Суслов и Бобков медленно шли по дорожке на территории Кремля. Вдалеке, рядом с Царь-пушкой молодой экскурсовод радостно размахивал руками перед группой иностранцев. Слышалась отрывистая английская речь.

— Прямо прохода от туристов не стало — Суслов недовольно поморщился.

— На Западе в исторических центрах столиц вообще толпы туристов — пожал плечами Бобков.

— Низкопоклонничество перед Западом — покачал пальцем идеолог — еще никогда не доводило до добра. Ладно, что там у тебя? Отчего такая срочность?

— Вы знаете, Михаил Андреевич, что этот выскочка Селезнев стал третировать наших заслуженных артистов? — начальник 5-го управления пнул носком ботинка мелкий камушек с дорожки — Веверс, дал команду прижать творческую интеллигенцию, в первую очередь популярных эстрадных исполнителей.

— Это ты сейчас про кого? — отстранено спросил Суслов.

— Про Вахтанга и Аллу. Апелляция по делу Кикабидзе отклонена, суд утвердил приговор первой инстанции. Актера уже этапировали в Мордовию. А на Пугачеву завели уголовное дело по факту мошенничества. И все это продолжает идти в обход моего управления.

— А что там за уголовщина у Аллочки? — удивился идеолог — что-то серьезное?

— Вы не слышали? — Бобков устало потер глаза — Она выдавала себя за выдуманного композитора Горбоноса и подписала от его имени договор с Мосфильмом. Получила деньги на студии по подложным документам. Закон, конечно, нарушен, но в принципе ничего страшного, можно было бы обойтись и профилактической беседой, не раздувая скандала.

— Да… Как не аккуратно!

— А теперь уголовное дело, и все потому, что этот Селезнев поссорился с ней и сводит личные счеты. Как и с Кикабидзе.

— Набрал певун сил — покивал Суслов — Полянский, наш японский посол, звонил на днях. Тоже жаловался на «сынка» Романова.

— Да глупость это про сына — поморщился Бобков — Дурацкий слух, пущенный непонятно кем.

— Слух, не слух, а ведет он себя за рубежом как настоящий принц — идеолог покачал головой — везде ездит на лимузинах с охраной и бравирует этим. А полет Селезнева на МиГе в Японию? Я, конечно пожурил Дмитрия Федоровича за то, что он потакает наглому мальчишке, но сделанного не воротишь!

— С охраной тоже ничего не попишешь, тут распоряжение генерального — пожал плечами Бобков. — А вот то, что он постоянно контрабанду из зарубежных поездок таскает… Был уже один скандал на таможне с его так называемыми «звездочками» после Вены — их лично Веверс вытаскивал звонком с Лубянки.

— И что ты предлагаешь? — заинтересованно покосился идеолог.

— Селезнев во вторник возвращается в Москву. Романова не будет, он в Ленинграде до конца следующей недели. Щёлоков сейчас в Крыму отдыхает, Веверс тоже в командировку собирается… Тряхнуть бы как следует его багаж — глядишь, что-то интересное и всплывет. Наши таможенники на его группу в прошлый раз сильно обиделись за хамское поведение. Так что…

— Да, это может сработать, Филипп Денисович — покивал Суслов — Просто в этот раз проконтролируй все лично. И если найдете контрабанду, везите этого авантюриста Селезнева и его директора в следственный изолятор до выяснения обстоятельств.

— А если не найдем? — Бобков достал из кармана солнцезащитные очки, повертел их в руках.

— Должны найти! — с нажимом произнес идеолог — Не мне вас учить, как свою работу делать. А мы сразу подстрахуемся с другой, идеологической стороны. Слышал, какой шабаш Красные звезды устроили в Владивостоке? Да и из Японии пришли сигналы на их недостойное поведение на сцене. Пора нашей советской прессе разоблачить этих дутых «звезд».

— Давно пора, согласен — Бобков выдержал паузу и аккуратно сменил тему — С Селезневым все еще хуже. Помните, два года назад на Политбюро Юрий Владимирович зачитывал Секретную записку «О планах ЦРУ по приобретению агентуры влияния среди советских граждан»? В записке говорилось, что американская разведка осуществляет вербовку агентов влияния из числа наших граждан, чтобы в дальнейшем продвигать их в сферу управления политикой, экономикой и наукой Советского Союза. И там особо подчеркивалось, что основное внимание ЦРУ обращено на советских граждан, способных в перспективе занять важные административные должности в партийном и советском аппаратах.

— Ты это к чему вспомнил? — насторожился Суслов.

— Уж больно Селезнев под эту категорию граждан подходит. Молодой, ранний, и уже помощник Генсека по культуре. Поступил в МГУ этим летом.

— Так, наверное, по звонку Веверса или Романова?

— Нет, как не удивительно, Селезнев сам экзамены сдавал, я проверил информацию. Вот он пока поет, а дальше что? Уже сейчас вокруг него постоянно крутятся американцы — Бобков помолчал и добавил неуверенно — Или он вокруг них.

— Да, Полянский тоже упомянул об этом — Суслов достал платок, вытер пот со лба. Летнее солнце в Москве припекало — Селезнева даже на Саммит недавний пригласили. Вопиющее нарушение протокола, и все ради какого-то мальчишки! — голос идеолога дрогнул от негодования. Но чиновник быстро взял себя в руки и продолжил — А еще Дмитрий Степанович высказал одну интересную мысль. Он считает, что генерал Веверс использует Селезнева в качестве своего агента.

— Мальчишку? В качестве агента? Да, нет…!

— Тем не менее, тот постоянно звонит из Токио в Москву по закрытой линии, согласовывая каждый свой шаг в Японии. И Примаков отправил туда своего доверенного человека, чтобы тот оказывал Селезневу всестороннюю помощь.

— Кого же это?

— Соловьева. Дипломат он, конечно опытный, но из бывших сотрудников Трояновского, а это, согласись, не может не настораживать. У меня вообще складывается впечатление, что Примаков при молчаливом согласии Романова исподволь готовит замену наших послов в некоторых ключевых странах. И первыми под этот удар попадут такие проверенные кадры, как Полянский.

— Я понял вас, Михаил Андреевич. Начну готовить теплую встречу Селезневу в Москве. О результатах доложу немедленно.

Вместо экскурсии по Киото мы утром спешно уезжаем на вокзал и возвращаемся в Токио. Нам даже не дали сфотографироваться на фоне местных красот и древностей. Я только и успел попросить Наито, примчавшегося проводить нашу группу, чтобы он извинился перед Мазуки и ее «сестрами» за то, что мы не заехали попрощаться. Все радужные планы мои порушены, настроение ниже плинтуса. Такой жесткой «пятницы 13-го» в моей жизни еще не было. Хотя вру, было. Савой ведь тоже 13-го случился, и тоже в пятницу, только в апреле месяце. Что ж за непруха-то такая…?! Теперь мне что — по тринадцатым числам из дома вообще не выходить?! Так ведь враги и дома меня достанут.

Травмированное веревкой горло до сих пор саднит, на шее самая настоящая странгуляционная борозда, как у висельника — пусть прерывистая, неглубокая, но она есть. Замотал горло большим черным платком на манер арафатки, чтобы людей не пугать. Кстати стильно получилось, будто так специально и задумано. Официальная версия — у меня проблемы со связками после концерта. Даже не приходится никому ничего объяснять, просто, молча, показываю на свое горло и развожу руками. А у Альдоны рука на перевязи, страшные синяки и ссадины на теле скрыты свободной белой блузой с длинными рукавами. Время от времени она морщится, пытаясь усесться в кресле Синкансена поудобнее. Для остальной группы звездочка неловко поскользнулась в темноте на камнях в горячем источнике.

И мы с Альдоной до сих пор не знаем, чем вчера ночью все закончилось. Корейца, которого я стащил в воду, прибежавшая на мой крик охрана еще при нас быстро выловила. Он видимо не ожидал, что вода такой горячей окажется — от неожиданности начал хватать ртом воздух и ослабил хватку. Ну, я и вывернулся, а потом еще и слегка притопил его, собрав силы. Громко заорать у меня не получилось, но в ночной тишине даже и слабого крика хватило, чтобы ребята меня услышали. Альдоне в это время совсем тяжко пришлось. И для нее плохо бы все закончилось, если бы ее противник не попытался скрыться, услышав топот ног нашей охраны. Он просто не успел ее добить, потому что она дралась как раненная бешеная кошка — до последнего. Но, судя по всему, наши парни его потом догнали и скрутили — босиком и без штанов, в одних плавках, далеко не убежишь.

По дороге к дому Вячеслав попробовал нам проповеди читать, что если бы мы его послушали, то… Но разозлившаяся Алька рявкнула на него так, что он мигом свой язык прикусил:

— Слава! Если бы мы тебя послушали и легли спать, нас бы, как щенят во сне прирезали! И твоих ребят внизу, под террасой тоже. Это же профи высшей категории. Северокорейский спецназ! А потом подкинули бы какие-нибудь улики, чтобы свалить всю эту кровавую резню на японских националистов. Месть, мол, такая за Северные территории, понимаешь?! Так что перекрестись, что нас на источнике подкараулили, а не в доме. Иначе утром был бы международный скандал такого масштаба, что и до разрыва дипотношений могло дойти.

Вячеслав как-то мигом резко сбледнул с лица, видимо представил себе в красках катастрофу, которой удалось избежать благодаря нашей с Альдоной самоволке. Вот то-то же…!

Пока я в своем номере обрабатывал Снежной королеве ссадины и ушибы чудодейственной мазью, оставшейся еще с Токио, она мне успела кое-что рассказать.

— Не переживай, эти корейцы метили в меня, а не в тебя. Тот, которого ты в бассейн стащил потом бросил мне: «Ты хуже предателя — позоришь свою страну, кривляешься перед врагом за деньги, как шлюха! Предала все, чему тебя учили наши учителя!».

— Похоже, у этих чучхе настоящий мусор в голове! — я тихонько откашливаюсь, тру горло.

— Все они там отморозки идейные — Альдона тяжело вздыхает — Но отец с ними разберется, можешь даже не сомневаться.

Я только хмыкнул. Вот уж в чем я точно не сомневаюсь! Имант, мать его Янович, никого за дочь не пощадит. Если уж за Савой англичанам такая ответка прилетела, то Северной Корее теперь, наверное, к смене правящей династии пора готовиться. Надо быть полными кретинами, чтобы связываться с Веверсом при его нынешнем высоком положении. Хотя… подозрительна мне что-то такая активность корейцев.

— Любовь моя!

Альдона подозрительно на меня посмотрела.

— А может, это провокация Сеула? С них тоже станется. Поссорить СССР с КНДР — давняя мечта южан.

— Нет… — качает головой Альдона — я узнала того, кто тебя душил. Мы с ним вместе когда-то учились. Вот если только в Пхеньяне у них тоже борьба за власть началась, и кто-то ушлый решил Ким Ир Сена подставить? Такое вполне возможно. Но с этим теперь пусть отец разбирается…

И вот сегодня эта зараза Вячеслав мстительно помалкивает, ни слова от него не добьешься. Хотя я точно знаю — полицию ночью никто не вызывал, и утром в отеле все было тихо. Наши все до утра дрыхли, как сурки, устав и перенервничав на концерте, а хозяйка отеля, разбуженная непонятным шумом в парке, лишь немного поохала над неловкостью Альдоны и на том быстро успокоилась. Из чего я сделал важный вывод: зачистку корейцев наши парни во главе с Владимиром Петровичем провели тихо и грамотно — следов не оставили. Как именно? Нам с Алькой об этом не докладывали. Сказали: меньше знаете, крепче спите. Но я подозреваю, что корейцев вывезли с территории отеля в багажнике машины с дипномерами, никому ведь и в голову не придет ее останавливать. Наверное, допросили их где-нибудь с пристрастием, а потом или прикопали, или притопили.

Сам Владимир Петрович сегодня остался в Киото, видимо продолжает разруливать возникше проблемы, согласуя свои действия с Веверсом. Майкл тоже задержался — следит за отправкой концертной аппаратуры в США. Гор вообще вчера был очень подавленным, чувствовал свою вину за инцидент с микрофоном. А точнее с персоналом.

И у нашего народа настроение минорное, в разговоре парни то и дело возвращаются к вчерашней диверсии. Хорошо еще о ночном нападении никто ничего не знает, иначе бы вообще паника началась. И так Верина мама продолжает истерить — Клаймичу еле-еле удается ее успокаивать и отвлекать разговорами.

— …Ладно, мы хоть город немного посмотрели, в самом известном торговом районе побывали, — сочувствуют нам девчонки — А вы вообще ничего в Киото толком не увидели, кроме стадиона и отеля.

— Почему это?! — возражает Глеб — Мы в Киото самое главное увидели — гейш. И в чайном доме побывали!

— Гейши…! — фыркают девчонки — танцовщицы — подумаешь, куклы размалеванные!

Ага… сразу понятно, кто среди женской половины подрывную работу проводил — Альдона.

Светка всю дорогу не отходит от бледного Лехи, которому явно хреново, и совсем не до разговоров. Зато он был сразу прощен безо всяких подарков и покаяний.

— Вить прости, я снова подвел тебя — начинает он тихо нудеть, стоит мне подойти к ним.

— Лех, ты вообще-то жизнь мне вчера спас. И наши гастроли от провала тоже.

— Тогда может, я останусь с вами до вторника?

— Опасно, да и не стоит геройствовать. Все равно гастроли заканчились, а тебе сейчас нужен врач и больничный режим. Мы бы и сами улетели сегодня, но в Токио еще куча дел осталась.

…В отеле нас радостно встречают Хатико и Ичиро. Может, мне кажется, но щенок еще немножко подрос за эти дни. На мой вопрос: «Как он себя вел?» Ичиро смущенно отводит глаза и говорит, что прекрасно. Понятно. Значит, или хулиганил здесь или чего-нибудь испортил.

Вечером мне даже не разрешают проводить Леху в аэропорт — удалось лишь обнять Мамонта, лежащего на носилках, да пожелать ему хорошей дороги.

Мы с Альдоной под негласным домашним арестом — Вячеслав перестраховывается и, обжегшись на молоке, дует теперь на воду. Зато в самый прайм тайм, по ТВ показывают в записи наш токийский концерт. Устраиваем в холле коллективный просмотр после ужина. Наши все с воодушевлением смотрят на экран, смеются, наблюдая себя со стороны, а я так морально и физически вымотался, что, даже не досмотрев окончания первого отделения, тихо уползаю к себе в номер, прихватив сонного Хатико.

Достаю из сумки подаренный Мизуки веер, и в который раз с грустью рассматриваю его. На сердце такая тоска, что выть хочется. Приходит Альдона. Застав меня за разглядыванием веера, с упреком выдает.

— Кот ты мартовский, Селезнев!

— Аленький мой цветочек, ну какой я мартовский, у нас же сейчас июль? — пытаюсь я свести все к шутке.

— Для такого блудливого кота и в июле март! Ты думаешь, я не в курсе, когда гейша дарит клиенту свой веер?!

Упс… вот я и прокололся. Но сознаваться никак нельзя, тогда мне вообще кранты. Со вздохом убираю веер в футляр, отношу его в шкаф. Зарываю поглубже в вещи. Надо запретить себе прикасаться к нему, иначе точно сойду с ума.

— Малыш, давай не будем ссориться из-за пустяков…

— Даже и не собиралась! Много чести — недовольно фыркает Альдона, но через несколько секунд все равно добавляет, не сдержавшись — смотрела она на тебя на банкете слишком долго и пристально для приличной гейши.

— Кто «она», и что значит «слишком»? — включаю я дурака и ухожу в глухую оборону.

— Ну, эта… Мизуки.

— Аля — начинаю закипать — Мизуки-сан старшая гейша этого дома. Они все там были обязаны ловить глазами каждое мое движение и предугадывать каждое мое желание. Это их работа, им за это Майкл дохрена денег заплатил, понимаешь?! А ты сейчас выносишь мне мозг из-за всякой ерунды, хотя мы уже давно в Токио, и я этих киотских гейш никогда в жизни больше не увижу!

Сонный Хатико приподнимает голову, недовольно смотрит на Альдону и вдруг тихо, предупреждающе ворчит в ее сторону. Защитник мой мохнатый…! Ну, хоть кто-то здесь на моей стороне.

— Смотри, ты даже Хатико достала своими придирками! Все, я в душ и спать. Сил моих нет бодаться с тобой, прости.

…Когда я выхожу из душа, в номере уже никого нет. Только песик, оккупировавший мою кровать, нахально подбирается все ближе к подушкам. А морда при этом такая невинная, невинная… «Кто на подушку? Я на подушку?! Клевета и наговор!». Ложусь рядом, и, вздохнув, почесываю нахаленка за ухом.

— Вот подожди, Хатико… Познакомишься скоро с Имантом Яновичем, он тебя быстро научит Родину любить! Дядя Веверс будку тебе во дворе поставит и на цепь посадит, с него станется — пес приоткрывает глаза и окидывает меня недоверчивым взглядом — Да-да! А то еще будешь спать в сугробе у дома, а рядом будут бродить злые медведи. Это ты из меня и мамы Люды веревки вить можешь, а с этим строгим товарищем не забалуешь, я и сам его иногда побаиваюсь.

С Альдоной, конечно, нехорошо получилось, выглядит так, будто я прогнал девушку. Но эта ее ревность… А если бы она моей женой была? Можно тогда сразу вешаться. Ладно, завтра утром помирюсь с ней. Пробежка у нас из-за травм отменяется, а вот после завтрака, когда все наши на экскурсию по Токио уедут, в самый раз будет… Только прикрываю глаза, и тут же проваливаюсь в сон.

Утром вся группа после завтрака уезжает на экскурсию, смотреть парки — дворцы — храмы столицы. Народ выглядит отдохнувшим и бодрым. В обширной программе, рассчитанной почти до вечера посещение императорской резиденции с ее замком Эдо, токийских парков Минато и Бункё. Из токийских храмов поедут смотреть Мэйдзи и Сэнсо — дзи. Меня и Альдону с собой естественно не берут — наш домашний арест продолжается. Но мы с ней вроде, как и не в обиде. Снежной Королеве сейчас вообще не до поездок — несмотря на все мази и компрессы, тело у нее болит от ушибов, поврежденная рука дико ноет. Хорошо еще, что ни трещин, не перелома нет. Откуда знаю? Оказывается вечером, когда я так некрасиво выставил ее из своего номера, Альдону по распоряжению отца возили в одну из частных клиник Токио и сделали ей там рентген.

А ко мне самому фониатр приехал сразу после завтрака. Обследовал мое горло, сокрушенно покачал головой, но спросить, что за повреждения такие интересные на моей шее, не решился. А жаль. Я-то я уже приготовил для него эффектную версию, что это меня киотские фанаты так душили в своих объятьях — не хотели расставаться со мной. К счастью, никаких повреждений гортани или связок врач не обнаружил, пострадала в основном кожа на шее, но и на ней по заверениям японца шрамов не останется. Мне просто рекомендовано придерживаться обычного послеконцертного рациона питания, и щадящего режима для связок — т. е. побольше молчать. Да, я же и сам мечтаю об этом — побыть в тишине и одиночестве хотя бы несколько часов!

Ага… фиг-то. Следующие полдня я буквально не отхожу от телефона, и кто мне только не позвонил за это время, и с кем я только не пообщался.

Первым был посол США Майк Мэнсфилд, узнавший от Гора об «инциденте».

Ситуация для него крайне неприятная — понятно на какого падают подозрения. Удостоверившись, что я далек от обвинений в его адрес, Мэнсфилд пообещал мне разобраться в ситуации и даже поставить в известность об инциденте президента Картера. Угу… так прямо и вижу, как Джимми лично выпорет црушников и поставит их в угол. Коленками на горох. Ничего он с этими ублюдками из Ленгли не сделает, те ото всего отопрутся. А в случае чего свалят все на личную инициативу очередного «Саттера». Хотя почему очередного? Возможно, эта тварь и организовала диверсию в Киото. Прошу Мэнсфилда извиниться за меня перед американскими летчиками и объяснить, почему с визитом мы к ним не приедем.

Потом мне звонит личный помощник главы SONY — Сэдэо Тагути, чтобы согласовать время моей прощальной встречи с господином Акио Моритой. SONY — это святое, здесь даже Вячеслав бессилен со своей паранойей. Договариваемся на утро вторника, спешить нам уже некуда.

Приходит Ичиро, говорит, что со мной хочет побеседовать господин Ёсикава. Художник-мангака. Видимо загорелся моей интересной идеей не на шутку. Так рвется работать, что не смог дождаться, когда я сам ему позвоню.

— Соединяй — вздыхаю я. Надо узнать, что ж ему так неймется.

Выясняется, что Ёсикава уже успел подготовить несколько набросков к будущему клипу, использовав мои фотографии. Выражает надежду, что они помогут мне в переговорах с главным инженером Хонды — господином Соичиро Иримажири. Искренне благодарю мангаку за проявленную предусмотрительность, вежливо интересуюсь, когда он сможет прислать все эскизы мне в отель? Ёсикава заверяет, что в течение часа они у меня будут.

Отдохнул, называется… Сразу прошу Ичиро соединить меня с главным инженером Хонды, благо визитка в целости и сохранности. После традиционных приветствий прошу господина Иримажири оказать честь и поужинать сегодня со мной в одном из ресторанов «Нью Отани». Понятно ведь, что за пределы отеля Вячеслав меня ни за что не выпустит. Заинтригованный Иримажири с готовностью соглашается. Теперь нужно поставить в известность Майкла Гора, которому придется финансово поучаствовать в создании нового клипа. А еще Соловьева. Соичиро Иримажири сам прекрасно говорит на английском, но Николая Николаевича наверняка заинтересует знакомство с высокопоставленным представителем Хонды. Такими связями не пренебрегают.

К обеду примчался взмыленный Майкл с последними новостями. Запись сингла «Я иду в армию» теперь естественно отменена по причине моих пострадавших связок, зато работа над японским альбомом идет уже полным ходом. И съемка клипа, где Лада и Александра в образе школьниц-анимешек споют дуэтом «Каникулы любви» завтра состоится. Репетиция начнется прямо с утра, петь они будут на русском, но в сопровождении японского оркестра. Это станет нашим прощальным подарком для японской публики.

Из неожиданных новостей — Japan Airlines заинтересовались формой стюардесс в исполнении Львовой, и японцы вышли на Гора с предложением о покупке прав на ее производство. Как смеется Майкл — они не по своей доброй воле вдруг засуетились. Оказывается, наш новый клип «Japanese Girls» всего за две недели приобрел просто небывалую популярность по обе стороны океана — не только здесь, в Японии, но и в Штатах, благодаря частому показу его по MTV. Вот только побочный результат у этой популярности оказался совершенно непредсказуемым — авиапассажиры просто замучали сотрудников японской авиакомпании одним и тем же вопросом — почему на стюардессах Japan Airlines до сих пор старая некрасивая форма? Если у них уже есть новая, и ее постоянно показывают по телевидению? Дошло и до смешного — в одном из американских аэропортов несколько пассажиров даже отказались пройти на посадку за японской бортпроводницей. Просто она никак не ассоциировалась у них с Japan Airlines — по их словам: «У стюардесс японских авиалиний форма совершенно другого цвета!»

— Вот она — волшебная сила искусства! — хмыкаю я — И что вы ответили японцам, Майкл?

— Что все права на данную форму принадлежат исключительно русским, а конкретно — МВД СССР. И по этому вопросу им нужно обращаться в Москву.

— Отлично. Пусть Николай Анисимович лишний раз порадуется. А мы с вами, Майкл, сегодня ужинаем с Соичиро Иримажири. Готовьтесь содрать с него денег за рекламу мотоцикла. Но модель их «Золотого крыла» нам нужна совершенно новая — GL1100, которую запускают со следующего года. Рекламировать их старье не имеет никакого смысла.

Довольный Майкл уходит, а я тут же прошу Вячеслава связаться со Соловьевым и пригласить и его сегодня на ужин. И передать ему, что у меня для него есть хорошие новости. А что? Наверняка у нашего Аэрофлота есть какие-нибудь терки с японцами или даже с самими Japan Airlines. Надо выяснить это и заранее подготовить Щелокова к звонку японцев. Пусть пообщается с ними, в любом случае мы что-то поимеем с них, хотя бы и просто деньги. Но если честно, я даже и представить не могу, сколько могут стоить права на пошив формы для стюардесс, пусть Николай Николаевич этим занимается. А уж я потом в Москве постараюсь выцарапать у Щелокова какие-нибудь плюшки для Львовой. Надо же поощрить такого талантливого модельера.

К вечеру, вместо файф-о-клока, для нас организуют традиционную церемонию в чайном домике — тясицу, расположенном в дальнем уголке парка нашего отеля. Сам ритуал представляет собой встречу с настоящим чайным мастером, и им, как ни странно, оказался пожилой японец. Что совершенно не помешало нашему дружному коллективу прекрасно провести время за умиротворяющими разговорами с мастером во время церемонии. Кстати, оказалось, что японцы в таких домиках пьют вовсе не черный чай, и даже не так полюбившийся нашим женщинам китайский зеленый, который мы привезли в мае из Лондона. Здесь пьют «золотой эликсир» из зеленого порошкового чая маття. Не сказать, что я от него в восторге, все-таки вкус у этого чая довольно специфичный. Но от созерцания самого процесса его приготовления и от беседы с мастером чая удовольствие однозначно получил. Все-таки есть в этом старинном ритуале своя прелесть. Вот если бы еще на месте мастера была Мизуки…

В общем, у коллектива получился сегодня насыщенный интересный день, полностью посвященный японской архитектуре и японским традициям. Все остались довольны, вчерашние тревоги понемногу улеглись. Даже Татьяна Геннадьевна успокоилась и перестала за каждым кустом искать диверсантов. А совместный ужин в ресторане отеля стал для всей группы приятным завершением приятно проведенного дня.

Только нас с Николаем Николаевичем ждала за ужином очередная работа…

— Славочка! — возмущается за завтраком Львова — Ну, как же вы не понимаете: Виктор не может уехать, не посетив магазины Гинзы. Артист его уровня должен постоянно пополнять свой гардероб самой модной одеждой и не может ехать на гастроли в США в тех же вещах, что он носил в Англии или Японии. Это не прихоть, а суровая необходимость! Нас просто засмеют, что СССР экономит даже на Красных Звездах. Ну, нельзя же так позориться!

— Татьяна Леонидовна — вяло возражает модельеру начальник нашей охраны — вы же знаете: это не моя инициатива, а распоряжение из Москвы. Не могу я нарушить приказ начальства.

— Григорий Давыдович! А ты, почему молчишь?!

— Татьян, да я полностью с тобой согласен! Но у Вячеслава приказ, он тоже человек подневольный. Думаешь, он сам не понимает, что для Виктора пополнение сценического гардероба — профессиональная необходимость? А давай, ты купишь по меркам? Что не подойдет — потом перешьешь… Фонды я тебе выделю.

Наш мудрый директор, как всегда, показывает чудеса словесной эквилибристики. И судя по тому, как вяло Вячеслав отбивается, спор со Львовой начался давно, и возмущается она не в первый раз. В принципе модельер права. Если я хочу стать иконой стиля мирового или хотя бы европейского уровня, то следить за модой нам со Львовой просто необходимо, и регулярно менять мой гардероб тоже. Иначе можно стать посмешищем, даже владея айфоном и зная все мировые тенденции «от кутюр» наперед. Мудрый человек сказал о важности «полшага» в мире моды. Отстанешь от моды на полшага — тебя сочтут разумным, элегантным и… скучным. Будешь на полшага впереди моды — станешь ее законодателем. А вот если зарвешься и шагнешь на пару-тройку шагов вперед — превратишься для людей в посмешище. И ничего, что через год-другой все щеголи это тоже наденут на себя. Главное — ты слишком поспешил.

Сам Вячеслав, похоже считает меня завзятым тряпишником, поскольку на гастролях я одеваюсь ярко, в соответствии с последними веяниями. Но дома-то и в студии я же не выпендриваюсь, не сверкаю там стразами? Обычные джинсы, футболка, толстовка — вот моя самая любимая одежда. Все остальное — лишь имидж. А имидж для артиста — это все. Вот такой вот странный и противоречивый каламбур…

Львова хочет свозить меня в Гинзу, чтобы показать какую-то необыкновенно модную и стильную одежду. Имя японского модельера она произнести не может, но адрес его бутика запомнила. Мне даже самому становится интересно, куда же она так рвется. И ехать, конечно, нам надо. Альдона по любому останется в отеле, ей сейчас точно не до шопинга и не до примерок. Вот пусть Вячеслав здесь и сторожит ее. Зато Вера очень заинтересованно следит за разговором. Вот кто в последнее время превратился у нас в настоящую тряпичницу! Я только диву даюсь, глядя на ее ненасытный аппетит. Как с цепи сорвалась, словно всех вокруг переплюнуть хочет. Ну, да и бог с ней, чем бы дитя не тешилось, лишь бы истерик не закатывало. А ее траты пусть Татьяна Геннадьевна контролирует.

— Я поеду, Слав — принимаю решение и сразу примиряющее поднимаю руки, видя, как Вячеслав недовольно поджимает губы — Клянусь, мы только туда и обратно. Никаких экспромтов по дороге. С количеством охраны реши сам, я даже возражать не стану.

— Я с вами! — тут же примазывается к нам Вера — мне тоже нужно кое-что купить. Не в отеле же мне с Альдоной сидеть. А на запись я ехать не хочу, мне там делать нечего.

Это она дуется, что «Каникулы любви» Лада с Сашей петь будет, а не с ней. А чего беситься, если она даже по типажу совсем не подходит?

— Вер, с тебя за перегруз в аэропорту могут взять столько, что твои вещи золотыми получатся — предостерегаю я ее — сама потом будешь с таможней за свои шмотки сражаться.

— И буду!

— Снова Ладе половину подсунешь?! — ехидно фыркает Альдона. И тут же незаметно прикусывает губу, потому что любое ее резкое движение тут же отзывается болью.

— Не твое дело! — вспыхивает Вера — За собой лучше следи! Сама-то в Италию в кимоно поедешь или в спортивном костюме?

Вот же …поганка! Такая дерзкая и заносчивая стала в последнее время, даже не стесняется устраивать разборки за общим столом. Клаймич укоризненно качает головой в ответ на ее выходку. Я хмуро предупреждаю:

— Вера, еще одно слово, и я велю запереть тебя в номере до самого вылета.

— Да, ладно, Вить, чего ты ругаешься? — тут же меняет тактику Вера, ее тон становится заискивающим, до приторности сладким — Все же нормально, мы просто шутим.

Ладно. Оставим все разговоры до Москвы. Но Верка точно звезду словила — совсем уже берегов не видит. Не хочу в Японии ругаться, тем более при народе, но по возвращении в Москву она у меня чертей получит!

В Гинзе мы останавливаемся перед довольно скромным магазинчиком. Но на вывеске над входом я вижу логотип в виде размашистого автографа, который в 21 веке знаком любому моднику мира — Ёдзи Ямамото. Да, у меня и самого когда-то парочка его вещей была. Произношу это имя вслух, и как будто привет из прошлого.

— Так ты его знаешь? — удивляется Львова — Откуда?!

— Грейс Мирабелла про него рассказывала, очень хвалила. Говорит, гений.

Мрачноватые монохромные наряды Еджи хорошо ложатся сегодня на мое минорное настроение. Снова у меня тревога какая-то на душе. Может, из-за Лехи, может, из-за тоски по Мизуки, которую я никак не могу выбросить из головы. Одежда от Ямамото пока еще не стоит запредельно, но сам стиль уже хорошо узнаваем — он отличается ото всех современных течений моды. Модели его как правило закрытые, свободного покроя, зачастую в них есть и асимметрия, и многослойность. Ямамото легко соединяет японские и западные формы, хотя у японцев вообще очень специфическое представление о моде. Здесь много вещей в стиле унисекс — сразу не поймешь, женская это одежда или мужская. И да — она не для рядового покупателя, а сильно на любителя.

— Фигня какая-то! — возмущается Вера, недовольно перебирая вешалки.

— А чего тогда увязалась с нами? — грубо обрываю ее я.

— Думала, Львова что-то путное нашла, а в этом мрачном тряпье только на похороны ходить. Ладно, если что — я в соседнем магазине, там одежда гораздо наряднее.

На самом деле, Вера абсолютно не права, просто она, как сорока реагирует только на яркое и блестящее. А у Ёдзи уже есть и новомодные бананы, и удлиненные пиджаки свободного покроя, и стильные плащи длиной чуть ли не до щиколотки — то, что я давно хотел. Но вся одежда действительно, в основном монохромная — черная, серая, белая. И зачастую унисекс — хочешь на Альдону надевай, хочешь на меня. Хотя есть здесь и чисто женские комбинезоны и элегантные блузы с обманчивой простотой кроя и с широченной проймой рукавов. Уже вижу в этом мою Ледышку.

— Нет, Грейс права — восхищенно качает головой Львова, рассматривая очередной шедевр Ёдзи — этот японец однозначно гений! Вить, тебе помочь с выбором?

— Помогите — соглашаюсь я — и для Альдоны тоже берите, потом определимся.

Начинаю методично перебирать вешалки с вещами, многие из которых потом станут прославленной классикой. Львова внимательно следит за выбором, стараясь угадать мои предпочтения. А вскоре я замечаю, что за мной пристально наблюдает и невысокий японец лет сорока, с усами, испанской бородкой и длинными, слегка вьющимися волосами. Его свободная одежда явно тоже из этого бутика. Творческой такой наружности чел. Продавец что ли? Или баер…?

Отправляюсь в примерочную с целым ворохом вещей, Львова садится в кресло, приготовившись оценивать мой выбор. Японец не выдерживает и подходит к ней. Слышу, как он обращается ко Львовой на ломаном английском.

— Откуда вы, мадам, из Европы? Ваши лица кажутся мне немного знакомыми…

— «Red Stars» — скромно уточняет Татьяна.

— Точно, июньский номер Вога! — радуется японец — Со статьей Грейс про русскую группу. Вы же их модельер? А в примерочной солист группы?

— Да, я Татьяна Львова — протягивает она ему руку — а солиста зовут Виктор.

— Ёдзи Ямамото.

Немая сцена. Львова, похоже, теряет дар речи! Выхожу на выручку из примерочной, придется мне выступить в роли их переводчика, они явно плохо друг друга понимают. Ёдзи тем временем очень одобрительно отзывается о нашем стиле. Особенно хвалит наши смокинги. Ну, да. Я же их у Ив Сен Лорана срисовал, а они с ним вроде как друзья, и даже в чем-то единомышленники. По крайней мере увлечение стилем унисекс у них точно общее.

…Ух, давно я не получал такого удовольствия от шопинга, даже паршивое настроение вверх поползло! У Ямамото нереальное чувство стиля. Вещи свои он чувствует так, что с ним и примерка не нужна. Что-то ненавязчиво принес нам, что-то сразу забрал, даже не дав мне примерить. Все с тихой улыбкой, доброжелательно, никаких понтов. В результате уходим от него, обвешанные фирменными пакетами. И себе купил, и про Альдону не забыл, ей точно стиль Ямамото понравится.

— Ох, Витя, вот бы с кем контракт на рекламу заключить…! — мечтательно вздыхает Львова. Ей явно нравится странная одежда Ёдзи, хотя сама она такое ни за что не наденет.

— Нет… Ёдзи хорош, но работать нужно с итальянцами — за ними будут все 80-е и даже 90-е. А Ямамото — это одежда для эстетов. Иметь в гардеробе его вещи нужно обязательно, но злоупотреблять ими нельзя. Если я выйду в этом на сцену, зритель меня просто не поймет, решит, что я с приветом.

— Итальянцы? Тогда может с Армани попробовать?

— Он скорее для 30-летних. И свою звезду уже нашел — американского актера Ричарда Гира. Скоро с ним в США выйдет фильм «Американский жиголо» — там герой Гира с головы до ног одет от Армани. Красиво, шикарно, но… с нашим музыкальным стилем это тоже не пересекается. Правда Грейс мне говорила, что он собирается выпускать молодежную линию и отдельно джинсовую, но когда это еще будет? Так что нам для долгосрочного контракта нужно поискать другого итальянца, ориентированного уже сейчас на молодежь.

Закинув пакеты в багажник лимузина, я подмигиваю Львовой.

— Ну, что, пробежимся по магазинам, пока Слава не видит? Не в машине же нам Веру ждать.

— Давай, тогда вон с того начнем, где в витрине ткани и пряжа? — загорается модельер.

— А давайте. Трикотаж входит в моду кстати, пора найти вам сотрудницу, умеющую обращаться с вязальной машиной. Есть кто на примете?

— Найдем. Была бы пряжа красивая и машина хорошей марки.

— Японская подойдет? — подмигиваю я своей сообщнице.

— Сейчас разберемся…!

По приезду в отель сразу направляюсь в номер к Альдоне. Вячеслав снова пытается поучить меня жизни, но я гордо стучу пальцем по часам, показывая ему, что вернулся практически вовремя, и обрываю на полуслове все его претензии.

— Слав, отправь, пожалуйста, кого-нибудь из ребят вниз. Пусть помогут Татьяне Леонидовне покупки до номера донести.

В люксе Альдоны тихо бубнит телевизор, моя Ледышка дремлет на диване в обнимку с Хатико. Лицо уставшее, похоже, ночью спала плохо. Услышав звук открывающейся двери, оба одновременно приподнимают головы с подушки. Маленький предатель тут же срывается мне на встречу, а Алька тихо охает, видимо пес задел ее лапой, когда соскакивал с дивана.

— Любимая, я решил лично пополнить твой гардеробчик! — радостно сообщаю ей, потрясая над головой фирменными черными пакетами.

— Всю Гинзу скупил? — вымученно улыбается мне Альдона, потирая бок.

— Нет, только то, что осталось там после Верки.

Аля пытается рассмеяться и тут же снова морщится от боли. Это она при других хорохорится, а со мной чего притворяться? Я, наверное, единственный человек на всем белом свете, с кем она может быть самой собой. Тут даже и папаша Веверс не в счет. И мне сейчас так жалко ее, так непривычно видеть эту бесстрашную валькирию беспомощной и страдающей от боли. Вздохнув, начинаю, как фокусник, доставать из пакетов вещи, купленные для нее. В глазах девушки сначала вижу недоумение, потом в них появляется интерес и наконец, искреннее восхищение. Вот! А я знал, знал, что Снежная Королева не останется равнодушной к творениям Ёдзи! Они с его вещами просто созданы друг для друга.

— Здорово! — с энтузиазмом хвалит мой выбор подруга — мне уже хочется все примерить.

— Потерпи хотя бы до завтра. Могу в качестве утешения устроить тебе дефиле в своих вещах от Ямамото.

— Ты и себе там одежды накупил?

— А как же! Будем вместе в них рассекать, пусть нас объявят сумасшедшей парочкой из России — и затягиваю дурашливым голосом:.

Вместе весело шагать по просторам, По просторам, по просторам. И, конечно, припевать лучше хором, Лучше хором, лучше хором.

Вместе… а ведь я мог потерять Альдону в Киото. Еще пара-тройка минут, и кореец точно достал бы ее. Уроды! Убил бы всех этих кимовских выродков собственными руками, только за то, что они посмели дышать в ее сторону! Представляю, как рассвирепеет Имант, увидев дочь в кровоподтеках и ссадинах.

Сажусь рядом на диван, стараясь ее случайно не задеть, целую подругу в висок.

— Вот чтобы я делал без тебя, любовь моя?

— Тебя они тоже в живых не оставили бы — шепчет Алдона, нежно гладя меня по щеке здоровой рукой — просто мы вместе погибли бы там.

— Умеешь ты успокоить…! — фыркаю я. И чтобы скрыть свое смущение, снова валяю дурака — Девушка, а девушка! Вы чем лучше владеете: айки-до или айки-после?

— Иди уже, клоун…! Тебя, наверное, опять какие-нибудь японцы ждут.

— Точно — вспоминаю я, сразу становясь серьезным — у меня же через пятнадцать минут назначена встреча с мангакой. Порадую его перспективой рекламного контракта с Хондой. Этот вопрос уже практически решен.

По-быстрому достаю вешалки из шкафа и развешиваю на них обновки. Альдона смотрит на меня с дивана, в синющих глазах плещется нежность, совершенно не свойственная Снежной Королеве.

— Ви-ить… Я знаешь, что здесь вспомнила? Цифра «4» — это созвучно смерти в китайской нумерологии. Убери, пожалуйста, ее из нашего райдера, иначе мы и дальше будем этим притягивать к себе несчастья и смерть.

Несчастья…? Смерть…? Милая, да я и так уже давно умер. Но ради твоего спокойствия хоть весь райдер заново перепишу, лишь ты была счастлива…

До самого вечера я опять кручусь как белка в колесе. Провожу плодотворную встречу с Ёсикавой, сдаю ему координаты инженера Иримажири. Подумав, предлагаю мангаке рисовать меня для клипа исключительно в одежде от Ямамото, это добавит персонажу стильности и загадочности. И стиль Ямамото обязательно должен быть хорошо узнаваем на рисунках. Свои фотографии в его одежде обещаю передать Ёсикаве завтра перед отъездом.

Потом возвращается из студии Клаймич в компании Лады и Саши. Запись клипа прошла отлично, японский оркестр выше всяких похвал, девчонки тоже не налажали. Гор остался в студии, наблюдать за монтажом клипа и уже завтра обещает показать нам предварительный вариант. А для меня Гор передал график гастролей АББА в США. Уж не знаю, где он его раздобыл. Наша задача с Клаймичем продумать собственный гастрольный график так, чтобы не дай бог не пересечься со шведами на просторах Америки. Гор ждет от нас соображений на этот счет — организаторам пора уже печатать афиши, отдавать в производство разный мерч группы.

Но я, если честно, в легком ах@е, потому что не знаю, как мы будем делить Америку с АББА. Они начинают свое турне 17 сентября, заканчивают 4 октября. И это тот период, в который я и сам бы хотел гастролировать. После АББА появляться в любом городе кроме Нью-Йорка чревато — с продажей билетов могут возникнуть проблемы, и нам придется выше головы прыгнуть, чтобы затмить впечатления о шведах. Если же мы начнем на пару недель раньше них, тогда нам придется переносить Италию на октябрь, а это уже нежелательно из-за погоды — она может преподнести неприятные сюрпризы. Вот что хочешь, то и делай, а решать нужно быстро — на раздумья у нас дня три.

Майкл вообще старается сейчас всячески загладить вину и готов пойти на любые уступки. Еще бы! Теоретически мы можем вчинить ему огромный иск за моральный ущерб и физический урон, нанесенный одному из членов коллектива. Японцы сразу провели негласное расследование, чтобы окончательно снять с себя подозрения. И хотя результаты его не афишируются и публично не комментируются, нам они вчера уже прислали свое экспертное заключение. Мы, разумеется, никаких исков выставлять не будем — но еще есть советские чиновники.

На ужин мы идем в тот самый ресторан отеля, что с выходом в парк. Весь коллектив в сборе, даже Альдона спустилась из номера. Это ведь наш последний ужин в Японии, завтра мы в это время будем уже в самолете. Увидим ли мы когда-нибудь еще эту удивительную страну, кто знает? На парк спустились сумерки, включилась подсветка дорожек и пагод — завораживающее зрелище, никогда не устану любоваться им. Завести, что ли у себя дома японский сад…? Посажу похожие растения, наставлю пагод по всему участку, сделаю такую же красивую подсветку — и буду по вечерам медитировать там, снимая напряжение, скопившееся за день. Только что такой сад будет делать полгода под снегом?

— О, боже… — раздается рядом убитый голос Клаймича, выводя меня из задумчивости. Он взглядом показывает мне на вход в ресторан.

Поднимаю голову и еле сдерживаюсь, чтобы не повторить за ним: о, боже, опять повторяется Лондон! По проходу между столами идет Вера. Сегодня наша звездочка превзошла даже себя. На ней белые брючки и тончайший ярко-бирюзовый джемпер с таким глубоким декольте, что простора для мужского воображения там уже не осталось. Как и места для бюстгальтера. Шикарная грудь третьего размера колыхается и подскакивает при каждом шаге хозяйки. Я зажмуриваюсь от стыда за нее, молясь только о том, чтобы Веру в таком виде не сфотографировал кто-нибудь из репортеров, вечно осаждающих холл нашего отеля. Позорище… Это ведь не Европа, в Японии так одни только низкосортные проститутки оголяются.

В зале ресторана воцаряется тишина. За соседним столом у кого-то из европейцев со звоном падает вилка на тарелку. Видно тоже узрел нашу Веру. Львова устало прикрывает глаза рукой, Татьяна Геннадьевна вспыхивает стыдливым румянцем. Бедный Григорий Давыдович что-то тихо бормочет себе под нос — то ли матерится, то ли молится своему еврейскому богу, чтобы тот вразумил идиотку, то ли посылает проклятья на ее глупую голову. Я незаметно сжимаю его руку, призывая к спокойствию.

Тихонько стучу палочкой для еды по фужеру, чтобы поймать заполошный взгляд Вериной мамаши, и качаю головой. Нет. Не нужно сейчас устраивать скандалов. Просто посадить непокорную дочь спиной к залу, и сделать вид, что все в порядке. Татьяна Геннадьевна вроде бы поняла мой посыл и поджав губы, освобождает для дочери кресло.

— Что здесь сегодня вкусненького на ужин? — весело щебечет Вера, подходя к столу и словно не замечая напряжения, царящего в зале.

— На первое сегодня вульгарность — цедит Альдона.

— Тогда на второе зависть? — парирует Вера. И, усаживаясь в кресло, наклоняется над столом так, что еще чуть-чуть и в ее декольте можно будет увидеть трусики.

Парни дружно сглатывают и подбирают челюсти с пола. Потом так же дружно опускают взгляды в тарелки. Все испытывают чувство неловкости и стараются не смотреть на Веру. А она продолжает делать вид, что ничего особенного не случилось. Но настроение за столом испорчено безвозвратно, разговоры смолкли. Дальше все ужинают в тишине.

— Ну, что вы сегодня такие все кислые?! — продолжает хорохориться Вера.

Если бы не знал ее, решил бы, что она сейчас под кайфом. Иначе с чего бы такое боевое настроение? Она не то чтобы провоцирует нас… нет, скорее что-то хочет доказать всем своим вызывающим нарядом и дерзким поведением. Но что именно?

Мне, например, ее посыл совершенно не понятен. Кого она хочет задеть? Меня? Так мне давно уже по фигу ее прелести. Первый, неуправляемый шквал гормонов в моем молодом теле давно уже улегся, а с ним и прошла вспыхнувшая к Вере страсть. Включились мозги взрослого мужика. И хотя меня еще продолжает периодически заносить при виде некоторых особ, на фантик я больше не ведусь. Оказалось, за конкретно этим фантиком нет никакого содержания — одни только тараканы в красивой голове. Сначала необъяснимое бегство из Ленинграда, потом скандалы и «психи» в Сочи. Венский позор на ТВ. Наконец, вот это. От борьбы с ее тараканами, я изрядно устал и понял, наконец, что победить их совершенно невозможно.

Выход? Надо расставаться с Верой. Я не могу позволить ей загубить репутацию группы, в которую вложено столько сил. И моих, и многих других людей. Была бы она не такой зажатой на сцене и более артистичной — я бы просто устроил ей сольную карьеру. Написал бы пару десятков песен, нашел сопровождающую группу и отправил бы ее в свободный полет — гастролируй по миру, зарабатывай Союзу валюту. Но вся беда в том, что по большому счету Вере это вообще не интересно, нет в ней творческой жилки, как в Ладе или Альдоне. Да, Снежной Королеве тоже не светит сольная карьера, и она слишком сдержанна, а временами зажимается на сцене. Но то, как подруга преодолевает себя, как впахивает на репетициях — на это же любо дорого посмотреть! То, чего не дано ей от природы, она добивается упорным трудом. А Вера теперь все делает из-под палки.

Я бы и это может стерпел. Но ведь она чудить начала. Все. Решено окончательно. Приезжаем в Москву, и я расставляю все точки над i. Терпеть такое больше невозможно. Устал я сидеть на пороховой бочке и ждать, когда рванет…

Пристально смотрю в глаза Веры, можно сказать прощаюсь с ней взглядом.

Сразу после завтрака я еду в офис корпорации SONY попрощаться с Акио Мацурой. А в нашем коллективе сегодня у каждого свои заботы. Экскурсиями по Токио все уже сыты по горло, да и не до них в день отлета. У большинства в планах последний забег по магазинам, чтобы потратить остатки валюты. Кто-то, как Вера, собирается посетить Салон красоты в главном корпусе отеля. Львова со Светой должны проследить за упаковкой нашего имущества в контейнер. Да, мы с Клаймичем приняли решение действовать по лондонской схеме — все кроме личных вещей пакуем в контейнер, разбираться в Москве будем. В самолет берем ручную кладь и максимум один чемодан. Не трясти же барахлом в аэропорту на глазах у изумленной публики! А в этот раз, благодаря щедрой премии Гора, у всех наверняка есть, чем потрясти. Григорий Давыдович останется в отеле и займется наведением порядка в своих отчетах. В этот раз он заранее запасся всеми необходимыми бумагами и разрешениями от ХозУ МВД, теперь в его отчетности комар носа не подточит!

— Вить, а ты успеешь свои вещи собрать? — спрашивает за завтраком Вера, заглядывая мне в глаза.

— Успею. Я же в основном сценическую одежду здесь покупал, так что ею Татьяна Леонидовна заведует.

— Смотри, не задерживайся долго в Сони!

— Не переживай, к обеду буду. Но не раньше точно.

Нет, ну, надо же какая трогательная заботливость, просто очуметь можно! И с чего бы вдруг? Лучше бы вчера мои бедные нервы поберегла, чем идиотские провокации в ресторане устраивать. Как же меня эти ее перепады настроения достали…! Да, и чувствуется в ее наигранном беспокойстве за меня неприкрытая фальшь.

Прощальная встреча с главой SONY проходит очень продуктивно. Решение спонсировать гастроли АББА в СССР, и потом в Японии, Моритой принято. Шведы, услышав о таком шикарном спонсоре, дрогнули, уже начались активные переговоры. Очень надеюсь, что японцы их дожмут. Сам Морита в декабре собирается в Москву.

Спрашиваю, как поживает сибирский котенок, освоился ли он уже в новом доме? Нашлось ли для него подходящее японское имя? Взгляд сурового японца теплеет, мне рассказывают, что котенок оказался очень умным, со спокойным уравновешенным характером. Поэтому и имя ему подобрали соответствующе — Тоши, что в переводе с японского означает «мудрый» или «мыслитель». Я усмехаюсь про себя: ну, хоть кому-то повезло со спокойным питомцем, а вот моего Хатико точно уравновешенным не назовешь. Мне достался упрямый и очень хитрый дьяволенок.

Потом мы обсуждаем мои идеи по улучшению Вокмена. Инженеры Сони с высказанными замечаниями согласились, но руководство решило сейчас ничего не менять. Им за год массового выпуска надо отбить все расходы и получить максимальную прибыль. А вот уже к Олимпиаде цены на первую модель будут снижены, и начнется выпуск новой, усовершенствованной версии Вокмана, в которой и будут учтены все мои предложения. Что ж… такая маркетинговая схема извлечения максимальной прибыли, наверное, разумна. Конкурентов-то у Вокмана пока нет. Все рванут повторять новинку за SONY, а здесь вдруг упс! — и совершенно другой дизайн в новой модели, совсем другие технические решения. А денюжки-то конкуренты уже вложили в копирование устаревшей версии. Потому что никто, включая самих инженеров SONY, даже не представляет сейчас, в какую сторону дальше двигаться. А Витя Селезнев их быстро этому научит …за определенное вознаграждение.

С внесудебным урегулированием вопроса об авторстве изобретения аудиоплеера Морита еще не решил. Хотя вижу, что он понемногу склоняется к моему варианту решения спора, просто его самурайская гордость сильно задета. Но гордость гордостью, а бизнес бизнесом — делиться потом с ушлым европейцем огромными прибылями ему совсем не хочется. Проще сейчас откупиться по минимуму, пока тот сам еще не понял всю грандиозность затеи по имени Вокман.

И здесь я осторожно перехожу к очень щекотливому вопросу. Скромно потупив глаза, вздыхая то и дело, рассказываю Акио Мацуре о своем знакомстве с самой красивой гейшей Киото Мизуки Ёсимура. И даже, разыгрывая смущение, достаю из кармана футляр и показываю ему веер, подаренный мне на прощанье.

Потом встаю с кресла, делаю японский поклон, с уместной данному случаю степенью уважительности, и прошу японца принять участие в судьбе гейши.

— Но что же ты хочешь от меня? — удивляется он.

— Господин Мацура, я хотел, чтобы у Мизуки появился выбор — оставаться ли ей и дальше в «мире ив». Но она отказалась принять от меня деньги на покупку чайного домика, я ведь иностранец. Врожденная скромность и гордость японки не позволили ей это сделать. Но поскольку положение у нее сложное, я все равно хотел бы ей помочь. Не могли бы вы от своего имени или кого-то другого выступить в качестве покровителя и мецената для Мизуки? Приобрести для нее домик, который она сама выберет? А всю необходимую сумму я немедленно перечислю со своего счета в итальянском банке «Амброзиано».

Мацура долго смотрит на меня нечитаемым взглядом и молчит. Я уже думаю, что сейчас он отчитает меня как зарвавшегося мальчишку и пошлет в дальние дали за такую наглость. Но упрямо продолжаю стоять навытяжку, ожидая его вердикта. А он всего лишь спрашивает после затянувшейся паузы.

— Все так серьезно…? Не пожалеешь ли ты потом о своем решении? Это все-таки немалые деньги.

— Нет, не пожалею. Деньги и нужны для того, чтобы иметь возможность помочь дорогим для тебя людям.

— Но ты ведь можешь больше никогда ее не увидеть…

— Да. Такое вполне возможно. Поэтому я и хочу помочь ей именно сейчас, пока у меня есть возможность воспользоваться вашим участием. Больше ведь мне в Японии обратиться не к кому, не посольских же просить…!

Японец молчит еще немного, потом кивает мне.

— Хорошо. Но никаких денег переводить не нужно. Пусть это будет моей ответной любезностью за твое искреннее участие в дальнейшей судьбе Вокмана. Замечания и предложения, которые ты высказал нашим инженерам, очень важны. Они высоко оценили твой вклад.

Я склоняю голову в знак благодарности. Что ж… это тоже неплохой вариант. Пусть такой будет цена за счастливую, спокойную жизнь Мизуки. Ну, а то, что она так и не узнает о том, что это мой подарок, неважно. Совсем неважно. Просто меня будет греть мысль, что я помог потрясающей женщине, о которой у меня на память остался старинный веер…

В отель я возвращаюсь в отличном расположении духа. Но стоит мне выйти из лифта и переступить порог нашего холла, как начинается кромешный ад…

Навстречу по коридору несется Григорий Давыдович, молча хватает меня за руку и затаскивает в номер …Веры! Там я вижу заплаканную Татьяну Геннадьевну, сидящую на диване в окружении чемоданов и сумок. Клаймич, как подкошенный, падает в кресло и жадно хватается за открытую бутылку минералки.

— Вера…

— Что с ней опять? — закатываю я в досаде глаза — испортила лицо японской косметикой? Сожгла волосы и стала лысой? Или бегала в нижнем белье по всему отелю?

На большее моей фантазии не хватает, и я замолкаю, вопросительно подняв бровь.

— Хуже… Она пропала.

— В смысле «пропала»? — оторопев, переспрашиваю я.

— Пошла в Салон красоты в главный корпус отеля и пропала. Ее нигде нет.

— А кто ее одну туда отпустил? — перевожу я взгляд на несостоявшуюся тещу — Татьяна Геннадьевна…?

Та вытирает платком заплаканные глаза и, виновато опустив голову, шепчет.

— Я в это время вещи в чемоданы складывала.

Ну да… барахло — оно, конечно гораздо важнее присмотра за дочерью! Я делаю глубокий вдох, пытаясь сосредоточится. Спокойно, Витя Селезнев, спокойно… Где эта мерзавка может быть? Неужели Трамп снова вернулся, и они с ним в его номере кувыркаются? Такую вероятность нельзя исключать.

— В Салон ходили?

— Да. Она там даже не появлялась — бледный, как полотно, Клаймич потирает грудь ладонью и морщится — Вить, все еще хуже. Татьяна обнаружила, что Вера забрала с собой спортивную сумку с вещами и документы.

— Что?!!!!!

У меня резко перехватывает дыхание, и темнеет в глазах. Я хватаюсь за горло, старшая Кондрашова, видя это, начинает тихо подвывать. А Григорий Давыдович лезет во внутренний карман пиджака за таблетками. Дрожащей рукой высыпает пару драже на ладонь, запивает их минералкой. Видно, что мужик уже сам на грани. Нам сейчас только нового сердечного приступа не хватает. Бл@дь, найду эту заразу Верку — убью собственными руками!

— Так всем успокоиться! Дайте мне пару минут подумать… — я прислоняюсь лбом к стене и пытаюсь выбросить из головы все лишние мысли, настроившись только на главное.

А главное сейчас — время. Через три часа нам выезжать в аэропорт, и действовать теперь придется в условиях острой нехватки времени. Вот же… зараза! Теперь понятно, почему она за завтраком интересовалась, во сколько я вернусь от Мориты. Делала вид, что переживает, успею ли я собрать вещи, а сама… Эта мерзавка все заранее просчитала! Или все же Трамп? У самой этой овцы мозгов на такую многоходовку вряд ли хватит. Так. Вот первым долгом и нужно проверить версию с рыжим. Кто мне в этом поможет…? Ичиро!

— Кто-то еще знает о Вере?

— Нет, мы тебя ждали.

— Молодцы, никому ни слова!

Хоть в этом не налажали, нам только паники в коллективе не хватает. Я привожу дыхание в порядок, натягиваю на лицо маску спокойствия и отправляюсь искать Ичиро. Иду по коридору расслабленно, но только один бог знает, чего мне сейчас стоит не сорваться на бег. Японца нахожу в холле, на ресепшене.

— Ичиро, будь добр, узнай, пожалуйста, не остановился ли в Нью Отани наш хороший друг из США Дональд Трамп. И если да, то в каком номере?

Уже через пару минут нам сообщают, что мистер Трамп вчера утром заселился в главный корпус отеля. Да…Но три часа назад он расплатился и съехал. Сука…!

— А такси Трамп заказывал? И если да, то куда именно?

— Мистер Трамп заказал такси в аэропорт Ханеда.

Все. Дальше сам я уже ничего сделать не смогу. Теперь нужно вызывать Владимира Петровича и во все ему признаваться. Похоже, эта мерзавка все же улетела с Трампом. Вот неспроста она с нами в город вчера рвалась — ей видимо, с американцем переговорить нужно было. А Трамп благоразумно решил не попадаться мне на глаза. И куда он ее увез? В Америку?

Благодарю Ичиро, возвращаюсь назад в веркин номер. В голове роятся мысли, постепенно выстраиваясь в нужном порядке. Со мной всегда так — первая паника быстро проходит, и голова начинает работать как компьютер. Отходняк тоже будет, но это уже потом.

По дороге затаскиваю в номер Вячеслава и все ему рассказываю. У парня настоящий шок. Абсолютно понятно, что его карьере пришел конец. Сначала диверсия с микрофоном и нападение корейцев, а теперь вообще прозевали невозвращенца — это наихудший сценарий изо всех возможных. И нам с Клаймичем тоже, конечно, не поздоровится. Но это все потом, а сейчас нужно действовать быстро. Позвонив и удостоверившись, что резидент на месте, мы со Славой срываемся в посольство. Приказав перед этим Клаймичу и Татьяне Геннадьевне молчать, как рыбам. Никто не должен узнать о происходящем. Никто!

Посольство встречает нас тишиной. Полянского вызвали в Москву, все замерли в ожидании скорых перемен — затаились, как мыши под веником. Владимир Петрович, услышав от нас о побеге Веры, прикрывает глаза и тихо вычурно матерится. Но это единственная слабость, которую он себе при нас позволил. Через секунду комитетчик уже деловито пододвигает к себе телефон, набирает чей-то номер. Начинается разговор на японском. Из всех слов я узнаю только три: Ханеда, Трамп и Кондрашова. У меня самого еще теплится слабая надежда, что эта идиотка просто поехала проводить американца в аэропорт.

— Ждем. Сейчас придет информация, и мы узнаем, когда и куда они вылетели. Потом будем звонить в Москву.

Нервозность Владимира Петровича выдает только постукивание пальцев по столешнице. На лице ни грамма эмоций. А Вячеслав, похоже, до сих пор пребывает в ступоре. Сидит на стуле, уставившись в одну точку. Сочувствую. Но никто ему легкой жизни не обещал. У нас в «Red Stars» вечно все через …«жо-бемоль».

— Нет, но ты мне скажи, Вячеслав — как такое могло случиться?! — не выдерживает резидент.

— А мне что — разорваться? — оправдывается бедный начальник охраны — Вы же сами велели после Киото приставить двух ребят к Альдоне, я и приставил. Еще один отправился с группой, в город, по магазинам. А у Виктора сегодня была встреча с главой SONY — я что один его туда сопровождать должен был?

— Слава за завтраком строго предупредил всех, чтобы из отеля не высовывались, а по отелю в одиночку не ходили — подтверждаю я — а Вера все равно нашла бы способ сбежать.

Наконец, раздается долгожданный звонок. Владимир Петрович выслушивает собеседника, благодарит его, кладет трубку. Поднимает на нас глаза.

— Ну, что …новости так себе. Кондрашова действительно улетела с Трампом одним рейсом. Но не в США.

— А куда же…? — охреневает Вячеслав. Видимо в его голове других вариантов даже не было — явно готовился к худшему — Вера «выбрала свободу» и уже делает заявления на Голосе Америки.

— Дайте угадаю… — понятливо усмехаюсь я — Канары? Париж? Рим?

— Париж. Самолет взлетел час назад.

— Вот сука! — взрывается Славка. Но тут же тушуется — простите, Владимир Петрович!

— Да я сам покрепче бы слово подобрал — машет рукой резидент — так подло подставить родной коллектив! Вы же теперь невыездными станете, и все из-за какой-то одной паршивой овцы. Международный скандал будет.

— Насчет невыездных — это мы еще посмотрим… — неуверенно возражаю я — и насчет скандала тоже не уверен. Раз они не в США сразу помчались, то можно будет и побороться за девчонку. Сколько им лететь?

— Часов тринадцать.

— Вот! У нас в запасе еще целых двенадцать часов, идем звонить Веверсу.

Реакция Веверса была вполне предсказуемой. Я выслушиваю много чего неприятного о себе и своих сомнительных методах руководства коллективом. Уж лучше бы Имант матерился, ей богу, чем так культурно мордой меня об стол приложил, а потом еще повозил по нему, как щенка шкодливого. И мне пришлось в этот раз смолчать, в чем-то ведь генерал прав — Веру уже после Вены нужно было сразу отстранять от работы. А я ее пожалел. За былые заслуги. Вот теперь Веверс мне все это и припомнил.

— Ладно, Виктор… возвращайтесь домой. Кондрашова теперь не ваша забота. Но чтобы ты знал, вы мне сегодня сорвали очень важную командировку. Очень. Важную!

— Извините… кто ж знал. Имант Янович, а что вы с Верой собираетесь делать?

— Не твоего ума дело — отрезает генерал.

Тут уже вспыхиваю я.

— Как это не моего?! Она же солистка моей группы!

— С этой минуты уже не солистка.

— Ну, постойте… не порите горячку. Выслушайте хотя бы! — кричу я ему в трубку и, добившись заинтересованной тишины, выдыхаю. Снова перехожу на спокойный тон.

— Вера сейчас вся на нервах, ждет, что ее перехватят в аэропорту и сразу же отправят в Москву. Но мне почему-то кажется, что лететь вместе в Париж все же было для них спонтанным решением. Вот, не вижу я там руки ЦРУ, хоть режьте меня! Дональд после Вены цэрэушников вообще на дух не переносит. Просто он действовал в своей излюбленной манере — взять крепость с наскока, а только потом думать, что с ней делать. По большому счету, Вера ему не нужна — поматросит и бросит, у него таких «вер» в Штатах вагон и маленькая тележка.

— А если не бросит? Если он в США ее потом за собой потащит?

— Не потащит. К разводу и разделу имущества он сейчас явно не готов. У него начинается строительство небоскреба на 5-й Авеню, а инвесторы от него дружно отвернутся, если разразится громкий скандал с супружеской изменой, да еще и с участием русской певички. Деньги любят тишину. Так что в его интересах, чтобы все обошлось тихо, без скандалов. Их пламенный «амор» с Верой Парижем и закончится — попомните мои слова! Просто дурочка еще не догадывается, что она для Трампа лишь очередная галочка в донжуанском списке.

— И что ты предлагаешь делать?

— А ничего. Зачем нам международный скандал на ровном месте? Отправьте лучше в Париж человека, которого Вера знает лично, например Сергея Сергеевича — тут я удачно вспоминаю про нашего «прошлого» куратора — Пусть он ее по-отечески пожурит и сообщит, что руководством МВД ей предоставлен отпуск на пару недель. Потом вручит ей билет до Москвы на конкретную дату и пожелает приятного отдыха в Париже. Все. А там скоро она и сама поймет, что большего ей от Трампа не дождаться.

Воцаряется тишина, Веверс обдумывает мое предложение. Я молчу. И жду. Если решать без эмоций — то мое предложение самое разумное, он не может этого не признать.

— Проще на пару недель спустить с поводка эту глупую блудливую кошку, чем силком тащить ее домой. Нагуляется и сама вернется — осторожно подталкиваю я генерала к нужному решению — А вот там уже она у нас и получит по первое число.

— Получит — это не то слово… — задумчиво цедит Веверс, и от его многообещающего тона я ежусь.

— Но и глаз с них в Париже, конечно, спускать нельзя — осторожно добавляю я — это тоже понятно. А через недельку я могу ей сам позвонить, поинтересоваться, как отдыхается. Посмотрим, что она расскажет.

Еще несколько секунд тишины, наконец, Имант выдает:

— Хорошо, Виктор, я тебя услышал.

Вот же нахватался фразочек из будущего…

— Можно сказать коллективу, что это я Веру в Париж отпустил?

— Можно. И чтобы ни одна живая душа больше о нашем разговоре не узнала, ясно?

— Ясно! — радостно киваю я, и только потом соображаю, что мой собеседник меня не видит. Но зато мои аргументы услышал — Аллилуйя!

— Как там Альдона?

— Вроде бы сносно. Но вы же знаете ее — она никогда и никому не жалуется. А как мама, дед?

— Дома все хорошо. Проследи за Альдоной.

В трубке раздаются частые гудки — аудиенция, так надо понимать, закончена. Я вытираю со лба выступивший пот. После такого тяжелого разговора мне нужно срочно что-то выпить, причем немедленно, иначе я взорвусь или поеду крышей! На выходе из переговорной комнаты Владимир Петрович окидывает меня зорким взглядом, понимающе усмехается.

— Пойдем-ка, герой, накапаю тебе коньячку…

В отель мы возвращаемся все вместе — Вячеслав, я и Владимир Петрович. Резидент сказал, что пока он сам нас в самолет не посадит, не успокоится. А то мы такие лихие, что еще во что-нибудь вляпаться можем. В его кабинете мы приняли чуток на грудь — ага… на троих сообразили. Бутылка армянского Арарата под лимончик мигом ушла. Вот неправда, что русские не знают меры в выпивке! Могли бы мы с резидентом раздавить бутылку на двоих? Могли. Но нет… как порядочные позвали Вячеслава.

И только тогда отпустило нас немного. Разговорились. Безопасники начали вспоминать разные случаи. Кто откуда сбежал, как именно, да чем все это потом закончилось. У Славки хоть нормальный осмысленный взгляд появился, а то ведь как зомби был. Я и то более стрессоустойчив на его фоне — ну, так с моим-то послужным списком! И звонок сразу же сделали в отель, чтобы Давыдыч тоже расслабился и переживаниями до инфаркта себя окончательно не довел. Многого по телефону не скажешь, но хоть в двух словах успокоили его.

По приезду первым делом иду в номер Веры. Сидят голубчики, ждут, что же Москва с беглянкой решила. Спешу их окончательно успокоить и четко обрисовываю ситуацию:

— Вера с сегодняшнего дня в официальном отпуске на две недели, МВД дало ей добро на поездку в Париж — строго смотрю на присутствующих — В качестве поощрения за прекрасно проведенные гастроли. Все оргвыводы по ее самоволке откладываются до возвращения в Москву, а тяжесть наказания будет напрямую зависеть от того, насколько разумно Вера станет себя вести во Франции. Вы меня хорошо поняли, Татьяна Геннадьевна?

— Поняла — выдыхает она — Спасибо, Витя, что вступился за Верочку, Тебе ведь, наверное, за нее досталось…

Дальше ее душат слезы, и она снова начинает рыдать. Достала своими причитаниями, лучше бы за дочкой следила! Но понять эту женщину можно — дочь одним махом загубила сразу три карьеры. Понятно же, что никто из этого семейства за границу больше не поедет. И Вера с матерью у нас работать не будут, и бедного Александра Павловича вполне могут попереть из МИДа за выкрутасы дочери. Это только в кино сын за отца не ответчик, и прочие красивые побасенки, а в жизни все отвечают за поступки близких, и еще как! Без работы эта семья, конечно, не останется — у нас в СССР так не бывает — но о нынешнем достатке и былых привилегиях им придется забыть. Короче, подгадила Верунчик семье по-крупному своим глупым поступком.

— Не знаю, как я теперь таможню буду проходить… — вздыхает Татьяна Геннадьевна и растеряно обводит взглядом чемоданы и сумки. Один из чемоданов, самый большой, явно дочкин — Верочка забрала с собой лишь документы и самые красивые обновки.

— Да никак. Оставите ее чемодан в Москве в аэропорту, и он будет там храниться в специальной службе, как забытый багаж. Пока Вера сама его потом не заберет.

— Нет, ну как же…

— А вот так же! — зло передразниваю я ее. Здесь карьера целого коллектива чуть не разрушилась, судьбы многих людей на волоске висели, а она все о каких-то тряпках переживает. Как есть идиотки, что одна, что вторая… И вот кстати.

— Григорий Давыдович, а как собственно Верин загранпаспорт оказался у нее на руках? Он же у вас должен был храниться.

Клаймич тяжело вздыхает и опускает голову. Потом смотри мне в глаза, тихо произносит:

— Витя, мы можем переговорить наедине?

Верина мать тактично выходит в коридор, директор закуривает.

— Вы же бросили?! — удивляюсь я.

— Бросил, начал — машет рукой Георгий Давыдыч — Устал я Витя. Не потяну дальше эту махину.

— Что значит не потяну? — напрягаюсь я, понимая куда идет разговор.

— Я же концертный директор! — Клаймич устало прикрывает глаза — В армии не служил, спецслужбы раньше только в КДСе на правительственных концертах видел…

Молчу, давая ему высказаться о наболевшем.

— Это же ад какой-то кромешный… То меня в тюрьму сажают, то я схожу с ума, когда вас захватывают в Савое… Теперь ЦРУ с микрофоном и эти корейские террористы!

— Какие террористы?! — подскакиваю я в кресле.

— Виктор, я же не дурак — Клаймич поправляет галстук — Окна моего номера в Киото выходили в сторону бассейна. Я видел как ночью люди Вячеслава тела уносили…

— Мнда… — я чешу в затылке. Прокололись наши чекисты — А откуда знаете, что корейцы?

— Услышал случайно разговор Славы с Альдоной — Кламич поднимает на меня глаза — Вить, извини, но я подумываю уйти со студии.

— В каком смысле? — обалдеваю я.

— Вера была последней каплей. Мы же с ней если не дружили, то нормально общались. Я у ее родителей в гостях был, а она… Вчера утром до завтрака пришла ко мне в номер. Поговорить. Начала жаловаться на тебя, на коллектив. Потом ей стало плохо. Я побежал за Татьяной. Сегодня смотрю — паспорта нет! Выкрала!

Трамп красава! Всего за сутки умудрился сделать ей визу во французском посольстве. Вера тоже актриса! Я матерюсь про себя. Конец ей. Я не я буду, если… А что собственно, если?!

— Ну предала она нас — успокаивающе кладу я руку на плечо Клаймича — Не она первая, не она последняя. Григорий Давыдович, с этого корабля спрыгнуть не получится.

— Меня родственники в Израиль зовут — с заминкой произносит директор — Обещают хорошую должность в Израильском филармоническом оркестре…

— Езжайте! — пожимаю я плечами — Держать не буду. Только потом… Когда мы дадим первый концерт в Белом доме…

— Как в Белом доме? — открывает рот Клаймич.

— А вот так — подмигиваю я директору — Картер сам мне предложил…

У меня с коньяка слегка развязался язык, чувствую, что понесло. Как говорится, «кто не врет, тот спокойно живет».

— Потом жалеть будете, что так не вовремя бросили нас.

Клаймич обалдело смотрит на меня, вытирает лоб шелковым платком. Сигарета тлеет — вот-вот пальцы обожжет. В воздухе повисает мхатовская пауза.

— С Верой я решу вопрос — усиливаю я напор — Ответьте только: вы со мной?

— Куда ж я денусь с этой подводной лодки — наконец, отвечает мне директор фразой из моего же анекдота — конечно, я с тобой.

Когда я объявляю коллективу об «отпуске» Веры и ее неожиданном отлете в Париж, в холле на несколько секунд воцаряется тишина. В глазах людей изумление вперемешку с недоверием: «а что, так можно?!» Лишь Альдона тревожно смотрит на меня, понимая, что произошло нечто неординарное, и никакой демократией здесь не пахнет. Но я уверенно демонстрирую народу полное спокойствие и хорошее настроение, так что причин для беспокойства у коллектива вроде бы и нет.

— Даю всей группе те же две недели на отдых, на поездку домой и устройство личных дел. Музыкантам только десять дней. Потом мы садимся в студии, готовим репертуар к гастролям в США. Как всегда, добавим еще 3–4 новых песни.

— Идеи уже есть? — деловито интересуется Клаймич. Ну, вроде отпустило мужика…

— Конечно, есть! С музыкальными темами я вполне определился, сейчас тексты к ним в голове сочиняю. Хвалиться пока не буду, но надеюсь, что это будущие хиты. Тьфу-тьфу-тьфу! — стучу я по подлокотнику.

Суеверный Клаймич повторяет мой жест. За ним стучат по дереву все остальные. Настоящая «коза ностра»! Глаза у музыкантов тут же загораются интересом. И это отлично. Сейчас самое оно — переключить внимание людей с сомнительных новостей о Вере.

Нет, а чего? Мысли о том, что именно нам необходимо добавить в репертуар для Штатов, у меня и правда уже есть. Одна вещица будет забойная, вторая лиричная, третья с сахарком — все как любит американская публика. Аранжировки сделаем в нашем узнаваемом стиле, но при этом попробуем представить американцам совершенно новое направление. Нужно бы осторожно проверить их реакцию. От диско там тоже уже устали, всем хочется чего-то новенького. Даже Би Джис это наконец-то поняли, и начали писать песни на продажу. Вот Стрейзанд с их «Woman in Love» через полгода обязательно подвинет нас с первой строчки в хит параде. Переживаю ли я? Нет, это хоть и неприятно, но вполне ожидаемо. Иначе придется американский журнал Billboard срочно переименовывать в Каталог популярных песен «Red Stars». Шутка.

— Во избежание лишних вопросов от прессы и японских фанатов, мы нашу Сашу слегка замаскируем под Веру. Этим у нас займется Света и Татьяна Леонидовна. Нужно будет придать ей сходство, чтобы никто не заметил временной подмены — черные очки и все такое прочее. Понятно?

Дождавшись кивка, продолжаю.

— Спокойно проходим на посадку. Брифинг будет совсем коротким, я один его проведу. Поблагодарю японцев за теплый прием, пообещаю приехать еще раз. Все понятно?

Народ растерянно кивает. Хорошо, что в нашем коллективе нет привычки, оспаривать мои решения. Что бы не думал Веверс о моем стиле руководства, но это так. А единственная возмутительница спокойствия летит сейчас в Париж навстречу приключениям, которые она нашла на свою шикарную попку.

— Ну, и в завершении, как всегда анекдот на музыкальную тему, для поднятия настроения перед отправкой в аэропорт — улыбаюсь я

«— Молодой человек, а вы не басист случаем? — спрашивает один музыкант другого.

— Да, а как вы догадались?

— У вас глупое лицо!

— Что-о?! Да у вас у самого глупое лицо!

— Ну, правильно… Я же тоже басист.»

Народ взрывается хохотом, Ичиро обеспокоенно заглядывает в холл. Может в Японии и не принято так громко ржать, но мы русские такие. Пользуясь моментом, вытаскиваю его на середину и искренне благодарю Ичиро за заботу о нашем коллективе. Народ поддерживает меня аплодисментами, Клаймич приносит припасенный заранее презент — тот самый посольский сувенирный набор русской икры. Наши все бросаются его обнимать и тискать, и Ичиро, растроганный таким теплым прощанием, кажется совсем не против нарушения всех правил японского этикета. Потом мы делаем коллективное фото на память, где Ичиро у нас стоит в центре группы с Хатико на руках. Щенок сегодня с утра ведет себя беспокойно, видимо чувствует общее волнение перед отъездом.

Наконец, мы покидаем Нью Отани. Внизу оставляем запись в книге почетных гостей, потом фотографируемся на прощанье с персоналом. Бросаем прощальный взгляд в панорамное окно автобуса на наше пятизвездное временное пристанище. Нам здесь было здорово… Ну почти здорово.

Сегодня мы едем в аэропорт все в одном автобусе, к черту уже эти японские правила и политесы, пора возвращаться к привычному распорядку вещей. Я веселю всех в дороге, как заправский клоун, а на настойчивые расспросы музыкантов о новых мелодиях исполняю для них «Paranoid» от Black Sabbath но с Пушкинским текстом. Ага… тем самым:

Этот прикол я еще по прошлой жизни помню, а народ сейчас в культурном шоке — насколько отлично ложится «Зимний вечер» на современную мелодию. Стоя в проходе, я старательно изображаю безумного Озю, играющего на гитаре. Получается смешная карикатура, народ просто угорает. Парни подпевают мне и «подыгрывают» на воображаемых инструментах.

Так что в здание аэропорта мы все заходим с веселыми улыбками на лице. То, что надо! Пресса тут же начинает щелкать фотовспышками, фанаты радостно шумят при виде своих кумиров. Забавно, но подмены одной из звездочек никто даже не замечает. Впрочем, Саша старается особо не высовываться, и держится в тени более популярных Лады и Альдоны. Да и солнечные очки с шелковым платком на голове делают ее практически неотличимой от Веры.

Проходя мимо стены с телевизорами, Альдона неожиданно притормаживает и дергает меня за рукав.

— Смотри-ка… — шепчет она.

На экранах идет экстренный выпуск новостей канала NHK. Подошедший вплотную Владимир Петрович тихо, только для нас двоих, переводит, что по сообщениям американского агентства Associated Press, на одной из секретных военных баз Северной Кореи сегодня прозвучала серия мощных взрывов. Эти взрывы были слышны даже в Пхеньяне, который расположен на расстоянии тридцати километров от базы. Это подтверждают сотрудники западных посольств. По сведениям американской разведки там находился крупный центр подготовки северокорейских диверсионных групп. На снимках из космоса, полученных с американских разведывательных спутников, хорошо видно, что на месте складов с боеприпасами образовалась огромная воронка. Разлетевшимися с территории базы снарядами была также серьезно повреждена одна из загородных резиденций диктатора Кима, находящаяся неподалеку от эпицентра взрыва. Там начался пожар, столб черного дыма от которого тоже виден в Пхеньяне. Есть сведения, что при взрыве погибли военнослужащие из числа курсантов и личного состава базы. Сообщений о жертвах среди мирного населения нет.

— Естественно… — криво усмехается Альдона — там рядом и населенных пунктов-то нет.

— Так это ты там обучение проходила? — наконец доходит до меня.

— Там.

— Быстро им ответ прилетел…! — удивленно присвистывает Владимир Петрович за нашими спинами.

— Закладка наверняка была, наши же строили — глубокомысленно замечает Снежная Королева и тянет меня прочь. На ее лице я успеваю заметить довольную улыбку, вот же …кровожадная амазонка!

Да, скорым оказался на расправу наш разгневанный генерал! А вот не надо беззащитных детишек обижать. Пусть еще корейцы скажут спасибо, что мы не звери какие, а то могли бы и в самом Пхеньяне резиденцию Кима к е@#ням снести. А что? Все равно они по традиции свалят все на южных корейцев. Никто же не признается, что произошло на самом деле — сор из избы спецслужбы никогда не выносят.

Дальше все проходит по плану. Короткий брифинг для прессы, трогательное прощание с грустными фанатами. На многих из них футболки с нашим логотипом и даже маленькие шляпки со стразами на головах. Девчонки-школьницы плачут и даже не скрывают своих слез.

— Не надо, не грустите! Мы еще обязательно увидимся! — машу я им на прощание толстой лапой Хатико, сидящего у меня на руках — а сегодня вечером в эфир выйдет наш прощальный подарок для японских поклонников — вас ждет приятный сюрприз!

Потом в зале для ВИП клиентов мы прощаемся с провожающими официальными лицами, это в основном японская принимающая сторона и наши, посольские. Советник по культуре Матвей Сергеевич, переводчик Дима ну, и резидент — Владимир Петрович. В отличие от фанатов, в их глазах особой грусти не наблюдается, скорее уж явное облегчение оттого, что мы наконец-то сваливаем. Они хотят забыть гастроли «Красных Звезд» как страшный сон, и снова зажить спокойной размеренной жизнью. Ну, это теперь вряд ли… Новый посол Соловьев этому сонному болоту скучать не даст.

Да и клип на «Каникулы любви» обещает стать популярным, так что лица Лады и Саши долго еще будут мелькать по местному ТВ. Как и реклама Вокмана с моим участием. А там глядишь, и наш концертный диск скоро подоспеет — сразу его рекламная кампания пойдет. Гор плотно взялся за Японию, и пока он ее не выдоит до последней йены — точно не успокоится. С самим Майклом тоже прощаемся, но ненадолго — ему предстоит скорый визит в Москву и объяснение с нашим руководством по поводу халатного подбора американского персонала. Сочувствую…

На борт мы заваливаем веселой гурьбой, переговариваясь, рассаживаемся по местам. Салон лайнера заполнен едва ли на две трети, так что есть счастливая возможность рассесться посвободнее. Заботливо усаживаю Альдону к окошку в бизнес классе, Хатико, как большого мальчика, устраиваю в персональном кресле между нами. Место Григория Давыдовича напротив, через проход. Стюард — молодой холеный красавчик с завышенным самомнением и чувством собственного величия — пытается мне сообщить, что собака должна лететь в переноске и вообще желательно в грузовом отсеке.

— Чего?!! — возмущаюсь я — С какого перепуга-то?

Альдона с Хатико смотрят на парня как на полного идиота. Даже смешно, насколько одинаковые у них сейчас…лица. И такого умненького песика запирать в перевозке? Да, не пойти ли вам… Что я и озвучиваю парню в своей привычной манере:

— Я целый год учил немецкий, и потому идите nach! На это место у нас тоже куплен билет.

Задолбал зануда. Алька фыркает, стюард растерянно оглядывается по сторонам. Клаймич предъявляет ему кучу бумаг. У Хатико оказывается документов раз в десять больше, чем у меня. Парень для вида просматривает их и, извинившись, пытается слинять. Ага… сча-з…! Показательная порка еще не закончена, и вообще у меня сегодня тяжелый день, хочу на ком-нибудь отыграться:

— Мальчик, коньячку принеси моему директору.

Стюард молча проглатывает унижение и вежливо спрашивает у Альдоны, пытаясь ее очаровать белозубой улыбкой.

— А вам?

— И мне тоже — неожиданно поддерживает мой демарш подруга — А песику воды.

— Вам, наверное, тоже водички или может лучше сока? — обращается ко мне парень с тонкой издевкой и толстым намеком на мой юный возраст.

— Нет, чувак! Мне водки, рокот космодрома и ледяную синеву! Слышь, я на Родину лечу!

Алька не выдерживает и начинает хохотать, держась за бок. Клаймич тоже заливается смехом. Цитата из известного фильма сработала на ура. Стюард с позором ретируется.

— Витька, я с тобой до Москвы не долечу, в полете сдохну — всхлипывает она, вытирая глаза — А ты чего сегодня такой злой? Давай, уже колись, что на самом деле произошло с Веркой. Что еще наша звездень отчебучила?

Скрывать что-то от Альки бесполезно, ей бы в пыточной работать. Приходится пересесть поближе и рассказать ей на ушко про Веркин побег. В красках.

— Вот сучка! — выносит вердикт подруга — неужели не понятно, что он на ней не женится? Увижу, по морде дам!

— Верке? — ехидничаю я.

— Обоим. А Дональду не только по морде — пусть свою жену по парижам катает.

Да, уж… Вот кого за Веркой в Париж отправлять нужно было. Так и вижу картину маслом: Трамп катается по полу в зале прилета, держась за отшибленные причиндалы, а Верку Аля тащит за волосы на посадку. Такого шикарного скандала в Париже точно не видели! Шарман, бл@…! Мои красочные мечты прерывает испуганный возглас лощеного стюарда.

— Американские истребители…

И точно. В иллюминаторе хорошо виден американский F 15 с уже знакомым мне бортовым номером 043. Такой же истребитель следует и справа от нашего борта.

— А… так это наши старые друзья — смеюсь я — Аль, собутыльники с посольского приема! Решили с нами попрощаться. Вон тот с бортовым номером 043, меня еще и встречал, когда я на МиГе в Токио летел.

Истребители тем временем выстроились эскортом, держась чуть ниже и следуя параллельным курсом с нашим ИЛом. Через прозрачный фонарь хорошо видны разрисованные орлами шлемы пилотов с опущенными затемненными светофильтрами. А у меня теперь тоже такой есть! Штатовцы, повисев еще немного под нами и покачав на прощание крыльями, резко ушли в стороны с красивым переворотом вниз. Опять понтанулись, черти американские! Вот никак они не могут без этого. Но приятно ведь, черт подери…!

По проходу к нам уже спешит один из пилотов. Остановившись рядом, зачитывает, волнуясь по бумажке.

— Виктор, командир американской эскадрильи вышел в эфир. Он прощается с вами и просил передать, что приглашение осталось в силе. За вами должок.

Фыркнув на беспримерное нахальство американских вояк, я сердечно благодарю пилота за любезно переданное сообщение. Ага… теперь еще осталось дождаться появления наших МиГов и залпа артиллерийских орудий с земли — тогда картина нашего прощания с Дальним Востоком станет совсем полной! Гришечкин, ау… ты где?!

Мерно гудели двигатели самолета, навевая сон, я из-под опущенных ресниц устало наблюдал, как стройная стюардесса медленно идет по проходу между креслами. Проходя мимо заснувшего Клаймича, она аккуратно поправила край его пледа. Потом дошла до выключателей и приглушила освещение в салоне. Это правильно… Лететь нам долго, очень долго — до самой Москвы. Умотались в этой Японии все так, что добравшись до своих кресел, никто уже чирикать не в силах, многие сразу же заснули. Мне, конечно, есть о чем подумать, например, об аналитической записке для Романова по итогам моих многочисленных контактов с японцами, или о предстоящих гастролях в США и Италии. Но глаза слипаются, и я тоже проваливаюсь в сон …

…Хорошо выспавшись за время долгого полета, я наконец-то успокоился и пришел в себя. Понятно, за Верку нам с Клаймичем шею намылят, но зато на родной земле не нужно будет каждую минуту оглядываться и ждать подлянку. Дома все проще, там и стены помогают. Настроение мое улучшилось, я подобрел и на выходе из самолета даже извинился перед стюартом, попавшим мне под горячую руку. Тот в ответ проявил любезность и снес по трапу переноску с Хатико, чтобы я мог держаться одной рукой за поручень и не навернулся на крутых ступенях.

Паспортный контроль в Международном терминале Шереметьево мы проходим быстро, теперь нужно получить свой чемодан. Сам терминал, досрочно сданный к Олимпиаде на полгода раньше, чем в моей реальности, впечатляет. Все по-европейски солидно, кругом металл и пластик, даже запахи здесь заграничные. Пока я глазею по сторонам, направляясь по коридору в зал выдачи багажа, меня вдруг перехватывают и ловко затаскивают в дверь служебного помещения.

— А ну-ка тормозни! — крепкая рука ухватила меня под локоть.

Я лишь успеваю увидеть, как моя охрана перекрыла подход к двери, открыл рот… и тут же его закрыл. В подсобке меня поджидает Председатель КГБ СССР Имант Янович Веверс. Собственной персоной. В штатском. Из нагрудного кармашка строгого костюма-тройки, щегольски торчит уголок красного платка. Не хватает только гвоздики в петлице для полноты образа.

— Добрый вечер — промямлил я, ставя на пол спортивную сумку и переноску с Хатико.

— Добрый. Пил?! — Веверс наклонился ко мне, с подозрением принюхался.

— Не… — замотал я головой — устал просто.

Генерал недоверчиво дернул бровью, и я тут же начал шарить по карманам. Где-то у меня была японская жвачка с клубничным вкусом, не дай бог, еще мама с дедом учуют…

— А что за секретность такая? — интересуюсь я — С Верой что-то случилось или с Лехой?

— Подельница твоя в Париже уже по магазинам бегает — хмыкнул Веверс — Коростылев идет на поправку, лежит в нашем ведомственном госпитале.

— Тогда в чем дело? — я кивнул на стеллажи с какими-то коробками и швабры с ведрами в углу.

— Виктор, слушай внимательно — генерал взял меня за пуговицу на рубашке, притянул к себе — Против вас готовится провокация. На таможне. Готовит ее лично генерал Бобков. Дождался, пока я с Романовым улечу в командировку и…

— Ясно — я, наконец, нашел жвачку, и задумчиво сунул пластинку в рот.

— Ничего тебе пока не ясно! — дернул меня за пуговицу Веверс — Бобковские поставили видео — камеру в таможенной зоне, сами светиться не хотят. Выйдут чистенькими, если что не так пойдет.

— То есть, трясти нас таможенники будут, и если что — генерал ни при делах? — уточнил я.

— Да. Но ты им нужен, и они сделают все, чтобы довести дело до ареста — Веверс посмотрел на часы — А теперь слушай приказ. Поднимешь вселенский скандал. Разрешаю нахамить и даже подраться с таможенниками. Твоя задача — чтобы Филипп Денисович выполз из своего укрытия и засветился в операции. А дальше уже мое дело.

— Подраться? — нахмурился я — Нас же потом с дерьмом смешают! Я уже вижу заголовки в газетах — «Звезда зазвездилась!»

— Да, не будет никакого скандала — уверенно ответил генерал — Они вашу группу направят в новый накопитель, там других пассажиров нет. А у всех участников мои люди потом возьмут подписку.

Ясно. КГБ всех застращает. Но слухи-то по Москве все равно будут ходить. Что знают двое, знает и свинья.

— Так… а что они мне собираются… вменить? — поинтересовался я.

И тут я впервые в жизни увидел, как Веверс смутился. Лишь слегка, но тем не менее…

— У тебя в группе — замялся генерал — есть двойной агент. Не спрашивай, кто это. Он одновременно работает и на Бобкова и на меня.

— Ясно — я тяжело вздохнул. Опять кого-то из музыкантов поймали на чем-то запрещенном. Только второго Бориса Либермана мне не хватало… Неужели очередной «боевой педераст» в группе появился?

— И какую свинью этот агент нам подложил? — я зло посмотрел на «отчима».

— Не вам, а тебе. Кассету с порнофильмом.

Веверс глянул на часы и тут же заторопил меня — Давай, давай, пора уже. А то хватятся.

Нет, не хватились… Я как раз успел к тому моменту, как по ленте транспортера поползли первые чемоданы. Моя группа в это время с интересом вертела головой по сторонам, рассматривая блестящие стены с красивыми панно и лозунгами. Оформление аэропорта и впрямь было на высоте. «Быстрее, выше, сильнее!», «О, спорт — ты мир!», Мишка, приветливо машущий лапой гостям столицы. Во всем чувствовалось дыхание близкой Олимпиады. Всего год, и СССР покажет всему миру красоту и спортивные достижения страны. Не будет ввода войск в Афганистан, нет причин для международного бойкота. Тысячи спортсменов и сотни тысяч туристов приедут в Москву со всей планеты.

Я дождался своего чемодана, поставил его на багажную тележку, сверху пристроил спортивную сумку и переноску. И нас действительно, направили в совершенно пустой накопитель.

— Вить, а чего здесь так много таможенников? — мое благодушное настроение прервал озабоченный Клаймич.

И правда. У каждого из пяти постов для досмотра багажа стояла смена таможенников во главе с инспекторами. Все с рациями, и с какими-то напряженными лицами. Словно не родные советские граждане прилетели, а группа диверсантов из враждебной страны.

— Григорий Давыдович — я повернулся к директору — Вы же теперь снова курите?

— Да, а что? — удивился Клаймич.

— Дайте-ка мне свою зажигалку. И сигареты.

Забрав у обалдевшего директора пачку Мальборо и зажигалку, я сунул их в карман и быстрым шагом, первым из группы направился на досмотр. Альдона попыталась меня перехватить:

— Вить, а что происходит?!

— Сейчас здесь будет шоу. Впервые на арене цирка смертельный номер…!

— Я звоню отцу!

— Не нужно — я наклонился к порозовевшему ушку подруги и обрадовал ее — Он уже здесь.

И начал по очереди выставлять на ближайшую стойку свою спортивную сумку, переноску с Хатико, а за ними и чемодан.

— Добрый день… — нейтрально поздоровался со мной усатый инспектор с глазами навыкате — Ничего запрещенного не везем?

— Везем! — вызывающе ответил я — Стратегические запасы любви к Родине и ностальгии.

— Все шутки шутим, Селезнев — покачал головой таможенник.

— Да, какие уж тут шутки — зло усмехнулся я, протягивая ему папку с документами Хатико — А впрочем… почему бы и нет. Вот вам свежий анекдот в тему!

— Берут интервью у таможенника: — Скажите, почему вы решили стать таможенником? — Знаете, я в детстве посмотрел фильм «Белое солнце пустыни» и меня потряс образ бескорыстного, преданного Родине Верещагина… Опять же эта тарелка черной икры, павлины в саду…

Первыми засмеялись музыканты и звездочки, за ними заулыбались рядовые таможенники. Усатый хмуро глянул на подчиненных, потом бегло пролистал кипу собачьих документов. Они его явно не интересовали, но ему пришлось сделать вид, что он по порядку досматривает все — заветный-то чемодан шел последним! Я решил, что пора уже раздраконить усатого и начал потихоньку хамить, якобы обращаясь к своему псу:

— Хатико, а ты знаешь, что на таможне появились собаки, которые умеют не только вынюхивать наркотики, но и насыпать их ровными дорожками на зеркальце?

Кто-то из таможенников из самых «продвинутых» сдавленно хрюкнул, за соседней стойкой инспектор отвернулся и его плечи мелко затряслись от едва сдерживаемого смеха. Я же решил не снижать темпа:

— А вчера одна таможенная собака, натасканная на наркотики, взглядом дала понять пассажиру, что проблему можно легко уладить за килограмм антрекотов.

Громовой хохот потряс накопитель, и теперь уже смеялись даже старшие по званию.

— Селезнев, прекратите паясничать! — рявкнул на меня таможенник — Анекдоты у вас все какие-то… сомнительные. С душком. Забирайте уже своего пса!

— Подумаешь… — обиженно протянул я — прям уж нельзя собачке свежие новости с таможни рассказать.

Я подмигнул обеспокоенному Клаймичу и, понаблюдав, как усатая сволочь роется своими волосатыми клешнями в моей сумке, продолжил несанкционированный концерт:

— А недавно один таможенный пес обнюхал пассажира и вдруг начал испуганно скулить и подвывать. Думаешь, он наркотики унюхал? Нет, Хатико! На наркотики он гавкает. Просто этот пассажир по дороге в аэропорт два пирожка с мясом купил!

Дождавшись, пока все отсмеются, продолжаю стебаться, все больше накаляя градус:

— Хатико, а ты вообще знал, что на таможне служат собаки? — и сам себе отвечаю тоненьким голоском — Да, но не до такой же степени!

Усатый зло швыряет в мою сторону распотрошенную сумку и наконец-то добирается до вожделенного чемодана. Аж, не дышит сволочь в предвкушении скорой расправы надо мной.

— Так… а это что такое?! — радостно усмехаясь, инспектор вытаскивает из моего чемодана видеокассету, на коробке которой изображена голая грудастая дама, широко раздвинувшая ноги.

Какая прелесть… и не поленился же какой-то гад отыскать в Токио сексшоп! Там ведь порнуха далеко не на каждом шагу продается. Узнаю, кто меня так подставил, своими руками удавлю. В толпе раздается дружный вздох.

— Витяяяя! — стонет Клаймич — о чем ты думал?

— А что это, Григорий Давыдович?! — включаю я идиота и с растерянным видом тянусь к кассете.

Моя рука уже в сантиметре от нее, но вдруг пальцы замирают в воздухе. А потом я резко отдергиваю руку. В глазах таможенника секундное замешательство и… потом на усатом лице проступает такое глубокое разочарование — словно я, негодяй, лишил его тринадцатой зарплаты. Ах, как же ему хотелось, чтобы я дотронулся до кассеты…! Только я-то не дурак, чтобы так подставляться. Про такую грязную подставу каждый уважающий себя юрист знает. А после лихих 90-х даже и детсадовская малышня в курсе. Э-э-э нет, ребята, пулемет я вам не дам!

Невозмутимо вытряхиваю новую футболку из полиэтиленового пакета и, надев его на руку, осторожно беру кассету двумя пальцами. Она действительно японская, новая, запечатанная в пленку, и картинка на коробке не оставляет сомнений — порнушка чистой воды. Брезгливо пакую ее в пакет — будет Веверсу вещдок.

— Какого черта ты творишь…?! — заводится инспектор.

— Это статья, и я еще с ума не сошел, чтобы за кого-то в тюрьму садиться. Сейчас наберу Щелокову — наглею я — и вызовем опергруппу с Петровки. Криминалист снимет отпечатки пальцев с этой кассеты. Начнется следствие — узнаем, кто ее купил и подкинул в мой чемодан. Вот кто подкинул, тот у нас и сядет.

Усатый быстро приходит в себя и командует своим подчиненным.

— Проводите его в кабинет для личного досмотра.

— Да, счаз… — ухмыляюсь я — чтобы вы мне там еще и наркоту в карман подкинули? Не фига! Буду здесь оперативников ждать. Заодно и покурю пока.

Нагло усаживаюсь на стол для досмотра, достаю из пачки сигарету и щелкаю зажигалкой.

— Ах, ты щенок сопливый…!

Один из таможенников не выдерживает и бросается ко мне, пытаясь вырвать сигарету из моего рта, но Альдона начеку. Быстрое движение, и вот уже парень летит в сторону, сшибая по дороге еще одного своего сослуживца. Кто-то из женщин испуганно кричит, а я, не теряя времени, запрыгиваю с ногами на стол, усугубляя начавшийся бардак.

— Чем дальше я узнаю таможенников, тем больше мне нравятся гаишники! — кричу я, подзадоривая нападающих и уворачиваясь от их протянутых рук.

— А ну стоять! — раздается начальственный рык.

Ко мне бросились сотрудники в штатском и невысокий круглолицый мужчина с большими залысинами. Сдернули меня со стола, больно заломили руки. Кто-то выдернул сигарету изо рта и раздавил ее ботинком. В нос сунули развернутое комитетское удостоверение:

— Всем оставаться на своих местах, проводится спецоперация!

Уф-ф, кажется сработало! Все, включая таможенников, послушно застыли на месте.

— Виктор Селезнев…! — лысый наконец, пробрался ко мне через толпу. Ласково улыбнулся, прямо как родному — Ну, так я и знал. Что, паршивец, доигрался? Клубничку любишь?

— А кто ж ее не любит, Филипп Денисович? — раздался от входа еще один громкий голос. Все дружно обернулись. В накопитель вошел генерал Веверс в сопровождении вооруженных автоматами людей.

Ну, а дальше прямо сцена из Ревизора — все замерли, два высокопоставленных комитетчика, молча, сверлят друг друга взглядом. И у обоих при этом ни один мускул на лице не дрогнул, я аж восхитился такой выдержкой.

Так что если кто-то рассчитывал, что они сейчас начнут при всех выяснять отношения, то это зря. Веверс просто кивнул Бобкову на выход и тот, выдержав для приличия несколько секунд, спокойно пошел к дверям. Ну, и все его бобики за ним. Колонну замкнули автоматчики, сопровождавшие Веверса.

— Инспектор, продолжайте досмотр — генерал перевел взгляд на усатого таможенника — и давайте дальше без глупостей. После смены подадите рапорт начальству с подробным описанием произошедшего инцидента. И не забудьте в нем упомянуть, от кого получили устное распоряжение по поводу Селезнева.

Подавленный таможенник кивнул и поспешно приступил к своим обязанностям. Тут же заработали и другие стойки, причем все пять сразу. Во всех таможенниках вдруг проснулась удивительная тяга к работе.

Генерал кивком подозвал к себе дочь и, приобняв за плечо, отвел ее в сторону. Они о чем-то тихо и недолго переговорили, причем разговор у них точно шел не на русском. Затем погладив Альдону по голове, Имант невесомо поцеловал дочь в лоб и удалился, не забыв прихватить со стола злополучную кассету. Даже странно было видеть выражение отцовской заботы от этого сурового латыша. Снежная Королева кажется и сама такого не ожидала, уж слишком растерянной она выглядела в тот момент.

Я естественно освободился первым, усатый даже не стал дальше потрошить мой чемодан. А зачем? Все, что его интересовало, он уже нашел. Ага… на свою больную голову. Подумал бы лучше, в чьи интриги ввязался. Забыл, что когда паны дерутся, чубы-то у холопов трещат? Но видимо, дело было не в одной банальной мести нашей группе за предыдущее унижение. Подозреваю, что Бобков посулил ему еще что-то — скорее всего содействие в повышении по службе.

Через полчаса вся группа мирно покинула накопитель и вскоре уже садилась в красный Икарус. Настроение у всех было не сказать, чтобы веселым, но коллектив явно впечатлило личное появление в аэропорту Председателя КГБ, да еще в компании автоматчиков. Народ начал лучше понимать, какие силы стоят за нашими спинами. Да уж, это вам не фунт изюма! Посмотрим теперь, как завтра будут вести себя таможенники, когда привезут на Селезневскую наш контейнер. Но что-то мне подсказывает, что завтра они будут шелковыми.

— Ну, что пригорюнились, а? — решил я приободрить коллектив, перед тем как попрощаться со всеми — кто хочет услышать свежий анекдот про таможенников?

В ответ раздались нервные смешки.

— Век бы их не видеть… — выразил всеобщее мнение Клаймич — столько нервных потрясений за одни гастроли.

— Да, бросьте! Судьба нас имеет, значит, мы ей нравимся.

— Точно… — поддакнул мне с заднего ряда Глеб — Нас е@ут, а мы крепчаем! Витя, давай уже свой анекдот!

— Ну, слушайте: Таможенница спрашивает пассажира: О-о, да у вас полный чемодан презервативов?! Гражданин: Да, для личного пользования. Это ведь разрешается? Таможенница: Конечно, разрешается. А можно ваш телефончик?

Народ посмеивается, но как-то не особо весело, скорее устало. Нет, нужно обязательно их расшевелить, не годится разъезжаться по домам в таком минорном настроении.

— Так, отставить хандру! Мы победили сегодня, значит, и завтра с контейнером проблем не будет. Все помнят, какие у нас там богатства лежат? — народ заметно оживляется — Тогда еще один анекдот, и последний на сегодня: В аэропорту таможенник так долго досматривал девушку, что потом как честный человек, был вынужден на ней жениться.

— Не приведи, Господи! — притворно ужасается Альдона за моей спиной.

— Ну, тебе-то, Аленька, такое точно не грозит, еще не родился такой смелый таможенник …

Вот теперь уже в автобусе все смеются, и видеть улыбающиеся лица коллег намного приятнее. Мы с подругой тепло прощаемся с группой до завтра и направляемся к своим служебным Волгам. Все, а теперь домой!

— Мам, да ты что, беременна?!

Эта в общем-то простая мысль поразила меня так, что я уронил на пол переноску с Хатико, и открыл рот от изумления. Песик обиженно взвизгнул, в прихожей повисло тяжелое молчание.

Я еще раз неверяще оглядел округлившуюся фигуру покрасневшей мамы. Ну, не потолстела же она так…

— Видишь ли Витюш… — мама мяла кухонное полотенце в руке.

— Набедокурил Имант — рявкнул дед — Поматросил…

— …и бросил?! — я окончательно выпал в осадок. Ничего такого мне Веверс не сказал. Ни полслова про вот… это. Я еще раз посмотрел на талию мамы.

— Не бросил — нахмурил кустистые брови дед — Но и предложение паршивец, не делает!

— Пап! — мама уперла руки в боки — Во-первых, это не твое дело!

— Нет, мое! — насупился дед — Я в его партком напишу! Заделал ребенка — пусть женится.

Я почему-то сразу вспомнил сцену из «Берегись автомобиля» — дед сейчас выглядел прямо как Папанов: «Нет, это наше дело!».

Снова перевел взгляд на маму. Да, в ней уже чувствовалось зарождение новой жизни… Лицо светилось как-то по особому, движения стали плавными… А может это и к лучшему? Говорят же, что после родов организм женщины обновляется и процессы в нем «перезапускаются». Так может, мама теперь не заболеет раком и не умрет так рано, если у меня будет брат или сестренка… хм… или вообще два брата или две сестренки…А с Имантом… С Веверсом я все решу сам. Наверно…

— Ладно… что мы в прихожей стоим, пойдемте в гостиную что ли…

В комнате я присел на корточки, выпустил из переноски скулящего щенка…

— Знакомьтесь, родственники. Это новый член нашей семьи, Хатико. Прошу любить и жаловать!

— Ой, какой миленький! — мама подхватила щенка, закружила его, потом чмокнула в нос.

Хатико смягчил и деда. Тот тоже взял песика под лапы, приподнял. И в этот самый момент предатель выдал мощную струю. Прямо на белую рубашку деда.

Мы с мамой замерли. Ну, сейчас начнется…

Но нет. Дед лишь засмеялся.

— Наш человек, хоть и японец!

Маленький шкода, тут же сообразив, что ругать его никто не собирается, принялся деловито обнюхивать мамины тапки. Вот еще недоставало, чтобы он дома безобразничать начал!

— Дедуль, ей богу — я прижал руки к груди — он очень цивилизованно себя вел! До сих пор…

— Вить, а ты не подумал, что щенку пора нужду справить? Чего ж на него маленького ругаться, если ты сам не догадался его в саду сначала выпустить.

Дед, пристыдив меня, ушел переодеваться, а я пошел за тряпкой, чтобы убрать за маленьким паршивцем. Не маму же просить. Потом начал разбирать сумку, выкладывая на стол подарки и всякие восточные сладости из Японии, типа засахаренных рисовых шариков. Последние покупала Альдона на всю группу, так что досталась и мне пара упаковок. Выложил все, кроме жемчуга. Его вручу отдельно.

— Ты на деда не обижайся — сказала мама, накрывая на стол — У него сердце снова побаливает, вот и шумит.

— Я поговорю с Веверсом — пусть его обследуют в госпитале КГБ — я решил налить себе чая, оттягивая разговор и не зная как спросить маму о главном — Там сейчас Леха лежит. Съезжу к нему, заодно поговорю с кардиологом.

— Спасибо — кивнула мама — Я уже хотела и сама Иманта просить, но как-то неудобно. А ты все время на гастролях…

— Почему неудобно-то?! — взорвался я — Он вообще нам обязан!

— Чем же это?!

— Тем, что я Брежневу за него замолвил словечко! Иначе бы так и сидел, кис в своем МИДе…

Рассказывать маме чем и кому Веверс обязан своей новой должностью, я конечно не стал. Эти знания не для нее.

— Ты, пожалуйста, не кричи! — поджала губы мама — Тоже нашелся мне «благодетель». Ты знаешь, сколько у Иманта медалей и орденов? И все за боевые заслуги! Лучше бы Комитет какой-нибудь паркетный шаркун возглавлял?

Тут мама угодила в самое яблочко. Как раз паркетные шаркуны и утопили страну. Сразу как ушло поколение настоящих ветеранов.

— Если он такой боевой — я отставил чашку прочь, фукнул на Хатико, который уже конкретно так примеривался грызть ножку стола — Что же он боится сделать тебе предложение?

— Не боится! — пошла в отказ мама — Просто он очень занят. Ночует на работе. Ты его видел сегодня? На нем же лица нет!

Это была истинная правда. Веверс сильно похудел, на висках появились седина. Тяжела ты шапка Мономаха. Пельше — в Кремлевской больнице лечится, Романов только частично в курсе всей ситуации. Кому все тянуть? Я задумался над тем не пора ли Григория Васильевича окончательно посвятить в курс дела…

— Ты чего так напрягся-то? — мама взъерошила мои волосы — Все будет хорошо! Имант порядочный человек. Любит меня!

— Да в этом я как раз не сомневаюсь… — промычал я, уставившись на газету Правда, лежащую на столе.

Передовица была посвящена дискуссии о переименовании страны. Вместо «Союз Советских Социалистических Республик» предлагалось оставить лишь «Советский Союз». Это название и закрепить в Конституции. Ну, и правильно. Какие теперь республики, если Романов объявил об отмене национального районирования в стране?

Наш будущий молодой отец заявился ближе к полуночи. Поскольку я выспался в самолете, да еще и смена часовых поясов снова выбила меня из графика, сна в этот момент не было ни в одном глазу. Лежал в постели, составлял в голове график дел на завтра. Когда мне мама озвучила список звонивших за время моего отсутствия, я только за голову схватился: и Говорухин, и Галина Леонидовна, и многие, многие другие, у кого есть мой домашний телефон. Отметились и кремлевские чиновники от культуры. Представляю, какой список контактов ждет меня завтра на работе.

Мне хорошо было слышно, как сначала в маминой спальне приглушенно зазвонил телефон, а потом каблучки ее домашних туфель тихо простучали в сторону лестницы. Понятно. Мама отправилась встречать своего благоверного. Еще через несколько минут в вечерней тишине раздался шум подъехавших машин — прибыл генерал. Полежав немного, я тоже отправился вниз, заглянув перед этим в свой новый личный санузел, а потом в новую гардеробную, чтобы накинуть легкое домашнее кимоно из хлопка.

Да! К моему возвращению из Японии перепланировку на втором этаже дома завершили, и я стал счастливым обладателем личных апартаментов. Вместо одной комнаты у меня теперь блок сразу из трех помещений, и больше мне не нужно бегать по коридору в ванную или перерывать свой небольшой шкаф в поисках нужной одежды. Теперь все вещи аккуратно развешаны на вешалках и разложены на многочисленных открытых полках. Вся мелочевка типа белья, галстуков и аксессуаров в широких выдвижных ящичках. Гардеробная получилась практически такой же удобной, как и в прошлой моей жизни, а красное дерево выглядит даже солиднее, чем все эти никелированные полки-решетки и прочие штучки-дрючки в стиле хай-тек. Прямо как в дорогом английском магазине в Лондоне получилось! Единственное, чего мне не хватает — это опускающейся сверху штанги с верхней одеждой. Вот не смогли наши мастера придумать такой механизм для второго яруса, увы! Но пока сойдет и так, а потом как-нибудь при случае сам поищу его схему в интернете, уж больно удобная это штука — знаю по прошлой своей гардеробной.

Завтра привезут еще мой новый японский телек и видик-шмидик — совсем красота будет. И хоть дома я появляюсь только поздно вечером, это вовсе не значит, что жить здесь нужно в некомфортных условиях. Как раз наоборот — именно в доме, который стал для моей семьи настоящей крепостью, должно быть все устроено так, чтобы ничего не раздражало. Для кого-то может это блажь и ерунда, не заслуживающая больших усилий и средств, а для меня суровая необходимость. Просто натура у меня такая — там, где я сплю и отдыхаю душой, все было устроено пусть и без лишнего пафоса, но по-моему.

Увидев, что я собираюсь уходить из спальни, Хатико поднимается со своей лежанки и ковыляет за мной. Ему тоже видно не спится.

— Ну, что… пойдем познакомлю тебя с грозным дядей Имантом. Твоя задача, Хатико, понравиться этому снеговику, и если сможешь подружиться с ним — считай в шоколаде.

В коридоре щенок быстро понимает, что мы идем к лестнице. Которая куда нас приведет? Правильно, на кухню! А там у нас холодильник с вкусняшками, и оттуда уже слышен голос доброй мамы Люды. Хитрованец срывается на бодрую рысь, пулей проносится по коридору и кубарем скатывается по ступенькам на первый этаж. Его толстая задница только и мелькает — так он спешит к маме. И уже через минуту я слышу.

— А кто это у нас проснулся? Малыш наш проголодался?! Кушать захотел? Ты мой хороший! Сейчас я тебе чего-нибудь вкусненького дам. Творожок со сметанкой будешь?

Вот же мелкий засранец! Уже нашел подход к матушке. Подхожу к дверям кухни и вдруг слышу.

— Люда, собаку не порть! Избалуешь, потом она из тебя веревки будет вить. Кто по ночам собаку кормит? Какая сметана?!

Я усмехаюсь. Конечно… По ночам только голодных генералов можно кормить! Но насчет Хатико Имант абсолютно прав, порядок нужно заводить с первого дня, иначе этот паршивец всем на шею сядет и лапы свесит.

— Всем доброй ночи! — вхожу я на кухню.

— Ой, Витюш, а ты чего не спишь?

— В самолете выспался. Душа чая попросила.

Отодвигаю стул, сажусь напротив Иманта, который уже разделся и сидит в одной рубашке с подтяжками. Мама тут же ставит передо мной чашку индийского со слоном и конфетницу.

— Мам, ну, неудобно. Я и сам мог бы себе чаю налить.

— Витюш, мне же не трудно. А поухаживать за тобой приятно. Месяц, считай, не виделись, я соскучилась.

— Тяв! — это Хатико решил о себе напомнить. А то вдруг про него забыли.

Мама замирает в растерянности. С одной стороны бедный голодный песик, с другой — строгий генерал, запретивший его баловать. И что делать доброй женщине? А мелкий негодяй, будто почувствовав, что весы склоняются не в его сторону, начал еще и жалобно подвывать, тихо так… на пределе слышимости. Мол, с голоду помираю, спасите хоть кто-нибудь!

Веверс оценивающе смотрит на попрошайку, потом переводит взгляд на меня.

— Ты ведь знаешь, что японские акито-ино сложно поддаются дрессировке?

— Слышал… — вздыхаю я — но раз подарили, значит, придется как-то его воспитывать.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Завтра подготовлю список того, что ему можно есть, и давайте все будем строго придерживаться правил. Не баловать пса и со стола не кормить. Если понадобится, вызову для него инструктора по служебному собаководству. У погранцов есть хорошие специалисты… Там еще и не таких дрессируют.

— Я только «за»!

— Имант, ну какой ему инструктор?! — всплескивает руками сердобольная мама — Он же еще маленький!

— Люда, когда он вырастет — поздно будет уже воспитывать. Ты к тому моменту окончательно избалуешь его.

— Полностью поддерживаю! — встреваю я — У меня впереди гастроли, с собой я Хатико таскать не могу. Имант Янович, на вас теперь вся надежда!

— Ну, если ты мне доверяешь… Хатико, иди-ка сюда!

Щенок опасливо покосился на генерала, потом с надеждой оглянулся на нас с мамой. Неужели не спасете меня?

— Хатико…

Слушайте, от этой генеральской интонации мне самому захотелось встать по стойке смирно! Таким голосом только дивизиями командовать. И что вы думаете? Этот мелкий паршивец послушно подошел к Веверсу. Еще и хвостом заискивающе помахал.

— Молодец — щенок удостоился поглаживания по голове — Сидеть!

Легкое нажатие генеральского пальца на лоб в качестве подсказки, и вот уже Хатико покорно плюхнулся на задницу. И в глаза генералу смотрит — мол, правильно ли я все сделал, мой фюрер? Ничего случайно не перепутал? Дальше Имант начал объяснять маме, что собаку нельзя кормить по первому ее требованию — порядок и еще раз порядок. А печенюшки только в качестве поощрения за выполненные команды, и никак иначе. Мама согласно кивает и тут же лезет в буфет за печеньем, вызывая прилив энтузиазма у Хатико. Он даже порывается вскочить, но покосившись на генерала, снова плюхается на свой упитанный зад.

— А у вас никогда не было собаки? — в вопросе Иманта я слышу подтекст, понятный только мне.

— Нет. Как-то не случилось… А у вас?

— У меня была в детстве. Дог немецкий.

Вот кто бы сомневался…! Странно только, что не овчарка немецкая и не доберман. А представить его с каким-нибудь пуделем или мопсом вообще невозможно. Да если честно, то я и ребенком-то Иманта не представляю. Надо будет потом у Альки попросить посмотреть их семейный альбом. Подозреваю, меня ждет море открытий.

Пока генерал ужинает, мы с мамой не спеша пьем чай. Довольный Хатико с хрустом грызет печенюшку, которую заслужил за послушание. В открытое окно из сада доносятся ночные звуки, где-то совсем рядом, в траве стрекочет кузнечик… Ляпота… Просто семейная идиллия, блин! Мне бы нужно переговорить с Имантом по делу, но у мамы сейчас такое счастливое, умиротворенное лицо, что я не решаюсь прервать наше чаепитие.

Поужинав, Имант целует маме руку.

— Спасибо, все было вкусно. Если ты не против, мы пойдем немного прогуляемся по саду в мужской компании.

— Конечно, идите! Полезно подышать свежим воздухом перед сном, лучше будете оба спать.

Ну, …судя по усталому лицу генерала, он моментально уснет и без этой прогулки. Просто он понял мое желание поговорить, а при маме это невозможно.

— Хатико, гулять.

Песик послушно семенит за нами в прихожую, а очутившись в саду, тут же срывается на бег, даже не дождавшись команды генерала «вольно!». Не удержавшись, первым спрашиваю.

— Чем сегодня все закончилось?

— Да еще не закончилось — вздыхает Веверс и тянется за сигаретой — в своей вотчине порядок я навел, генерала нейтрализовал. Но ведь за Бобковым тоже люди стоят. И серьезные.

— Неужто, и сам Суслов?

— Догадался? Он тоже. Крепко невзлюбил тебя Михаил Андреевич.

— А за что ему меня любить? Я же для него хуже врага. Но согласитесь, в интуиции ему не откажешь — угрозу для своей кондовой идеологии он чует безошибочно.

— Так какую школу человек прошел — усмехается генерал — один из последних сталинистов, мастодонт. А у них, у выживших при Хозяине, чутье почти на уровне звериного.

— А у Арвида Яновича?

— И у него. Но там интеллект другой, другое устройство головы. Их с Сусловым и сравнивать сложно.

— Как он себя чувствует?

— Крепится. Но себя совсем не бережет — старается побольше успеть до…

Имант замолкает, затягивается сигаретой. Да… страшно это — знать, что близкий человек доживает последние дни. Сам прошел через это в прошлой жизни, и потому искренне сочувствую ему.

— Я здесь Люду заставил полное обследование пройти, пока все вроде бы нормально — неожиданно произносит Имант, и я весь превращаюсь в слух — Потом имел долгую беседу с одним уважаемым профессором. Объяснил ему ситуацию, сослался на наследственную предрасположенность в ее роду, и попросил его составить список рекомендаций. Понятно, что 100 % гарантии это не даст, но хоть что-то…

У меня теплеет на душе от его переживания за маму, и я успокаивающе добавляю.

— Рождение ребенка тоже может кардинально изменить ситуацию. Гормональная перестройка — великое дело.

— Я на это надеюсь. Профессор тоже об этом говорил. Но сидеть и просто спокойно ждать не могу. Весь интернет прошерстил, какие только статьи не прочитал за это время…

— А почему не женитесь? — в лоб спрашиваю я — она ведь переживает, хоть вида и не подает.

— Знаю. Но я жду завершения истории, эпизод которой ты сам сегодня видел. Пока не буду уверен, что все в порядке, что мы окончательно взяли власть в стране — не могу рисковать Людой. И нашим будущим ребенком тоже.

— Ну, хоть объясните ей, почему медлите.

Генерал снова глубоко затягивается, нервно тушит бычок о край небольшой урны, стоящей у скамьи в самом конце сада.

— Вот и скажи: какой из меня сейчас муж? Если каждый день по краю хожу. Ты знаешь, что первые секретари национальных республик готовят свои собственные боевые группы?

— Это же мятеж — тяну я, защелкивая на ошейнике Хатико карабин поводка. Что-то он чересчур расшалился.

Мы долго молчим, думая каждый о своем. А может, даже и об одном и том же, как знать. Наконец, я не выдерживаю:

— Имант, для тебя не секрет, что я старше. Что я прожил более долгую жизнь и имею полное моральное право сказать — предугадать нельзя ничего. Может, мы все умрем завтра, а может, проживем долгую счастливую жизнь до глубокой старости. Надо жить сегодняшним днем и не откладывать жизнь на потом. Плевать на всех врагов, захотят они нас убить — все равно убьют. Поэтому женись уже на маме и сделай ее счастливой. А если все вдруг станет совсем плохо, я все равно найду способ спасти своих близких. И Альдону, поверь, я тоже вытащу, чего бы мне это не стоило.

Генерал молчит, обдумывая сказанное мною. Не встретив отторжения, закрепляю успех:

— Я из Японии привез красивый жемчуг для мамы, целый гарнитур из нескольких украшений. Вообще-то хотел сам ей на день рождения подарить, но ради такого дела уступлю тебе. Будешь делать предложение — подаришь.

И не утерпев, съехидничал.

— Мог бы ей и бриллианты, конечно, привезти, да правила таможни не позволяют. Вон вы у бедной Веры даже колье трамповское отобрали.

Веверс пожимает плечами:

— И правильно сделали. Правила едины для всех.

— Эх, …а какие шикарные брюлики у меня в кладе были…! — мечтательно вспоминаю я — но кое-кто, не будем указывать пальцем, клад мой заграбастал и сдал его государству.

— Забудь — осекает меня Веверс — Не хватало еще, чтобы жена Председателя КГБ в ворованных бриллиантах ходила. Хватит с нас «коллекции» Галины Леонидовны.

Туше. О происхождении цацек в том кладе я действительно как-то не задумывался. Дарил их беззаботно своим дамам сердца, приравняв к бижутерии. А ведь с этими цацками вполне могли возникнуть неприятности — кто знает, где их взял бывший хозяин клада? Да и за Брежневу Веверс жестко мне вломил. По сути она с этим Буряцем подельницей была. Поди не догадывалась откуда камни? И почему он каждый раз просит отмазать от МВД… Может то забвение, что она сейчас получила заслуженное? Вот такое наказание ей жизнь назначила. И это она еще легко отделалась.

Я почесал Хатико за ухом, решил сменить тему.

— Мне бы с айфоном нужно поработать, я подъеду в Ясенево? Скоро гастроли в США и в Италии — снова требуются новые песни.

— А ты достаточно осторожен с ними? Неприятностей не будет?

— Осторожен. Историю каждой песни я обязательно отслеживаю, и если есть хоть малейшее подозрения, что она уже написана, никогда такую не беру. Как бы хороша она не была.

— Похвально. А то, что ты эти мелодии на кассету себе записываешь?

— Так эта кассета с записями только для меня. Она хранится здесь, и дом никогда не покидает. А для работы я приспособился себе минусовки скачивать, причем в варианте для караоке, где в основном идет электронная версия на синтезаторе. А поскольку я здесь в подвале начал уже делать себе домашнюю студию, и у меня синтезатор есть, то доказать что-либо…

— Умно. Но смотри все же не попадись.

— Пойми, Имант, не получается по-другому. Мне нужны все новые и новые песни, и нет у меня времени изображать перед своими сотрудниками творческие муки. Вот завтра распущу народ на каникулы, а сам за это время подготовлю весь материал. Вернутся — начнем сразу же работать. И так уже беру по минимуму, чтобы не вызывать подозрений. И вот что еще…

Я набираю в грудь воздуха и бросаюсь как в прорубь.

— Надо посвятить в происходящее Романова. А может, и еще кого-то. Невозможно тащить в одиночку эту тяжкую ношу послезнания, никто этого не выдержит, даже ты. И если вдруг Романов останется без твоей поддержки, ему потом одному не выстоять. И что мне тогда делать — начинать все с нуля? Я, конечно, верчусь как белка в колесе и делаю все, что могу по своей линии, но основная работа сейчас все равно идет в Политбюро. Так что вам с Арвидом Яновичем нужны новые соратники. Пришло время расширить круг посвященных. Что скажешь?

Веверс долго молчал, разглядывая звезды. Потом тихо произнес:

— Подумаю.

В эту ночь я так и не заснул. Снова полежал-полежал без сна, да и пошел писать отчет Романову по Японии. А чего время зря терять, у меня его и так немного. Составил себе сначала план, чтобы ни о чем не забыть, и начал писать черновик по Саммиту. В процессе возник первый вопрос: так встречался Шмидт с Косыгиным по дороге в Токио, или нет? А если встречался, что конкретно ему Алексей Николаевич ответил по СС-20? В прошлой моей жизни наш отказ убрать СС-20 из Европы имел самые печальные последствия — отношения с западными европейцами резко испортились. И наш ввод войск в Афганистан потом только завершил начатое. А теперь как? Впереди ведь ратификация ОСВ 2 в Конгрессе, нельзя же американским «ястребам» в руки такие козыри давать. Надо будет спросить у Веверса.

Столбиком перечисляю все свои контакты во дворце Асахара, стараясь никого не упустить, потом напротив каждой фамилии даю краткое содержание разговора. В конце добавляю свои впечатления о настроении собеседника и краткие выводы. С саммитом справился довольно быстро, как оказалось, и не столько уж контактов у меня там было. Англичанин Каллаген, канцлер ФРГ Шмидт, премьер-министр Японии Охира, Роберт Кальви, Картеры, посол Мэнсфилд. Кальви я аж целый раздел своего отчета посвятил, пересказывая в нем еще и содержание нашей беседы по дороге в аэропорт на следующее утро, итальянец ведь у нас сейчас в приоритете.

Потом перешел к нашему визиту в американское посольство, там уже контактов было больше, только увы! — не все они столь важные, и интересуют скорее Евгения Максимовича. А Соловьев ему наверное уже успел все доложить в мельчайших подробностях. Так что прием в честь Дня Независимости я даю совсем кратко. За окном уже рассвело, надо бы все-таки вздремнуть… А продолжение отчета подождет — Романова-то в Москве все равно нет. Да и Щелоков в отъезде.

С утра в среду, я без раскачки, только проглотив чашку кофе с бутербродом, сразу мчусь в госпиталь КГБ на Щукинской. Везет меня туда уже совершенно новая бригада охранников — сколько я ни упрашивал Веверса, тот все-таки до окончания расследования по корейцам отстранил Вячеслава и его ребят от работы. Что ж, порядок — есть порядок. А генерал установил настоящий немецкий орднунг в Комитете. Может оно и к лучшему? Рыба — гниет с головы.

На Щукинской меня уже ждут — встречать выходит сам главврач. Седой, вальяжный мужчина лет пятидесяти. Сопровождает его целая свита, и все в белых халатах.

— Петр Федорович — представляется главврач и разводит руками, кивая мне на сотрудников — Ничего не мог поделать с ними. «Когда еще Селезнев к нам приедет…».

— Никаких проблем, Петр Федорович — я пожимаю плечами.

Народ оживляется, начинает ко мне протискиваться. Мне протягивают сразу три ручки и три блокнота.

— Как там мой пациент? — интересуюсь я, выводя автограф.

— А вот, кстати, лечащий врач Коростылева — переводит стрелки Петр Федорович на сухощавого мужчину в роговых очках — Андрей Евстигнеевич.

— Моторика восстановилась — бодро докладывает «очкарик» — Сердечная деятельность тоже не вызывает опасений. Но я бы рекомендовал курс реабилитации. Купание в море, солнечные ванны, душ Шарко.

Ясно. Срочно нужна путевка на юга. Придется побеспокоить Щелокова. Благо дорожка в санаторий МВД в Сочи уже наезжена. Собственно, я там с Лехой и начал свою музыкальную деятельность.

— Организуем — кивнул я, ставя автограф на последнем блокноте — Мне бы еще с кардиологом пообщаться.

— Андрей Евстигнеевич как раз специализируется на болезнях сердца — встревает главврач — Он вас и проконсультирует.

Попрощавшись, мы с очкариком поднимаемся по лестнице на третий этаж. Попутно я завожу разговор насчет обследования деда.

— Я слышал, вы советник Романова по культуре? — оборачивается ко мне Андрей Евстигнеевич — Значит, с семьей прикреплены к Кремлевской больнице. Зачем вам наш госпиталь КГБ?

— У вас тут много бывших и действующих военных лежит — пожимаю плечами я — Дед сам фронтовик, ему тут будет повеселее.

— Это правда — кивает доктор — а специалистов для консультации мы и сюда можем из любой клиники пригласить. У нас такое в порядке вещей.

Он недовольно смотрит вверх. На площадке выше стоит группа молодых медсестер. Видимо спускались после какого совещания. Девять, десять… ой… целых двенадцать девушек в коротких белых халатиках.

— Селезнев…! — ахает одна с весьма крупными формами. Медсестры всей толпой подаются вперед. Приходится вмешаться моей охране, которая встает «стенкой» на их пути.

— Безобразие! — Андрей Евстигнеевич тянет меня за рукав в отделение. Охрана тут же перекрывает вход в него — Устроили в больнице бедлам, никакой дисциплины.

Наконец, мы добираемся до палаты Лехи. Довольный Мамонт лежит на кровати и пожирает яблоки. Вторая койка — пуста.

— Витька! — бросается обниматься Коростылев.

Доктор деликатно уходит, я вручаю другу пакет с японскими сладостями, усаживаюсь на стул.

— Ну как ты тут?

— Как в санатории! — Леха начинает выкладывать на тумбочку гостинцы — Ого! Жвачка! Мужиков угощу. Я тут в отделении со всеми уже перезнакомился — Мамант вскрывает шуршащую упаковку, засовывает в рот сразу две пластинки — Вот это да…! Смотри, в пачке еще и фантики с картинками.

Ну, прямо как маленький, ей богу! Я беру один из вкладышей, тоже начинаю разглядывать его. А это ведь идея… Школьники во всех странах собирают такие фантики — на них как правило изображены персонажи из мультиков или кадры из фильмов. Но это же классный рекламный носитель! Мангака у меня свой уже есть — он нам нарисует любую серию. Селезнев и Савой, Красные Звезды в Нью-Йорке, в Токио и Сан-Ремо. Кальви…. Мне нужно срочно ехать в Италию. А отпустит ли теперь Веверс…?

— Чего приуныл? — хлопает меня по плечу Мамонт — Как там наши? Таможню вчера прошли гладко?

— Гладко — я тяжело вздыхаю — Нас же Веверс встречал.

— Иманта Яновича тут все уважают — согласно покивал Леха — В нашем отделении все больше отставники лежат, они такие байки травят! Я тут услышал один анекдот, прямо тебе в коллекцию.

Коростылев подмигивает мне. Вот он настоящий друг — в любой момент поддержит — и в горе и в радости, как говорится.

— Ладно, давай свой анекдот.

— В конце 40-х в одном из номеров гостиницы «Москва» собрались три еврея — Гердт, Галич и Райкин. Нарезались водки и понесло их на политические анекдоты — Леха засовывает в рот еще одну пластинку жвачки — Про Берию, про Сталина…рассказывают громко и ржут так, что на соседнем этаже слышно. И вдруг посреди этого пьяного еврейско-антисоветского веселья раздается телефонный звонок — номер то крутой — с телефоном. Все осеклись и замолчали. Опомнились, что во всех номерах 100 % прослушка! Райкин дрожащими руками снимает трубку. Гердт слышит, что там гудки идут — наверно ошиблись номером. А Райкин с серьёзным лицом кладет трубку и говорит собутыльникам: «Нас просили минуты три анекдоты не рассказывать. МЕНЯЮТ БОБИНУ НА МАГНИТОФОНЕ!»

Мамонт начинает смеяться так, что под ним дрожит кровать. Сейчас сюда сбежится весь медперсонал от его гогота. Я лишь криво ухмыляюсь. Кто видел Веверса в МИДе на фуршете — тот и в цирке не смеется…

— Вот, что Леха — я встаю, смотрю на часы. Пора бежать. — После выписки поедешь в Сочи. В санаторий МВД. И даже не вздумай спорить — я грозно наставляю на него палец — Загоришь, покупаешься, сочинских девчонок проинспектируешь.

— А можно Светку с собой взять? — скалится Мамонт.

— Точно не Львову? — усмехаюсь я.

— Ну можно и ее в принципе — чешет в затылке парень — Но у Татьяны же пацаны…

— Ладно, решай сам. С Щелоковым я договорюсь.

В одиннадцать я уже был на Селезневской. Здесь все по-прежнему, без изменений — толпятся фанаты, на входе нас встречает милиционер, докладывает, что в студии сейчас только Григорий Давыдович и Полина Матвеевна, остальные еще не подъехали.

— Сбор на двенадцать назначен, через час все подтянутся — коротко информирую я охрану, приветствую радостно галдящую толпу, после чего отправляюсь на поиски Клаймича.

Нахожу его в приемной. Он что-то усердно выстукивает одним пальцем на секретарской пишущей машинке, наверное, заново финансовый отчет перепечатывает перед встречей с Калининым. Да уж… у каждого из нас своя строгая отчетность. Пока Клаймич занят, я выслушиваю подробный доклад Полины Матвеевны: кто звонил, когда звонил, что просил мне передать. Список страждущих вполне ожидаем: Сенчина, Лещенко, Пьеха, Семенова. Понятно, что всем им нужны от меня новые песни, и никого не волнует, что у нас самих на носу гастроли в Италии и США. Говорухин звонил — тоже хочет получить обещанную музыку для «Пиратов». И что мне теперь — разорваться что ли?!

Из ЦК несколько раз звонили. С этими товарищами не вполне понятно — то ли по мозгам хотят надавать за мою самодеятельность в Японии, то ли нашли для меня какую новую работенку. А уйду я пока в тину — вот нет меня сегодня в студии. Захотят — все равно ведь найдут, из-под земли достанут настырные товарищи.

Еще меня очень настойчиво домогается Евдокименко — муж Ротару. Звонил аж десять раз, во как припекло мужика! Ну, собственно мудрый Григорий Давыдович давно предположил, что так оно и будет. Смерть главного автора Ротару — для их коллектива неожиданная и очень серьезная проблема. Учитывая, что Паучиха перекрывает Софии кислород везде, где только может, а песни ей нужны самого высокого уровня…

Вот скажите мне — кто из модных нынче авторов рискнет сейчас связываться с Ротару? Конечно, только те, кто принципиально не работает с мадам Брошкиной — мэтры из числа Зацепина, Тухманова или Пахмутовой. А из молодых мало кто решится отдать Софии песни, которые может спеть сама Примадонна. Вот поэтому за весь 1979 год у Ротару будет только три приличных шлягера, которые останутся в истории нашей эстрады и в репертуаре певицы: «Дадим шар земной детям» Тухманова, «Темп» Пахмутовой и «Осенняя мелодия» Саульского. Все остальное — большая куча невнятных проходных песен от самых разных авторов среднего уровня. Песни, которые по большому счету и доброго слова не стоят. Стоит ли удивляться, что Евдокименко всерьез на меня нацелился? Пугачева под следствием, у Ротару есть все шансы с песнями Селезнева сесть на советский Олимп. Прямо на самую вершину. Но увы. У власти в стране Романов. А с кем он спит? С Сенчиной. Ей и пойдут все ударные песни. Если Веверс все про меня ему расскажет, Григорий Васильевич будет страшно зол, за то, что его столько времени водили за нос. А мне с главой государства ой как дружить надо.

Вскоре Клаймич освободился, и мы с ним устроили мозговой штурм по поводу предстоящих осенью гастролей — подтверждение Майклу нужно срочно. Прикинув и так, и этак, мы вскоре окончательно убеждаемся, что начинать нам все же придется с США. А чтобы не пересечься с АББА, надо опередить шведов минимум на две-три недели. Они начинают свой тур по Америке 17 сентября, и нас к этому моменту там уже быть не должно. А с Италией до США мы и технически не успеваем, так что туда полетим после Америки в самом конце сентября — начале октября. Вообще-то это даже неплохо — жара уже спадет, а по вечерам там вообще прохладно будет. Самое оно для открытых стадионов.

Склоняемся над картой США, пытаемся отследить маршрут АББА. От предложенного нам Гором он отличается. Но не существенно. Они также начинают с Западного побережья, потом перебираются на юг Великих озер и заканчивают городами Восточного побережья. Финишируют в столице. Но Гор в отличии от них не разменивается на небольшие города — в нашем списке в основном миллионники и столицы штатов. А там где у АББА зал тысяч на пять-семь зрителей, у нас стадион тысяч на двадцать — пятьдесят.

— Господи… — потеряно шепчет Клаймич, ероша пятерней свою шевелюру — мы что… переплюнули АББА?!!!

— А что вы удивляетесь? — философски замечаю я — Кто сейчас на первых строчках Билборда и европейских хит парадов, АББА или мы? Кого с утра до вечера ставят в ротации на радио, и чьи клипы без конца крутят по MTV? Вот вам и закономерный результат.

— Нет, но все-таки… АББА!

— Григорий Давыдович! — я подмигиваю директору — Смотрите на вещи проще. Наша звезда сейчас только взошла, их — уже угасает. А завтра появится еще кто-нибудь и сместит нас с первых строчек хит парадов. Зрительская любовь — дама переменчивая и ветреная, публика всегда хочет чего-то новенького. И потом, США — это еще далеко не весь мир, популярность АББА в Европе, в Австралии и в Америке совершенно не сопоставима. Уэмбли они и сегодня соберут играючи, а вот такой же стадион в США шведы уже вряд ли потянут.

— Нет…наверное, мне нужно увидеть собственными глазами переполненный стадион в Нью-Йорке, чтобы осознать уровень нашей популярности в Америке — качает головой директор.

Нас прерывает сигнал селектора и голос секретаря.

— Григорий Давыдович, звонили из Шереметьева — машина с контейнером вышла.

— Спасибо, Полина Матвеевна!

— Владимир Владимирович?!

У входа в особняк Зинаиды Морозовой припарковано много представительских автомобилей, в том числе с американскими флажками. Новая охрана почему-то повела меня через черный ход. А там…

— Просто Владимир — на худощавое лицо Путина набежала легкая улыбка.

Секретарь председателя КГБ кивнул мне в сторону тяжелой портьеры. За ней оказался небольшой кабинет с круглым столом. На него Путин выложил серую коробочку со лампочками, включил ее в розетку. Она легко загудела. Ага… знакомая вещица — глушилка.

Я ослабил завязки бабочки, сел на стул. Вопросительно посмотрел на Путина. И опять почувствовал себя настоящим хронотуристом.

— Имант Янович приехать не смог — Путин вздохнул, уселся рядом — Послал меня.

— Я весь внимание.

— Тут вот какое дело…. — Владимир побарабанил пальцами по столу — Нехорошо конечно, вот так с колес…

Да, что же он ходит вокруг да около?!

— В самый последний момент, нам удалось получить доступ к напиткам, что будет сегодня пить на приеме сенатор.

— Байден?!

Бог ты мой… Опять Веверс с его иезуитской любовью к химии! Только не это!

— Он — кивнул Путин, внимательно на меня глядя — Ты не пугайся, ничего опасного давать сенатору не собираемся, честно сказать, эту операцию мы даже и не планировали. Просто внезапная оказия…

— Да говорите уже прямо, что нужно сделать!

— В том то и дело, что делать ничего не надо — Владимир почесал переносицу — Будь рядом с ним. Препарат его расслабит, снимет напряжение. Возможно, ему что-то захочется — например, посмотреть Москву, попасть на ночную экскурсию по Кремлю… Твоя охрана предупреждена, начальник — имеет все полномочия. Хоть на Останкинскую башню, хоть в Алмазный фонд примерять корону Екатерины Великой. Твоя задача — подружиться с ним. Ничего более.

Круто дела пошли… Видно у Веверса большие планы на этого молодого сенатора. Тоже информацию в айфоне изучил.

— Вы ему что-то «растормаживающее» собираетесь дать? — сообразил я, охреневая все больше. Веверс по острию идет, подсыпая химию гостю, с дипломатическим паспортом, да еще на официальном приеме… С другой стороны, а когда нас штатовцы жалели? Одного только Кастро ЦРУ раз сто пыталась отравить, и самому мне от них уже досталось.

— Именно. Легкий препарат, после которого его потянет на подвиги, настроение улучшится, захочется новых впечатлений. Он же здесь в постоянном напряжении пребывает, переговоры идут туго. Наши генералы здорово упираются по ОСВ.

— А если потом какая побочка вылезет? Наложится на алкоголь? И он прямо там — я кивнул в сторону коридора — дуба и даст!

— Нет, за это даже не беспокойся, препарат довольно безвредный! И мы все проверили — Байден здоровый, как конь. Лет до 80 дотянет.

— Ладно, моя роль в чем?

— Подыграй ему, если сенатора потянет на подвиги. Будь рядом с ним весь вечер. Он про тебя, кстати, уже спрашивал.

— Даже так?

— В 72-м года первая жена Байдена Нелия и их дочь Наоми погибли в автокатастрофе — Путин посмотрел на часы, нахмурился — Сыновья Бо и Хантер тоже находились в машине и получили серьёзные травмы, но выжили. Теперь сенатор над ними трясется словно наседка.

— И причем тут я?

— А при том. Оба сына — твои большие фанаты — Владимир залез в кейс, вытащил из него два наших диска, изданных в США — Подпишешь и подаришь сенатору на фуршете.

Подготовились, черти комитетские!

— Удобно ли так навязывать ему свое общество? — помялся я. Улыбчивый Байден мне в принципе нравился. Не самая последняя сволочь в этом серпентарии американского истеблишмента. С другой стороны, ради собственной страны мне приходилось делать дела и похуже. Намного хуже.

— Удобно — Путин закрыл кейс, протянул мне перьевую ручку — Для Бо и Хантера.

— Его не пустит куролесить собственная охрана — под строгим взглядом Путина, я сделал последнюю попытку возразить — Вы зря так рискуете.

— Не пустит, так не пустит — мы в любом случае ничего не теряем — Владимир буквально всучил мне ручку — Давай быстрее, а то прием уже начинается.

Подписываю, вздохнув. А куда деваться? Вот интересно, Евгений Максимович в курсе, что за его спиной Веверс творит? У кого-то, кажется, режим бога включился на почве обладания айфоном, как бы головокружения от успехов не случилось. А то ведь так и погореть недолго, мне ли этого не знать…

Отдаю диски одному из охранников, натягиваю на лицо лучшую из своих улыбок, которая так безотказно действует на америкосов и выхожу в зал.

— Ты куда пропал? — обеспокоенно встречает меня Примаков. Выглядит он… не очень. Мешки под глазами, новые морщины на лице.

Я киваю на пластинки в руках охранника:

— Диски для Байдена привез, да забыл их подписать, не при всех же это было делать.

— Ладно, пойдем, уже познакомлю вас — торопит меня министр — охраны здесь более чем достаточно и без твоих ребят, отпусти их.

— Привычка, не перестроился еще после Японии — оправдываюсь я — Как все идет с переговорами?

Лавируя между гостями, мы движемся с Примаковым через весь зал в сторону оживленно беседующей группы людей.

— Плохо идет — Примаков внимательно на меня посмотрел, вздохнул — Ладно, парень ты надежный, да и помог нам уже сильно…

— Я еще и под подпиской.

Мы отошли в небольшой пустой угол, министр поправил узел галстука:

— Канцлер Шмидт накручивает американцев нашими «Пионерами». Дескать, им-то РСД-10 не угрожают — через океан они не долетят, а вот Западной Европе, случись что — прилетит как следует. Наши генералы уже развернули пять полков Пионеров, некоторые прямо у самой границы.

— У американцев базы в ФРГ — пожал плечами я — Они тоже под ударом.

— В Белом доме и Сенате склоняются поддержать союзника — Примаков кинул взгляд на смеющегося Байдена — Развернуть 500 Першингов в ФРГ.

Мнда… Все идет как в «моей» истории. Эскалация, разрядка. Новая эскалация. До тех пор пока СССР не надорвется.

— Убедить генералов сократить группировку Пионеров можно? — поинтересовался я.

— Работаю в этом направлении. Помогло еще твое выступление в Японии насчет ядерной зимы. Сенаторов эта история насчет того, что в атомной войне не будет победителей — впечатлило. Там ведь поначалу вообще роль о размещении в Европе нейтронного оружия шла…

— Так развивайте успех! Требуйте новый раунд переговоров. Надо разменять наши Пионеры на их базы. Мы убираем ракеты малой дальности — американцы сокращают количество баз в Европе.

Импровизация, конечно, да и предложение так себе — а то Примаков сам не знает, как надо торг вести. Но что-то предложить я Примакову должен был? Министр иронично посмотрел на меня, но промолчал.

— В сентябре я лечу в США на гастроли — решил усилить напор я — Думаю, осенью у вас — будет максимальное окно возможностей на переговорах. Дальше — хуже.

— Предвыборная кампания в Штатах? — сообразил Примаков.

— Да. Республиканцы будут зарабатывать очки у избирателей, демонизировать СССР. Никто уже ничего с вами не подпишет. Либо сентябрь, либо никогда. Иначе получим огромную группировку Першингов у нашей границы, генералы опять будут диктовать внешнюю политику. С обеих сторон.

— Ладно — тяжело вздыхает министр — Обсужу с Романовым и буду договариваться о новом раунде переговоров. Пошли, вон американцы уже заскучали.

Мы опять ввинчиваемся в толпу, идем к группе штатовцев. Среди них я вижу своего старого знакомого — Билла Прауда — атташе посольства США по культуре. Именно он задает тон беседе, рассказывая соотечественникам что-то веселое, все остальные с интересом слушают его.

— Добрый вечер, господа! — нарушает их междусобойчик Примаков — Мы не помешаем…?

Нас радостно приветствуют и заверяют, что очень рады видеть. Билл Прауд на правах старого знакомого представляет меня американцам, начав, естественно с Джозефа Байдена. Судя по всему, о моих японских подвигах здесь все наслышаны, поэтому рассматривают меня с большим любопытством.

— Как жаль, Виктор, что ты не смог выступить у нас в посольстве в День Независимости! — ненатурально сетует Прауд.

— Почему же? Я выступил в американском посольстве, как и обещал — только в Токио.

— И какие у тебя впечатления? — улыбается Байден.

— Получил огромное удовольствие от знакомства с вашим послом Мэнсфилдом. Потрясающий человек! А с американскими военными летчиками мы вообще подружились, они мне шлем подарили и потом наш самолет до самой границы сопровождали.

— А тебе самому не страшно было на военном МиГе летать? — проявляет осведомленность Прауд.

— Не-а! Я же сын военного летчика.

Дальше разговор переходит на наши гастроли, и я, пользуясь моментом, вручаю Байдену свой скромный дар.

Евгений Максимович в это время отвлекает американцев, давая нам спокойно пообщаться.

— О! — расцветает сенатор — Мои сыновья будут счастливы, получить такой подарок!

— Буду рад видеть их на нашем концерте в Вашингтоне в начале сентября. Пришлю вам приглашения на всю семью.

— Парни сойдут с ума от радости!

— Тогда приглашаю вас завтра посетить нашу студию. Посмотрите, где мы обитаем, познакомитесь с нашими девушками — будет, что рассказать сыновьям по возвращению домой.

Дождавшись, пока сенатор отдаст диски помощнику, я незаметно делаю шаг в сторону, уводя Байдена все дальше от шумных соотечественников. А тут и официант подоспел с подносом, на котором стояли два фужера с коньяком. Ага… и как узнать, какой из них мой, а какой предназначен сенатору?

— Увы, у меня спортивный режим, за крепкий алкоголь тренер голову отвернет! — смеясь, выкрутился я — Ничего крепче шампанского мне просто нельзя!

Понятливый официант исчезает и через минуту возвращается с бокалом шампанского. Надеюсь, в него ничего веселящего не добавлено. Мы начинаем неспешно дефилировать по залу, обмениваясь впечатлениями о Японии, в которой сенатор тоже недавно побывал. Уж не знаю, что за волшебным порошком угостили Байдена, но мужик вскоре действительно повеселел. Глаза заблестели, он даже слегка разрумянился. А уж мой красочный рассказ о том, как я неудачно пошутил в ресторане с рыбой фугу, и вовсе вызвал у него приступ гомерического смеха.

— А как у вас тут в Москве развлекаются? — внезапно спросил сенатор — Есть ночная жизнь?

— Ночная жизнь…? — я чуть не поперхнулся от такого захода.

Это он на что намекает? Предлагает мне оторваться на пару, что ли?! Та-ак… я должен срочно «посоветоваться с шефом»! Делаю страшные глаза Примакову. А пока он направляется к нам, отвечаю сенатору неопределенно.

— Ну, конечно есть. И в самом центре города и в пригороде…

Пока Примаков переключает на себя внимание Байдена, я извинившись, направляюсь в мужскую комнату. Нарисовавшегося за спиной охранника прошу срочно связаться с Веверсом или найти здесь его секретаря.

И вот куда мне теперь раздухарившегося Байдена везти — к цыганам в Яр?! Так нет уже того знаменитого Яра, превратили его в заштатный ресторан. А цыгане теперь в театре Ромен выступают. И в Метлу сенатора не потащишь, там слишком шумно и молодежно — от фанатов покоя не будет. В Национале и Метрополе чересчур пафосно, в Праге и Арбате вкусно, но скучно. В Арагви я сам больше ни ногой — мне грузины до сих пор своего Бубу не простили. Даже «ночники» — и те прикрыли с моей же подачи. Или пока еще не все…?

Секретарь Веверса перехватывает меня уже в фойе.

— Американская делегация живет у нас в Национале, рядом Интурист, а там две недели назад открылся ночной валютный бар с варьете. Сейчас отвезешь Байдена туда, а дальше уже не твоя забота. Только не удивляйся там ничему — подмигивает мне Владимир Владимирович.

Как интересно… а вот в моей истории это заведение открылось только в 81-м году. Но сейчас видимо власти решили разумно поторопиться в преддверии Олимпиады. И это правильно — валюта стране позарез нужна. Пусть лучше интурист ее легально пропьет и прогуляет, чем сольет потом фарцовщикам.

Судя по довольному виду Путина, комитетчики такое развитие событий вполне предполагали и заранее все хорошо продумали. Мне теперь остается только следовать их хитроумному плану.

С непринужденным видом возвращаюсь в зал, с задорной улыбкой смотрю в глаза сенатору.

— Ну что, сенатор, не передумали? Продолжим в другом месте?

— Почему бы нет?! — весело поднимает бровь Байден — Куда едем, Виктор?

— Это новый ночной клуб совсем рядом с вашим отелем.

— Ночной клуб?!? В Москве?? — открывает рот сенатор, потом спохватывается — Отлично! Исчезаем по-английски?!

И залихватски подмигивает мне.

Эх, кому-то кажется веселящего порошка многовато подсыпали! Явно переборщили. Сенатор рвется к приключениям, и его уже ничем не остановить.

— Прауда в известность не ставим?

— С чего бы это?! — открыто демонстрирует сенатор свою неприязнь к плотной опеке ЦРУ.

— Тогда медлено-медленно дефилируем в сторну выхода — предлагаю я незамысловатый план.

Показываю Примакову глазами на Прауда. Отвлеките, мол, пожалуйста, товарищ министр, сторожевого пса. Пока мы с сенатором сбегаем в самоволку! В ответ получаю тяжелый вздох — министр на посылках это что-то! И едва заметный кивок. Через минуту Евгений Максимович уже увлекает американского атташе к окну. Тема их беседы, наверное, очень серьезная, потому что Прауд перестает лыбиться и полностью увлекается разговором. После этого у меня уже и сомнений не остается, что Примаков в деле. Ну мидовцам не впервой прикрывать комитетчиков.

А мы тихо-тихо, бочком-бочком выходим в фойе, вручаем свои недопитые фужеры официанту и не прощаясь ни с кем, бодро сваливаем. Байдену ситуация, кажется, доставляет огромное удовольствие. Была б его воля, он бы еще и «фак» Прауду на прощанье показал. Я тоже. Достал меня уже этот добрый клыкастый дядя с волчьими повадками и злыми глазами.

— В отель! — командует Байден своему шоферу.

Охранник американец косится на меня, но вопросов не задает. А что такого? Мальчишка — певец провожает высокого гостя в гостиницу. За лимузином сенатора с флажком на капоте следует моя Волга. Парни даже не дернулись, когда я сел в машину к американцу. Значит, тоже в курсе наших планов. И на месте сами сориентируют нас, куда идти.

Так все и получается. В сопровождении охраны мы заходим в здание Интуриста. Естественно нас уже встречают и тут же провожают в ночной бар. Двое охранников — наш и американец — идут с нами, остальные рассредотачиваются по фойе.

В баре полно посетителей, но здесь сейчас практически одни иностранцы. Публика вообще приличная — бундесы, итальяшки, финики, даже испанская речь слышна. А откуда здесь взяться барыгам, если бар валютный? Мигом заметут. Но вот «ночные бабочки» уже тут как тут. Они ведь попадают сюда со своими клиентами, которые их угощают, так что формально даже придраться не к чему. Особенно если все это здесь под бдительным контролем конторы происходит.

В принципе, это заведение вполне себе неплохое для нынешних времен. Интерьер здесь современный, музыка приличная, да и баром в прямом понятии этого слова заведение не назовешь, хотя длинная барная стойка с высокими стульями в наличии. Скорее это все-таки ночной клуб, как бы не стеснялись наши власти этого названия. Когда нам приносят меню, я с удивлением вижу, что даже горячие блюда можно заказать. Правда, народ все-таки приходит сюда не поесть, а выпить и развлечься.

На небольшой сцене клуба сейчас идет что-то типа варьете. Не Мулен Руж, конечно, и даже не Фридрихштадтпаласт. Скорее что-то уровнем Юрас Перле. Для Союза очень прилично. С удовлетворением отмечаю про себя, что до моих рижан местные танцоры не дотягивают — и движения простоваты, и такой четкой слаженности у них нет, и костюмы бы им не помешали посмелее. Но Сашкина «бригада» — это штучный, экспортный вариант, который и за рубежом показать не стыдно..

А вскоре к нам с Байденом подсаживаются две роскошные красотки, чью профессиональную принадлежность я умом понимаю, но глаза верить отказываются. Обе — и брюнетка Наташа и блондинка Ольга — чудо, как хороши! Не юные нимфетки — им лет по 25 минимум — и ни грамма вульгарности в поведении, обе довольно мило щебечут по-английски. Упакованы девочки с ног до головы в фирменные шмотки, и это не Березка — все явно привозное. Представляются нам переводчицами, якобы сопровождают по работе группу итальянских бизнесменов! Ага… так я и поверил! То-то официант их с полуслова понимает. Завсегдатаи, конечно… Жучки надеюсь, не в декольте спрятаны?

Впрочем, какое мне дело до того, что обе девицы засланные, так даже спокойнее. Главное — Байден клюнул на Наташу и теперь не спускает с нее глаз. Только что стол своими слюнями не закапал! А жрица любви тонко плетет свои сети, на американца не вешается, но слушает его с восхищением, открыв ротик. Что сенатору безусловно льстит. Программа варьете вскоре заканчивается и начинается банальная дискотека. Не могу сдержать смех, когда диск жокей начинает раз за разом ставить песни Red Stars, и конечно, не из отечественного нашего репертуара. Начинает прямо ударно, с Почтальона — публика дружно орет «бринг ми холеру» и довольна, а это главное. Сенатор ведет Наташу танцевать, я же благоразумно воздерживаюсь и Ольга не настаивает. Видимо понимает, что вот сидим мы здесь спокойно в темном уголке, и сидим. А стоит выйти на танцпол — меня тут же узнают, и нашему приятному отдыху придет конец.

Понятно, что томный вечер заканчивается тем, что Байден приглашает нас всех к себе в номер. Я естественно отказываюсь, ссылаясь на то, что завтра очень рано вставать и пора закругляться. Сенатор посылает мне благодарный взгляд, прощается до завтра и уводит Наташу к себе в номер «на чашечку кофе». Благо для того, чтобы попасть в Националь, ему даже на улицу выходить не надо — между двумя зданиями есть подземный переход.

— Ну, что, Виктор? — улыбается красавица-блондинка — Пойдем, и мы познакомимся поближе? Ключики от номера есть.

— Откуда у бедного студента валюта? — юродствую я, подкалывая «жрицу любви» — Если только ты не откажешься рублями взять по черному курсу?

— Возьму, чего ж не взять? Мне же меньше мороки с «ченджем».

— Ой, нет! — продолжаю я юродствовать — Меня мама заругает! Она не разрешает мне водиться с плохими девчонками. Ты же плохая девочка?

— О-о-чень плохая! — улыбается она, эротично облизывая губы — Так что зря отказываешься от своего счастья!

— Думаешь, сможешь чем-то меня удивить?

— А ты думаешь, нет? — прищуривает она свои красивые темно-серые глаза.

— После Америки, Европы и Японии? — усмехаюсь я в ответ — Точно нет, красавица! Меня и самыми экзотическими извращениями уже не удивишь.

Она улыбается, потом игриво прикусывает губу.

— Ви-ить… а это правда, что что ты со всеми своими солистками спишь?

— А почему только с солистками? — наигранно обижаюсь я — у меня и подтанцовка шикарная! Такие девочки… — мечтательно закатываю я глаза — а мальчики какие!

— Фу-у, пошляк! — смеется она — Просто о тебе такие слухи ходят…

— Оль, да я вообще еще девственник нецелованный! — возмущаюсь я.

— Ну да, оно и похоже!

Отсмеявшись, девушка смотрит на меня пару минут в задумчивости, потом неожиданно легко начинает прощаться, видимо пора возвращаться и работать.

— Ну, как знаешь. Звони, если что. Порывшись в сумочке, она протягивает мне …визитку. Привычную такую — оформленную в лаконичном, чисто деловом стиле, с указанием фамилии, имени и домашнего телефона. Профессия там тоже указана, прямо под именем — ага… переводчица. Ну, ну…! Это какая же крыша у путаны должна быть, чтобы вот так в Интуристе в открытую клиентов снимать? Хотя понятно — какая…Расстаемся с ней в холле рядом с большим красочным витражом во всю стену, на котором изображены голый мужчина и женщина. Символично! Для нового ночного клуба и местных ночных бабочек лучше рекламы и не придумаешь… И я отправляюсь домой спать. А что? На фига мне всякую грязь собирать? Можно подумать, мне трахнуть некого. Вот сегодняшнюю ночь дам еще Альке отдохнуть, а завтра вечером к ней и нагряну!

Дом встречает меня ночной тишиной и единственным светящимся окном на первом этаже — кухонным. Выхожу из машины и устало потягиваюсь, расправляя до хруста затекшие плечи. Вдыхаю полной грудью свежий воздух, пропитанный запахом леса. Эх-х, хорошо у нас тут в Серебряном бору! Живешь в лесу, как за городом, а до центра всего ничего — от Интуриста по ночной дороге минут за двадцать долетели. Спасибо старине Эделю за этот прекрасный дом, интересно как он там поживает, давно о нем ничего не слышал.

В прихожей ко мне в ноги радостно бросается Хатико — морда у пёселя довольная и совсем не сонная, видимо выдрыхся днем и ждал меня, прислушиваясь, когда подъедет машина. А мама, сейчас опять укорять меня начнет за ночной загул. Она наивно думает, что может еще как-то повлиять на мое поведение. И я даже не стану ее в этом разубеждать. Когда она мило ворчит и в шутку замахивается на меня полотенцем, мое сердце замирает в умилении. Родная, если хочешь — можешь и ремня мне всыпать, только живи! Только встречай всегда меня дома, и я стану самым послушным сыном во Вселенной.

Но сегодня мама только хмурится для порядка, подставляя мне для поцелуя щеку. Потому что за столом сидит ее драгоценный Имант и пьет чай. Значит, разъяснительная беседа здесь уже проведена без моего участия.

— Снова пил, поросенок?! — окидывает меня мама строгим взором и принюхивается.

— Мам, ты же сама прекрасно видишь, что я трезв как стеклышко! За весь вечер выпил от силы пол фужера шампанского. Не могу же я на мидовском приеме лимонад, как маленький пить!

— Это что же за прием такой, что так поздно заканчивается?

— Мам, ну пока мы с сенатором по ночной Красной площади прошлись, пока я его до гостиницы проводил… Лучше, покорми меня, а то я там чуть с голода не умер!

Эта просьба волшебным образом тут же меняет мамино настроение. Все ее внимание переключается на холодильник и плиту, а у меня появляется законный повод сбежать с кухни, чтобы переодеться.

Когда я возвращаюсь, мамы на кухне уже нет — Имант наконец-то отправил ее спать. Зато с плиты доносится обалденный запах фаршированных перцев. Веверс потягивает чай, молча, наблюдает, как я жадно накладываю себе в тарелку разноцветную вкуснотищу. Зараза такая бездушная… Сам-то наверное давно уже поужинал, а бедного ребенка отправил голодным по ночным клубам шляться! Вот не буду с ним первым заговаривать. И докладывать, как там все прошло, тоже. Пусть помучается.

— Виктор, ну что ты недовольно пыхтишь? — усмехается генерал.

— А что мне — радоваться? Думаешь, это нормально, вот так бросать человека в операцию, не предупредив его?! — взрываюсь я.

— Ну, извини! Ты же должен понимать, что больше никто с этой задачей не справился бы? Байден просто не подпустил бы незнакомца так близко, и тем более не отправился бы с ним в ночное варьете.

— Вот жалко мама не знает, чем ты заставляешь ее ребенка заниматься и с кем общаться!

— Ничего, ты уже большой мальчик, как-нибудь переживешь.

Я, недовольно фыркнув, снова утыкаюсь в тарелку. В гробу я видел такие его экспромты! Помолчав еще некоторое время, Имант примирительно говорит.

— Ладно, хватит злиться. Пойми, у нас сейчас каждый день и час на счету. Байден должен вернуться домой с готовым компромиссным решением по СС-20. Это не обсуждается. Если и договариваться нам, то с демократом Картером и именно сейчас. Байден — триумфатор нам тоже когда-нибудь пригодится. Теперь понимаешь, как важно было расположить его к себе и оставить у этого молодого политика самые лучшие воспоминания о нашей стране? Но уступить мы должны красиво, чтобы нас не обвинили в слабости. Ты же в курсе, как с этими СС-20 получилось?

Я киваю. Еще как в курсе! Сначала «недоделанную» межконтинентальную ракету превратили в ракету средней дальности, не попадающую под договор об ОСВ, а потом в Европе ее разместили, по принципу «не пропадать же добру». В результате получили потом прямо под боком американские «Першинги» и крылатые ракеты наземного базирования. До Москвы лету пять-шесть минут, радиус действия — почти вся европейская территория СССР. Зашибись.

— А что Шмидт Романову предложил?

— То же, что и в твоей истории: «Першингов в ФРГ не будет, если число боеголовок на СС-20 не превысит их количество на снимаемых с боевого дежурства ракетах СС-4 и СС-5».

— И…?

— Романов склонен был согласиться, но там уже Устинов на дыбы встал.

— Ну, да. ВПК старался, старался, защищал страну, а вы неблагодарные все похерить решили.

Веверс кивает и идет к раковине мыть чашку.

— А в ФРГ кроме Шмидта свои упертые есть, например — вице-канцлер и министр иностранных дел Ганс-Дитрих Геншер.

— Фашист этот недобитый? А у вас случайно нет планов, расколоть коалицию СДПГ и СвДП? Он же потом превратится в главного разрушителя послевоенного европейского миропорядка — на совести Геншера будущее уничтожение Югославии!

Сегодня у меня очень важное дело — к нам с Хатико приезжают японцы. Недавно побывавший в Москве Гор настоял на большом интервью для японского телеканала NHK Educational. Сюжет выйдет в преддверии выхода нашего японского концертного диска и станет важной частью рекламной компании. Отказать японцам никак невозможно — даже Веверсу пришлось смириться, настолько аргументы Майкла были убедительными. Но условия генерал выдвинул жесткие — никаких интерьеров нашего дома в Серебряном бору, съемки только в саду. И никаких родственников в кадре — снимают они только меня и Хатико. Вторая часть интервью — в студии на Селезневской, где опять придется отдуваться исключительно мне, поскольку все сотрудники в отпуске. И разумеется, Комитет отсматривает отснятый материал перед выходом.

….Бедный Майкл… тяжело ему пришлось в этот раз. Сначала он имел очень неприятный разговор со Щелоковым на Петровке по поводу диверсии в Киото, а потом был удостоен и знакомства с самим генералом Веверсом. Приватная встреча с ним прошла тет-а-тет в моем кабинете в здании нашей студии. Гор после беседы с главой КГБ долго еще приходил в себя. Пришлось нам с Клаймичем его успокаивать и отпаивать коллекционным коньяком. А он что думал — Веверс спустит ему с рук такое отношение к безопасности группы, в которой родная дочь поет?! Не знаю, какие условия по нашей охране генерал выдвинул Гору, но численность только комитетовских бодигардов на гастролях в США будет увеличена вдвое. И главная новость — их вновь возглавит Сергей Сергеевич. Ура! Мне и самому с ним будет спокойнее, и Веверс надеюсь, наконец, перестанет «кошмарить» нашу охрану. А то совсем ребят затюкал.

Провинившегося Вячеслава перебросили на какой-то другой «объект». Надеюсь, не уволили и не разжаловали в младшие лейтенанты. Кстати, по словам Майкла, тот американский техник — диверсант, как в воду канул, вернулся в США и пропал. То ли затаился где, опасаясь мести КГБ, то ли уже и в живых нет. Его счастье. Я бы за Леху и сам эту гниду удушил. Чтобы подсластить Майклу горькую «пилюлю», прописанную «доктором Веверсом», ведем его с Клаймичем в операторскую, чтобы ознакомить с новыми хитами.

Народ весь разъехался до 1 августа, в студии сейчас никого нет, только мы с Григорием Давыдовичем, да Полина Матвеевна. Еще мастерская Львовой вкалывает в полном составе, поскольку ее мастерицы уже отгуляли отпуск во время наших гастролей. Сама Татьяна отправила сыновей с мамой в подмосковный пансионат МВД, а теперь разрывается между работой и ремонтом в новой квартире, но летает как на крыльях! Похудела, помолодела, глаза горят, энергия бьет фонтаном. Постоянно улыбается, и все у нее спорится. Подготовила уже необходимые материалы для Japan Airlines, теперь разбирает купленные в Японии ткани и фурнитуру, рисует эскизы наших новых сценических костюмов. Нашла где-то еще и мастерицу по трикотажу, подозреваю, что переманила ее из Дома моделей. А что? Условия получше, чем у них будут — и оклады повыше, и японская машина вязальная самая навороченная, и вообще полная свобода творчества, при полном невмешательстве руководства в рабочий процесс! Так я им до кучи еще и ценных идей подкинул, нарытых на просторах интернета.

Ставим Майклу по очереди все четыре новых песни. Сначала исполняю рождественскую «Last Christmas», под черновой вариант фонограммы, которую парни успели записать до отпуска.

— Это очень похоже на «Can’t Smile Without You» Барри Манилоу — продюсер разводит руками — У Виктора получился шедевр, конечно, но….

Майкл внимательно на нас смотрит. Мы смущенно отводим взгляды.

Привожу Гору аргументы, почему она позарез нужна нам, несмотря на все подводные камни с «плагиатом». Благотворительный фонд набирает мощь, лишние средства ему не помешают. А нам не помешает шикарный рождественский хит и небольшой скандальчик. Вижу, что Майклу и самому очень нравятся новая аранжировка, новые слова песни и моя идея с зимним клипом. Он обещает все обдумать и для начала обсудить вопрос с юристами. Возможно, даже удастся договориться с композитором без скандала. Ему ведь тоже реклама с благотворительным фондом не помешает.

Потом наступает черед новых хитов для гастролей в Америке.

— Майкл, ты помнится, говорил, что 50 % успеха концерта — это его эффектное начало. И у каждой новой программы первым номером по возможности должна идти премьера новой песни.

— Или какой-то супер хит группы — возражает Гор — если есть сомнения в успехе новой песни. Я бы сейчас пустил первым номером «In the army now» — это беспроигрышный вариант. Этот хит мега популярен, особенно после выпуска клипа на MTV.

— Так все после Японии именно такого начала от нас и ждут — усмехаюсь я — А мы возьмем и слегка обманем их. …Или «не слегка».

Дальше рассказываю «подельникам» про свою новую идею, и, не давая опомниться, врубаю «The Final Countdown» Europe. Да, это пока синтезаторная версия для караоке, и что? Я еще и попримитивнее вариант нашел, чтобы она совсем сырой выглядела и вопросов поменьше вызывала. У них у обоих, и так челюсть отвисла, когда я скромно сообщил им, что синтезатор осваиваю в домашней студии. А несовершенство записи я успешно компенсировал вполне приличным вокалом — дома-то я эту песню уже раз сто исполнил — получается практически безупречно. Хатико уже и реагировать перестал, а то вначале все подвывал мне, постоянно сбивая с пения на хохот. Сядет рядом со мной перед зеркалом, морду серьезную состроит и давай «подпевать»! Очень музыкальным песик оказался, наверное, в нем японские гены сказываются.

«The Final Countdown» зашел, конечно, даже с таким музыкальным сопровождением. Еще как зашел!

— Майкл… — Клаймич сидит в кресле, обхватив голову руками и тихо раскачиваясь — ну, скажи мне: КАК этот паршивец малолетний такие хиты пишет, а? КАК?!!! Мы же с ним всего неделю не виделись.

— Вундеркинд — многозначительно произносит американец — Виктор обычный вундеркинд.

— Если он обычный, то мы с тобой кто тогда — неандертальцы что ли?! А эта феноменальная идея с началом концерта — как ему в голову ТАКОЕ пришло?! Ты понимаешь, что я — взрослый человек, с консерваторским образованием чувствую себя лабухом из ресторана, когда он свои новые песни мне приносит?!!

Откашливаюсь скромно:

— Да, ладно вам… пока еще нечем особо восторгаться. Просто навеяло что-то про космос после прослушивания Девида Боуи.

— Это «Space Oddity» что ли? — тут же оживляется Гор.

— Ага! — радостно улыбаюсь я, свалив все на Боуи — Вот, когда ребята настоящую аранжировку сделают, а Колька соло на гитаре выдаст, вот тогда мировой хит будет, а пока… Ну, что Майкл, найдешь, где в Америке изготовить нужное оборудование для сцены? А кадры взлетающего космического корабля будут с нас.

— Конечно, найду, там ничего сложного нет. Просто я не понимаю: почему раньше никто до этого не додумался?

— Полеты в космос становятся вполне обыденным делом — пожимаю я плечами — все к ним привыкли. Дальше слушать будете?

«I Want It That Way» от Backstreet Boys на фоне хита от Europe уже не производит такого ошеломительного впечатления. Мне остается только тихо посмеиваться про себя. Вообще-то простота этой песни довольно обманчива — 1-е места во всех хит парадах, 3-е место в списке «Величайших песен девяностых», 10 место в списке «100 величайших поп-песен всех времён» по версии канала MTV и журнала Rolling Stone в 2000 году. Три номинации на премию Грэмми. А видеоклип вообще занял 3 место в списке «10 самых знаковых видео всех времен» по версии MTV. Вот так! Да, стиль новый, но попробовать все равно стоит — уверен, американская публика оценит.

Объясняю, что подтанцовка в этом номере будет чисто мужской — я плюс трое парней рижан. Может, и четверо, если Саша быстро найдет нам новых кандидатов в танцевальную группу. Задание, по крайней мере, она такое получила перед отъездом в Ригу. Одеты мы с парнями будем примерно в одном стиле — ярко, молодежно и супермодно — за это отвечает Львова. И еще неплохо бы понять, что у наших рижан с вокальными данными — сможет ли кто-то из них спеть несколько простых фраз? Если нет — тогда пустим фонограмму с профессиональным мужским бэк вокалом, а парни просто откроют рот, сделав вид, что поют.

— Это хороший ход — кивает Клаймич — во-первых, фактор неожиданности с мужским бэк вокалом, во-вторых, мы же все равно ребят будем задействовать в клипе «Last Christmas», я правильно понимаю?

— Правильно. Все должны в коллективе выкладываться по максимуму, не только я один, и это тот самый случай.

— Так, отлично! — довольно потирает руки Гор — Что у нас с третьей песней?

А дальше случился «Summer Moved On» от A-ha, где я в последнем куплете держу одну ноту целых пятнадцать секунд. Пока пятнадцать. Но неделю назад было всего десять. Не знаю, дотяну ли я до двадцати, как у Мортена Харкета, но я ОЧЕНЬ постараюсь. Впрочем, обоих мэтров даже и пятнадцать сильно впечатлили.

— Что с клипом? — тут же поинтересовался Майкл — он будет?

— Обязательно. И весьма впечатляющим. В главной роли новейший советский истребитель-перехватчик.

У Гора натурально отвисает челюсть.

— Пе… перехватчик?!

— Угу. Да, не переживайте так, не буду я на нем летать! — успокаиваю я занервничавших было директора и продюсера — Даже в кабину не полезу, обещаю.

— Надеюсь, и в США не на нем полетишь?

— Нет, зачем же нам повторяться. Просто посижу красиво на крыле истребителя, полюбуюсь на камеру осенним закатом, пооткрываю рот под фонограмму… Нашим военным нужны эффектные рекламные кадры для продвижения истребителя на рынке вооружений, мне — съемка для клипа. Ну и отсылка к полету на МиГе во время недавнего японского тура. Я предложил министру сотрудничество, он подумал и разрешил.

— Чудны дела твои, господи… — качает головой Клаймич.

Вот пусть так и считает. Даже не хочу им признаваться, скольких нервов мне стоил разговор с Дмитрием Федоровичем, и как он на меня снова кричал. Пришлось подлизаться и откупиться двумя песнями — «Там за туманами» для ВМФ и «Никто кроме нас» для ВДВ. С песнями я чуток припозднился, конечно, но за неделю, к 29 июля хор Александрова успел их подготовить. Вторая песня вообще обещает стать новым гимном ВДВ.

— Господа, предлагаю вам Верину песню «You´re My Love» убрать пока из репертуара группы. Некогда с этим возиться, да и не сказать, что это был супер хит. Ну, и «Миллион алых роз» тоже, этот номер был исключительно для японских гастролей.

— Да, для Америки вполне достаточно заменить их на новые песни — вздыхает Гор. Он уже в курсе, что одна из звездочек выбывает из группы. И не сказать, что для него это большой сюрприз.

— Согласен — кивает Клаймич — надеюсь, две недели нам вполне хватит, чтобы подготовить три новых песни…

— …Ну, что Хатико, пойду встречать твоих земляков — смотрю я на часы — а ты пока дома посиди, чтобы под ногами не мешаться. Я потом сам за тобой приду.

Японцы прибудут с минуты на минуту, и в саду все уже готово для их встречи: стол с белоснежной скатертью, накрытый для чаепития, ящик с минералкой, засыпанный колотым льдом, и поднос с фужерами, прикрытыми хрустящей накрахмаленной салфеткой. Все по высшему разряду. Я в обычных светло-голубых джинсах и белой футболке. Хотел ради прикола бабочку себе на голую шею нацепить, но решил не нервировать товарищей из ЦК, сопровождающих японскую телевизионную группу. Они и джинсы-то хотели заставить меня заменить на обычные брюки от костюма, но здесь я уже уперся. Хватит того, что они мне список вопросов вручили, а главное — моих ответов на них. Совсем за малолетнего идиота меня держат! И как я только раньше без их шпаргалок жил…?

Съемочная группа явилась точно к назначенному времени, будто с секундомером за забором поджидала. И все японцы, как один в официальных костюмах. Жара на улице, а они в своем репертуаре — в темных пиджаках и при галстуках. Цековцы наши тоже при полном параде. Ну, этих-то мне совсем не жалко, в отличие от японцев, их сюда вообще никто особо не звал, сами приперлись. Знакомимся с японцами под бдительным присмотром товарищей со Старой площади, еще раз обговариваем примерный сценарий интервью, которое будет идти на русском языке — специально для этого с группой приехал переводчик. Я, как радушный хозяин, предлагаю всем минералки, давая журналисту отдышаться с дороги, а операторам не спеша выставить свет…

Вопросы мне сначала задают самые простые: какое впечатление оставила у меня Япония и японская публика, насколько трудно нам было выступать на такой большой арене, как Будокан и на огромном стадионе в Киото. Японцы благодарят нас за прощальный подарок зрителям — песню «Каникулы любви» в исполнении Лады и Александры. Оказывается, клип до сих пор постоянно крутят по ТВ, популярность у него огромная. Наконец, доходит дело до вопросов о Хатико. Похоже, у моего пса в Японии уже есть свой личный фанклуб. Приходится продемонстрировать его гостям. Японцы в полном восторге от подросшего пса, и сильно удивлены, что он такой послушный и воспитанный. Они почему-то свято уверены, что их акито-ино очень своенравны и плохо поддаются дрессировке.

На удивление японцев, я лишь ехидно усмехаюсь. Можно подумать у бедного Хатико был выбор. Вы поживите хотя бы с недельку в одном доме с Имантом Яновичем, сами начнете по команде тапочки приносить. Нет, поначалу песик, конечно, попытался отстоять собственную независимость и даже прикинуться глуповатым созданием. Ага… только с суровым дядей Имантом этот номер не прошел. Да, и все остальные, кроме мамы, проявили выдержку. Так что теперь мы гордо демонстрируем японским гостям все достижения щенка. И я только посмеиваюсь, глядя, как старательно Хатико исполняет мои команды «сидеть», «лежать» и «рядом». Да уж малыш, здесь тебе не родная Япония, привыкай к суровой российской действительности… Впрочем, стоило мне произнести команду «вольно!», как пес тут же сорвался с места и принялся ураганом носиться по саду. Бабочек-то со стрекозами тоже кто-то должен строить, а то распустились совсем — летают, где хотят.

Японцы с умилением снимают резвящегося Хатико, первая часть интервью потихоньку близится к завершению. Продолжение в студии намечено на завтрашнее утро.

— Виктор! — вижу, как из дома спешит ко мне Екатерина Васильевна — тебя срочно к телефону!

— Кто?

— Григорий Давыдович! Я попросила его перезвонить, объясняла, что у тебя интервью, но он говорит, что это очень срочно.

Извиняюсь перед японцами, бегу в дом. Ну, что там еще могло случиться? Хватаю трубку, лежащую рядом с телефоном.

— Алло!

— Виктор… — голос Клаймича глухой, он словно говорит с большим трудом — Вера в Париже погибла. Несколько минут назад передали по Би-би-си.

Наступает оглушительная тишина. Молчу я, молчит Григорий Давидович.

— Как…?! — я буквально проталкиваю слова из горла.

— Автокатастрофа.

Трубка медленно падает из моих рук… Я стою несколько секунд, оглушенный этой новостью, а потом несусь к радиоприемнику, чтобы поймать новости Би-Би-си. До последнего все еще надеюсь, что это какая-то дурацкая ошибка. Пока не слышу голос радиоведущего.

— А теперь последние новости о страшной трагедии, произошедшей в Париже час назад. Сегодня в автокатастрофе погибла солистка известной советской группы «Red Stars» Вера Кондрашова. По предварительной версии певица ехала на такси в аэропорт, когда их начали преследовать несколько машин с репортерами. В условиях плохой видимости из-за сильного дождя, машина, в которой ехала девушка, потеряла управление и врезалась в опору тоннеля перед мостом Альма на набережной Сены. Вера Кондрашова погибла на месте, водитель и второй пассажир с тяжелыми травмами доставлены в ближайший госпиталь Сальпетриер…

Дальше я уже не слушаю. В голове крутится только одно: авария в туннеле перед мостом Альма… Альма?! Где точно так же, как через шестнадцать лет погибнет принцесса Диана?! Нет. В такие совпадения я не верю, их просто не бывает. Папарацци и тоннель Альма слишком сложное сочетание обстоятельств, чтобы случайно повториться. Вероятность практически нулевая.

А кто еще кроме меня знает, как в 97-м погибнет Диана? У кого есть доступ к этой информации? Только у Веверса. С-сука…

Пока наша Волга мчится по трассе, я с застывшим лицом сижу на заднем сиденье, внутри меня клокочет ярость. Не могу говорить, не могу больше ни о чем думать. В голове только одна мысль — Зачем?!! Тронь меня сейчас — и я просто взорвусь, сметая все, до чего смогу дотянуться. Ребята охранники хмуро молчат, нутром чувствуя мое состояние, а оно уже на грани безумия. Сорвался в Ясенево, даже не попрощавшись с японцами. Плевать, пусть цэковцы сами с ними объясняются. Нет сил, извиняться, и тем более говорить с кем-то о смерти Веры. Хотел ехать на своем Мерседесе, но ребята меня за руль не пустили. Сжав кулаки, уже готов был броситься на них, …а потом отступил. Может, оно и правильно. Я сейчас в таком состоянии, что и сам могу куда-нибудь влететь, так и не добравшись до ненавистного Веверса. У меня к нему только один вопрос — ЗАЧЕМ?! Зачем он это сделал?

Неужели Вера все же решила улететь с Трампом в Америку, и генерал таким безжалостным способом предотвратил громкий скандал? Но вчера вечером мы очень душевно поговорили с ней по телефону, и фальши в голосе Веры я не услышал. Она, правда, собиралась вернуться домой: интересовалась как дела в студии, говорила, что соскучилась по всем нам и по работе, строила какие-то планы. Даже посмеялась надо мной, когда я начал жаловаться ей, что все меня покинули, что сижу в одиночестве в подвале в Серебряном бору — назвала медведем в берлоге. Нет, конечно, в последнее время хитрила и врала она уже постоянно, но виртуозом в этом деле ее все равно не назовешь. Притворяется еще плоховато. Притворялась…

Перебираю в голове другие варианты причин трагедии, но, ни один из них не кажется мне правдоподобным. Лишь множатся вопросы и подозрения. Откуда, например, папарацци узнали о Вере? Еще вчера и духу их там не было. Отель солидный, сотрудники в таких заведениях не болтливые, да и сама Вера пока не настолько узнаваемая персона, чтобы кто-то воспринимал ее отдельно от всей нашей группы. Лицо у нее красивое, но не хватает в нем того шарма или одухотворенности, что делает рядовую красавицу уникальной и запоминающейся с первого раза. Значит, ее железно слили репортерам, осталось узнать кто и зачем.

Минуя все посты охраны, я добираю по пути негатива, раздражаясь от каждой потраченной впустую секунды. И когда я врываюсь в приемную генерала, то уже переполнен яростью до краев. По лицу секретаря понимаю, что выгляжу в этот момент, наверное, неадекватно, но последней каплей, срывающей крышу, становится секундная задержка перед дверью в кабинет Веверса, в ожидании щелчка электронного замка. Мне кажется, что это происходит издевательски долго, ведь генерал уже в курсе, и давно меня ждет. Выпуская ярость, со всей дури бью ногой в дверь, распахивая ее во всю ширину.

— Зачем?! — ору я в лицо Веверсу, сверля его ненавидящим взглядом — Ну, зачем нужно было ее убивать?! Что вам эта глупая девчонка сделала?!

Чувствую, что еще немного, и впаду в состояние невменяемого берсерка. С огромным трудом удерживаю себя, чтобы не переступить эту грань и не начать крушить здесь все.

Веверс смотрит на меня как на сумасшедшего и успокаивающе поднимает ладони. Взглядом отсылает появившегося за моей спиной обеспокоенного секретаря.

— Виктор, ты совсем сдурел?! С чего ты вообще решил, что это убийство?

Я хватаю с подставки айфон — он включен, видимо генерал работал с какими-то документами. Быстро нахожу статью о смерти Леди Ди. Швыряю гаджет на документы, лежащие перед генералом.

— Вот с чего! Никто кроме меня и тебя об этом не мог знать. НИКТО.

Имант начинает вчитываться в текст, на его невозмутимом лице проступает удивление. Дочитав, он поднимает на меня глаза.

— Клянусь, мы здесь совершенно ни при чем, даю тебе слово советского офицера! Нас вполне устраивал ее роман с американцем, мы заинтересованы в сотрудничестве с ним и хотели привлечь Трампа к возведению огромного бизнес-центра на Красной Пресне.

— Хочешь сказать, что это череда случайных совпадений? Так не бывает, Имант! СЛИШКОМ много совпадений!

Генерал трет виски, видимо пытаясь, сложить в голове картинку. А я… Мне отчаянно хочется ему верить. Ведь если и Имант так скурвился, то тогда уже все становится бессмысленным. Все.

Наконец, он произносит.

— Нет, сейчас я уже согласен с тобой, что авария очень подозрительная. Но может быть вовсе не Вера, а Доналд перешел кому-то дорогу? И именно ему устроили аварию в тоннеле?

Я снова хватаю айфон и судорожно листаю страницы, пытаясь разыскать нужную мне информацию. Ага, вот она!

— Вот, смотри. Как рассказал следствию бывший сотрудник MI-6 Ричард Томлинсон, разведка разработала сценарий подобной аварии еще в 92-м для устранения югославского лидера Слободана Милошевича. А что если на самом деле, такой сценарий был разработан гораздо раньше — в 70-х? И для убийства совсем другого лица? Просто потом он до поры до времени лежал в «запаснике», и даже сам Томлинсон не знал, что сценарий до такой степени старый? Авария в тоннеле — это классический, излюбленный прием западных спецслужб.

— Хочешь сказать, что это MI-6 потратила такой сценарий на уничтожение простой советской певицы? Прости, Виктор, но Вера не та фигура, чтобы…

— Так и Доналд не та фигура. Вот в чем дело. Нечего ему делить со спецслужбами.

Мы молчим, оба уставившись на айфон. Но извлечь из него что-то большее невозможно. Там нет ответа на наши вопросы. Я нервно барабаню пальцами по столу, пытаясь выстроить в голове логическую цепочку. Получается плохо. Для того, чтобы голова нормально заработала, сначала нужно успокоиться и убрать эмоции. А как, если внутри царит такой раздрай?

— Может, валерьянки накапать? — предлагает Имант, понимая мое состояние.

— Да, иди ты к черту со своей химией! — зло огрызаюсь я — У тебя даже воду из графина пить опасно.

Он усмехается, но от комментариев воздерживается. И правильно — не хрен меня злить, я и так на грани нервного срыва. Не спрашивая, захожу в его комнату отдыха, примыкающую к кабинету. В душе включаю холодную воду и подставляю голову под ледяные струи воды. Чувствую, как постепенно от холода в голове проясняется — пелена ярости спадает, сменяясь горьким осознанием того, что Веры больше нет, и ее не вернуть. А мне теперь жить с вечным чувством вины за то, что именно я втравил ее в эту историю.

Вытерев голову полотенцем, возвращаюсь в кабинет и сажусь за стол. Хмуро смотрю на Иманта.

— Что делать будем?

— Для начала нужно все-таки удостовериться, что наши подозрения не беспочвенны.

— Тогда нужно наладить контакт с французской полицией. Запрос советской стороны должен быть официальным и с перечнем конкретных вопросов к следователям и экспертам. Они обязаны нам дать на них четкие ответы.

Я тянусь за листом бумаги, а потом начинаю его заполнять по пунктам, проговаривая их вслух:

— То есть за рабочую версию берем все-таки подстроенную аварию с участием спецслужб?

— Пока французы не разубедят нас в этом — да.

Я поднимаю глаза на Веверса.

— Имант… Может, я конечно, совсем уже умом тронулся, но нужно еще узнать, где сейчас Саттер. И показать его фотографию папарацци. Ненависть Саттера лично ко мне и ко всей нашей группе в целом, приняла уже какой-то нездоровый, патологический характер. От него можно всего ожидать.

— Маловероятно конечно, но проверить надо. Поручу. И лично позвоню директору ЦРУ — Веверс пожевал губами — это уже за гранью борьбы спецслужб.

— И еще… я сам полечу в Париж за телом Веры.

— Слишком опасно! Если это Саттер, то он еще может быть в Париже.

— Кто бы это не сделал — он в Париже. Убийца обязательно захочет удостовериться, что все идет по его плану.

— И ты хочешь стать наживкой?!

— Да. А вы его вычислите и поймаете. Я хочу лично свернуть голову Вериному убийце — пообещай мне это!

— То, что мы его достанем — обещаю. Насчет «свернуть голову» — нет. Хотя твое желание и понимаю. А сейчас езжай домой, собирать вещи. Вылет спецбортом в 19.00 из Чкаловского. Полетишь ты с охраной, Верин отец и кто-нибудь из мидовских юристов. Евгений Максимович подбирает кандидатуру.

Я киваю и направляюсь на выход. В дверях оборачиваюсь.

— Прости, что наорал на тебя, но… хочу, чтобы ты понял. Мне просто сорвало крышу от всех этих совпадений.

— Понимаю. Извинения приняты.

Добравшись до дома, узнаю, что японцы с цэковцами свалили сразу же после моего отъезда. Оказывается, позвонил Веверс, распорядился охране поставить всех в известность. Японские телевизионщики были в шоке. Понятно, что теперь им придется довольствоваться лишь отснятым материалом — когда еще я снова буду в состоянии давать интервью… И не удивлюсь, если они уже на полпути во Францию, такой сенсационный материал для фильма япошки вряд ли упустят. Так что скорее всего, еще увидимся с ними на пресс-конференции. Понятно, что с прессой мне в Париже все равно придется общаться, без этого не обойтись…

Стою в гардеробной, растерянно перебираю вещи. В голове такая неразбериха, что я даже не могу сообразить сразу, сколько и каких вещей мне нужно с собой взять. Сколько дней мы пробудем в Париже, пока мидовцы уладят все формальности? Два…? Три…? В Москве уже неделю стоит жара, а там третий день идут дожди и прохладно — это мне Вера вчера по телефону рассказала. Значит нужен плащ, костюм, черные джинсы и футболки… Взгляд падает на новые вещи от Ёджи Ямамото… Вздохнув, снимаю их с вешалки. Вот и они пригодились. Все в точности, как предсказала бедная Вера: «в них только на похороны ходить». Прижимаюсь лбом к стене, закрываю глаза. Тоска такая, что зверем выть хочется. Через час мне придется смотреть в глаза отцу Веры. Что я ему скажу?! «Простите, не уберег вашу дочь»?! Чувствую себя последней сволочью… Я ведь всех в эту авантюру втравил, я…!

Вздрагиваю от раздавшегося в тишине телефонного звонка, открываю глаза. Нужно взять себя в руки. Нельзя так позорно расклеиваться. Сначала я должен разобраться с этой подозрительной аварией, привезти в Москву тело Веры и организовать достойные похороны. А потом уже предаваться самобичеванию и посыпать голову пеплом.

— Виктор, ты как? — слышу я в трубке сочувствующий голос Григория Давыдовича — Что там руководство решило?

— Я лечу в Париж вместе с отцом Веры. Все московские хлопоты на вас. Боюсь, Татьяна Геннадьевна сейчас не в состоянии делать хоть что-нибудь, так что привлеките Розу Афанасьевну к организации похорон. Нужно быстро решить, где пройдет прощание с Верой, и где семья ее похоронит.

— За это не беспокойся. Если возникнут трудности, я к Калинину обращусь или прямо к Николаю Анисимовичу, они помогут. Думаю Ваганьковское кладбище будет в самый раз. И похороны там удобнее всего организовать. Впрочем, как решат ее родственники.

Я тру виски, пытаясь собрать мысли в кучу. Получается плохо.

— И Майклу прямо сейчас позвоните — соображаю, наконец, я — У них раннее, утро — думаю, он уже проснулся. Если Гор сможет прилететь во Францию, буду ему благодарен. Мы видимо остановимся в гостинице при посольстве, пусть там меня ищет.

Поговорив еще немного, мы прощаемся с Клаймичем. Следом за ним начинается вал звонков. Слухи по Москве распространяются быстро — у многих приемники стоят сразу настроенные на Голос Америки, Би-би-си или радио Свобода.

Звонит Альдона по межгороду, потом Лада. Последняя рыдает в голос. У меня самого сердце в клочья разрывается, пока я ее успокаиваю.

Потом быстро переговорил с музыкантами — позвонили Роберт и Коля Завадский. Я уже опаздываю, но понимая состояние коллектива нахожу в себе силы всех подбодрить, заверить в том, что наши размолвки со старшей Кондрашовой никак не вылезут на похоронах Веры. В чем я, кстати, совсем не уверен. Татьяна Геннадиевна 100 % обвинит меня в гибели дочери. Кого же еще?

Бросаю взгляд на часы — пора мчаться в аэропорт. Оставив записку для мамы и потрепав на прощанье по голове притихшего Хатико, направляюсь к машине. Господи, дай мне сил пережить ближайшие три дня…

…Мы подъезжаем к самолету практически одновременно. Я только успеваю выбраться из машины и взять из багажника спортивную сумку, как рядом с нами останавливается еще одна черная Волга. Из нее сначала выходит Сергей Сергеевич, а потом и Александр Павлович — отец Веры, которого я даже не узнал сразу. Вздохнув, роняю сумку на асфальт и делаю шаг им навстречу.

— Александр Павлович… — слова застревают в горле, больше я ничего не могу ему сказать.

Старший Кондрашов постарел разом лет на десять, и сейчас передо мной стоит совершенно другой человек. От прежнего жизнерадостного балагура осталась только тень…

Он сам подходит ко мне. И как-то неловко, по-стариковски обнимает меня, растерянно похлопывая по спине.

— Здравствуй, Витя… Вот видишь, как пришлось нам встретиться…

Сергей Сергеевич тактично отходит к ребятам охранникам, оставляя нас одних. А мы так и стоим, обнявшись, рядом с трапом. В какой-то момент мне даже кажется, что Александр Павлович настолько ушел в себя и так раздавлен горем, что забыл, где он находится. Пожилой мужчина похож сейчас на большого беспомощного ребенка, не понимающего, что происходит вокруг. И я уже начинаю сомневаться, стоило ли нам вообще брать его с собой.

Словно прочитав мои мысли, он тяжело вздыхает и отстраняется.

— Ты не переживай, я в самолете приду в себя, соберусь. Просто дома еще и Татьяна… мне страшно оставлять ее одну.

— Как она?

— Плохо, Вить… совсем плохо. Не знаю, как жена переживет все это. С ней сейчас сестра осталась, но…

— Может, позвонить Львовой, пусть тоже подъедет?

Я думаю еще насчет Брежневой, но сразу отбрасываю мысль. Она точно не поможет. А все остальные наши женщины разъехались и будут в Москве только завтра — послезавтра.

— Нет, не стоит. Вряд ли она сегодня захочет видеть кого-то. Может быть, завтра…?

Подходит Сергей Сергеевич, говорит, что нам пора заходить в самолет. Александр Павлович кивает ему, растерянно оглядывается в поисках своего багажа. Кажется, он даже не помнит, доставал ли его из машины. Кто-то из ребят бросается помочь, я в это время подвожу отца Веры к ступенькам трапа, поддерживая за локоть. Он послушно переставляет ноги, но мыслями где-то далеко. Мужчина явно не в себе, и как он перенесет предстоящие испытания, я даже не представляю. Впереди ведь еще опознание тела в морге…

Салон Ила разделен на несколько отсеков, и в том, где мы располагаемся, кресел тридцать, не больше. Судя по размеру и компоновке пассажирских кресел, между которыми размещены еще и удобные столики, этот борт принадлежит специальному авиаотряду. Мы с Александром Павловичем усаживаемся рядом, охрана занимает кресла чуть поодаль. Две вышколенные стюардессы проявляют максимум тактичности, не раздражая своей опекой и вниманием, но в то же время и не выпуская нас из виду.

Верин отец, устроившись в кресло, сразу будто погружается в транс, отключившись от действительности. Отрешенным немигающим взглядом смотрит в иллюминатор, неподвижно сложив на коленях. Вокруг опущенных уголков его рта залегла глубокая, горестная складка. Кажется, он даже не замечает того момента, когда наш самолет, разбежавшись по взлетной полосе, отрывается от земли.

Я молчу, но то и дело с беспокойством посматриваю на него, не понимая до конца: то ли его накачали успокоительным, то ли это такая защитная реакция на стресс. Но переживание за этого несчастного пожилого человека помогает мне хоть немного отвлечься от собственных тяжелых мыслей.

— Виктор, спасибо, что летишь со мной за Верочкой — вдруг произносит он — она бы тоже была благодарна тебе.

Не выдержав, я прерываю его благодарность.

— Нет. Я очень виноват перед вами и Татьяной Геннадьевной! Если бы я не втравил Веру во всю эту историю с группой, она бы сейчас была жива.

Верин отец недоуменно смотрит на меня, словно не понимая, за что я перед ним винюсь, потом возмущенно прерывает мои покаяния.

— Виктор, ты с ума сошел?! За что ты просишь прощения? Это я должен был извиниться перед тобой за все те неприятности, которые доставила вам Вера! Мне надо было бы сразу приехать в студию. Не спорь, я же разговаривал с Евгением Максимовичем и знаю, что ты взял на себя всю ответственность за ее ужасную выходку. Если бы не ты…

— …Вера сейчас была бы жива — хмуро перебиваю я его — Вот что главное. До знакомства со мной у нее была спокойная, размеренная жизнь. А я поманил ее ярким фантиком: славой и возможностью увидеть весь мир. Какая девушка устоит перед таким искушением? И теперь Вера мертва. Потому что я не смог ее защитить.

— Не смей себя винить! Виктор, ты ни в чем не виноват, поверь! — с жаром вдруг заговорил Александр Павлович — Несчастный случай с Верой мог произойти и в Москве, даже если бы вы не были знакомы с ней!

— Но произошел в Париже. Когда ее преследовали…газетчики.

На последнем слове я спотыкаюсь. Сказать отцу Веры правду? Нет. Сначала нужно доказать убийство ее дочери.

А дальше Александра Павловича как прорвало, и он с болью заговорил о любимой дочери.

— Витя, ты хоть знаешь, как за последний год изменилась наша Верочка? Она как будто проснулась от долгого сна — стала такой веселой, такой живой, жизнерадостной! У Верочки вдруг появился интерес к жизни, она стала такой уверенной в себе, постоянно улыбалась и шутила. Мы с женой не могли на нее нарадоваться…

Я слушал Вериного отца, не прерывая, только кивал головой и вставлял короткие реплики. Было понятно, что человеку нужно выплеснуть свою страшную боль, хотя бы через слова и воспоминания. А кому он еще может рассказать, какая замечательная у него была дочь — своей жене что ли? Так Татьяна Геннадьевна у нас из тех женщин, что и в горе остаются эгоистичны. Это исключительно ее нужно жалеть, только она убита горем. А кто выслушает и пожалеет Александра Павловича? Ему что — легче? Или он меньше любил дочь? Или у мужчин не так болит душа?

Его хватает почти на час. А потом он замолкает и снова замыкается в себе. Я сочувственно сжимаю его руку, лежащую на подлокотнике, но он, кажется, уже не чувствует этого.

За четыре с лишним часа полета у меня было время еще раз хорошо все обдумать. И с каждой минутой версия с убийством кажется мне все более убедительной. Теперь нужны веские доказательства. И найти Саттера.

Незаметным жестом отзываю Сергея Сергеевича в конец салона и, убедившись, что нас не услышат, начинаю его пытать.

— Не знаете, а с Токио генерал уже связался? Там у нас очень толковый резидент — Владимир Петрович. Может, он что-то выяснил по поводу Саттера?

— Да, я слышал про этого офицера, хоть и не знаком с ним лично. И насколько я знаю, Имант Янович поручил ему с этим разбираться. Но, к сожалению, разницу в часовых поясах никто не отменял, так что по Токио все будет известно ближе к полуночи.

— Понятно… а по аварии что-то новое есть?

— Скорее всего, результаты появятся только завтра. Задача перед нашими людьми в Париже поставлена, все активно включились в работу, но на все нужно время, понимаешь?

Вздохнув, я вынужден согласиться. Да, в отсутствии интернета сейчас все происходит в разы медленнее. В 2000-х вся информация по Саттеру уже давно была бы собрана и лежала на столе у Веверса. А в нынешнем 79-м нам всем не остается ничего другого, как только ждать.

— Но вы же мне сразу скажете, если будут какие-то новости?

— Сообщу, не сомневайся. Имант Янович дал насчет тебя ясные указания — проинформирую в первую очередь.

Ну, хоть так…

В аэропорт Шарль-де-Голль мы прибываем уже в сумерках. В Париже все еще идет дождь, но перед выходом из самолета я привычно цепляю на нос очки, а на голову бейсболку. Общаться с прессой я сейчас совершенно не расположен. Мы довольно быстро проходим паспортный контроль, таможню и направляемся в зал прилета. Что удивительно — кроме двоих товарищей из посольства, нас там никто больше не встречает — нет, ни газетчиков, ни фанатов. Поразмыслив, я нахожу этому самое простое объяснение — моего прилета в Париж никто видимо и не ждал. А если и ждал, то явно регулярным рейсом Аэрофлота или Эйр Франс, но уж никак не спецбортом.

Практически на ходу здороваемся с посольскими, и торопливо покидаем здание аэропорта, быстрым шагом направляясь к микроавтобусу с дипномерами. Уже в автобусе я вдруг понимаю: на все наши перемещения от самолета до автобуса у нас ушло от силы минут десять, что очень странно — все здесь как-то непривычно близко. И только глянув в размытое дождем окно, вижу, что знакомого мне по прошлой жизни огромного, монструозного аэропорта попросту еще не существует — терминал в Шарль-де-Голль пока всего один. И судя по его современной архитектуре, построен он лет пять назад, не больше.

До бульвара Ланна, где расположено наше посольство, мы добираемся примерно за полчаса. За окном быстро темнеет и, не прекращая, моросит дождь. По дороге я рассеянно слежу взглядом за мелькающими в темноте зданиями и фонарями, но ничего не узнаю. Эту часть Парижа в районе Булонского леса я знаю плохо.

На территории посольского комплекса нас всех сразу же направляют в гостиницу. В темноте под дождем толком ничего не рассмотреть, понятно только, что территория очень большая. Номер мне достается одноместный, довольно скромный по размеру, но вполне прилично обставленный. А главное — там есть телевизор. Бросив сумку с вещами на кровать, тянусь за пультом — нужно узнать, что передают в новостях о гибели Веры. Но включить телевизор не успеваю. В номер, постучав, заходит Сергей Сергеевич.

— Виктор, мне нужно срочно отъехать по делам, надеюсь тебе не нужно объяснять, что с территории посольства ни шагу?

— Не нужно. Могли бы и не предупреждать.

— Надеюсь на твое благоразумие. Ужин ребята тебе принесут в номер, и ложись-ка ты сегодня пораньше спать. Я распорядился, чтобы тебя никто не беспокоил.

— Нет, я буду дожидаться от вас новостей. Во сколько бы вы не вернулись.

— Не дури, Виктор. Завтра у нас будет очень тяжелый день.

— Знаю. Но я вас все же дождусь.

Сергей Сергеевич вздыхает на мое упрямство и, нехотя кивнув, уходит. Вот же мужику не везет с нашей группой… Сначала Лондон, теперь вот Париж…

В местных новостях гибель Веры — действительно новость № 1. Лето, время отпусков, событий мало. Поэтому аварию освещают очень подробно, перемежая все фотографиями Веры и кадрами наших выступлений.

Смотрю и словно возвращаюсь в 97-й год — авария очень похожа на ту, в которой погибнет принцесса Диана. Хотя какие-то мелкие расхождения, конечно, есть. Но папарацци ведут себя так же нагло и беспардонно — никакая полиция им не указ. В прессу уже просочились их снимки прямо с места аварии. На них покореженное такси, машины полиции и скорой помощи, толпы зевак… Сжимаю кулаки от бессилия и прикрываю глаза, не в силах смотреть на эти жуткие кадры, где полицейские склонились над мертвым телом Веры. Боже, каково сейчас Александру Павловичу? Он же тоже поди включил телевизор.

Твари…! Всех виновных заставлю ответить за ее смерть! Поименно. Каждого. Не удастся по закону, достану этих уродов как-нибудь еще. Но обязательно накажу. Чтобы другим было неповадно. А первым в списке будет Саттер.

Утром я просыпаюсь от стука в дверь. Открываю глаза и не сразу понимаю, где нахожусь. За окном пасмурно, серые низкие тучи и, видимо, уже раннее утро. В голове мелькают отрывочные кадры вчерашнего дня, и я со стоном снова валюсь на подушку. Стон, наверное, получился достаточно громким, и его приняли за разрешение войти. На пороге один из моих ребят-охранников — Олег.

— Виктор, Сергей Сергеевич приказал тебя разбудить. Сегодня ранний выезд, нужно успеть еще позавтракать.

— А сам он давно вернулся?

— Часа в два ночи. Он к тебе заходил, но ты крепко спал, и тебя не стали будить.

— Встаю — я резко принимаю вертикальное положение, скидывая с себя остатки сна — А он ничего не просил мне передать?

— Да, просил: Саттер в Париже.

Подскакиваю, как на пружине. Вот!!!! Я знал, я чувствовал… у меня на эту сволочь уже нюх какой-то особый выработался. Адреналин буквально вскипает в крови, заставляя действовать жестко и собранно.

— Нашли, где он остановился?

— Ищут.

Ну, да. ЦРУшник далеко не дурак. Затаился где-то и издалека наблюдает, как дальше разворачиваться события будут. Ладно… думаю, никуда он теперь не денется. Если я хоть что-то понимаю в людях, он будет сидеть здесь до последнего и обязательно дождется нашего отлета. Ведь его триумф должен быть полным и безоговорочным — ему нужно увидеть меня раздавленным и сломленным.

Собираюсь я быстро и действую практически на автомате. Принимаю душ, выглядываю в окно, отмечая, что дождя нет, надеваю приготовленную с вечера одежду. Голова после сна ясная, мозги включились и работают на полную катушку, обдумывая ловушку для Саттера. Она должна быть такой, чтобы он не мог в нее не вляпаться. Саттер должен удостовериться, что никому даже в голову не приходит связать его персону с произошедшим. И мы дадим ему эту уверенность в полной безнаказанности. Пусть продолжает тешить свое эго, наивно считая себя невидимкой и гениальным агентом. Его глупое тщеславие — прямой путь к ошибкам. А за ошибками последует возмездие.

Где он может сегодня появиться? Во-первых, у госпиталя Сальпетриер. Понятно, что там я буду 100 %. Затем у злополучного туннеля под мостом Альма — логично, что туда я отправлюсь сразу после госпиталя. И это самое удобное место для наблюдения за мной. Фанатов и просто любопытных зевак у туннеля будет полно — судя по репортажам в новостях, они уже вчера начали там потихоньку собираться, невзирая на дождь. А в большой толпе легче затеряться. Но самое главное — вид места аварии, следуя его ущербной логике, должен меня морально раздавить — это слишком тяжелая ноша для психики 16-ти летнего подростка. Откуда этому козлу знать, через что я прошел в прошлой жизни, когда похоронил сначала деда, а потом и маму — единственных близких людей на всем белом свете.

Так что да, основную ставку нужно делать именно на место аварии. А моя пресс-конференция в посольстве останется уже запасным вариантом — там Саттер то ли появится, то ли не нет. Хотя, в принципе, у этой беспринципной твари хватит наглости еще и туда заявиться, чтобы задать пару провокационных вопросов.

Все это я выдаю Сергею Сергеевичу, когда мы с ним устраиваем небольшое совещание после завтрака, пока Александр Павлович и мидовский юрист встречаются с послом. Полковник согласно кивает, на мои соображения, видимо пришел точно к таким же выводам. Так что основная засада на Саттера у нас действительно будет устроена у моста Альма. Подробности операции мне не сообщают, но судя по всему, людей и ресурсов у полковника для этого достаточно. И плевать, что операция проходит на территории суверенной Франции, властям нужно было лучше присматривать за своими наглыми папарацци и уж тем более за чужими иностранными агентами.

— Сколько вам нужно времени, чтобы вычислить Саттера в толпе?

— А сколько ты сам сможешь там продержаться? Это ведь будет тяжело.

— Полчаса железно.

— Уверен?

— Уверен. Но Александра Павловича нужно будет побыстрее увезти оттуда. А дальше все зависит от настроя и поведения фанатов. Просто общаться с толпой расстроенной молодежи мне еще не приходилось. Придется действовать по обстановке.

— Все когда-то случается в первый раз — вздыхает полковник — но я, если честно, поражаюсь твоей выдержке. Ты молодец.

— А у меня есть выбор? Или есть право раскиснуть? Это все будет уже потом. Дома. А сейчас всем нам нужно держаться. И поймайте мне уже эту суку Саттера!

— Сделаем все возможное, обещаю. Ночью говорил с Токио — сотрудники нашего японского всем вам очень сочувствуют. С утра Соловьев открыл доступ посетителям к Книге соболезнований, и там уже такое столпотворение началось… у дверей посольства все завалено цветами и игрушками. Американский посол Мэнсфилд недавно приезжал, и даже американские летчики с военной авиабазы. Владимир Петрович сказал, что возможно к вечеру, когда ажиотаж немного спадет, в посольство прибудет сам принц Цугуномия.

Сергей Сергеевич немного молчит, потом спрашивает:

— Вить, что вы там с этими японцами сделали? Такой сдержанный народ, и вдруг невероятная для европейской группы популярность?

Я пожимаю плечами.

— Мы просто были искренни с ними и по-настоящему уважительны. Вот и все. А японцы это очень тонко чувствуют. Так что теперь самые преданные наши фанаты — это как раз японцы, не считая соотечественников. Хотя ошибки у нас там тоже были — после как-нибудь расскажу, как я накосячил в японском ресторане и ездил потом туда извиняться.

— По-хорошему завидую Вячеславу…

Я скептически качают головой:

— Ему, бедняге, там досталось. Но если честно, то конечно, он не был готов к таким тяжелым гастролям. Да и никто из нас не был готов. Думаю, даже сам Владимир Петрович вздохнул спокойно, только когда мы улетели.

Замолкаю, погрузившись в воспоминания. А ведь на самом деле и двух недель еще не прошло, как мы вернулись из Японии. И теперь она словно осталась в другой жизни…

Наше мини совещание прерывает стук в дверь.

— Сергей Сергеевич, там в холле Виктора американский продюсер спрашивает.

— Майкл Гор? Приведи его сюда.

Охранник скрывается за дверью, я испытующе смотрю на задумчивого кагебешника.

— Будем посвящать его?

— Полностью? Нет, конечно. Пусть думает, что мы объявили войну папарацци. Мы ведь ее объявили?

— Даже не сомневайтесь! Я не успокоюсь, пока все виновные не сядут в тюрьму. Даже если Саттер использовал их втемную, это все равно не может служить оправданием. Но нам нужен хороший французский адвокат, который доведет дело до суда и справедливого наказания.

— Это очень дорогое удовольствие во Франции.

— Не дороже денег. Думаю, Майкл готов будет потратиться. Ведь как бы не гадко это звучало, но суд над папарацци — это не только восстановление справедливости, но и хорошая реклама для его компании и нашей группы. Нас многие артисты поддержат — наглая безнаказанность оборзевших репортеров всех уже порядком достала.

— Да, другим хороший урок будет…

Через минуту в дверях появляется Гор. Словно и не расставались…. Майкл сочувственно похлопывает меня по плечу, здоровается с Сергеем Сергеевичем, как со старым знакомым.

— Не думал, Майкл, что нам так быстро придется встретиться.

— Да…ужасная трагедия.

— Убийство.

— Что?!

— Это убийство. Репортеры создали аварийную ситуацию, преследуя такси, в котором ехала Вера. Она погибла из-за них.

— Ты уверен?!

— Да. И поэтому нам нужен опытный французский адвокат, который будет заниматься этим делом и представлять наши интересы в суде. У вас есть в Париже такие знакомые?

— У Эндрю Вебера есть прекрасный французский юрист! Но нам тогда нужно срочно с ним связаться и все дальнейшие шаги предпринимать только посоветовавшись. Расходы пусть вас не беспокоят — компания возьмет их на себя. Если все сложится, судебные издержки мы все равно заставим оплатить те издания, которые представляли эти репортеры. Получится — еще и за моральный ущерб огромный счет им выставим. Давно пора создать такой прецедент.

Мы переглядываемся с полковником — да, уж… американец, вставший на тропу судебного разбирательства — страшная сила. Эта нация сутяжников собаку на судах съела.

— Кстати об адвокатах… Виктор, мы готовы уладить вопрос с «Last Christmas». Если выплатим композитору отступные, то никаких претензий с его стороны больше не будет. Но сумма там…

Гор тяжело вздыхает.

— Сколько? — коротко спрашиваю я.

— Права авторов песни «Can’t Smile Without You» представляет издательская компания Dick James Music, и как только они узнали, кто будет исполнять «Last Christmas»…

— Ну…?

— Полмиллиона…

Ого! Дороговато нам обойдутся чужие авторские права. Сергей Сергеевич так и вовсе на Гора вытаращился. Полмиллиона долларов! Огромные деньги… С другой стороны на «Last Christmas» мы заработаем десятки миллионов. 2-кратный мультиплатиновом статус — это считай, что пропуск в рай. Хорошо, что мы можем себе позволить урегулировать вопрос вне суда, а композитор пока не догадывается о предстоящем успехе песни, иначе его аппетиты на половине ляма не остановились бы.

— Платим — коротко произнес я.

— Виктор! — Сергей Сергеевич поперхнулся — Такой вопрос надо с Москвой согласовать!

— Не надо. Это в компетенции лейбла, и МВД никакого отношения к моим авторским правам не имеет — отрезал я — тут чисто финансовый вопрос между двумя компаниями. Но Майкл, в соглашении не должно быть никаких фраз о плагиате. Для прессы — обе стороны признали принципиальное отличие в аранжировках и договорились вне суда.

— Все так и будет, Виктор! Дойной коровой им нас сделать не удастся, и они это прекрасно понимают. Выплата будет единовременной, и больше никаких претензий с их стороны. Юристы двух фирм сейчас этим занимаются и уже готовят соглашение.

Ну, хоть одна хорошая новость за последние сутки…

К моргу госпиталя Сальпетриер мы приезжаем практически к открытию. И естественно, никто из репортеров в такую рань нас здесь не ждет. Сам госпиталь — это всего лишь небольшая часть огромного университетского комплекса, старинные и современные здания которого занимают несколько кварталов на левом берегу Сены. Но сегодня мне не до архитектуры, и все эти красоты я провожаю, равнодушным взглядом. Территориально это тринадцатый округ, рядом находятся Бульвар Венсен Орьоль и Площадь Италии, совсем недалеко отсюда расположен вокзал Аустерлиц. Мне приходилось когда-то давно бывать здесь, я немного знаю эти места…

Заходим в довольно современное здание, один из мидовцев о чем-то кратко переговаривается с сотрудницей на ресепшене. Она пристально смотрит на нас, и при взгляде на меня в ее глазах мелькает узнавание. Но, слава богу, у нее хватает такта тут же отвести взгляд и даже изобразить на лице сочувствие. Искреннее ли оно? Я не знаю. Мне сейчас все равно. Достаточно того, что в ее взгляде нет жадного любопытства, уже и за это спасибо. Она делает короткий звонок и просит нас подождать пару минут — за нами сейчас придут.

Внутренне я готовлюсь к посещению морга, но для меня это дело совсем непростое. Удушливой волной тут же нахлынули все воспоминания из прошлой жизни. Умом вот понимаю, что мама и дед сейчас живы, но липкий страх буквально сковывает меня, и я ничего не могу с этим сделать. Ненавижу морги! Ненавижу!!! Эти жуткие запахи, которые ни с чем не спутать, эти вечно мрачные коридоры и эту тягостную атмосферу безысходности. Для моей психики это тяжелейшее испытание, но мне придется все выдержать. Делаю пару резких вдохов-выдохов как перед нырком глубоко под воду.

Сергей Сергеевич замечает мое состояние и обеспокоенно спрашивает:

— Ты как? Может, тебе лучше в машине остаться?

— Нет. Я выдержу.

Обязан выдержать. Мой давний психоз, усугубленный чувством вины к Вере — это ничто по сравнению с горем Александра Павловича. Вот кому по-настоящему худо. Отец Веры крепится, но… боюсь, предстоящее опознание тела сломает его окончательно. И на месте аварии ему сегодня точно делать нечего. Незаметно склоняюсь к уху полковника.

— Надо уговорить Александра Павловича не ездить с нами к мосту Альма, он не выдержит. Ему сейчас врач нужен, а не встреча с толпой фанатов.

— Попробую. Здесь ведь еще придется задержаться для оформления документов и всяких формальностей.

— Вот пусть и задержится тут с мидовцами. А мы тем временем созвонимся с Майклом и отправимся на место аварии.

Наш разговор прерывает появление сотрудника морга. Он здоровается с нами и жестом просит следовать за ним. А дальше для меня все как в страшном сне. Выходим из лифта на подземном этаже, и я спотыкаюсь от накативших разом запахов, ощущений и воспоминаний. Словно переживаю сейчас заново весь тот давний кошмар, когда забирал из морга тело умершей мамы.

Кто-то из охранников вовремя подхватывает меня за локоть, и дальше уже происходит все, как в тумане. Длинный, ярко освещенный коридор, стерильное помещение прозекторской с неистребимым запахом формалина и медицинским столом посредине, на котором лежит накрытое простынею тело. Нас вежливо просят подойти. Александр Павлович, пошатываясь, подходит, растерянно оглядывается на нас с Сергеем Сергеевичем. Мы, молча, встаем с двух сторон, готовые сразу же поддержать его, если понадобится.

Сотрудник, дождавшись кивка Александра Павловича, откидывает простынь с лица Веры. Усилием воли я заставляю себя посмотреть на нее. Лицо Веры спокойное и чистое, на нем нет следов травм. Ее красивые зеленые глаза закрыты, она словно спит. О смерти говорит только излишне бледная кожа — в лице совсем нет красок, словно его присыпали сверху белой пудрой.

Рядом всхлипывает отец Веры и без сил опускается на колени, мы едва успеваем подхватить его. Плечи его мелко вздрагивают, губы шепчут только одно слово: «Верочка… Верочка…». Смотреть на это невозможно, и мы все смущенно отводим взгляд. А потом буквально под руки выводим Александра Павловича из прозекторской. Пожилая медсестра помогает нам усадить отца Веры на стул и, коротко переговорив с мидовцами, настойчиво заставляет его выпить лекарство. Проходит минут десять, прежде чем взгляд Кондрашова старшего снова приобретает осмысленный взгляд.

— Надо ведь подписать какие-то бумаги…? — неуверенно спрашивает он мидовского юриста. Тот кивает.

— Виктор, ты не жди нас — вдруг поворачивается Александр Павлович ко мне — у тебя же еще пресс конференция впереди. Езжай в посольство, передохни. Спасибо, что был рядом, но мы теперь здесь сами справимся. Езжай…

Господи, он даже не помнит, что мы должны были все вместе поехать на место аварии… Это его внезапное спокойствие просто пугает. Я растерянно оглядываюсь на Сергея Сергеевича — стоит ли сейчас оставлять его одного? Мидовцы заверяют нас, что справятся, а присутствие моей охраны только начнет привлекать к ним ненужное внимание. Полковник после короткого раздумья оставляет им одного из наших ребят, а мы поднимаемся наверх.

Рядом с ресепшеном нас неожиданно встречает Майкл. Сообщает нам, что он уже успел переговорить по телефону с парижским адвокатом, и тот с удовольствием взялся вести наше дело. Еще бы… Дело-то резонансное, и кроме хорошего гонорара мсье Робер Эрсан в ближайшее время не будет сходить с экрана телевизора, давая интервью прессе и комментируя ход громкого дела. За такую рекламу мог бы и вообще бесплатно поработать. Я вяло киваю.

Направляемся к машинам, краем глаза замечаю, что Сергей Сергеевич как-то подозрительно посматривает на меня и потом незаметно переглядывается с Гором. С лицом моим что-то не так? Да, пофигу… А с чего ему быть нормальным после посещения морга и такой эмоциональной встряски? Демонстративно достаю из кармана очки от солнца и прячусь за их зеркальными стеклами. Надо прийти в себя перед встречей с фанатами.

Наконец, наш кортеж выруливает с территории госпиталя и направляется в сторону моста Альма. В салоне лимузина повисает тяжелая тишина, даже Майкл Гор притих. На одной из оживленных улиц Сергей Сергеевич велит водителю остановить машину у небольшого цветочного магазинчика.

— Виктор, нам нужно купить цветы — я молча киваю и выхожу вслед за ним из машины.

Пожилая хозяйка лавки удивленно смотрит на толпу хмурых мужиков в черных костюмах, ввалившихся в ее цветочный рай, но радостная улыбка как-то быстро сходит с ее лица, когда я спрашиваю, есть ли у нее траурные ленты? Ленты, конечно, находятся. А вот дальше у нее отвисает челюсть, когда мы озвучиваем количество нужных нам роз. Она даже переспрашивает, думая, что ослышалась. Нет, добрая мадам, все правильно. В каждом из трех букетов их должно быть ровно по пятьдесят штук. Вот такие мы странные ребята… Эх, было бы время — я бы еще поставил на ночь эти розы в черную разведенную гуашь… И такую композицию запомнил бы весь мир.

В результате роз с большим трудом набирается только на два букета: из алых и нежно розовых. Белых у нее всего с десяток, и я отрицательно качаю головой. Мадам упаковывает в прозрачный целлофан цветы, обвивает их темными лентами. Странная, мрачная красота…

— Виктор, может, выберешь какие-то другие цветы — осторожно предлагает Майкл — почему именно белые розы?

— Потому что букет из пятидесяти белых роз я подарил Вере, когда мы с ней познакомились. Ей было бы очень приятно узнать, что я до сих пор помню об этом.

Майкл опускает глаза и отступает. И правильно. Я лучше знаю, что мне сейчас нужно. Мы уже собираемся уходить, когда пожилая хозяйка подсказывает нам.

— Господа, тут дальше на соседней улице есть еще один цветочный магазин, попробуйте заглянуть туда.

Благодарим добрую женщину и выходим на улицу.

— Виктор, садитесь в машину, я сейчас подойду.

Сергей Сергеевич ныряет в соседний магазинчик и вскоре выходит оттуда с пакетом в руках. В машине достает из пакета бутылку коньяка и три пластиковых стаканчика.

— Виктор, тебе нужно срочно выпить. Поверь.

— Я не хочу…

— А тебя никто не спрашивает — золотистая жидкость булькая, льется в стаканчик — Я просто говорю, что это нужно сделать. И давай не будем сейчас спорить. А еще очки сними. Не могу я с тобой разговаривать, когда не вижу твоих глаз. Словно незнакомый человек.

— А если я не хочу, чтобы мои глаза сейчас видели?

— Пожалуйста… хотя бы в машине.

Я нехотя, выполняю его просьбу и отворачиваюсь к окну. Он в это время споро доразливает коньяк еще в два стаканчика: Майклу и себе. Тяжело вздыхает, хмуро кривит рот…

— Не думал, что такое может случиться… Я многое повидал в жизни, но когда погибают женщины… — полковник сокрушенно качает головой — давайте помянем Верочку. Светлая ей память!

Мы, молча выпиваем, и полковник тут же наливает еще. Я без возражений снова принимаю стаканчик. Надеюсь, он знает, что делает. Пить без закуски… Хотя, что для русского человека эти сто пятьдесят грамм? Что слону дробина. Только чтоб уж совсем не сорваться. Майкл уже тоже потихоньку привыкает пить неразбавленный алкоголь. С кем поведешься…

— А теперь давайте поищем магазин, о котором говорила цветочница. Кажется, он где-то в той стороне.

Магазинчик скоро находится, и даже белоснежные розы в нем есть. Именно такие, как любила Вера — с чуть зеленоватым оттенком лепестков и длинными стеблями с крупными темными листьями. Мы стоим рядом с Майклом и смотрим, как молоденькая продавщица ловко собирает их в красивый букет. Одна из роз вдруг выпадает из огромного букета, и Майкл подхватывает ее на лету. Но не возвращает сразу девушке, а задумчиво держит ее в руке, касаясь пальцами острых шипов.

— Знаешь… я кажется понял, почему ты искал их — говорит он мне — Вера действительно очень похожа на эту розу. Нежная, отстраненная красота с шипами, укрытыми листьями… она ведь всегда была чуть замкнутой?

— Да. Она ни с кем особо не дружила. Если только со мной. Давно.

— Вы…встречались?! — он удивленно приоткрывает рот в шоке от своей внезапной догадки.

— Да. Вера — моя первая любовь.

— О, мой бог… — прикрывает он рот рукой — Прости, я же не знал!

— Никто из наших не знал. И мы…расстались с Верой полгода назад, еще до того, как появился Доналд.

Не знаю, зачем я признался Майклу. Наверное, я просто должен был кому-то об этом сказать. И мне становится чуть легче от его дружеского сочувствия. Гор просит девушку добавить к цветам траурную ленту, но я останавливаю его.

— Не нужно. Пусть все будет… как в тот первый раз.

Когда я вышел с этим роскошным белоснежным букетом из дверей магазина, Сергей Сергеевич, стоящий у машины удивленно приподнял бровь, но…промолчал. А уже в машине тихо спросил.

— Здесь рядом парк, не хочешь немного пройтись, прийти в себя?

— Нет. Мне уже лучше. Правда. И спасибо, что заставили меня выпить.

— Отпустило?

— Немного. Давайте уже встретимся с фанатами, не стоит оттягивать неизбежное.

— Ехать осталось совсем немного, минут через пять будем на месте. Ты помнишь, как мы договаривались? Не ищи его глазами в толпе, делай вид, что ты даже не подозреваешь о его присутствии.

— Я помню. Просто скажите, если парни его засекут, хорошо? Мне так будет спокойнее.

— Договорились.

Чтобы добраться до места, мы переезжаем через Сену по мосту Альма, делаем разворот по кругу на одноименной площади, и лишь затем паркуемся на будущей площади «Мария Каллас», которая как раз и раскинулась над злополучным туннелем. Ближе нам уже никак не подъехать — движение на подступах и в самом туннеле до сих пор перекрыто полицией, причем в обе стороны. А съезд на Авеню де Нью-Йорк уже невозможен из-за огромной бурлящей толпы народа, заполонившей саму площадь.

— Что будем делать? — спрашивает Сергей Сергеевич.

— Для начала нужно купить в киоске те газеты и журналы, репортеры которых вчера участвовали в травле Веры — я цепляю на нос темные очки — Потом мы выйдем из машин и пройдем пешком. Нам нужно подойти к парапету над туннелем. Пообщаемся с народом, а потом по боковому съезду спустимся к туннелю и возложим там цветы. И плевать мне на все полицейские посты, пусть только они попробуют остановить меня!

Если полковник и удивился моей осведомленности, то вида не подал. Но я бывал здесь и знаю, что сам туннель — это просто подземная часть Авеню де Нью-Йорк. В этом месте проспект покатой горкой уходит вниз, а полосы встречного движения разделяет сначала приподнятый бордюр с невысокими столбиками, а дальше уже колонны, поддерживающие по центру свод туннеля. На правой полосе той его части, что ведет в сторону центра, в этом месте есть небольшое сужение, и еще узкий технический бордюр шириной сантиметров шестьдесят, идущий вдоль отвесной стены. Именно здесь, судя по кадрам из новостей, и произошла авария.

Охранник приносит нам прессу, и мы, выйдя из машин, начинаем пробираться сквозь толпу в центр площади. Сначала меня не узнают — здесь слишком много людей и все они находятся в очень подавленном состоянии. Некоторые даже не скрывают слез. Но потом огромный букет белоснежных роз в моих руках привлекает чье-то внимание, и в толпе шелестом проносится: «Victor… Victor Seleznioff… de Etoiles Rouges…» — «Виктор… Виктор Селезнев из Ред Старс…». Люди начинают оглядываться и расступаться, пропуская нас вперед. И сразу же смыкаются за нашими спинами, устремляясь следом. В толпе оказалось еще и много репортеров, все они тут же рванули к нам, ослепляя людей вспышками фотокамер. Телеоператоры тоже сразу оживились и принялись снимать происходящее. А мы тем временем уже добрались до парапета, с которого открывался вид на въезд в туннель.

Здесь еще нет монумента Факел Свободы, он появится только в 87 году. А еще через десять лет — в 97-ом — люди превратят его в неофициальный памятник погибшей принцессе Диане. Ну, а сейчас это место завалено цветами, принесенными для Веры. Целое море цветов. Букеты лежат на парапете, устилают ковром тротуар. Среди цветов тут и там горят свечи в красных стеклянных колбах с крышками, какие обычно используют на католических кладбищах. Много фотографий Веры — особенно часто встречается ее фото из Vogue, перепечатанное вчера одной из вечерних газет. Есть здесь и мягкие игрушки, но эта традиция сравнительно новая, и пока еще не сильно распространенная в Европе. Гранитные плиты парапета все исписаны фломастерами и аэрозольной краской, чаще всего встречается надпись: «On vous aime, Vera!» — «Мы тебя любим, Вера!». Есть и англоязычные надписи и даже одна на русском — «Ты будешь вечно жить в нашем сердце!». Интересно кто это написал? Посольские? Нет, вряд ли. Скорее эмигранты. В Париже еще со времен Революции живет большая русскоязычная община.

— Просто идеальное место для убийства… — со вздохом произносит Сергей Сергеевич, посмотрев вниз на въезд в туннель.

— Про что и речь…

Я бережно укладываю на парапет огромный букет, поправляю отдельные цветы и хрустящий целлофан. Рядом Майкл также бережно расправляет траурные ленты на букете алых роз. Мы, молча, стоим, и вся площадь тоже скорбно замолкает. Даже репортеры на время перестают щелкать затворами своих фотокамер. Это минута молчания…

Чувствую, как меня кто-то осторожно теребит за полу моего плаща. Опускаю глаза и вижу темноволосую девочку лет восьми. Она протягивает мне небольшого плюшевого медвежонка ярко-желтого цвета.

— Хочешь посадить его рядом с моими цветами? — по-французски спрашиваю я.

Девочка кивает. Подхватив ее, даю ей возможность пристроить своего медвежонка среди роз. Неожиданно она обнимает меня за шею и снимает мои очки, заглядывая мне в глаза.

— Ты плачешь, да? — спрашивает она — Не плачь! Мама сказала, что Вера теперь на небе с ангелами, и ей там хорошо.

От неожиданности я теряюсь и даже не знаю, что ей ответить. Я просто в шоке от ее слов… Репортеры, стоящие рядом, жадно прислушиваются к нашему разговору и снимают все на камеру

— …А что еще твоя мама сказала?

— Что ты теперь никогда не приедешь к нам выступать — хмурится девочка — Это правда, да?

Ох, и вопросы у этого ребенка… Я бы предпочел сейчас промолчать, но все вокруг напряженно ждут моего ответа, и мне приходится ей отвечать.

— Как тебя зовут, красавица?

— Жюли…

— А ты хочешь, чтобы я приехал, Жюли? — девочка радостно кивает — Тогда я обязательно снова приеду. И мы обязательно выступим в Париже. Но не в этом году.

— Тогда в следующем?

Детская непосредственность опять ставит меня в тупик. Я правда не знаю, что ей ответить. На мое счастье сквозь толпу к нам прорывается молодая женщина, видимо ее мать.

— Жюли, разве так можно?! Простите ее… — это уже мне.

— А Викто’р сказал, что он будет выступать в Париже! — радостно сообщает ребенок маме и всем окружающим.

Женщина еще раз смущенно извиняется и уводит дочь. А за меня тут же берутся журналисты.

— Виктор, вы, правда, собираетесь на гастроли во Францию?

— Пока только в США и Италию. А если пригласите нас во Францию, мы рассмотрим и такую возможность. Но сейчас мне тяжело говорить об этом, вы должны меня понять.

Репортеры сочувственно кивают, но уже вцепились в меня мертвой хваткой.

— Скажите, как остальные члены вашей группы восприняли гибель Веры?

— У всех был шок. Настолько острый, что многие просто не поверили. Отказывались верить в услышанное. Как в цивилизованной стране могло произойти такое? Как можно устраивать охоту на человека и загонять его как добычу в лесу?! А главное — ради чего?! Чтобы потом заработать тридцать серебряников на фотографиях чужой смерти?!

Я повышаю голос, над площадью повисает напряженная тишина. Я обвожу притихшую толпу пристальным взглядом, забираю прессу из рук Сергея Сергеевича.

— И вот теперь Вера мертва. Ее больше нет. А я хочу спросить всех этих охотников: вы довольны? Напились крови?! Получили свою кровавую сенсацию?!

Поднимаю высоко над головой пачку журналов и газет, потрясаю ими в воздухе и начинаю по очереди показывать их толпе, чтобы были видны названия изданий.

— Мы знаем имена убийц и названия изданий, на которые они работают. Эти таблоиды тоже должны понести заслуженное наказание как соучастники убийства!

— Вы предлагаете развязать травлю прессы? — морщится один из репортеров.

— А вы предлагаете оставить все как есть?! У вас во Франции действуют особые законы для прессы? По которым ей можно безнаказанно убивать?!

— Это же был несчастный случай! — выкрикивает другой журналист.

— Да, вы что?! — кривлю я рот в издевательской ухмылке — Сами-то хоть верите в то, что сейчас говорите?! Если и полиция попробует убедить нас, что это был несчастный случай, то я сразу должен всех предупредить: нас такой ответ не устроит!

Толпа одобрительно гудит, и я снова громко обращаюсь к людям на площади.

— Это было настоящее убийство! Но самое отвратительное то, что совершив его, папарацци не спешили вызывать полицию и скорую помощь, Нет! Кто-то из них сразу же трусливо сбежал с места аварии, а остальные тут же бросились фотографировать умирающих людей в покореженном автомобиле. Они в этот момент думали только о том, сколько им заплатят за эти снимки!

Меня потряхивает от ярости, я еще раз показываю всем названия журналов и газет:

— Вот имена пособников этих убийц! Я могу перечислить поименно те издания, чьи репортеры убили вчера Веру в этом туннеле: «Clocer», «Public», «Paris Match», «France Soir», «France Dimanche».

Моя ярость, мои эмоции передаются толпе, и теперь уже вся площадь рассерженно гудит, как один большой, потревоженный улей.

— Люди, очнитесь! Неужели мы простим им это преступление?! Неужели убийцы и их покровители останутся безнаказанными?! Сколько будет продолжаться эта вакханалия с преследованием артистов?! Сколько еще людей должно погибнуть, прежде чем власти примут меры против этого произвола? Неужели человеческая жизнь стоит всех этих журналистских заработков на сплетнях и человеческом горе?! Давайте же хоть раз проявим гражданскую солидарность и потребуем от полиции и властей самого тщательного расследования гибели Веры Кондрашовой! Не пустых отговорок и пустых обещаний, а стопроцентных доказательств, подкрепленных заключениями экспертов и показаниями надежных свидетелей.

Площадь взрывается аплодисментами и криками: «Позор продажным журналистам!», «К ответу убийц и владельцев желтой прессы!»

Сергей Сергеевич в это время склоняется к моему уху:

— Витя, ребята засекли его! Все, теперь он никуда от нас не денется.

Я с трудом заставляю себя успокоиться и не начать крутить головой по сторонам в попытке отыскать в толпе ненавистное лицо Саттера. Прячу злое торжество в своих глазах за стеклами темных очков, снова опуская их на нос. Беру из рук Майкла последний букет роз и решительно направляюсь вниз к туннелю, оставляя за спиной растерянных репортеров. В небе появляется небольшой вертолет с телевизионщиками и зависает над площадью. В нем тоже снимают все происходящее внизу.

Полицейские, охраняющие туннель, видят нас еще издалека и замирают, не зная, как лучше поступить. Но сейчас меня никакое заграждение не остановит, и они это тоже хорошо понимают по моему решительному виду. Тем более, сверху, кроме телевизионщиков, за нами еще наблюдает и огромная толпа народа на площади — устраивать в такой ситуации разборки полицейским явно не с руки. Поэтому, стоит мне поравняться с ними, бригадир отдает команду и его подчиненные просто вежливо расступаются, давая пройти к туннелю.

Я приближаюсь к колоннам туннеля и замедляю шаг, пытаясь отыскать глазами следы аварии… За ночь здесь все уже успели убрать, остались лишь следы машинного масла на асфальте, да мелкий мусор, прибившийся к бордюру. Я снова обвожу взглядом место аварии…как будто здесь ничего и не было… Но скоро и здесь все стены будут расписаны граффити. Судя по кадрам в новостях, такси Веры в туннеле и десяти метров не успело проехать — машина врезалась в первые же колонны, когда ее нагло подрезали.

Я опускаюсь на колено у первой колонны и кладу перед ней букет нежно-розовых роз. На грубом сером цементе они смотрятся так неуместно и чужеродно, словно из другой вселенной. Мы молчим, склонив головы. Молчит и народ на площади. Только стрекочет вертолет телевизионщиков, заходя над Сеной на второй круг…

…Обратно мы возвращаемся по встречной полосе авеню, чтобы снова не оказаться в толпе, разгоряченной моим выступлением. Но даже и там народа хватает — площадь уже не вмещает всех желающих. И мало того — на площади, кажется, назревает потасовка между журналистами и разъяренной толпой. Хорошо, что наши машины припаркованы совсем рядом. Около перехода я вижу большой рекламный щит и оборачиваюсь к Гору.

— Майкл, договорись пожалуйста, об аренде этого рекламного места, и если нужно, перекупи его у нынешнего арендатора, цена не важна. Завтра там должен висеть портрет Веры. И под ним три слова: «Помним. Любим. Скорбим.»

Наш кортеж срывается с места и направляется в сторону посольства. Ехать совсем недалеко, но времени обсудить наши дальнейшие планы хватает. Для начала Сергей Сергеевич сообщает тоном, не терпящим возражений:

— Виктор сейчас пообедает и немного отдохнет.

Словно с ребенком малым общается! Да, еще в третьем лице. Бесит, блин…

— Я не хочу спать!

— Во-первых, это тебе так только кажется. А во-вторых, тебя никто не спрашивает. Имант Янович приказал не отходить от тебя ни на минуту, но мне сейчас нужно срочно отъехать. И ты знаешь, почему. Так что побудешь в посольстве вплоть до моего возвращения.

Пожимаю плечами. Ну… надо, так надо. Спорить с полковником все равно бесполезно. И к тому же неразумно. Не усну — так посмотрю новости.

— А мне что сейчас делать? — Майкл так уже влился в наш тесный коллектив, что, кажется, тоже ждет распоряжений Сергея Сергеевича. Вот оно советское «тлетворное» влияние! И полковник уже тоже воспринимает это, как само собой разумеющееся. Единоначалие, блин…

— Вы, Майкл, сейчас позвоните адвокату и договоритесь, чтобы он часа через два приехал в посольство. Нам нужно будет съездить в комиссариат и пообщаться с инспектором, ведущим дело об аварии. Его помощь там не помешает.

— И нужно их познакомить с отцом Веры — добавляю я — Александру Павловичу необходимо подписать договор, чтобы адвокат на законных основаниях представлял интересы семьи Кондрашовых во Франции.

— Правильно — кивает полковник — на вечерней пресс-конференции присутствие адвоката тоже не помешает. Надо бы еще узнать о состоянии таксиста и навестить его завтра в госпитале.

— И Доналда Трампа заодно — добавляет Майкл.

— Век бы эту заразу не видеть! — морщусь я.

Нет, ну почему такая вселенская несправедливость?!! Вот кто должен бы гнить в могиле, а не доверившаяся ему Вера!

— Надо, Виктор — мягко настаивает Гор — иначе это будет очень странно выглядеть. Ты же в полиции будешь настаивать на версии, что они только друзья?

Мне приходится признать правоту Майкла. Пускать наглых журналистов в личную жизнь Веры и пачкать ее светлую память нельзя. А Трамп и его семья тем более не заинтересованы, чтобы правда об их романе выплыла наружу. Поэтому да — придется сцепить зубы и сделать вид, что мы с ним в прекрасных дружеских отношениях. Хотя на самом деле, я бы с огромным удовольствием придушил этого рыжего козла.

…Самое удивительное, что я буквально провалился в сон, стоило прилечь после обеда. А когда проснулся, понял что мне действительно стало лучше и нервный срыв больше не грозит. Все события прошедшего утра словно подернулись в памяти легкой пеленой, и меня немного отпустило. Прохладный душ тоже сделал свое благое дело, и в холл гостиницы я спустился во вполне адекватном состоянии.

А там меня уже ждали. Пока я спал, Майкл привез в посольство французского адвоката Робера Эрсана. И мидовцы даже успели провести с ним небольшое совещание, обсудив на нем всякие юридические тонкости и план совместных действий. Поскольку я и в прошлой жизни не был большим специалистом по международному праву, то даже не стал во все это встревать. Сами разберутся. А мне сейчас нужно сосредоточиться совсем на другом.

— Ну, что давайте знакомиться, Виктор — сдержанно улыбается мне вполне еще крепкий мужчина лет пятидесяти. Самый подходящий возраст для адвокатской карьеры, можно сказать ее пик.

Невысокий, чуть полноватый, с приятным, располагающим к себе лицом. Темный строгий костюм и белая сорочка органично сочетаются с очками в дорогой оправе и шелковым шейным платком. Ухоженные руки, обручальное кольцо и золотые запонки с монограммой владельца. Сдержанный шик на французский манер, подчеркивающий респектабельность сидящего перед нами адвоката.

— На каком языке предпочитаете общаться?

— Лучше бы на английском, в нем у меня больше словарный запас, к тому же и для Майкла так будет легче.

— Прекрасно. Ничего не имею против — француз легко переходит на инглиш — Для начала предлагаю рассказать, как все происходило на самом деле. И желательно с самого начала, еще с Японии. Как я понимаю, из присутствующих здесь только Виктор полностью в курсе всех событий?

Я вопросительно смотрю на Сергея Сергеевича. Понятно, что адвокат — это как доктор. Ему придется рассказать все, в том числе и про Верины похождения, иначе он просто не сможет выстроить защиту в суде на достойном уровне. Но, не при всех же? На Кондрашове старшем и так лица нет, а каково ему будет услышать при своих коллегах о всех ее закидонах? Полковник правильно понимает мои сомнения и тут же приходит на помощь.

— Месье Эрсан, наверное, нам стоит поговорить приватно. Никаких особых тайн там, конечно нет, но Виктору так будет легче. Ему, бедному и так сегодня досталось.

На лицах мидовцев проступает легкое разочарование, зато Александр Павлович после слов Сергея Сергеевича выдыхает с заметным облегчением. Похоже, Татьяна Геннадьевна все-таки просветила своего мужа по поводу Вериного поведения в Японии. Адвокат кивает, соглашаясь с доводами полковника, и мы втроем удаляемся в отдельную переговорную.

Рассаживаемся за круглым столом, месье Эрсан достает из портфеля блокнот для записей. Я тем временем собираюсь с духом

— …Ну, вообще-то все началось не в Японии, а еще в Вене, на саммите по СНВ-2, где наша группа выступала в качестве приглашенных звезд. Именно там мы познакомились с Дональдом Трампом и его отцом в ночном клубе…

Мой рассказ растягивается на полчаса. Время от времени адвокат задает мне вопросы и делает какие-то пометки в блокноте. Я рассказываю ему все. Или почти все. Как говорят сами французы: «От исповедника, врача и адвоката нельзя скрывать ничего…». Правда, тут же и добавляют: «…но и говорить всю правду им не следует». Вот этой народной французской мудрости я сейчас и придерживаюсь. Сергей Сергеевич одобрительно кивает головой, оценив мою осторожность. А зачем адвокату знать какие-то детали, если они не относятся к делу?

— Виктор, а вы сами уверены, что Дональд будет придерживаться нашей версии?

— На 100 %. Он может и …увлекающаяся натура, но бизнес для него на первом месте. Он не станет подвергать риску свой проект, в который уже вложены миллионы долларов — своих и чужих. Как бы я не ненавидел Трампа за смерть Веры, но должен признать, что с головой у него полный порядок. И если бы не папарацци, Вера уже через час летела бы в Москву, и никто даже не узнал бы об их романе.

— Хорошо… Но если Трамп все предусмотрел, и до самого последнего момента все шло по его «блестящему» плану, то откуда тогда журналисты узнали о Вере?

А вот это уже неудобный вопрос № 1. И ответ на него месье Эрсану знать не нужно. …Пока не нужно. Потому что правда может неожиданно выплыть на допросе папарацци, и тогда мне лишь останется изображать свое крайнее удивление. Но может и не выплыть. Здесь даже не знаешь, что лучше.

Так что я делаю предельно честное лицо и пожимаю плечами.

— Понятия не имею. В конце концов, это их работа — собирать сплетни и скандальные новости о знаменитостях. Возможно, кто-то просто случайно увидел их в городе и потом выследил. Хотя вечером, накануне отлета, папарацци у отеля еще точно не было, они появились утром.

— Уверены?

— Да. Вера бы обязательно упомянула о них в телефонном разговоре. Она была очень ранимым и замкнутым человеком — журналисты ее всегда раздражали.

Француз складывает пальцы домиком и замирает в раздумьях. Судя по всему, что-то не складывается в его картине произошедшего. Что ж… в интуиции ему не откажешь. Наконец, он отмирает.

— Ладно, тогда давайте сейчас сосредоточимся на вопросах, которые мы вскоре зададим нашей доблестной полиции.

В его словах ясно читается сарказм в отношении французских копов. И это понятно. Не уважают свою родную полицию свободолюбивые французы. Впрочем, у них есть для этого основания. Работают их силы правопорядка с ленцой и при всяком удобном случае просто прекращают расследования и закрывают дела. Понятно, что и аварию Веры им легче всего представить, как несчастный случай. Только в этот раз они не на тех нарвались! С нами этот фокус не получится. Надо будет, я себя наручниками к ограде Елисейского дворца прикую, но подонков заставлю посадить!

— Месье Эрсан, от французской полиции мы для начала хотим получит ответ на очень простой вопрос: была ли ошибка водителя такси и превышение им скорости, повлекшие за собой аварию, или же ее спровоцировали исключительно действия папарацци? Все остальное сейчас пока вторично. Но предупредите полицейских сразу: каждый их протокол и каждое экспертное заключение будет подвергаться тщательному анализу. Не устроят их выводы — привлечем независимую экспертизу. И просто так отмахнуться от нас у них не получится. Иначе мы возбудим второе уголовное дело — уже по факту халатного отношения полицейских к своим обязанностям.

— Вы хотите, чтобы репортерам предъявили обвинения в непредумышленном убийстве?

— Да. И для начала хотя бы арестовали их. А потом мы потребуем, чтобы к этому обвинению добавились отягчающие обстоятельства в виде предварительного сговора лиц и участия в организованной группе.

— Т. е. фактически переквалифицируем статью?! — брови адвоката взлетают вверх. Не ожидал он от юного отрока таких юридических формулировок — Простите, Виктор…а сколько вам лет?

— Я студент юридического факультета Московского университета — ловко ухожу я от прямого ответа.

— Ну, тогда я понимаю, кто здесь играет первую скрипку! — смеется месье Эрсан.

Сергей Сергеевич тихо крякает, но помалкивает. И правильно. Нехрен лезть, когда два юриста общаются…

— Хорошо, с полицией мы определились — снова становится серьезным адвокат — Но я узнал, что сегодня, на вторую половину дня здесь, в посольстве назначена пресс конференция?

— Назначена — кивает полковник — и Виктор будет в ней участвовать.

— Господа, лучше бы перенести ее на завтра. По большому счету, нам пока даже нечего сказать прессе. Сначала нужно пообщаться с полицией и согласовать с Трампами единую линию защиты. Иначе могут возникнуть крайне неприятные моменты, которые потом невозможно будет отыграть назад.

— Согласен с вами, месье Эрсан — печально вздыхаю я.

А что…? Адвокат прав на все сто, он дело говорит — нечего суетиться и пороть горячку. Пресса и до завтра подождет, никуда она от нас не денется.

— Но решение, увы, принимаю не я, месье Эрсан. Нужно разговаривать с послом.

— Беру это на себя — тут же вызывается Сергей Сергеевич — если будет нужно, позвоним в Москву. В МИД.

Угу… знаю я, в какой он «МИД» звонить собрался. Тот, который у нас в Ясенево. Но такая готовность полковника решать вопросы на самом высоком уровне, радует. Потому что был бы здесь сейчас Вячеслав, и мне пришлось бы самому впрягаться во все это. А так, уже через полчаса все вопросы решены, и мы, наконец, в сопровождении юристов выдвигаемся в комиссариат полиции.

Но перед этим нам с Александром Павловичем приходится задержаться у центрального входа посольства. Здесь тоже собралось много людей, пришедших почтить память Веры и оставить записи в Книге соболезнований. А у ограды перед входом море цветов. Ну, и репортеры здесь, как же без них? И еще я вдруг вижу своих недавних японских гостей — телевизионную группу с канала NHK Educational. И что особенно трогательно — на рукавах у всех них черные траурные повязки. Приходится подойти к ним, чтобы пообщаться, поблагодарить за соболезнования и извиниться за свой внезапный вчерашний отъезд.

Японские поклоны получаются у меня на автомате, даже не задумываясь — вот что с людьми месяц, проведенный в Японии делает. Знакомлю их по очереди, и с отцом Веры, и с месье Эрсаном, и с посольскими юристами. Сообщаю, что мы сейчас едем в комиссариат полиции, и пресс-конференция, к сожалению, переносится из-за этого на завтра. Японцы естественно тоже кланяются, как заведенные болванчики — почет-то какой! Мало того, что я их познакомил с главными действующими лицами, так они еще и оказались в самой гуще событий, первыми получив важную информацию. Понятно, что едва засняв наше общение с фанатами группы, японцы тут же закругляются у ворот посольства и мчатся вслед за нами в комиссариат.

Ехать до него всего ничего. И посольство, и место аварии- все находится в одном округе — в XVI-м. Несколько минут, и вот мы уже все на авеню Мозар. Так что в комиссариат полиции мы входим под объективами японских телекамер и под вспышки их фотоаппаратов. У довольных японцев из NHK Educational сегодня полный эксклюзив. И для таких воспитанных журналистов мне ничего не жалко.

— Витя… а не вступить ли тебе в общество советско-японской дружбы? — задумчиво предлагает мне Сергей Сергеевич на пороге комиссариата — Японцы тебя действительно сильно уважают.

— Я подумаю. Мысль хорошая, но сейчас пока не до этого.

— Подумай, подумай…

Общение с комиссаром полиции, ведущим дело об аварии, происходит довольно рутинно. Посольскими юристами здесь давно никого не удивить — в XVI округе Парижа расположено около девяносто представительств разных стран. Поди, привыкли уже. А вот стоит ему увидеть месье Эрсана, как настроение у него явно падает. Зато старательности добавляется. Заметно, что Робер Эрсан вызывает у полицейского настоящую изжогу. Из чего я делаю закономерный вывод, что адвокат у нас действительно очень хороший. При таком и мидовские юристы не нужны. Хотя… одно из золотых правил юриспруденции: «Всегда имей под рукой адвоката, и еще одного — чтобы присматривать за первым.»

А дальше мне лишь остается с молчаливым восхищением наблюдать за мастерством профессионала экстра класса. Даже и рот самому открывать не пришлось — мэтр Эрсан культурно озвучил окончательно скисшему комиссару все наши требования, предупреждения и пр, и пр, и пр. Уф-ф… просто гора с плеч.

— Виктор, вставай… — трясет меня за плечо Сергей Сергеевич — ребята отзвонились, нам пора ехать.

— Куда? — туплю я спросонья. За окном темень непроглядная, а он меня куда-то опять тащит…

— Повидаться с нашим общим другом.

— Это с тем, кто первый после Гитлера?! — злобно ухмыляюсь я и мгновенно вскакиваю с кровати.

— Тихо…давай-ка, без лишнего шума. Собирайся по-быстрому, и за мной. Только оденься как-то попроще, без этих своих… — он делает неопределенный жест — …выкрутасов.

Это он так одежду от Ямамото обзывает? А по-моему, она крайне уместна в свете нынешних событий. Но в длинном плаще мне и, правда, будет неудобно. Так что достаю джинсы, футболку и свою кожаную куртку «пилот». Две минуты — и я уже готов.

…В холле мы проходим мимо лифта и направляемся к лестнице. А потом спускаемся по ней на подземный этаж, и долго идем по длинным коридорам, освещенным лампами дневного света. В ночной тишине они мерно гудят, навевая ассоциации то ли с работающим двигателем самолета, то ли с серверной комнатой офиса из моей прошлой жизни. Коридоры, переходы лестничных площадок, и снова коридоры. Кажется, им нет конца…

Весь периметр комплекса советского посольства в Париже занимает одно единое здание. Оно совсем новое — и пяти лет еще не прошло, как его выстроили. По нынешним временам это современное строение смотрится шикарно, но мне оно своими бесконечными колоннами немного напоминает Дворец Съездов в Кремле. Ага… наверное, так и задумано было — чтобы наши граждане и здесь Родину не забывали. А еще, судя по всему, через подземные этажи можно попасть в любую точку этого бесконечного здания, и этаж, по которому мы сейчас идем с Сергеем Сергеевичем, далеко не единственный под землей. Можно только догадываться, как глубоко все тут закопано под землю.

Пока мы, молча, идем, ничто не мешает мне предаваться воспоминаниям и раздумьям. Вот вчера к вечеру, например, к нам в посольство примчался Трамп старший. Мы имели с ним долгий разговор, и он у нас был непростым.

Фред прекрасно понимает вину своего сына, но, по большому счету, волнует его только деловая репутация Дональда и то, что скандал может навредить их семейному бизнесу, спровоцировав Иванку Трамп на развод. Ему хватило даже наглости предложить денег семье Веры, чтобы те не упоминали имени Дональда, ни в каком контексте. Я в ответ глянул на него так, что Трамп старший аж поперхнулся, а потом еще долго извинялся. Его счастье, что при разговоре не присутствовал Александр Павлович, и он не додумался предложить деньги ему лично. Я бы тогда точно не сдержался и врезал бы от души по беспринципной американской морде.

Потом Фред начал уговаривать меня не мстить сыну и не губить его репутацию — он мол, и так достаточно наказан. Ага… наказан он. Отделался гаденыш сильным сотрясением мозга и парой переломов. Срастутся кости, и будет он снова жить, как ни в чем небывало — гоняться за девками, делать бабки. А вот Вера мертва. И этого уже никак не изменить…

Договорились, что он, невзирая на позднее время, отправится сейчас в офис мэтра Эрсана, чтобы получить от него необходимые указания и подписать все бумаги. Фред Трамп настроен решительно, и весь его праведный гнев обрушится теперь на папарацци. Насколько я помню, эта деловая семейка и у себя на родине в США из судов не вылезает, а ушлых журналистов, постоянно раскапывающих их грешки, не переваривает патологически. Так что французских папарацци ждут тяжелые времена — они еще просто до конца не поняли, с кем связались.

Ну, а утром Фред первым делом поедет в госпиталь к сыну и морально подготовит его к моему визиту. Съездить к Дональду мне все равно придется. И изображать там дружеское участие — тоже. Хотя и противно до омерзения. Но деваться некуда — репутация покойной Веры должна остаться незапятнанной, а это сейчас целиком зависит от показаний Трампа младшего.

…Наконец, мы с полковником поднимаемся по лестнице в небольшой холл и выходим из здания на улицу, а потом и за территорию посольства. Там нас уже ждет скромный темный седан с обычными номерами. Никакой охраны, только незнакомый водитель за рулем. Стоит нам сесть в машину, и она тут же срывается с места. Судя по лесу, темнеющему слева, мы где-то на задворках посольства, а направляемся сейчас в сторону Клиши и аббатства Сен-Дени. На улице снова идет дождь, но не сказать, чтобы сильный. И это хорошо — все равно к утру никаких следов нашей ночной вылазки не останется. Едем долго, «проверяясь». Я подозреваю, что наша резидентура озаботилась и машинами контр-наблюдения.

Наконец, мы съезжаем с бульвара Перифирик — парижского аналога МКАДа — и устремляемся дальше, в пригород. Интересно все-таки, а почему не Париж? Но вопросов я не задаю, полковник знает, что делает. Нужно будет — сам скажет. Адреналин в моей крови начинает уже закипать от предвкушения встречи с Саттером. Понятно, что наши вечером отловили его, и сейчас я эту тварь, наконец, увижу. Сначала поговорю с ним по-свойски, а потом раздавлю гадину своими руками, и ничего во мне не дрогнет — клянусь…!

Через несколько минут поездки по пустынному шоссе наша машина снова сворачивает, а чуть погодя еще раз — теперь уже на какую-то плохо освещенную набережную. В темноте я абсолютно перестаю понимать, где мы сейчас находимся. Да, и не настолько хорошо я знаю парижские пригороды, чтобы там ориентироваться. Останавливаемся в какой-то промзоне у железнодорожного моста. На другой стороне реки светятся огни, а здесь хоть глаз выколи — ни хрена не видно!

Идем к опорам моста, глаза постепенно привыкают к темноте. И только подойдя совсем близко, вижу там несколько человеческих фигур. Двое мужчин стоят, еще один — в светлом плаще — сидит рядом на перевернутом ящике. Ага… с мешком на голове и со связанными за спиной руками. Где-то вдалеке слышится шум приближающегося поезда, а потом над головой грохочет так, что у меня закладывает уши. Вижу только, как Сергей Сергеевич подходит к мужчинам и о чем-то с ними говорит. Но мое внимание сосредоточено сейчас только на сидящем мужчине. Дождавшись, когда поезд пройдет, рывком сдергиваю с его головы мешок. Кто-то из наших подносит зажигалку, чтобы я мог рассмотреть его лицо. Саттер сука… вот и встретились…!

— Ты кто? — подслеповато щурится он на меня.

— Угадай с трех раз…

Он удивленно хмурится, а потом недоверчиво всматривается в мое лицо.

— Виктор…?!

— А ты кого-то еще ждал здесь увидеть?

Он оглядывается, видит всех остальных. Понимание начинает проступать на его лице… Он ведь далеко не дурак — этот агент «Саттер».

— Вы не имеете права! Я гражданин США!

— Да насрать нам на это. Хоть гражданин Гондураса.

— Есть негласные правила спецслужб! ЦРУ не простит вам…

Я зло скалюсь, наклоняясь к ненавистному лицу.

— Ты идиот, Саттер?! Или как там тебя еще… Не понял, что тебя разменяли, как пешку?

— ЦРУ не сдает своих людей!

— Да, неужели?! Тогда что ты сейчас здесь делаешь? — распрямляюсь и мстительно добиваю его — Тебя сдали еще вчера, после личного звонка нашего Веверса вашему Тёрнеру. Игры закончились, Саттер. Пора платить по счетам.

Отворачиваюсь от сдувшегося црушника и подхожу к Сергею Сергеевичу.

— Он что-то рассказал?

— Да. Даже не запирался. Когда в Токио Саттер понял, что Вера не улетела в Москву, он начал сразу рыть и узнал, что она сбежала в Париж с Трампом. И до последнего был уверен, что Трамп потом увезет ее с собой в Америку, где Вера тут же попросит политического убежища. Хотел очков на скандале заработать — вдруг КГБ перехватит Веру в Париже и попробует силой отправить ее домой. А Трамп вдруг купил только один билет до Нью-Йорка — понятно, что скандал отменяется. И тогда Саттер решил сам его спровоцировать, натравив репортеров на Веру в надежде раздуть скандал хотя бы с их адюльтером. Солистка популярной советской группы и женатый американский миллионер — это ведь тоже неплохой вариант.

— …а еще лучше убить их чужими руками, да Саттер? — оглядываюсь я на црушника, чутко прислушивающегося к нашему разговору.

— Да, не собирался их никто убивать! — испуганно орет Саттер в ответ на мои обвинения — Для громкого скандала они мне нужны были живыми! Понимаешь? Живыми! Меня вообще там даже не было. Просто дождь, мокрая дорога и идиоты папарацци!

— Ну, с этим французы пусть разбираются. Хотя думаю, что свидетели наверняка вспомнят про какого-то странного мотоциклиста на месте аварии. Или странный автомобиль.

— Еще раз тебе говорю — это случайность! Несчастный случай. Моей целью было всего лишь напугать ее. Сделать «последнее предупреждение» тебе, Виктор! Чтобы ты уже умерил свои амбиции и перестал совать свой нос, куда тебя не просят. Просто в какой-то момент все вышло из-под контроля.

— Просто?!!! — хватаю я его за горло — Молодая красивая девушка умерла из-за какого-то урода, возомнившего себя вершителем судеб, а ты мне смеешь говорить «просто»?!

Я резко отталкиваю его, и он чуть не падает с ящика, но кто-то из наших снова усаживает его.

— И какая теперь разница, Саттер — был ты там или нет? Вера все равно умерла. А смертный приговор ты себе давно подписал — еще когда в Киото по твоей вине чуть не погиб мой друг Коростылев. И теперь Вера. Так что на «вышку» тебе уже хватило с лихвой.

— Послушай, Виктор… я, конечно, перегнул с вашей группой, согласен. Но и ты меня пойми! Это моя работа — защищать свою страну от таких, как вы.

— А сами американцы в курсе, что ты их именем убиваешь ни в чем не виноватых девушек?!

Его жалкие оправдания поднимают во мне жаркую волну ненависти. Так хочется ему врезать, аж кулаки зудят. Но… вдруг у полковника есть свои планы, и эту гнилую шкуру надо оставить нетронутой? Наверное, все же стоит сначала уточнить…

— Сергей Сергеевич, а генерал дал какие-то особые распоряжения по поводу его казни?

— Нет. Сказал, все на твое усмотрение, хоть харакири ему делай. Он только просил тебя вспомнить, как расправились с каким-то хорошо известным тебе итальянцем. Но если честно, то я не понял, кого он имел ввиду.

Я тоже на минуту задумываюсь — итальянцем…? Каким еще итальянцем? А потом начинаю хохотать, как ненормальный. Нет, у генерала все-таки есть чувство юмора! Просто юмор этот черный. Веверс прямым текстом намекнул мне на смерть Кальви, когда его в моей прошлой жизни повесили под мостом Блэкфрайерс в Лондоне. Так вот почему мы сейчас здесь! Ай да Веверс, ай да сукин сын! Это будет таким своеобразным предупреждением ЦРУ от КГБ: «Под мостами не вешать! Эксклюзив.» Потому что без црушников в том случае с Кальви явно не обошлось — может, они сами и разработали операцию по его устранению.

— Длинная веревка есть?

— Найдем.

— Ну, и прекрасно, перекиньте ее через вон ту балку. На эту гниду даже жалко патрон тратить.

Саттер с ужасом смотрит на меня, отказываясь верить, что сейчас ему придется умереть. Спрашивает трясущимися губами.

— Не понял… ты… ты что — правда, агент КГБ?!

— Да, я уже практически его директор.

— Кто?!!

— Дьявол в пальто! — огрызаюсь я. И театрально расставляю руки в стороны, задрав лицо к небу — А на самом деле, я ангел мести, посланный истреблять таких тварей, как ты.

Наши тихо хмыкают, а Саттер хватает ртом воздух, не понимая, что я сейчас несу и кажется, принимая меня за сумасшедшего. Но в психиатрии ведь как — кто первым халат надел, тот и доктор. Другой вопрос: почему мне никто не хочет верить, когда я говорю чистую правду, а?

— Короче, передай в аду персональный привет от меня Збигневу Бжезинскому и главе МИ-5 Говарду Смиту. Они тебе сами расскажут, кто я. Ну, и готовься встречать там свою семью — сыновей и жену. Их адрес мы нашли, и скоро они к тебе тоже присоединятся.

— Вы не посмеете! — визжит црушник — Моя семья ни при чем!!!

— Ничего личного, Саттер. Око за око, зуб за зуб — с издевкой утешаю я его — Видит бог, ты же начал войну первым.

Он пытается вскочить и оттолкнуть ребят, но те подхватывают его под руки, и через минуту он уже балансирует на шатком ящике, с петлей, накинутой на шею. Жалкий, сломленный и ничем не напоминающий того наглого подонка, который взялся играть людскими жизнями.

— Ну, что… Именем Союза Советских Социалистических Республик ты признан виновным в убийстве и покушениях на убийство и приговорен к смертной казни. Приговор будет приведен в исполнение немедленно. Гореть тебе в аду, тварь!

Ударом ноги я вышибаю ящик из-под негодяя. Саттер хрипит, извивается в веревке. И знаете что? В этот момент ничего у меня в душе действительно не дрогнуло. Вообще ничего.

— Виктор, надеюсь, ты не собираешься мстить его семье? — встревожено спрашивает полковин, глядя как корчится црушник.

— Нет, конечно… Иначе чем я буду отличаться от этой твари. А он пусть теперь и на том свете трясется от страха.

— Суровый ты парень… Может, не ту профессию выбрал? Подумай…

Ага… вот всю жизнь мечтал црушников убивать… Хотя если посчитать всех тех гадов, что я отправил здесь на тот свет, я не просто ангел мщения — я бич божий! Карающая десница.

До посольства добираемся в тишине. Разговаривать совсем не тянет, да и вопросов у меня нет. Снова пересаживаемся на полпути в другую машину, и снова едем по пустынному шоссе под дождем. Только теперь он уже постепенно превращается в полноценный летний ливень, словно сама природа помогает нам стереть все следы нашего ночного выезда.

— Тебе хоть легче стало? — не выдерживает Сергей Сергеевич, когда мы возвращаемся в гостиницу и идем подземными коридорами.

— …Нет. …Не знаю. Если немного… Наверное, лучшая терапия для меня сейчас — это работа. Потому что, даже придушив до кучи Трампа и журналюг, мне все равно не вернуть Веру. Вот в чем беда…

Полковник, вздохнув, кивает.

— Я отправлю кого-нибудь из ребят подежурить у твоего номера. Если будет совсем тяжко, скажешь им — они тебе снотворное принесут …или коньяка нальют.

— Обойдусь. Если каждый свой стресс я начну запивать, через полгода конченным алкоголиком стану. А на хрена мне такое счастье?

На этом вопросы у гэбиста тоже заканчиваются, и до моего номера мы идем молча. Он понял, что истерики от меня ждать не стоит, и видимо успокоился. Терзало ли меня раскаянье из-за казни Саттера? Вот уж нет. Я хочу быть добрее, но видит бог — такие твари просто сами нарываются. Поэтому я бы и еще раз выбил из-под его ног этот чертов ящик. А если бы это могло вернуть Веру, то и чего похуже с ним бы сделал. Мир однозначно стал чище без этого подонка…

Просыпаюсь ранним утром — на часах еще семи нет, зато сна уже ни в одном глазу. Ведь это в Париже сейчас семь, а в Москве-то около десяти, так что мне вполне хватило времени, чтобы нормально выспаться. Первым делом я включаю телевизор, чтобы узнать последние новости. Труп Саттера там, конечно, не покажут, неопознанный висельник в пригородной промзоне — это не сюжет для центрального канала. Да, и вообще сильно сомневаюсь я, что доблестная французская полиция уже нашла его. А если и нашла, то теперь замучается выяснять эту личность.

Меня сейчас больше интересует реакция официальных властей Франции и простых парижан на мое вчерашнее появление на месте аварии. В полдень у нас будет пресс-конференция в посольстве, нужно к этому моменту хорошо представлять реакцию мировой общественности, и вообще то, что происходит сейчас здесь, в Париже.

Вот, например, какой-то ночной погром в новостях показывают …судя по всему, где-то в самом центре города.

Я добавляю звук погромче, вслушиваюсь в возмущенный голос репортера с трудом переключаясь на быстрый французский.

— …Разгромлены редакции не только «France coir» и «Paris Match», хотя они пострадали больше остальных. Досталось также и зданиям, где расположены «France Dimanche» и «Clocer». Как видите, разгоряченные фанаты «Red Stars» ночью не только разбили стекла в окнах этих зданий, но и разрисовали двери, стены и даже тротуары гневными надписями, обвиняющими журналистов этих изданий в гибели советской певицы Веры Кондрашевой.

На экране показывают кадры с Верой с концерта. Я делаю глубокий вдох.

Ох, ни фига ж себе… Оказывается, не только мы этой ночью были делом заняты! Вера пропадает, камера переходит с нервного лица репортера на светло-серый дом за его спиной, и я довольно хмыкаю. Вся стена словно в кровавых подтеках — надписи ярко-красной краской: «Tueurs!», «Honte!», «Bâtards sanglants!» и «Vous brûler en enfer!» доходят, чуть ли не до второго этажа. Молодцы, ребятки, хоть кто-то назвал все происходящее своими именами!

— Возмущение молодежи в чем-то можно понять, но называть журналистов «убийцами» и «кровавыми ублюдками», оскорблять их и предлагать им «гореть в аду» — это уже чересчур! Ничем иным, как злостным, возмутительным хулиганством признать недостойное поведение поклонников советской группы нельзя — пафосно заканчивает свой спич репортер.

Ах, ты ж, боже мой…!!! Какие, оказывается, французские журналисты ранимые! Пусть еще скажут спасибо, суки, что фанаты не пришли туда с вилами и факелами. Надо будет как-то завуалировано поблагодарить парижан за проявленную солидарность. Хотя чего стесняться? Могу им и в открытую сказать: «Merci les amis!». А что мне французские власти сделают — штраф выпишут? Ну, ну… пусть только попробуют! Сейчас мне здесь все с рук сойдет, даже если я лично перебью все стекла в этих редакциях. Простые французы все равно будут на моей стороне, а желтую прессу давно пора на место поставить.

Сюжет в новостях меняется, теперь показывают нарезку кадров вчерашних репортажей из разных стран: Москва, Токио, Киото, Рим, Лондон, Вена, Бонн, Вашингтон… И везде одна и та же картина — народ несет букеты цветов к советским посольствам, портреты Веры, свечи и самодельные плакаты с искренними словами прощания. Диктор говорит, что люди иногда стоят в очереди часами, чтобы сделать личную запись в книге соболезнований. Это все так неожиданно для меня, и так трогательно… Саму Веру тоже бы потрясло такое трепетное отношение к ее персоне — не каждый знаменитый артист удостаивается такого прощания…

И снова кадры из Парижа: показывают мое вчерашнее появление на месте аварии. На экране я выгляжу крайне подавленным, но как для прессы, картинка получилась просто идеальной — высокий светловолосый парень во всем черном и с белоснежными розами в руках. Правда, подавленным я выглядел ровно до тех пор, пока не прозвучали слова тупого журналиста о «несчастном случае». В этот момент у меня вдруг стало такое зверское лицо, словно я сейчас наброшусь на него и растерзаю в клочья. Очень удачно заснято, как я трясу перед людьми ненавистными газетами и журналами — только слепой не увидел названия. Обращение к людям на площади получилось тоже эмоциональным — не удивительно, что народ вечером погромы устроил.

Выступают медики скорой, полицейские, случайные свидетели аварии. Бесконечная череда коротких интервью с самыми разными людьми, и равнодушных лиц нет. Может, сами журналисты и рады бы уделять поменьше внимания гибели Веры, да только им деваться некуда — конкуренцию еще никто не отменял. Не напишешь ты — напишут другие. И снимут репортаж, и покажут в новостях. Все торопятся заработать на чужом горе, потому что летом таких сенсационных тем вообще мало — вся страна в отпусках.

— Видел уже новости? — в мой номер, постучав, заходит бодрый Сергей Сергеевич — Молодцы парижане, теперь на неделю разговоров будет только об этих погромах.

— Думаете, смерть Саттера на этом фоне пройдет незамеченной?

— А кому сейчас в полиции есть дело до безвестного самоубийцы из Клиши? Вот если бы они его под мостом Александра 3 нашли или на столбе у Елисейского дворца — тогда совсем другое дело.

— Ну, да… а сами американцы когда еще его схватятся…

— Если вообще схватятся — подмигивает мне Сергей Сергеевич — оно им надо, шум сейчас в Париже поднимать?

Убедившись, что со мной все в порядке, полковник командует мне: «Подъем!» и назначает время выезда. В половине девятого нас ждет в госпитале старший Трамп, чтобы провести в палату к своему непутевому сыну. Месье Робер Эрсан в это время будет помогать отцу Веры и посольским юристам с оформлением оставшихся документов. Потом у нас состоится большая пресс-конференция в посольстве, а вечером мы вылетаем в Москву. Там в ДК МВД все уже подготовлено к прощанию с Верой. Если не случится никакого форс мажора, то сегодня все пройдет именно по такому плану, но я уже боюсь загадывать — не знаешь, чего еще ждать от этих французов. Скорей бы домой вернуться, тошнит меня уже от мрачного, дождливого Парижа.

— Слушай, Виктор, может, снова японцев с собой возьмем к Трампу? — предлагает мне безопасник за завтраком — они с самого утра опять у ворот посольства снимают.

Вот же неуемные… спать-то они вообще ложатся?

— Можно, конечно, пообниматься с Фредом Трампом на камеру, чего не сделаешь ради общего дела — нехотя соглашаюсь я — Только нужно его заранее предупредить, чтобы он не удивлялся и не шарахался от меня.

— Сейчас предупредим и Трампа-старшего, и японцев по-тихому.

— А чего по-тихому? Там наверняка рядом с японцами кто-нибудь еще из журналюг отирается — пусть тоже «случайно» услышат про госпиталь, нам сейчас чем больше зрителей, тем лучше. Надо бы еще вбить клин между разными таблоидами — похвалить на пресс-конференции «хороших» и опустить ниже плинтуса «плохих».

— Да, неплохо бы… меня тоже беспокоит, что французские журналисты пытаются проявлять солидарность с папарацци, виноватыми в смерти Веры. Боюсь, на пресс-конференции они постараются загнать тебя в угол.

— Пусть попробуют — зубы себе обломают! Хуже Саттера все равно никого нет.

…По пути в госпиталь мы сегодня проезжаем мимо футбольного стадиона «Парк де Пренс». Он расположен все в том же XVI округе Парижа, но южнее нашего посольства — на бульваре Периферик. Майкл тонко намекнул, что если я все-таки решу когда-нибудь выступать в Париже, то это для нас самая подходящая арена — 50 тыс. мест, реконструирован в 72-м, и там вполне современное оснащение. Для сравнения: Ролан Гаррос с его центральной ареной только на 15 тыс. мест. А зал Олимпия, в котором так рвутся выступать все наши именитые артисты — всего-то на 2 тыс. мест. Почувствуй разницу, Виктор! Ну… не знаю. Рано об этом говорить. Может быть в следующем году — на годовщину Вериной гибели? Собрать именитых музыкантов, спеть что-нибудь хором…

Фред Трамп встречает меня на ступеньках госпитального корпуса, в котором расположена травматология. Мы жмем друг другу руки, похлопываем друг друга по плечу, всячески демонстрируя дружеское расположение. При этом делаем вид, что в упор не замечаем журналистов, расположившихся неподалеку от входа.

— Господин Селезнев, можно пару слов для британского издания «Sun»?

Я оборачиваюсь, изображая искреннее удивление, смутно знакомый журналист, радостно скалясь, подбегает к нам. Если бы не моя охрана, то он, наверное, нахально втиснулся бы между мной и Фредом.

— Виктор, как вы прокомментируете ночные погромы в редакциях французских таблоидов?

— Мне нечего вам сказать — равнодушно пожимаю я плечами — знаю только то, что увидел сегодня утром в новостях. Другой информации у меня нет.

— И все же? Это ведь фанаты вашей группы!

— Могу лишь добавить, что участия в этом не принимал и французским фанатам «Red Stars» указаний по телефону не давал.

— Но зато вчера вы призывали их…

— Стоп! — резко осаживаю я обнаглевшего журналюгу — Вспомните о том, что каждое мое вчерашнее слово было зафиксировано на камеру. Все остальное будет вашими личными домыслами, которые легко опровергнуть в суде. Мои интересы во Франции представляет уважаемый мэтр Робер Эрсан, поэтому прежде, чем обвинить меня в чем-то, сначала сто раз подумайте.

— Раньше вы были терпимее к прессе! — обиженно поджимает губы англичанин.

— Я и сейчас готов к уважительному диалогу с журналистами. За исключением тех изданий, чьи сотрудники виновны в аварии. С убийцами, их пособниками и защитниками мне говорить не о чем. А теперь простите, но нам с Фредом нужно идти, нас ждет Дональд. Увидимся позже.

Ничего, хватит с этой английской морды и такого короткого «эксклюзива». Зато подумает, как вести себя на пресс-конференции, если хочет получить от нас важную информацию.

…Посещение Доналда заняло у нас с Майклом минут двадцать и вызвало очередную волну раздражения. Рыжий то и дело тихо стонал, жаловался на сильные головные боли и вообще изображал из себя умирающего лебедя, пытаясь вызвать мое сочувствие. Но поскольку дело происходило в ВИП — палате куда журналистам было не попасть, здесь притворяться я не собирался. Холодно поздоровался, вручил цветы и корзину фруктов, уместные случаю, и, проигнорировав жалобные взгляды Дональда, сразу же перешел к делу.

— Сегодняшние новости все смотрели?

Трампы настороженно кивают, «рыжий лебедь» даже умирать пока передумал.

— Общественные настроения против желтой прессы достигли во Франции такого градуса, что грех нам этим не воспользоваться. Господа, как смотрите на то, чтобы стереть с лица земли парочку этих изданий?

— В смысле разорить? — тут же оживляется «легко-тяжело-раненный».

— Да. Начать большую охоту на их главных редакторов, собрать на них компромат, развеять по ветру деловую репутацию, сделать изгоями в журналистском сообществе, разорить через суд. Пусть побудут в чужой шкуре.

Отец с сыном переглядываются, и надо отдать им должное — долго не раздумывают. Понимают, что лучшая защита сейчас — нападение.

— Мы в деле — Доналд окончательно бросает притворяться, по-деловому поправляет повязку на голове, в глазах его появляется хищный блеск. Угу… кто-то встал на тропу войны — Сегодня же переговорю с Эрсаном, нам нужно нанять команду опытных детективов.

— Тогда я поднимаю шум на сегодняшней пресс конференции, вечером мы улетаем, а вы здесь подхватываете знамя. Покинуть Францию все мы должны так, чтобы об этом еще неделю говорили, понимаете? Планируйте отлет в США дня через три после нас. Заранее нагнетайте обстановку, дайте денег лечащему врачу — нужно чтобы в прессу просочились сведения, что у Дональда резко ухудшилось самочувствие, поэтому вы вынуждены срочно перевезти его в США. В аэропорт советую ехать на реанимобиле, с включенной сиреной и в сопровождении эскорта полицейских машин. Журналисты должны обязательно заснять, как бедного Доналда в кислородной маске, с капельницей, и опутанного проводами медицинского оборудования переносят на борт самолета.

— Думаешь, журналисты сейчас начнут … копать под нас с Верой?

— Обязательно начнут. Вы заметили изменившийся тон сегодняшних выступлений? Вступила в дело корпоративная этика — им сейчас нужно срочно перевести стрелки и отвлечь внимание людей, чтобы их гнев перекинулся с желтой прессы на кого-нибудь другого.

Обговорив еще ряд деталей, я прощаюсь с американцами. Разговаривать нам пока больше не о чем. Да, сейчас мы с Трампами сообщники, но друзьями нам никогда не стать.

— Виктор… — останавливает меня в дверях голос Дональда — ты ведь не считаешь меня виноватым в гибели Веры?

Я застываю, но чуть помедлив, вынужден честно признать.

— Нет, не считаю. Лететь в Париж — это был личный выбор самой Веры. Все остальное — просто трагическое стечение обстоятельств.

— Хочу, чтобы ты знал, что роман с Верой не был для меня короткой интрижкой. У нас были большие совместные планы.

Молча, выхожу из палаты, хлопая за собой дверью.

Планы?!! Какие там могли быть «планы»?!! Самое большое, на что могла рассчитывать Вера — это негласный статус любовницы американского миллионера. Ну, завел бы Дональд крупный бизнес в Москве, а заодно и вторую, неофициальную семью. Как удобно, вот счастье-то для простой русской девушки…! Хотя кто этих девушек знает? Может, как раз для Веры это и было пределом всех ее мечтаний? Не работать, ничем себя не утруждать, родить Трампу ребенка и обеспечить себе безбедную жизнь. Не всем же страну спасать и мир под себя переделывать…

Мы выходим из ВИП отделения и направляемся в другое крыло, где и обстановка попроще, и народа в коридорах побольше. Не знаю, по собственной воле, или по подсказке мудрого мэтра Эрсана, но Фред оплатил отдельную палату для Эмиля Пино — таксиста, сидевшего за рулем машины, попавшей в аварию. То, что в аварии этот парень не виноват, стало окончательно ясно ещё вчера вечером, но полиция почему-то осторожничает и не торопится озвучивать заключение экспертов. Видимо боится новых беспорядков и ждет, когда немного спадет накал страстей.

Эмиля, находящегося до сих пор без сознания, мы смогли увидеть лишь через стекло — печальное зрелище — а вот с его лечащим врачом немного поговорить удалось. Шансы выкарабкаться у парня небольшие, поврежден головной мозг и позвоночник. Нам вежливо сообщили, что врачи делают все возможное для его спасения, и аккуратно выставили вон, сославшись на врачебную этику.

— Ну, что? Куда теперь? — спрашивает меня в лифте Сергей Сергеевич.

— Хочу посмотреть на одну из разгромленных ночью редакций.

— Думаешь, тебе стоит там появляться?

— Я же должен выказать им типа свое искреннее сочувствие! Так кто у нас здесь поближе расположен?

Полковник, привыкающий понемногу к моему мстительному характеру, понятливо хмыкает.

— Одна из редакций находится на площади Вогезов, здесь сравнительно недалеко.

— Вот и отлично, едем туда.

Площадь Вогезов — это рядом с Бастилией, и по большому счету нам нужно только по мосту на правый берег Сены переехать, от госпиталя действительно в двух шагах. Время до начала пресс-конференции еще есть, вполне успеем съездить, позлорадствовать.

Наша машина выруливает на бульвар де л'Опиталь и направляется в сторону Сены. Но на подъезде к вокзалу Аустерлиц нам приходится притормозить — в Париже еще не рассосались утренние пробки и мы застреваем на светофоре.

— А разве по мосту Аустерлиц не одностороннее встречное движение? — вспомнив вдруг этот маршрут, спрашиваю я у шофера.

— С чего бы это? — удивляется он.

Упс… сумничал, называется…! Лучше бы промолчал. Но ведь когда я жил в Париже в нулевых, на этом мосту и, правда, уже было одностороннее автомобильное движение — только с правого берега на левый. Видимо, до этого нужно еще дожить. Смущенно замолчав, перевожу взгляд в окно.

Чуть в стороне, перед вокзалом, вижу большую стоянку со множеством машин такси. Они разного цвета — и белые, и желтые, и черные, но одно в них неизменно: вывеска на крыше «taxi parisien». Таксисты в Париже — это «мафия» похлеще, чем даже в Нью-Йорке. Они и в нулевых-то считали себя хозяевами столицы, сражаясь с мэрией и полицией за вольницу, а сейчас — в 79-м — на них, наверное, вообще управы нет. Странно только, почему их профсоюз молчит по поводу нашей аварии, ведь погибла пассажир такси, и пострадавший водитель — поди тоже член их профсоюза.

— Сергей Сергеевич, а как вы смотрите на то, чтобы притормозить и пообщаться с таксистами? Хочу задать им пару животрепещущих вопросов.

— С таксистами? — морщит лоб безопасник — А что? Это неплохая идея.

Вот и я так думаю. Нам сейчас любые союзники не помешают, а таксисты — это мощная сила.

Посольская машина перед светофором ловко уходит вправо и вскоре тормозит на стоянке. Группа таксистов о чем-то оживленно беседует между собой, не обращая ни на кого внимания, но дружно поглядывая при этом на часы. Видимо ждут прихода какого-то поезда и большого потока пассажиров. Меня они замечают, только когда я подхожу к ним вплотную и снимаю очки.

— Доброе утро, господа. Если конечно его можно назвать добрым.

С минуту они все, молча, рассматривают меня, потом один — самый молодой — недоверчиво спрашивает.

— Victor Seleznioff… de Etoiles Rouges?

— А что, не похож, выгляжу паршиво? — зло скалюсь я — Ну, извини, брат, я только из госпиталя — навещал своего друга Доналда, заодно и к вашему Эмилю Пино заглянул.

— Как он там?

Меня обступают плотной толпой, стараются услышать каждое слово.

— А вам это еще интересно? Что-то я никого там из ваших не встретил. У вас вообще свой профсоюз есть? Почему он бездействует? Почему отдельную палату Эмилю оплатил посторонний человек? Или ваши боссы только профсоюзные взносы собирать и тратить горазды?

— Послушай, Виктор… — пробивается ко мне пожилой таксист — ты не прав. Мы вчера звонили в профсоюз, но нас там просили ничего не предпринимать, пока не будет полицейского заключения.

— Парни, вас обманули — это заключение было готово еще вчера вечером! Эмиль Пино ничего не нарушал, и вина полностью лежит на папарацци, которые его подрезали в тоннеле и спровоцировали аварию. Если бы ваши боссы сильно захотели, то знали бы это тоже еще вчера. И чтобы вы понимали, Эмиль вряд ли выживет, а если и выживет, то останется на всю оставшуюся жизнь прикованным к инвалидному креслу — у него нет части черепа. Так что не знаешь, что и лучше… — вздыхаю я.

Вокруг меня поднимается ропот, похоже, парни впадают в тихое бешенство. Самое время обозначить цель.

— Но со своими профсоюзными боссами вы разбирайтесь сами. А вот если мы сейчас ничего не предпримем, полиция все спустит на тормозах и виновные опять выйдут сухими из воды.

— Их еще нужно установить — этих виновных… — пожилой таксист мнется, вытирает пот со лба. Август в Париже и правда выдался жарким.

— Смеешься что ли?!! — взрываюсь я — Чего их устанавливать, если все фотографии, сделанные ими до приезда полиции, подписаны и за них получены деньги в кассе?! Просто подними трубку, и редакции обязаны назвать полицейским все фамилии. У каждой этой твари, заработавшей на смерти людей, есть имя и фамилия — полиция их уже прекрасно знает! Но молчит, видимо не желая связываться с желтой прессой. Вот если бы погиб какой политик или полицейский, они бы засуетились, и виновные давно бы оказались за решеткой. Но таксист для них не человек! И молодую девушку им не жалко — подумаешь, советская певичка! Комми…

Толпа взрывается негодованием, к нам присоединяются все новые и новые таксисты. Их машины заполонили уже всю стоянку, и наш разговор с водителями постепенно перерастает в стихийный митинг — про бедных пассажиров уже никто и не вспоминает.

— ВиктОр, что собираешься делать?! — кричит мне кто-то из толпы.

— Сейчас у меня будет пресс — конференция. А потом я разошлю обращение во все центральные газеты Европы, и Америки, обращусь за поддержкой к знаменитым певцам и артистам.

— Что ты творишь?! — шипит на ухо Сергей Сергеевич — Веверс нас убьет!

— И если после этого не увижу от полиции внятных действий — продолжаю я, игнорируя безопасника — Я прикую себя наручниками к ограде Елисейского дворца и не уйду оттуда до тех пор, пока ваш президент не призовет их к ответу.

Обвожу всех взглядом и жестко добавляю:

— Дело совести каждого из вас — поддержать меня и Эмиля Пино, или трусливо отступить. Но помните: завтра на месте Эмиля может оказаться каждый из вас. И я могу. И любой человек может. Потому что за дутую сенсацию эти выродки никого не пожалеют. Они и мать родную за тридцать серебряников продадут!

— Твари! Мало им сегодня ночью редакции разгромили!

Толпа начинает напирать, атмосфера гудит от напряжения.

— Погромы — это не выход. Молодежь сделала это скорее от безысходности. А вы можете продемонстрировать свою волю другим способом — организованным. Не мне вас учить, как заставить полицию считаться с собой — слышал, что парижские таксисты покруче нью-йоркских будут! Так докажите полиции, что у вас стальные яйца!

— Точно!

— Надо связаться с диспетчерами и объявить сбор у полицейского управления 16 округа! — пожилой таксист срывает кепку, бросает ее на землю — Пусть нам сначала расскажут, почему виновные до сих пор на свободе!

— А потом перекроем им весь 16 округ!

— Президент пусть сегодня тоже под домашним арестом посидит!

Сергей Сергеевич резко тянет меня за рукав, показывает на часы. Да. Дальше здесь теперь и без меня отлично справятся. Главное сделано: запал к пороховой бочке поднесен, и скоро в Париже рванет так, что ночные погромы властям пустяком покажутся. И пусть еще перекрестятся, что в Сорбонне сейчас каникулы — иначе я бы и студентов на баррикады вывел! Устроил бы им 68-й год…

Мы возвращаемся к машине, рядом тормозят все новые такси — радиосвязь у парижских таксистов налажена прекрасно. Сергей Сергеевич обеспокоенно наклоняется к моему уху:

— Витя, ты здесь хочешь устроить второй Кельн?

— Нет — я спокойно смотрю в глаза безопасника — Второй, сука, Сталинград.

Он осуждающе качает головой.

— Твоя кровожадность может привести к дипломатическим осложнениям…

— Они и так уже есть. Французские власти нагло проигнорировали убийство советской подданной, а наши дипломаты вместо того, чтобы выразить официальный протест на бездействие полиции, трусливо попрятали головы в песок. И ждут, не дождутся, когда мы с вами улетим в Москву, чтобы снова начать изображать здесь советско-французскую дружбу. Им даже перед убитым горем Александром Павловичем не стыдно.

— Послушай…

— Нет, это вы меня послушайте! — зло наставляю я на полковника указательный палец — Нельзя давать вытирать о себя ноги! Никогда. Ни при каких условиях. Чтобы не случилось. В любой стране мира — жизнь советского гражданина должна быть священна и неприкосновенна! — рублю я воздух ладонью.

— И никак иначе. Позволим неуважение один раз — и о нас начнут вытирать ноги все, кому не лень. Докатимся до того, что гвинейские папуасы начнут нас считать ниже себя. А потом и африканские макаки.

— Ты преувеличиваешь.

— Неужели?! Носимся с этой Францией, как с писанной торбой, а они взяли — и плюнули нам в лицо! Предлагаете мне утереться? А я предпочту дать сдачи! Причем так, чтобы они об этом долго еще помнили.

— Виктор, есть французские власти, а есть народ Франции.

— Это вы мне рассказываете?! Вон, послу нашему расскажите, который второй день отсиживается в своей резиденции на улице Гренель. Обязательно по прилету в Москву расскажу все Примакову!

Сергей Сергеевич делает страшные глаза и показывает мне на водителя, который явно греет уши. Да, насрать мне на него, пусть бежит доносит! На наше счастье мы уже приехали и дальше можно только пешком — вся проезжая часть перед пострадавшей редакцией перегорожена волнорезами.

Я не могу открыто сказать полковнику, что и здесь посол ничем не лучше Полянского. Посмотрел я послужной список товарища Червоненко, когда был у Веверса. Его главное достоинство — принадлежность к украинской группировке и личная преданность Брежневу. Еще при Хрущеве неизвестно за какие заслуги он из лекторов попал в послы, да так им и остался, только Китай на Чехословакию сменил, а потом на Францию. А ведь следующим послом во Франции должен стать отличный дипломат — Юлий Михайлович Воронцов. И вот хрен ли нам ждать еще четыре года — нужно срочно посла менять! Нет, завтра обязательно найду время переговорить с Евгением Максимовичем. Хотя чего откладывать — вот сейчас вернемся в посольство, и сразу же позвоню ему. Нужно в красках расписать трусливое поведение посла.

…Разрисованный фасад редакции и заколоченные фанерой окна вызывают у меня прилив бодрости и хорошего настроения. Красота…! Хоть уборщики уже и подмели тротуар, но мелкая крошка битого стекла приятно похрустывает под нашими ногами. Эх, был бы у меня баллончик с краской, ей богу — сам расписался бы здесь, как на Рейхстаге! Но в принципе, фанаты и без меня отлично справились. Вон даже Сергей Сергеевич не может сдержать довольной ухмылки.

Меня, конечно, же сразу узнали, нас тут же окружили зеваки — люди начали пожимать мне руки, выражая солидарность и сочувствие. А через минуту через толпу пробился и какой-то репортеришко с телекамерой.

— Виктор, признайтесь, вам стыдно за своих поклонников?

— Мне?!! — изумляюсь я — Да, с чего бы это? Люди пошли на погромы из-за бессилия. У них нет другого способа донести до властей свое возмущение наглостью папарацци и бездействием полиции. Власти их упорно не желают слышать. И вот вам результат.

Я широким жестом показываю на разрисованные стены и выбитые окна.

— Но нанесенный ущерб…

— Вы считаете, что он сопоставим с убийством Веры Кондрашевой, увечьями Дональда Трампа и Эмиля Пино? Тогда чем вы сам лучше тех мерзавцев, что устроили аварию и заработали на смерти Веры?

Зрители рядом одобрительно гудят, репортер явно побаивается толпы и больше не рискует задавать мне слишком острые вопросы. Правильно побаивается. Я сейчас злой, как шершень — могу и в репу зарядить за особо беспардонный вопрос.

— А пресс конференция состоится в полдень, без опозданий?

— Естестественно И там вы услышите много интересного, поспешите.

Но репортеришко не собирается сворачиваться и продолжает меня снимать. И тогда я решаю устроить напоследок хулиганскую выходку. Прошу у Сергея Сергеевича блокнот и ручку. Старательно вывожу на странице фразу «pour les réparations» — «на ремонт», отрываю лист и, выплюнув изо рта жвачку, креплю на нее этот листок к фанере, закрывающей разбитое окно. А потом извлекаю из кармана мелочь, демонстративно отсчитываю несколько серебристых монет — получается как раз ровно 30 франков. Небрежно швыряю эту кучку под листком.

— Здесь ровно тридцать серебренников, и большего эти иуды точно не заслуживают!

Толпа взрывается одобрительным смехом и аплодисментами. Под них мы и покидаем поле ночной битвы.

— Ну, ты даешь… — качает головой безопасник — это ведь сейчас снимут и покажут по ТВ.

— Пусть показывают. Я готов пойти ва-банк и больше отступать не собираюсь. Если я все правильно рассчитал, сегодня Париж ждет вторая Варфоломеевская ночь.

В посольстве к нам бросается жутко серьезный молодой парень в модном сером костюме и с пухлой кожаной папкой в руках. На носу очки в тонкой золотой оправе, в нагрудном кармашке пиджака платок в тон галстуку. Пижон…

— Виктор, где тебя носит?! Нам нужно срочно согласовать план пресс-конференции и пройтись по вопросам, чтобы ты знал, что отвечать журналистам.

Ни «здрасьте» вам, ни даже представиться… С интересом смотрю на молодого дипломата, преисполненного гордости за порученное ему важное дело. Видно, недавно на службе, только-только после распределения, иначе он был бы уже в курсе моих «подвигов» на ниве советской дипломатии, и уважения проявил чуть больше.

— И кто составил этот план? — усмехаюсь я.

— Личные помощники Степана Васильевича, он его одобрил.

— А… Ну, так пусть они сами и общаются с журналистами. А я, молча, рядом посижу.

— Так нельзя! Ты должен…

— Слушай… — обрываю я ретивого дипломата, прихватывая того за лацкан пиджака — ты, наверное, еще не понял: я здесь ничего и никому не должен. Я не сотрудник МИДа, и выполнять ваши сомнительные указания не собираюсь. Мало того: даю тебе голову на отсечение, что пресс-конференция с самой первой минуты пойдет совершенно не по вашему гениальному плану, и вы с этой бандой прожженных журналистов сами просто не справитесь. Опозоритесь, и на этом все закончится.

Парень возмущенно открывает рот, чтобы прочитать мне очередную мораль, но я даже не собираюсь тратить на него драгоценное время.

— Мне сейчас гораздо важнее позвонить в Москву Евгению Максимовичу.

Выпускник МГИМО бледнеет.

— А подстраховывать на пресс конференции меня будет мэтр Эрсан — у него опыт общения с французскими журналистами не сопоставимый с вашим.

— Но как же…? Виктор Иванович распорядился, чтобы я…

— А ты срочно подбери мне все телеграммы, пришедшие в посольство на мое имя.

— Так вот они! Референты их даже по странам разложили…

Я одобрительно киваю. Хоть какая-то польза от этих ретивых бездельников. Мидовец тем временем открывает папку, в которой аккуратной стопкой лежат бланки телеграмм. Я начинаю просматривать имена отправителей. Сергей Сергеевич пристраивается за моим плечом

— …Какие люди…! — насмешливо цедит он, первым заметив фамилию Джеймса Каллагена.

— Ага… Солнечный Джим мне написал. Приятно, что человек помнит, кто ему выборы недавно помог выиграть.

— И принц Чарльз… видно все еще под впечатлением вашего концерта на Уимблдоне.

— Точно… О, смотрите-ка, Гельмут Шмидт! — удивленно приподнимаю я брови — Не ожидал… у нас с канцлером ФРГ вроде как шапочное знакомство, только на Саммите увиделись.

Рядом начинают толпиться сотрудники посольства. Они жадно прислушиваются к разговору.

— Зато шума от тебя в Кельне много было — ворчит Сергей Сергеевич — и немецкие деловые круги тебя любят…

Это он еще про несколько телеграмм из Бонна, со знакомыми все именами…

— Роберто с Анной написали — вздыхаю я, дойдя до Италии и увидев следующую телеграмму — вы же не в курсе, Сергей Сергеевич: мы с ним на Саммите снова наладили наши личные отношения, я его даже в аэропорт провожать ездил.

— А что Анна?

— Молчит… — пожимаю я плечами — Но объясниться нам все равно придется, после Штатов — гастроли в Италии.

Мы снова замолкаем, перебирая телеграммы.

— О, вот и Япония пошла!

— Оттуда больше всего пришло телеграмм… — несмело уточняет мидовец.

Что это с ним? Куда вдруг весь апломб делся? А-а… кажется, парень начал осознавать весь масштаб личности Виктора Селезнева. Да, уж… меня и самого этот масштаб иногда пугает.

— Советский посол в Японии Соловьев тебе написал…

— Восхищаюсь я Николаем Николаевичем, один из лучших наших дипломатов! Нужно будет поздравить его с назначением.

— Японский премьер Масаёси Охира…

— Ну, это обычная японская вежливость, мы с ним практически не знакомы. Нас глава SONY свел на приеме, Акио Морита. Вот кто потрясающий дядька — просто настоящий самурай! Наш генеральный спонсор теперь, между прочим.

Полковник подхватывает одну из телеграмм, удивленно рассматривает отправителя. Лицо становится настороженным, обеспокоенным.

— Личный состав американской военной авиабазы… А эти-то каким боком…?

— Собутыльники мои — притворно ворчу я, хотя самому приятно, конечно, что эти безбашенные американские вояки обо мне еще помнят — Сначала спаивали бедного ребенка, потом песни петь заставляли. Правда, гермошлем шикарный напоследок подарили и шоу на истребителях устроили.

— А… теперь понял. Да, наслышан… Это правда, что они ваш самолет до самого Владивостока вели?

— Не, враки..! Проводили слегка, потом красиво покуражились в небе и свалили.

— Покуролесил ты в Японии… — качает головой Сергей Сергеевич — на месяц тебя Вячеславу доверил, так ты каких дел натворил.

— Да, ничего подобного! Вот, кстати еще один выдающийся дипломат — киваю я на следующую телеграмму — американский посол Майкл Мэнсфилд. В Москву бы нам его…

— А ты Джимми Картеру позвони, он вроде как все равно собрался посла в Москве менять.

Иш, насмехается он надо мной. А вот возьму и позвоню! У бедного мидовца глаза давно уже квадратными стали, посольские так и вовсе выпадают в осадок. Слушают нас и тихо офигевают.

А с американским послом у нас сейчас, правда, напряженка. Нынешнего посла Малкольма Туна Джимми Картер недавно решил заменить, поскольку этот апологет холодной войны явно не соответствует новым временам, да и на пост назначал его еще республиканец Форд. Послу Туну это так сильно не понравилось, что он позволил себе публичную критику президента во время Саммита в Вене по ОСВ-2. Видите ли, новый выдвиженец Картера Томас Уотсон ни разу не дипломат. И что? Зато он «крупнейший капиталист в истории» — бывший президент IBM, именно при нем эта компания стала № 1 в компьютерной области. А с середины 70-х он Председатель консультативного комитета по вопросам ядерного оружия при президенте США. Так что Томас Уотсон — человек широких взглядов и явно сведущ в ядерной тематике. А это сейчас главное.

Последними в стопке идут телеграммы из США. Главная, конечно — от семьи Картеров. Читаю слова их соболезнования и как будто слышу живой голос Розалин. Вот вроде и нет ничего особенного в этих словах, но написано явно с душой. Внизу несколько теплых слов поддержки лично от малышки Эми. Приятно…

Телеграмма же от Уорена Магнуса суховата. И имя его жены Маргарет в ней явно упомянуто лишь для вида. Эта сушеная вобла и не помнит Веру, с которой плескалась в мае в бассейне Савойя. Ну… ожидать какой-либо особой душевности от Уорена и его супруги было бы глупо. Знаете, бывает у людей сердечная недостаточность, а бывает недостаточная сердечность. Случай Магнусов — второй. Но сенатор все же написал мне, потратил свое драгоценное время. Помнит еще, на чьи деньги в Белый дом собрался. Ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Все остальные телеграммы из Америки — это в основном от коллег-артистов, участвовавших в проекте «Мы — мир!» и сотрудников основного офиса Фонда. Подозреваю, что еще большее количество телеграмм и писем нас ждет в Москве, в студии. А сюда соболезнования прислали лишь те, кто следил за новостями и знал, что я пробуду в Париже пару дней.

— Так, ладно: телеграммы я забираю, инструктаж отменяю. Пойду, лучше позвоню в МИД. Встретимся перед пресс — конференцией.

— Как это «телеграммы забираю»?! — возмущается мне вслед сотрудник посольства — Это документы, их нужно обязательно вернуть в канцелярию посольства.

— Здесь какой адресат указан? — я возвращаюсь и подношу к его носу верхнюю телеграмму — Посол СССР или частое лицо Виктор Селезнев? Вот как частное лицо, я все свои личные телеграммы и забираю. А те, где указан посол Червоненко, можете оставить себе, мне не жалко.

Возразить ему на это нечего, остается только недовольно сопеть. Посылаю ему воздушный поцелуй и покидаю холл.

— Господи… как же меня достала посольская мафия! — жалуюсь я полковнику по дороге в комнату закрытой связи — Не знаю, как Евгений Максимович справляется с этими авгиевыми конюшнями. Больше ста посольств плюс еще консульства, не считая центрального аппарата, и везде есть старые кадры, оставшиеся с начала 60-х, чуть ли не со времен Хрущева.

— Ты еще прибавь сюда тот факт, что это довольно закрытая система, практически особая каста чиновников.

— Я же говорю — мафия! Только в смокингах. А Примаков меня еще в МГИМО зазывает. Сделают вот такого прилизанного хлыща-интригана и прощай великие дела…

— А что?! — смеется безопасник — Ты бы точно навел в МИДе шороха!

— Чур, меня! Лучше уж я продолжу петь, плясать и гастролировать.

— Ну, да. А заодно в процессе гастролей взбаламутишь каждое посольское болото, до которого дотянешься.

Разговор с министром у нас получился коротким, но информативным. Конечно же, посольские докладывали ему о каждом моем шаге, и со всеми подробностями. Но надо отдать должное — почти ничего не приукрашивали, видимо все же остерегались. Реакцию местной прессы и ТВ на мои действия они тоже освещали очень подробно, подозреваю, что в «центр» ежедневно отправлялась с фельдъегерем не только подборка местных газет, но и видео с новостными выпусками. В целом мои действия возражений у министра не вызвали, Евгений Максимович, конечно, покряхтел, но все-таки разрешил мне напоследок «потрепать нервы» Жискар д’Эстену.

Политические симпатии Москвы все сильнее дрейфуют в сторону социалиста Миттерана, и это понятно — нынешний правоцентристский президент вдруг решил вернуть Францию в военные структуры НАТО. Кому такой разворот понравится? Но резкого охлаждения в советско-французских отношениях ждать пока не приходится — проще будет перетерпеть два года до выборов, чем потом восстанавливать все разрушенное заново.

— Виктор, удачи на пресс-конференции и не расстраивайся, если что-то пойдет не совсем так, как ты задумал. Ты и так сделал все возможное и даже больше — в Кремле я тебя прикрою, Григорию Васильевичу все объясню лично. Дальше будут уже работать юристы.

— Спасибо на добром слове, но все же я попробую довести здесь ситуацию до полного хаоса. Хочу, чтобы последнее слово осталось за мной. А если нужно будет поддержать Миттерана в предвыборной кампании, знайте — я в деле! Вспомните Англию…

До начала пресс-конференции я успеваю заскочить в номер и переодеться. Поверх черных широких брюк и длинной рубахи от Ямамото цепляю на удачу «пацифик» со стразами. Устал, не хочу сегодня притворяться примерным мальчиком в костюме двойке. Перебьются. Пусть принимают таким, как есть. В холле уже собрались Майкл Гор, мэтр Эрсан с помощником, Александр Павлович и пара посольских юристов. Пришло время встретиться с французской прессой лицом к лицу…

Сама пресс-конференция начинается предсказуемо. После вступительного слова посольского юриста на меня набрасываются журналисты с ожидаемыми обвинениями. Такое ощущение, что авария больше никого не интересует, разгром редакций гораздо важнее чужой смерти. Поднимается гвалт, я вычленяю самый громкий выкрик:

— Ваши вчерашние безответственные призывы к мести привели к ночным погромам…

— Эй, остановитесь! — повышаю я голос — Иначе следующее уголовное дело будет возбуждено уже против вас — за безответственную клевету. Не забывайте: все, что я говорил вчера на площади, записано на телекамеры. И там не было ни единого слова о том, что нужно отомстить убийцам или идти громить редакции. Речь шла лишь о том, что убийцы не должны остаться безнаказанными, чтобы не позволить закрыть уголовное дело под надуманным предлогом. И я лишь могу выразить сожаление, что преступные действия журналистов толкнули абсолютно мирных людей на такое крайнее выражение своего гнева. Не одобряю такие методы, но понять бессильный гнев людей могу — французские власти не спешат задерживать преступников. Посажены ли они под арест? Нет. Взята ли хотя бы с них подписка о невыезде за пределы столицы? Тоже нет. Вот что по-настоящему разозлило людей! Пренебрежение законом и бездействие полиции. Вы украдете кошелек в Лафайет с 10 франками — и моментально отправитесь за решетку. Но если убьете одного человека и покалечите еще двоих — можете и дальше спокойно разгуливать по Парижу. Ничего вам за это не будет!

— Но вы вчера назвали конкретные издания!

Я даже не различаю, кто конкретно задал мне этот вопрос — меня ослепляют вспышки фотокамер.

— Да, назвал. Те, в которых были опубликованы фотографии, сделанные на месте аварии ДО приезда полиции. Вместо того, чтобы позвонить в скорую, эти негодяи снимали умирающих людей. Для вас видимо это нормально. Для порядочного человека — это дикость. И люди на площади были солидарны со мной, а не с вами. Отсюда и такая их реакция. Так что прошу вас: остановитесь. Не нужно выгораживать преступников. Это не по-человечески. Это если хотите, и не по-христиански.

Я беру издания, лежащие передо мной на столе, и снова показываю их на камеры — это продолжение моей изощренной мести, я знал, что так будет, и ждал этого момента.

— «France Dimanche», «Clocer», «Paris Match», «France coir», «Public» — надо поднять градус, сейчас пресс-конференцию смотрит половина Франции — Именно они заплатили убийцам Веры за фото. Придет время, и мы назовем имена этих убийц. Каждого. Поименно. Франция должна знать не только своих героев. А семьи убийц должны знать, что они живут на кровавые деньги. Мерзавцы получили свои тридцать серебряников?! Теперь посмотрим, сколько им придется потратить на адвокатов. И всем нужно хорошо запомнить: СССР — это не та страна, которая позволит безнаказанно убивать своих граждан. В нашей стране принято доводить расследование уголовных дел до конца. А по статье «убийство» у нас даже нет срока давности.

Ага… что-то французские репортеры приуныли. Поняли уже, что их коллегам в этот раз не выкрутится.

— А кто оплачивает услуги вашего адвоката? Робер Эрсан — один из самых дорогих адвокатов Франции!

— И один из самых лучших. Именно поэтому он в нашей команде. Все расходы на себя взяла Atlantic Records и Майкл Гор, как генеральный продюсер нашей группы. Дональд Трамп тоже присоединится к нашему иску, его юристы будут принимать самое активное участие в расследовании. От заслуженного наказания никто не уйдет!

— Виктор, расскажите: а как вообще так получилось, что Трамп и Вера Кондрашова оказались вместе в одном такси?

— Я вам больше скажу: они еще и в одной гостинице больше недели жили! — придаю я своему лицу выражение максимального ехидства. В зале все оживляются, в предвкушении новой сенсации. Ага, счаз… Обломитесь, акулы пера!

— Но к вашему огромному сожалению, жили они в разных номерах и даже на разных этажах. Потому что кроме дружеских отношений Веру и Дональда ничего и никогда не связывало. А если вдруг у вас в голове завелись какие-то мысли на этот счет, советую сначала посмотреть на фото жены Трампа — Иваны. Это одна из красивейших женщин Америки, известная супермодель.

Насмешливо обвожу взглядом разочарованных журналистов и сразу же перехожу на серьезный тон.

— Идея отправить Веру в Париж пришла к нам с господином Гором. Гастроли в Японии были очень тяжелыми. Принимали нас там прекрасно, но группа впервые участвовала в таком длительном туре, и к концу гастролей некоторые были на грани нервного срыва. Зная о мечте Веры побывать в Париже, мы с Майклом решили сделать ей подарок на предстоящий день рождения, и отправить ее из Токио прямо во Францию. А Дональд — большой поклонник и друг всей нашей группы — любезно помог оформить для Веры визу и заказать номер в той же гостинице, где остановился сам. Но он сюда приехал сугубо по делам, на какую-то выставку, связанную с современными строительными материалами, и уж ему точно было не до развлечений. А вот Вера, грезившая Парижем и Францией, с утра до вечера гуляла по городу и ходила по музеям. Ну, и по магазинам — какая же нормальная женщина устоит против парижских магазинов?!

— И на этом все?

Я развожу я руками.

— Возможно, из вежливости Дональд пригласил Веру пару раз на ужин и подсказал, куда обязательно нужно сходить в Париже, но по музеям он с ней точно не ходил — человек приехал в Париж работать. Мы пару раз с Верой созванивались по вечерам: она была в восторженном настроении и говорила, что Париж превзошел все ее ожидания.

— А что с поездкой в такси?

Вот же неймется настырному гаденышу…

— С такси все просто: я попросил господина Трампа проследить за тем, чтобы Вера без приключений добралась до самолета. Ну, поймите, наконец! Она знала французский язык, и уже бывала раньше за рубежом, но лишь в составе группы. А все эти таможни, паспортные контроли и огромный незнакомый аэропорт — это настоящий стресс для молодой, неопытной девушки! — вру и не краснею — Дональд, как ответственный человек, поехал подстраховать ее на случай непредвиденных обстоятельств.

Краем глаза вижу, как к месье Эрсану подходит его помощник, что-то взволновано шепчет ему на ухо. Лицо адвоката остается невозмутимым, но качнув головой, он забирает у меня микрофон.

— Господа… у меня для вас печальные новости… Десять минут назад, не приходя в сознание, в госпитале скончался Эмиль Пино — таксист, находившийся за рулем машины, в которой погибла Вера Кондрашова. Число жертв этого бесчеловечного преступления увеличилось…

Зал взрывается от таких новостей, и я снова хватаюсь за микрофон — самое время заканчивать с этим разгулом демократии.

— Вы и теперь будете оправдывать своих коллег?!! Сколько еще людей должно погибнуть, чтобы до вас всех дошло — только конченные негодяи могут добывать информацию такими преступными методами!

В зале поднимается шум и гам, пресс-конференция быстро превращается в дурдом на выезде. Все спорят, стараются перекричать друг друга, единства в среде журналистов больше нет. Кто-то из посольских пытается восстановить порядок в зале, но куда там…

Как ни странно, ситуацию спасает Александр Павлович — отец Веры.

— Господа, мы вынуждены прервать нашу пресс конференцию. Нас с Виктором пригласили на аудиенцию в Елисейский дворец. Через час у нас состоится встреча с президентом Франции, господином Жискаром д’Эстеном…

Насладиться экскурсией по Елисейскому дворцу мне не пришлось, да и не очень-то хотелось, если честно. Мало я дворцов что ли повидал на своем веку? Наш кортеж направили в объезд к правому крылу, завели в здание через неприметный служебный ход, а потом мы долго шли по нескончаемым коридорам до приемной президента. Почему через служебный вход? Да потому что все уличное движение парализовано уже не только в 16 округе Парижа, но и в 8-м, где расположен дворец и комплекс правительственных зданий. Как только по радио передали о смерти Эмиля Пино, профсоюз парижских таксистов тут же объявил бессрочную забастовку. А потом все столичные такси устремились к полицейскому управлению, заполонив улицы двух центральных округов. Допрыгались власти! Доигрались.

В одной из комнат с тяжелыми гардинами, нас досмотрела охрана, а затем прилизанный секретарь провел в безлюдную приемную д’Эстена. Единственный, кого мы застали там, был советский посол Червоненко, мирно распивающий чай за столиком у окна. Увидев меня, Степан Васильевич коротко кивнул и тут же недовольно поморщился на мой неформальный внешний вид. Снял свои очки в массивной оправе и демонстративно начал их протирать.

— Господа, вам придется подождать! — секретарь открыл папку, которую держал в руках, и словно сверяясь с неким текстом, произнес — Сейчас на приеме у президента министр финансов, вас примут сразу после окончания этой встречи.

— Извините, но ждать мы никого не будем! — осадил я прилизанного — Встреча состоится прямо сейчас, или не состоится вообще! Я просто выйду из дворца, и продолжу свою прерванную пресс — конференцию прямо на его ступенях! И в этот раз выбирать выражения я уже не стану!

— Что вы себе позволяете?! — попытался возмутиться секретарь — Вы хоть понимаете, где находитесь?!

— Селезнев! — посол прервал, наконец, свое чаепитие и подошел к нам. Склонился к моему уху, возмущенно зашипел — Сейчас же прекрати скандалить! Это дворец президента Франции! Тут твои выходки неуместны.

— Еще как уместны! — повысил я голос — Мы не как просители сюда пришли, а чтобы получить внятные объяснения по поводу бездействия французских властей. Мы пришли требовать Честного! Справедливого! Расследования! Убийства советской гражданки!

Секретарь побледнел, оглядываясь на дверь президентского кабинета. Видимо, ему раньше не приходилось иметь дела с таким нахальным посетителем. Ничего, пусть привыкает! Я не собираюсь сидеть тут под дверью, как скромный представитель страны третьего мира.

Тяжелая дверь кабинета открылась, и оттуда вышел высокий, худощавый мужчина с породистым аристократичным лицом, которое не портили даже глубокие залысины. Я сразу его узнал, поскольку совсем недавно видел на Саммите в Токио — Жискар д’Эстен собственной персоной. Третий президент Пятой республики.

— Что здесь происходит? — его голосом можно было воду в лед превратить. Секретарь нервно вздрогнул, но меня таким тоном не проймешь. Я так тоже умею…

— Вот и мне хотелось бы получить ответ на этот вопрос — скопировал я ледяной тон президента и небрежным жестом отодвинул в сторону перепуганного секретаря. Сделал шаг вперед и сам представился — Виктор Станиславович Селезнев, помощник по культуре генерального секретаря ЦК КПСС товарища Романова.

— Все его помощники так себя скандально ведут? — заломил бровь д’Эстен.

— Это я себя еще прилично веду! И пока даже не начинал скандалить.

— Я не позволю вам в Париже устроить второй Кельн! — президент повысил голос — Любые беспорядки будут пресечены полицией, а зачинщики…

— Кельн?! — зло ухмыльнулся я — Здесь уместнее сравнение с Лондоном, когда ирландские террористы устроили теракт в Савойе, и нам с американским сенатором Магнусом пришлось им противостоять. Ваши папарацци попирают законы Франции и ведут себя так же нагло, при полном попустительстве властей. Напомнить вам, чем это закончилось для террористов?

Судя по квадратным глазам абсолютно всех присутствующих, я сейчас перешел все дипломатические границы. Вот и посмотрим, проглотит ли француз такое?

— Прошу вас, господин Селезнев, пройти в мой кабинет — коротко произнес д’Эстен, разглядывая меня словно диковинное животное — Продолжим наш разговор приватно.

— А вас, господин Кондрашов — президент безошибочно остановил взгляд на отце Веры — прошу принять мои глубочайшие соболезнования в связи с гибелью вашей дочери. Обещаю, что полиция приложит все силы для проведения объективного расследования этой аварии.

Ну… может он и не так уж безнадежен — этот Жискар д’Эстен. Послушаем, что он мне сейчас предложит.

Спустя час белый словно мел, Червоненко возмущенно выговаривал мне в посольской машине все свои претензии. Сергей Сергеевич ему вяло поддакивал. Но это скорее для вида. Уж я-то знаю, как жестко полковник может отчитывать за дело — не похуже Веверса.

— …нельзя, просто нельзя так разговаривать с президентом Франции! Ты нам рушишь всю дипломатическую работу, французы такого хамства никогда не простят!

— Хамство — это игнорировать убийство советских граждан и потакать своей прессе. Не надо путать французскую элиту и народ Франции — я устало откинулся на сидении и уставился в окно. Мы пробирались в посольство какими-то окольными путями, пытаясь не попасть в пробки из-за бастующих таксистов. Этот Валери Жискар д’Эстен выпил у меня изрядно крови, говорить с ним — то еще удовольствие. Какой-то бездушный сухарь, а не человек.

— Но нам с этой элитой еще дальше работать!

— Недолго. На следующих выборах Жискар д’Эстен пролетит как фанера над Парижем.

— Прости, что? — оба мужчины уставились на меня в обалдении.

— Эх, не знаете вы истории… В 1908-м году французский авиатор Огюсте Фаньере, совершая показательный полет над Парижем, врезался в Эйфелеву башню и погиб. В России в газетах об этом много писали. Но наши люди неправильно поняли фамилию летчика, благодаря чему и возникло известное выражение: «пролететь как фанера над Парижем».

Посол с безопасником рассмеялись, атмосфера в салоне машины слегка разрядилась. На самом деле версия с Фаньере была так себе. Скорее всего эта фраза пошла в народ после фильма «Воздухоплаватель», в которой знаменитый русский тяжелоатлет Иван Заикин решил стать авиатором. Бросил карьеру, заложил все свое имущество и отправился в Париж, где угнал на аэродроме фанерный аэроплан, чтобы пролететь на нем над Парижем.

— И кто же по-твоему победит на выборах в 81-м? — заинтересовался Сергей Сергеевич.

— Социалист Миттеран, наверное. Если конечно создаст коалицию с компартией Франции. В любом случае, д’Эстену больше ничего не светит. В стране назревает экономический кризис, нужны смелые решения, а этот ретроград на них явно не способен. Не нашел ничего лучше, как с блоком НАТО заигрывать. Зато Миттеран за последний год набрал немало очков, критикуя правительство правых. Отношениям наших двух стран смена французского президента явно пойдет на пользу.

— Это от товарища Веверса поступила такая информация? — понизил голос Червоненко.

— Считайте, что да.

Наша машина все же встала в пробке, вокруг загудели раздраженные французы.

— Так о чем вы договорились с д’Эстеном? — посол успокоился, закурил и приоткрыл окно, чтобы выпустить в него сигаретный дым.

— Я не призываю французскую молодежь выйти на баррикады, подозреваемых папарацци полиция сегодня же арестует, разбирательство в суде будет публичным и открытым.

— И он вот так просто на все это согласился? — удивился Сергей Сергеевич.

— Нет, не просто — покачал головой я — Сначала задвигал мне всякую фигню про французскую демократию и разделение властей. Мол, он не может вмешиваться в судебный процесс.

— А ты что?

— Вежливо напомнил ему, что вся хваленая французская демократия не помешала им вогнать полмиллиона алжирцев в землю. Поубивали кучу народу, устроив в Алжире геноцид, и в ус не дуют. А еще берутся учить нас демократии!

— Как недипломатично! — ахнул Червоненко.

— Зато действенно! Крыть-то ему было нечем. Сергей Сергеевич — я повернулся к безопаснику — Я выбил у д’Эстена разрешение, чтобы наш представитель присутствовал сегодня на первых допросах арестованных папарацци. Возможно, в их ходе всплывет что-то интересное.

Я с намеком посмотрел на гэбэшника — мол, вы понимаете о чем я?

— Например, не было ли перед аварией яркой вспышки фар встречной машины, которая ослепила водителя такси? Такое же могло быть? И от кого папарацци все-таки узнали о проживании Веры в этом отеле?

Сергей Сергеевич понимающе кивнул.

— Я сам поприсутствую на этих допросах, а потом проинформирую о результатах мэтра Эрсана…

Поездка в аэропорт у нас тоже получилась…незабываемой. Я ведь обещал устроить властям Варфоломеевскую ночь? Слово свое я сдержал. И кто виноват, что д’Эстен не догадался взять с меня обещание ехать вечером в аэропорт через пригород? Вот я и устроил напоследок ему «сюрпрайз».

Сначала по приезду из Елисейского дворца, я вышел поговорить с фанатами «Red Stars» у ворот посольства. А что? Имею полное право пообщаться с людьми. Ни на какие баррикады я никого не призывал, просто вскользь заметил, что катафалк с телом Веры вечером будет проезжать через площадь Бастилии, и они смогут отдать ей там последнюю дань уважения. Меня услышали.

И когда наш траурный кортеж проследовал из госпиталя в аэропорт по озвученному маршруту, на площади Бастилии нас уже ждала огромная толпа молодежи. Отличное место, скажу я вам, эта площадь для массового траурного митинга. Машину с гробом Веры фанаты просто закидали цветами, благо двигаться там пришлось очень медленно, чтобы никого случайно не задеть. Зато прощание получилось впечатляющим — Вера точно была бы потрясена таким отношением парижан к ее скромной персоне. Александр Павлович был растроган до слез.

А вот выходить из машины я не стал, дабы французские власти и пресса не обвинили меня потом в подстрекательстве. Руку к груди благодарно приложил — в лобовое стекло медленно едущей машины это было хорошо видно, и камеры телевизионщиков этот жест разумеется зафиксировали. Парижские автомобилисты провожали нас долгими автомобильными гудками. На этом все. Прощай, Париж. Я свое дело сделал, теперь очередь за Трампами и мэтром Эрсаном. А я со спокойной совестью могу лететь домой. И вряд ли кто в этой ситуации мог бы сделать больше, чем я.

В полную силу апатия и усталость навалились на меня уже в самолете. Звуки отдалились, я чувствовал себя, как застывшая муха в янтаре — время текло медленно, тягуче, а самолет словно еле летел. Хорошо, что и возвращались мы спецрейсом, поэтому на борту никого кроме нас не было, и стюардессы перед глазами не мельтешили.

В Шереметьево, в зале прилета меня встречали Мамонт и Альдона. Мы крепко обнялись, Мамонт хлопнув меня по плечу, сочувственно поинтересовался.

— Ну, ты как? Что-то вялый какой-то, бледный…

— Да с чего мне румяным быть? Всю кровь из меня лягушатники эти выпили.

— Ты тоже ведь в долгу не остался… — усмехнулась Алька — отец мне рассказал, как ты их мордой об стол повозил. Кое-что нам здесь даже по телевизору показали.

— Ты про вчерашние погромы редакций? Так это еще тоже не конец. Там сегодня национальная забастовка таксистов началась.

— Забастовку тоже уже показали. И как Веру парижане провожали… — вздохнул Леха, забирая спортивную сумку из моих рук — К нам в студию за два дня несколько мешков телеграмм доставили. Со всего мира.

— Ладно, об этом потом поговорим. Сам-то выздоровел? — равнодушно поинтересовался я.

— Здоров как бык!

Из таможенной зоны вышел отец Веры. Его встречали два мидовца в черных костюмах. Альдона и Леха подошли к Кондрашову старшему, произнесли искренние слова соболезнования.

— Александр Павлович, когда мне вам позвонить?

— Завтра утром, Витюш, звони.

Я кивнул, проводил долгим взглядом его ссутулившуюся фигуру. Что-то ни фига не легче нам здесь на родной земле…

Мы втроем загрузились в Мерс, охрана села в свою черную Волгу, и все отправились домой. По дороге я рассеянно слушал рассказ Альдоны о делах студии, о том как все наши тут же прервали отпуска, услышав о гибели Веры, и дружно вернулись в Москву. В окно разглядывал ночную столицу, словно не видел ее месяц или два. Весь город был увешан плакатами и растяжками, посвященными седьмой летней Спартакиаде народов СССР. Страна усиленно готовилась к Олимпиаде 80, и любое спортивное мероприятие служило хорошей проверкой этой готовности.

Дома меня, конечно же, ждали. Еще не успели до конца открыться ворота, как я уже услышал заливистый, восторженный лай. Вот откуда этот прохвост узнал, что я вернулся?!

— Хатико…!

— Ну вот! Хоть снова улыбаешься… — Альдона чмокнула меня в щеку и первой выбралась из машины. А я даже и не успел это сделать — песель набросился на меня так, словно сто лет не видел, и слету попытался всего облизать.

На крыльцо вышли мама и дед.

— В этот раз без подарков — я развел руками, пытаясь увернуться от шершавого языка щенка. Но куда там…

— Бог с тобой, Витюша, какие подарки… — махнула рукой мама и обняла меня, нежно погладив по волосам — ты и так нас избаловал.

— Как все прошло? — это уже дед, пожимая мне руку.

— Прошло и ладно — не стал вдаваться в подробности я — потом расскажу, сейчас сил нет.

— Успеется — кивнул дед — пойдем в дом, мы там уже накрыли на стол…

Я думал, тепло близких людей поможет мне немного оттаять, но похороны Веры окончательно добили меня. Сначала была утомительная гражданская панихида — трехчасовое прощание с Верой в ДК МВД, когда весь наш сплоченный коллектив по очереди стоял в почетном карауле у ее гроба. В душном зале нечем было дышать из-за горы цветов, даже несмотря на открытые настежь окна. А народ все шел и шел, чтобы проститься с нашей звездочкой. Думаю, даже если бы прощание в тот день продлили до вечера, все желающие не успели бы все равно пройти, так их было много. Поэтому в какой-то момент милиция двери в ДК просто перекрыла.

Потом все тоже самое повторилось и на Ваганьковском кладбище. Уже во время панихиды стало понятно, что на кладбище история с толпой народа повторится, и там тоже будет давка. Но действительность превзошла наши опасения. Все окрестные улицы рядом с выходом из метро «Улица 1905 года» были забиты народом. Над толпой текла настоящая река из цветов — все это здорово напомнило мне будущие похороны Высоцкого. До которых оставался всего-то год. Казалось бы: где народный кумир Владимир Высоцкий, а где солистка Вера Кондрашева из «Красных звезд»? Но, к сожалению, большую роль во всей этой шумихе сыграло то, что наше телевидение довольно подробно освещало происходящее в Париже. И вся советская страна с негодованием следила за этим. О дате и о месте погребения Веры, в новостях, увы, тоже сообщили. И ее похороны превратились в настоящий кошмар.

Саму церемонию похорон пришлось прилично задержать — мы ждали в машине, пока милиция восстановит порядок и оттеснит народ с проезжей части, дав подъехать к воротам кладбища катафалку с гробом и автобусам с нашими сотрудниками. Некоторым поклонникам даже стало на жаре плохо, пришлось вызывать машины скорой помощи.

Начальник охраны передал мне трубку Алтая. Звонил Щелоков:

— Витя, ну, что у вас там происходит?

— Ничего хорошего. Боюсь, здесь случится вторая Ходынка — мрачно просветил я министра — Нужны еще наряды милиции, пусть заворачивают людей назад прямо у метро.

— Сейчас распоряжусь. Крепитесь там… От нас Чурбанов будет.

— Это все ужасно — посеревший Клаймич обмахивался журналом, найденным в салоне машины, но ему это помогало плохо. Как бы нашему директору тоже скорую не пришлось вызывать.

Наконец, милиции удалось восстановить порядок, и наша похоронная процессия под траурную музыку двинулась по аллеям кладбища к месту захоронения. Ребята, меняясь, несли на плечах Верин гроб, мы с родителями Веры и со звездочками скорбно шествовали следом. Я продолжал сжимать в руках большой букет белых роз. Острые шипы нещадно впивались в пальцы, но я не чувствовал боли.

Мы остановились возле вырытой могилы, выстланной лапником, Верин гроб поставили на специальную подставку. Первым попрощаться с Верой подошел отец. За ним к гробу под руки подвели рыдающую Татьяну Геннадьевну. Ей уже вкололи успокоительное, но она продолжала голосить и вообще была как бы не в себе. Сердце разрывалось от жалости к этой несчастной семье. Плач в толпе усилился, мне в плечо уткнулась рыдающая Лада. Я не выдержал и тоже вытер побежавшие по щекам слезы.

Сквозь мутную пелену увидел, что распорядитель подзывает меня. На негнущихся ногах я подошел, положил букет в гроб, поцеловал в лоб чистое, ангельское лицо Веры. Ее очень аккуратно загримировали и в соответствии с традициями одели в белоснежное свадебное платье. Казалось, что эта красавица не умерла, а просто уснула. Травм от аварии видно не было, и о смерти говорил только слабый запах формалина, который видимо долго еще будет меня преследовать.

Начали прощаться и все остальные. Милицейское оцепление за нашими спинами уже еле сдерживало толпу желающих бросить последний взгляд на мертвую звездочку. На помощь им бросилась охрана и все наши парни, успевшие попрощаться с Верой.

Дальше помню все как тумане… Как заколачивали гроб, как опускали его на длинных ремнях в могилу, как застучали о крышку первые горсти сухой земли. Над холмиком свежей земли установили большую фотографию улыбающейся Веры и пышные венки. Потом пространство вокруг могилы заполонили живыми цветами. Мы молча поклонились, отдавая Вере последний долг памяти, и медленно двинулись в обратный путь к воротам кладбища.

Ум мой до сих пор отказывался верить, что ее больше нет. Все происходящее вокруг казалось не имеет к Вере никакого отношения. Подавленные и измученные жарой, мы с коллегами, молча, рассаживались в машины и автобусы, чтобы поехать теперь на поминки, проведение которых заказали в банкетном зале ресторана Прага…

Его я тоже отныне буду избегать — слишком тяжелы эти воспоминания…

Невзирая на все трагические события, на следующее утро наш коллектив собирается в студии в полном составе. Клаймич попытался убедить меня, что нужен хотя бы день, чтобы всем прийти в себя после похорон, но тут я был непреклонен. Работа — вот лучшее лекарство от тоски и хандры, а значит — нам всем пора заняться делом.

Накануне в Праге ко мне подошел и Завадский.

— Вить, мы тут решили вечером в студии собраться. Ну, помянуть Веру без этого официоза.

Коля кивнул на большой банкетный зал, где тихонько играла траурная музыка, люди — знакомые и не очень — выпивали за столами поставленными буквой Т, подходили друг к другу, тихо общались… Из артистической среды здесь практически никого не было. Лето — время массовых гастролей и отпусков — артистов просто не было в Москве, а нарушать гастрольный график и переносить концерты, никому не позволено. Соболезнования прислали многие и многие, а те, с кем у нас дружеские отношения, еще и лично позвонили Григорию Давыдовичу. Но приехать практически никто не смог. Я отнесся к этому с полным пониманием — артисты люди подневольные, особенно в СССР. Так что на похоронах и поминках была только Люда Сенчина, на которую общие строгие правила в силу известных причин не распространяются, да еще Катя Семенова. Она сейчас лишь изредка участвовала в сборных концертах, и на гастроли ее пока не приглашали.

— Коль, если там будут только свои, я не против.

Но поминки в студии получились еще более тягостными, чем в ресторане. Здесь нам уже не нужно было притворяться и произносить красивых слов, все мы прекрасно знали, что из себя на самом деле представляла покойная Вера. Да, мы страшно жалели коллегу, но вместе с тем и прекрасно понимали, что если бы не ее взбрыки и капризы, участившиеся в последнее время, мы бы здесь сейчас не сидели за поминальным столом.

— Что же теперь будет… — тяжело вздохнула Лада — гастроли в США, наверное, перенесут?

— Нет. Гастрольный график не изменится — я уже не мог пить спиртное, налил себе минералки — Маховик запущен, билеты уже вовсю продаются.

— Как-то это… не по-человечески.

— Можете считать меня бессердечным гадом, но завтра утром всех жду здесь в студии — и, помолчав добавил — Show must go on.

…Наше первое утро после отпусков, конечно, по традиции началось с общего собрания в репетиционной. Обвожу своих хмурых сотрудников пристальным взглядом, попутно отмечая непонимание на некоторых лицах моего жесткого поступка, и начинаю с того, чем закончил вчерашний вечер.

— Show must go on, коллеги. Эту фразу вы должны зарубить себе на носу. Потому что она станет нашим главным правилом и девизом на ближайшие два месяца. Нет у нас возможности отложить или отменить гастроли. Нет! Мировой шоу бизнес, к которому мы теперь с вами принадлежим, существует по очень жестким правилам. И не нам их отменять. Слабости там не прощают, покажем ее хоть раз, и наши позиции сразу же пошатнутся. Поэтому нам остается сейчас только сцепить зубы, и готовиться к предстоящему шоу.

Обвожу всех суровым взглядом. Проняло вроде. Но не всех. Вижу, что некоторые продолжают считать меня жестоким самодуром. Ладно, еще пару пояснений, а дальше кто не понял — тот сам дурак.

— Вы знаете, что США — главная сцена мира, покорить ее мечтают абсолютно все. И хотя наши песни возглавляют американские чарты, говорить о безоговорочном успехе там можно будет только после триумфальных гастролей. Да, именно триумфальных! — наставляю я палец на скривившегося барабанщика — И американцы это вам не вежливые восторженные японцы. В Америке у нас не будет второго шанса поразить публику. Или мы это сделаем сейчас, или о ней нужно будет забыть навсегда. Поэтому облажаться у нас нет права — провал в США нам не простят. И конкуренты с огромным удовольствием вышвырнут нас с эстрадного мирового Олимпа.

— Вить, вот чего ты нас пугаешь, а? — Роберт зло ударил в напольный том-том барабан — Программа же полностью обкатана в Японии!

— А кто тебе сказал, что для Америки достаточно программы такого уровня? Ты вообще себе представляешь общий уровень штатовских шоу?! Думаешь, просто так европейские артисты, раз за разом терпят там фиаско? Может, тебе перечислить громкие имена тех европейских звезд, которых Америка так и не приняла? Взять того же Дассена — ведь провальные концерты!

Я насмешливо смотрю на нашего самонадеянного барабанщика. Забыл уже паршивец, как мы буквально в последний момент доводили до ума новые песни на сцене Будокана. Все забыл! Зазвездился негодяй, море ему уже по колено. Ну, ничего, я тебя сейчас быстро в чувство приведу.

— Для начала хочу сказать, что на ближайшие полгода, а может и год, в группе будут только две солистки — Лада и Альдона. Искать сейчас срочную замену Вере было бы некрасиво и …неправильно. Публика этого не поймет и не примет. Поэтому из нынешнего репертуара группы уходят две песни: «You´re My Love», которую исполняла Вера и «Миллион алых роз» Лады — там ее просто никто не оценит.

— Это правильно — поддерживает меня Коля.

Ну, хоть кто-то здесь в адеквате.

— Исходя из вышесказанного, руководством группы и ее американским продюсером принято решение ввести в репертуар Красных Звезд три новых песни. Это не считая наш новый хит «Last Christmas», который мы записали перед отпуском — он выйдет в свет только в декабре.

Народ в зале оживляется, на унылых лицах наконец-то начинают проступать эмоции. Прямо как у скаковых лошадей, почувствовавших близость забега!

— А мы успеем? — сомневается Роберт.

— Ну, ты же считаешь себя настоящим профессионалом? Значит, успеем. И скорее всего, будет еще одна песня, посвященная памяти Веры — над ней я пока еще работаю. А сейчас предлагаю послушать уже утвержденные новые песни.

Презентация новых хитов проходит на ура. Народ постепенно оживает, лица веселеют, голоса становятся все громче и глаза у людей загораются. Некоторые даже начинают подтрунивать надо мной.

— Нет, вы посмотрите, как наш-то насобачился на синтезаторе мелодии подбирать! Безо всякой нотной грамоты. И чего мы, как дураки в музыкальных школах и училищах столько лет промучились!

— Ага! Еще год-два, и ему музыканты вообще станут не нужны, одного Кирилла оставит. И синтезатор.

Вот черти ехидные, уже и до моих караоке-версий докопались! Ну, ладно хоть ожили немного, заулыбались и шутить начали.

— А мне что-то «I Want It That Way» пока не глянулась — задумчиво произносит Завадский — слишком манерно что ли…

— Так в этом и вся фишка — усмехаюсь я — «The Final Countdown» любой дурак заценит, ее вон даже Хатико со мной дуэтом исполняет. А под этот сладкий леденец все американские девчонки рыдать будут. Любовь — морковь — романтик. 100 % коммерческий хит. Все награды по концу соберет, вот посмотрите.

— Точно-точно! — вступается за «I Want…» повеселевшая Лада — слова там очень душевные. Хотя мне больше всех «Summer Moved On» понравилась.

— И мне — поддерживает ее Альдона.

— Может, я стар уже для такого? — чешет в затылке Николай — Только забойный хит, он и в Америке хит. Ставлю все же на «Final…»

— Просто глаз у тебя замылился, старче — качает головой Глеб — «Final…» хорош, но Витино соло в «Summer…» тоже порвет зал. За «I Want…» пока ничего не скажу, надо приглядеться.

Да уж… все они явно недооценивают «изысканный» вкус америкосов. А эта песня ведь покруче, чем наши «Valerie» и «Pretty Young Girl» будет. Ладно, потом сами убедятся.

— Принимаю ставки на новые хиты! — подзуживает всех Григорий Давыдович.

— А что на кону?

— Проигравшие идут в Лас-Вегасе на шоу трансвеститов, причем в женских нарядах — подкалываю я.

В ответ мне дружный взрыв смеха. Коллектив начинает оживать на глазах. А у меня пустота на душе.

— Ага… а потом в полном составе сразу на самолет, и на Родину. Причем, навсегда — вытирает глаза Клаймич — нет уж, давай чего-нибудь попроще придумай.

— Ладно. Тогда тех, кто правильно угадает претендента на первое место в чартах октябрьского Билборда, возьму с собой на церемонию вручения премии Грэмми.

— Ты так говоришь, словно она у тебя уже в кармане — недоверчиво усмехается Роберт.

— Можешь, даже не сомневаться в этом. Причем, не в одной категории. Уж за «Открытие года» и MTV нас наградят, как минимум. Другой вопрос, что у бедного жюри глаза разбегутся, когда им придется выбирать из всех наших песен.

Похохмили еще немного, хорошо так разрядили обстановку. Клаймич раздает парням листы партитуры, звездочкам тексты песен — все погружаются в работу. А я тихо исчезаю. Нового педагога по вокалу Роза Афанасьевна представит нам только через несколько дней, так что мне здесь пока делать нечего.

— Григорий Давыдович, поеду-ка я домой. Вы здесь и без меня справитесь, а я пока над новой песней поработаю.

— Как называться будет уже решил?

— Решил… «The Show Must Go On».

В пучину черной депрессии я погружался постепенно, шаг за шагом. Сначала не поехал в студию на следующий день. Закрылся в своей комнате и просидел там до вечера, тупо глядя в телевизор. В новостях все мусолили про забастовку таксистов в Париже и похороны Эмиля Перно, парализовавшие движение во французской столице. На Москву тем временем тоже обрушился циклон, принеся с собой дождливую погоду. Даже Хатико не рвался больше гулять, делая свои делишки в саду по-быстрому и бегом возвращаясь в дом. Домашние мое странное затворничество восприняли как должное, окружив меня заботой и вниманием: «устал бедный мальчик». Но через пару дней мама улетела в отпуск на Рижское взморье в компании Галины Леонидовны и Светланы Васильевны. Чему я был только искренне рад. А потом и дед уехал на неделю на свою любимую дачу. Звал и меня с собой, но рыбалка под дождем и в компании комаров как-то не вдохновляла, мне хотелось лишь тишины и полного покоя. Веверс, как всегда, пропадал на работе, в доме хлопотала только Екатерина Васильевна.

Она долго уговаривала меня спуститься на блины. Не пошел. Получилось, конечно, не очень вежливо, но просто сил никаких не было. Хатико тоже пытался стащить меня с дивана, чтобы побесится с ним за компанию и побегать по дому. Бесполезно. Глаза мои сами закрывались, и я спал, спал, спал…

Потом я перестал брать трубку телефона. Первое время он еще трезвонил, не переставая, но ровно до тех пор, пока я в раздражении не выдернул его из розетки. Попросил Екатерину Васильевну больше меня не подзывать по работе. Мама — единственная, с кем я готов был сейчас разговаривать. С кровати уже целыми днями не вставал.

В один из дней я как-то проснулся и обнаружил, что на стуле рядом сидит Альдона. Наряд на ней был довольно вызывающим, особенно глубокое декольте у ее шелковой блузки и короткие белые шорты, открывающие загорелые длинные ноги. Ноги, конечно, шикарные, но внутри у меня даже ничего не шевельнулось. Снаружи тоже.

— Селезнев, ну хватит уже кукситься! Смотри, какая хорошая погода за окном — дождь закончился.

— Ага… — я повернулся на другой бок и уткнулся носом в подушку.

— Поехали на Мосфильм — рука Снежной Королевы нежно вернула меня назад — Дуров с Рыбиным обещали показать доснятые материалы для Пиратов.

— И что? Смотреть, как ты там с Еременко обнимаешься?

— Глупый…! Поехали тогда погуляем на Ленинских горах?

— Чего я там не видел? Впереди пять лет учебы в МГУ, успею еще насмотреться. Не интересно.

Я уставился на стену и вдруг подумал, что будет очень правильным где-нибудь здесь повесить портрет Веры. Но даже эта странная мысль у меня долго не задержалась в голове. Тотальное равнодушие ко всему неумолимо засасывало. Какая вообще разница, что будет висеть здесь на стене…?

— Ну и сиди тут, как бирюк! — вспылила подруга — Жалей себя дальше.

Я снова закрыл глаза, не желая с ней спорить.

Но на обед мне все-таки пришлось спуститься — совместного штурма Хатико, Альдоны и приехавшего ей на подмогу Мамонта, я уже не выдержал. Поковырялся в тарелке для вида, хотя аппетита вообще не было, и даже Хатико, клянчивший подачки со стола, сегодня не удивлял меня своим хитроумием.

После обеда я поднялся обратно к себе, а друзья временно отступили на перегруппировку. Теперь Мамонт с Альдоной начали с демонстративным весельем играть в бадминтон под моими окнами, пока я равнодушно изучал на потолке мелкие шероховатости. Хатико с громким лаем носился по саду за воланчиком, а когда ему удавалось его схватить, за ним уже начинали с воплями носиться Альдона с Лехой. Все получали максимальное удовольствие от игры, особенно щенок. И в другой раз я бы с удовольствием понаблюдал за этим цирком, а может, и сам бы принял в нем живое участие. Но не сегодня. Мысли текли вяло, я прикрыл окно и снова впал в какую-то полудрему.

Очнулся от голосов под дверью, когда за окном уже начало темнеть.

— Ну, что наш спящий красавец, все страдает?

Боже, какие люди пожаловали… Сам генерал Веверс приехал по мою душу. Не расслышал, что ему тихо ответила Алька, но ответ ее отца не заставил себя ждать.

— Да нечего его жалеть, Аля! Он здоров, как бык, а все его страдания надуманные, высосанные из пальца. Надо было вам с Коростылевым стащить его с кровати и пинками отправить на пробежку, чтобы дурью не маялся!

Нет, ну надо же, какая сволочь бесчувственная, а?!! Пинками меня с кровати! В кои-то веки Витя чуть расслабился, и тут же КГБ подвалило со своими гестаповскими методами! Я возмущенно распахнул глаза и снова прикрыл их, увидев, как генерал без стука ворвался в мою комнату, предварительно отправив дочь разогревать ужин.

— И долго ты еще здесь валяться собрался?

Я нахально молчу и продолжаю делать вид, что сплю. Но с Имантом этот номер не проходит.

— Если ты сейчас же не откроешь глаза, я принесу ведро воды из ванной и устрою тебе холодную побудку!

Этот гад точно может. У прибалтийского фашиста рука не дрогнет! Недовольно открываю глаза.

— Чего надо?

— Я сейчас тебе дам «чего надо»! Выпорю и не посмотрю на почтенный возраст. Почему мне Люда в слезах звонит, а?

— Не знаю, я вчера вечером с ней разговаривал.

— Значит, так разговаривал, что жена назад в Москву собралась!

Я растерянно сажусь на кровати. Да нет, мы же вполне нормально с мамой вчера поговорили, я старался, как мог, изображая из себя бодрячка. Но видимо, мамино сердце не обманешь. Или же… Имант меня просто на понт берет. Знает, гад, все мои слабые места. Веверс берет стул и усаживается рядом.

— Виктор, хочу тебе сказать, что ты слабак и дезертир.

— Это с чего дезертир-то? — «слабака» я пропускаю мимо ушей, понятно, что развод чистой воды. А вот «дезертир» — это уже обидно…

— Потому что спрятался в своей скорлупе в самый ответственный момент. Я тут ночами не сплю, в одиночку спасаю страну и людей, а ты, негодяй, сдался, жалеть себя вздумал!

— Да не жалею я себя! Просто за@бался так, что сил никаких нет — ни на песни, ни на пляски.

Я кинул Веверсу блокнот, где безуспешно пытался переделать слова «Шоу маст гоу она». Ага, попробуй спеть про «Новая боль в сердце — новый неудачный роман». У Фредди было 4 октавы в запасе, а у меня что?

— Тишины хочу, понимаешь? И покоя.

— А думаешь, я не хочу?! — Веверс кинул обратно мне блокнот — Думаешь, я не за@бался?! Я бы сейчас тоже с удовольствием с Людой по песчаным дюнам побродил. А мне приходится в Москве срочными делами заниматься. Сегодня вот на расширенном совещании в Министерстве авиации полдня провел. Ты помнишь, что у нас одиннадцатого числа жуткая авиакатастрофа намечалась под Днепродзержинском? Забыл уже? А я вот представь себе помню. А 29-го еще и ТУ — 124 под Кирсаново рухнет. И все это сейчас на мне одном.

Точно… у нас же скоро столкновение двух ТУ-134 будет по вине диспетчеров. 178 погибших, включая всю команду Пахтакор. И потом под Кирсаново 69 жертв, но там кажется какая-то техническая неисправность. Стыдно-то как, я совсем с Вериными похоронами об этом забыл.

— Ну, хорошо, Имант… а я-то чем тебе сейчас помочь могу? Хочешь, позвоню в аэропорт, скажу, что один из самолетов заминирован.

— А что это решит? — махнул рукой генерал — Спасешь один самолет, диспетчеры тут же другой угробят. Если бы ты знал, каких нервов мне стоило заставить министра созвать совещание! Пришлось целую оперативную группу создать для подготовки доклада о безобразной подготовке авиадиспетчеров. Такие факты вскрылись, что еще удивительно, как у нас каждый день самолеты не падают.

— В Днепродзержинске шмон навели?

— Навели… Двух человек там по итогам проверки вообще уволили, троих отправили на переподготовку. В министерстве, наконец, забегали, после того, как мы их носом ткнули. В тюрьму никому не хочется.

— По Высоцкому что-то решили? — я меняю тему — Ему же год остался! Да еще и смерть его придется прямо на Олимпиаду.

— Решили — мрачно произнес генерал — У нас пока не умеют лечить как следует наркоманов. Личный врач, Федотов, колет Высоцкому хлорал гидрат, а это не лечение, а ерунда. Федотова убираем, Владимира кладем в нормальный стационар, в Кремлевку. Сначала капаем налоксон, потом можно использовать налтрехон. Их уже заказали по моей просьбе на Западе. Плюс психотерапия. И да, Высоцкого будем оставлять на полгода на принудительном лечении, никаких его дружков, пьяных компаний… Минздраву уже дана команда, будут подавать иск в суд после его госпитализации. Будет бузить и пытаться сбежать из стационара, можем и через суд на принудительное лечение оформить, но тогда прощай заграница.

Я смотрю Веверс плотно так погрузился в тему. Интересно, а метадон на Западе уже есть?

— Меня сейчас больше даже не он волнует, а Миронов. Почитал в айфоне, у Андрея аневризма в головном мозге. Сейчас пока еще не поздно ее надо прооперировать.

Я с жалостью смотрю на замученного генерала. Не позавидуешь Иманту. И это снова возвращает нас к наболевшему вопросу:

— Так может, пора расширить круг посвященных? Ну, хоть немного. Хотя бы Романова, Косыгина и Устинова посвятить в нашу тайну.

— Работаю над этим — вздыхает Имант — это ведь надо продумать, как им все преподнести. Каждый же сразу затребует с меня массу информации. Ладно, предположим, я им ее как-то распечатаю, хотя не представляю, где мне взять на это время. А как потом этот секретнейший массив хранить? Это ведь уровень допуска даже не сов. секретно, понимаешь? Случайно попадется к кому-то на глаза такая бумажка и страшно представить, что начнется в мире.

— Поползут слухи о советской машине времени, и это как минимум! — усмехаюсь я, потом становлюсь серьезным — но вовлекать товарищей во все это нужно.

— Нужно — соглашается Веверс и встает — А теперь прекрати трепать мне нервы, приведи себя в порядок и спускайся ужинать.

— Яволь, мой генерал, уже иду…!

А утром на мою голову свалился еще один мучитель, и тоже понятно, что с подачи Иманта. Громкий стук в дверь прервал мой недолгий сон.

— Сэлезнев, подъем! Пять минут тебе на сборы, время пошло.

Я ошалевший выглядываю в коридор. А там… у лестницы стоит Ретлуев. Собственной персоной. В милицейской форме, и даже с фуражкой.

— Ильяс? — я подтянул резинку трусов — Какими судьбами?!

— Позвонили оттуда! — тренер ткнул пальцем в потолок — Сказали совсэм мой ученик сдался, забыл про спорт. Был орлом, а стал…вороной. Давай, поживэй. Будем обратно из тебя делать человека.

Блин, Ратлуев, а нельзя было попозже приехать, а не в семь утра…? Но с этим товарищем тоже спорить бесполезно. Я натягиваю спортивный костюм, на бегу успеваю умыться. Торопливо спускаюсь вниз. Хатико, естественно, несется впереди меня.

— А это что за грозный звэрь такой?

— Подарок из Японии. Очень нахальное и хитрое создание по имени Хатико.

Мы, наконец, пожимаем друг другу руки, Ретлуев окидывает меня критическим взглядом.

— Давно на вэсы вставал?

— Уже и не помню когда, если честно.

— Плохо. Тэряешь форму.

— Вы же меня знаете — пожимаю я плечами — как потерял форму, так и наберу ее. Неделя-две интенсивных тренировок, и я снова на коне.

— Вот и провэрим. Вперед!

Пробежка, скакалки, физо, бой с тенью с утяжелениями на руках — к завтраку я уже никакой, но Ретлуев и не собирается отставать от меня.

— Едем в Динамо. Там сейчас наша сборная трэнируется.

— Ильяс! — тут я уже взвыл — Меня же отчислили. Ну, зачем мне туда ехать?

— Ничэго, тебе полезно будет. Посмотришь на Спартакиаду, на уровень подготовки наших ребят. Сегодня финальные бои.

Деваться некуда, под строгим взглядом Ильяса я плетусь собираться. Пока я копаюсь, пока ищу в кладовке перчатки и капу, приезжает Леха.

Мамонт обнимается с Ретлуевым, сажает себе на плечи Хатико. Песик громко лает, радуясь новому развлечению, а мне вот совсем не весело. Жопой чую, что хочет меня Ильяс под какой-то позор подвести, чтобы встряхнуть, как следует. Поди еще и с Веверсом эту «спецоперацию» согласовал.

У спорткомплекса Динамо столпотворение, и мы втроем, чтобы не возбуждать народ, заходим с черного входа. И тут же натыкаемся на тренера сборной.

— О, Селезнев! — искренне удивляется Киселев, пожимая руки — А как раскабанел-то… Сколько же в тебе сейчас?

— И ничего я не раскабанел! Утром было семьдесят восемь — мрачно отвечаю я и оглядываюсь. В коридоре снуют люди, многие узнают меня, останавливаются и начинают глазеть на нас издалека. Ага… главный клоун Союза приехал.

— Значит, до полутяжа уже добрался — хмыкает тренер

Ну, да — последний месяц выдался тяжелым. Бегать было некогда, стресс я частенько заедал, особенно по вечерам на жор пробивало. А японская, да и французская кухня… — она ой, какая вкусная! Кубики моего пресса еще не пропали, но уже подзатянулись легким жирком. И скажем совсем честно — если бы не неделя депрессии, когда есть мне совсем не хотелось, то на весах уже и все восемьдесят могли бы быть.

— Зачем приехали? — интересуется Киселев шикая на окружающий народ. Помощники тут же растворяются в пространстве.

— Себя показать, на других посмотрэть — дипломатично отвечает Ретлуев.

— Ильяс, не будет никаких «себя показать»! — жестко отвечает тренер — Селезнев отчислен из сборной. Точка!

— Алэксей Иваныч, зачем обижаешь? Ты же знаешь ситуацию Вити.

— Он певец? Вот пусть и поет! А у нас Олимпиада на носу, мы не можем под его гастроли подстраиваться. Твои песни на ринге, Витя, никто слушать не будет. Особенно кубинцы.

Киселев зло смотрит на меня, я опускаю голову. Рядом тяжело вздыхает Леха. Его труд тоже получается похерен.

— Да, я подвел вас, Алексей Иваныч. Дайте хотя бы с ребятами поздороваться.

— Зал там — кивает направо Киселев.

Мы не солоно хлебавши идем к выходу.

Финальные бои уже закончились, публика расходится с трибун. Меня тут же окружают улыбающиеся сборники — крепко жмет руку Саша Бодня, хлопает по плечу наш тяж Женя Горстков. Не забыли еще!

— Селезнев! Подпиши пластинку!

— И мне, и мне!

— А когда следующий альбом?

Вопросы так и сыпятся, мой же взгляд прикован к рингу. Там снимает перчатки молодой коренастый парень с щеточкой усов на верхней губе.

— Это Ягубкин — шепчет мне на ухо Леха — Наша новая, восходящая звезда.

Я приглядываюсь к боксеру и узнаю будущего многократного чемпиона. Именно Ягубкина промоутеры планировали на бой с молодым Тайсоном, но не сложилось.

— На тяжа похож — я оценил фигуру спортсмена.

— Да, в полутяжах он не надолго — кивает Леха — Раскачается.

— Парни! — я обращаюсь к окружающим меня боксерам — Дайте вспомнить молодость, пустите на ринг, а!

Вокруг раздаются смешки.

— Саша! Иди к нам — Женя Горстков машет Ягубкину. Тот пролезает между канатами, спускается с ринга.

— Вот, знакомься. Селезнев. Тот самый…

— Знаю, знаю — Александр неловко жмет мне руку перебинтованной кистью. От него сильно пахнет потом, боксер яно не бездельничал на канвасе.

— Саш, ты как? Сильно устал? — вперед вылезает Бодня — Постоишь пару раундов с Витей?

— А где Киселев? — Ягубкин оглядывается. В зале остались только спортсмены, публика разошлась, тренеров тоже не видно. Я смотрю на Ретлуева, но тот лишь пожимает плечами, мол это твой выбор.

— Там Павлов приехал — Бодня, как всегда, все про всех знает — Пошел встречать.

— Мне себя проверить надо — я усиливаю напор — Понимаешь? После Кельна я не тренировался долго. Кое-кто считает, что на мне уже можно ставить крест.

— Ладно, постою — Ягубкин пожимает плечами — Только шлем надень, ладно? Зачем тебе нокауты.

— Надену — бурчу я, скидывая толстовку. Быстро раздевшись, я с помощью Лехи перебинтовываю руки, натягиваю перчатки. Ретлуев приносит поролоновый шлем и капу.

— Два раунда! — объявляет правила Ильяс — По три минуты. Я сужу.

Мы касаемся с Сашей друг друга перчатками. Ягубкин абсолютно спокоен, двигается легко — и не сказать, что у него только что был финал. Меня начинает бить дрожь, Леха успокаивающе хлопает по плечу. Беру в рот капу, Бодня бьет в гонг.

Начинаем бой осторожно, с разведки. Одиночные удары, дальняя дистанция. Руки Ягубкин длиннее моих, поэтому мне надо первому идти вперед и сокращать расстояние. Только вот не получается никак. Сашка отлично видит все мои попытки и быстро разрывает дистанцию. Ринг он тоже чувствует на пятерку.

После разведки первым обостряю бой я. Двойка, сближение, боковой в голову. И все уходит в защиту. Мой противник надежно перекрыт, быстро и грамотно уклоняется.

Я еще больше ускоряюсь, сыплю ударами, пытаюсь подсесть для апперкота. И… получаю сам. Двойка влетает мне в голову, перед глазами все плывет. Ухожу в защиту, отступаю в свой угол.

Ягубкин же чуя кровь, начинает давить. Я перекрываюсь, терплю. Позади слышу возглас Мамонта «Витька, клинчуй». Совет хороший, да только войти в клинч и передохнуть у меня не получается.

Внутри быстро разгорается огонек ярости. Неужели Ягубкин меня сейчас забьет и уронит? Позорище… Прощай Олимпиада?! Ну, уж нет!!! Я буду первым! И получу свое золото. Никакой Ягубкин не станет у меня на пути!

Оттолкнувшись от канатов, я подныриваю под джем противника, со всей силы бью в корпус с правой. Потом с левой.

— SHOW! — вырывается у меня.

И тут же пропускаю удар, в глазах снова звездочки. Но я уже не останавливаюсь. Еще удар, серия. Выкладываю всего себя. Лучше сдохну, чем уступлю!

— MUST!

Опять двойка, пошел жесткий размен. Как говорят боксеры — махач.

— GO! — почти кричу я.

В глаза Ягубкина удивление и, кажется, мелькнул страх.

— ON!

Я попадаю точно в подбородок справа, голова соперника дергается назад, боксер встает на колено.

— Брейк!!! — крик Ретлуева воспринимается как спасение. Я и сам еле стою на ногах. Брейк.

СКОРЕЕ ВСЕГО 8-й ТОМ БУДЕТ ПИСАТЬСЯ НА ДРУГОМ ЛИТЕРАТУРНОМ ПОРТАЛЕ (ЕСТЬ ИНТЕРЕСНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ). В ВАШИХ ИНТЕРЕСАХ ПОДПИСАТЬСЯ НА ПОЧТОВУЮ РАССЫЛКУ http://vyazovskiy.com/index.php/ru/news/item/43-pochtovaya-rassylka ИЛИ ПАБЛИКИ РБ В ВК https://vk.com/public202322511 ИЛИ ФБ https://www.facebook.com/AlexVyazovskiy, ДАБЫ Я МОГ СООБЩИТЬ О НОВОМ МЕСТЕ.