего в девяти случаях из десяти. Может в восьми. Поэтому всегда старайся подойти к цели как можно ближе. Не пытайся попасть в голову – у тебя это всё равно не получится, а вот в корпус или по ногам… Если удастся обездвижить противника и будет возможность сбежать – беги. Но если можешь добить – добивай. Никогда не оставляй в живых того, кто затем может найти тебя и отомстить. Твоя задача выжить, Лера. Ты не стрелок, не профессиональный убийца и ты всегда будешь слабее любого мужчины. Твоя задача просто остаться в живых. Давай.
Андрей отходит в сторону, оставляя меня наедине с этой тяжёлой, холодной штуковиной. С этим орудием смерти. Но я не могу – руки дрожат настолько, что будь передо мной сейчас реальная угроза я уже была бы мертва. Понимаю, что перестаю контролировать собственное тело, когда по щекам начинают катиться слёзы. Когда в глотке вырастает противный колючий ком. Когда уши закладывает нарастающим гулом. Когда паника плещется где-то на задворках здравого смысла, где-то на границе меня нормальной и меня обезумевшей от страха. И мне требуются все мои силы, вся воля и вся смелость, чтобы стиснуть зубы и нажать на треклятый спусковой крючок.
Щёлк!
Я вздрагиваю. Издаю позорный всхлип и трусливо роняю пистолет в высокую траву. Прижимаю ладони к груди и изо всех сил стараюсь не зареветь в голос, заставить ноги стоять на месте, не двигаться.
Андрей подходит, поднимает пистолет, ставит на предохранитель. Долго, очень долго смотрит на меня, я же отрешённо таращусь перед собой. Глаза всё ещё печёт. Отчего-то кажется, что мужчина сейчас просто развернётся и уйдёт. Скажет, возможно, о том какое я ничтожество и просто бросит здесь.
Так было бы правильно… Едва ли я заслуживаю спасения, когда сама не в состоянии себя защитить. Даже не пытаюсь этого сделать… Но вопреки моим мыслям, вопреки ожиданиям и страхам, Андрей произносит:
– Ты молодец.
Я поднимаю голову, смотрю на него широко раскрытыми глазами. Не верю.
Это же чушь…
Бред…
– Давай ещё раз. Будем пробовать до тех пор, пока ты не привыкнешь к нему и не перестанешь бояться. Когда-нибудь это должно случиться, – и в этот же момент он вдруг улыбается мне. Мягко, тепло даже. И кажется, будто он и правда пытается вселить в меня уверенность, что я справлюсь. Что даже такое мне по силам.
В наше убежище мы возвращаемся, когда уже начинает темнеть. Андрей так и не дал мне выстрелить по-настоящему, хотя я заметила, что на том самом куске деревянного забора мужчина установил несколько жестяных банок и стеклянных бутылок. Видимо, рассчитывал, что всё пройдёт куда лучше. Но даже несмотря на кажущуюся бессмысленность сегодняшнего обучения, я, по крайней мере, перестала бояться держать в руках пистолет и спускать курок. В какой-то момент мне даже начала нравиться эта воображаемая стрельба по банкам и бутылкам. И на долю секунды, на короткое призрачное мгновение я представила, как убиваю то злобное кровожадное чудище, превратившее мою жизнь в беспросветный кромешный ад.
Этой ночью Андрей не приходит, чтобы снова заняться со мной сексом. Он остаётся спать на диване в гостиной.
Перед уходом проверяю Леру – девчонка спит крепко, почти не двигается. Не удерживаюсь от мимолётного прикосновения: прохожусь костяшками пальцев по щеке, большим пальцем касаюсь чувственных сладких губ и тут же одёргиваю себя. Выхожу из комнаты и сразу направляюсь к выходу из дома.
Вот ведь долбодятел!
С тех пор как мы переспали прошло два дня, и я до сих пор зол на себя за то, что позволил себе трахнуть её. Безусловно девчонка сама напросилась, даже несмотря на то, что была пьяна и явно не в себе, однако нельзя отметать и тот факт, что мысль трахнуть её меня уже посещала. И не раз.
Ухожу засветло, чтобы Лера не задавала ненужных вопросов. И чтобы не видеть вновь этих огромных зелёных глазищ перепуганной лани. С самого начала идея забрать её с собой была дерьмовой. Знал же… Мне следовало оставить её там, на турбазе с Никольским. Просто позволить этой ситуации разрешиться как-то самой собой. Возможно, тогда у девчонки появился бы ещё один грёбаный шанс начать всё с чистого листа.
А может, и не появился бы…
Может, в итоге Никольский всё-таки узнал бы правду и грохнул бы девку. Учитывая её состояние такой расклад вполне мог бы стать наилучшим, ибо после того, что уже успел увидеть, я искренне не представляю каково это быть в её шкуре и день за днём проживать этот кошмар… И это тоже дерьмово. Потому что чем больше погружаюсь в её проблемы, тем больше жалости к ней испытываю. Снова возвращаюсь к тому, что засело когда-то давно мелкой занозой в мозгу, фактически лишило сна, сделало нестабильным, в какой-то степени даже слабым. Я возвращаюсь к тому, от чего уже отказался однажды, решив, что её жизнь – это её жизнь, и кто я, чёрт возьми, такой, чтобы лезть к ней со своей помощью. Кто угодно, но точно не я…
Когда покидаю дом, небо ещё только обретает нежные тёплые оттенки грядущего дня. Кажется, сегодня, наконец-то, будет солнце. Запрыгиваю в тачку, быстро завожу двигатель, закуриваю и выезжаю с придомовой территории на грунтовую дорогу. Следующие полтора часа стараюсь избавиться от навязчивых мыслей о девчонке и настроиться на предстоящие дела. В городе на оговоренном месте встречаюсь с поставщиком, забираю новёхонький ствол с лицензией и всеми необходимыми документами на имя Самойловой Вероники Кирилловны. Позже, около семи утра встречаюсь с Павликом на летней терраске макдака. Как и ожидалось сегодняшний день обещает быть солнечным – огненный шар только начал подниматься на вершину своего пьедестала, а уже жарит. На улицах города пока не многолюдно.
– Здорово, – прежде чем сесть напротив, протягиваю ладонь для рукопожатия.
Паша, расположившийся за одним из столиков и активно работающий челюстями, отвлекается от поглощения огромного гамбургера, с коротким кивком пожимает мне руку.
– Всё готово?
Снова кивок.
– Что с бабками?
– Доступ есть, осталось только прогнать по схеме и перевести в офшоры. Ещё небольшая часть налом, как и просил. – Павлик лезет во внутренний карман своей куртки, достаёт ключ с металлическим номерком-жетоном, кладёт на стол и снова принимается за еду. – Гаражный кооператив на Семёновском, – прибавляет с набитым ртом. – Я проверил – место неприметное, почти безлюдное. Ячейка сто девяносто один. Внутри тачка, снаряга, документы и бабки.
– Хорошо, – забираю ключ. – Про Карбашова что-то слышно?
– В бегах. Судя по всему, люди Никольского не смогли его поймать. Ему помогают. Сослуживцы.
– Те, что пасли меня на «ауди»?
Павлик кивает.
– Они тоже залегли на дно. Карбашов, походу, готовил какой-то компромат на Никольского. Всё надеялся наказать того по закону… – Паша цыкает языком и вдруг усмехается, словно мгновение назад рассказал отменную шутку. – Не свезло.
Я согласно киваю. В каком-то смысле эта затянувшаяся история и правда уже давно начала попахивать чёртовым каламбуром. Но в то же время стоит отдать должное – даже после смерти Равицкого, когда вся правда о его длительной преступной деятельности вскрылась, когда казнили всю его семью, а затем ни один из виновных не был наказан, Карбашов так и не утратил веры в правосудие и, видимо, справедливость. Смешно, если честно. За всю свою сознательную жизнь я ещё ни разу не встречал хоть чего-то похожего на справедливость, а правосудие зачастую принимает совсем не те облики, которыми привыкли рисовать его в своих головах простые обыватели. Весь наш мир по сути своей создан и построен жестокими убийцами. Теми, кого не смогли сожрать эволюция, конкуренты или враги. Потому что они сожрали своих врагов раньше. Весь этот грёбаный мир строится и держится на страхе.
Достаю из внутреннего кармана пачку сигарет, закуриваю, после чего задумчиво произношу, выпуская в сторону струю дыма:
– То, что не смогли поймать – хорошо. У нас будет больше форы… А с документами что? Когда будут готовы? Время поджимает.
Павлик закидывает в рот последний кусок гамбургера, проглатывает, почти не прожевав, неторопливо вытирает пальцы салфеткой, после чего делает несколько глотков колы из огромного бумажного стакана.
– Дэн говорит, ещё пара дней нужно.
– Долго.
Паша кивает. Выглядит задумчивым, если не отстранённым.
– Да. Он сразу предупреждал. Девчонки в планах не было, так что это дополнительная морока.
– Знаю, но всё равно передай ему, чтобы поторапливался. Как только документы будут готовы сразу звони.
– Так точно.
Пару минут сидим молча, смотрим каждый в свою сторону. Не тороплюсь уходить, ибо у Павлика на лице написано, что ему ещё есть что сказать. Жду, когда соберётся с мыслями, хотя и знаю о чём пойдёт речь.
– Зима, ты знаешь, обычно я не сую нос в чужие дела и советов не раздаю, но в этот раз всё-таки скажу.
– Я тебя слушаю, Паш.
– Эта девчонка, на кой она тебе? Она же подстилка Никольского. Одно дело просто поиметь и выкинуть, и совсем другое тащить с собой… Если что пойдёт не так, её присутствие может очень сильно всё осложнить.
Большим и средним пальцами отшвыриваю окурок в сторону, пару секунд наблюдаю, как он резво подпрыгивает, отскакивая от бетонной плитки и разбрызгивая в разные стороны мелкие угольки, затем смотрю Павлику в глаза.
– Она моя головная боль. Вы занимайтесь своей работой.
В ответ Паша слегка кривится, пожимает плечами и отмахивается:
– Как знаешь, Зима. – Ответ ему, разумеется, не понравился, но и спорить он не станет. – Я тебя предупредил.
– Как всегда, – усмехаюсь натянуто. Павлик же не меняется в лице, сохраняя кирпичное выражение. Сколько его знаю он почти всегда таким был – угрюмым, недоверчивым, неразговорчивым, привыкшим исполнять приказы и действовать строго по инструкции. Каждого из нас та война покалечила по-своему, а кто-то и до неё уже был не самым хорошим человеком. Я вот, например, с тех пор не сильно изменился – это правда.
– Как Виталик, кстати?
– Бывало и хуже. Пуля прошла навылет, так что… Жить будет.
– Ясно. Надеюсь, когда пойдём на дело проблем не возникнет?
– Нет. Рука не ведущая, да и рану он сам себе хорошо заштопал – почти затянулась… На нём всё как на собаке заживает.
– Это точно, – хмыкаю. – Ладно тогда, пойду. – Поднимаюсь, выхожу из-за стола. – На созвоне.
И в этот раз в ответ Павлик только кивает.
После встречи с Павликом решаю проверить ту самую гаражную ячейку на Семёновском. В веренице безликих однотипных строений царит тишина. По дороге мне попадается несколько припаркованных машин и только пара открытых ворот свидетельствующих о присутствии владельцев. Сейчас почти полдень, а значит в более раннее время здесь действительно едва ли можно кого-то встретить.
Ключ поддаётся легко и плавно – замок недавно меняли. За широкими металлическими воротами объятый полумраком, прохладой и запахами бензина и машинного масла меня встречает неприметный чёрный хетчбэк «вольво». Машина не новая, но и задача на неё будет возложена небольшая – вывезти из города и преодолеть расстояние до ближайшего среднего или, быть может, даже крупного населённого пункта.
Завожу двигатель, тщательно проверяю тачку не потому, что не доверяю Паше, а потому что привык держать всё под контролем. Так спокойнее. Забираю ключи от «вольво», затем скидываю в её багажник часть вещей из своей бэхи. Справа две спортивные сумки средних размеров. В одной оружие, полные обоймы, коробки с патронами, чёрная военная форма, маска и ещё по мелочи. Рядом пара армейских ботинок, бронежилет с наколенниками и налокотниками. Вторая сумка почти полностью пуста – на дне хаотично разбросаны паспорта с разными ФИО и данными, но едино с моей фотографией (в том числе загранпаспорт с уже готовой визой) и несколько пачек купюр, буквально пахнущих новизной. Забираю один из паспортов на имя Демидова и пачку денег, убираю их во внутренний карман куртки, застёгиваю змейку и хлопаю багажником.
Остаток дня решаю мелкие вопросы, заезжаю в офис к Никольскому, изображаю вид бурной деятельности, подкидываю информации касательно поисков Карбашова и его подельников. Внимательно присматриваюсь и прислушиваюсь ко всему, что происходит, что говорит шеф, как говорит, как себя ведёт и убедившись, что на данном этапе всё ровно, отправляюсь обратно в загородный дом, где меня смирно и робко дожидается она.
Не знаю почему, но впервые сама мысль о том, что меня где-то ждут, что девчонка и шагу не может ступить без моего ведома, согласия или одобрения, что целиком и полностью зависима от меня… вызывает внутри странное чувство удовлетворённости. И хоть ранее я уже не раз думал о том, что не имею права влиять на её судьбу, лезть в её жизнь и уж тем более допускать, что я, возможно, единственный, кто в состоянии ей помочь и, что уж там, защитить, переступая поздно вечером порог нашего маленького убежища я внезапно осознаю, что эта девчонка, совсем ещё молодая, наивная и глупая, нуждается во мне, возможно, не меньше, чем я в ней. И дни, те недолгие часы, проведённые вместе, та ночь… неожиданно уже не кажутся такой уж кошмарной ошибкой.
Через пару дней документы на имя Самойловой Вероники Кирилловны уже лежат в бардачке моей бэхи. Там же билет на самолёт в первый класс до Брюсселя, место рядом со мной. Я уже всё решил, хоть ничего и не сказал ей. Едва ли это вообще требуется. Она полетит со мной даже не потому, что я так хочу, а просто потому что у неё нет особого выбора. Сегодня снова встретившись с Никольским, я понял, что маленькая тайна его новой, но внезапно пропавшей любовницы уже близка к разгадке. Он решит, что Лера была подослана к нему намеренно и тогда для девчонки будет заготовлен лишь один единственный вариант развития событий – молниеносный, унизительный и максимально болезненный.
– Сегодня последний день, Лера, – сообщаю ей утром, перед тем, как снова отвезти на пустырь для стрельбы по банкам. Затеянная мною попытка обучить девчонку стрелять оказалась редкостной глупостью – она до сих пор боится пистолета как огня, хоть и пытается, нужно отдать должное, изо всех сил это скрывать. С таким подходом сомневаюсь, что Лера вообще когда-либо решится хоть кого-то убить.
Может, оно к лучшему…
– Последний день? – она не понимает. Пристально смотрит на меня огромными зелёными глазами. Лишь в последнее время я стал замечать в них всё меньше того затравленного безумного блеска.
– Да, – киваю. – Переночуем тут последнюю ночь, а завтра утром я перевезу нас в город.
От меня не укрывается лёгкий оттенок испуга и сомнения, промелькнувший в выражении её лица.
– Разве… – Лера спотыкается, но затем всё-таки тихо договаривает. – Разве это не опасно?
– Опасно, – даже не пытаюсь соврать. – Но здесь оставаться тоже не стоит. Слишком долго на одном месте.
Девчонка опускает голову, прикусывает нижнюю губу. Хочет сказать, что-то ещё, но не решается, только кивает едва заметно. А я с удовольствием рассматриваю эти самые губы вдруг вспомнив нашу короткую странную ночь. На кончиках пальцев покалывают мелкие разряды тока, по коже медленно ползут мурашки, однако теперь я уже не пытаюсь себя одёрнуть. В любом случае я буду её трахать раз уж решил тащить с собой. Возможно, это случится уже сегодня ночью. Я ей нравлюсь, скорее всего, она даже хочет меня… как той ночью. Только в этот раз придётся обойтись без алкоголя.
На пустыре я несколько часов к ряду со скукой и даже некоторым раздражением наблюдаю, как девчонка борется с долбаной пушкой. Она трусливо жмётся и вздрагивает каждый раз, когда ствол с грохотом выплёвывает пулю. Пару раз даже попадает по какой-то банке, после чего позволяет себе короткую робкую улыбку и смотрит на меня, будто ожидая одобрения. И я, чёрт возьми, даю ей его. Тоже улыбаюсь в ответ (скупо, лишь уголками губ), киваю, словно идиот. Я не привык к такому – возиться с мелкой девкой, которая к тому же ещё и не в себе, быть максимально сдержанным и милым. Дерьмо это всё собачье. Розовые сопли для меленьких, глупых девочек вроде неё. Только вот… эта маленькая девочка уж слишком много дерьма хапнула и мне её тупо жалко, а потому стиснув зубы я просто пытаюсь быть для неё… Чёрт знает кем.
И всё-таки затея с пушкой была бредовой с самого начала…
Но уж как есть…
Когда она в очередной раз прицеливается, я не выдерживаю и подхожу к ней сзади. Встаю максимально близко, буквально прижимаюсь к её спине, из-за чего девчонка вздрагивает, но не отступает. Обхватываю её запястья, пытаясь сделать вид, что в очередной раз учу стрелять, тихо говорю что-то ей на ухо. Сам особо не разбираю что… Какую-то абсолютно идиотическую херню:
– Перед выстрелом старайся дышать ровнее… Пистолет должен быть продолжением тебя… Хватит его бояться. Представь, что это часть твоей руки. Твой щит, который всегда прикроет и спасёт тебя от всяких мудаков.
А она кивает, как дурочка. Дышит часто, дрожит и кивает. Уже спустя несколько секунд я не очень-то стараюсь себя контролировать, а Лера не очень-то старается скрыть тот факт, что всё понимает и чувствует. Чувствует, как мой член, уже натянувший ширинку джинсов, упирается ей в задницу. Мягкую. Сладкую. Я уже знаю, что спустя несколько секунд после очередного трусливого выстрела, пистолет окажется в траве, а девчонка в моих объятьях. Покорная, податливая, позволяющая мне терзать её сладкие сочные губы, раздевать её прямо посреди грёбаного пустыря. Спустя ещё несколько секунд я уже буду с остервенением трахать её прямо в чёртовых кустах, наслаждаться её нежной кожей, мягкой, узкой и невероятно горячей дырочкой. Её миниатюрной обнажённой грудью, её молодой почти невинной плотью. А она будет стонать. Так же громко и сладко, как стонала тогда в комнате. Так же громко и сладко, как будет стонать ещё не раз, извиваясь подо мной.
Перевожу нас в небольшую студию на окраине города, недалеко от Семёновского проспекта и гаражного кооператива, где в ячейке номер сто девяносто один стоит тачка с оружием и деньгами. Тачка, на которой позже я и Лера свалим из этого треклятого города, а затем и из страны.
Я не клянусь ей в верности и вечной любви, не говорю никаких нежностей, не даю обещаний… Кроме одного – обещания защитить. Да она и не просит. Чаще всего молчит, иногда рассматривает меня украдкой. И всё же я решаю, что Лера не самый худший вариант, чтобы провести вместе какое-то время. Тем более, что на самом деле нас связывает гораздо большее, чем могли бы предположить окружающие или сама Лера.
Особенно она…
И меня совершенно не пугают и уж тем более не отталкивают её проблемы с головой, слабохарактерность или некоторая глупость. Первые два пункта понятны и объяснимы, последний… вполне терпим. Хочется верить, что я в состоянии хотя бы на короткое время подарить этой истерзанной поломанной девчонке хотя бы видимость тепла и счастья.
Вечером того же дня за поздним ужином сообщаю Лере, что сделал нам обоим новые документы и что если она согласна, то заберу её с собой через некоторое время.
– Только улажу оставшиеся дела.
Я не жду от девчонки какого-то конкретного ответа. Он не требуется. Мы оба знаем – у неё нет выбора если хочет остаться в живых. И она тоже это понимает.
Целую её перед уходом. Она всё ещё горячая после продолжительного утреннего секса, сладкая девочка. Лера плотнее прижимается ко мне, неуверенно обвивает руками шею, словно боится, что я вот-вот оттолкну её… Не оттолкну. Наоборот я с большим удовольствием поглаживаю ладонями её спину, опускаюсь ниже, на поясницу, а затем ещё ниже, сминаю мягкие полушария. Девочка внезапно хихикает, а меня тут же накрывает горячая волна возбуждения.
Нет. Нельзя… Не сейчас.
Происходящее не укладывается в голове, кажется сущим безумием и идиотизмом на фоне того, что было, происходит вокруг сейчас и того, что ещё только произойдёт… и одновременно манит, зовёт окунуться в этот омут ещё глубже, забыться. Наверное, отчасти я действительно был бы не прочь забыться с ней. Оставить где-то там далеко свою жизнь, всю грязь и бескомпромиссность переполняющие её; бесчисленное количество гадких, жестоких, а временами и пугающих поступков, что совершал и ещё непременно совершу; своё прошлое… Наше совместное прошлое, которое при других обстоятельствах, наверно, могло бы быть иным, однако…
– Мне нужно идти, – мягко отстраняю от себя Леру, заглядываю в большие зелёные глаза, что и по сей день продолжают преследовать во снах. Иногда кошмарах. – Ты всё запомнила?
Девочка кивает слишком неуверенно, прикусывает нижнюю губу то ли заигрывая со мной, то ли боясь снова оставаться одна на новом месте.
– Повтори, – требую мягко.
– Дверь никому не открывать, к окнам не подходить. Пистолет по возможности держать при себе… – она запинается, а затем прибавляет ещё тише: – Ждать тебя и не делать глупостей.
– Умница, – не сдерживаю странный для себя порыв и целую девочку в лоб раньше, чем успеваю обдумать собственное действие. – Меня не будет пару дней, возможно, три. Как только всё улажу, сразу вернусь за тобой. – Делаю паузу чувствуя, как натягиваются и каменеют жилы, словно с самим собой борюсь и в то же время не понимаю: зачем? На кой оно мне? – Всё будет хорошо, – произношу почти беззвучно, одними губами. – Ты мне веришь?
Проходит всего несколько секунд и эта дурочка кивает. Кивает, блядь!
– Хорошо. Я пойду.
Отстраняюсь медленно, а нутро, кажется, хочет бежать сломя голову прочь.
Это всё слишком… Бред какой-то…
Открываю входную дверь и, не оборачиваясь, покидаю квартиру. Решаю, не ехать на лифте, буквально сбегаю по лестницам вниз, с силой толкаю дверь парадной и оказываюсь в сухом зное, горячем пекле набравшего обороты дня. Ещё через несколько секунд я в салоне своей бэхи, врубаю на полную кондиционер, потому что тачка к полудню успела нехило так прогреться и теперь напоминает самую натуральную духовку.
«Кому человеческие запечённые ножки?»
Злюсь. На жару, на Леру, но больше всего на себя. Я должен был свалить ещё рано утром – дел невпроворот. Если и в этот раз операция провалится, все мы рискуем стать трупами без опознавательных признаков и могил, на которые, быть может, хоть кто-то придёт нас оплакать…
Нет. Не придёт, некому.
И вместо того, чтобы заниматься подготовкой вместе с парнями, чтобы приложить максимум усилий для положительного исхода нашего совместного дела я всю ночь протрахался с этой мелкой заразой. Буквально отлипнуть не мог, словно бабы никогда не нюхал. Происходящее выбивает из колеи. Внезапно всё становится в новинку и в то же время до зубовного скрежета обыденным если не банальным. Чёрта с два… Очень сложно называть банальным то, что длится уже столько лет. К тому же творящееся вокруг безумие день ото дня придаёт нашему совместному проживанию и особенно близости какой-то ненормальной пикантности. Мне всегда нравилось ходить по острию ножа. Быть может, именно поэтому я так далеко зашёл и так многого добился. И кто знает, быть может, именно это меня когда-нибудь и угробит.
Волнение оказывается пустым – даже без моего контроля парни отлично справились с поставленными задачами. Подготовка шла полным ходом и довольно гладко, а внутренние ощущения без устали твердили, что даже слишком гладко.
К вечеру второго дня мы завершаем последние приготовления, ещё раз пробегаемся по общему плану операции, плану загородного дома Никольского, в который он непременно отправится на выходные с немалым количеством охраны, но и это не помеха. Я знаю его загородную резиденцию как свои пять пальцев. Знаю, кто будет его охранять, графики и маршруты, схемы камер видеонаблюдения, основного и резервного питания, коды доступа к системе безопасности. Всё должно пройти как по маслу.
После убийства Никольского вся его свора приближённых, скорее всего, разбежится или вцепится в глотки друг дружке, а так долго и тщательно выстраиваемая «империя» рухнет, будет разодрана и поделена между заинтересованными и теми, кто не зассыт.
«Свято место пусто не бывает…»
Почти все его партнёры мертвы. Наташа после взрыва до сих пор находится в больнице в тяжёлом состоянии – её прилично зацепило взрывом, осталось огромное количество ожогов разной степени тяжести. Насколько мне известно врачи опасаются, что она может впасть в кому. Хотя, как по мне – лучше бы подохла ещё на турбазе.
Немногочисленные родственники едва ли, сильно переживают за её здоровье. Муж снова укатил с какой-то певичкой во Францию. Ему уже давно и глубоко срать на собственную жену и брак. Единственное, что всё это время держит их вместе – это бизнес. А если Наташка всё-таки двинет кони… Её доля перейдёт мужу и дело с концом.
Пётр Степанович, на время предпочёл свалить из страны, пока Никольский разбирается с покушением и ищет виновных.
Крысы всегда первыми бегут с тонущего корабля…
Что же до остальных – ближайших помощников, руководителей или иных партнёров по менее крупным делам – в лучшем случае они перераспределят зоны влияния между собой, «выдохнут», и продолжат жить дальше, в худшем – попытаются найти и наказать виновных. Но и к такому раскладу мы подготовились. Даже если нас и нашу схему вычислят, то случится это не раньше, чем мы успеем свалить и затеряться на просторах огромнейшего количества стран. Никольский за годы своей деятельности успел нажить себе очень… ОЧЕНЬ много врагов. И даже украденные нами миллионы, едва ли слишком скоро выведут заинтересованных к истинному положению вещей и махинациям, на проведение которых у нас ушёл не один месяц. Будет настоящий кавардак. Возможно, даже про бедолагу Карбашова на время забудут и менту таки удастся выжить. Возможно… но не точно, ибо когда всё-таки начнут рыть (а это непременно случится), в длинном списке он будет подозреваемым номер один.
В этот раз всё должно получиться. Второго шанса на ошибку у нас просто нет.
Студия кажется инородной, пустой, неодушевлённой, как и весь район. Сразу видно, что дом достроен и сдан совсем недавно. Некоторые квартиры всё ещё пустуют, дожидаясь своих новых владельцев, двор и парковочные места выглядят бесхозными, заброшенными – они ещё не очищены до конца от строительного мусора и спецтехники, хотя рабочих не видно. Проштукатуренные белые и от этого на вид ещё более голые стены буквально давят чужеродностью и холодом. Очень хочется домой. В свою маленькую, но такую родную и вполне уютную комнату в коммуналке. Я провела там, разумеется, не самые лучшие годы своей жизни и всё же. На фоне происходящего сейчас то время выглядит теперь штилем, затишьем перед бурей.
Всё познаётся в сравнении, а буря, кажется, ещё только грядёт…
В полной мере я осознала это, когда Андрей сообщил о новых документах, билетах на самолёт и деньгах на первое время. Когда предложил ехать с ним. Я согласилась. Не раздумывая согласилась, потому что здесь мне более оставаться нельзя. Не безопасно. Рано или поздно меня непременно отыщут, а затем убьют… и это если рассматривать наиболее «позитивный» вариант развития событий.
Оглядываясь назад, я всё чаще думаю о том, насколько непроходимой идиоткой, наивной дурой была, когда решилась пойти на тот безумный шаг – трудоустройство в «Эру», место где время от времени околачивался человек убивший всю мою семью; попытки найти какие-то там ответы… никому не нужную правду…
Даже тогда было ясно, что затеянное не закончится для меня ничем хорошим. Можно сказать, конечно, что я не предполагала, не думала, что он обратит на меня ТАКОЕ внимание, что маленькая «игра» в чёртову шпионку выльется ещё одним кошмаром. Это объясняет, но не оправдывает моих действий. Тогда было наплевать, всё равно, что произойдёт. Смерть в те дни не сильно-то пугала своей перспективой, а теперь… Теперь мне кажется, я впервые вспомнила, что на самом деле значит жить, дышать полной грудью и мечтать о будущем. По иронии судьбы, случая или всё той же собственной глупости эту возможность во мне возродил он… человек сломавший столько жизней, помогавший тому чудовищу ломать эти самые жизни, человек чьи руки не то что по локоть, по плечи, а то и он сам весь полностью в крови. Чужой крови. Виновных или нет – это уже другой вопрос и другая тема для дискуссий.
Глупо и безрассудно думать, что из нашего союза может получиться хоть что-то хорошее. По крайней мере, на осознание этой простой истины мозгов хватает. И в то же время… мне искренне хочется верить, что именно он действительно сможет меня защитить, помочь выпутаться из паутины нескончаемого безумия и страха, попытаться хоть в этот раз действительно начать всё заново, с чистого листа. Вернуться к жизни…
А где-то там на горизонте огромная грозовая туча. Чёрная. Страшная. Она движется прямо на меня, и я ничего не могу ей противопоставить, потому что не знаю, что она мне несёт, какую кару приготовила на этот раз.
Плевать…
Я не остановлюсь. Уже нет. Теперь, когда осознала, что предел моих сил и возможностей ещё не достигнут, а с паническим животным страхом всё-таки можно бороться, даже если борьба эта будет невыносимой, тяжелой, выжирающей до основания остатки едва живого нутра… я не могу позволить себе сдаться. Да, я всё такая же слабая. Всё та же трусиха, наивная и глупая. По-прежнему неспособная ни на что другое, кроме как цепляться за чью-то жизнь, ползти следом в надежде, что меня спасут. Но уж лучше так, чем возвращаться к уютному, отчасти спокойному, отчасти комфортному прошлому.
Меняться и ломать себя всегда тяжело.
Я знаю…
Уже проходила это. Не раз.
Останавливаюсь у письменного стола, открываю верхний ящик. Взгляд замирает на старинной потрепанной временем обложке известного романа Агаты Кристи. Перед отъездом я нагло стащила его из небогатой книжной коллекции того дома. Едва ли владельцы заметят эту маленькую пропажу, а даже если и заметят… Отчего-то меня совершенно не мучают угрызения совести, ведь раньше я никогда не позволила бы себе чего-то подобного. Стащить книгу из чужого дома. Кто-нибудь, возможно, заметит: пф, подумаешь, какая-то книга… но для меня, папиной дочки, выросшей на незыблемых правилах о том, что такое хорошо и что такое плохо подобная выходка была странной, необычной, ломающей стереотипы о самой себе. И всё же угрызений совести я не чувствую.
В голове на фоне жужжащего роя иных более важных эмоций и мыслей, вдруг цепляюсь за то, что раньше я очень любила читать. Очень много и часто. А потом любила пересказывать прочитанную вновь книжку папе. Наверное, любовь к книгам мне передалась тоже от него, была заботливо и усердно вложена в мою черепную коробку, как и многое другое. Быть может, таким образом через меня он пытался искупить все те неправильные и ужасные вещи, что успел натворить, а быть может, ему просто нравилось контролировать меня, лепить из меня то, что всегда радовало бы его глаз.
Хм, раньше я очень любила читать.
Раньше…
А теперь? Теперь, когда вездесущего и вечно присматривающего за тобой папы нет рядом, что ты любишь, Лера? Осталось ли хоть что-то из того, что было у тебя тогда, в далёком прошлом?
Нет. Не знаю…
Теперь я не знаю, что люблю, а что нет…
Рука сама тянется вглубь ящика, кончики пальцев нащупывают кусок холодного металла, вызывая в теле россыпь мурашек. Пистолет ощутимо тяжёлый. От него буквально разит смертью, вяжет на языке отчётливым привкусом металла, пороха… и крови.
Это разумеется не то, что говорил Андрей, совсем не под рукой, но пока что я не готова спать в обнимку с оружием, как это делал ещё в доме мой неожиданный сожитель и новый любовник.
Пытливо рассматриваю резкие, грубые, и в то же время такие идеальные очертания оружия, чувствуя внутри будоражащее предвкушение, извращённое чувство…
Радости?
Странно, наверное, реагировать так на штуковину, которая создана, чтобы отнимать жизни. Разумеется, можно допустить, что в иной ситуации эта идеальная металлическая конструкция смерти способна спасти кого-то, защитить (как сейчас меня), уберечь что-то действительно важное. Но, так или иначе, она может дарить лишь боль, ужас, отчаяние, смерть. Независимо от того, насколько благими были изначальные намерения.
Артём говорил, что благими намерениями мостится дорожка в ад.
Конечно же, эти слова принадлежат какому-то более умудрённому жизненным опытом человеку, чем мой брат, однако даже так они более чем верны. Ибо если бы он сам не следовал когда-то давно этим благим намерениям, то, возможно, сейчас не лежал бы под тяжестью сырой земли рядом с нашими родителями. Где-то там, в веренице, кажется, что бесчисленных могил, в объятьях мрачного, промозглого массива деревьев.
Хотя вернее будет сказать, что в могилу его завела скорее жажда мести материализованная впоследствии из страха и чувства вины, чем те самые благие намерения. Ведь он забыл обо мне. Бросил меня одну… А страх и вина крайне заразны, особенно когда внутри тебя уже не осталось никаких ресурсов, чтобы бороться с этой чёрной трясиной.
Провожу пару раз большим пальцем по рукояти, возвращаю пистолет обратно в стол, машинально поправляю книгу, задвигаю ящик и, выключив настольную лампу, иду в кухонную зону. Кипячу воду в чайнике, завариваю крепкий чёрный кофе.
Долго сижу у окна – бесцельно пялюсь полным отрешённости взглядом на беззвёздное чёрное небо. Будто провал, дыра в пространстве и времени оно засасывает, манит бескомпромиссным холодом, безразличием ко всему вокруг. Ему наплевать. Этой чёрной бездонной пропасти на вершине мира. Оно находится там тысячи тысяч лет и будет там через столько же. Неизменное, пустое, вечное…
Не знаю, сколько проходит времени. Пара минут? А может, пара часов. Время, как и многое другое для меня уже давно не имеет большого значения.
Оно остановилось.
В тот самый день, когда погибли родители, а смерть брата окончательно добила его профессиональным безжалостным хэдшотом. И теперь осталось совсем чуть-чуть. Совсем немного этого самого бессмысленного времени, чтобы, наконец, избавиться от тяготящего груза вины и страха, от жестокого прошлого, чтобы просто сбежать. Всё равно куда, лишь бы в этом новом месте не было чудовища… и не было боли.
Почти три дня я провожу в молчаливом апатичном одиночестве.
Андрей возвращается поздно вечером третьего дня.
В «Эре» всё по-прежнему. За прошедшие дни здесь мало что изменилось. Длинная извивающаяся очередь на входе, громкая ритмичная музыка и мерцающий свет, жар и духота, исходящие от разгорячённых беснующихся на танцполе тел, забитая до предела территория возле бара, переполненные столики, почти ни одной свободной ВИП-ложи на втором этаже, алкоголь, наркотики и безудержное дикое веселье. Настоящая вакханалия.
Все присутствующие здесь вечером пятницы привыкли отрываться так, словно завтра случится конец света и человечество, великая современная цивилизация нескончаемого потребления сгинет навсегда. Исчезнет, чтобы никогда более не быть найденной или возрождённой. Чтобы оставить свой странный никому не нужный след в титанической истории равнодушной холодной вселенной, в бескрайнем космосе… Все присутствующие в «Эре» вечером пятницы привыкли жить одним единственным днём.
И Андрей тоже. Вся его жизнь, как один бесконечный прыжок веры в тёмную бездну, пустоту, дна которой едва ли возможно когда-нибудь достичь. Этот раз не будет исключением. Не станет днём, когда он примет иное решение, лишённое суицидальной самоуверенности, жажды наживы или долгожданного освобождения, если изволите. Этот раз должен расставить всё по своим местам, повернуть колесо фортуны и провести черту, разделяя жизнь на прошлое и будущее.
Последние поручения от шефа, прежде чем отправить его в сырую землю, кормить могильных червей. Последние поручения, прежде чем наконец-то избавиться от груза, который уже слишком давно стал неподъёмным и уверенно тащит на дно. Последние поручения, прежде чем схватиться за возможность начать всё с чистого листа. Андрей не особо-то этого заслуживает, сам понимает. Ни будущего, ни уж тем более шанса начать всё с начала. За то бесчисленное количество грехов, что совершил – его место в аду. Рядом с тем же Никольским.
«Когда-нибудь мы окажемся вместе в одном котле, но не сейчас, не в этот раз…»
Андрей приезжает в «Эру» в самый разгар вечеринки. С удовольствием отмечает, что успел соскучиться по шумной толпе, мерцающему свету, разносящей в хлам барабанные перепонки музыке, приятному погружению в царство порока. Его царство. Он ведёт себя как обычно, ничем не выдаёт слегка потряхивающего предвкушения завтрашнего дня. Решает некоторые вопросы с Михалычем, передаёт распоряжения Никольского, выясняет не появлялась ли в «Эре» Равицкая, а получив отрицательный ответ наказывает, что если объявится, то Михалыч должен незамедлительно позвонить ему и ни при каких условиях не отпускать девчонку.
– Если понадобится наручниками к батарее прикуй.
Михалыч откровенно недоумевает. Его круглое пухлое лицо мгновенно покрывается красными пятнами от страха, но не за судьбу бедной девочки, а за свою собственную шкуру. Ведь это он принял её на работу, даже заступился как-то перед начальством.
«А что, если и меня загребут до кучи?..»
– Как скажешь, Зима! Всё сделаю! – он мнётся, раздумывая пару секунд, стоит ли спрашивать: – А что случилось-то? Я слышал… на Ярослава Викторовича покушение было. Почти всех его партнёров грохнули. Эта Равицкая… замешана, что ли, как-то?
– Грохнули… – передразнивает Зимцов и делается ещё более жёстким, но хладнокровности не теряет: – Михалыч, не беси меня. Делай, что говорят и не суй нос не в свои дела.
– Ладно-ладно, – тот сразу сдаётся, вскинув руки в примирительном жесте. – Не заводись.
Андрей и не заводится. Играть эту роль легче лёгкого. Он столько раз проходил через это, столько раз в действительности без притворств был груб, жесток, резок, а когда надо и безжалостен, что этот образ мудака и подонка давным-давно стал неотъемлемой частью его сущности, его настоящего лица.
У бара он привычно встречает Настю и так же привычно девушка изо всех сил старается привлечь его внимание, проникнуть в личное пространство и, разумеется, остаться в нём как можно дольше, а быть может, и навсегда. Она бы этого хотела, очень сильно, и Андрей всегда это знал. Однако никогда не проявлял к официантке каких-то особенных знаков внимания, не давал поводов и уж тем более обещаний. Настасья для него лишь развлечение, игрушка с красивым личиком, подтянутым телом и прекрасным набором полезных навыков. Он время от времени пользуется ей, как и многими другими прекрасными нимфами, не планируя и даже не допуская короткой мысли, чтобы сблизиться сильнее, подпустить к себе, выделить место в своей жизни. Сегодняшний день, как и все прочие до него, не становится исключением.
Настя пытается быть настойчивой, даже навязчивой, пытается удержать его внимание, не понимая, что тем самым лишь больше отталкивает. Андрей отказывается от возможности ещё разок, так сказать, напоследок воспользоваться талантами блондинки и даже перспектива минета не вызывает в нём малой толики заинтересованности. Незачем. В съёмной квартире на окраине города его ждёт Лера, маленькая, неопытная, странная и сумасшедшая, но вдруг привлекающая куда больше, чем все профессиональные шлюхи города.
Когда-нибудь это непременно изменится, но не сегодня…
Он уходит не попрощавшись. Не обещает заглянуть в другой раз, как делал это всегда, на удивлённое и крайне озадаченное выражение лица Настасьи ничего не объясняет. Всё это уже не имеет значения. Он должен сразу отправиться на конспиративную квартиру, чтобы в сотый раз всё перепроверить, подготовиться к предстоящему делу, однако что-то внутри перевешивает, снова противно свербит где-то в мозгу. Странное чувство беспокойства вынуждает Андрея заглянуть к Лере, убедиться, что с ней всё в порядке, а после уже вернуться к делам. Это будет последняя ночь старой жизни. Глава, наконец, подходит к завершению, осталось только перевернуть страницу.
Где-то в глубине огромного мегаполиса, в веренице бесчисленного количества улиц, будто артерий огромного живого организма, в объятьях ночной темноты Руслан завершает своё маленькое расследование. Неофициальное. Никем не заказанное. Простое любопытство и подтверждение – его чутьё и в этот раз не подвело.
С чётким щелчком он нажимает кнопку Enter на клавиатуре своего навороченного стационарника и наблюдает загрузку данных, последние штрихи недельной почти беспрерывной работы. Ради этого Руслан пожертвовал большей частью и без того регулярно кратковременного сна, однако сейчас, полностью удовлетворённый, понимает – время потрачено не зря.
– Вот же мудозвон… – парень вытягивает широкую улыбку, откидывается на спинку массивного компьютерного кресла и закуривает.
Его облапошили. Надули. Развели, как маленькую девочку. Работа для Андрея Зимцова оказалась не более чем липой, натуральной подставой, проверкой самого себя же на наличие ошибок в задуманном плане. Рус заметил эти маленькие нестыковки ещё в самом начале работы. Он да, но другие…
«Едва ли…»
Без должных навыков, опыта работы, чутья Руслана и страсти к своей деятельности, наплевав на её незаконность. Именно это и нужно было Зимцову – чтобы всё выглядело правдоподобно, чтобы затем подсовывать липовые документы и отчёты своей деятельности…
«Кому?»
Ответ напрашивается сам собой – своему шефу. Чтобы отвести от себя любые подозрения, чтобы подставить того, кто вполне был способен организовать покушение, взрыв, прогремевший несколько дней назад. Об этом до сих пор болтают по новостям, ищут виновных. Не очень успешно, потому что тот, на кого Зима решил повесить всех собак изначально тоже был не так прост. Андрей предполагал, что Карбашов не дастся бандитам Никольского так просто, а значит, сам того не ведая выиграет для него ещё немного времени.
Единственное, что оказалось правдой во всём этом бардаке – счёт с деньгами, на который Карбашов регулярно переводил средства для Равицкой. Только вот сейчас этих денег там уже не было. Списаны несколько часов назад и переведены на очень подозрительный счёт где-то на Кипре. Дальше Руслан решает не искать – ему уже не интересно, потому что главную загадку он разгадал. Остальные же счета, данные, бабки и информация о переводах – фикция. Они никогда не принадлежали Карбашову и он не имел к ним никакого отношения, однако теперь уж…
«Какая в сущности разница…»
Процесс линчевания и обезглавливания виновных и не виновных запущен. Схема получилась топорная, но действенная. Андрей явно давно к этому готовился, благодаря Русу и его работе перестраховался – водил за нос своего шефа и, вероятнее всего, уже длительное время. Очень скоро Зимцов поимеет с этой махинации огромную кучу денег, свалит за границу, и Руслан когда-нибудь обязательно спросит с него за эту дерьмовую ситуацию, а пока…
Он отталкивается от спинки кресла, тушит бычок в переполненной пепельнице, хватает мышку, парой нажатий закрывает все окна на рабочем столе компьютера, после чего выделяет папку с отчётом и нажимает на клавиатуре Delete. Затем ещё несколько секунд, чтобы уничтожить остатки файлов и забыть, что вообще когда-либо видел их.
Своё любопытство Рус удовлетворил, однако больше никто правды этой не узнает.
Андрей не замечает слежки. Даже несмотря на то, что в последнее время слишком напряжён, слишком нервозен и параноидально недоверчив. А быть может, именно поэтому. Система даёт сбой, перегревается, отключает питание на считанные секунды, но и этого оказывается достаточно. Считанных секунд.
Та, что следит за ним, разумеется, не обладает какими-то исключительными навыками или способностями к слежке. Ей просто везёт. Она оказывается в нужное время в нужном месте и происходящее забавляет, кажется этакой интересной игрой, будоражащей кровь, пускающей по венам и артериям адреналин.
Если прямо сейчас спросить, зачем делает это, едва ли найдётся дать вразумительный ответ. Слишком давно выедает изнутри неудовлетворённость, обида, жгучая ревность, зависть даже. Она ждёт слишком давно. Надеется, конечно же, и одновременно понимает – он бабник, настоящий кобель и подонок, однако она не может справиться с собой. Столько времени убито, столько сил потрачено, а он по-прежнему не желает сделать шаг навстречу, перейти на другой уровень отношений, более серьёзный. Уж ему-то под силу подарить красивую жизнь, о которой она так мечтает, вытащить из нищеты и рабского абсолютно неблагодарного труда на этого жирного борова Михалыча, чтобы, наконец, перестать обслуживать за бабки всяких мудаков.
Чем она хуже других?
«Ничем!»
Да, и у него тоже всегда было много партнёрш, множество связей – она приняла бы, закрыла бы на это глаза если бы только позволил, дал шанс. Но он так и не дал, а она, кажется, начинает сходить с ума, поддаваться эмоциям… нет, не любви, конечно. Скорее эгоизму, въедливому и настойчивому желанию обладать, быть на главенствующей позиции среди прочих сук, быть значимой, важной. Каждая женщина в глубине души мечтает об этом, даже если утверждает обратное – эта установка давным-давно вшита в подкорку обществом, – а женщины подобные ей ни о чём другом мечтать не могут. Просто потому что не умеют, не знают, как это. Им не с чем сравнивать, не у кого научиться. Вот и она, давно запуталась и погибла в этой липкой паутине.
Он и раньше пропадал, но в этот раз…
В этот раз что-то было по-другому. Она поняла это как только увидела его спустя почти две недели. Смотрел иначе, вёл себя иначе, не захотел взять её. Впервые не ощутила исходящей от него привычной животной похоти.
«У него кто-то появился. Какая-то другая женщина. Более важная, чем я… Чем Я!»
И вот она уже следит за ним. Уверенно. Пристально. Будто гарпия, выслеживающая добычу. Помешанная на мечтах о красивой жизни, убеждённая, что заслуживает! Спустя долгие минуты ведомая уже не забавой и адреналином, а горькими, ядовитыми эмоциями, отказываясь признавать правду, не понимая, чем может обернуться эта безумная погоня. И она находит то, что искала, что хотела найти. Видит то, что пожелала увидеть и понимает всё так, как захотела понять.
На пороге его квартиры (а она не сомневается, что квартира его, даже несмотря на то, что ни разу в ней не бывала) она видит девушку, слышит робкий мягкий голос, когда дверь открывается и та произносит тихое:
– Это ты?
По телу пробегает колкая отвратительная дрожь неверия, которой уже спустя несколько секунд суждено перерасти в злость, а затем и в ненависть. Она узнаёт этот голос. Чёрт возьми, узнала бы его из тысячи голосов! Даже не разглядев толком ту, что осмелилась занять место по праву принадлежащее ей…
Она слишком много вложила в это, слишком много времени потратила…
– Я, – короткий утробный смешок, кажущийся ей таким мягким и нежным. Таким, которых он никогда не дарил ей, никогда так с ней не разговаривал. – А ты кого ждала?
Дверь глухо захлопывается, щёлкая замком, а она ещё долго стоит на лестничной площадке между этажами. Тяжело и прерывисто дыша, всё глубже и глубже погружается в чёрную холодную пучину своего отчаяния, своей злости, лишь только возникающей ненависти, что впоследствии спалит дотла всех. И её саму…
Домой возвращается зарёванная, вся в слезах. Ей наплевать, что может подумать таксист. Да тот и не спрашивает, не интересуется. Ему нет дела. Заплаканная, с размазанной по щекам тушью, опухшим лицом поднимается к себе на этаж, входит в квартиру тихо, когда и сын, и бабуля уже давно спят.
Оно и к лучшему. Не нужно им видеть её такой.
А уже следующее утро подкидывает возможность отомстить. Ранить обоих так же сильно, как посмел ранить её этот козёл!
Своевольный уход с рабочего места, естественно, оборачивается материальным наказанием. Михалыч разносит её в пух и прах, долго орёт и материт, как и всегда грозится уволить, но разумеется не увольняет. Вместо этого снова накидывает сверхурочных без оплаты, чтобы в другой раз неповадно было. Не впервой и всё равно обидно. Расстраивается, злится ещё сильнее, ведь почти не спала, начальник выгнал на работу с утра пораньше, да ещё и увиденное вчера… Но злится недолго, потому что случай бросает по новой кости, даёт возможность отыграться – через некоторое время в «Эру» приезжает крутой бандюк. Тот самый, что трахал эту суку, Лерку.
Она не раздумывает, не взвешивает все за и против. Слишком ярка ещё обида, слишком едка боль и злость, слишком мало времени прошло. Но она не жалеет. Ни в этот момент, ни потом, когда станет свидетелем кошмарной расправы над той, что посмела посягнуть на её собственность. На возможность стать счастливой и жить так же хорошо и красиво, как давно представляла в своих мечтах.
За работой случайно подслушивает разговор начальника с Никольским, выхватывает мельком невзначай брошенные слова: что Лерка оказывается, та ещё змея, что легла под бандита нарочно, что стучала всё это время, вынюхивала для мента какого-то, приложила руку к покушению, что погиб из-за неё кто-то и что теперь ищут их обоих. Однако Михалычу даже напрягаться не приходится, ведь она уже знает, где искать. Знает к кому сбежала Лерка-шкура и знает теперь, как можно ей отомстить.
И когда суку-предательницу через пару часов буквально за волосы приволакивают в закрытый и пустой клуб, она находится всё ещё там. Всё видит. До мельчайших подробностей и деталей. И улыбается… про себя. Ликует и радуется, что так быстро свершился суд над тварью, которая столько времени прикидывалась невинной овечкой. И не жалко ни капельки. За свою наводку и помощь она тут же получает не только удовлетворение собственных злости и ненависти к суке, но ещё и приличную материальную поддержку. Такую приличную, что можно годик другой вообще забить на работу, уйти из этого осточертевшего до зубовного скрежета гадюшника… Но уходит она не сразу – с упоением слушает, как орёт, умоляя, скуля и рыдая сука, когда её буквально за волосы волокут к подсобным помещениям, когда один из бандитов Никольского избивает её: под дых, по лицу, в голову. Наблюдает, как течёт её гнилая гадкая кровь и молит Бога, чтобы суку эту непременно ещё и изнасиловали.
Всей толпой…
«Так тебе и надо, шалава драная!»
Покидает «Эру» довольная собой. Полностью удовлетворённая раскладом. Одно только становится неожиданностью – Андрея вероятнее всего тоже грохнут. Когда найдут. Слышала, как один из охранников Никольского обмолвился, что Андрей тоже замешан оказался, предал своего шефа. Но грусть от осознания этой истины проходит, как только она заглядывает в пузатый бумажный пакет набитый зелёными купюрами.
«И ладно… Пусть убьют. Не он первый, не он последний. Так ему и надо… Заслужил сполна».
Голос срывается и пропадает спустя считанные секунды. Одним хорошо поставленным ударом из меня буквально вышибают всё дерьмо, а от следующего удара в голову перед глазами возникают сперва яркие пятна, после чего наступает темнота.
– Закрой пасть, сука… – Здоровенный бритоголовый мужик буквально волоком тащит меня за волосы через пустынную мрачную утробу «Эры». Единственное на что хватает сил – это кое-как перебирать босыми ногами в попытке облегчить собственное положение.
Крики сменяются осипшим едва разборчивым воем. Меня колотит. От неимоверного напряжения, от холода, потому что из квартиры выволокли в трусах и одной лишь майке на голое тело. Мне страшно. Потому что не на кого рассчитывать в этот раз. Некому меня спасать. Дядя Валера по слухам где-то прячется или и вовсе мёртв, а Андрей… Я уже давно подозревала, что он в чём-то замешан. Тот взрыв. Билеты на самолёт, документы, деньги – он собирается бежать. Возможно, уже сбежал. Тогда он знал, что я буду в том доме, знал, что случится, знал, что я тоже могу пострадать или вообще погибнуть… Ему не было до меня дела тогда и нет сейчас. И пусть я обещала себе быть сильной, обещала не сдаваться и бороться.
Я не смогу… Это глупо…
Равносильно тому, чтобы пытаться остановить товарный поезд на полной скорости. Я не выберусь живой. На этот раз всё… И только животный страх раздирает грудную клетку, заполняет внутренности отупляющей паникой.
Когда зрение возвращается, перед глазами мелькают знакомые очертания, предметы мебели, замечаю Сергея Михайловича в дальней части танцпола, рядом с широкой лестницей, ведущей на второй этаж. Он бросает на меня короткий взгляд и отворачивается, будто бы ничего не происходит. Рядом ещё какой-то мужик и… она. Настя. За долю секунды перед тем как меня втаскивают за массивную дверь подсобки вижу, как этот мужик передаёт блондинке бумажный свёрток. Осознание приходит мгновенно:
«Деньги…»
Откуда она могла узнать?..
И снова слепну.
Яркая вспышка множества люминесцентных ламп, усиленная белой поверхностью покрытых кафелем стен и пола, лишает возможности нормально ориентироваться в пространстве. Глаза буквально жжёт, виски и лоб сдавливает приступом острой боли, места ударов пульсируют. Окружение мелькает неразборчивыми фрагментами и рассыпается, будто сюрреалистичная цифровая картинка. Огромная кухня, коридоры, лестницы и двери. Какие-то люди, чьи-то ноги и голоса… Незнакомые голоса смешиваются в отдалённый сумбурный гомон. Сердце, вот-вот готовое остановиться, бешено гоняет по венам и артериям ледяной жидкий азот вместо крови. Сиплый вой перерастает в хрип, а затем в прерывистое частое дыхание – меня поглощает приступом панической атаки.
Воздуха не хватает…
– Пожалуйста, – вырывается нечленораздельное, но меня игнорируют. Продолжают куда-то тащить.
В какой-то момент перестаю соображать, что происходит, отключаюсь, затем снова прихожу в себя. Окружающий мир вдруг застывает, словно кто-то поставил его на паузу, а затем резко дёргается, подпрыгивает и переворачивается. Височную область вновь пронзает тупой болью, вновь на короткое мгновение темнеет в глазах. До сознания медленно, словно через густую смолу доходит – меня притащили в замкнутое плохо освещённое помещение. Всюду коробки, металлические стеллажи. Чертовски холодно и страшно.
Дверь глухо захлопывается.
– Встать! – орёт бритоголовый после того, как сам же швырнул на грязный бетонный пол…
Это склад…
Снова хватает за волосы на затылке, дёргает вверх. Хочу схватить его за руку и получаю за это по лицу. Из носа вырывается струйка тёплой крови, быстро стекает по губам и подбородку, пачкая майку и пол под ногами. От боли и постоянного натяжения кожа головы горит огнём и в то же время медленно атрофируется, начинает неметь. Меня грубо ставят на колени, лицом к металлическим стеллажам и бесчисленному количеству коробок, в одну из которых бритоголовый вжимает меня щекой – от неё несёт сырым картоном и пылью.
– Руки за голову! Рыпнешься – получишь в морду. Снова заорёшь – тоже. Живее. Живее, сказал! – Грубо заламывает мне руки до неимоверной боли в суставах, заводит их за голову.
Холод бетонного пола мгновенно пробирает до самых костей, поднимается судорогой по бёдрам вверх. Едва живая от страха, не шевелюсь и даже почти не дышу, беззвучно ною, глотая собственные слёзы, сопли и кровь.
Меня убьют…
Слышу, как инквизитор ходит туда-сюда за спиной, буквально позвоночником чувствую его пристальный жестокий взгляд, но длится это недолго – дверь распахивается. Спины и голых ног касается сквозняк, через мгновение обращаясь мерзкими мурашками. Резко оборачиваюсь и вскрикиваю от ужаса.
– Ну здравствуй, красавица, – чудовище вытягивает губы в кривой не предвещающей ничего хорошего ухмылке. Чёрные глазища остаются такими же холодными и безжизненными, какими я увидела их в первую нашу встречу.
Бритоголовый отходит в сторону. Следом за чудовищем в и без того небольшое пространство набивается ещё двое мордоворотов – один из них заносит и ставит посреди склада металлический стул.
Чудовище подходит ближе, опускается передо мной на корточки, а я позорно отшатываюсь в сторону, бьюсь затылком об одну из перекладин стеллажа, вжимаюсь в угол.
– Ну-ну, – ещё шире усмехается чудовище и прибавляет тихо: – Не пугайся так. Разве я хоть раз был груб с тобой, м?
Протягивает ладонь к моему лицу. Зажмуриваюсь. Однако он лишь убирает в сторону часть колтуна в который превратились мои волосы и внезапно поглаживает по голове:
– Лера, Лера, Лера… – произносит со странной интонацией, будто пытается что-то отыскать, распробовать, раскусить моё имя и вывернуть, наконец, из него все внутренности. – Я всё думал, кого же ты мне напоминаешь. А оказалось, что ты дочурка Димки Равицкого. Как говорится – яблоко от яблоньки… Такой же продажной шкурой выросла. Ты знаешь, зачем тебя сюда привезли?
Отрицательно качаю головой, беззвучно плача, трясясь от страха и прижимаясь к стене.
– Пожалуйста… Я н…
– Конечно, пожалуйста, – хмыкает чудовище. – Сразу после того, как расскажешь, где Карбашов и мои бабки.
– Я… не п-онимаю… – вырывается прежде, чем успеваю обдумать, и тут же осознаю: эта короткая фраза станет моим смертным приговором.
Гримаса на лице чудовища словно чернеет, превращается в какую-то гротескную кошмарную маску. Рука ещё мгновение назад поглаживающая волосы резко толкает из-за чего вновь бьюсь головой о металлическую перекладину. Той же частью, в которую не так давно бил бритоголовый.
– Не еби мне мозг, шкура! – хватает за волосы притягивает к себе. От чудовища несёт сигаретами, алкоголем и чем-то резким, похожим на запах туалетной воды.
Не удерживаю рвущиеся из глотки рыдания, хочу отползти, но мне не дают, да и некуда. Чудовище резко поднимается оттаскивает меня на середину комнаты, так же резко отпускает и велит своим мордоворотам:
– Усадите её.
Всё происходит так быстро, что я даже не успеваю понять в какой момент запястье оказывается пристёгнутым наручниками сзади к ножке стула, после чего на голову надевают чёрный пакет. Меня оглушает собственным криком, тело обдаёт ледяной волной ужаса.
Удар!
В тот же висок. Почти теряю сознание.
Задыхаюсь…
И тут же меня выбрасывает из забытья новой волной безумной боли. Раздаётся отчётливый противный треск рядом с ухом – предплечье обжигает разрядом электрошокера. Защёлкиваются наручники на второй руке. С головы сдёргивают пакет.
– Будешь орать, выбью тебе зубы! – грозит бритоголовый, в котором теперь безошибочно определяю облик настоящего садиста. Ему нравится то, что он делает. И делает не впервой – каждое действие отточенное, быстрое, будто на автомате.
Другой мордоворот внезапно пинает меня по щиколоткам и спрашивает:
– Где Карбашов?
– Я не зн… – ответить не успеваю – снова бьют электрошокером в левый бок, а затем в область сердца. Дёргаюсь от боли, но наручники мешают уклониться от удара. Остаётся лишь сжимать зубы и выть.
– Ты нам, сука, праздники испортила! Чем быстрее скажешь где Карбашов, тем быстрее закончим, – предлагает тот, что мгновение назад пнул меня по ногам, на что я лишь качаю головой и твержу:
– Я не зн-наю…
Удары током продолжаются из-за чего я в итоге теряю сознание. Ненадолго – в чувства приводят сильные пощёчины:
– Не спать! Не спать, я сказал!
– Где Карбашов, м? И мелкий сучёныш, который прятал тебя всё это время, – чудовище снова присоединяется к пыткам. – Давно вы планировали грохнуть меня? Отвечай!
– Я н-ичего не с-делала… – хриплю в ответ и тут же получаю наотмашь по лицу. Щеку простреливает острой болью, рот наполняется ещё большим количеством крови. Обессиленно заваливаюсь на бок, волосы ниспадают на лицо, прилипают к влажной окровавленной коже.
– Лучше скажи правду прямо сейчас и, возможно, я позволю тебе сдохнуть быстро.
– У этой суки, похоже, болевой порог повышен, – заключает один из инквизиторов. – Пожёстче долбить надо.
И снова пинок по щиколоткам.
Не реагирую. Смотрю на лужицу крови, которая, смешиваясь со слезами и слюной, стекает на пол из моего носа, с моих губ, после чего снова следует удар. В живот.
– Где Карбашов?!
Задыхаюсь. Кажется, что внутри ломаются кости, все до одной. Пустой желудок скручивает агонией и спазмом, а затем меня рвёт кровавой желчью, сквозь которую раз за разом повторяю:
– Я… не з-на-ю…
– Не знаешь?
Удары по щиколоткам и другим частям тела становятся систематичными, по одним и тем же местам.
С каждой секундой чудовище свирепеет всё сильнее:
– Не знаешь, сука?! – Хватает за волосы и приставляет к виску пистолет. – Ты от Карбашова регулярно бабки на счёт получала! В «Эру» заявилась, глаза мозолила, девственница ёбаная… Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому… – резко отпускает, отходит на пару шагов назад и командует: – Разденьте её!
Бритоголовый и ещё двое будто натренированные питбули срываются с места, хватают за ноги. Замечаю у одного в руке нож. Откуда-то берутся силы, по искалеченному телу пробегает волна адреналина и я брыкаюсь, визжу что есть духу. Неожиданно ярко осознаю, что хочу жить. Как никогда! ОЧЕНЬ СИЛЬНО ХОЧУ!
– Отпустите! Нет! Не-е-ет!
От моих брыканий стул заваливается на ножках назад – комната перед глазами переворачивается, затылок пронзает тупой болью от соприкосновения с бетонным полом. Пока прихожу в себя с меня быстро стаскивают трусы. Тот, что с ножом быстро разрезает ткань майки, выдёргивает из-под меня куски ткани.
– Господи, хватит! Я ничего не сделала!
– Смотри-ка, эта тварь бога вспомнила, – хмыкает кто-то из инквизиторов чудовища.
Грудную клетку разрывает бешеный приступ истерики. Даже когда меня возвращают в вертикальное положение, когда в очередной раз прилетает в голову и по печени – не затыкаюсь. Продолжаю брыкаться и орать, будто кто-то может меня услышать.
Кто-то же должен!
– Заткнись…
Доносятся гадкие смешки:
– Расслабься и получай удовольствие…
– Закрой пасть, сука драная! – повторяет бритоголовый, а затем бьёт несколько раз здоровым кулачищем: сперва в лицо – чувствую, как с хрустом ломается переносица, – затем в глаз, после в скулу. Вновь теряю сознание. Рассудок покидает тело, выпрыгивает куда-то в холод и темноту. Нестерпимая боль исчезает на короткое мгновение, чтобы затем налететь на меня с новой силой.
– Андрей… – зову в беспамятстве. Нахожу себя лежащей на спине, на холодном бетоне. Стула и наручников нет. Меня обступают чёрные тени, кто-то нависает над головой, разводит в сторону мои руки и с силой прижимает их к полу.
– Погоди отключаться, кукла. Мы ещё с тобой не закончили…
Щёки обжигают хлёсткие пощёчины, возвращая в омерзительную реальность. Один глаз практически ничего не видит, каждая клеточка тела агонизирует и отзывается мучительной болью.
– Андрей… – я не понимаю, что зову его до тех пор, пока не слышу собственный хрип, пока в окруживший меня плотный вакуум не проникает отвратительный голос:
– Надо же, какая драма…
Взгляд одного видящего глаза более-менее фокусируется и я различаю чудовище вновь сидящим передо мной на корточках, нервно перебирающим пальцами на рукояти пистолета – его дуло вальяжно опущено в пол, но это пока…
– Значит, всё куда интереснее, чем я предполагал. И давно он пялит тебя, м?
Не отвечаю. Уверена, что правда не понравится ему при любом варианте.
Твари, обступившие меня со всех сторон, рассматривают обнажённое тело с похотливым блеском в глазах. Я вижу. Буквально кожей чувствую их масленые животные взгляды. Один даже усмехается. Так паскудно и мерзко, что хочется исчезнуть, провалиться под землю, даже если там ниже осталась только преисподняя с чертями.
– Молчишь, шкура, – хмыкает чудовище. – Ну молчи-молчи, а я, пожалуй, поведаю тебе одну историю перед тем, как мои парни выебут тебя во все щели. Хочу, чтобы в момент ебли, это осознание крепко сидело в твоей тупой башке. – Он сильно пихает меня в разбитый висок дулом пистолета, пачкая его в крови. Но я уже ничего не чувствую. Почти вся голова ощущается чужой и неимоверно тяжёлой, словно покрытая инородной коркой.
Уверена, этот садист ещё бы с удовольствием приложил меня рукояткой, так чтобы искры полетели, но тогда я снова отключусь, а это не входит в его планы. Ему тоже нравятся мои муки, с самого начала нравились…
– Тебе известно, что твой ненаглядный любовник грохнул твоего братца, м?
Сердце останавливается, а чудовище тем временем продолжает:
– Он пустил ему пулю промеж глаз. По моему приказу. Артёмка подох как собака в грязном вонючем переулке, потому что не захотел остановиться. Решил, мстить, – он вдруг смеётся. Низко, утробно, словно рычит. – О-о-о, вижу, по выражению лица, ты не знала. Моя ты хорошая… Мне продолжать?
Отрицательно качаю головой, но не на вопрос – я не верю тому, что говорит этот монстр и в то же время…
– Он же был среди тех, кто помогал разделаться с твоей поганой семейкой, – чудовище опускает голову, наклоняется ближе и произносит тихо: – Он держал тебя в подвале моего дома… – не договаривает, потому что с той стороны двери вдруг раздаётся грохот, затем выстрелы.
Монстр оборачивается, однако удивлённым не выглядит.
– А вот и Зима явился, – переводит внимание обратно на меня всё ещё лежащую на полу. – Всё-таки решил завершить начатое. Ну-ну… Запри её здесь. Потом кончим. – Поднимается, покидает складское помещение первым, следом за ним уходят его мордовороты. Дверь захлопывается.
Я лежу на бетонном полу и тупо пялюсь перед собой единственным видящим глазом. Веко второго опухло настолько, что не представляется возможным его открыть.
Из-за двери доносятся неразборчивые крики, грохот выстрелов, но меня здесь нет. Меня вышвыривает за пределы изувеченной оболочки, притупляя ощущения болезненной пульсации, холода.
«Зима…»
Перед глазами материализуется картинка из прошлого. Того прошлого, которое изо всех сил старалась забыть, больше никогда не вспоминать. Прошлого, что неустанно преследует меня в кошмарах, где я раз за разом наблюдаю их смерть…
«Зима…»
Разум возвращается в обшарпанную жуткую камеру, воссоздаёт образ чёрного демона, который хотел меня изнасиловать. Мне всего лишь пятнадцать. Пятнадцать! Я глупая наивная девчонка всё ещё верящая, что мир доброжелателен и справедлив к таким, как я…
Чушь…
Снова выстрелы. Совсем близко, но глухо…
«В очередь, Зима!..» – проносится искажённым эхом, где-то на задворках сознания. Обретает всё более отчётливые формы. – «Я этой шмаре первым присуну…»
Кто-то пробегает мимо складской камеры – различаю топот тяжёлых ботинок, принадлежащих, скорее всего, группе людей. Они очень сильно торопятся. Убивать. Враги или друзья?
Хах, а разве они у меня есть? Эти друзья…
«Самое глупое, что ты сейчас можешь сделать – это поверить, что я твой друг…»
Поднимаюсь, сажусь и несколько секунд просто не двигаюсь, смотрю сквозь металлический стеллаж, заставленный коробками, а за дверью тем временем будто война, настоящие боевые действия. Автоматные очереди. Грохот. Гневные крики. И смерть… Я чувствую её зловоние даже сквозь огромную обшитую металлическими листами дверь склада, а затем…
ВЗРЫВ!
Или удар?..
Меня оглушает, обдаёт жаром ударной волны, разрывает барабанные перепонки противным писком. Пространство вокруг мгновенно заполняет белый дым, строительная пыль, запах пороха и жжёной плоти. Последний возрождает в памяти новый кошмарный образ, более свежий – горящий обугленный человек, выбегающий из охваченного пламенем здания…
Не соображаю, падаю навзничь, прикрывая голову руками. Мне кажется, что пытаюсь сгруппироваться, спрятаться, быть может, даже рискнуть сбежать… Нет. Это только моё воображение. На самом же деле я не двигаюсь. Меня трясёт будто в приступе тяжёлой лихорадки. В ушах набатом грохочет неровное сердцебиение. Чьи-то шаги и голоса пытаются прорваться через плотный вакуум, но остаются лишь шумом. Неразборчивым месивом у меня в голове.
Ненадолго возвращаюсь в сознание, а затем покидаю его окончательно. Боль захлёстывает от кончиков пальцев ног до кончиков волос. Страшная. Невыносимая. Ноги и руки, всё тело сводит кошмарной судорогой. Я задыхаюсь. Ничего не вижу…
Я умираю…
Меня забирает в своё мирное чрево темнота.
В чувства приводит гулкий нервный рёв. Глаза ослепляет ярким солнечным светом. Несколько раз моргаю, щурюсь…
Нет…
Это не солнце – фонарик…
– Приступ прошёл. Всё нормально, – произносит незнакомый голос будто из-за плотного стекла. Фонарик гаснет.
Пытаюсь повернуть голову и молюсь, чтобы чувствительность не возвращалась подольше. Открываю рот, но не могу произнести ни звука.
– Тише. Не двигайся. – Перед глазами мрачное лицо Андрея. Каштановые волосы растрёпаны, на щеках хорошо заметная щетина, губы плотно сжаты, взгляд воспалённый, больной.
– Откуда там взялись люди Карбашова?!
В ответ доносится лишь рёв двигателя. Только сейчас понимаю, что нахожусь в машине, что-то вроде фургона. Он очень быстро едет куда-то.
– Су-ука-а…
– Веталь, ты как?
– Херня. Швы походу разошлись.
– Андрей?
– Нормально, – голос скрипучий, сдавленный. Разговаривает не без труда. – Пуля в пузе застряла.
– Ладно. Так, по крайней мере, кровью не истечёшь.
– Смешно…
– Что с афганцами делать будем? – снова доносится несдержанный хриплый почти скрежещущий голос откуда-то сверху. Со стороны водителя. Кто бы там ни был – он явно много курит.
Я почти не моргая смотрю на Андрея, а он на меня.
– Ничего, – басит кто-то другой в ответ. – Хватит кипиш разводить. Никольского убрали. До нас им дела нет.
Что?..
– Валить их нужно…
– Ебало лучше завали и следи за дорогой.
Снова дёргаюсь. Андрей кривится, допускаю, что от боли, но встать не даёт.
– Лежи, – произносит одними губами.
Хочу потянуться рукой, дотронуться кончиками пальцев до его лица, убедиться – это не сон. Я всё ещё жива и какой-то безумной волей или насмешкой судьбы вновь спасена.
Снова…
Зачем?
Не понятно…
Но что-то мешает. Плотно обтягивает тело. Осматриваюсь насколько это вообще возможно в моём состоянии – куртка, огромная кожаная куртка, в которую меня завернули, как ребёнка. Запахов не чувствую. Дышать вообще практически невозможно из-за сломанного носа. Медленно, но верно сознание восстанавливает последовательность событий, нагоняет ярких картинок. Возвращается чувствительность – по лодыжкам вверх ползёт холод, а следом за ним и боль снова окутывает измученное тело, но я не реагирую. Терплю, стиснув зубы.
Никольский мёртв…
Мёртв.
Эта мысль кажется странной, чужеродной, нелогичной. Разве такое возможно? Мне катастрофически необходимо увидеть труп этого чудовища, чтобы убедиться, поверить… а затем плюнуть ему в рожу.
Кто его убил?
Ты?
Но я лишь молча смотрю Андрею в глаза, а он мне…
Андрей не позволяет мне остаться в ванной одной. Отрешённо и без единого отклика внутри наблюдаю, как мужчина обрабатывает инструменты и ранение, вытаскивает из левого бока искорёженный кусок металла, сдерживая рвущиеся сквозь зубы вскрики боли, заливая всё вокруг собственной кровью. Выбрасывает пулю в раковину, уверенно и со знанием дела зашивает кровоточащую, зияющую алым дыру, накладывает повязку, как следует отмывает руки.
Они вообще у него повсюду – шрамы. От порезов, колотых ран, после швов, пуль. Страшно предположить какой была его жизнь до нашей встречи. Хотя… Полагаю, такой же, как и сейчас.
Полной ужасов, крови и смерти…
Как только с ранением покончено, Андрей снимает с меня куртку, помогает забраться в ванну, а затем отмыться от грязи и засохшей крови. Всё это происходит в гробовом молчании. Ни он ни я не произносим ни слова. Не сопротивляюсь, позволяю мужчине делать всё так, как он считает нужным. Ему виднее. Больнее всего на тёплую воду и прикосновения реагируют голова и лицо.
Андрей аккуратен, в каком-то смысле даже нежен, но я всё равно хнычу, как маленькая. Ничего не могу с собой поделать. И мне не стыдно. Перед ним не стыдно, потому что он видел меня разной, знает обо мне слишком много, а ещё… потому что он убил Артёма.
Потому что я не понимаю, зачем он всё это делает.
И не хочу понимать…
После душа, Андрей заворачивает меня в огромное махровое полотенце, усаживает на крышку унитаза.
– Сиди тут, – произносит хрипло и уходит, но ненадолго. Возвращается со свёртком вещей в руках. Помогает одеться. Истерзанная плоть остро реагирует на шершавые прикосновения, ноет и пульсирует. Мне одновременно щекотно и больно до чёртиков. Спортивные штаны оказываются неимоверно велики поэтому Андрей затягивает потуже верёвочный пояс. Футболка тоже огромная. От неё пахнет чем-то чужеродным, непонятным, но чистым.
Так же аккуратно он берёт меня на руки, уносит в соседнюю комнату, укладывает на расправленную кровать. А вот от неё уже не пахнет чистотой – на ней кто-то спал. Возможно, сам Андрей. Мужчина накрывает меня тяжёлым шерстяным одеялом, садится рядом на самый край и отворачивается к плотно задёрнутому занавесками окну.
В квартире царит тишина. Густая. Тёплая.
Подельники Андрея заходили в квартиру первыми – слышала их голоса, сквозь тонкие стены ванной комнаты, однако сейчас кажется, что мы здесь совершенно одни.
Мы ничего не говорим друг другу. Каждый смотрит в свою точку, переваривает свои мысли, переживает свои эмоции… Или их отсутствие. А когда через несколько минут Андрей покидает комнату я опускаю единственное уцелевшее веко и почти мгновенно отключаюсь.
– Действуем по плану, – доносится негромкий голос из соседней комнаты. – Особо не светимся, город покидаем по отдельности, в разное время. Тачки готовы?
– Да, – басит в ответ другой.
– Дэн?
– Я поеду скорым до Пскова. Маму нужно навестить.
– Дерьмовая мысль.
– Знаю, – в скрипучем голосе проскальзывает какая-то странная обречённость. – Но всё равно поеду. Скорее всего помрёт скоро.
– Карбашовские не объявлялись?
– Нет. После перестрелки в «Эре» снова залегли на дно. Я пробил – Карбашов какой-то компромат на Никольского готовил, но видать, потом рассудил, что грохнуть оно вернее будет.
– Главное, чтобы не поднасрали…
– Они пока не знают про схему, если ты об этом. У них сейчас другая головная боль, – слышен глухой смешок. – Твой хакер отлично поработал. Даже концы подчистил.
– Да, но об этом уговора не было, – сквозь мутную поволоку окутывающую рассудок узнаю голос Андрея. – Его инициатива.
– Не сольёт?
Короткая заминка.
– Не должен.
– Не должен? – нервно вмешивается хриплый. Дэн, кажется.
– Если концы подчистил, значит, бабок ещё попросит. Это я улажу.
– А чё сразу этого не уладил?
– Не кипишуй, Дэн. Ровно всё. Десять раз перепроверил.
Мне кажется, что я снова проваливаюсь в сон, потому что голоса замолкают, становится очень тихо. Я боюсь пошевелиться – знаю, это аукнется мне невыносимой болью.
Из лап дрёмы меня снова вырывает едва разборчивый бас:
– С девчонкой что?
– Ничего, – отзывается Андрей.
– Там её надо было бросить. Пуля в голову – оно милосерднее…
– Ты с каких это пор милосердие-то отрастил, м? – откровенная насмешка. Злая. Чёрная.
– Обуза она! – огрызается Дэн. – Из-за неё весь план по пизде.
– Никольский мёртв, бабки на счетах, в розыск нас пока не объявляли, – твёрдо вмешивается Андрей. – Остальное побоку.
– Как знаешь, Зима, – фыркает хриплый. – Тебе с ней трахаться…
Повисает короткая пауза, после чего голоса заходятся дружным, но тихим смехом.
На длинном журнальном столике и рядом с ним царит жуткий беспорядок: бутылки из-под пива и крепкого алкоголя; переполненная пепельница; сигаретные окурки и пустые пачки валяются там и тут; этикетки от чипсов, шоколадных батончиков; какие-то скомканные бумажки; грязные кружки и стаканы – из-под кофе, алкоголя… и оружие. Много оружия. Заполненные до отказа обоймы к нему, валяющиеся просто так патроны.
Один из подельников Андрея постоянно вертит их в пальцах, словно это какая-то забавная игрушка, и оставляет в разных местах.
В квартире стоит плотный смог, каждая комната буквально пропитана вонью табака, перегара и редко-редко, но пробиваются мешаные запахи туалетной воды или дезодорантов.
Происходящее вокруг напоминает сцену из какого-то криминального боевика или триллера. Всё кажется ненастоящим, бутафорским… безумным. Такого не может происходить в реальной жизни, прямо под носом у ничего не подозревающих обывателей, которые живут свои бессмысленные никому не нужные и не интересные жизни. Такие же ненужные и неинтересные, как моя, или какой-нибудь другой Леры.
Злые гангстеры с пушками – это только в кино.
Ограбления банков, бандитские разборки, где все до одного злодеи и ты выбираешь себе самого сносного (или нет…), чтобы болеть за него весь фильм. Перестрелки, взрывы и погони – это только в кино.
Однако сидящий напротив и перебирающий детали пистолета здоровенный мужик с коротким ёжиком на голове и обожжённой доброй половиной лица свидетельствует об обратном. Бутафорской и ненастоящей окружающая обстановка воспринимается только мной.
Как и собственное тело…
Я не возвращалась в него с тех пор как меня приволокли в «Эру», как протащили за волосы через весь клуб, как измывались и избивали до бессознательного состояния. С тех пор как окончательно смирилась с фактом собственной смерти. Очередной приступ непроходящей диссоциативной реакции или, быть может, ещё какая херня – мне уже откровенно всё равно. Главное, что всё это безумие вокруг переживает кто-то другой. Не я. Та иная Лера. Возможно, я и в самом деле умерла в том чёртовом складе, а в мою изувеченную оболочку подсадили кого-то другого.
«Всё равно…»
Жаль, что с болью от бесчисленного количества гематом, ссадин, сломанного носа и выдранных волос нельзя поступить так же – просто выключить эту опцию и продолжить тупо наблюдать…
– …но.
Понимаю, что мужик с обожжённым лицом что-то говорит мне, когда взгляд непроизвольно фокусируется на движении его губ.
– Что?
Он не торопится повторять. Окидывает критическим взглядом, будто оценивает моё психическое состояние, однако затем всё-таки изрекает:
– Спрашиваю, как себя чувствуешь? Всё нормально?
– А… Да, – киваю отстранённо. – Всё хорошо.
Мужик смотрит ещё несколько секунд, затем убирает пистолет в кобуру, что висит на ремнях, обтягивающих его торс, поднимается и уходит. Кажется, в кухню.
Не двигаюсь.
Так и продолжаю сидеть в кресле, окутанная грязно-жёлтым полумраком и дымкой сигаретного смога. Пристально смотрю на один из патронов, лежащий ко мне ближе остальных.
– Вчера утром в ночном клубе «Эра» был застрелен известный бизнесмен и предприниматель Ярослав Никольский. По предварительным данным группа вооружённых лиц ворвалась в здание и расстреляла всех, кто находился там в тот момент. Погибло в общей сложности четырнадцать человек в том числе и владелец клуба – Сергей Дикунин. Источник близкий к правоохранительным органам сообщает, что вероятнее всего это было хорошо спланированное заказное убийство и его исполнители так же причастны к недавнему взрыву, прогремевшему на турбазе «Чистые озёра». Личности устанавливаются…
Нажимаю на кнопку отключения на пульте телевизора и погружаюсь в звенящую удушливую тишину. Солнечный свет пробивается сквозь плотную ткань занавесок неуверенным тёмным маревом. Где-то на задворках сознания блуждает мысль, нет… желание пустить уже, наконец, немного свежего воздуха внутрь, но памятуя о том, что это запрещено не двигаюсь с места.
Мозг до сих пор отказывается верить, что всё закончилось. Чудовище мертво. Об этом даже передают по местным федеральным каналам, а меня всё равно не покидает ощущение, что кошмар может повториться снова. Что вот-вот в квартиру ворвутся мордовороты чудовища, схватят меня и уж в этот раз доведут начатое до конца…
Возможно, для меня стало бы облегчением увидеть его труп, однако я понимаю, что это уже невозможно – нас разыскивают. Все, кому не лень.
Прошло больше двух суток. Андрей куда-то ушёл прошлой ночью и до сих пор не возвращался. Со мной в квартире только тот мужик с обожжённым лицом и всё. Остальные тоже куда-то разбрелись и что-то мне подсказывает, что насовсем.
Я не сплю. С тех пор как вернулась из этой чёртовой «Эры» живой больше не смыкала глаз. Усталости тоже не чувствую.
Не знаю сколько пороходит времени. Сколько дней я нахожусь в этой пропахшей табаком, пылью и чем-то кислым квартире. По-прежнему отрешённая от всего вокруг, от внешнего мира и от самой себя.
Андрей приходит, когда за окном опускаются глубокие сумерки, когда тьма проникает сквозь плотную ткань занавесок, проглатывает комнату и меня вместе с ней. Мужчина замирает в дверях комнаты, несколько секунд не двигается, допускаю, что смотрит на меня, лежащую под одеялом на кровати – пытается понять сплю или нет.
Не сплю, но старательно делаю вид об обратном – почти не дышу, не двигаюсь, закрываю глаза, когда подходит ближе. Мы одни в квартире, а мне совершенно не хочется разговаривать. Вообще ни с кем…
Он ложится рядом, однако не предпринимает попыток обнять или разбудить. Кровать маленькая и мы всё равно касаемся друг друга. Чувствую, как проминается подушка – Андрей подкладывает под голову локоть. Почти сразу замирает, дышит ровно, глубоко. Жду пока мужчина уснёт, а затем поднимаюсь, аккуратно переползаю через него и иду в ванную комнату. Там из небольшого настенного зеркала на меня смотрит изувеченное лицо. Нет, не моё. Чужое. С безразличием и пустотой в зелёных глазах. Когда-то они были красивыми, глубокими, но с затаённой невысказанной болью и страхом. Теперь в них нет ни того ни другого. Лишь тупое равнодушие среди кошмарного буйства гематом, ссадин и кровоподтёков.
Я кричу…
Беззвучно.
Широко открываю рот, напрягая каждый мускул на лице, не реагируя на острую боль и кровь, сочащуюся из ранок на пересохших и от того мгновенно потрескавшихся от натяжения губах. Кричу на эту изувеченную, едва живую незнакомку в отражении.
А она на меня…
До рассвета не покидаю гостиной – снова то же самое кресло. На журнальном столике не осталось оружия, обойм или патронов. Только беспорядок, грязная посуда и мусор.
– …ра.
В который раз выпадаю из реальности. Не слышу и не понимаю, что происходит вокруг.
– Лера!
Перевожу внимание на Андрея – он за рулём, измождённое небритое лицо выглядит бледным, почти белым в свете пасмурного утра. Машина незнакомая. Не БМВ, какая-то другая, но мне в сущности плевать.
– Всё нормально?
– Да, – собственный голос кажется чуждым и отчего-то пугает.
Сколько я не разговаривала?
– Тебе… нужны таблетки? – интересуется с запинкой, словно до последнего не хотел об этом спрашивать. – Если да, то скажи – я достану.
– Нет. Не нужны. Всё хорошо, – никогда ещё ложь не давалась мне с такой лёгкостью.
Андрей медлит, смотрит в глаза, блуждает внимательным взглядом по моему лицу. Что хочет отыскать в нём, непонятно.
– Скоро мы уедем, как я и обещал. Ты не передумала?
Перевожу внимание на небольшой белый фургон с зелёным логотипом, припаркованный у парадной впереди – клининговая компания. Андрей заказал её, чтобы уничтожить все следы нашего пребывания в той квартире. Заметает следы.
– Нет. Я не хочу здесь оставаться.
Следует короткая пауза, а затем:
– Хорошо. – Он заводит двигатель, и машина уверенно трогается с места, покидает ничем не примечательный типовой двор.
Последний перевалочный пункт перед тем, как покинем город. На этот раз номер в дешёвом отеле на окраине города. По-прежнему не могу спать – теперь меня посещают кошмары, стоит лишь закрыть глаза. Жуткие картины прошлого, смерть родителей, смерть Лизы и брата. Я постоянно вижу их лица. Бледные. Мёртвые. Жуткие. Они смотрят на меня стеклянными равнодушными глазами…
Больное воображение рисует то что ему заблагорассудится, ведь остатками здравого смысла понимаю, помню – я никогда не видела их мёртвыми… Только маму, лежащую лицом в песке и строительной пыли на истрескавшемся от времени бетонном полу. На одно короткое мгновение. Однако и его хватило, чтобы это лицо преследовало меня следующие девять лет.
Распахиваю глаза, в отражении всё та же незнакомка. Ничего не поменялось. Только ванная комната другая.
Беру машинку и неторопливо сбриваю оставшиеся некогда красивые длинные волосы. Такие же красивые, как когда-то были глаза. Бреюсь наголо до тех пор, пока не проступают отчётливо каждая ссадина, каждая гематома или покрывшаяся багровой коростой рана. Пока боль от прикосновения к ним машинкой не притупляется.
В комнате поверх широкой футболки, заправленной за пояс джинсов, надеваю чёрную худи с капюшоном, подаренную мне Аней. Долго смотрю на спящего Андрея. Его чуткий сон не прерывается от моих шорохов – он знает, что я не могу спать и ничем не в состоянии мне помочь. Или просто не хочет.
Не важно…
Завязываю шнуровку на ботинках, накидываю на голову капюшон и почти бесшумно покидаю комнату отеля.
На улице темно, прохладно и влажно. В воздухе витает отчётливый запах озона – вскоре будет дождь. На полупустынной трассе ловлю частника, называю нужный адрес. Мужик заламывает слишком высокую цену для такой короткой поездки, но мне плевать – её оплатит Андрей.
Ещё несколько недель назад я едва ли позволила бы себе допустить даже мысль о краже, а теперь… Теперь на месте той слабой, запуганной и сумасшедшей девчонки, какая-то другая – матёрая волчица, крадущая книжки, оружие и деньги. Над первым я, наверное, могла бы от души посмеяться, однако последние два пункта душат любое веселье ещё в зародыше.
Я украла деньги у Андрея. Стащила прямо из кошелька, который отыскала во внутреннем кармане куртки…
В кого ты превращаешься, Лера?
Или уже превратилась… и перемены эти необратимы.
Мужик высаживает меня у обочины неподалёку от серых невзрачных панелек. Слишком хорошо мне знакомых. Неторопливым шагом пересекаю пустынную улицу и скрываюсь в полумраке одного из дворов. Освещение тут ни к чёрту – половина ламп перегорела, но так даже лучше.
Останавливаюсь у знакомого дома, поднимаю взгляд вверх, нахожу нужные окна – свет горит. Домофон в парадной неисправен и это позволяет мне беспрепятственно проникнуть внутрь. Пока поднимаюсь по лестнице рукой нащупываю в глубоком двустороннем кармане худи раскладной нож. Его я тоже украла. У мужика с обожжённым лицом. Он как-то оставил его на журнальном столике в хаосе оружия и мусора и на мою удачу не вспомнил, когда в спешке покидал квартиру. Нажимаю на металлическую кнопку – длинное лезвие выскакивает с приглушённым щелчком, ловит на себе несколько ярких бликов.
Уже вот-вот…
Осталось совсем чуть-чуть…
Не звоню, аккуратно стучу, чтобы не будить остальных жильцов. Время замедляется, растягивается густой липкой смолой. Такой же липкой, как и пот мгновенно выступивший на спине, на лбу и висках. Сердцебиение ускоряется, бросает меня то в жар, то в холод. Руки дрожат. В мозгу запоздало срабатывает инстинкт самосохранения, подпитанный страхом.
А что если…
В замке скрежещет ключ, поворачивается несколько раз.
Нет! Назад дороги нет!
На моё счастье дверь открывает именно она – бесстрашная, уверенная, видимо, что ей уже ничего не грозит.
Зря…
– Кто… – она не успевает закончить фразу.
Мгновение наблюдаю, как расширяются её глаза – в них молниеносно проскальзывают удивление, неверие, осознание, а затем испуг, когда я поворачиваюсь, показываю из-под капюшона лицо. Рот так и остаётся открытым. Она хочет спрятаться в квартире, закричать, но из глотки вылетает только нечленораздельный всхлип. Первый удар в живот. Второй. Третий. Четвёртый. Через мгновение и дюжину колотых ран она уже хрипит, из глотки доносится кровавое бульканье. Не могу оторваться, пристально наблюдаю, как сужаются до маленьких чёрных бусин зрачки, как по щекам текут слёзы, как колотится где-то внутри её гнилой утробы панический страх и неверие. Она до последнего не верит, что всё сложилось именно так…
Ещё через несколько секунд Настя оседает на залитый кровью пол прихожей, делает последний рваный вдох и переваливается через порог в подъезд, машинально пытаясь закрыть ладонями живот, будто в состоянии остановить кровотечение, не позволить жизни уйти из тела, обернуть время вспять и всё исправить… Всё изменить…
Тщетно.
Ничего уже не вернуть.
Не исправить.
Когда я отшатываюсь в сторону девушка уже мертва. Дрожащими руками складываю нож, убираю обратно в карман, стремительно сбегаю по лестничным пролётам вниз, покидая место преступления, и лишь на улице понимаю, что плачу, меня разбирает истерикой, трясёт в паническом приступе. Лихорадочно хватаю ртом воздух, успеваю сделать несколько шагов в сторону, после чего меня рвёт. Водой, перемешанной с желудочным соком, потому что ничего не ела со вчерашнего дня. Потому что уже давно не живу. Не знаю, как это. Существую лишь, словно ходячий труп…
Немного оклемавшись, вытираю рот тыльной стороной ладони, осматриваюсь – на улице по-прежнему пустынно и темно. Быстрым шагом покидаю двор и направляюсь в сторону шоссе.
Темнота скрывает лихорадочный панический блеск её глаз, бледноту лица и уже подсохшие кровавые пятна на одежде.
Он будет её искать. Возможно, уже ищет. Не отпустит так просто, а значит ей обязательно нужно вернуться, но сперва… Успокоиться. Прийти в себя. Восстановить самообладание и остатки рассудка. Придумать что-то…
«Что?! Что, чёрт возьми!»
Руки до сих пор дрожат. Мутит.
«Нужно решить, что делать дальше… Я не могу вернуться в таком виде…»
Длительная пробежка немного приводит в чувства, проясняет голову, однако не избавляет от переизбытка адреналина в крови; не рассеивает безумие и ужас, клокочущие в грудной клетке; не стирает образ смерти, отчётливо въевшийся в сознание и стоящий теперь перед внутренним взором реалистичной… СЛИШКОМ реалистичной картиной.
Чуть пошатываясь Лера добирается до широкой арки, минует двор-колодец, поднимается на нужный этаж – глубоко и прерывисто вдыхает запах старой штукатурки и пыли. От вида знакомой двери бросает в дрожь, пускает ток по телу. Она заносит кулак и стучит. Громко. Долго. Пока с той стороны не доносятся шарканье и тихие ругательства.
– Кого там нелёгкая…
Старый замок скрипит, дверные петли отзываются противным скрежетом.
– Лерка?.. – ошалело выдыхает дядя Вова, однако не успевает ничего толком понять или рассмотреть девушку – она ловко и быстро юркает внутрь квартиры. Подлетает к одной из дверей коммуналки, засовывает руку в щель между стеной и древним шкафом, хватает с гвоздя запасной ключ и быстро уходит в сторону своей комнаты.
Сосед шаркает следом:
– Лерка, это ты, что ли?
– Я, дядь Вов, я, – нервно бросает девушка и про себя радуется, что голос не дрожит.
– А как… Ты где была столько времени? – не унимается тот. Как и всегда подшофе, хотя, кажется, успел немного проспаться. От соседа зверски разит перегаром, старостью и мочой.
– Мы уж тебя потеряли. Думали случилось чего? Тут это… дядька твой приходил. Валерка. Тебя искал…
– Давно приходил? – перебивает Лера, стараясь не показывать лица. Быстро открывает дверной замок.
– Да дня три назад.
По рукам и спине пробегают колючие мурашки.
– Хорошо. Спасибо, что сказали, дядь Вов… – и прежде чем тот успевает открыть рот, чтобы снова что-то спросить, она залетает в комнату, захлопывает дверь прямо перед его носом. Прижимается спиной к пластиковой обшивке, крепко держится за ручку, словно вот-вот кто-то должен вломиться.
Глубокий вдох, затем выдох.
Ещё вдох.
Выдох.
Дрожь не проходит, и она закрывает глаза. Прислушивается – сосед, шаркая старыми тапками и что-то бормоча, возвращается в свою комнату. Шаги стихают, где-то вдалеке едва слышно щёлкает дверной замок.
Она считает до десяти, затем отталкивается от двери, бросает ключ на тумбу в прихожей и запирается в ванной комнате.
Переодевшись и собрав кое-какие вещи, Лера так же быстро и почти бесшумно покидает коммуналку. Просто чудо, что за это время её не обнесли, или подручные чудовища не заявились и не перевернули всё вверх дном.
«Не успели», – заключает она. – «Хотя и это уже не имеет никакого значения…»
Уже на улице как следует осматривается по сторонам, обходит дом, скрываясь в соседней арке, минует цепочку аналогичных дворов-колодцев и выходит к пустынной дороге с односторонним движением, прямиком к здоровенному мусорному контейнеру. Сбрасывает в него толстовку, завёрнутую в обычный пакет. Проходит несколько кварталов и в другой такой же контейнер выбрасывает нож, предусмотрительно ранее смыв с орудия убийства кровь и все отпечатки.
В отель возвращается около семи утра, сталкивается с Андреем буквально в дверях. По выражению лица понимает, что мужчина, как минимум зол, а быть может, и в бешенстве.
– Где ты была? – голос тихий, спокойный, однако от этого не менее пугающий.
В больших зелёных глазах отражается чёткий испуг. Лера стягивает с головы капюшон куртки, обнажает бритую голову. Андрей, видя, что девчонка с собой сотворила, никак это не комментирует – ждёт ответа.
– Я… – запинается, трусит. – Я… ездила домой.
– Чего?
Она с опаской демонстрирует мужчине небольшую дорожную сумку. Даже не предполагает, что от него можно ожидать, но заранее настраивается на самое худшее.
– Забрала… кое-какие вещи. Мы же… – делает шаг назад и прижимается спиной к двери, когда Андрей вдруг начинает наступать. – Не вернёмся… больше…
Он выхватывает из её рук сумку, чем пугает до чёртиков, резко дёргает змейку, перерывает вещи. Ничего… Ничего такого, за что можно было бы на неё наорать.
«Ничего такого, ради чего стоило бы так рисковать!»
– Ты теперь ещё и воровкой заделалась?
– Я хотела… – голос предательски дрожи и срывается. – Хотела…
– Мне почему не сказала?
– Ты спал.
– Так разбудила бы! – Андрей срывается на крик, и Лера зажмуривается, едва не падает на колени, потому что ноги подкашиваются. Она чувствует себя одновременно раздавленной и пораженной тем, насколько крепкой оказывается может быть. Как много в состоянии перенести.
– Прости… – пищит едва слышно. Глаза не открывает, но определяет по звукам, что мужчина снова копается в её сумке – ищет что-то.
– Таблетки, – внезапно требует он.
Лера распахивает глаза, пытается сделать вид, что не понимает о чём речь, однако…
– Давай! – Андрей протягивает ладонь. – Ты больше не будешь жрать пачками это дерьмо. Буду выдавать по рецепту.
– Но я…
– Лера… – хмурясь, цедит сквозь зубы, и девчонка сдаётся. Расстёгивает молнию куртки, достаёт из внутреннего кармана несколько мятых пачек, протягивает мужчине.
– Не раздевайся, – уже спокойнее прибавляет он, уходя. – Сейчас приму душ и поедем. – Таблетки прячет в свою дорожную сумку, после чего оборачивается к девчонке, буквально прилипшей к входной двери и прибавляет: – Больше так не делай. Если что-то нужно – просто скажи.
Ответа, как и всегда, не дожидается. Лера пристально наблюдает, как его полуобнажённый крепкий силуэт скрывается за дверью ванной комнаты и только тогда выдыхает. Разжимает челюсти и позволяет мышцам расслабиться – с облегчением возвращается и дрожь.
Она не скидывает ботинки, проходит в ту часть комнаты, что сделана в виде гостиной-кухни, отделённой от спальной зоны тонкой перегородкой, садится на один из стульев, кладёт локоть на стол. Долго и нервно растирает пальцы и ладони – они ледяные, как у покойника, зудят и ноют, словно поражённые какой-то болезнью. Ей по-прежнему кажется, что руки в крови, что она вся в крови с головы до ног. Отвратительно ощущение. Мерзкое. Будто в дерьме вывалялась, прокляла сама себя, свою душу. Теперь уже залезла по самую голову – ещё чуть-чуть и захлебнётся.
«Уже ничего не исправишь…»
Однако жалости или сожаления нет. Не было ни в тот момент, когда решила, что не сможет оставить всё как есть; не сможет жить дальше, зная, что тварь, которая так легко и просто кинула её в этот кошмар во второй раз, где-то там – живёт и здравствует. Нет их и сейчас, когда Андрей понял, что украла у него деньги.
«Но не понял, зачем на самом деле…»
Она хочет верить в это. И верит. Пусть давно смирилась, что в мире нет справедливости. Никто не поможет. Не спасёт. А даже если такое и случится – цена будет слишком велика.
Лера уже заплатила свою сполна.
И всё же верит. Верит, что в состоянии изменить хоть что-то, в очередной раз переварить и выбраться из этого дерьмоворота, попытаться снова научиться жить.
Её взгляд останавливается на спортивной сумке Андрея. Смотрит долго, пристально, борется сама с собой, однако в конце концов не выдерживает – поднимается со стула, подходит, дёргает змейку и заглядывает внутрь…
Небо с самого утра затянуто низким пологом серых туч – дождь начал своё выступление с мерзкой холодной мороси, которая очевидно продлится весь день. За лобовым стеклом авто ползают туда-сюда щётки стеклоочистителя, оставляя влажные разводы. Требуется всего несколько секунд, чтобы они вновь превратились в каскад мелких брызг.
Лера находит кнопку на ручке двери, опускает стекло – совсем немного, чтобы впустить в салон уличную прохладу, сырость и шум просыпающегося города. Недалеко от входа в супермаркет группа молодых людей. Какое-то время девушка наблюдает за ними, останавливает внимание на том, что разговаривает по мобильному телефону:
– А, всё-всё-всё, понял. А то я подумал. … Всё-всё, хорошо. Да. Ладно…
Затем доносится чей-то смех, приглушённый сигнал сдающего назад продуктового грузовика у выгрузки того же супермаркета…
Дверь со стороны водителя распахивается, Андрей садится за руль, бросает что-то на заднее сиденье, затем заводит двигатель и выезжает на четырёхполосное шоссе. Очередная поездка длится около десяти минут, после чего машина сворачивает с главной дороги в сторону гаражного кооператива. Лера чувствует, как по рукам и спине будто тысяча острых иголок ползут мурашки, скапливаются где-то в области затылка неприятным шевелением волос. Длится это всего мгновение. Она крепче сжимает ручку двери.
«Всё будет хорошо… Всё. Будет. Хорошо…» – успокаивает себя мысленно.
Спустя несколько рядов по разбитому асфальту Андрей поворачивает руль вправо, и машина заезжает в вереницу однотипных металлических гаражных ячеек, выкрашенных в грязный и совершенно неприглядный оттенок зелёного. Тормозит примерно в центре широкого ряда, глушит двигатель. Вокруг ни души. Ни единой посторонней машины или владельца близлежащего гаража, словно все вокруг сговорились и решили подыграть двоим беглецам.
– Забери сумку, – отдаёт указание Андрей прежде чем покинуть тачку и направиться к одному из входов.
Лера медлит, выглядывает наружу – на маленькой табличке над воротами разбирает номер «сто девяносто один». Пока Андрей открывает гараж, девушка всё-таки выбирается из автомобиля, как и было велено достаёт сумку с заднего сиденья, замирает с правой стороны багажника, плотнее натягивает на голову капюшон.
Мужчина действует быстро, слаженно – ему не впервой проворачивать что-то подобное. Он чётко знает всю последовательность своих дальнейших действий, знает, что предпринять в той или иной ситуации, чтобы выйти победителем или хотя бы не проигравшим. И пока полиция будет разбираться кто и по какой причине расправился с чудовищем и его прихвостнями они уже будут далеко. Очень далеко и хочется верить, что в безопасности…
«Всё будет хорошо…»
Андрей ещё раз проверяет тачку, открывает каждую дверь, капот, багажник, даже заглядывает под машину. Он спокоен и не ожидает подвохов или опасности – просто элементарная осторожность, давным-давно ставшая привычкой. Заводит двигатель, затем переносит сумки из багажника первой машины в ту, что дожидалась его всё это время в гаражной ячейке.
Лера по-прежнему стоит на улице, дрожит всем телом. От холода, допускает Андрей. Маленькая, худая, запуганная, с изувеченным лицом, выглядывающим из-под капюшона куртки, с всё такими же затравленными, но от того не менее красивыми зелёными глазами. Они сталкиваются взглядами на долю секунды. Не смеют нарушить молчание, поселившееся между ними от самого номера отеля.
«Всё будет хорошо…»
Когда его спина, обтянутая чёрной кожей куртки, в очередной раз удаляется в полумрак гаража, Лера бросает сумку на землю, заводит дрожащую руку за спину, делает несколько уверенных шагов к границе гаражной ячейки. Её тёмный на фоне промозглой серости силуэт скрывается за широкими грязно-зелёными дверьми распахнутых ворот.
– Лера … – голос Андрея обрывают три оглушительных выстрела, усиленных акустикой помещения.
Пистолет дрожит в её руках, и она долго не может его опустить. По щекам текут слёзы, а в глотке застрял вопль ужаса. Она не позволила ему вырваться наружу. Не позволила себе снова струсить.
Теперь трусить нельзя…
Она пристально наблюдает за видом короткой агонии, как он истекает кровью, как захлёбывается и хрипит, как угасает жизнь в его глазах. Первая пуля угодила в шею, навылет – порвала артерию и отрикошетила от стены куда-то в сторону. Вторая пробила лёгкое, а третья… почти добила. Забрала последний призрачный шанс выкарабкаться.
Она наблюдает, как под уже бездыханным телом расползается по бетонному полу кровавая лужа, будто уродливая чёрная клякса и только тогда, наконец, опускает оружие. Затихает. Перестаёт дышать. Отключается от реальности. На щеках высыхают обжигающие солёные слёзы.
«Всё будет хорошо…»
Звук приглушённой вибрации выводит из оцепенения. Лера дёргается, словно её прошило насквозь разрядом тока. Едва не бросается прочь, откинув в сторону пистолет, как жуткую омерзительную находку, но в последний момент останавливает себя.
Жужжит сотовый. Во внутреннем кармане его куртки, предполагает она. Медлит, затем всё-таки приближается. Вибрация стихает, а через пару секунд повторяется вновь. Она приседает рядом, стараясь не наступать в кровь, задерживает внимание на остекленевших синих глазах. Красивых глазах на не менее красивом лице, теперь забрызганном кровью, будто красной краской. Будто дурная первоапрельская шутка. Розыгрыш! Вот-вот он улыбнётся ей, засмеётся даже, а затем поднимется и скажет, что всё хорошо, он пошутил… и обнимет её крепко-крепко, тепло, как когда-то давно делал её брат.
Он не её брат…
Он тот, кто его у неё отнял. Тот, кто был соучастником гибели всей её семьи. Тот, кто ни на мгновение об этом не забывал.
И произошедшее не шутка… никогда ею не было.
Однако ж это красивое лицо нравилось ей. Почти с самой первой встречи. Так же как оно нравилось Насте. И многим другим. Тогда она – Лера, – ещё не знала всей правды, не понимала с кем связалась, не осознавала в какое исключительно жуткое дерьмо вляпалась…
А теперь?
Вибрация сотового снова затихает и повторяется в третий раз – кто-то очень сильно хочет слышать владельца телефона.
Андрея…
Она аккуратно нащупывает сотовый, достаёт из внутреннего кармана его кожаной куртки.
«Неизвестный номер».
Понимает, что сейчас едва ли разумно отвечать на звонок, и всё же… ей слишком давно нечего терять. Даже саму себя она потеряла. Слишком давно.
Она нажимает кнопку «Принять вызов», подносит сотовый к уху, но не произносит ни слова.
Многополосное шоссе, подобно огромному живому организму гудело и шипело – двигателями автомобилей, шумом множества колёс, брызгами дождя.
– Позвони, как доберёшься, – Валерий хлопает багажником, бросает короткий взгляд в сторону заправки, затем смотрит на Леру. От вида её изувеченного лица снова злится, играет желваками. Однако этого уже не изменить, не переделать.
«Главное, что жива осталась. Остальное… до свадьбы заживёт», – горько усмехается про себя собственным мыслям, и всё же верит. Искренне верит в лучшее. Хотя бы для неё…
– От его мобильника избавилась?
– Да, – Лера отвечает тихо, чуть хрипло.
– Труп, говоришь, в гаражном кооперативе. На Семёновском?
В этот раз просто кивает.
– Менты разберутся. По-своему, – мысль эта не приносит ни радости, ни облегчения. Но уже как есть. – Может, вообще всё в итоге на Зиму повесят.
Лера молчит. Ей абсолютно нечего сказать.
– Оно и к лучшему… – Валерий тяжело вздыхает, выдерживает короткую паузу и прибавляет: – Трубку нигде не свети. После звонка мне лучше выброси сразу. Не знаю, как всё повернётся. Если с меня подозрений не снимут… посадят скорее всего.
– Ты сдашься?
Мужчина думает пару секунд, затем отрицательно качает головой:
– Нет. Тоже уеду из города. Не переживай, найдёмся, – и дарит девушке грустную, но по-отечески тёплую улыбку. – Ну ладно-ладно… Что ты? Не реви, – притягивает к себе Леру, крепко обнимает, гладит успокаивающе по спине и повторяет на прощание: – Позвони, как доберёшься.
Девушка кивает, вытирает слёзы. Больше не поднимает глаз, не смотрит на единственного оставшегося у неё родного человека и сразу садится на заднее сиденье такси. Потому что знает, если поднимет глаза, если позволит себе задержаться хоть на секунду, снова струсит, снова решит, что кто-то в состоянии её защитить или спасти. Поверит в это…
«Нельзя…»
Автомобиль трогается, выезжает с небольшой парковки недалеко от заправочной станции и быстро скрывается в потоке других машин. Мелкая противная морось тут же смывает его следы, смешивает с тысячами других, стирает любые упоминания.
Он не понимал, зачем приехал сюда снова. Зачем из раза в раз следил за ней. Тогда, ещё совсем малолеткой, а сейчас…
Она стояла над свежей могилой только что похороненного брата. Маленькая, худая, бледная, будто призрак. Под широким чёрным зонтом. Одинокая. Казалось, её не трогал проливной дождь, отвратительная промозглая сырость, тот факт, что промокла до нитки и скорее всего подцепит простуду или воспаление. Уже и не живая вовсе. Этот день имел все шансы стать для неё последним.
Тут же рядом были могилы её отца, матери и невесты Артёма – Лизы. Все они убитые одним и тем же человеком смотрели на неё с холодных гранитных плит безжизненными глазами. Она знала, кто это сделал. Знала его имя. Оно будет преследовать её в кошмарах и наяву. Станет для неё будто самое страшное проклятье – стоит произнести вслух и накличешь на себя все мыслимые и немыслимые кары, пытки и мука ада.
Помнила его лицо. Отвратительную высокомерную ухмылку короля мира и вершителя чужих судеб…
А по другую сторону дороги, недалеко от места захоронения стояла чёрная матовая бэха. Стояла долго – до тех пор, пока она, наконец, не покинула кладбище. И тот, кто сидел в иномарке хорошо всё видел. Наблюдал и изо всех сил душил в себе дикое желание выйти к ней и забрать оттуда, увезти подальше от этого мрачного безмолвного места.
Он продолжит за ней следить, будто предчувствуя что-то плохое. И он будет тем, кто спасёт её. Когда спустя несколько дней после похорон девчонка выйдет из дома и будет долго и бесцельно бродить по городу, а затем, видимо, решив, что этот мир больше не способен принести в её жизнь ничего хорошего – зайдёт в ближайшую аптеку, купит упаковку крепкого снотворного и, расположившись на одной из скамеек парка, проглотит их все до единой, залив несколькими глотками воды. Решит, что оно так вернее. Что если не убьют таблетки, то холод довершит начатое. А прохожие… Решат, что пьяная – напилась и уснула. В этом городе нет дела до пьяниц, наркоманов и прочих отбросов общества.
Как и в любом другом…
Однако он успеет. Придёт вовремя, окажет первую медицинскую помощь, которой обучился на той чёртовой войне. Вытащит девчонку с того света и вызовет скорую. После уйдёт. Врачам оставит о себе неправильные данные, представится обычным прохожим… и просто уйдёт. А спустя несколько часов она очнётся в больнице раздавленная, разбитая и потерянная. Отчего-то всё ещё живая.
И никогда не узнает, что убийца её брата и соучастник гибели всей её семьи отчего-то оказался для неё «ангелом-хранителем». Монстром, что внезапно решил попытаться спасти хотя бы одну искалеченную невинную душу.