За несколько дней воздух заметно посвежел, но леса, покрывающие горы Оверни, внешне ничуть не изменились. Редко где можно было встретить налет инея в выбоинах проторенных дорог от Клермон-Феррана до Тьера. На землях сеньора де Шазерона конец декабря 1500 года оказался на редкость мягким, несмотря на несколько внезапных и холодных ливней.

Франсуа де Шазерон обосновался в Монгерле, чтобы быть поближе к своему прево и следить за его деятельностью. Мрачная находка Гука де ла Фэ укрепила суеверный страх и уверенность в том, что оборотень ненавидел церковь и, следовательно, не мог быть не кем иным, как самим сатаной. Шум вокруг этого дела не нравился Франсуа.

Надменный, властный и самонадеянный, этот молодой сеньор двадцати одного года в первую очередь был озабочен тем, чтобы приобрести больший вес среди других сеньоров, дабы повысить цену своих владений Воллор и Монгерль, нежели обращать внимание на страхи своих подданных.

А пока что Франсуа де Шазерон вместе с Гуком отправился на ферму Фермули, где пару недель назад, как раз после убийства аббата Варнавы, одна одиннадцатилетняя девочка утверждала, что видела серого волка, рыскавшего вдоль стен. И хотя ферма находилась вблизи дороги между Тьером и Монгерлем на приличном расстоянии от места нападения, прево не хотел пренебрегать никакими свидетельствами, будь они даже многократно повторенными и даже если они являлись игрой воображения крестьян.

Итак, Франсуа поехал вместе с ним. По крайней мере, эта предполагаемая охота на оборотня давала ему возможность проехаться по своим землям, чего он не делал уже давно, поглощенный занятиями алхимией, сулящей радужные перспективы. Многие месяцы в потайной комнате одной из башен замка Воллор в перегонных аппаратах сеньора растворялся камень «алкаист» — знаменитый философский камень, якобы превращающий свинец в золото.

Он был близок к цели, он знал это. Для ее достижения годилось все. Результат его опытов оправдает все средства и затраты. И ему оставалось недолго ждать того времени, когда он сможет блистать при французском дворе.

Так что все остальные дела были ему безразличны, поскольку отвлекали от большого перегонного куба и даже от любовных наслаждений. С мыслью о последнем он въехал за ограду фермы Фермули, где их ждал арендатор Арман Леттерье. Пока прево опрашивал его дочь, младшую девочку с металлическим блеском во взгляде, арендатор принялся рассказывать Франсуа о работе фермы.

Тот, стоя у окна, какое-то время прислушивался, но вдруг глаза его остановились на изящной фигурке девушки, кормившей во дворе зерном домашнюю птицу.

— Кто это? — внезапно спросил он арендатора, оборвав на полуслове фразу, изобиловавшую цифрами, никак не хотевшими умещаться в голове.

Арман Леттерье проследил за взглядом своего господина и, гордясь его неожиданным интересом, ответил в простоте душевной:

— Моя старшая, Изабо.

— Черт побери, милейший, — воскликнул Франсуа с загоревшимися глазами, — она прелестна и нежна. Почему я ее раньше не видел?

— Вы ее, конечно же, видели, мессир, но она чертовски изменилась со времени вашего последнего приезда. Сейчас ей пятнадцать — вылитая копия покойной матери, а по повадкам — настоящая дама. Да вот только скоро она покинет мой домишко, поскольку в следующую пятницу я отдаю ее за Бенуа, сына ножовщика Гримарди.

— Выдаешь замуж, говоришь? Без моего разрешения? — жестким тоном произнес Франсуа.

Испуганный Арман замямлил, нервно комкая свой колпак, который он положил на колени в начале беседы:

— Что вы, мессир, совсем нет! Еще ваш покойный батюшка благословил их помолвку два года назад… даже назначил день свадьбы… Я не знал, что требуется и ваше согласие.

— Разрешения моего отца достаточно, — успокоил его Франсуа, не сводя глаз с мягких изгибов тела Изабо, подчеркнутых темно-зеленым платьем. — Но ты не хотел бы потерять расположения своего господина?

— Ни в коем случае, мессир! Нам хорошо живется на ваших землях, мне грех жаловаться… Да продлит Господь ваши дни, — поторопился добавить Арман, счастливый от того, что избежал гнева де Шазерона.

При этих словах владелец замков отвел глаза от окна и пристально посмотрел на вдруг съежившегося беднягу. Сеньор отвязал от своего пояса кожаный кошель и бросил на стол две серебряные монеты. Ничего не понимающий Арман расширенными глазами смотрел, как с тихим звяканьем успокаивается кружение монет.

— Они пригодятся твоим голубкам, милейший. Ну! Бери же! Бери, — настаивал Франсуа, прищурив ставшие порочными глаза.

Арман немного поколебался, потом, не устояв, схватил монеты и покраснел.

— Сеньор очень добр к этим детям…

— Потому-то я и хочу, чтобы твоя дочь отплатила мне любезностью, арендатор! Я буду ждать ее в замке Монгерль сразу после окончании церемонии. Полагаю, она все еще девственница, — цинично докончил Франсуа, которого нисколько не тронуло изменившееся лицо Армана, вертевшего в пальцах монеты, словно они вдруг раскалились.

— Забудьте об этой девочке, сеньор Франсуа, иначе большие несчастья падут на ваши земли, — прошелестел за спиной слабый старческий голос.

Франсуа де Шазерон, вскипая гневом, резко обернулся и увидел старуху, сливавшуюся в своей черной вдовьей одежде с фоном черного от копоти очага.

— Кто ты такая, что осмеливаешься перечить желаниям своего господина? — загремел Франсуа без всякого почтения к старухе, чьи морщинистые руки были скрещены на неоконченном вязанье.

— Это моя теща, мессир, — поспешно вмешался Арман. — Ее слова недостойны вашего внимания…

— Замолчи, сын! Или ты забыл, чем мне обязан?

Последние ее слова прозвучали почти угрожающе. Арман задрожал больше от властной силы, исходящей от родственницы, чем от тяжелого взгляда своего сеньора:

— Меня зовут Амалия Пижероль, я — дочь известной Тюрлетюш и сама прозываюсь Тюрлетюш, — словно бросая вызов, проговорила старуха.

Франсуа недовольно поморщился. Та Тюрлетюш была колдуньей, казненной именитыми горожанами в 1464 году, за пятнадцать лет до его рождения. Зачинщика этой казни заставили совершить паломничество в монастырь Сен-Клу, куда он принес восковую свечу весом четыре фунта, но проклятие ведьмы настигло его спустя несколько недель: он внезапно скончался со следами ужасных страданий на лице. Не один раз слышал Франсуа в детстве эту историю. С тех пор он возненавидел колдуний. Он ненавидел всех, кто шел против его воли. И тем не менее он принудил себя смягчить тон.

— Значит, ты тоже колдунья?

— Нет, мессир, вовсе нет. Ко мне перешло только прозвище. Но не относитесь легкомысленно к безумным словам старой женщины…

Франсуа зло захохотал. Ему достаточно было щелкнуть пальцами, и эта сумасшедшая окончила бы свои дни на костре. Он поднялся из-за стола и с надменным суровым видом встал между ними.

— Мне нужна девственность этой девушки, арендатор, и я возьму ее! Подумай о своей семье… Либо ты отдашь мне ее по доброй воле, либо я возьму ее силой!

Сказав это, владелец замка Воллор быстро вышел, даже не взглянув на весело входившую в дом Изабо, которая присела перед ним в реверансе.

Гук де ла Фэ стоял у окна. Глаза его были печальны. Солнце медленно опускалось за замок, оставляя за собой краснеющее зеркало пруда, возле которого мирно паслись овцы и коровы. В последние недели он много помогал Берилу и его людям и почти забыл, что ожидало его этой ночью, как и во все полнолунные ночи за последние тринадцать лет. Тринадцать лет уже прошло со времени, как он открыл страшную тайну Монгерля и молчал о ней.

Той роковой ночью сентября 1500 года, доверив Альбери аббатству Мутье, Гук вернулся в Монгерль в надежде застать Изабо в живых. Он посчитал, что буря разогнала волков, и, убедившись, что лучники покинули башню, а ворота замка закрыты, под проливным дождем поспешил туда, где должна была лежать Изабо, но обнаружил на том месте лишь окровавленную рясу. Добрый час он обшаривал заросли кустов вокруг, однако никаких следов Изабо не нашел и отказался от дальнейших поисков. Должно быть, непоправимое свершилось. Утром Франсуа де Шазерон, не проявляя ни малейших признаков раскаяния и заявив, что не желает ничего больше слышать, со слугами и всем имуществом отбыл в Воллор, где его якобы ждали неотложные дела. Напоследок он приказал, чтобы ни один заклинатель злых духов не появлялся в его владениях.

А несколько недель спустя он одарил аббатство Мутье значительной суммой для возведения новой часовни в память о погибших от когтей хищников.

С наступлением нового века Франсуа де Шазерон вообще замкнулся в мрачном молчании и совсем потерял интерес к своим землям и вилланам. Все свое время он проводил в замке, изредка выезжая в Клермон либо к королевскому двору. Никто не знал, чем занимался он в своей башне, из которой временами по утрам поднимался тошнотворный дымок. Несколько раз к нему приезжали странные типы, прятавшие лица под опущенными капюшонами. Оставались они в замке не больше недели.

Гук перестал ходить к нему с докладами и как мог управлялся с краем с помощью аббата Гийома де Монбуасье. Два-три раза в год бесследно пропадали дети. Настоятель аббатства был уверен, что горы вокруг Тьера коварны, и отважившиеся углубиться в их леса становились легкой добычей для волков — другого объяснения нет и не было — и что подобное часто бывало и раньше. Но Гука это не убеждало. Разные слухи ходили среди вилланов. Поговаривали, что Франсуа сошелся с дьяволом и приносил ему в жертву детей. Прево с трудом верилось в эти суеверия, но тем не менее ему становилось не по себе всякий раз, как только глаза его останавливались на высокой стене башни Воллора. За запертыми на ключ дверями башни укрывался его сеньор.

В конце концов Гук стал посмеиваться над необоснованными страхами и больше времени уделять Альбери. Тем более что жизнь в крае протекала спокойно, дни проходили без каких-либо особых потрясений, а легенда об оборотне постепенно забывалась.

Но гнусные убийства снова возобновились. Ровно через три года после вышеописанной драмы на дороге, ведущей в Монгерль, был разорван в полнолунную ночь Гийом де Монбуасье. Затем наступило следующее полнолуние, и Гук не мог сомкнуть глаз. Альбери как раз исполнилось четырнадцать лет. По этому случаю Гук подарил ей витой серебряный браслет и сладкий ореховый пирог. Она как-то странно посмотрела на него. Показалось, что за ее холодной внешностью таилось нечто другое, готовое воспламениться. Сузив глаза, она сдержанно поблагодарила его, потом повернулась и ушла, оставив Гука разрываться между желанием показать ей свою нежность и стремлением стушеваться.

Он так и не мог бы сказать, простила ли она ему битье палкой по спине отца, за которое он все еще себя упрекал. Даже сейчас он не понимал, почему скончался Арман Леттерье. Ведь тот был плотным и крепким мужчиной, которому по плечу любая тяжелая работа, да и сам Гук бил не изо всех сил. Как объяснить Альбери, что он не желал смерти ее отцу, что просто исполнял волю своего сеньора из страха самому не понести наказание? Но нужных слов не находилось. Так что он отказался от этой мысли, уверив себя в том, что время все залечит, и тогда, если он окружит ее любовью, она и сама обо всем забудет. Девочка ничего не забыла. Она замкнулась, выполняла на кухне свои обязанности, старалась реже появляться в общем зале, где солдаты стражи подшучивали над ней, но не грубо, боясь обидеть ее и своего прево. Франсуа де Шазерона она избегала, ни разу не спросила о судьбе Изабо или бабушки. Однако ее глаза, встречаясь с глазами Гука, смотрели вопрошающе, и он отворачивался, потому что не было у него ответа на невысказанный вопрос.

И тогда, чтобы покончить с растущими слухами, он решил докопаться до истины. В одну из полнолунных ночей он, закутавшись в черную рясу, выскользнул из замка, его силуэт сливался с тенью облаков, падавшей на крепостные стены. С арбалетом в руке он медленно продвигался, прижимаясь к деревьям, растущим вдоль дороги, по которой в Клермон проходили путники, к тому месту, где уже два раза на них нападал волк.

Ждать ему пришлось недолго. Зверь выскочил, как ему показалось, из ниоткуда и остановился перед ним с оскаленными клыками и пеной у пасти. Не колеблясь, Гук прицелился, убежденный, что тот вот-вот прыгнет на него. Но тут же, потрясенный, опустил арбалет: там, в нескольких шагах от него, в полосе лунного света возникла сгорбленная фигура, приближающаяся к животному, которое с тихим рычанием пятилось от нацеленного на него оружия. Когда зверь и человеческая фигура оказались рядом, Гук узнал морщинистое лицо старухи Тюрлетюш, с сочувственной усмешкой обращенное к нему. А он не мог оторваться от голубоватых, с металлическим отливом глаз волка. Потом тьма окутала пару, ночную тишину разорвал громовой раскат. Когда луна вновь засияла в просвете между двумя облаками, на дороге никого не было. Гук тяжело дышал, горло его пересохло, ноги сделались ватными. Он долго стоял, всматриваясь в ясени и каштаны, раскачиваемые ветром. Приближалась гроза. Западали первые капли дождя, и он, не таясь больше, вышел на дорогу. Хмурый вернулся он в замок, молча прошел мимо часового, который сказал, что рад видеть его живым.

Поднявшись по лестнице, он в нерешительности остановился перед дверью спальни Альбери. Хотел ли он и в самом деле проверить то, что с ужасом себе вообразил? Наконец, уверившись в ее ответе, он толкнул тяжелую дверь, зная наверняка, что она не заперта, и, обхватив голову руками, упал на широкое ложе. Комната оказалась пуста, а через окна, распахнутые ветром, из ночного мрака до него доносился леденящий сердце вой волка.

Альбери возникла из какого-то прохода внутри камина, когда рассвет позолотил зеркало туалетного столика, стоявшего напротив окна. Гук не спал. Лицо девочки было осунувшимся, с темными кругами под глазами. Он прикусил губу, вспомнив о двух других утрах, когда он видел ее такой же. Вот только в этот раз в ее покрасневших глазах было нечто большее, чем усталость. Альбери плакала. Гук встал и неожиданно для самого себя раскрыл объятия. Мгновение она колебалась, потом бросилась к нему. Тело ее сотрясалось от рыданий.

А потом она все ему рассказала. Впервые за три года она поведала о печальной истории своей семьи. Оказалось, что ее прабабка, та колдунья Тюрлетюш, казненная зажиточными горожанами, тайно придерживалась языческих обрядов: во время летнего солнцестояния она совокуплялась с волком. Бабушка, родившаяся в результате противоестественного союза, обрела способность быть одновременно женщиной и волчицей и возможность передавать потомкам качества, которые считала наилучшими среди этих двух существ. Так, ее дочь Амалия Пижероль удовлетворяла жажду крови, убивая в полнолуние коз или овец. И наконец, было совершено несколько убийств, приписываемых серому оборотню, и страх, посеянный ею, девочкой с фермы Фермули, которая, не подозревая о тяготеющем над ней проклятии, навлекла на свою семью гнев Франсуа де Шазерона после того, как рассказала о виденном ею звере. Именно она, Альбери, была виновницей потери родных. С неосознанным чувством вины жила она вплоть до тех последних месяцев, когда, идя проверять силки для дроздов, на лесной тропинке повстречала свою бабушку, считавшуюся умершей. Тюрлетюш отвела ее в горы к сестре Изабо, жившей там вместе с дочерью, родившейся среди волков 24 сентября 1501 года. Тут-то Тюрлетюш и сказала ей, что скоро умрет, а ее способности отныне переходят к Альбери. Изабо же унаследовала лишь пучок серой шерсти под волосами на затылке и не могла совершать превращения. А вот Альбери была одной породы с Тюрлетюш, и такая способность проявится у нее с наступлением половой зрелости. Альбери обрадовалась встрече с сестрой, бабушкой и даже со своей племянницей Лоралиной, которая безмятежно спала между лап волка по кличке Ситар. Но слова бабушки сильно напугали ее. Однако та успокоила ее, сказав, что только в первые три раза она будет жаждать человеческой крови, потом это желание утихнет, и она сможет довольствоваться кровью домашних животных. Так что бояться нечего. Зато теперь у нее есть семья. Альбери немного приободрилась, несмотря на странный блеск в глазах Изабо — блеск, порожденный то ли ненавистью, то ли безумием. Потом Тюрлетюш рассказала ей о подземном ходе, ведущем из этой комнаты в ближайший лес.

Гук выслушал ее вроде бы невозмутимо, но почувствовал, как похолодела кровь в жилах и шевелятся волоски на руке, обнимавшей плечи супруги. Она села рядом с ним на ложе, застеленном покрывалом из кроличьих шкурок. Стойкий запах выделанной кожи на мгновение вызвал в нем видение волчицы с оскаленной пастью.

Будто читая его мысли, Альбери повернула к нему голову и смущенно проговорила:

— Меня остановил только твой запах. И тогда что-то, что сильнее инстинкта, заставило меня убежать. В эту ночь я стала Тюрлетюш, женщиной-волком.

Воцарилось молчание. Вопросы теснились в голове Гука, но он не позволил вырваться ни одному из них. И тут он услышал тихий, дрожащий голосок:

— Убей меня, но не выдавай моих родных сеньору Воллора…

Он почувствовал, как заныло сердце. Сжав широкими ладонями ее личико, он твердо прошептал:

— Никогда! Никогда! Клянусь жизнью!

Альбери тщательно прикрыла за собой дверь, как и всякий раз, когда обнаруживала Гука, сидящего на ее постели. До ее прихода он разжег камин напротив ее ложа, и маленькую, скромную комнатку залили теплые, светлые волны. А за стенами замка Монгерль холодный ветер с севера замораживал воду, оставшуюся в водосточных желобах. Завтра на рассвете слоем наледи покроются длинные пальцы веток и так помертвевших от бури, и траурный пейзаж сменится роскошной игрой света на блестящих льдинках. Альбери любила такую морозную тишину. Стряхнув с себя напряжение последних недель, в которые терпела пребывание Франсуа в замке, она с приветливой улыбкой подошла к своему супругу.

Гук протянул ей руку, и она, как обычно, села рядом, положив голову на его плечо. Так они сидели некоторое время, убаюкиваемые потрескиванием огня, который кидал на стены пляшущие отблески. Гуку было хорошо. Он нуждался в ее обществе даже после того, как держал в объятиях Антуанетту де Шазерон, и не чувствовал себя виноватым за испытанные им желания. Любовь к Альбери была совсем другой, неосязаемой, нематериальной, скрепленной печатью общей тайны.

— Я люблю тебя, Альбери, — вырвалось у него, невольно взволнованного безмятежной кротостью принадлежащих им мгновений, хотя он и не надеялся на ответное признание, зная, что услышит лишь молчание.

Альбери никогда не говорила о своих чувствах, но он точно знал, что она любит его, несмотря ни на что.

— Мне нужна твоя помощь, Гук.

Такое произошло впервые. Гук повернул к ней удивленное лицо. Альбери все еще улыбалась печально и нежно. Такое было совсем уже необычным. Нехорошее предчувствие вдруг возникло у него, несмотря на радость, доставленную этой просьбой.

— Сделаю все, что ты пожелаешь, — с готовностью ответил он.

Он так много делал для нее, что большего она никогда и не просила. Однако преподнесенная новость причинила ему острую боль.

— Изабо умерла!

Голос Альбери надломился. Горло Гука перехватило. Единственный раз за все пятнадцать лет он случайно увидел Изабо, когда однажды углубился в лес в поисках одной из собак, не вернувшейся после схватки с кабаном. Вилланы утверждали, что слышали лай собаки недалеко от места, где он потерял ее следы. А ведь то была одна из лучших его борзых, и ему очень не хотелось оставлять ее на съедение волкам. И тут он услышал женский смех, доносившийся из чащи, куда не могла забрести какая-нибудь бесстыдница. Привязав лошадь к дереву, он с заколотившимся сердцем прокрался меж деревьев. У подножья скалы Гук увидел небольшой естественный бассейн, образованный родниками — вода из него вытекала ручьем, который вливался в речку, несшую живительную влагу на поля долины. В том бассейне купалась Изабо, вместе с ней плескалась в воде смеющаяся девочка с длинными волосами орехового цвета и личиком с такими тонкими, незабываемыми чертами, что Гук был потрясен. Девочка, возможно, семи-восьми лет, удивительно походила на девушку, изнасилованную Франсуа де Шазероном. А вот Изабо выглядела совсем другой: без возраста, с огрубевшим лицом и опавшей грудью. Тело ее отяжелело, видно было, как сказались на ней годы лишений. На берегу их сторожили два мирно лежавших волка. На какое-то время Гук как бы уменьшился в размерах и, затаив дыхание, смотрел, как играют и смеются мать с дочерью. Но опасаясь, что звери учуют его запах, он осторожно удалился. Как же тяжело было на сердце!.. Альбери всегда противилась его желанию увидеть Изабо, даже после смерти бабушки. Изабо отрезала себя от мира, она была убеждена, что никто не знает, что она выжила и родила ребенка от Шазерона.

«Она не знает, что тебе все известно, — серьезно заявила Альбери в день, когда Гук попросил отвести его к ней. — Никогда не нарушай ее запрета. Изабо уже не та, которую ты когда-то знал». Гук не стал спорить. И ни разу он не обмолвился Альбери о подсмотренной сцене счастья, так как в тот день понял, насколько она была права. Изабо не нужны были люди.

И все же его очень огорчила весть о ее смерти, как в течение долгих лет огорчала мысль о том, что она выжила.

— Когда это случилось? — только и спросил он, мучаясь от душевной боли, порожденной несправедливостью, и тяжести горя, вдруг придавившего его плечи.

— Три дня назад, по словам Лоралины.

— Как раз под полнолуние, — поперхнулся Гук. — О, Боже! Альбери, ты…

Но Альбери не дала ему продолжить, приложив холодный палец к его губам. Ее стальные глаза затянуло тоской.

— Я дождалась рассвета, который избавил меня от ненавистной внешности, потом я помогла племяннице похоронить Изабо рядом с бабушкой. Избавление проходило тяжело. Мне пришлось спрятаться в буреломе… Лоралина не должна была видеть превращения, как я и обещала сестре. Впервые мне было так больно, но сейчас племянница и я чувствуем себя хорошо. Я не хочу, чтобы ты беспокоился, Гук де ла Фэ.

— Почему ты мне ничего не сказала позавчера, когда вернулась из пещеры?

— Мне нужно было подумать, а тебе прийти в себя, как и всякий раз, как ты меня воображаешь… другой, — договорила она, найдя слово, не такое ранящее для них обоих.

Она хорошо понимала, что он чувствовал. Да и сама она приходила в ужас, думая о чудовище, которое сидело в ней, уживаясь с женским телом. Гук заставлял себя подходить к ней, касаться ее, обнимать после каждого полнолуния. Она не должна была чувствовать, насколько отвратительна ему ее другая сущность, но была убеждена, что внушала ему в эти периоды отвращение, поскольку сама себя ненавидела.

— Я принял тебя такой, какая ты есть, Альбери. Такой, какая ты сейчас и в каждое полнолуние. Я хочу, чтобы ты твердо это знала. Я очень хотел бы этого, — тихо повторил Гук, выдержав пристальный взгляд ее серо-голубых глаз, которые она, не выдержав, отвела.

Как и всегда, он казался таким искренним, что на мгновение ей очень захотелось ему поверить, но как мог он так любить ее, раз сама она никогда себя не любила?

— Прости меня, — только и смогла она ответить.

Не желая того, Гук вспылил. Он встал и зашагал по комнате, успокаивая нервы, подошел к камину, поворошил кочергой горящие поленья.

— Ты каждый раз просишь прощения, Альбери. Каждый раз! Ты не страшишь меня, не огорчаешь… Я просто люблю тебя. Я когда-нибудь хоть намеком выказал тебе свою неприязнь, ненависть или даже безразличие? Не заслужил ли я твоего доверия? Я никогда ни о чем тебя не спрашивал! Никогда ничего не требовал! Я целиком принадлежу тебе. Тогда что мне еще сделать? Что должен я сделать, скажи, чтобы ты перестала просить у меня прощения за то, что ты существуешь?

В наступившей после его вспышки тишине Гук остановился у камина, положил локти на каминную полку и, опустив голову, смотрел в огонь. Тут он догадался, что Альбери плакала, тихо, чтобы не мешать ему. Он сразу забыл обо всем сказанном им. Ведь Изабо умерла, и Альбери нуждалась в нем. Он пересек комнату, поднял Альбери на руки, поднес ее к окну и, освободив руку, распахнул его. Альбери прятала лицо у него на груди, уткнувшись в кожаный камзол. Он дал ей поплакать, а сам полной грудью дышал холодным воздухом, который вместе с ветром врывался в помещение, раздувая огонь в камине. Гук чувствовал, как жарко бурлит в нем кровь, потом подумал, что Альбери может простудиться, несмотря на тепло, идущее от его горячего тела. Он закрыл окно, подошел к креслу и сел, все еще держа на руках молодую женщину. Он тихо покачивал ее, убаюкивая, как маленькую девочку, затем стал задавать вопросы, которые жгли ему сердце.

— Как это случилось? Чем я могу помочь?

Альбери не сразу ответила. Он был так нежен с ней, так предупредителен, услужлив, так располагал к себе. Чего бы не отдала она, чтобы быть такой, как все люди! Быть просто человеком. Она искала слова, которые не могли бы сказать всего. Ей не хотелось вмешивать его в то, что должно было произойти. Она обязана оберегать его, как он оберегал ее до сегодняшнего дня. Он столького еще не знал. Она досадливо кусала губы. Если бы только Франсуа де Шазерон оставил в покое ее семью! Тогда ей не пришлось бы лгать, обманывать единственного любимого мужчину. Придав голосу уверенности, она заговорила:

— Она неудачно упала, возвращаясь в пещеру. У входа образовался завал из поваленных бурей деревьев, ветвей, скатившихся с горы камней. Я всегда просила ее быть осторожней, но после дождей и морозов место стало крайне опасным. Она мучилась несколько дней. Я не могла бы ее спасти, Гук, даже если сразу поспешила бы к ней. А этого я не могла сделать из-за сеньора, который в последние дни не покидал замок.

Гук молча кивал. «Какая досада», — подумал он.

Альбери продолжала:

— Пятнадцать лет назад ее сочли погибшей и отслужили по ней мессу, а теперь она умерла без священника, без исповеди, без прощения церкви. Изабо была ревностной католичкой, Гук, и дочь воспитала такой же, хотя та не прошла обряда крещения. И мне хотелось бы, чтобы душа ее покоилась с миром.

Гук повернулся к ней, нежно обнял за плечи.

— Ты права, девочку мы должны взять к себе.

— Нет!

Альбери почти взвыла.

Нет, ничего-то он не понял! Голос ее смягчился, но лицо окаменело.

— Нет, Лоралина уже не ребенок, Гук, ей пятнадцать лет, и она удивительно похожа на ту Изабо, которую когда-то знал Франсуа де Шазерон. Если, к несчастью, он узнает о ее существовании, одному богу известно, что произойдет. Лоралина родилась среди волков, выросла среди них и знает их язык. Ее сожгли бы живьем, как мою прабабушку. Нет, Лоралина на своем месте, я позабочусь о ней, не бойся. Аббат Антуан де Колонь встретился с Изабо, когда умирала бабушка. Я попросила его наставить Лоралину. Да вот опасаюсь, как бы она не наделала глупостей, не начала мстить за мать. Ведь присутствие Шазерона здесь, в Монгерле, все больше озлобляет ее. Я не хочу повторения истории, Гук. Мне самой стоило огромного труда все забыть — потребовалось тринадцать лет, чтобы научиться любить тебя, заглушить в себе ненависть и мысль о мщении. Сделай так, чтобы Шазерон на несколько дней покинул Монгерль. Антуану де Колоню нужно время, чтобы утешить Лоралину, утихомирить ее гнев. Помоги мне!

Гук помрачнел. Так, значит, аббат из Мутье все знал! Он встречался с Изабо, а ему, Гуку, запретили видеться с ней! Мысль эта потрясла его до глубины души, хотя внутренний голос и говорил, что аббата призвали лишь для исполнения религиозного обряда и не для чего другого. Он взял себя в руки. Нет, его не предали, не отстранили. Только он один по-настоящему разделял судьбу этих несчастных, нес их крест, старался смягчить их участь любовью к Альбери.

— Ты мне поможешь? — настаивал голос Альбери, хорошо понимавшей, как огорчило его ее признание.

Гук покачал головой.

— Это будет нелегко. Какую причину выдумать? Сеньор де Шазерон потерял интерес к семье, да и вообще к людям!

Альбери только этого и ждала со времени бури — с тех пор, как Франсуа де Шазерон вернулся в Монгерль и Антуанетта вынашивала его ребенка.

Изабо и она не переставали обдумывать план мести. И вдруг это стало таким легким, таким очевидным. Шазерон расплатится. И прежде чем умереть, он настрадается, страх будет его преследовать, ни в чем не найдет он облегчения.

Безумная жажда крови неожиданно охватила Альбери. Впившись стальными зрачками в глаза мужа, она изложила ему свои доводы.

Лоралина приподнялась на своих белых дрожащих ручках. Она чувствовала себя такой одинокой, так зловеще, мрачно, угрожающе было все вокруг с тех пор, как она лишилась матери, изменилась даже пещера, бывшая когда-то такой уютной, приветливой, гостеприимной.

Она засучила рукава тонкой рубашки, поверх которой была надета накидка из волчьей шкуры. Ее приятная тяжесть, запах и тепло действовали успокаивающе. Лоралина плеснула в миску из обожженной глины немного воды, размешала в ней сушеные корешки, ягоды и ячмень. Получилась каша, которой она питалась с самого рождения. Правда, пищей ей служили еще и молоко, мелкая дичь и фрукты. А сейчас нужно было продолжать. Но что продолжать? Тетка ее, Альбери, постоянно повторяла, что она обязана чтить память матери. Что она должна отомстить за своих гонимых родных, чтобы вернуться к нормальной, пристойной жизни. Но Лоралина не представляла себе такую жизнь — нормальную и пристойную.

Вся ее жизнь прошла у этих горных родников, среди волков, и до сих пор она не знала, что такое одиночество и тоска. Теперь же все давило на нее. Не радовала даже погода. Сидя на небольшом валуне возле журчащего ручейка и помешивая кашу, она принялась вслух оживлять прекрасные образы, о которых рассказывала ей мать: широкие и мозолистые ладони дедушки, срезавшего созревшие колосья, его обветренное, смеющееся лицо; праздники урожая, когда все на ферме натирались дикой мятой и наряжались по-праздничному, а потом отплясывали фарандолу под протяжные звуки волынок и подбадривающие восклицания старушек; Изабо, кружащаяся в танце со своим отцом, голубые глаза Альбери, с восторгом глядевшие на все и на всех; бабушка Тюрлетюш, раздвигавшая тонкие губы в беззубой улыбке и в такт хлопавшая в ладоши, и шутки Бенуа, над которыми так смеялась мама… Шутки Бенуа. Нежность Бенуа. Любовь Бенуа.

Когда однажды восьмилетняя Лоралина наивно спросила, кто такой Бенуа, Изабо долго смотрела на нее, затем, отодвинувшись, холодно бросила:

— Он мог бы быть твоим отцом!

В дальнейшем Лоралина не осмеливалась спросить, кто был ее отцом, раз это не был Бенуа, потому что в тот раз ее очень напугали глаза матери. А впрочем, если рядом всегда была мать, к чему тогда отец? Ей и в голову не приходил вопрос: откуда берутся дети?

И все же раза три она видела, как, подобно волчицам, рожала мать. Из нее выходили странные гномики, которых Изабо помещала в стеклянные сосуды, наполненные пахучей жидкостью. У Изабо было много таких сосудов, в них плавали члены тел и органы животных и людей. Лоралина не знала, где она их доставала. Знала лишь, что вместе с книгами, приносимыми Альбери, они служили для каких-то целей. Долгие годы мать не посвящала ее в свои работы, но прошлым летом она вдруг все ей рассказала. Лоралина неожиданно почувствовала, что в нее вошла какая-то неведомая сила. Она перестала быть ребенком. Ей исполнилось пятнадцать лет и она стала достойной носительницей родственной крови.

Ей не показалось это странным, поскольку кровь эта всегда текла в ее жилах. Да и окружало ее всегда одно и то же. Ее вселенную заполняли только мать, Ситар — ее волк, Альбери, бабушка, которую она еще помнила, аббат из Мутье, которого она видела несколько раз, и серая волчица, приходившая в каждое полнолуние. Она откликалась на кличку Стельфар, ложилась рядом и следила за ней и за стаей.

Сегодня же все по-другому. Ее неотступно преследовали последние слова Изабо:

— Сеньор Воллора и Монгерля изгнал нас и повелел повесить Бенуа, моего жениха. Франсуа де Шазерон — чудовище. Он изнасиловал меня и мучил, но хуже всего то, что он отнял у нас жизнь. Особенно у тебя. Но все же ты его единственная наследница.

На этих словах Изабо угасла. Потрясенная Лоралина помогла Альбери перенести тело матери в маленькую пещеру, смежную с той, которая после смерти бабушки стала фамильной гробницей. Альбери открыла проход в склеп, где покоилась Амалия. Она ненадолго оставила Лоралину с матерью, затем тщательно заделала проход, запечатав таким образом место упокоения Изабо. После этого она увела племянницу в глубь леса до высокой скалы, откуда открывался вид на долину. На ближайшей к ней горе вырисовывалась крепость Монгерль. Тот самый внушающий ужас замок, в котором властвовал Франсуа де Шазерон. И там, напротив грозного и зловещего сооружения, Альбери дополнила признание Изабо:

— Франсуа де Шазерон — твой отец, Лоралина, и тем не менее он убил бы тебя, если бы только узнал, что ты существуешь. Поэтому-то, чтобы уберечь тебя, твоя мать пожертвовала своей молодостью, укрывшись в горах на долгие годы. Не забывай этого, Лоралина. Она поклялась отомстить, если Франсуа вновь будет проживать в Монгерле. Так что теперь он должен умереть. Это кара за его преступления, и только ты одна сможешь наказать его. С помощью этого…

Альбери протянула ей маленькую склянку, которую Лоралина не раз видела в руках у матери. Казалось, в содержащейся в ней жидкости сосредоточилась вся жизнь Изабо. Она придумала ее, постоянно добивалась совершенства, то выпаривая, то добавляя что-то новое, и без колебаний испытывала ее на себе. По словам Альбери, Изабо отравляла себя, но создала идеальный яд, следы которого невозможно обнаружить в организме.

Втиснув в свою память и этот образ, Лоралина поднесла ко рту густой комок каши и проглотила его. В этом простом действии было единственное, что придавало ей уверенности. Отныне ей предстояло продолжить. За мать. Ей просто необходимо было принести в жертву черную душу Франсуа де Шазерона для того, чтобы Изабо наконец-то обрела покой. Принести в жертву душу сеньора тому всемилостивейшему Богу, любить которого ее научил аббат из Мутье. И тогда она сможет жить в небесном мире.

Вот о чем думала она, когда Альбери вышла из подземного хода, ведущего в замок. Тетя поманила ее рукой, приглашая последовать за ней. Лоралина поставила миску на лежащий рядом камень и, оставив остатки неприхотливой еды Ситару, растянувшемуся у ее ног, вслед за Альбери углубилась в мерцающий свет факелов.

Медленно продвигаясь в чреве скалы, Лоралина почувствовала, что от волнения лишилась голоса.

Она много раз ходила подземными ходами, сливавшимися в лабиринт, забытый самими сеньорами, научилась распознавать в них опасные места, изучила все входы и выходы, но входить в этот ей запретила Изабо. В этот и в тот, который вел в Воллор. Вот уже неделю со дня смерти матери она не переставала спрашивать себя, в какой момент она отважится нарушить запрет. А потом, накануне, к ней пришла Альбери и, нежно обняв ее, объявила:

— Если все пойдет, как задумано, завтра я поведу тебя навстречу твоей судьбе.

Судьба ждала ее там, в конце красноватого каменного коридора, и впервые в жизни Лоралина испугалась. Испугалась той правды, воспринять которую противилось нечто необъяснимое, сидевшее в ней самой. Будто угадав ее тревогу, Альбери решительно взяла ее сжатый кулачок, заставила разжаться влажные пальцы и, сжимая их в своей ладони, ободряюще произнесла:

— Не бойся девочка. Все будет хорошо!

Лоралина хотела ответить, но ни звука не вылетело из сведенного горла. Тогда она стала более внимательно смотреть под ноги, чтобы не угодить во встречающиеся провалы. Какое-то время они продвигались вверх по склону, потом стены сузились, вынудив их нагнуть головы и идти гуськом, пока они не уперлись в тупик. Альбери надавила на выступающий из скалы камень и тупик раскрылся. Яркий дневной свет резанул по мокрым стенам подземелья. Альбери вошла в комнату без колебаний, за ней, осторожно ступая, последовала племянница.

Лоралина таращила свои зеленые глаза, поначалу ослепленные резким светом. Привыкнув к нему, увидела, что находится в просторной квадратной комнате, разглядела скромную кровать, сундук, обитый железными полосами, и стол, заваленный книгами в плотных кожаных переплетах. Книги лежали и на стуле с подлокотниками, там же был небрежно брошен алый плащ, издававший одурманивающий аромат мускуса.

В комнату они проникли из левого углубления в углу широкого камина. Лоралина отметила, что языки любого огня, разведенного в нем, не коснулись бы их обуви, настолько широким был очаг, занимавший всю стену. Проследив за ее взглядом, Альбери прошептала:

— Не обращай внимания на эти мелочи, девочка. Тот, кто задумал этот проход, был умным человеком. Он хотел приходить и уходить, никого не беспокоя. Только мы знаем этот секрет. Даже адское пламя не коснется тебя.

— Знаю, тетя. Такой камин я видела в Фермули. Когда я была совсем маленькой, бабушка провела меня туда по подземному ходу.

Альбери покачала головой. Она не была в Фермули с тех пор, как Гук де ла Фэ еще девочкой забрал ее оттуда, но она помнила о том проходе, помнила, как не раз бабушка отодвигала свой стул от очага и исчезала за пламенем огня. В то время она еще не знала о тайне Амалии Пижероль и лишь ждала, когда та вернется из неведомой страны, населенной домовыми и феями. И чтобы не разочаровывать ее, Тюрлетюш часто приносила ей красивые разноцветные камушки, которые Альбери церемонно, словно сокровище, укладывала в самшитовую шкатулочку. Шкатулочка вместе с сокровищем осталась там, как и беззаботное детство. Вздохнув, Альбери с ностальгией прогнала это видение. Ведь именно во имя этих утраченных воспоминаний она находилась здесь. Она смело подошла к окну, расположенному напротив камина.

— Подойди!

Лоралина повиновалась и по примеру тети, укрывшись за складками тяжелых штор, выглянула наружу. Во дворе, прямо под ней, на великолепном черном коне, бившем от нетерпения копытами, гарцевал мужчина. В его лице, красивом на вид, было нечто внушающее страх, а сам он жестким голосом поторапливал нескольких солдат, подтягивающих подпруги своих лошадей.

Лоралина почувствовала, как что-то в ней оцепенело. Она не смогла бы объяснить, каким образом мгновенно узнала этого мужчину. И прежде чем она выговорила его имя, Альбери прошептала:

— Да, это он, Лоралина. Твоя кровь не ошиблась. Вот он, сеньор Воллора и Монгерля во всей своей красе! Надменный, спесивый, жестокий…

— Мой… отец! — с трудом выдохнула Лоралина. Дурманил голову и вызывал тошноту сильный аромат мускуса, витавший в комнате.

Альбери повернулась к ней; недобрая искорка вспыхнула в ее стальных глазах.

— Да, Лоралина, твой отец… И палач твоей матери! Всмотрись в него хорошенько, девочка, потому что сегодня твое сердце должно сделать выбор. И что бы ты ни решила, твоя жизнь отныне принадлежит тебе.

Лоралина опустила глаза, сердце готово было выскочить из груди. Как же ей вдруг стало страшно, страшно за себя, страшно от этого безжалостного взгляда, страшно от этого безумного блеска, столько раз виденного ею в расширенных зрачках матери, когда та с криком просыпалась, выныривая из мучительных кошмаров.

Альбери безжалостно продолжала:

— Видишь эту кровать, Лоралина? На ней он насиловал ее, бил и унижал после того, как у нее на глазах повесили Бенуа, и до того, как бросили ее голую на съедение волкам. Смотри на эту кровать и на лицо того мужчины. Да, смотри и выбирай: либо показаться ему и умереть, либо отомстить за свою мать и свое рождение, так как ты всегда будешь (всегда, слышишь?) незаконнорожденной, бастардом!

У подножья башни Антуанетта только что присоединилась к своему супругу. За ней шел Гук де ла Фэ, ведший в поводу свою лошадь и мула, навьюченного двумя сундуками с личными вещами.

Гук улыбался. Он был доволен. Антуанетта хорошо справилась со своей задачей, уговорив мужа переехать вместе с ней в Воллор, чтобы вплотную заняться благоустройством замка. Гук сопровождал их с небольшим отрядом солдат. Он выполнил свое обещание, удалив на несколько дней хозяев Монгерля.

Он поднял глаза к окну с ощущением, что за ним следят, но никого не увидел. Убежденный, однако, что то могла быть его супруга, он заговорщицки подмигнул окну, затем встал во главе отряда, к большому удовлетворению Франсуа, который, недовольно посматривая вокруг, только и думал, как бы поскорее вернуться к своим делам.

Лошади тронулись спокойным шагом, и Лоралина подняла полные слез глаза, чтобы не упустить из виду ловко сидящую в седле фигуру отца. Сердце ее разбухало от ненависти. Когда он скрылся за прилегающими строениями, она необычным для себя голосом пробормотала:

— Чему быть, тому не миновать… Франсуа де Шазерон умрет.

Альбери с облегчением выпустила маленькую ручку. «В ней течет наша кровь», — удовлетворенно подумала она. Она привлекла дрожащую Лоралину к себе и нежно обняла ее.

— Когда все кончится, ты станешь свободной, обещаю тебе, — прошептала она на ухо племяннице, но та даже не слышала ее.

Как сквозь туман она буравила глазами неприбранное ложе. Гнев бурлил в ее душе. Сейчас обретали смысл крики и мольбы матери, когда та просыпалась от кошмарных сновидений. Какое-то время она стояла неподвижно. В голове проносились воображаемые сцены насилий, проходивших в этой комнате, кровь бросалась в голову. Затем она оттолкнула от себя Альбери и с глазами, налившимися кровью, почти прорычала:

— Что я должна сделать?

Альбери почувствовала, как выгибается ее поясница, подчиняясь зову зверя, дремлющего в ней, во рту ощутила терпкий вкус крови. Довольная поведением племянницы, она изложила ей свой план, потом увлекла в лабиринт подземных ходов, один из которых вел к Воллору.

Филиппус Бомбастус фон Гогенхайм был молодым человеком двадцати двух лет, расторопным, выглядевшим гораздо моложе. Сказать, что он обворожителен, было бы преувеличением, но исходило от него какое-то загадочное обаяние, к чему причастны были его глубокие и умные черные глаза. Обладая живым умом, ловкач и пройдоха, не теряющий чувства собственного достоинства, Филиппус интересовался всем и в особенности вопросами, относящимися к различным наукам. Его отец, швейцарский врач, с младенчества развивал в нем любознательность, дабы вырастить себе достойного наследника. Но если Филиппус и унаследовал от родителя почтение к медицине, то вырос он под сенью знаменитой Черной Девы в аббатстве Швиц, где мать его работала служанкой. Так что его строгое воспитание столкнулось с легендами о мгновенном излечении, с лжечудесами и народными верованиями, над которыми смеялся отец, но нашедшими благодатную почву в детской душе.

Все это привело к тому, что в тот день, 12 октября 1515 года, он оказался в Сен-Реми-де-Прованс, далеко от родной Швейцарии, покинутой им тремя годами раньше для того, чтобы повидать мир и попытаться проникнуть в его тайны. А сейчас он ехал из Феррары, где блестяще защитил ученую степень, и звание врача приятно ласкало слух, к тому же мало кто из его собратьев извлек из своих путешествий и встреч столько пользы, сколько приобрел он.

Итак, Филиппус, сидя на осле, сопровождаемый слугой, немым от рождения, подъезжал к углу небольшой улочки после месячного общения со всеми ветрами на своем пути.

— Должно быть, это здесь! — уверенно произнес он, вытягивая палец, наполовину прикрытый шерстяной митенкой.

Одетые кое-как путники больше походили на бездомных бродяг, чем на врача с лакеем. Но Филиппусу было все равно. На язвительные намеки коллег он не менее язвительно отвечал: «Уж лучше голова, набитая мозгами, и пустой кошелек, чем наоборот. Спать, может быть, и не так уютно, зато снятся хорошие сны и хорошо мечтается!»

А мечты, слава богу, у него были. Еще с тех пор как его лохмотья вместе с ним побывали в Египте у подножия пирамид, отказывающихся раскрывать свои секреты, и в Константинополе, где он проштудировал массу книг. Где бы он ни был, он всегда приобщался к загадкам и верованиям тайных обществ и религиозных сект, расплодившихся в этом новом веке. Для пополнения своих академических знаний он выведывал и изучал врачебные секреты простых знахарей, повитух, цирюльников, банщиков и даже палачей. Не мог он до конца удовлетворить свою жажду знаний, которыми хотел принести пользу человечеству.

В центре небольшого прованского городка Филиппус замерзшими пальцами постучал в низенькую деревянную дверь. Женщина с правильными чертами лица осторожно приоткрыла ее. Филиппус представился и сказал, что приехал, чтобы встретиться с сыном хозяина дома. Дверь тотчас открылась и пропустила мэтра и слугу в скромно обставленную комнату, наполненную обволакивающим теплом и соблазнительным запахом похлебки.

На какое-то время приятный запах отвлек Филиппуса от цели визита, напомнив, что с утра он ничего не ел, потому что кошелек его был пуст. Вот если бы по дороге он нашел ниспосланного судьбой больного, готового оплатить его услуги, тогда еще можно было бы рассчитывать на гипотетическую дичь, как в прошлые разы. К сожалению, в это время года трудно поймать куропатку или кролика. А ковырять мерзлую землю, чтобы откопать съедобные корешки, об этом нечего было и думать. Встречались, правда, кое-где схваченные морозом дикие груши, но они были несъедобны.

Он покашлял, дабы заглушить урчание в животе, и удовольствовался лишь вдыханием аппетитного парка, поднимающегося над котлом, подвешенным над очагом.

Слуга его бесцеремонно уставился на краюху белого хлеба на столе, заботливо прикрытого тряпицей для сохранения тепла.

Когда хозяйка пошла к деревянной лестнице, чтобы позвать сына, какой-то мальчуган стал спускаться навстречу, приветствуя их с середины лестницы.

— Я ждал вас, мессир. Мать, — продолжил он, тогда как Филиппус нахмурил брови, удивленный таким началом, — готов ли ужин для наших гостей? Они очень голодны, а всем известно, что разговор лучше всего идет с полным брюхом.

— Я как раз накрывала на стол, когда они постучались, — заверила молодая женщина, лицо которой осветилось гордостью за сына-провидца, а тот с высоты своих двенадцати лет заговорщически подмигнул Филиппусу. Тот же, взволнованный и восхищенный неожиданным приемом, не придумал ничего лучшего, как неловко ляпнуть:

— Значит, эта сказка оказалась правдой!

— Увы, мессир, — добавил мальчуган, подойдя к нему и присев в притворном реверансе, — ведь мне чаще случается предсказывать большие беды, нежели счастье, и я не могу изменять хода вещей. Да садитесь же! По выражению лица вашего слуги я читаю, что фортуна позабыла о вас на дрянных дорогах, ведущих ко мне. Снимите одежду, ее просушат у огня, а сами отогревайтесь этим вином. У нас не трактир, но все гости должны чувствовать себя здесь как дома.

Филиппус овладел собой и рассматривал мальчугана, лицо которого светилось умом, а в глазах мелькали хитринки. Он присел в ответном реверансе, будто перед важной персоной.

— Филиппус Бомбастус фон Гогенхайм, — представился он.

— Тот, кого вскоре будут звать Парацельсом[2]! Да, я уже знаю, друг мой.

— Но кто же вы на самом деле? — спросил озадаченный Филиппус, пока его слуга благоговейно следил за маневрами матери, молча заканчивающей накрывать на стол.

— Мишель де Ностр-Дам к вашим услугам, он же — почитатель Священного Писания и наук. Не усматривайте в этом ни притязаний, ни лукавства… просто это божий дар… И ничего, кроме дара бога.

— А что еще вы можете предугадать? — вырвалось у Филиппуса, уже невольно проникшегося глубоким уважением к мальчику.

Спина матери вздрогнула, рука с миской застыла над столом. Мишель тихо ответил:

— Перст дьявола, мессир, постучится в этот дом.

Филиппус с серьезным видом покачал головой. Сколько раз видел он, как инквизиция устраивала ужасные процессы в Испании и других местах! У него не хватило бы ни пальцев, чтобы сосчитать их, ни цинизма, чтобы забыть крики несчастных, которых лизали языки костров.

Леденящая тишина вдруг окутала теплое помещение. Филиппус поспешил развеять ее, почему-то обращаясь к матери:

— Не бойтесь, святая женщина! Я человек науки, а не церкви. И будучи таковым, я восхищаюсь силой человеческого разума. Беда не войдет в ваш дом, потому что сердце мое так же чисто и благородно, как и мои намерения, ибо оно предназначено служить людям.

— Я нисколько в этом не сомневаюсь, друг мой, — одобрительно произнес Мишель, лицо которого осветилось искренней улыбкой, — и, как и я (знайте это), вы хорошо послужите на благо человечества. Мать, — обратился он к матери, — сохраните горячим ужин отца и брата. Они вернутся очень поздно.

Не удивившись этому предсказанию, женщина укутала две налитые глиняные миски плотными тряпицами и, сняв с крюка половник, стала разливать похлебку по остальным.

Слуга от нетерпения широко раскрыл глаза и облизывался, что лучше всяких слов говорило о его удовлетворении. Усевшись за стол, он нетерпеливо барабанил пальцами по навощенной столешнице. Филиппус и Мишель понимающе переглянулись и весело рассмеялись.

Давно уже Филиппусу не доводилось сидеть за таким ужином. Ему на какое-то время показалось, что вернулся он в родную Швейцарию, в свою семью, настолько атмосфера в этом скромном доме была жизнерадостной, несмотря на скудную мебель, свидетельствующую о небольшом достатке.

Дедушка Мишеля, имевший отношение к медицине, в свое время врачевал короля Рене. Он был известен тем, что оставил большое количество любопытных заметок. Поверив слухам о том, что его внук обладает даром предвидения, Филиппус решил навестить юного предсказателя.

И он поздравлял себя с этим. В этом уютном домике Филиппус забыл о зимнем морозе, об охоте за знаниями и даже о собственном сословии — он превратился в маленького мальчика, с восхищением взирающего на двенадцатилетнего гиганта.

Ужин закончился ореховым пирогом, и тогда Мишель, откашлявшись, с важным видом повернулся к Филиппусу:

— Ослы и слуга проведут ночь в конюшне. А для вас ночь будет длинной, поскольку приехали вы ко мне неслучайно. Этой ночью, мессир, вы спасете меня.

Сказав это, он без чувств повалился на стол. Мать отчаянно вскрикнула. Счастье, только что переполнявшее Филиппуса, исчезло. Потрясенный этой сценой, он, не задумываясь, стал нащупывать пульс мертвенно бледного мальчика.

— Коришон, мою сумку! — спокойным голосом приказал он слуге, который продолжал как ни в чем не бывало жевать кусок хлеба. Однако, повинуясь приказу своего господина, сразу отложил хлеб и убежал.

— Чем он болен? — спросил Филиппус хозяйку, испуганно смотревшую на сына.

Она подняла к Филиппусу растерянное лицо.

— Не знаю, мессир, — выдохнула она.

На мгновение паника охватила Филиппуса. Но он тотчас взял себя в руки.

— Он ничего не говорил? Припомните хотя бы одно слово! Ваш сын аккуратно обращается со своими вещами?

Она кивнула, силясь что-либо вспомнить. Наконец лицо ее прояснилось. Она бросилась к буфету, достала из ящика обитую кожей шкатулку и протянула ее Филиппусу.

Он лихорадочно открыл ее и с изумлением обнаружил в ней скальпель, нитки и иглу, воткнутую в комочек пергамента. Филиппус развернул его и прочитал: «Внутренний орган справа».

Не мешкая он поднял на руки мальчика и, идя вслед за матерью, понес в его комнату.

Филиппус не тратил время на объяснения. Приказав вскипятить воду, он приподнял рубашку Мишеля и ощупал твердый живот. Когда он нажал на место, где находится аппендикс, лицо мальчика сморщилось от боли, хотя в сознание он не пришел.

— Дьявольщина! — выругался про себя Филиппус. — Медлить нельзя!

Оставив рядом за ассистента слугу, который принес его набор инструментов, ушат с горячей водой и чистые повязки, Филиппус уверенно засучил рукава. Мысленно восхитившись остротой скальпеля Мишеля, он не дрогнувшей рукой погрузил его в плоть.

Гук остался один на один с Франсуа. Сквозь частый переплет окна в комнату проникали квадратики дневного света. К холодному поту, выступившему под одеждой Гука, добавилась горечь во рту, с каждой минутой становившаяся все противней. Он не мог оторвать глаз от горла сеньора, которое обнажили, чтобы тот мог лучше дышать. Это, видимо, помогало, потому что дыхание его было ровным, а лицо утратило бледность и чуть порозовело. Казалось, Франсуа спит. Гук встал, его безжалостно раздирали противоречивые чувства. Он подумал об Альбери и тут же об Антуанетте, с которой охотно переспал бы этим утром, как со служанкой, потом опять об Альбери, а еще об Изабо и оставшейся после нее дочери.

Мысли эти лишь разожгли в нем огонь ненависти, столько лет тлевшей в груди и усилившейся со вчерашнего дня. Всю ночь он размышлял, молил небо не оставлять его наедине с хозяином, таким сейчас уязвимым. Когда желание сжать пальцы на обнаженном горле больного стало столь неодолимым, что невозможно было ему противиться, он едва не выбежал из комнаты. И только вспомнившееся лицо Изабо заставило его опуститься на стул подле больного. Мысленно он уже видел, как руки его неумолимо тянутся к шее Франсуа. Он попытался было воззвать к своей совести, но желание оказалось сильнее. Пальцы его сомкнулись на влажной от испарины коже. Он почувствовал, что больше не сможет помешать им сжаться, сжиматься до тех пор, пока не разлетится в прах прошлое, но движение их замерло, даже не успев начаться.

Франсуа широко открыл глаза и смотрел на него. И тут же чувство страха вонзилось в Гука, но одновременно мощный инстинкт самосохранения принудил его к спокойствию. Желание убить мгновенно отступило перед другой очевидностью: Франсуа понял, что он его ненавидит. Когда же к нему вернулось сознание? В какую игру он играл, чтобы проникнуть в их самые сокровенные намерения?

Все это промелькнуло в его мозгу за долю секунды и тут же созрело решение: ни в коем случае не отнимать рук. Гук лишь подождал, передвигая пальцы, будто нащупывая вену на каждой стороне горла, показывая тем самым, что намерения его самые добрые.

— Ну что, Гук, жить я буду?

Голос Франсуа словно шел издалека, был горловым, обвиняющим и вызывающим. Но простая пальпация уже отрезвила Гука. «Ты не убийца», — нашептывал ему насмешливый голосок. Он заставил себя улыбнуться господину и не стал оправдываться:

— Полагаю, да. Ну и напугали же вы нас, монсеньор, — проговорил он, убирая ладони.

— Не сомневаюсь. Но сейчас я чувствую себя хорошо. К тому же, друг мой, я ужасно голоден!

И, не требуя ответа, он сел на своем ложе. Гук отодвинулся, хотел было запротестовать, убедить его лежать во избежание нового недомогания, но не сделал этого. Что-то в нем подавляло всякую инициативу, что-то вроде неустранимого ощущения опасности.

И в самом деле, сперва Франсуа без труда сел, потом с довольным видом встал, потянулся, разминая затекшие члены, затем подошел к двери и рывком открыл ее, собираясь выйти из комнаты.

И тут он очутился нос к носу с Антуанеттой, возвращавшейся к его изголовью. Увидев его свежим и бодрым, она вскрикнула и мягко повалилась на каменный пол. Франсуа расхохотался и переступил через бесчувственное тело. Гук ошеломленно застыл, а Франсуа бросил ему через плечо:

— Положите ее на кровать и велите принести нюхательные соли, добрейший Гук, моя жена и впрямь слишком чувствительна.

Оставив их, он прошел в зал, крича слугам, что у него со вчерашнего дня крошки во рту не было, и требуя немедленно накрыть стол для пирушки.

Гук глубоко запрятал свой гнев, который заклокотал в набухших на висках венках. Он положил Антуанетту на кровать, где только что лежал Франсуа, потом принес флакон с солями.

Он сел подле нее, ставшей такой хрупкой. «Как она красива и мила», — подумал он, проводя флаконом под ее носом. Антуанетта издала слабый стон, слегка отвернула голову, открыла глаза. Она не знала, зачем Гук склонился над ней, почему так нежно смотрит на нее. Целиком отдавшись сильнейшему ощущению безопасности, излучаемой им надежности, она обвила руками голову прево и привлекла к себе.

Не в силах больше сдерживать себя, Гук прильнул к полуоткрытым зовущим губам со всей страстью отчаявшегося. Это был бесконечно долгий поцелуй, заставивший их забыть обо всем на свете. И лишь тихое покашливание сзади разомкнуло их объятие. Гук резко обернулся.

В проеме двери стоял Антуан де Колонь. Он смущенно и печально смотрел на них.

Лоралина. Холодок пробегал по спине при одном только мимолетном воспоминании об этом простом имени. Уже два дня Гук неотлучно находился при Антуанетте и архитекторе, стараясь наилучшим образом потрафить желаниям хозяйки замка. Однако угодить ей было нелегко, так как они постоянно менялись, и это очень раздражало его, как и мэтра Пателье, который, по его словам, давно привык к женской непоследовательности. Гук старался не ставить Антуанетту в неловкое положение. А та несколько раз пыталась сблизиться с ним, однако он не хотел оставаться с ней наедине и ссылался на неотложные дела всякий раз, как только вырисовывалась нежелательная перспектива неизбежного тет-а-тет. Гук и сожалел о том поцелуе, и очень жаждал вновь заключить ее в свои объятия. Он разрывался в своих сомнениях еще больше после откровения аббата. У него постоянно возникали вопросы, не находившие ответа, и ни один не исключал причастности Альбери, ни в одном не было подтверждения искренности его жены по отношению к нему. Ему не терпелось вернуться в Монгерль и все выяснить.

А что касается роли Антуана де Колоня, то здесь Гук был в полнейшем недоумении. Знал ли аббат истоки этой истории? Что дала бы ему смерть Франсуа? И был ли то несчастный случай или акт возмездия? Гук вовсе не хотел быть судьей в этом деле — наоборот, он был частично удовлетворен уничтожением ценной для Франсуа документации. Ему хотелось знать правду. Всю правду. Чтобы не чувствовать себя мальчиком на побегушках.

— Вы о чем-то размечтались, мой добрый Гук, не думаете ли вы о том пролетевшем мгновении, о котором все время думаю я?

Гук вздрогнул, поднял голову. Антуанетта улыбалась ему нежной сообщнической улыбкой, стоя в нескольких шагах от него, в небольшом будуаре, который она намеревалась переделать. Они были одни. Дрожь прокатилась по его спине. Погруженный в свои мысли, он не прислушивался к ее беседе с архитектором, не видел, когда мэтр Пателье ушел. На миг его охватила паника, когда Антуанетта мягко дотронулась до его плеча. Взгляд ее был многообещающим.

— Не бойтесь, друг мой. Мэтр Пателье долго будет искать свой измерительный шнур, он считает, что потерял его в зале для приемов.

Она усмехнулась, достав из рукава искомый предмет, потом почти прижалась к нему.

— Дама Антуанетта… — тоном упрека пробормотал Гук, словно голос его мог предотвратить то, что он уже считал неизбежным.

Разум его, застигнутый врасплох, был побежден страстью. Антуанетта провела ладонью по его щеке — жесткие волоски небритой бороды возбуждающе покалывали тонкую кожицу. «Не надо бы!» — неуверенно возразил голосок в его голове, но его уже целиком всасывала бездна ее глаз. Он обхватил руками выгнутую податливую талию, увлек Антуанетту в альков, откуда мог заметить любое движение на подступах к комнате. И тут только жадно впился в стонущие уста. Он уже не в силах был сдерживать мучительное влечение своей набухшей плоти. Антуанетта отдавалась его ласкам, словно молодая кошечка первому встречному самцу.

— Возьми меня… Здесь… Сейчас же… — задыхалась она, сжимая рукой его вздувшийся гульфик.

Он одним движением нагнул ее, задрал юбки. Властное желание не давало времени на утонченные ласки. Неодолимая потребность обладать ею… Найти облегчение в этом предлагающем себя теле… Облегчение, в котором отказывала ему Альбери.

Он толчком уверенно вошел в нее и тут же прикрыл ладонью ее рот, чтобы приглушить вырывающиеся стоны наслаждения. Продлевая его, он выждал несколько секунд, а затем судорожно задвигал бедрами, торопливо выплескивая из себя все накопившееся за пятнадцать лет монашеской жизни. И только после этого до него дошло, что вел он себя как последний хам, а Антуанетта, повернув к нему сияющее лицо, счастливыми глазами смотрела на его изменившиеся черты со следами еще не угасшей пламенной страсти.

— Простите меня! — хрипло выговорил он, пока она тщательно оглаживала юбки, убирала на место несколько выбившихся прядей волос.

Антуанетта нежно и радостно посмотрела на него.

— Простить вас, мой друг? За то, что вы подарили мне долгожданное счастье? Нет. Я люблю вас, Гук. И больше не избегайте меня. Вы мне так нужны.

Она прижалась к нему, чувствуя, как медленно стихает бурление в его теле. Он чуть было не отстранил ее, как какую-нибудь служанку, взятую наспех, но не посмел. Он был ее вассалом. Отныне она распоряжалась его жизнью и смертью сильнее, чем ее жалкий супруг.

— Теперь нам надо соблюдать осторожность, — застенчиво произнес он. — Скоро вернется мэтр Пателье.

— Я вас все еще волную, правда? — восхищенно спросила она.

— Да, — быстро откликнулся Гук, не зная, лжет ли или нет.

— Тогда мы скоро опять встретимся, мой возлюбленный!

Гук лишь кивнул и сделал шаг назад. Итак, он стал ее любовником. И никуда ему от этого не деться до поры, пока она больше не захочет его. Разум его торжествовал, а вот душу все больше окутывала печаль. Имеет ли он теперь право требовать правды от Альбери, если сам не сможет предложить ей ничего, кроме лжи? Не обращая внимания на ласковый голосок, просящий остаться, он вышел из комнаты, опечаленный проявленной слабостью и грядущими последствиями.

Сильно похолодало. Первый снег накрыл тьерский лес ковром из первозданной тишины. Гук посчитал необходимым проверить, все ли оставшиеся без крова после урагана смогли переселиться в новые жилища. К счастью, дров на эту зиму было предостаточно. Франсуа де Шазерон вот уже как неделю уехал в Клермон-Ферран. Он тоже захотел воспользоваться последними милостями погоды, чтобы добиться кредита у герцога Бурбонского, чьим вассалом он был. Хотя Антуанетта и отказалась от многих причуд для обновления замка, смета тем не менее оказалась довольно весомой. Нужны были деньги, и Франсуа, желая совместить приятное с полезным, с удовольствием покинул Монгерль на несколько дней, отправившись в провинцию Овернь, где в это время пребывал герцог.

С тех пор Антуанетта постоянно сопровождала Гука в его поездках к несчастным горемыкам. Задней мысли по поводу этих путешествий ни у кого бы и не возникло. Она давно так делала. Так что ничего не изменилось. Уже в их первую совместную поездку Гук понял, что борьба с самим собой ни к чему не приведет. Легкие касания юбки, многозначительные взгляды хозяйки замка могли лишь вызвать подозрение охранников, если бы он настоял на сопровождающем их эскорте. К тому же Франсуа увел с собой половину личного состава крепости — три десятка солдат. Гуку понятно было, что не ради своей особы взял он их, а для охраны таинственного кожаного сундучка. Гук уверен был, что в нем находился золотой слиток, замеченный им в развороченном перегонном кубе. Франсуа наверняка отдаст его в Клермоне на анализ. Но Гука это не касалось. После отъезда Франсуа атмосфера в Монгерле разрядилась, люди вроде повеселели. Один раз он даже застал Альбери смеющейся в компании с толстушкой Жанной и прачкой.

Так что он оставил эскорт в замке, и в турне они отправились вдвоем. Антуанетта ехала верхом рядом, была весела и шаловлива. В первый день на обратном пути именно она направила свою лошадь к полуразрушенной хижине в лесу. Поинтересовалась, кто в ней живет. Гук ответил, что хижина давно уже пустует. Когда же она спешилась у почти полностью скрытого зарослями ежевики домика, он прикусил губу, задним числом подумав, что лучше бы ему было промолчать.

Антуанетта привязала лошадь к дереву и рассмеялась при виде беспокойства на его лице.

— Мы здесь совсем одни, Гук. Ну же, смелее…

Он пошел за ней, словно собачка за своей хозяйкой. В этот раз он опять грубо овладел ею, моля небо, чтобы стоны наслаждения не были кем-нибудь услышаны.

Остаток пути он ехал, не разжимая губ. После ужина он вновь уединился в комнате Альбери и ждал ее, но так и не дождался. Пришло раздражение. А почему, в сущности, должен он чувствовать себя виноватым, раз не может просто повидаться с женой и поговорить с ней? Он даже мог понять, что она уделяет много времени племяннице, чтобы поддержать ее, ободрить, но с тех пор как Антуан де Колонь произнес имя Лоралины, не мог не подозревать их обеих в других махинациях.

На следующий день уже он сам привел Антуанетту к хижине и помог ей сойти с лошади. Когда он поднял ее на руки, чтобы перенести через порог, Антуанетта залилась журчащим смехом и своими тонкими руками обвила крепкую шею прево.

Внутри было уныло и мрачно. Густой кустарник оплел расшатанные окна частой сеткой, и слабый лучик света едва пробивался сквозь шипы. В углу, среди разбитой или выщербленной глиняной посуды догнивал старый соломенный тюфяк, загаженный крысами. И вообще здесь было довольно мерзко, но грязь, казалось, обостряла чувства Антуанетты. В прошлый раз она рукавом смахнула с части стола мусор и птичий помет, затем, словно шлюха, возбуждающе уселась прямо на деревянной столешнице. С горящими глазами она ослабила лиф, потом подняла юбки, открыв вызывающе раздвинутые бедра. Гук взял ее в предлагаемой ею позе. Обоим это понравилось.

Однако Антуанетта де Шазерон заслуживала лучшего, нежели такие непотребные случки. В этот раз он положил ее обнаженную на стол, подстелив меховой плащ. Антуанетта дрожала от холода, пока он раздевался, затем он приблизился к ней и прошептал:

— Сейчас я тебя разогрею, не бойся.

Он долго ласкал ее опытными руками, стоя босыми ногами на холодном полу. Опьянев от страстного желания и нетерпения, Антуанетта взмолилась, чтобы Гук поскорее взял ее. Тогда только он лег на нее, удерживая на локтях вес своего тела, чтобы не нанести вреда растущему в ней ребенку.

Он любил ее долго, с бесконечной нежностью, будто оправдываясь перед ней за прежнюю грубость. Кончив, он признался себе, что никогда еще не испытывал ничего подобного.

Ночью, поняв, что супруга его опять не появится, он решительно поскребся в дверь спальни любовницы, убедившись сперва в отсутствии посторонних глаз. Когда сонная Антуанетта открыла ему, он, заперев за собой дверь на задвижку, мягко подтолкнул ее к кровати. Хозяйка Воллора охотно подчинилась всем прихотям прево, выпустив на волю свои самые затаенные чувственные инстинкты.

С криком первого петуха Гук оставил ее изнемогшей и засыпающей на измятом ложе. Ему подумалось, что, измотав себя этой ночью, он как бы обновился, сбросил с себя старую кожу, которой было пятнадцать лет.

Изабо несколько раз повернулась перед зеркалом, которое напомнило ей, как она когда-то была красива. Бертилла, стоявшая рядом, хлопала в ладоши, словно девочка, но Изабо не обращала на нее внимание, так как великодушная и непосредственная карлица не упускала случая лишний раз поаплодировать.

— Вы прекрасны, дама Изабель, — одобрила портниха, опускаясь на колени у ее ног, чтобы подрубить край юбки. — Право, прекрасны!

И в самом деле, она была такой, несмотря на скромный туалет. Бертилла сперва отвела ее к цирюльнику, чтобы тот привел в порядок неухоженные волосы, которые с годами потеряли блеск и стали ломкими. Его мази сотворили чудо, а шелковые нитки с жемчужинками, удерживающие полушиньон, из которого спускалась длинная коса, облагораживали ее слегка подкрашенное лицо. Изабо увидела себя такой, какой была пятнадцать лет назад — будто стерлись из ее жизни все следы насилия и невзгод. На миг рядом с ее отражением в зеркале возникло лицо Бенуа. Сразу защемило сердце. Она знала, что он любил бы ее и такой, какая она сейчас, но она уже переворачивала страницу. Прошлое осталось в прошлом.

Из Монгерля не было никаких новостей. Она отвергала мысль о том, что ей будет не хватать Лоралины, не укладывалось в голове, что Лоралина — ее дочь. Овернь была далеко. Там, вероятно, очень холодно и все занесено снегом, как и здесь, в Париже. Ни за что на свете она не вернулась бы туда. Что бы ни случилось, она — Изабель. Изабель де Сен-Шамон. Ее прабабка была родом из Сен-Шамона.

Альбери упала на снег всеми четырьмя лапами. Она еще была в состоянии раздвоенности между двумя мирами. С уже женского лица на волчью грудь стекал пот, смешанный с кровью. Боль была неописуемой. От женщины будто отрывали часть ее самой, изымали память. Трудно было привыкать к этому, и всякий раз она чувствовала себя еще грязнее. Побежденная и разбитая этой злой силой, она дышала тяжело, словно животное на последнем издыхании. И все-таки она была живой, даже очень, живой до отвращения. На миг она вновь увидела глаза овцы, когда та почувствовала конец. Вкус крови, толчками вытекавшей из разорванного горла, вызвал приступ тошноты. И в этот самый момент ее начало рвать прямо на покрытый снегом обломок скалы. Вопреки логике она надеялась вместе с рвотной массой изрыгнуть из себя жестокую, несущую смерть волчицу. Опустошившись, она на коленях поползла к берегу реки. Зимний холод медленно проникал в нее, но ей не было до него дела. Она даже воспринимала его как старого друга, идущего на помощь после нестерпимого огня, пожиравшего ее рассудок во время превращения.

Все вокруг было покрыто снегом. Альбери рукой разгребла его между двумя плоскими валунами, затем с силой бросила камень на сковавший воду слой льда. Из проруби послышалось пение реки — медленно и ровно приподнимаясь над поверхностью, мелодия растворялась в прозрачной тишине. Альбери выловила языком острые, словно стекло, льдинки, потом голая легла прямо на снег. Зачерпнув чистую воду уже ладонями, она уткнула в них лицо. Вода сразу окрасилась алым цветом. Она проделывала это еще и еще, пока не смыла липкую кровь. Когда она закончила, не осталось никаких следов ее злодеяния. Вода все унесла под лед. Тогда женщина свернулась калачиком в снегу, будто желая похоронить себя. А потом заплакала, устремив взгляд к круглой луне.

Призрачное солнце выбросило первый луч над нарядившимися в праздничные одежды горами, возвестив им свой приход. Теперь Альбери дрожала от холода, но ждала, пока ее посиневшее тело не потянется ко сну, к этой новой границе между двумя мирами — между жизнью и смертью. Она всегда дожидалась этого мгновения, умоляя свою душу не сопротивляться. Еще несколько минут, и будет покончено с ней самой и сидевшим в ней зверем. Но она в который уже раз превозмогла себя и встала, потому что инстинкт самосохранения был в ней очень живуч и не давал ей права на самоуничтожение. А холод помогал ее телу избавиться от страданий, хотя она с трудом могла шевелить окоченевшими руками и ногами. Она извлекла из тайника в кустах одежду, спрятанную ранее, дабы та не изодралась во время превращения, и, стуча зубами, оделась. Как и всегда зимой, ей было трудно замерзшими пальцами зашнуровывать лиф, но она кое-как справилась и затем накинула на себя теплый плащ. Вход в подземелье был совсем рядом — в двух шагах, но ей потребовалось сделать усилие, чтобы онемевшими ногами преодолеть это небольшое расстояние. Теперь ее неотступно преследовала мысль о Гуке. Гук ждал ее. Ждал, несмотря ни на что. Он встретит ее, обнимет, возьмет на руки, будет нежно баюкать до тех пор, пока не заставит поверить в то, что ничего не было, ничего не произошло. Да, он будет там. Эта мысль вливала в нее силы, помогала жить. Она медленно продвигалась по каменному коридору, представляя себе его улыбающимся, успокаивающим, внимательным. Он будет мазью растирать ее окоченевшие пальцы, ноги и все остальное, пока от обмороженных мест не останется ничего, кроме плохих воспоминаний. Говорить они не будут. Обоюдное молчание будет красноречивее всяких слов. Гук понимает ее. Гук любит ее. Гук ее ждет.

И все-таки с каждым шагом, приближающим ее к нему, глухая тоска расшатывала ее уверенность. Он изменился с тех пор, как она в прошлый раз отказала ему. Ей казалось, что любовь мужа к ней незыблема, но так ли это? Не отняла ли она у него последние надежды своим признанием? У Гука не будет наследника. А для него это много значит. Альбери положила руку на кольцо. За стеной находилась ее комната. Обычно она нагревалась от разведенного в камине огня. Но уже давно не приходила она сюда, не поддерживала огонь в камине. Почти все ночи она проводила в пещере с Лоралиной, ухаживая за ней, оберегая от непродуманных поступков. Она обещала это своей сестре. Какое-то время она стояла в нерешительности, сжав зубы. Сердце ее учащенно билось. А если на этот раз Гук забыл о ней? Если его там нет? Не выдержав, она повернула кольцо. Каменная плита отошла. Она сразу увидела его, освещенного пламенем свечи, и ее отчаявшееся сердце подпрыгнуло от радости. Гук здесь! Она улыбнулась ему и вошла в комнату, заспешив к его протянутым рукам.

Пока он прижимал ее к себе, она жадно вдыхала знакомый запах, принадлежавший только ему. И тут ее кровь застыла в жилах. Во избежание ошибки она несколько раз потянула носом. От его тела исходил слабый аромат чужих духов. Возникло сильное желание оттолкнуть его, отхлестать по щекам и убежать, но она не шевельнулась. Нет, даже не пошевелилась. Гук обманул ее. С Антуанеттой де Шазерон! Опять ненавистная фамилия обокрала ее, разрушила то, что принадлежало ей и ее близким.

Гук нежно баюкал ее, ласково поглаживая еще влажные волосы. Непрошеные слезы подступали к глазам. Он не станет ее расспрашивать, как и прежде. Тогда она заплакала, уткнувшись в его шею, ища и не находя на ней местечка, на котором его запах не смешивался бы с запахом соперницы. Но постепенно она успокаивалась. Гук обманул ее, зато был рядом. Значит, еще не все потеряно. Это приободрило ее. Она всегда ненавидела себя, но сейчас всем сердцем ненавидела Антуанетту де Шазерон.

С тяжелым сердцем вышла Изабо из мастерской. Конец дня был омрачен, хотя товарки всячески старались развлечь ее.

Она чувствовала себя усталой, разбитой и подавленной. А тут еще и снег не прекращал падать на город, и приходилось высоко поднимать ступни ног, чтобы продвигаться по слякоти, перемешанной с навозом, оставленным лошадьми, свиньями и быками, тянувшими тяжело нагруженные телеги.

Изабо подобрала юбки и пошла по улице Линжери. Когда она проходила мимо кладбища Сен-Инносан[4], чтобы пройти к мосту Нотр-Дам, а оттуда к собору, то вынуждена была прижаться к ограде и пропустить богато отделанную карету. Экипаж занимал почти всю узкую улочку, и Изабо в душе прокляла его. Вода, брызнувшая из-под колес, залила ее башмаки и окончательно промочила их. Сломленная усталостью и нервным напряжением, женщина сразу сникла, покорившись судьбе, тяжело оперлась спиной о каменную ограду и закрыла глаза, натруженные от работы с иглой.

Разговор о Бенуа принес ей некоторое облегчение, возможно, потому, что впервые некто посторонний выслушал ее, проникся сочувствием и даже одобрил ее поступки. Но несмотря на это, она осознавала свою уязвимость. Разворошив воспоминания, она остро ощутила, как ей недостает Бенуа, который все еще оставался для нее живым, хотя черты его лица со временем стали расплываться, да Лоралины. О ней она думала постоянно, но быстро убедила себя, что делает это по единственной причине: Лоралина была хранительницей ее способов мести.

Изабо пообещала себе написать в аббатство Мутье. Ей не терпелось узнать о смерти Шазерона. Мысль о том, что тогда она сможет воссоединиться с дочерью, была бальзамом для ее ран. Правда, оставалось главное препятствие для такой возможности — для Лоралины мать умерла. Простит ли она ее когда-нибудь за доставленное горе и за этот маскарад? Как поступит она, узнав, что была лишь орудием мести в руках матери? Изабо прогнала эту мысль. В сущности, все это не имело значения. Ей не нужна была любовь дочери, да и сама она дать ей любви не могла. Ей только хотелось, чтобы у дочери была лучшая жизнь. Не как у нее.

Кто-то взял ее за руку, вынудив повернуть голову и открыть глаза. Крокмитен… Карлик добродушно улыбался ей, и мгновенно между ними установилось молчаливое сообщничество. Затем он, как и в тот раз, завращал глазами на своем обезьяноподобном личике.

— Иза, похоже, потерялась. Крокмитен всегда находит потерянное. Люди, они как монетки… Во второй раз я уже нахожу тебя. На третий раз положу тебя в карман, красотка Иза!

Изабо не смогла удержаться от смеха. Она не видела короля со дня прибытия и была счастлива от того, что карлик не забыл ее. С сердечной улыбкой она отозвалась:

— На этот раз я потерялась не по-настоящему, просто очень устала. Но рада тебя видеть. В тот день я не успела тебя поблагодарить.

Крокмитен шутливо пожал плечами.

— Зачем? Услуга за услугу. Это закон. Когда-нибудь и ты протянешь руку Крокмитену. Так-то вот, красотка Иза.

Изабо кивнула. Временами порывистый ветер швырял на их накидки снежные хлопья, которые образовывали на них тонкую ледяную корку. Холод пронизывал промокшую одежду Изабо. Она задрожала.

— Пошли, — сказал ей Крокмитен.

Они сделали несколько шагов вдоль ограды, и Крокмитен остановился перед такой низкой дверью, что Изабо вынуждена была присесть, чтобы разглядеть ее. Карлик достал большой ключ из сумки, подвешенной к поясу, и вставил его в замочную скважину. Перед Изабо открылся узкий проход, ведущий в малюсенькую комнатку, где с трудом мог уместиться нормальный человек. Крокмитен не дал ей времени на расспросы.

— Входи, быстро… а то раскроется мой секрет.

Изабо спустилась по железной лестнице, освещенной фонарем, стоящим у входа в проход, и услышала, как наверху Крокмитен поворачивает ключ. Секунду спустя над ее головой появились его маленькие ножки. Изабо очутилась в темном подземелье, пахнувшем плесенью. Крокмитен спрыгнул с последней ступеньки и повел вокруг себя фонарем.

— Ничего не бойся, красотка Иза, — подмигнул он.

— Я и не боюсь, — весело отозвалась Изабо.

Ей захотелось сказать ему, насколько увереннее чувствовала она себя под этим сырым сводом, в этом затхлом воздухе. Она так долго прожила под землей одна или вместе с волками исходила все подземелья Монгерля, что чувствовала себя там уютней, чем на многолюдных парижских улицах. Именно людей, гомонящей толпы боялась она. Но никак не безмолвной темноты, не даже крыс, копошащихся у ее ног. Через несколько метров она заметила колеблющийся огонек другого фонаря, стоящего в углублении в стене. Поравнявшись с ним, она различила ниши, в которых были навалены скелеты. Она вздрогнула от неожиданности. Крокмитен расхохотался.

— Мертвые не страшны, страшны живые, красотка Иза! Эти лежат здесь уже много веков. Рассказывают, что они здесь еще со времен, когда римляне завоевали Галлию, когда Париж звался Лютецией. Это правда. А над нами находится кладбище Сен-Инносан. Ну, вот мы и пришли.

Действительно, перед ними оказалась новая дверь. Крокмитен отодвинул задвижку, и на них хлынула волна яркого света, музыки, красок.

— Добро пожаловать во Двор чудес! — весело вскричал карлик, посторонившись, чтобы пропустить ее.

В просторном зале с каменными стенами и сводом четыре десятка калек, нищих и горемык веселились среди удивительного беспорядка. На превращенных в столы гробах стояли бутылки и блюда с едой, словно предлагавшие себя грязным рукам голодных. Между гробов, смеясь и вертя задами, сновали развязные девицы. В одном углу вповалку спали дети на разодранных соломенных подстилках.

Сидя прямо на полу, рыжий верзила играл в кости с безногим, туловище которого покоилось на деревянной доске с колесиками. В другом месте музыканты наигрывали сарабанду, а цыганка в кричащем платье похотливо изгибалась в танце под ритмичное хлопанье нескольких зрителей. Молоденькая девушка кормила грудью пухлощекого младенца, тогда как другая лупила какого-то повесу, кидавшего в нее глиняные шарики.

Взгляд Изабо метался по залу, подмечая все и не останавливаясь ни на чем. Ее поразила эта веселящаяся нищета.

Но вдруг музыка смолкла: цыганка увидела Крокмитена и прервала танец. Легко крутанувшись в заключительном па, она упала перед ним на колени в почтительном реверансе. Этого движения оказалось достаточно, чтобы все взгляды обратились к королю шутов, после чего уважительно потупились.

Крокмитен, казалось, и не заметил всеобщего внимания, объектом которого он был. Он ласково провел рукой по агатовым волосам девушки. Та подняла на него такие горящие диким огнем глаза, что Изабо стало неловко. Крокмитен нарушил тишину словами:

— Друзья мои, вот красавица, о которой я вам говорил. Иза…

Своими ручками он взял Изабо за руку. Она затрепетала. И сразу же мужчины, женщины, дети в едином порыве заколотили руками по гробам, по полу, по стенам, подняв оглушительный шум. Изабо почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. Все они пугали ее своими исхудавшими лицами, почерневшими или пожелтевшими зубами, оскаленными в игривых улыбках. Они вставали и приближались к ней в своих лохмотьях, приветливые, но пугающие в своей массе. Изабо повернулась к Крокмитену. Цыганка, обвив его шею руками, впилась в губы карлика. Изабо почувствовала, как ноги ее стали ватными. Она попятилась к двери, уверенная, что переживает еще один кошмар.

Когда она завопила, все остановились, но Изабо больше ничего не видела. Бесконечная ночь поглотила ее.

Он нашел ее на кухне, где она вместе с толстушкой Жанной чистила овощи для обеда. Едва он переступил порог, как Альбери встала и пошла ему навстречу.

— Я должна поговорить с тобой, Гук, — серьезным тоном заявила она, сразу охладив его пыл.

С этими словами она увлекла его в прилегающее помещение, служившее кладовкой. Закрыв за собой дверь, она прижалась к ней, скрестив за спиной руки, словно желая сказать, что разговор будет долгим и выпускать она его раньше времени не собирается.

— Что-то странное происходит в замке, Гук.

— Знаю, мессир Филиппус исчез самым загадочным образом.

Услышав это, Альбери побледнела. Ее бледность явилась доказательством неподдельного удивления. И Гук не удержался от вопроса:

— Разве ты не знала?

— Нет, я проснулась поздно с головной болью. Такое со мной происходит уже несколько дней. Я даже не спустилась к завтраку, а прошла прямо на кухню. А что случилось?

— Расскажу потом. Что ты хотела мне сказать?

Тон его был сухим. Альбери отошла от двери, приблизилась к нему, с задумчивым видом села на бочонок и потупилась. Она казалась встревоженной. Гук почувствовал, как стихает его гнев. Он опустился перед ней на колени, нежно взял за руки.

— Посмотри на меня, Альбери. Хотелось бы верить, что ты не имеешь к этому отношения.

Она подняла голову.

— Как можешь ты не верить, муж мой? Тебе мало проклятия, которое давит на меня? — убедительно произнесла она, глядя ему в глаза. — Зачем добавлять к нему твои подозрения, недоверие? Мне ничего не известно об этом деле, но знаю одно: может быть, есть связь между тем и этим!

— Тогда говори, — подбодрил Гук, убирая с ее лба прядку, выбившуюся из-под чепца.

— Но сначала скажи, не чувствовал ли ты себя разбитым этим утром? Сегодня и в предыдущие дни?

— Немного.

— Я опрашивала людей, и, кажется, все, кому разрешено входить в комнату Франсуа или находиться поблизости, испытывают такие же недомогания. Все, кроме караульных, которые, как тебе известно, питаются отдельно.

— К чему ты клонишь?

— У меня такое чувство, Гук, что нас травят. Не могу сказать, с какой целью, но думаю, мессир Филиппус прав. Болезнь, от которой страдает Франсуа, не естественна.

— Лоралина? — осмелился предположить Гук, пришедший в замешательство от этого признания.

— Я тоже так думала, и поэтому вчера вечером сходила к ней. Она заверила меня, что ничего об этом не знает, а еще меньше — о свойствах ядов. А, по словам Филиппуса, отрава, которой сейчас кто-то пользуется, убивает свою жертву не сразу. Лоралина молода, наивна и очень одинока. Холод загнал ее вместе с волками в пещеру, и впервые в жизни она осталась наедине со своими невзгодами и горестями, лишилась материнского тепла. Я, как могу, пытаюсь заменить ей мать и наверняка заметила бы в ней малейший намек на продолжение мщения. Гук, ты должен верить мне! К тому же не существует другого хода, кроме того, который ведет в нашу комнату. Да и о нем она не знает по известным тебе причинам. Она все еще думает, что я приезжаю к ней на муле, и из-за волков оставляю его в укромном месте. И все же я тщательно обшарила пещеру, но безуспешно.

— И все-таки такой ход есть. Филиппус вошел в него этой ночью из комнаты Франсуа, но назад не вышел!

— Тогда ты должен его найти, Гук. Я больше, чем кто-либо, желаю смерти Франсуа, но мне невыносимы глаза, осуждающие меня и моих близких. Франсуа — подлый человек, многие его ненавидят. К тому же он не беден, и стоит ему умереть, как соседи поспешат завладеть его замками. Лоралина — идеальный виновник. Я — тоже. А ты хороший прево, очень честный. Не позволяй прошлому влиять на твой здравый смысл. Я же со своей стороны буду пробовать все блюда до того, как они попадут на стол, и тщательно прослежу на кухне за их приготовлением. Может быть, это помешает злоумышленнику, у которого наверняка есть сообщник. Найди его, Гук. Не ради спасения Франсуа, но чтобы снять с нас обвинение. Я не хочу утратить твое доверие, хватит того, что я потеряла твою любовь.

Гук молча выслушал жену, следя за ее логическими рассуждениями, схожими с его собственными. И это в какой-то мере успокоило его совесть. Не исключено, что он выбрал ложный путь. Он взял Альбери за подбородок и заставил ее приподнять голову. Она дрожала. Никогда еще он не видел у нее такого измученного лица, даже когда она призналась ему в своих превращениях.

— Я не переставал любить тебя, Альбери, — убежденно произнес он.

Она вяло улыбнулась. Но ее глаза посуровели, когда она печально проговорила:

— А ее… ее ты любишь, Гук де ла Фэ?

— Я не понимаю… — смущенно начал он, но Альбери прервала его, приложив палец к его губам.

— Нет, прошу тебя, не лги. Я не могу упрекать тебя за то, что ты срываешь плоды, в которых отказываю тебе я. Я всегда знала, что ты падок до девушек, и не осуждала тебя. Но если Франсуа де Шазерон завтра умрет, каков будет твой выбор?

— Не знаю… — выдавил он, опустив глаза.

— В таком случае желаю ему долгой жизни.

Пошатываясь, она вышла из комнаты. Печаль ее казалась искренней.

Филиппус мирно спал, но внезапно проснулся от угрожающего воя. Врач приподнялся, прислушался, невольно обегая взглядом пещеру. Ситар спокойно лежал у его ног. Он всегда находился при нем, словно собака у постели больного хозяина. Однако не столько вой встревожил Филиппуса, сколько смутная уверенность, что он мог исходить как от человека, так и от животного. Вспомнилось, что подобное он уже слышал один раз в замке. Здесь же понятие времени отсутствовало. Он протянул было руку к теплому телу Лоралины, но не нашел его.

— Лоралина? — окликнул он ее, но только эхо, отскочившее от стен, было ему ответом.

Разбуженный его голосом, Ситар встал, потом опять лег, положив свою темную голову ему на грудь. Спокойствие зверя приободрило. Причин для беспокойства не было. А Лоралина, наверное, ушла за лекарственными травами. Некоторые знахарки, с которыми он был знаком раньше, уверяли, что ночной сбор — самый целительный. Так что и за Лоралину нечего было беспокоиться. Он снова растянулся, посмеиваясь над собой. Уж кто-кто, а Лоралина в его защите не нуждается!

Погрузив пальцы в густую шерсть на шее Ситара, он задремал. Однако через какое-то время опять резко приподнялся. Грозное рычание раздалось совсем рядом. Ситар на этот раз поднял голову. Филиппус огляделся и наконец увидел: в нескольких шагах от него стоял серый волк, пристально глядя на него отливавшими металлическим блеском глазами, в которых явно читалась ненависть: вздернутые верхние губы обнажили страшные клыки.

Холодным потом покрылся Филиппус. Ситар вскочил на ноги и заскулил. Филиппусу не доводилось видеть такого мощного волка в этих краях.

«Не двигаться, не проявлять страха, — мысленно повторял он. — Ты живешь среди ему подобных, сам пахнешь волком».

Он зажмурился. Когда же вновь открыл глаза, зверя уже не было, но Ситар продолжал скулить, скулили и остальные волки, забившиеся в дальние углы пещеры. Филиппус не решился позвать Лоралину из страха выдать ее пришельцу. Может быть, голодный волк отбился от другой стаи? А вдруг он уже повстречался с девушкой? От этой мысли Филиппусу невыразимым ужасом сковало грудь.

Несмотря на раны, он вынудил себя сесть. Но боль пронизала все тело, когда он оперся ногой о пол, пытаясь встать. Цепляясь за стену, он поднялся, дотянулся до фонаря. Теперь нужно было добраться до костра, который Лоралина поддерживала в одном из углублений в стене. Волки никогда не приближались к огню. Он нащупал рукой затылок Ситара и изо всех сил вцепился в шерсть.

— Веди меня, — шепнул он ему, показывая на горящие угли.

Ситар двинулся вперед, таща за собой Филиппуса, подпрыгивающего на одной ноге. Они уже проделали полпути, когда грозное рычание за спиной заставило его пожалеть о своем намерении.

— Быстрее! — приказал он Ситару.

Но волк застыл на месте и тяжело дышал, будто повинуясь другому, более важному приказу. Филиппус обернулся. Непрошенный зверь подобрался, приготовившись к прыжку. Почувствовав, как дыбом встала шерсть Ситара, Филиппус невольно отнял руку. Ситар мгновенно оказался между ним и пришельцем. Какое-то время оба волка смотрели в глаза друг другу.

«Огонь… Нужен огонь», — стучало в голове Филиппуса. Ужасно болела нога. Усилием воли он заставил себя отодвинуться, оставив Ситара наедине с озлобленным серым волком. И чем ближе придвигался он к огню, тем больше казалось ему, что Ситар покоряется рычанию врага. Словно в подтверждение этого Ситар вдруг опустил морду, попятился и убежал. Филиппус понял: партия проиграна. Зверь сделал к нему несколько шагов. Его холодный, жестокий взгляд уперся в глаза врача.

«Еще бы немного… до костра совсем близко», — лихорадочно думаа Филиппус.

Зверь напружинился. И тут, вся в поту, вбежала Лоралина вместе с Ситаром. Она закричала:

— Стельфар, нет!

Но зверь уже прыгнул. Могучее тело опрокинуло Филиппуса на камни пола, клыки вонзились в руки, которыми он успел закрыть горло и лицо.

— Отпусти, Стельфар! Отпусти! — приказала Лоралина и издала вой-клич, собравший вокруг нее попрятавшихся волков.

Филиппус и не пытался отбиваться, он лишь защищал горло. Доберись до него зверь, тогда конец. Неожиданно тот поднял голову и попятился под угрожающее рычание волков.

На этот раз Ситар прыгнул на него, и Филиппус стал свидетелем странного, неистового танца ненависти, а Лоралина обхватила его за талию и подтащила поближе к костру.

— Не двигайся! — приказала она. По лицу ее текли слезы, черты исказила ярость.

Если бы доктор и захотел двинуться, у него не было на это сил. Как зачарованный, он смотрел, как она вмешалась в драку, пытаясь разнять зверей. Она легла между ними, рискуя быть покусанной. Однако этого оказалось достаточно для прекращения битвы: волки боялись ее поранить.

Ситар отошел к Филиппусу и, тяжело дыша, лег подле него, одна лапа кровоточила. Филиппус хотел погладить его, но не решился — очень уж глубоки были раны на теле Ситара, оставленные острыми когтями.

Сперва он подумал, что Лоралина убьет серого волка, но вместо этого она опустилась перед ним на колени и спокойно принялась осматривать рану на его лопатке, нанесенную Ситаром. Она что-то говорила ему на непонятном языке, тогда как зверь продолжал ворчать и рычать, но лежал смирно. Она долго оставалась возле него, прижав серую голову к своей груди, поглаживая ее и успокаивая.

Взволнованный, заинтригованный и приведенный в смятение этой сценой, Филиппус не осмеливался произнести ни слова. Он мог бы поклясться, что видел, как девушка плакала. Вконец изнемогший, он, ощущая на губах привкус разбитых иллюзий, позволил сну одолеть себя.

В тот же вечер они как ни в чем не бывало возвратились в Монгерль, и лишь подернувшийся коркой ожог на лице свидетельствовал о верноподданничестве прево. Гук невольно сгорал от стыда, когда жена искренне обняла его.

У него не хватило смелости сказать ей об угрозе Франсуа, и он только заверил ее, что тот был настроен весьма благодушно. Альбери изменилась. Но перемена эта была другого рода, не та, которая унижала ее в каждое полнолуние. Она была видна в ее глазах, в плечах, которые больше не опускались, когда муж смотрел на нее. Ночью она легла рядом с ним обнаженной, и они, не обращая внимания на свои болевшие раны, нежно обнялись, однако, любовью не занимались.

Она вдруг заметила, что перестала ждать превращения, думать о нем. Это было как открытие, уверенность в том, что зверь в ней окончательно укрощен. Впервые за всю свою горькую жизнь она была просто женщиной. И только женщиной. И муж ее, которого она считала потерянным для себя, улыбался, прижимая ее к себе.

— Сумеешь ли ты простить меня за потерянное время? — спросила она, нисколько не сомневаясь в его ответе.

— Оно оказалось необходимым, чтобы я понял, как люблю тебя. Что бы я теперь ни сделал, Альбери, знай, что все это для одной тебя, для твоего счастья, — убедительно произнес он.

Она захмелела от его слов. Близкие прогнали ее, но это уже не имело большого значения. Волки уже не были ее семьей, Лоралина — подавно. Теперь ей стало понятно, в чем заключалось ее счастье. Она больше не будет мешать Филиппусу и племяннице, пообещав себе уйти из их жизни до весны. А потом все предстоит делать заново. Она дала слово Изабо, а сегодняшний вечер лишь укрепил ее в этом решении. Раз уж можно не опасаться, что мужа отнимет соперница, стало быть, Франсуа де Шазерон умрет, как только с наступлением погожих дней она проводит Филиппуса за пределы Оверни. И только тогда она сможет спокойно предаваться любви. Вздохнув с облегчением, она уснула. Растроганный Гук, приглушая приступы кашля, последовал ее примеру.

Угроза Франсуа реяла над его новым счастьем, но в этот вечер ему не было до этого дела. Вопреки всему он одержал победу. Отныне можно было не притворяться. Франсуа оказался прав. Но, чтобы защитить свою жену, прево был готов на все. Даже на убийство.

— Без компаньонки, вы выйдете без компаньонки! Полноте, Изабель, такое в высшем свете не принято! — воскликнула Бертилла, стоя на своих маленьких ножках перед Изабо, удобно устроившейся в кресле в своем жилище.

Изабо ошеломленно глядела на нее. Почему карлица заботится о соблюдении приличий, тогда как во Дворе чудес и понятия о них не имели?

— Но я не принадлежу к высшему свету…

— А он — да! Видишь ли, Изабель, он тебе нравится, ты нравишься ему, от этого никуда не денешься! Но он оценит тебя, если только ты предстанешь перед ним слабой и в то же время сильной. Кем ты хочешь быть для него — простой любовницей или любовницей завоеванной?

Изабо от удивления раскрыла рот. Такого вопроса она себе не задавала, поскольку вообще решила обойтись без вопросов.

— Тысяча тысяч чертей! — выругалась Бертилла, прикрыв рот своими маленькими ручками. — Да если только Крокмитен узнает, что я разрешила тебе гулять с этим маршалом без компаньонки, он убьет меня, хотя он и муж мне! Тебя буду сопровождать я!

— Но…

— Никаких «но»! Я буду с тобой, останусь в карете, если надо, зато никто не скажет, что ты пришла на первое свидание без компаньонки.

— Мне ведь тридцать лет… — начала уступать Изабо.

— Можно быть тридцатилетней и оставаться молодой девушкой, — отрезала Бертилла.

— В тридцать лет девушка — уже старая дева! Я пойду одна, а если Крокмитен так беспокоится, пусть велит нищим незаметно следить за нами. Передай ему также: если он тебя хоть пальцем тронет, я больше не буду крестной матерью ваших детей, вот!

— Изабель!

Карлица закатывала глаза, переминалась с ноги на ногу, душераздирающе вздыхала.

— А аббат Буссар? Что скажет аббат Буссар?

— Ничего. Он ничего не скажет, потому что ты ему ничего не скажешь, вот и все! О, прошу тебя, Бертилла, разве не видишь, как я счастлива? Ты так часто повторяла мне, что здесь я среди друзей, что должна с улыбкой думать о завтрашнем дне, что счастье заключается в доверии. Я поверила тебе. Помоги мне обрести то, что я потеряла. Не огорчай меня!

Карлица немного подулась, потом, когда Изабо раскрыла объятья, бросилась в них, без церемоний положив свою не по росту большую голову на живот подруги.

— Крокмитену это не понравится, — сдаваясь, проворчала она.

Но уже следующим утром она была готова вступить в игру и с хорошим настроением помогала Изабо наряжаться.

Они шли молча, освещенные только фонарем, который Лоралина крепко держала в руке. Их шаги по каменному полу отдавались размеренным эхом, в котором диссонансом звучало постукивание когтей следовавшего за ними Ситара.

— Волки не вечны. Они уже стары. Что останется тебе после них? — неловко процедил он сквозь зубы.

Не отвечая, она сжала зубы и кулаки. У него мелькнула мысль, что она может завести его куда-нибудь и оставить, но он сразу опомнился. Он доверял ей, потому что она его любила. По-настоящему.

На какое-то время они оказались в отрезке подземного лабиринта с сильным запахом серы, однако дышать было можно. Да и нога почему-то не так устала, правда, ей помогал костыль. Местами приходилось низко наклонять голову или протискиваться боком, втягивая живот, между двух выступов. Он мог бы поклясться, что этот ход, как и другие подземные ходы Монгерля, сделан человеческими руками.

Наконец они остановились у какого-то тупика.

— Подожди здесь, — твердо сказала она.

Он не двинулся с места, только вцепился в загривок Ситара, который собрался было последовать за хозяйкой. Волк сел у его ноги. С Ситаром, во всяком случае, он сможет найти обратную дорогу. За каменной плитой, закрывавшей вход в дыру в стене, замерцал слабый свет, послышался звук отодвигаемой плиты.

Показалась Лоралина и подала ему знак. Он отпустил Ситара, не обращая внимания на оставшийся в ладони вырванный клочок шерсти, и подошел к входу. У него перехватило дыхание, когда он увидел, что находилось в небольшом помещении. Золотое изобилие… Глиняные кувшины с широкими горлышками громоздились друг на друга. Они были наполнены золотыми монетами и драгоценными камнями. Такого он еще не видывал. Никогда. Каждый из них был отмечен выпуклым гербом.

— Как видишь, — с горечью произнесла Лоралина, — там я могла бы купить себе все, чего у меня нет здесь. Да, все, кроме счастья, которое ты мне даешь.

Голос ее задрожал при последних словах, она явно сдерживала слезы.

Он не нашел что сказать. Он боялся, что все находящееся здесь — результат умелых ограблений, но в то же время говорил себе, что нужны столетия, чтобы собрать такие сокровища.

— Расскажи, — наконец выговорил он, пропуская меж пальцев зачерпнутую горсть монет.

— Какое это имеет значение?

— Значение имеет все, что позволяет мне тебя понять, чтобы любить еще сильнее.

— Это длинная история, Филиппус!

Чтобы унять боль в ранах, он уселся на кучу золота, которая осела под его весом, а несколько монет скатились к кувшинам, где, позвенев, застыли в неподвижности.

Лоралина прислонилась к влажной стене. Она хорошо знала, куда шла, поэтому заранее накинула на плечи меховой плащ.

— Девочкой я много раз видела, как мать уходит в этот проход, мне же не разрешалось сопровождать ее. Возвращаясь, она приносила брусочек желтого и холодного металла, который передавала тете Альбери. Со временем я, желая все видеть и слышать, поняла, что Антуан де Колонь из аббатства Мутье в обмен на эти бруски давал моей тете монеты, чтобы она могла покупать еду для меня, матери и бабушки в суровые зимы. А сам он сюда никогда не приходил. Я знаю, что есть подземный ход, который ведет в аббатство, но мне не удалось его найти. Ты пришел бы в ужас от лабиринта, проделанного под этими горами.

— Почему твоя мать меняла золото на монеты, тогда как в этих…

Он не закончил фразы. Молнией сверкнула догадка. Лоралина быстро продолжала:

— Это очень старинные монеты. Использовать их — значит подтвердить легенду. Тогда сотни людей придут в наш край и начнут рыть землю. Я поняла это позже. Незадолго до смерти мать привела меня сюда и все рассказала: «В 1369 году Карл V разорвал Бретинский договор, по которому английскому королю Эдуарду III отходили весь юго-запад и часть севера Франции. Свирепствовала Столетняя война, и король Франции отвоевывал город за городом, отданные врагу. Тогда-то сеньор Тьера и повстречал банду английских дезертиров, захотевших с ним расправиться. В обмен на жизнь он предоставил им убежище в неприступной крепости Монгерль, они поселились там со своими семьями и имуществом. Однако они не очень-то доверяли этому сеньору, который при случае мог выдать их французам. Они проделали внутри стен множество скрытых ходов. Несколько лет понадобилось им, чтобы из заброшенных каменных карьеров пробить хитроумный лабиринт подземных ходов в горах. Многие из их соотечественников обжили их, спрятав там награбленное добро или по крайней мере то, что смогли спасти во время бегства. Хорошо оплачиваемые кузнецы и оружейники тайно изготовляли в подземных залах оружие, за которое хорошо платили. У них было все, что нужно для жизни, а их оружием пользовались и французы, и англичане.

А потом случилось то, что и должно было случиться. Сеньор Тьера заметил, что искусные оружейники обогатились. Он попробовал допросить одного из них, но тот умер под пытками, не раскрыв секрета. Другие, испугавшись, захотели уйти вместе с семьями к англичанам. Сеньор Тьера, Эрман де Монреваль, помешал им и потребовал за молчание золото. Но ничего не получил. Тогда, найдя сообщника, отравил всех, кого приютил, так как они уже стали для него нежелательны и потому, что сам он предал французскую корону, дав прибежище врагам. Когда в Монгерле остались одни трупы, он стал искать золото, перевернул вверх дном весь замок, но тщетно. Он предположил, что все золото пошло на изготовление шпаг и мечей, но не осталось ни одного оружейника, который мог бы подтвердить его предположение. Тогда он повелел в тайне захоронить все тела и уничтожил все компрометирующие документы.

— Если никто не знает, откуда узнали твои… — начал Филиппус.

— Одна женщина, прачка, работала в замке Монгерль. Придя в чулан, чтобы уложить стопку простынь, она застала какого-то мужчину, который как раз перед ней спустился в потайной ход. Она должна была бы умереть вместе с другими, но по воле случая задержалась у кровати больной матери, избежав тем самым яда! На следующий день она узнала, что в замке началась эпидемия. Напуганная, она побежала к аббату в Мутье, чтобы он осмотрел ее. Но вместо этого аббат задал ей множество вопросов и взял с нее слово никому и никогда не говорить, что она работала в Монгерле. И тут она поняла, что произошло нечто ужасное, и, чтобы не впутываться в это дело, твердо заявила, что знать ничего не знает о делах хозяев. Эта женщина была моим предком. Несколько позже прошел слух, что все умерли от непонятной болезни. И долго еще в Монгерле раздавались шаги тех только, кто искал золото. На будущий год новый управляющий нанял ее, и ей удалось разгадать принцип действия механизма, открывающего в чулане дверь в подземелье. После долгих поисков именно моя бабушка обнаружила сокровища. Во всех легендах есть доля правды, Филиппус. Но это золото, как и волки, принадлежит горе. Можешь ты убедить меня, что в твоем мире я займу место более значительное, чем здесь?

— Золото само по себе ничего не значит, если его не тратят! — убежденно заявил Филиппус, уйдя от ответа.

— В этом месте у меня есть все, что я хочу. До тебя во мне была пустота. Если ты уйдешь, ее заполнит ребенок.

— У меня осталось два месяца, чтобы убедить тебя, и что бы ты ни говорила, Лоралина де Шазерон (она поморщилась), я считаю, что твоему ребенку после меня будет нехватать одного — фамилии. Фамилии отца, которой нет у тебя и которую я мог бы вам дать. Я беден, это правда, но я богаче тебя, потому что признан в своем мире и принадлежу к избранному сословию. Любовь, которую я испытываю к тебе, в моих глазах намного ценнее твоих неверных рассуждений, приводимых для того, чтобы избежать встречи с внешним миром.

Он подумал, что она сейчас разрыдается, но ошибся. Ее глаза потемнели при воспоминании о душевной ране, которую он сознательно разбередил. Но лицо ее сразу смягчилось, и она улыбнулась.

— Пусть будет так, — сказала она. — У нас впереди две луны, и каждый может выбрать свою судьбу. Потом Стельфар проводит тебя до городских ворот, и ты уедешь к себе улаживать свои дела. Затем ты возвратишься, чтобы помочь мне при родах, и мы вернемся к нашему разговору. Четырех месяцев разлуки достаточно для принятия решения. Мы укрепимся в своем выборе, чтобы ни о чем потом не жалеть. Согласен, Филиппус?

— Согласен.

Она приблизилась к нему, приподнялась на цыпочках, отчего покатилось несколько монет, и протянула ему губы для поцелуя. Обезумев от исходящего от дикарки запаха мускуса, он обвил ее руками, чтобы прижать к себе. Но, поскользнувшись на покрывавших пол золотых монетах, они с хохотом упали, опрокинув один из кувшинов, который осыпал их блестящим дождем. Они долго лежали обнявшись и хохотали до слез, прогоняя страх перед неизвестностью, возникшей на перекрестье их судеб.

— Я люблю тебя, Лоралина, — наконец проговорил Филиппус, стряхивая со своих длинных волос застрявшие в них монетки.

— Я тебя тоже люблю. Только вот сможешь ли ты не забыть меня?

А во внешнем мире апрель открыл первые почки, и воздух наполнился ароматом лесных и полевых цветов, разбуженных весенним теплом. Зима казалась забытой, жизнь возрождалась в полях и лесах. Однажды в ночь полной луны в пещеру заявилась Стельфар. Филиппус хотел было взбунтоваться, но его остановил взгляд Лоралины.

— Тетя Альбери позаботится обо мне. Возвращайся в июне, мы вместе родим ребенка. Уходи!

Они обменялись долгим поцелуем, но она не пошла провожать его в подземелье. Серая волчица шла впереди, Ситар замыкал шествие. Шедший между ними Филиппус чувствовал, как с каждым шагом отдаляется частица его жизни.

Чистый воздух встретил их позади алтаря небольшой церкви. Вышли они из подземелья вместе. Филиппус запомнил ее название, высеченное на каменном фронтоне: Сен-Жан-дю-Пассе. Она возвышалась на холме. При свете луны он заметил привязанного к дереву мула. С его боков свисали переметные сумы. В одной он нашел продовольствие, в другой — золото. Повернувшись к волчице, он пристально посмотрел ей в глаза.

— Я не верю в оборотней, Стельфар, и все же знаю, кто ты. Только смерть помешает мне вернуться за моими женой и ребенком.

Он отвязал суму с золотом и бросил к ее ногам:

— С сегодняшней ночи я по твоей вине стал беднейшим из странников, и все золото мира не сможет ничего изменить. Мы скоро увидимся.

Вскочив на мула, он, не обернувшись, пришпорил его. Ему послышался прощальный вой Ситара. Как и он, волк плакал.

Ох, и ругала же себя Лоралина, обнаружив потерю яда. Большой живот стеснял движения, мешал ей при проходе по узким коридорам, задевая за стенки. И правда, она здорово располнела, а тайные проходы Монгерля не были предназначены для беременных женщин. Обронить флакончик она могла где угодно, потому что местами ей приходилось буквально протискиваться, защищая руками живот от неровностей стенок. К счастью, у нее еще оставалось достаточно яда, этим количеством можно было отравить весь край.

Она взяла с полки бутыль с нарисованным на ней черепом и через воронку наполнила другой флакон. «Этой ночью, — подумала она, — он проглотит все это. Тогда я стану свободной».

Итак, не испытывая ни малейшего беспокойства, она весь этот знаменательный день 1 июля 1516 года занималась своими делами. Скоро должен приехать Филиппус, это вопрос нескольких дней, если не часов.

Когда она приводила в действие открывающий механизм, то поморщилась — ребенок ударил изнутри ножкой. И все-таки ей показалось, что он слишком рано начал бузить. Истекал седьмой месяц ее беременности. А ему, наверное, не нравилась трудная ходьба по сочащимся влагой длинным подземным коридорам, подъем по скользким ступеням. Входя в темную комнату, она нежно погладила живот, успокаивая малыша.

Обычно шторы на окнах были раздвинуты, в комнату просачивался слабый лунный свет. Но сейчас она заметила, что они задвинуты, без сомнения, для того, чтобы облегчить головную боль больного. Когда глаза привыкли к темноте, она двинулась к кровати — фонарь она, как всегда, оставила на верхней ступеньке перед входным отверстием.

Франсуа по обыкновению спал на спине. Достав флакончик, она наклонилась над спящим. В момент, когда она собиралась влить содержимое в полуоткрытый рот, сильные пальцы сжали ее запястье. От неожиданности она вскрикнула. Широко открытые глаза сеньора смотрели на нее. Она попыталась высвободить руку из железной хватки, но тут же ощутила между лопаток укол пикой, услышала за спиной тихий скрежет закрываемой каменной двери в камине.

Мгновение спустя она оказалась в окружении трех стражников, до этого прятавшихся, прижавшись к стене, по обе стороны камина. Каждый наставил на нее оружие. Но больше, чем солдат, она испугалась глаз Франсуа де Шазерона, впившихся в нее при свете зажженной лампы. Лицо его было мертвенно-бледным, в выпученных глазах читалось изумление.

— Вы! — выдохнул он наконец, словно все происходившее перестало быть для него реальностью.

Лоралина не нашла что ответить. Она очутилась лицом к лицу с этим своим отцом, навязанным ей судьбой, отцом ненавистным, чудовищным, и думала только о ребенке в своем чреве: сможет ли она уберечь его от этого безумца?

Глаза ее оторвались от Франсуа, опустились на флакон, упавший и разбившийся. Жидкость растекалась по полу, застревая в щелях паркета. И уже не имело значения то, что он пропал. Все пропало.

— Уведите ее в темницу! — бросил Франсуа де Шазерон. — Покрепче свяжите ее цепями! И чтоб никто не знал, слышите! Рагель, встань у двери дамы Альбери и не выпускай ее из комнаты. На все вопросы отвечай, что, мол, сеньор очень болен и боится, как бы люди не заразились. Так же поступи с моей женой и ее компаньонками.

Лоралина чуть было не вступилась за тетю, но вовремя сдержалась. Лучше будет, если никто не узнает об их отношениях. Из-за живота, сковавшего движения, она без сопротивления позволила себя увести.

«Филиппус не задержится, — сказала она себе. — С тетей Альбери они найдут способ вызволить нас».

— Пора, пошли!

Филиппус не заставил просить себя дважды. Ситар решительно пошел впереди, когда они углубились в лабиринт, оканчивающийся в Монгерле. Несколько раз они сворачивали в более узкие ответвления, ведомые безошибочным чутьем Ситара. Когда память подводила Альбери, они продвигались где ползком, где на четвереньках — вслед за зверем, временами постанывавшим от боли. Да и у них самих ладони и колени болели от соприкосновения с острыми камнями. Один раз Филиппусу подумалось, каким образом они смогут двигаться назад, если путь вперед окажется перекрытым, но воображение отказало ему. Через несколько метров они уперлись в каменную плиту, и Альбери протянула руки между ног Ситара, чтобы нащупать и привести в действие открывающий механизм. Прошли долгие минуты, когда легким не хватало кислорода, наконец, плита поддалась и им в лицо ударила струя затхлого воздуха. Ситар рванулся вперед и исчез. Филиппус с радостью услышал голос Лоралины:

— Ты здесь, ты здесь, мой Ситар!

— Все мы здесь, — услышал он свой голос и, с трудом разгибаясь, вслед за Альбери вошел в темницу.

Мгновение спустя все трое обнимались, испытывая бесконечную нежность друг к другу после перенесенных невзгод.

Следующей ночью, когда круглая луна затмила близлежащие звезды, Альбери покинула свое место у изголовья Антуанетты, чтобы, по ее словам «немного отдохнуть», и убежала на ближайшую скалу, дабы выплеснуть в вое свою ненависть.

В главной башне Воллора, куда он удалился, Франсуа тщетно суетился вокруг горна и перегонного куба, призывая дьявола и его приспешников, испробовал все смеси, но в конце концов решился признаться себе, что его обманули. И прежде чем забрезжило, его яростный вой влился в вой серой волчицы, заставляя трепетать от страха окрестную живность, предавая зарождающийся день беспощадной анафеме, рвущейся из его беснующейся души.

Гук возвратился днем после той страшной ночи. Франсуа выслушал его отчет, затем дал понять, что теперь не нуждается ни в каких займах. Альбери тем не менее вынуждена была ответить на вопросы мужа, но ограничилась тем, что сказала о внезапно возникшем желании Лоралины отомстить Шазерону, очевидно, от одиночества у нее помутился разум. Франсуа поймал ее и убил. Гук пришел в ярость, но Альбери его успокоила. Лучше будет для них обоих, если Франсуа никогда не узнает об их сообщничестве. Гук признал ее правоту. Он очень хорошо помнил об угрозе своего господина, чудовищный поступок которого доказывал, что тот ни перед чем не остановится, чтобы подтвердить свою власть.

С тех пор Гук стал много пить. Он чувствовал себя виноватым, слишком трусливым рабом. Он даже не обрадовался ребенку, матерью которого считал Антуанетту. Более того, в нем вдруг угнездилось сознание своей ненужности.

В ночь полной луны, накануне приезда Изабо в Мутье, Альбери обежала все окрестные леса. Она смутно предполагала, что единственное объяснение исчезновению Лоралины заключалось в ее превращении в волчицу. Но она ничем не могла подкрепить свое предположение.

Шазерон больше не заходил в темницу, стража была снята с приказом под страхом смерти никому не говорить о том, что там творилось. Даже Гуку.

В конце концов Альбери пришла к выводу — по всему выходило, — что Лоралина тихо скончалась где-нибудь в подземелье.

Филиппус рвался обследовать темницу, но Альбери его отговорила. Шазерон рылся в подземных ходах в поисках других тайников с алкаистом или с весомым золотом. Все закончилось. Ему пришлось отбросить мысль вновь увидеть однажды ту, которую любил, смириться с тем, что вынужденно покидает свою дочь до того времени, когда она подрастет для путешествия. Он знал, что это единственный способ уберечь ее от Франсуа де Шазерона, а похитить дочь значит наверняка потерять ее. Терзаясь, он пытался заглушить душевную боль, проводя ночи в тавернах, где проматывал последние оставшиеся у него деньги, играл, залезал в долги, говоря себе, что расплатится, продав дом, практику, потому что теперь в них не было никакого смысла.