Странное ощущение, спустя много лет, видеть перед собой единственную женщину, которую любил когда-то, ту, которая родила мне единственного ребенка.

Я замер на мгновение, сканируя её от макушки до кончиков замшевых ботфортов. Только она могла себе позволить без вульгарности носить откровенно сексуальную одежду в том возрасте, который озвучивала, не говоря уже о реальной цифре в паспорте. Стерва смотрит на меня, изгибая губы в ехидной улыбке, будто мой облик сейчас – результат её проклятия.

– Самгин, ты так и будешь стоять или возьмешь мои чемоданы и покажешь дом?

Прислоняюсь плечом к дверному косяку, давая понять, что в этот дом она войдет только через мой труп, продолжая молча изучать её, сравнивая с тем, как она выглядела в нашу последнюю встречу. Тонкие морщинки лучились из глаз, циничных и таких холодных, что она могла бы запросто перерезать мне горло, задержись её взгляд на нем чуть дольше.

– Что ты здесь забыла, дорогая? – Мой голос звучит тихо и хрипло: я давно не использовал голосовые связки, он разрезает воздух своими металлическими нотками, и ветер уносит его, так что мне остается гадать, расслышала она мой вопрос или нет.

София выше поднимает свой точеный носик, упрямо выдвигая вперед подбородок, всем своим видом показывая, что ей находиться здесь хочется еще меньше, чем мне видеть её.

Самоуверенная сука!

Дом располагался на берегу Балтики, приносившей в это время года холодный, пробирающий до костей ветер, а она одета в тонкое облегающее пальтишко, совсем не по погоде, да и такси сюда не может близко подобраться, поэтому ей, вестимо, пришлось долго тащить свой немаленький чемодан. Я наслаждаюсь её продрогшим видом, румянцем на щеках и едва ли не посиневшими руками, когда она привычным жестом убирает прядь волос за ушко, украшенное огромными бриллиантами.

– Твой сын попросил тебя убить, он же отлично знает, что я действую на тебя, как яд, – отвечает, приподняв одну бровь.

– Конечно, в тебя вкачано столько ботокса, что ты можешь парализовать любого одним прикосновением, а потом нанести сорок ранений, и все языком, – поддеваю её, наблюдая, как её губы от недовольства сжимаются в тонкую линию.

Отступаю назад, давая ей пройти, задумываясь над брошенной фразой. К чему вдруг Климу понадобилось приглашать её в мое логово из того серпентария, где он её нашел. Если бы не это замечание, так и оставил бы её за порогом ловить такси в Преисподнюю.

София проходит в дом, мягко покачивая бедрами, так что мой взгляд задерживается на её ягодицах, как на маятнике гипнотизера. Она ожидает, когда я помогу ей с чемоданом, но вместо этого я захлопываю дверь, оставляя его на коврике с надписью «Добро пожаловать домой».

Ступаю следом за ней, сжимая переднюю мышцу бедра, которую порой пробивает острой болью, как разрядом тока. В свое время я получил огнестрельное ранение в ногу, и пуля там так и осталась, но врачи уже не рекомендовали её трогать. С возрастом она начала приносить мучения, а в периоды обострения я и вовсе прихрамывал, порой задумываясь о трости. Впрочем, боль усиливалась в самые паршивые периоды моей жизни, например, как сейчас, и это не ускользнуло от Софии, полоснувшей меня очередной порцией презрения, будто мне и самому неизвестно, насколько жалким я выгляжу в её глазах, да и своих, особенно, сравнивая с тем, каким был когда-то.

Моя жизнь была войной, я жил в борьбе, я ей дышал, её же жрал, и скармливал ей сына. Как мог, иного я и сам не знал.

Но сын отрекся от меня, влюбившись в эту рыжую девчонку. Знал, как знал, что она все испортит! Мелкая же была тогда совсем, напоминала мне Софию на момент знакомства – не внешностью или поведением, а тем же необъяснимым воздействием на моего сына, которое было у его матери на меня. Словно приворожив к себе намертво, без возможности освобождения от этих чар.

Они с Софи были разными, но ими обеими двигала одна и также сила, огромное стремление идти вперед, только если Софи была готова на все ради свободы, которую давали деньги, то целью Алены были золотые медали.

Увидел Софию впервые, когда ей было девятнадцать; она сидела на коленях у моего кореша, покачивая тонкой ножкой в капроновом чулке, край которого виднелся под короткой юбочкой, и смотрела на меня так, будто во всей комнате, кроме нас, не было никого. Тогда я понял, что нет у меня больше друга, что за неё я готов был убрать со своего пути любого и каким угодно способом, в равном бою или предательством – не важно, она – моя.

И в итоге так оно и вышло. В очередной из разборок, с моей нелегкой руки, он получил пулю промеж глаз. Испытывал ли я тогда муки совести? Нет, и мне хотелось донести до неё одну простую истину: от меня она уйдет, только если я сам этого захочу.

Наблюдал, как она вертит своим задом перед другими мужиками, как облачается в откровенные наряды, чтобы увидеть ревность в моих глазах. Гуляя по тонкой, как лезвие бритвы, грани моей сдержанности, она ожидала, когда я выволоку её из очередного притона, куда её заводила жизнь, чтобы бросить под душ, смывая с неё яркую косметику и запах сигарет.

– Ой, блядь, ну что ты ведешь себя, как мой папочка? – пьяно смеется Софи, пока я зло намыливаю хозяйственным мылом руки и грубо провожу ими по её лицу, а она жмурится и хохочет. – Ах, не было же у меня никогда папаши! решил мне его заменить, Самгин?

– Рот открой, – сухо приказываю ей, сжимая мыло в руках. Она раскрывает свой грязный рот, высовывая язык, и я сую ей этот обмылок в рот, бесясь от того, что не в состоянии справиться с этой маленькой шлюхой, которой и двадцати лет нет, а она, сука, вертит мной, как ей вздумается.

Выходя, хлопаю дверью ванной комнаты, боясь, что еще одно слово, сказанное ей, – и убью её ко всем чертям. Ударю об стену, и не будет этой девчонки больше никогда. Стою, скуривая сигареты на балконе, и чувствую, как Соня забирается холодными пальчиками под мой свитер и проводит ими от груди до низа живота, а потом обнимает изо всех сил, прижимаясь всем телом ко мне.

– Люблю тебя, Самгин. Хоть ты и жуткий, но всё равно люблю, – шепчет она себе под нос, и вся моя злость мигом испаряется. Я тяжело выдыхаю и разворачиваюсь к ней, чтобы взглянуть на разводы туши под её глазами: она не потрудилась умыться до конца, и этот взгляд – вроде, детский совсем, но блядский – раздражает и манит одновременно.

Соня забирает сигарету прямо у меня изо рта и затягивается, отлично зная, что я ненавижу, когда она курит.

– Тебе, значит, можно, а мне – нет? – ехидно улыбается она.

– Тебе еще детей мне рожать, – отвечаю серьезно, сам удивляясь своим словам. Такие фразы с другими всегда оставались лишь игрой, бабам нравилось думать, будто я хочу от них детей, а мне от них даже прощального взгляда не требовалось. Одна сменяла другую, пока в моей жизни не появилась эта пигалица, младше меня на десять лет.

Каким бы я ни был, но меня тянуло к этой грязной девчонке с большим опытом за плечами. София отличалась от других тем, что никогда его не стеснялась, признавала, что не было у нее другого способа выбраться из той деревни, где родилась и выросла. Но больше всего мне нравилось, что она не боялась меня, не презирала за мои поступки, потому что понимала меня, принимала мои деньги и подарки, но не изгибала брезгливо рта.

Она поднимается на носочках и выдыхает табак мне в рот.

– Какая из меня мать, Толь? я же шавка дворовая, на улице выросла и, кроме улицы, ничего не знаю.

– У других же как-то получается, – пожимаю плечами.

Девочка фыркает, явно недовольная моим ответом.

– А меня одной тебе не хватает? – Она рисует узоры на моем животе и робко смотрит прямо в глаза, а я и не знаю, хватит ли мне её одной. Мои инстинкты говорят, что я хочу продолжения нас обоих, хочу видеть её матерью своих детей, хоть и права она: дикая же совсем, единственное, на что способна, так это прятаться за спину очередного мужика, чтобы выжить в этом мире.

Не будет она печь блинчики моим детям и сказки читать перед сном, как и ждать меня с кастрюлей супа на ужин... Или, может быть, из таких потаскух все же вырастают хорошие жены? Или это сказки для дебилов вроде меня?

– Тебя одной мне даже слишком много. – Я задумчиво провожу большим пальцем по её губам, а она бросает бычок в окно за моей спиной и тянется к моему рту.

Я такое ничтожество. Пока добиралась сюда, не знаю даже, о чем мечтала. Что увижу его и ничего не испытаю? А что я вообще должна была испытать?

Мы не общались уже много лет, и я дичайшим образом боялась, что слишком много времени прошло и он уже не способен разглядеть во мне женщину, привыкнув к тем особам, которых выбирал последние годы, а увидит лишь молодящуюся дуру, отчаянно пытающуюся ему понравиться.

Мужикам живется проще: даже если ты седой и покрыт морщинами, девчонка в короткой юбке, которой без паспорта не продают алкоголь, все равно кинется тебе на шею, если у тебя большой счет в банке, а может быть, даже искренне посчитает, что в тебе есть шарм и разница в возрасте вовсе не помеха. Эта игра работает и в обратном порядке, и от неудовлетворенности собственной жизнью, мне казалось, что держать при себе красивых мальчиков не такая уж и гадкая идея. Но я ошибалась. Через некоторое время ко мне все же пришло осознание, что от возраста не убежать, а чувства мужчин так же быстротечны, как и состояние почившего мужа.

Я уползала от Самгина, забрав с собой обручальное кольцо и отступные, которые он мне дал, напутствуя больше не вспоминать о них. У него же осталось, самое ценное, что у меня было.

Моя любовь была к нему больной. Таких, как он, не любят, их боятся, и от них бегут. А меня тянуло к этой опасности, к его силе и власти, но больше всего – к моей собственной власти над ним. Он возвращался домой с руками по локоть в крови, иногда в чужой, а порой и в своей, и мне ничего не оставалось, кроме как снять свою шелковую ночную сорочку, которую он мне недавно подарил, чтобы остановить кровотечение, пока к нам не заявится его доктор и не сделает свое дело.

Сколько раз я так ждала его по ночам, не зная, вернется он или нет! А если не вернется, что будет со мной? Придется снова лечь под другого, такого же, как и он? Загвоздка заключалась в том, что между ним и всеми его братками, была огромная, непреодолимая пропасть. Это знание пришло ко мне на личном опыте, сложившемся, пока я добиралась до него, проходя других, не таких принципиальных, как Самгин, не таких извращенно-честных, не таких бесстрашных и уверенных, не таких мужественных, а тех, кому ничего не стоило поднять на меня руку и ударить в живот, так что я лишь сгибалась в три погибели от дикой боли, просто за то, что сказала не к месту слово.

Видит Бог, это странно, но я из раза в раз проверяла Самгина, ожидая подвоха, не в силах поверить, что он из другого теста, провоцируя его, доводя до исступления своими выходками, чтобы убедиться в своих страхах и увидеть, что он такой же, как и они все, что исключений не бывает. Таких, как он, не бывает. Но Франк лишь сжимал кулаки, разбивая стену над моим плечом, хотя, я видела это в его глазах потребность сравнять меня с этой стеной.

Я никогда не понимала, что он во мне нашел, чем заслужила его благосклонность. Да, красивая ладная кукла, на которую все пускали слюни, и только благодаря внешности я смогла вытащить себя из той грязи и нищеты, в которой жила, пока мне не исполнилось шестнадцать.

Мне пришлось сбежать в столицу со своим давним ухажером, имея в кармане лишь небольшую наличность, которая раньше составляла заначку моего пьяного папаши. За те пару лет до знакомства с Самгиным я делала всё, чтобы выжить, разве не была готова пересечь последний Рубикон: начать торговать собственным телом. Хотя мои подружки, с которыми я делила угол, как маленькие черти, шептали мне обо всех благах этой деятельности и легких деньгах. Но когда «бабочки» возвращались домой, они неизменно превращались обратно в гусениц, из которых будто кто-то высасывал душу, а я шла на свою убогую работу, пока клиент одной из них не запал на меня, заприметив выходящей из подъезда. Узнал обо мне всю подноготную как раз через подружек, подарки дарил, деньги совал, да на свидания звал.

А я смеялась над ним: глупой была, не понимала опасности и легкости, с которой он мог бы достать ствол и пустить мне пулю в висок, и никто бы не стал в те годы расследовать смерть никому не нужной девчонки. Ко мне не сразу пришло понимание, что такой мелочи как я не стоит связываться с серьезными дядями, которым в целом было совершенно безразлично, скажу я «да» или скажу «нет», они слышат лишь то, что хотят услышать, а если им что-то не понравится, то вывернут твои слова на изнанку, а потом и тебя, оставив лежать в луже собственной крови.

Помню, как первый раз увидела Франка и буквально раскрыла рот: высоченный, с широким разворотом плеч, красивый, как те мужчины, о которых я только читала в книжках, и такие же малолетки, как я, сверлили его глазами, ожидая своей очереди в его постели, но в тот вечер его взгляд остановился на мне и дальше не пошел.

А ведь я даже любить-то толком не умела, не знала, как: меня этому не научили, никто меня не любил, не проявлял нежности и ласки. И я была не обучена отдавать их обратно, просто молча забирала, что давали, не понимая, что же от меня требуется.

С ним судьба вдохнула в меня жизнь и мигом втянула её обратно, дала надежду и тут же её забрала, показав возможную картинку счастливого существования, чтобы повернуть её тыльной стороной верх. Дескать, нечего, тебе, Сонечка, расслабляться.

Помню, как держала Клима на руках, пока он играл прядью моих волос, наматывая на маленький кулачок, улыбаясь, смотрел на меня, будто я – самое прекрасное создание на Земле.

Кто бы мог подумать, что у меня, такой грязной и испорченной, получится нечто настолько совершенное и правильное? Я сидела на кровати и ревела белугой от того, что в моей груди разрывались атомные взрывы, и не могла понять, что это за чувства и как мне с ними справиться. Я задыхалась от них, от своей любви и страха. Я была слишком юной, слишком молодой, слишком глупой, а мое сердце было слишком маленьким, чтобы вместить в себя все эти эмоции. С каждым вздохом моего сына мне становилось хуже и страшнее.

Что я, пустая и полая, могу вложить из своей глупой головы в его душу?

Анатолий видел это, видел мои метания и то, как я не могла подойти к ребенку.

– Ты же мать! – кричал он, встряхивая за мои худые плечи.

От нервов у меня не было лактации, есть я тоже не могла, наказывая себя за то, что я никчемная мать, и становилась с каждым днем все более тощей и дерганой. Я закрывала уши руками, лишь бы не слышать его плач, с которым не могла справиться.

К концу первого года брака сил у меня больше не оставалось, хотелось либо из окна выброситься, либо вены перерезать. Кажется, даже Франк это заметил, вечно погруженный в свои проблемы и разборки. У меня был какой-то совершенно безумный взгляд, будто он меня не в красивой квартире запер, о которой я раньше могла лишь мечтать, а в клетке держал. Даже, вот, игрушку дал, чтобы скучно не было. Тогда никто не знал о таких словах, как послеродовая депрессия, и мне казалось, что я осталась один на один со всеми своими фобиями и горячим желанием сдохнуть.

Не знаю, откуда у Франка возникла эта идея, но он отправил меня «отдыхать» в одну из специализированных клиник, где в меня засовывали горсти лекарств, и постепенно мне стало лучше. Конечно, нормальной матери из меня все равно бы не получилось, я была лишь красивой пустышкой, и единственное, что могла дать своему ребенку – это любовь и ласку, которых у него было вдоволь вплоть до того момента, пока мне не пришлось уйти.

От Самгина было не скрыться, как бы паршиво я себя ни вела все восемь лет нашего брака, он все равно прощал мои выходки и возвращал меня обратно. Не может быть такого, чтобы у его терпения не было границ, я проверяла и испытывала их день ото дня.

Ведь я говорила ему, предупреждала, что не получится у меня, а он не верил. Любила ли я сына? Да, почти безумно – настолько безумно, что отлично понимала ту простую, как день, истину, что ему будет лучше без меня.

Когда Климу исполнилось семь лет, со мной произошло то, с чем я сама не нашла сил справиться, и находиться рядом с сыном и мужем больше не могла.

При виде Самгина меня начинало лихорадить и бить, как в ознобе, он прикасался ко мне, а мне, казалось, его руки оставляют незаживающие ожоги на моей коже. Я умоляла его отпустить меня, кричала, что больше не могу так, но он ничего не хотел слышать, продолжая уверять меня, что всё наладится. Но ничего бы не наладилось уже никогда.

Только одним способом я могла получить свободу от него, хотя и сомневалась, что он оставит меня в живых, но в моем случае, смерть – это тоже свобода. У Самгина было много сторонников и друзей, которых он называл своей «чертовой дюжиной», но еще больше было врагов и завистников, даже тех, о которых он, на свою беду, не подозревал.

Свободу получить я могла только одним способом: переспав с самым злейшим из его врагов – Торфянниковым. Самгин по сравнению с ним был еще молод и зелен, несмотря на свои тридцать семь лет, но они никак не могли поделить территорию, и всем было очевидно, что кто-то должен либо отступить, либо умереть.

В тот день, когда я лежала под тучным и старым телом Торфянникова, мне казалось, что со мной только так и надо, что кроме этой боли и слез я больше ничего не заслуживаю, и только они хотя бы чуть-чуть очищали мое темную душу, пусть и заставляя чувствовать себя при этом грязнее самой черной грязи.

Когда до Самгина дошли слухи, пущенные с моей подачи, я ожидала, что он меня убьет на месте. Более того, я хотела этого. Только, конечно, в первую очередь он не меня убил, а его. И он убил бы каждого, кто осмелился, открыв рот, заявить какая его жена шлюха и тварь.

А я смотрела на него и не понимала, почему же он продолжает меня любить, такую грязную и мерзкую. И ведь он жаждал меня убить, я видела это в его глазах, но у него так и не поднялась рука. Мы сидели за одним столом, пока он хлестал водку и смотрел на меня, будто не узнавая, а мне хотелось кричать, что я именно такая, какой он видел меня в тот момент, и я хотела принять его пулю, просила его об этом, просила освободить нас, потому что мне жить не хотелось совсем.

В какой-то миг он приставил мне снизу к подбородку пистолет, крича на меня так, что барабанные перепонки подрагивали, а я не понимала его вопросов, ничего не понимала, укрытая апатией, словно одеялом.

Потом он ушел, забрав оружие. Должно быть, сообразил, что я бы сама воспользовалась им, пустив себе пулю в висок?

На следующий день Анатолий уехал с нашим сыном, а мне оставил чемоданы с моими вещами и указал срок, в течение которого я должна освободить квартиру.

Анатолий связывался со мной спустя несколько лет, просил, чтобы я хотя бы изредка виделась с ребенком, и я отравленная собственным ядом, услышав голос Самгина, не смогла сдержаться от того, чтобы не наговорить гадостей, потому что мои чувства к нему состояли из жгучей ненависти и любви одновременно. Мне не нужны были его деньги, мне нужны были его отрицательные эмоции и безграничная злоба, которые он испытывал ко мне, и мне требовалось вновь и вновь в этом убеждаться.

Но видеть в глазах собственного сына ненависть и презрение я едва ли была способна, однако, переступив через страхи, согласилась. Нет, не ради его денег – их было вдоволь, мужчины не скупились ради меня, а для того, чтобы вновь попробовать почувствовать безграничную любовь своего ребенка. Но сын, должно быть, был умнее отца и не захотел свиданий с непутевой мамашей.

Много раз я приезжала к воротам его интерната, чтобы издали полюбоваться своим мальчиком, таким красивым и ладным, что у меня сердце разрывалось от горячей любви к нему. Мне представлялось, что я могу передать свои чувства к нему хотя бы на расстоянии. пусть он и не узнает никогда, не увидит моей материнской уязвимости перед собой, но, может быть, будет её ощущать? Меня утешало лишь то, что Клим был в безопасности и никогда ни в чем не нуждался, кроме нормальных родителей.

Пусть никогда не полюбит такую, как я, Боже, пусть у него будет сильная женщина!

Спустя шесть лет после того, как мы с Софией разбежались, один из моих новых бизнес-партнеров пригласил меня на свою свадьбу. Это был не первый его брак, но, должно быть, по желанию очередной жены, праздник затеяли с размахом.

Мои чувства невозможно было передать словами, когда я понял, что невеста в роскошном свадебном платье – это София; её наряд сегодня разительно отличался от того, в котором она стояла рядом со мной в старом московском ЗАГСе.

Было ли это розыгрышем, попыткой меня задеть и унизить или нелепым стечением обстоятельств, выяснить мне так и не довелось, ибо жених, похоже, понятия не имел, кого берет в жены, а с лица Сони, стоило ей увидеть меня, отхлынула вся кровь, и она явно не ожидала созерцать меня среди гостей.

Пусть это торжество и казалось светским и помпезным, однако её новый муж к концу вечера надрался до животного состояния и был близок к тому, чтобы упасть мордой в салат, как на обычной сельской свадьбе. Я смотрел на Софию, не сводя взгляда, зная, что её это раздражает и злит, и она сидела как на иголках, до тех пор, пока друзья жениха, включая меня, не помогли оттащить её суженого в автомобиль, на котором они добирались до отеля, чтобы на следующий день отправиться в свадебное путешествие. Я закинул её мужа на переднее сиденье, с его водителем, не удосужившись пристегнуть на нем ремень безопасности, объяснив остальным, что их помощь не требуется, и уселся на заднем сиденье рядом с прекрасной невестой, которая уже имела законный статус жены.

Соня отодвинулась от меня, почти вжавшись в дверь, а я, вольготно устроившись, ожидал, когда мы доберемся до отеля. Кинул это пьяное животное на диване в гостиной номера для новобрачных и обернулся к бывшей жене, которая стояла в дверях, ожидая, когда я выйду из них вон, но вместо этого я отодвинул ее и закрыл дверь изнутри.

– Уходи, – твердо произносит она.

– Нет, у тебя сегодня первая брачная ночь, – напоминаю ей, ухмыляясь.

Соня пятится от меня и, замечая, как я растягиваю одну за другой пуговицы жилета, срывается с места и бежит в спальню, не успевая запереть дверь, потому что я вовремя хватаюсь за дверную ручку.

– Франк, не надо, – просит она меня, когда я все же прохожу в спальню, и вытягивает вперед руку, в попытке остановить меня. Я рассматриваю её, понимая, что с возрастом она стала еще красивее, а деньги и лоск ей, несомненно, шли. Уйдя тогда, она быстро выскочила замуж за политика, укрывшись за его спиной, зная, что когда-нибудь я все же могу передумать и прийти за ней.

– С каких пор, дорогая, ты вдруг стала примерной женой? – принимаясь расстёгивать рубашку, интересуюсь я. – Никогда раньше не была, не стоит и начинать.

София нервно осматривает комнату и берет с комода хрустальную вазу с тонким основанием, сжимая её пальчиками, выставляет, как меч вперед перед собой.

– Не подходи ко мне, Самгин. Может, тебе я и не была верна, так только потому, что у тебя не хватило сил уйти с моего пути самостоятельно, – шипит она сквозь зубы, как кобра, пытающаяся ужалить. – Я не одна из твоих гламурных пустышек, я и убить могу.

Её колючие слова пробираются мне под кожу, отравляя и причиняя боль, но зато злость, которую она посеяла во мне много лет назад, начала давать плоды, прорастая во мне все выше и глубже.

Соня облизывает пересохшие от волнения губы, накрашенные алой помадой, и замахивается на меня, держа в руках свое оружие, пока я продолжаю гадать, готова она меня уничтожить или нет. Моя маленькая убийца разбивает вазу из тонкого хрусталя о мой череп, который видел на своем веку угрозы и пострашнее, хотя я и чувствую, что ей удалось-таки меня ранить, потому что теплая кровь потекла по виску.

Испугавшись, она закрывает обеими руками рот, останавливая рвущийся наружу крик, оттого что ей все же удалось меня ударить, не веря, что я даже не попытался её остановить.

– Повернись, – обманчиво мягко прошу её, замечая зарождающуюся истерику, но София слушается меня, подбирая полы свадебного платья, и поворачивается ко мне спиной. По старой привычке, со мной всегда был острый балисонг, и, достав его, я разрезаю шелковые ленточки наряда, затем руками развожу корсет в стороны, пока платье не падает к ногам. Отхожу на шаг назад, наблюдая за результатом своих усилий.

Соня относилась к той категории женщин, которые умели брать себя в руки в самых неприятных ситуациях, и сейчас она, хоть и дрожит, но выпрямляется, гордо разворачиваясь ко мне, отводя плечи назад, демонстрируя красоту своего загорелого тела в белом белье, изображая из себя невольницу на рынке работорговцев.

Я вытаскиваю из брюк ремень и складываю пополам, продолжая смотреть ей в глаза. Она переводит недоуменный взгляд на мою руку, сжимающую кожу ремня, догадываясь, что я хочу пустить его в ход, и её глаза округляются.

– Самгин, я буду кричать, – заверяет меня, а сама еле шепчет.

Мои губы изгибаются в улыбке, стоит мне представить картинку, которую может застать её новоиспечённый муж, если решится очнуться от своего пьяного сна.

– Можешь начинать, – предлагаю, оказываясь рядом.

Сжимаю её короткие локоны, будто суку хватаю за шкирку, и кидаю на огромную кровать. Она тут же встает на колени, планируя уползти, но я не намерен пока никуда отпускать её, сжимаю щиколотку и тяну на себя. Я никогда её не бил, пускай мне и тысячи раз хотелось, но поднять на неё руку казалось кощунством. Она такая маленькая и хрупкая по сравнению со мной, что я даже дышать порой на неё боялся, не то причинить боль. Но сейчас, чаша моего терпения переполнилась и лилась через край.

Сминая простыни брачного ложа, я уселся на кровать, без труда укладывая её на свои колени, задницей вверх. Она плакала, но эти слезы сейчас меня ничуть не трогали, я поднял её голову за волосы, чтобы убедиться, что она не симулируют, но щеки действительно были мокрыми, а приглушенные всхлипы вполне правдоподобными.

Прохожусь, едва ли не лаская, кожей ремня по её покрытым мурашками ягодицам – таким аппетитным, что мне хочется сомкнуть на них свои зубы, укусить и зализать языком.

– Что же ты не зовешь на помощь своего муженька? – спрашиваю, совершая первый удар – не настолько сильный, насколько унизительный.

– Чтоб ты сдох! – приглушенно пищит, когда на её задницу падает удар куда неприятнее.

– Твоими молитвами, дорогая, твоими молитвами, – задумчиво отвечаю ей, не обделяя вниманием ни одну из чувствительных ягодиц, возмущенно колышущихся от грубого обращения. Кожа задницы заметно розовеет, выглядя притягательно-аппетитной, и в попытках избежать очередного удара, она елозит по мне бедрами, то и дело задевая эрегированный член.

Останавливаюсь, изучая грубой кожей ремня следы на ягодицах, и опускаюсь им в расщелину между её ног. Теперь она уже призывно вертит задом, непонятно, осознанно или инстинктивно, зарождая в моём теле волны возбуждения, замешанные на ослепляющей ревности, ненависти и любви. Убираю ремень, думая о том, что наказывать её ладонью мне будет куда приятнее. Но, прикасаясь к Сониной кожи, я уже не в силах удержать себя от того, чтобы повторить последний путь ремня, проводя пальцами по красным отметинам, охлаждая причиненную боль. Очерчиваю кружево трусиков, опускаясь к промежности и замечая исходящий от неё жар. Трусики же буквально сочатся влагой, а сама виновница порки тяжело и прерывисто дышит, пока я занимаюсь своей исследовательской миссией.

Отрываю руки от её кожи и, убираю за спину, упираясь ими в кровать. Соня, почувствовав свободу, отползает и перекатывается на спину, смотря на меня из-под упавших на лицо волос заплаканными глазами. Должно быть, не такой она представляла себе первую брачную ночь с очередным счетом в банке. Я смотрю на неё тяжелым взглядом, и она отвечает мне тем, что скользит глазами от моего раненого виска к белой рубашке, заляпанной кровью, останавливаясь на выпирающем под брюками бугре, и сглатывает слюну.

– Иди ко мне, – слышу свой собственный низкий и хриплый голос.

Соня, словно в трансе, опускает ноги, все еще облаченные в телесные чулки и белые туфли, на мягкий ковер, обходит кровать, останавливаясь передо мной, и грациозно опускается на колени. Блядский взгляд темных глаз прикован ко мне, пока она расправляется с застежкой брюк, добираясь до члена. Моя бывшая женщина обхватывает губами головку полового органа, порхая по ней языком и вбирает его глубоко в себя, как заправская шлюха, какой она и является. Её минет влажный, горячий, как и рот, в который она принимает меня. Соня удерживает мой взгляд, заставляя оставаться в этой реальности, где она шлюха и вовсе не моя, как бы мне этого не хотелось.

Оставляя меня на пике, она поднимается и становится между моих разведенных ног, разглядывая меня с высоты своих каблуков.

– Возьми меня, Самгин.

Стаскиваю с неё это отвратительное белье, не способное сделать её хоть капельку невинной, жадно приникая к темному тугому соску. Целую её кожу, лижу, кусаю, оставляя следы себя на её теле, вспоминая её вкус и упоительный запах. Больно сжимаю ягодицы и усаживаю на свой член, и ей нравится моя грубость, я вижу это по хмельным от удовольствия глазам, по улыбке, которая змеится на губах, пока она скачет на мне. Соня обхватывает ладонями моё лицо и проводит языком по кровавой дорожке, оставленной на щеке, зализывая нанесенную ей рану.

– Никого так не хотела убить, как тебя, Самгин, – со стоном признаётся она.

Придерживая её, переворачиваю на спину, оказываясь сверху. Смотрю на неё, упираясь руками по обе стороны от ее головы, совершая плавные толчки, растягивая удовольствие, почти покидая её тело и возвращаясь в него обратно.

– И я тебя больше всех на свете хочу уничтожить, – сквозь зубы отвечаю на её признание. Она изо всех сил обнимает меня своими тонкими руками, обхватывая ногами торс, словно желая глубже ощутить меня в себе.

– Ты предохраняешься? – спрашиваю, вспоминая, что без презерватива.

– Я больше не могу иметь детей, – тихо шепчет она мне на ухо, едва не заставляя меня остановиться от такой новости.

Когда кончаю в неё, она еще сильнее прижимается ко мне, поглаживая меня по голове, будто успокаивая норовистого жеребца, но каждая её ласка кажется неуместной, лишней в нашем соитии. Я убираю её руки с себя и поднимаюсь с кровати, не предоставив себе передышки, начинаю приводить одежду в порядок.

Соня наблюдает за мной, подобрав под себя ноги, не стесняясь своей наготы.

– Ты же знаешь, что таких сук, как я, нужно стерилизовать, – отвечает она на мой не произнесенный вслух вопрос о детях.

Самгин никогда никого не прощал, и если убивать за меня он перестал, то спустя годы прибег к использованию иных методов мести. Каждый из моих мужей в тот или иной период времени начинал терпеть неудачи в бизнесе, и я не сомневалась, что именно Анатолий приложил к этому руку.

Казалось бы, я должна злиться, впадать в ярость от того, что он разорял мою новую семью, вытряхивая из моего гнезда всё его содержимое, но каждый раз, узнавая о его вмешательстве в свою жизнь, я испытывала болезненное ликование от осознания, что всё еще не безразлична ему. Слушала сплетни заклятых подруг о нем, смотрела его фотографии с очередной пассией, сгорала от ревности и ненависти к нему и успокаивалась, когда муж шел ко дну.

Значит, помнит меня. Значит, я все еще не безразлична ему.

Лежа ночами с очередным опостылевшим мне телом, я вспоминала его руки, его губы и запах, его нежность и грубость, боясь даже самой себе признаться, какую огромную ошибку совершила. Но назад уже ничего не вернуть, такие, как Самгин, не прощают. Смог бы он быть со мной тогда, узнав всю правду, смог бы с тем же желанием смотреть на меня или испытывал бы куда большую брезгливость? Он не простит предательства.

Мне ничего не оставалось, как всю жизнь убеждать себя в том, что я поступила правильно.

И, увидев, каким вырос мой мальчик, я поняла, что, вероятно, не так уж и далека была от истины. Когда я получила от него приглашение на встречу, то не могла поверить собственным глазам, казалось, это лишь какая-то дикая, жестокая шутка. Клим никогда не искал со мной встреч, и если мы случайно где-то пересекались, не подавал вида, что мы имеем друг к другу какое-либо отношение.

Прощения у него просить было слишком поздно. Я видела в его глазах ту же непробиваемую стену отчуждения, что и у отца. Даже если я упаду к его ногам и вытащу сердце из груди, предлагая ему, это ничего не изменит, поэтому мне оставалось только натянуть на себя привычную броню холодной стервы и держать оборону, чтобы не расклеиться перед ним.

Он предложил мне весьма странную сделку, и я согласилась – не только из-за денег, хотя действительно в них нуждалась, а из-за возможности вполне легально увидеть его отца.

В боку неприятно пекло, словно вся кровь устремилась к ране, и я, морщась, пил крепкий коньяк, несколько проясняющий помутненный болью разум. После успешного перехвата товара моего конкурента мы засели в доме Черного, празднуя очередной день, когда все остались живы, и вокруг моих соратников крутились девушки, которым, похоже, нравился запах крови и денег, источаемый нами. Но мои мысли все равно возвращались к той одной, которая, однажды в них поселившись, уже никогда не покидала. Соня должна была сейчас находиться дома, и я ждал, когда смогу исчезнуть отсюда и, добравшись до неё, встретиться с её испуганным взглядом, чтобы вновь вспомнить, ради чего выживаю из раза в раз. Увидеть её красивые черты в нашем сыне и знать, что всё, что я творю, не зря.

– Приве-ет, – жеманно растягивая слово, располагается на моих коленях Таня. Я рассматриваю её откровенный наряд, но он почти не вызывает во мне эмоций, только мимолетный чисто мужской интерес. – Всё грустишь, Франк?

Девушка ерзает своей круглой задницей, невзначай задевая мой пах, а мне хочется увернуться от этой слишком откровенной близости и не ощущать тяжелый аромат её восточных духов, смешанный с алкоголем и табаком, – чужой запах не моей женщины.

– Что тебе от меня надо? – задаю тупой вопрос, отлично зная на него ответ, но надеясь, что она сможет верно расценить мой тон и оставит отвалит.

Татьяна практически суя мне под нос свои выдающиеся сиськи, дает понять, чего именно она от меня хочет, и мне начинает казаться, что проще трахнуть её, чтобы отстала от меня, чем объяснять, что она никаким образом меня не интересует. Многим моим парням она нравилась, но эта девушка, вероятно, относилась к тем особам, которые считают, что они достойны лишь вожака стаи.

Я отвожу от неё взгляд и встречаюсь глазами с Соней, которая, должно быть, наблюдала за мной неопределенное время, прислонившись к стене. На ней простые брюки и свитер, словно она, прежде чем выйти из дома, надела первые попавшиеся под руки вещи. И тут я соображаю, что кто-то рассказал ей о моем ранении.

Моя девочка, словно опутанная темнотой этой ночи, буквально источает ярость, кажется, не будь я ранен, она сама бы пустила в меня пулю, но и сейчас я вижу по ее почерневшим глазам: ей доставит удовольствие вонзить в меня нож и прокрутить по часовой стрелке, чтобы наблюдать, как я истекаю кровью, потому что посмел расточать себя на другую.

Её переполняют боль и обида, ревность и злость, и неуемная гордость, которую я считываю с того, как она высоко задирает свой маленький носик и оглядывает помещение в поисках жертвы. На ней нет откровенного платья или яркого макияжа, но она все равно самая красивая женщина из всех, что я когда-либо я встречал, и я вижу взгляды мужчин, тайком обращенные на неё. Если бы она не была моей, за неё велась бы ожесточенная борьба, и меня совсем бы не удивило, узнай я, что кто-то желает мне смерти только для того, чтобы занять моё место рядом с ней.

Этот поток мыслей пресекает Черный, подходя к Соне, и я надеюсь, что он лишь проявляет к ней внимание как хозяин этого убого места, но рассчитывать с моей стороны на это было бы слишком глупо. Я, как бык, перед которым помахали красной тряпкой, напрягшись, наблюдал за их общением, пока Танька что-то продолжает шептать мне на ухо, поглаживая под рубашкой мою грудь, но я почти не чувствую её прикосновений, наблюдая за своей женой.

Я понимал её игру, эту маленькую месть в свое наказание, но даже малейшее предположение о том, что её у меня кто-то может украсть, причиняло дикую, ни с чем не сравнимую боль. Моя рука не дрогнет, убить своего близкого друга, человека, которому я доверяю, как себе, или любого другого, если я посчитаю, что кто-то может вытеснить меня из её сердца. От этих мыслей воздух, казалось, нагрелся на несколько градусов и раздражал ноздри, пока я его втягивал в легкие.

Соня следует за ним в сторону выхода, оставляя меня на пределе, готового вот-вот взорваться. Я убираю с себя девушку, которая возмущенно пытается остановить меня, сжав рукой ворот моей рубашки.

– Никуда твоя женушка не денется, что ты так волнуешься? – улыбается Таня, не понимая сказанной глупости. – Повертит хвостом перед Черным и успокоится.

Даже не знаю, какие усилия мне пришлось приложить, чтобы не сломать её руку, продолжающую цепляться за меня, но все же что-то она смогла прочитать в моем взгляде и, отшатнувшись, вжалась в спинку кресла.

Эти игры мне осточертели, и все окружающие вдруг стали противны, являя собой в моей жизни лишь необходимую массовку, а некоторые и вовсе лишь реквизиты, которые можно без сожаления выбросить на свалку.

Застываю, наблюдая как Черный прислонившись к стене, что-то втирает Соне, скрытой от моих глаз. Мне бы хотелось понять, как далеко она готова будет зайти, где черта, через которую она не сможет перейти, и вообще существует ли эта черта. Моя жена отступает от друга, у которого, похоже, иные планы на ее счет, но мне достаточно этого её шага назад.

Ден оборачивается на меня, почувствовав на своем плече мою тяжелую ладонь, с таким лицом, будто он забыл, что я находился неподалеку. Я перевожу взгляд на Соню; вид у неё растерянный и даже несколько испуганный, и непонятно, что вызывало её страх – слова Черного или моя разъяренная физиономия. Впрочем, это не имеет существенного значения, потому что, еще не осознав до конца, что делаю, я отвожу вторую руку, замахиваясь для удара и врезаюсь кулаком в его живот. Безразлично наблюдая, как давний соратник сгибается от боли, беру его за куртку, кидая на стену с такой силой, что он сползает на пол, ударившись головой. Присаживаюсь рядом с ним на корточки и ожидаю, когда он придет в себя, чтобы понять смысл моих слов.

– А теперь послушай меня внимательно, Черный, – объясняю ему сквозь зубы. –Еще раз посмеешь увести мою жену, чтобы остаться с ней наедине – я из тебя евнуха сделаю.

Денис поднимает на меня злые глаза, пытаясь вернуть дыхание.

– Толян, мы просто говорили, – пробует оправдаться он, хрипло откашливаясь.

София наблюдает эту картину затаив дыхание, но не смеет вмешаться или слово сказать, и это хорошо, ибо, если бы она додумалась вступиться за него, всё было бы гораздо хуже. Она вдруг срывается с места и бежит вниз по лестнице, пока я не нагоняю, ловя за тонкое запястье, так что она по инерции врезается в меня.

– Куда собралась? – прижимаю к себе.

– Ты псих, Самгин! – сдувая попавшую на лицо прядь, произносит очевидное.

– Боишься меня? – спрашиваю, внимательно вглядываясь в её лицо в тусклом свете мерцающей на лестничной площадке лампы.

Соня молчит несколько секунд, раздумывая над ответом.

– А стоит?

– Пока ты мне верна – нет.

Жена, к моему удивлению, обнимает меня за шею, едва касаясь губами моего подбородка.

– Я не боюсь тебя, Самгин, но знай: еще раз увижу, как эта или любая другая курва трется об тебя... – Она замолкает, должно быть, подбирая достойную угрозу. – Обращу твою угрозу Денису на тебя и повешу твое «достоинство» на стене в гостиной.

Её рука оказывается на моей ширинке, недвусмысленно давая понять, чего я могу лишиться. Забираюсь руками под её свитер, поглаживая нежную кожу спины, наслаждаясь близостью любимой женщины и её сладкой, согревающей меня ревностью.

– Терлась? – деланно удивляюсь, – не заметил даже.

– Терлась, – подтверждает она и обнимает меня за торс, приникая щекой к моей груди, тихо добавляя, как обиженная девочка: – Не могу смотреть, как на тебя вешаются эти шалавы. Ненавижу их!

Поднимаю её лицо, сжимая подбородок, обращая взгляд на себя.

– Соскучился по тебе дико, только и делаю, что постоянно думаю о своей женушке.

Соня отстраняется, неоднозначно пожимая плечами, словно не уверена в том, что завтра мои чувства не потеряют актуальность.

– Толь, у тебя кровотечение, – произносит она испуганно, замечая, что моя рубашка пропиталась кровью.

Черт! Пока строил из себя пастушьего пса, забыл, что врач недавно меня залатал и велел несколько дней хотя бы отлежаться, раз отказываюсь поехать в больничку.

– Ничего страшного, – пробую успокоить её своим равнодушным тоном, понимая нервозность жены. Она не в первый раз видит мою кровь, но каждый раз её начинает потряхивать. – Поехали домой, вызову туда врача.

София села за руль моего автомобиля, пока я устроился на кресле рядом, чувствуя слабость. Ближе к дому я понял, что начинаю медленно клевать носом, и Соня, замечая это, сильнее жала на газ, мча по ночному городу и со свистом шин, остановилась у подъезда нашего дома.

– Самгин, только попробуй потерять сознание, – помогая мне дойти до квартиры, причитала жена. Несмотря на страх, она была собранной и не впадала в панику – должно быть, от того, что выхода у нее особого не было. Пока дошел до своей кровати, весь вспотел, не понимая, почему еще не так давно я был в полном порядке и даже сумел покалечить своего здорового товарища. Врач, перебинтовав меня, отругал за излишние телодвижения, что-то вколол, оставил лекарства и удалился.

Соня присела на край кровати, устало закрыв ладонями лицо. Мне было невыносимо видеть её переживания, при том, что я не сомневался, что через пару дней на мне все заживет как на собаке.

– Ну перестань, – прошу её, положив руку на оголенное бедро. Её кожа невероятно нежная, шелковистая, и я, как маньяк, испытываю острое наслаждение, просто касаясь её, рисуя на ней узоры кончиками пальцев.

Соня поднимает ко мне лицо, вглядываясь в меня блестящими глазами.

– Только попробуй умереть, Самгин.

Тяну её за руку, и она, понимая, устраивается у меня под боком, положив голову мне на грудь, осторожно касаясь места ранения.

– Боишься меня потерять или остаться без моей защиты? – спрашиваю я, а сам перестаю дышать в ожидании ответа. Этот вопрос давно вертелся в голове, и я не знал на него ответа. Почему она со мной, по какой из причин? Потому, что любит, или всё же оттого, что я самый сильный самец, способный её защитить; как скоро, в случае моей смерти, она окажется рядом с тем, кто займет моё место в нашей группировке или перебежит в другую?

Мы – взрослые люди, и я лучше многих понимал, как устроен этот мир, но, наверное, мне хотелось услышать из ее уст сладкую ложь.

София медленно садится, чтобы взглянуть мне в глаза, и произносит нервно, резко и обиженно:

– Самгин, если ты оставишь меня вдвоем с нашим сыном, а сам решишь подохнуть, то можешь не сомневаться, что я сделаю все, чтобы мы оба выжили, понял?

Приподнимаюсь на локтях, морщась от боли, начинаю смеяться от её искренности и злости:

– Теперь мне и умирать не страшно.

– Только попробуй! Мигом найду тебе замену, – бросает она и пытается поднять свою милую задницу с нашего супружеского ложа, но я тяну её за ночную сорочку обратно.

– Нет, я слишком ревнив, чтобы оставить тебя для другого, так что тебе придется меня терпеть. – Целую её в щеку, пока она обиженно надувает губы.

– То-то же!

Глаза открывать не хочется, но все же сон ушел на второй план, возвращая меня в реальность, где я лежу в одной постели с бывшим мужем, чувствуя под своей щекой биение его сердца и вдыхая знакомый запах его кожи. Последние недели между нами происходило нечто странное, казалось, обиды, злость, ревность и взаимная ненависть последних лет отошли на второй план, при молчаливом понимании, что мы прожили свою жизнь, прожигая, оставив друг друга позади, и теперь хотели наверстать упущенное.

Меня удивляло не свое поведение – я и так всей душой тянулась к Анатолию. Я не могла понять Самгина, зная его горячность, вспыльчивость и непримиримость. Почему же он вдруг изменил траекторию своего поведения? Неужели из-за того, что я, наконец, сама к нему пришла? И все же, несмотря на то, что за нашими плечами кануло в лету четверть века, я знала, что Самгин не сможет простить мне измену, и порой, пока мы попивали вино, его взгляд останавливался на мне, пробирая арктическим холодом, и откуда дует этот ветер, мне было очевидно.

За окном уже стемнело, и я, стараясь его не разбудить, пробую вылезти из кровати, но стоило мне отстраниться от Самгина, как он тяжелой рукой вновь вернул меня на место.

– Мы с тобой, дорогая, еще не закончили, – слышу его хриплый голос над ухом.

– Разве? Я точно закончила, – ухмыляясь, пытаюсь встать, но у моего бывшего похоже другие планы.

Его пальцы поглаживают моё плечо, отвлекая меня от мысли, что сейчас он удерживает меня силой, и не то чтобы мне очень хотелось отсюда уходить, отнюдь – лежать с ним в одной постели казалось самым естественным в мире.

– Ты вернулась, чтобы все же уничтожить меня? – наконец-то задает он вопрос, витавший в воздухе с того момента, как я переступила порог его дома. Мне очевидна природа его вопроса, знаю, как вела себя многие годы с ним и собственным сыном, поэтому вовсе не удивляюсь сделанным выводам.

Я сжимаю его руку и убираю с себя, пробуя подняться. Самгин ослабляет хватку и наблюдает, приподнявшись на постели, как я, голая, собираю свои вещи, разбросанные по его спальне. Радуюсь тому, что всю жизнь держу свое тело в ежовых рукавицах и теперь могу похвастаться отличной фигурой – конечно, не такой, как когда-то, но судя по его восхищенному взгляду, он более чем доволен увиденным.

– Если бы я хотела тебя уничтожить, Толь, то сделала бы это еще тогда.

Интуиция у Франка всегда была звериной, должно быть, именно поэтому ему удалось дожить до своих лет, и сейчас из моей, казалось бы, ничего не значащей фразы он мог сделать множество выводов, часть из которых окажется правдой.

Я никогда не была образцовой хозяйкой, в холодильнике можно было найти разве что прокисшую пачку молока либо еду, которую я была вынуждена готовить для сына. Позже к нам приходила соседка, чтобы помогать мне с готовкой. Точнее, я наливала себе чай и шла играть с Климом, пока она брала бразды правления в моей кухне в свои руки, и меня это абсолютно устраивало.

– Не хочешь мне об этом рассказать? – вкрадчиво интересуется Самгин, когда я забралась на высокий стул, облокотившись на большой кухонный остров, пока Анатолий готовил что-то весьма аппетитно пахнущее.

Этот разговор я откладывала многие годы, и понятия не имела, какая будет реакция на мой рассказ, поверит ли он мне, или заклеймит лгуньей. Но если не поверит, что ж, возможно, так ему будет проще жить, а я сниму с себя этот груз, который ношу в себе много лет, но зато разочаруюсь в нем и смогу жить дальше. Без Анатолия Самгина.

Самгин пребывал в задумчивом настроении, пока мы делили с ним еду и вино, и, достаточно осмелев, я поняла, что могу рассказать ему события тех лет, с той стороны, которая была для него закрыта.

– Врешь! – выплевываю обвинение ему в лицо, не веря этим словам. Франк никогда бы так со мной не поступил. Никогда!

Но все же один маленький червячок сомнения поднимает во мне голову, напоминая, что мой муж не простой мужчина, а жестокий бандит. Но нет… Нет! Нет! Не мог он такого позволить со мной сотворить!

– Он вас всех убьет, когда узнает, ты же понимаешь это! – кричу я, пытаясь донести эту кажущуюся мне очевидной истину. – От вас даже мокрого места не останется!

Денис затыкает мне рот, накинувшись на мои губы, прижимая меня к стене и орудуя своим языком, вызывая во мне лишь приступ отвращения, пока его руки шарят по моему телу, срывая одежду. Страх от осознания того, что я не могу отсюда выбраться, защититься и отбиться от них, отнял все силы. Руки совсем ослабели, и Денис, кажется, даже не ощущал моего сопротивления.

По щекам ручьем лились слезы, которые я не в силах была остановить, пока он избавлял меня от белья, и я сжималась, словно эмбрион, пытаясь укрыться от прикасающихся ко мне рук, но кто-то подоспел ему на помощь – я узнала в них других доверенных людей своего мужа из его «чертовой дюжины», поняв, что предателей куда больше, чем хотелось думать, и ужас накрыл меня с новой силой, возвращая в голову жуткие предположения. Если они настолько осмелели, что готовы идти против того, кого всегда так боялись, значит, Самгин действительно на грани смерти, либо всё же уступил им право на моё тело, а это значит, что меня ничто не спасет.

Я полоснула Дениса длинными ногтями по лицу, как дикая кошка, за что получила сильный удар в живот, выбивший из меня дух, и согнулась от дикой боли, заставлявшей забыть, как дышать. Денису были не интересны эти страдания. Запястья вновь зафиксировали чьи-то руки, сжимая с такой силой, что казалось, по моей коже проходят крапивой, и буквально распяли на грязном вонючем диване. Одна боль неожиданно сменилась другой – острой, раздирающей, грязной и оскверняющей меня. Я бы предпочла вновь ощутить удар в живот, но не чувствовать, как Денис пытается забраться в глубь моего сухого лона. Он плюет себе на член, сопровождая это действие мерзкими комментариями, и совершает еще одну попытку, на этот раз вполне успешную. Чувствую себя так, будто меня на живую препарируют, когда он начинает двигаться во мне, обдавая мою кожу своим смрадным горячим дыханием. Я отворачиваюсь, лишь бы не смотреть на него, представляя, что все это происходит не со мной, что нет меня здесь, но Черный понимает мою уловку и, больно сжимая мои волосы, поворачивает лицом к себе.

– Смотри на меня, тварь! – приказывает он.

Я разлепляю глаза и сквозь наполнившие их слёзы вижу его размытые очертания.

– Слышишь, высокомерная дрянь? Сейчас каждый из этих парней тебя поимеет, так что не расслабляйся.

Мой кошмар с каждым мгновением обретает все более дикие детали, набирая обороты. Я сцепляю зубы, лишь бы не стонать от боли, от испытываемого ужаса, но слезы скрыть не в силах.

Когда Черный скатывается с моего тела, а на меня забирается следующий, я слышу его диалог с парнями о том, чтобы они сильно не повредили мою мордашку, которая им еще понадобится. Стоило оказать сопротивление, как на меня обрушивались беспощадные удары в живот, рассчитанные на то, что синяков почти не останется. Для них не имело значения, что я женщина, что так меня можно просто убить, и парни, которые заискивающе улыбались раньше, теперь вдоволь пользовались случаем унизить и причинить страдания, помечая свое присутствие во мне как присягу в верности Черному.

Казалось, мое тело стало одной большой раной, боль, зародившаяся в брюшной полости, начала распространяться по всему организму, и я была благодарна ей за то, что она выдергивает меня из этой реальности. Но эти выродки все равно возвращали меня обратно, обливая холодной водой, заставляя принимать их отростки в рот, закрывая мне нос, пока я не начинала задыхаться и двигались в моем горле, вызывая рвоту.

Меня перевернули на живот, придавливая лицом в грязную ткань дивана, раздирая анус, но я уже не была в состоянии плакать, почти не ощущала своего тела, лишь уставилась в одну точку, потеряв счет времени и грязным животным, которые были во мне.

Я не знаю, в какой момент они насытились, но, когда все закончилось, Черный вновь привел меня в сознание, обдав водой и влив в рот самогон.

– Как думаешь, посмотрит на тебя Самгин, узнав, сколько мужиков тебя сегодня поимело? – смеется Денис, но меня в данный момент вовсе не интересует ответ на этот вопрос, потому что мне уже жить не хочется.

– Пошел на *уй, – отвечаю ему, думая, что хуже все равно уже быть не может.

– Какие мы смелые! – продолжает подонок. – А теперь представь, что станет с твоим сыном, если он попадет в мои руки. А если вздумаешь рассказать муженьку, то мы еще скорее его устраним, а потом возьмемся и за вас.

Ярость, зародившаяся в моем теле при упоминании о моем ребенке, придала мне сил, которые, казалось, полностью покинули меня, и я набросилась на Дениса, желая выколоть глаза, но ему удалось зафиксировать мои руки и придавить к полу, на котором я оказалась.

– Слушай меня, сука, и тогда с твоим выблядком ничего не случится, а ослушаешься – можешь додумать сама, что с ним будет. И... нет, его не сразу убьют, с ним сделают кое-что похуже. А муж твой теперь ни к кому спиной повернуться не может, любой способен подобраться к вашему сыну, так что, если ослушаешься, после меня будешь получать его обратно по частям.

Через десять минут, объяснив, что от меня требуется, чтобы получить Клима, он оставил меня одну в этой грязной конуре истекать собственной кровью, и я поняла, что если сейчас не поднимусь, то просто сдохну тут и никто не защитит моего ребенка, никто не поможет. Только эта мысль помогла мне одеться и выйти на безлюдную улицу.

Брезжил рассвет, и дойдя до дороги в штанах, насквозь пропитанных моей кровью, я наткнулась на какого-то сердобольного старичка, который, причитая и ужасаясь, отвез меня в больницу. Засунув врачу, сразу сообразившей, что со мной случилось, деньги, чтобы она не додумалась вызывать милицию, отключилась, почувствовав под собой больничную койку, придя в себя только в середине следующего дня.

Казалось, что сна не было, тело по-прежнему адски болело, а ощущение того, что меня поломали, лишь усиливалось по мере того, как ко мне приходило осознание всего произошедшего. Я свернулась калачикам, подтянув к себе ноги, утыкаясь мокрым от слез лицом в подушку и не обращая внимания на других товарок по палате. Врач осмотрела меня с жалостливым видом, и присев на край моей больничной койки, сжала аккуратно мою руку, с жегшим безымянный палец золотым кольцом.

– Мне очень жаль! Не знаю, в курсе вы или нет, у вас была десятая неделя беременности, и выкидыш произошел еще до того, как вас доставили к нам, – тихо произносит доктор, и я захожусь в новых рыданиях, испытывая нескончаемую черную бездну отчаяния.

Я не могла вернуться домой в таком виде и показаться сыну, да и врач не отпускал, поэтому еще некоторое время пролежала в больнице, сумев к вечеру того дня дозвониться домой, попросив соседку побыть с ребенком до моего возвращения. Она сказала, что к нам никто не приходил и мой муж тоже не возвращался домой. Апатия была так сильна, что меня даже мало интересовало, жив он или мертв, но если вспомнить диалог с Черным, то я не сомневалась, что все-таки жив.

Мы почти одновременно покинули больничные стены, находясь в разных медицинских учреждениях. Мысль о том, что он может ко мне прикоснуться, вызывала ужас, я шарахалась от него, а он не мог понять, что происходит, сделав соответствующие умозаключения уже после того, как узнал о моем сексе со своим врагом, решив, что все то время, пока я находилась на лечении, сминала простыни на его постели.

До моего скудного умишка не сразу дошло, почему Денису так требовалось, чтобы я переспала с Торфянниковым, и только потом поняла, что так они хотели подставить Франка под пули. Конечно, он ринулся очищать свою запятнанную гангстерскую честь, а это возможно только пустив кровь обидчику.

– Когда мы расправимся с Франком, можешь забирать вашего отпрыска и уебывать, – сказал Черный фразу, ради которой я пыталась жить все последующее время.

Весь предательский план заключался в том, что люди Торфянникова могли убить Франка еще до того, как он подобрался бы к своему врагу, но он всегда был везучим сукиным сыном и каким-то образом сумел выжить. И не просто выжить, а еще и избежать уголовного преследования, несмотря на гору трупов, которую оставил за собой. А позже я не могла понять, почему Черный не убрал его, по какой причине у него этого не получилось, почему сам Самгин его не уничтожил, как не вычислил того, кто предал его, ведь я знала: почти все остальные его люди погибли в период тех событий.

Поднимаю на Самгина сухие глаза (мои слезы за пережитую боль давно иссякли), изучая его белое, как полотно, лицо.

– Не знаю, как ты выжил, – произношу, слыша переполняющий мой голос цинизм, – хотя видит Бог, я ждала вести о твоей смерти, но, так её и не получив, не смогла забрать у тебя ребенка. Так как вы оба остались живы, Денис бы не успокоился, зная, что я могу тебе во всем признаться, и я понимала, что моя жизнь будет под угрозой, но и к тебе я вернуться тогда тоже уже не могла, да и не хотела – слишком глубоко мне ранили душу. Предугадывая его желание меня убрать, поставила его в известность о том, что в случае моей смерти ты первый узнаешь всю правду, и мы договорились, что пока я не приближаюсь к тебе, все будут в безопасности.

Рассказывая, не могла смотреть на него, но теперь вижу, что его глаза полны каких-то нечеловеческих эмоций, которые даже я не могу распознать. Он сидит, не двигаясь, молча уставившись на меня.

– Ты поверила в то, что я мог бы отдать тебя им? – спрашивает он севшим голосом, а я все никак не могу понять, что сейчас с ним происходит и как он воспринял мой рассказ. Самгин всегда был потрясающим игроком в покер, способным обвести всех вокруг пальца, пряча истинные эмоции, поэтому сейчас он в равной степени мог бы обвинить меня во лжи или посыпать голову пеплом за свои промахи.

– Нет, – отрицаю я, глядя в его глаза, умалчивая, что на доли секунд этот страх все же овладевал мной тогда, лишая сил жить и сопротивляться, но недостаточно для того, чтобы сломить меня окончательно, как того хотел Черный.

В Самгине будто что-то надламывается, прорывая плотину и я наблюдаю, как ударная волна эмоций захлестывает его: он судорожно запускает пальцы в волосы, уставившись в стол, пытаясь отдышаться. Я вижу, как через несколько долгих минут костяшки пальцев белеют, когда он опускает сжатые кулаки на стол и поднимает на меня глаза.

– Ты меня ненавидишь? – задает вопрос, словно не веря, что после всего произошедшего я здесь, перед ним, а не истекаю кровью в той квартире.

Делаю глоток терпкого бархатистого вина, перекатывая на языке, чтобы прочувствовать его тона. Алкоголь согревает, успокаивает мой измученный воспоминаниями разум.

– Ненавидела. Винила тебя во всем произошедшем, в убийстве нашего неродившегося ребенка. Я не могла после этого забеременеть, – признаюсь, проводя пальцем по верхнему краю тонкого бокала, смотря во тьму своих воспоминаний. – Не то чтобы я хотела – мысль завести еще детей, вызывала отторжение потому, что я бросила одного и не смогла спасти другого, да и мужей не любила в достаточной степени, чтобы возникло такое желание. Хотя я провела бесконечное множество бессонных ночей, размышляя, как забрать Клима у тебя, но не могла оттого, что моя трусливая душа боялась, что он разглядит на мне ту грязь, которой меня запятнали твои люди.

Содрав с него всю защиту, я ранила его настолько жестокими словами, что они были способны убить, но каждое слово – правда, моя правда, вымученная, выстраданная, состоящая из бесконечной боли. И когда я поднимаю на него взгляд, то вижу, что теперь он пытается справиться с той же болью, что терзала меня все эти годы.

– Но и себя ненавидела и так же винила, – продолжаю своё откровение. – Ведь я могла быть с другим – с тем, кто честно трудится с девяти до шести и приносит домой не пачки денег, а буханку хлеба и колбасу по праздникам. Моя вина равноценна твоей, мы оба сделали свой выбор, мы оба понесли за него ответственность.

Я замолкаю, чувствуя внутри пустоту после исповеди.

Самгин порывисто поднимается и выходит на веранду, забирая с собой сигареты, и пусть я давно не курю, но мне тоже нестерпимо хочется составить ему в этом компанию, поэтому кутаюсь в плед и с бокалом вина в руках следую за ним.

Замечаю, что он избегает встречаться со мной взглядом, помогая мне прикурить сигарету. Сам же он, закурив, прислоняется лбом к деревянной балке, вглядываясь в пустоту ночи, а я молча втягиваю в себя табак, испытывая успокоение в этом старом ритуале.

– Думала, что ты решишь, будто я лгу, что всё это выдумки, – озвучиваю свой самый большой страх, преследовавший меня все эти годы.

Анатолий вздрагивает от моих слов и медленно поворачивается ко мне лицом. Он гасит свою сигарету и приближается, останавливаясь рядом, осторожно, словно касаясь чего-то необыкновенно хрупкого, проводит большим пальцем по моей щеке.

– Я жить не смогу, пока он не сдохнет, – отвечает Самгин, и его слова совсем не вяжутся с ласкающими движениями пальцев, но вместе с тем, говорят о том, что он мне безоговорочно верит, распутывая тугой узел в моей душе.

– Прошу тебя, не надо, – молю, сжимая его руку. – Я вовсе не для этого все рассказала. Всё это было очень давно.

Самгин закрывает глаза, будто представляя все произнесенные мной вслух сцены, и его лицо искажают муки боли, а мне хочется провести по его лицу пальцами и стереть всё.

– Нет, Соня. Ничто не забыто, и никто не прощен. Он посмел… – Толя пытается произнести это слово, но у него ничего не получается, – обидеть тебя, и за это он поплатится.

Я отворачиваюсь от него разрывая контакт, понимая, что совершила ужасную ошибку, что лучше бы ничего не рассказывала, ведь годы назад уже не вернуть, а от смерти Дениса мне вряд ли станет лучше, пусть я и желала, чтобы зло получило свою кару, но не ценой жизни любимого человека. А зная Франка, его не остановит страх смерти или угроза тюремного заключения.

Анатолий подходит ко мне и обнимает со спины, прижимая к себе. Мы молчим некоторое время, погруженные в свои страхи: я опасаюсь, что он не выживет, а он – что Денис продолжит жить.

– Самгин, ты ко мне хоть что-то чувствуешь? – поворачиваясь лицом к нему, дергаю его за рубашку, пытаясь возвратить его их фантазий об отмщении.

Очевидно, что он безуспешно пытается справиться с яростью, которая расцветает в нем с каждой минутой все больше и ярче, но мой вопрос все же немного приводит его в чувство, и он окутывает меня взглядом, но совсем не таким, как раньше, как все эти чертовы годы: мягким, теплым, нежным, и мне хочется уже от этого расплакаться, потому что я не могу больше держать оборону, потому что все опасения минувших лет кажутся надуманными и глупыми.

– Слишком много, Соня, – касаясь лбом моего лба, произносит он. – Я слишком много всегда к тебе чувствовал. Слишком любил, а потом слишком сильно ненавидел.

– Привет! – здороваюсь с красивой девчонкой, курящей на кухне, вглядываясь в её умные и слишком взрослые для этого личика глаза. При виде меня она напрягается и выпрямляется, слезая с подоконника, встает на высокие каблуки, будто в моем обществе ей некомфортно, хотя я видел, как она на меня смотрела.

– Привет! – Дерзко задирая подбородок, отвечает с показной смелостью, вызывая улыбку.

Курю, не в силах оторвать взгляда от её губ, отчего в паху возникает томление: мне хочется попробовать её на вкус, узнать, так ли сладок её рот, как кажется.

– Как тебя зовут? – В голове пустота, и я задаю самый тупой вопрос в мире.

– Софи. А тебя?

– Франклин, – протягиваю ей руку.

– Как Бенджамин? Тебя, наверное, все любят, – беззастенчиво ухмыляется девчонка, утопая своей узкой ладошкой в моей руке.

– Если могут себе позволить.

Наше уединение прерывает Славик, пробираясь через меня к своей девице, демонстрируя мне, с кем она здесь, вызывая лишь раздражение. Она не прижимается к нему, когда он подходит, – может, это лишь игра моего воспаленного разума, но девушка, наоборот, будто пытается отстраниться, не разрывая зрительного контакта со мной. Сам же Славик напряженно смотрит на меня, будто я посягаю на то, что принадлежит ему. И ведь прав, так и есть. Только его ли она – вот в чем вопрос.

Девчонка залезла в мои мысли и жила в них, мешая мне думать, не давая сосредоточиться. Стоило глаза закрыть, как её видел: глаза эти дерзкие и улыбку наглую, и самому улыбаться хотелось и зацеловать всю с головы до пят. В жизни не думал, что можно вот так влюбиться с первого взгляда, не зная человека, не пообщавшись с ним, и пропасть навсегда.

Приезжал иногда к дому, где она жила, и сидел в машине, в надежде, что она выйдет и я смогу хотя бы мимолетно взглянуть на нее, но, видимо, по времени не совпадали, а в нашу компанию Славик её больше не приводил. Понятно, почему.

И все же в один из дней мне повезло, и я увидел, как она выходит из подъезда с мусорным пакетом. Выскочил из машины, боясь, что все это мираж и она растает, если отвести взгляд. Понимал, что веду себя, как потерявший голову малолетний пацан: взрослый же мужик, а ни одной дельной идеи в голову не приходит, как ей объяснить, зачем я сюда приперся и чего хочу от девушки товарища. Сколько было за всю жизнь связей и не сосчитать, да только ни одна не вызывала у меня интереса, а тут словно перемкнуло на ней, и я разом потерял всю свою самоуверенность, потому что впервые возник страх отказа.

Но стоило увидеть её лицо, как похолодел весь. Она попыталась пройти, словно не узнала меня, но я был уверен в обратном. Только вот если она зажмурится и сделает вид, что не видит, я тоже никуда не исчезну.

– Кто это сделал? – спрашиваю так, будто имею право получить объяснения, хотя я ей вообще никто – так, случайный знакомый, которого она один раз в жизни видела и забыла, наверное, на следующий день.

Её губы изгибаются в кривой улыбке, когда она смотрит на меня, – именно так как я и думал: как на постороннего, сующего свой нос, куда не просят.

– А тебе-то какое дело до этого? – Она останавливается передо мной, давая рассмотреть, расползающийся оттенками зеленого синяк на скуле. – Вызовешь его на дуэль?

Славик – гад! И ведь права: никогда не вмешивался в личную жизнь товарищей. Но тут хочется ему эти руки, которыми ей больно сделал, в жопу засунуть, и ведь так и поступлю, как только представится возможность.

– За что он так с тобой? – задаю я вопрос, получая в ответ взгляд, полный презрения, смешанного с разочарованием, и понимаю, что сморозил глупость.

– Разве вам особый повод нужен!? – отвечает все же, пробуя обойти меня и зайти в подъезд.

Совершаю шаг в сторону, сжимая входную ручку, не давая ей пройти. Она поднимает взволнованный взгляд на меня, словно опасается, что и я ей могу влепить сейчас пощечину до искр из глаз, а мне от этой догадки становится не по себе.

– Я разберусь с ним, – обещаю, освобождая ей путь.

Злился на себя, пока, не оборачиваясь, шел к машине, за то, что напугал её, за то, что посчитала, что я такой же, как и он. На самом деле я, может быть, и хуже, чем он, в тысячу раз, и дел наворотил таких, что в кошмарах могут сниться, и все свои пороки отлично знаю, да только причинение боли слабому никогда не приносило мне удовольствие, и никогда я не делал это намеренно.

Так погрузился в эти мысли, что не услышал торопливые шаги за спиной, пока она меня за рукав не схватила.

– Не надо, – просит она нервно, с испугом в глазах, – потом же только хуже будет. Надоем ему, он про меня забудет, и все.

Её наивность вызвала у меня печальную улыбку. Забыть её, как же! Смотрю на неё жадно, изучая каждую деталь, волосы, взлохмаченные ветром, покусанные красные губы, красивую линию подбородка, тонкую шею и выпирающие ключицы. Мысли путаются.

Поднимаю взгляд к её глазам, и она всё понимает, видит меня насквозь и мой алчный интерес к своей персоне и, должно быть, взвешивает в голове, кто опаснее – я или Славик. Конечно, я! Наверняка слухи обо мне до неё дошли, и те, кто узнают меня в лицо, стороной обходят.

– Будешь терпеть побои? – интересуюсь, слыша, как грубо звучит мой вопрос, но ничего не могу с собой поделать, испытывая раздражение из-за того, что Славик её первый повстречал, а не я.

Замечаю, как она стискивает от злости зубы, как глаза её наполняются яростью, и понимаю, что эти эмоции делают её настолько красивой, что дышать перестаю. Не девчонка, а наваждение какое-то!

– Да! А ты сейчас «разберешься с ним», а он потом разберется со мной так, что я себя по частям не соберу, пока ты спать дома будешь, – объясняет мне, словно я дебил, и права ведь. Что бы я сказал товарищу? Девочек бить плохо, еще раз увижу, по шее получишь и в угол поставлю?

– Ты его любишь? – задаю, кажущийся ей, судя по лицу, абсурдным вопрос.

– Что? – округлив глаза, переспрашивает, будто не расслышала.

Терпеливо повторяю.

Она отрицательно качает головой, не понимая, к чему я веду, а мне и этого достаточно, чтобы вынести смертельный приговор.

День был паршивый.

Это не первая смерть на моей совести, но первое преднамеренное убийство. Однако больше всего меня удивляло то, с какой легкостью я спустил курок на своего товарища. И всё же не горечь от совершенного деяния сейчас портила настроение, а то, как далеко я готов был зайти из-за какой-то девчонки. Я знал, что Славик меня обманывает, закрывал глаза, потому что подворовывали многие, но не существенно, поэтому спускал и их проступки на тормозах, но сегодня для остальных его смерть, пускай и не целенаправленно, но стала демонстрацией силы, зарождая в глазах тех, кто считал меня другом, страх и почтение и придавая мне иной статус. Только я знал настоящую причину смерти Славика, имя которой – София.

Часы пробили полночь, когда послышался раздражающий стук в дверь, словно кто-то беспрерывно барабанил кулаком. Отставил бокал с вином, которое кто-то преподнес в дар, будучи уже в достаточной степени расслабленности, и, лениво захватив оружие, направился встречать гостя.

Осоловело рассматриваю стоящую за порогом промокшую до нитки девушку, смотрящую в мою сторону огромными потемневшими глазами.

– Ты убил его из-за меня! – не спрашивает, а утверждает она, и я вижу, как её переполняет чувство вины, которую она повесила на себя, сложив дважды два, но кроме угрызений совести её обуревают и иные эмоции, которые я не смог распознать.

– Не много ли ты на себя берешь? – интересуюсь, прислоняясь к дверному проему, наблюдая, как она дрожит под тяжелой влажной одеждой. Выглядит так, словно выбежала из дома, забыв надеть куртку, когда ей сообщили о смерти её парня. Наряд вполне пуританский – свитер и брюки; очертаний фигуры не разглядеть, но мне достаточно взглянуть на её рот, чтобы забыть цепочку мыслей.

На лице Сони возникает сомнение в правоте собственных выводов, она смотрит на меня, пытаясь разгадать, насколько я могу быть честным, пока я прячу свои эмоции под маской безразличия и отстраненности.

– Я хочу знать: ты сделал это из-за меня или нет? – подходя ко мне ближе, спрашивает она, будто собралась мстить за человека, который доставлял ей неприятности и оставлял синяки на теле.

– А если из-за тебя, то что? – интересуюсь, склоняя голову набок и рассматривая её, оказавшуюся по собственной воле на расстоянии меньше вытянутой руки от меня. И мне безумно хочется знать, почему она пришла сюда к человеку, которого подозревает в убийстве, и совсем не выглядит напуганной – скорее, раздраженной и злой.

Она теряется, не зная, что ответить, и нервно облизывает губы, заставляя меня резко втянуть воздух в легкие. Я тяну её за край свитера, запуская в собственную квартиру, и запираю за её спиной дверь.

– Сегодня ночуешь здесь, – ставлю ее в известность, так и не дождавшись ответа на собственный вопрос, и подталкиваю её вперед.

Соня упирается, забывая, должно быть, все страшные сказки, которые перед сном ей рассказывали обо мне подружки, и пытается отворить дверь, когда за спиной стоит злодей и дышит в затылок.

– Иди к черту, я не собираюсь оставаться тут! – Она нервно крутит дверной замок, открывая дверь.

Странная игра: дать девочке почти вылететь из моего дома, чтобы перехватить за талию, когда ей покажется, что она на свободе, и прижать спиной к своей груди, но мне так сильно требовалось коснуться её, что мало волнуют движущие ей желания и мокрая одежда. Поглаживаю её пальцами, жалея о такой преграде, как одежда, и тихо произношу у самого уха:

– Ты сама ко мне пришла. Я не звал тебя, забыла?

Мне кажется, я чувствую, как сильно бьется её маленькое безрассудное сердечко под моим руками, мешая дышать. Она вся напряженная, натянутая, словно струна.

– Пусти, – просит она тихо.

Вдыхаю запах её кожи и понимаю, что не смогу выполнить эту мольбу.

– Я тебя не трону, но до утра ты никуда не уйдешь, а я не джентльмен, чтобы провожать тебя до дома в дождь.

От холода её сильно трясло, да и мокрая одежда не грела, поэтому я отправил её в душ, мучаясь фантазиями о том, что сейчас самая желанная в мире девушка находится в моей ванной абсолютно голая. Воображение разыгралось настолько, что я штанах стало тесно.

Когда она вошла в кухню, я замер, забывая, как дышать, и пытаясь сообразить: смелая она или просто глупая? Моя одежда смотрелась на ней чересчур вызывающе, я видел, как сквозь ткань майки проступают соски, и она стоит, переминаясь с одной ноги на другую, давая разглядеть тонкие щиколотки, красивые икры и идеальные коленки, по которым скользил мой откровенный жадный взгляд. Я знал, что сейчас себя совершенно не контролирую и смотрю на неё, словно дикий голодный волк, встретивший на своем пути Красную, мать её, Шапочку.

– Ты ужасный человек, Франк, – скрещивая руки на груди, отчего ткань облепила грудь, произносит Соня, но, заметив мой взгляд, быстро складывает руки иначе, закрывая соски.

– Я – преступник, Соня, – напоминаю ей.

Девушка смотрит на меня внимательно, словно пытается определить эмоции, которые я в ней вызываю, и по-хорошему, будь у нее развито чувство самосохранения, бежала бы уже отсюда, так что одни пятки сверкали бы.

– Знаю, – отвечает она.

Поднимаюсь из-за стола, захватывая с собой бокал с вином, а ей, проходя мимо, даю напутствие чувствовать себя, как дома. Соня останавливает меня, сжимая моё запястье, и я ощущаю, как мой пульс резко подскакивает, когда я погружаюсь в омут её темных, как эта ночь, глаз. Мне кажется, что я тону в них и захлебываюсь, медленно опускаясь ко дну.

Могу поклясться, что сейчас по мне можно прочитать все испытываемые эмоции, и в первую очередь – чистую, ничем не прикрытую животную похоть, которую вызывает во мне эта девушка. Но ей нравится испытывать судьбу, и она, поднимаясь на цыпочки, проводит языком по моей нижней губе, пробуя вкус вина, а я наблюдаю за этим словно со стороны, чувствуя, как спокойствие и выдержка трещат по швам.

Кладу на полку за её спиной, бокал и пропуская сквозь пальцы её волосы, сжимаю пятерней затылок, отстраняя её от себя.

– Обратной дороги не будет, – предупреждаю её в последний раз, и мои слова вовсе не о сексе.

Смотрю в её глаза, ожидая найти в них толику сомнения, но замечаю лишь шальную улыбку. Не понимая, кто кого сегодня пытался искусить: я её или она меня. Но когда девчонка кладет пальчики мне на грудь, становится очевидно, что это я попался в её сети, а не она в мои.

Прежде чем встретиться с Чернышевым, я решил проблемы со здоровьем, явившись к своему кардиологу в Москве. Пока в мою дверь не постучалась Соня, я и не планировал лечиться, считая, что ничего хорошего в жизни у меня уже не будет, и надеялся, что в один прекрасный день мое сердце не выдержит нагрузки, и у меня случится инфаркт, как и пророчили врачи с моим диагнозом, в случае отказа от несложной операции. А теперь у меня появилось дело, которое нужно довести до конца, и не хотелось бы, чтобы в процессе его выполнения мне потребовалась неотложная помощь.

После прохождения необходимых анализов мне провели стентирование коронарных артерий, и уже на следующий день выписали. Грудную клетку больше не стягивало, и я ощутил, как могу вновь свободно дышать, а не задыхаться, испытывая острую нехватку кислорода. Врачи строго-настрого запретили курить и пить алкоголь во избежание возвращения в предыдущее состояние, но собственное будущее сейчас меня мало заботило, и, если завтра меня не станет, я не буду желать, главное – знать, что и Денис будет гнить в земле.

Я мчался по загородной трассе, обдумывая события прожитых лет и осознавал, что моя жизнь — это всего лишь мыльный пузырь: дотронься до него – и останутся лишь брызги из моих представлений о самом себе и окружающей действительности, которая не имеет ничего общего с реальностью.

Мои воспоминания то и дело возвращали меня в начало наших с Соней непростых отношений – непонятных, сложных, похожих на болезненную зависимость, и мне всегда казалось, что из нас двоих именно я неизлечим. Память имеет интересное свойство: погружая меня в события тех лет, она убирала все мои темные мысли о жене, которые возникли после того, как я узнал о ней правду, которую предпочел бы стереть, оставляя лишь щемящее чувство тоски.

София словно испытывала меня на прочность и ожидая, когда моё терпение лопнет, играла со мной в кошки-мышки, где я был голодным котом, пускающим слюни на свою аппетитную жертву.

После нашей первой ночи она ускользнула из моих объятий ранним утром, ни слова не сказав, словно и не было ничего, оставив на моей подушке лишь свой запах. Проснувшись в одиночестве, я силился вспомнить, когда она успела утащить свою маленькую задницу и почему я в это время мирно дрых, хотя всю жизнь просыпался от скрипа половиц.

Взбешенный, выведенный из себя, я отправился к ней домой, выяснять, какого черта произошло, что, блядь, было ночью не так, раз она удумала сбежать. В квартире её не оказалось, и я немного успокоился, узнав, что она на работе. Славик что-то говорил о том, что она работает в магазине, но её подруги с ехидными улыбками направили меня по иному пути. Выяснилось, что днем у нее была репетиция перед вечерним представлением в недавно открывшемся заведении, где она выступала на подтанцовке.

Я  замер в дверях, сразу найдя её среди других девчонок в одинаковой одежде. Она повторяла вместе со всеми однообразные движения, пока из динамиков раздавалась популярная композиция. Об этом месте я слышал, но побывать здесь мне еще не доводилось.

Вышел из клуба, злясь на себя из-за того, что бегаю за пигалицей, кинул взгляд на охранника с расквашенным носом, который не хотел меня пропускать, а сейчас отшатнулся, верно, прочитав ярость на моей физиономии. Выкурил на холодном воздухе несколько сигарет и убрался куда подальше, лишь бы не передумать и не вернуться, чтобы нечаянно свернуть ей шейку.

И все же я не смог заставить себя выкинуть её из головы, меня магнитом тянуло обратно, и с наступлением темноты я вернулся в это злачное место, кивнув уже знакомому на входе, показывая ствол в качестве пропуска. Уселся в дальний угол, рассчитывая уйти отсюда незамеченным.

Годы в стране смутные, а дела творились темные, и я был олицетворением тех лет, являя собой кромешный мрак. Изучал непонятный сброд, состоявший из представителей  "элиты", рожденной перестройкой, которых тут и быть не должно, но они вот они здесь, наблюдают вместе со мной за девчонкой на сцене в нарядном платье с алыми губами. Ловил взгляды, обращенные на неё, – грязные, пробирающиеся под одежду, и хотелось каждому пустить пулю в лоб, чтобы не пачкали её, хотя краем сознания я понимал, что это её выбор – находиться здесь. Да и кто я такой, чтобы осуждать её?! Я выбрал образ жизни в миллион раз хуже, чем тот, которому она отдала предпочтение.

В мои планы не входило раскрывать свое присутствие здесь, меньше всего теперь мне хотелось выяснять с ней отношения, которые между нами отсутствовали, но я продолжал сидеть на месте, не в силах уйти отсюда.

Первое, что ощутила, проснувшись, это тепло и одурманивающий мужской запах. Не открывая глаз, втянула его глубоко в легкие и улыбнулась, зная, кому он принадлежит. На улице еще царила ночь, лишь свет полной луны проникал в комнату, освещая холодным мерцанием, и я позволила себе понежиться в его объятиях, потереться щекой о его грудь.

Сон больше не возвращался, я пролежала так, пока не забрезжил рассвет, подняла лицо, рассматривая его, спящего, напоминающего всеми повадками опасного зверя, которого мне вдруг каким-то чудом удалось приручить. Поцеловала его в колючую щеку и легла обратно.

От воспоминаний о минувшей ночи тепло начало закручиваться в животе, распространяясь волной удовольствия по телу. Я смаковала их, сожалея о том, как быстро идет время: часы на прикроватной тумбочке напоминали о том, что мне пора спешить на репетицию.

Буквально пару дней назад я нашла новую работу с зарплатой куда выше, чем на предыдущей, и хотя мне и не хотелось вылезать из постели, но я не могла пропустить один из первых рабочих дней.

Я не была одаренной танцовщицей, подозревала, что меня приняли в группу из-за симпатичной мордашки и стройной фигуры; были девушки куда профессиональнее, но повезло именно мне. А я не собиралась прозябать в убогом продуктовом магазине продавщицей.

Мне как девчонке, которой всю жизнь приходилось самой о себе заботиться, необходимо было знать, что завтра я не умру от голода, если мужик вышвырнет меня за дверь. Я никому не доверяла, и пока никто меня не разочаровал именно по этой причине: я видела в людях в первую очередь их отрицательные стороны. Но темнота Самгина притягивала, манила своими тайнами, и даже его дурная слава вовсе не пугала меня. Когда соседки шептались о нем, я замирала, прислушиваясь, злясь, что они вообще его обсуждают, потому что еще до этой ночи, с нашей первой встречи, я присвоила его себе. Ревность била во мне ключом, но я стискивала зубы, гадая, попала ли хоть одна из этих шлюх в его постель. Из пустых разговоров было ясно только одно: они хотят его. Слушала, как они разбирают всех его девиц по косточкам, но сейчас, по их размышлениям, он, кажется, был один.

Когда мне сообщили о смерти Славы, я замерла, одеревенев, не понимая своих эмоций, потому что ничего помимо облегчения не испытывала, понимая, что его смерть для меня не что иное, как избавление. Но когда сказали, что скорее всего это дело рук Франка, я ужаснулась возникшей в голове догадке.

Бежала к нему сквозь дождь, не думая о том, на кого в потемках могу наткнуться, потому что мне было жизненно необходимо узнать причину его поступка. Неужели из-за меня?

Должно быть, я чудовище, раз мысль о том, что он убил ради меня, согревала мое холодное, лишенное с детства любви и ласки сердце. Никто в жизни ради меня ничего не делал (я вовсе не беру в расчет дешевые подарки, которые дарили мне парни, желая залезть мне в трусы, их намерения были очевидны, я принимала их презенты и отправляла восвояси, не испытывая никаких чувств). И до встречи с Франком я была уверена, что не способна на что-либо большее, чем симпатия. Но Самгин вызывал во мне совсем иного рода ощущения.

Я смотрела на него в тот вечер, дрожа под мокрой одеждой, но внутри ощущала жар от захлестывающих эмоций, они накрывали меня ударной волной, сбивая с ног, и я держалась изо всех сил, чтобы не броситься ему на шею.

Казалось, мое тело до его прикосновений спало, и стоило ему дотронуться до меня, как во мне пробудилась не та наигранная, подсмотренная за другими чувственность, а моя личная, основанная на моих желаниях и потребностях. Интонации его голоса возбуждали мой слух, его запах, когда я проводила носом по его коже на изгибе шеи, сводил меня с ума, а вкус губ лишал остатка рассудка.

Вечер в клубе прошел, как в  дурмане, я ждала его окончания, чтобы вновь побежать к Франку, забывая все правила поведения с противоположным полом, но я скучала по нему с той минуты, как перестала ощущать тепло его кожи.

Стоило представлению закончиться, как я, не смывая макияжа, набросила на себя куртку и побежала в сторону последнего автобуса, который необходимо было поймать. В противном случае пришлось бы тратить деньги на такси, а я пока зарабатывала недостаточно для того, чтобы изменить городскому транспорту. В мыслях о Самгине я не сразу заметила трех выпивших мужчин, похожих на манекены в костюмах, в которых они просиживали жопы, сидя за столом в кабинете с портретом Горбачева за спиной. Они окружили меня собой и пахабными шутками, извергаясь ими и считая их в своем пьяном угаре невероятно смешными, а я чувствовала себя, как ребенок, над которым издеваются в школе. Мужчины толкали меня друг к другу, а я, понимая, что мне не выбраться, испытывала лишь острую безысходность от собственной слабости.

Придумала в последней нелепой надежде историю о том, что дома меня ждут муж и дети.

– Да откуда у такой шалавы, как ты, может быть муж? – смеется самый наглый из них, рассматривая моё лицо с ярким макияжем.

Действительно, откуда? Я осматриваю улицу в надежде, что в этот недобрый час какой-нибудь добрый самаритянин отважится вмешаться и поможет, и, к своему огромному удивлению вижу горящие глаза Самгина, но не сумев разгадать причину их блеска, мигом расслабляюсь – настолько, что на моих губах проскальзывает улыбка, когда я, кивая в его сторону, отвечаю на вопрос, на который никто из них не ждал ответа:

– А вон мой муж!

 Все трое оборачиваются в его сторону, а самый смелый, он же и самый мерзкий, перед этим сжал до боли мое предплечье, словно опасаясь, что это лишь уловка для попытки к бегству.

Эти уроды рассматривают его несколько секунд, явно напрягшись, потому что Самгин сам по себе представляет опасность, а сейчас от него просто разило бешенством. Мужчины напрягаются, внутренне подбираясь, но алкоголь все равно мешает им здраво мыслить, поэтому тот, что держал меня, обращается к Анатолию:

– И чё, ты ей действительно муж?

 Самгин переводит на меня взгляд, и отвечает, продолжая изучать моё лицо и наряд:

– Разве я похож на мужа этой шалавы?

Я вздрагиваю, впервые в жизни понимая, что слова могут быть куда болезненнее пощечины, и чувствую, как ком встает в горле, мешая вздохнуть, и я вбираю воздух урывками, сдерживаясь, чтобы вот-вот не разреветься, не ожидая от него подобной подлости.

– Ну, вот и вали отсюда, – посылают Франка сорок градусов алкоголя в крови смельчака, который теперь тащит меня к машине неподалеку.

От слов Самгина я почувствовала такую разбитость, что безропотно следую за ними, еле волоча ноги. До меня сейчас вдруг доходит, что он ведь уже долго наблюдал, как они измываются надо мной, видел, но никак не реагировал, и от этого обида поднимается во мне все выше и пробирается глубже.

 Меня уже успели запихать в машину, когда я поняла, что Франк все же решил, что такая корова нужна самому. Он разбил нос пьяному смельчаку, что-то процедив ему сквозь зубы, и дернул меня из салона автомобиля, будто я была его вещью. Грубо подтолкнув меня в сторону своей машины, шел следом, дыша за моей спиной, как разъяренный бык.

Я обогнула его машину и пошла дальше, не желая с ним связываться. Если что, переночую в клубе.

– Ты плохо поняла, что от тебя требуется? – спрашивает он, не контролируя злобу, которая по непонятной мне причине сквозит из каждой его поры, сжимая мое плечо, и я понимаю, что завтра вся рука от этих прикосновений будет в синяках.

– Вали к черту, Самгин, – сквозь стиснутые от злости зубы шепчу севшим голосом, не в силах больше сдерживать слезы.

Он замирает, немного ослабляя хватку.

– Успокойся и садись в машину, – сдержанным, но командным тоном приказывает мне, будто я – один из его маленьких солдатиков, которые выполняют для него грязную работу.

– Никуда я с тобой не поеду: еще увидят тебя с шалавой – не отмоешься потом. – Вытираю слезы рукавом и закусываю губу, чтобы больше не дать волю слезам и не показать мою слабость и обиду.

– А кто ты после того, что я наблюдал в этом дерьмовом клубе?

Я хлопаю глазами, поняв, что он видел все представление, которое, должно быть, и стало причиной ярости, но теперь я распаляюсь, не понимая, с какой стати после одной ночи он вдруг относится ко мне, как к своей личной игрушке.

– Это моя работа! Мне надо на что-то жить, и я не хочу гробить себя, разгребая товар, когда могу заниматься тем, что умею, и получать за это нормальные деньги, а не три копейки!

Он смотрит на меня, продолжая тяжело дышать; наша злость резонирует друг о друга, разбиваясь, как о стену. Я читаю в его глазах решимость оставить меня, будто слыша размышления, проносящиеся сейчас в голове, о том, что с такой, как я, не стоит связываться: есть девицы куда проще и покладистей, а не подобные мне мегеры, имеющие свои собственные мысли и потребности, которые могут не всегда совпадать с его желаниями.

– В машину садись, отвезу домой, потом можешь катиться ко всем чертям! – подтверждает он мою догадку.

Исполняю этот приказ, высоко задирая нос, полная решимости «катиться» от него куда подальше. Только чем ближе мы подъезжали к моему району, тем меньше оставалось во мне уверенности, что я готова сделать эту встречу последней.

Самгин останавливает автомобиль, и мы оба молчим. Я не выхожу из машины, он не просит этого сделать. Мой дикий зверь разъярён, а я несколько переоценила свои навыки в дрессуре, чувствую, что он не собирается прыгать через пылающий обруч ко мне, а я не хочу терять свою свободу и новую работу, но и от него уйти не в силах. Думаю о том, что, может, стоит расплакаться, может, это произведет на него какой-то эффект, но от мысли, что я буду применять на нем те же фокусы, что на моих бывших воздыхателях, мне вдруг становится противно.

– Толь, – зову его едва слышно, не зная, что сказать, но вместо ответа он лишь тяжело вздыхает, – ты правда считаешь меня шалавой?

Спрашиваю, не веря, что произношу эти слова вслух, но мне хочется знать ответ на этот вопрос.

Вижу боковым зрением, как он отрывает взгляд от лобового стекла и рассматривает меня.

– А как, по-твоему, ты сейчас выглядишь?

Теперь к глазам подбираются вовсе не фальшивые слезы, потому что отчего-то слова, которые от иных я воспринимала безразлично, в его устах больно ранят. Дергаю за ручку двери и неуклюже выбираюсь из автомобиля, слышала, что Самгин делает то же самое. Я еще не успеваю отойти от машины, как он впечатывает меня в её дверь своим телом, положив руки по обе стороны от меня на крышу авто.

– Какая же ты заноза, Соня! – произносит он, нависая надо мной, а во мне вновь тепло собирается, с ним тепло, от него тепло, меня переполняют эти чувства до краев, я молча кладу ладони на его грудь, глядя ему в глаза, – и не вытащить же никак из себя.

– Не надо, оставь меня там, – прошу его с улыбкой, и он медленно касается меня в каком-то абсолютно невинном, чистом для такой дешёвки, как я, жесте, целуя в щеку, и просто обнимает, прижимая к себе. Он совершенно непостижимым образом ломает все мои барьеры, и я начинаю реветь навзрыд, задыхаясь и захлебываясь в этих слезах.

Толя сбит с толку, никак не может понять, в чем дело, смотрит взволнованно в моё мокрое от слез лицо.

– Прости, я не хотел тебя обидеть, – извиняется он, а я мотаю головой, не в состоянии членораздельно признаться ему, как благодарна за его отношение, потому что, как бы он ни называл меня, в его движениях и поступках не сквозит отношение, как к шлюхе, и это просто разрывает меня.

В тот вечер он отвез меня к себе домой и больше не отпускал, пока нас не разбили, расколов на две части.