Многие историки считают именно Грузию местом, где появились первые вина. Жители плодородных долин Закавказья делают вино уже 8000 лет по старинной технологии, не требующей использования деревянных бочек, бродильных чанов или каких-то систем слежения за процессом. Вместо этого они применяли (и применяют до сих пор) квеври – гигантские терракотовые сосуды из особой местной глины, покрытые изнутри воском.

Эти огромные кувшины закапывали в землю, наполнив ягодами винограда, которые бродили под действием дрожжевого грибка на протяжении двух недель. Потом сосуды запечатывали: напиток в них дозревал 6–12 месяцев.

Грузинский национальный поэт Шота Руставели одним из первых воспел местные вина. В его эпической поэме «Витязь в тигровой шкуре» (написанной в XII в., задолго до «Смерти Артура» Томаса Мэлори) повествуется о рыцарях и рыцарстве, о дружбе и возвышенной любви. Поэма пронизана отсылками к здешней культуре виноделия и винопития.

В Древнем Китае напиток из перебродившего винограда появился еще в доисторическую эпоху: во времена неолита, примерно за 7000 лет до н. э. Но масштабное производство виноградных вин началось лишь при династии Тан (618–907 гг.).

Жуань Цзи (210–263), поэт из Восточной империи Хань, писал, свидетельствуя о несравненных качествах вина как стимулятора творчества: «Выпитая чаша вина способна породить сотню поэтических строф».

Вино воспевал и величайший китайский поэт Ли Бо (701–762). Одно из самых знаменитых его стихотворений называется «Пробуждение в весенний день после пьяного сна». Он и погибнет пьяным – утонет в реке, пытаясь обнять отражение луны.

В ходе недавних раскопок на территории нынешнего Ирана удалось найти керамические сосуды, датируемые примерно 3100–2900 гг. до н. э. В них обнаружили винную кислоту: признак того, что там некогда находилось вино.

Согласно легенде, вино открыли, когда одна девушка, отвергнутая владыкой, в отчаянии пыталась покончить с собой, отравившись густой жижей, в которую превратился прокисший виноград. Ее настроение волшебным образом улучшилось, и на другой же день она сообщила о своем пьянящем открытии правителю, который щедро вознаградил ее.

Стихи Омара Хайяма, персидского поэта и философа XI–XII вв., так и сочатся упоминаниями вина и той радости, которую оно вносит в наше мимолетное земное существование. Вот что он пишет в «Рубайате»:

В одной руке цветы, в другой – бокал бессменный,Пируй с возлюбленной, забыв о всей вселенной,Покуда смерти смерч вдруг не сорвет с тебя,Как с розы лепестки, сорочку жизни бренной[3].

Позже, в XIV в., персидский поэт-суфий Хафиз воспевал вино как символ любви и божественного начала:

Из большого кувшина ты пей Единенья вино,Чтоб смыть с сердца всю тщетность печалей юдоли подлунной.Но пусть сердце твое широтой не уступит кувшину,Открывай его чаще – как ты открываешь бутыли с вином.Когда вином твой полон рот, исчезло себялюбье,И всем своим талантам ты не в силах петь хвалу.Но для людей благочестивыхПить сей нектар – великий грех.Пускай меня они не судят:Я им смываю лицемерьяПроклятый цвет.

В дельте Нила винная культура появилась еще около 3100 г. до н. э. Вино употреблялось главным образом при дворе фараонов и знати. Чтобы облегчить египетским правителям путешествие в загробный мир, в их гробницы часто помещали изрядный запас вина.

Судя по химическому анализу осадка, обнаруженного в сосуде, который извлекли из гробницы Тутанхамона, фараон предпочитал красное. В этом склепе множество емкостей с вином, на каждой указано его происхождение, имя главного винодела и год.

Египтяне делились своими винодельческими познаниями с финикийцами, которые затем разнесли эти сведения по всему тогдашнему миру.

Римская империя подхватила эстафету у греков, доведя до совершенства сам процесс производства напитка и заложив основу практически всех винодельческих регионов, доныне существующих в Западной Европе. Римляне первыми стали использовать для хранения и перевозки вина не глиняные сосуды, а деревянные бочки и стеклянные бутылки, позаимствовав их соответственно у галлов и сирийцев.

Древнеримский поэт Вергилий, записывая наставления для виноградарей, поделился советом, который справедлив и по сей день: «Лоза любит холмы на просторе».

Плиний Старший, естествоиспытатель I в. и автор «Естественной истории», много писал о винной культуре, в частности выстраивая по ранжиру «лучшие грозди» Рима (сорта винограда). Это он ввел понятие терруара (как мы называем это сегодня) – совокупности климатических, почвенных и прочих особенностей региона, придающих уникальный характер вкусу вина, сделанного из местного винограда. Ему также принадлежит знаменитый афоризм «In vino veritas» («Истина – в вине»).

Гораций был очень привязан к вину. Размышляя о смерти, он был больше опечален предстоящей разлукой со своим винным погребком, нежели с женой. А вот что он думал о поэтическом вдохновении: «Стихи, написанные водопойцами, никогда не удостоятся ни признания, ни долгой жизни».

Франция, чьи благословенные почвы и климатические условия идеально подходят для виноградарства, долгое время царила в мире как главный поставщик изысканного вина (конкуренцию ей составила лишь Калифорния во 2-й половине XX в.). Два ее основных винодельческих региона, Бордо и Бургундия, дают некоторые из наиболее знаменитых и дорогостоящих вин современности.

Во время визита в Бордо в 1787 г. Томас Джефферсон, первый настоящий ценитель вина в Америке, заказал 24 ящика Château Haut-Brion, 250 бутылок Château Lafite и неизвестное количество Château d’Yquem.

В 1855 г. указом императора Наполеона III была введена официальная классификация вин Бордо: особая система, распределявшая лучшие вина региона по качеству, с I по V категорию (так называемые «крю»). Ею активно пользуются до сих пор; за 160 лет мало что изменилось.

Многие современные любители бордо и бургундского принадлежат к литературной элите.

Британский писатель Роальд Даль, автор «Чарли и шоколадной фабрики» (1964), посвятил вину рассказ «Вкус» (1951), герои которого заключают на званом обеде пари, касающееся качества вина. Даль был страстным коллекционером вин, он очень интересовался бургундским и бордо, особенно урожая 1982 г. (многие полагают, что это величайшее вино современности).

Питер де Врис, создатель графических романов, называл себя «винопийцей» и был особенно очарован винами Бургундии: «Мужественное Montrachet и женственное Musigny дают самое изысканное единение с землей, воздухом и небом, доступное человеку». Популярный афоризм «Пиши пьяным, редактируй трезвым» часто приписывают Эрнесту Хемингуэю. Однако нечто подобное можно отыскать и в романе де Вриса «Рубен, Рубен» (1964): «Иногда я пишу пьяным, а правлю трезвым, а иногда наоборот. Но в творчестве должны присутствовать оба эти элемента».

Знаменитый лорд Байрон, автор поэмы «Дон Жуан» (1819), заказал себе кубок из человеческого черепа, обнаруженного садовником в их родовом поместье. Тем самым поэт воскрешал древнюю традицию, восходящую еще к галльским вождям, пившим из черепов поверженных римлян. Байрон отправил хорошо сохранившийся череп на обработку в город: «Мне возвратили его в превосходно отполированном виде. Тусклой пестротою своей окраски он напоминал черепаший панцирь».

Байрон распорядился выгравировать внутри кубка свое стихотворение о том, что для вместилища ума не может быть более достойного посмертного применения, чем служить костяным сосудом, благодаря которому живущие могут наслаждаться прелестями кларета: «Когда ж – увы! – наш мозг исчезнет навсегда, / Вино ему – замена хоть куда».

Первый более или менее долговечный калифорнийский виноградник заложил в 1779 г. при миссии Сан-Диего-де-Алькала монах-францисканец Хуниперо Серра. С конца XIX в. местное виноделие медленно, но верно продвигалось к желанной респектабельности, одерживая время от времени триумфальные победы.

Но поворотный момент в его истории настал гораздо позже: 24 мая 1976 г. на «Суде Париса», конкурсе вин, устроенном британским виноторговцем и проходившем по методу слепой дегустации, несколько калифорнийских вин-выскочек свергли с трона своих знаменитых соперников из Бордо и Бургундии. Теперь долина Напа стала по праву считаться одним из величайших винодельческих регионов мира.

Эрнест Хемингуэй, пожалуй, самая знаковая фигура в алкогольно-литературной мифологии. Он был (если воспользоваться термином, придуманным Генри Менкеном для себя самого) «всепивцем»: пил всё, неизменно получая от этого радость.

После ужасов Первой мировой многие разочарованные американские писатели, чувствуя, что у них на родине искусство ценят всё меньше, уехали в Европу, став частью «потерянного поколения». Среди них был и Хемингуэй, прибывший в Париж в 1921 г. как иностранный корреспондент газеты Toronto Star. Вероятно, именно здесь состоялось его первое знакомство с изысканным вином.

В книге «Праздник, который всегда с тобой» (1964) писатель вспоминает, как они с женой ели дома, поскольку не могли себе позволить ходить по кафе и ресторанам: «Закатим настоящий пир и выпьем бона из магазина напротив»[5]. Бон – столица Бургундии, одного из великих винодельческих регионов Франции, и наверняка бон из дешевого парижского магазинчика был очень даже неплох.

Безудержное пьянство, описанное на страницах романа «Фиеста» (1926), можно расценивать как форму протеста Хемингуэя против сухого закона, действовавшего тогда в США. Американец Джейк Барнс, от лица которого ведется повествование, едет с друзьями из Парижа в испанскую Памплону, чтобы посмотреть корриду. В одной только главе 15 компания из трех человек потребляет в общей сложности семь литров вина.

Впрочем, ни Хемингуэй, ни его персонажи не брезговали также пить в одиночку, что сулило меньше возможных проблем. В одной из сцен Джейк сообщает: «За неимением другой компании я заказал бутылку “Шато Марго”. Приятно было пить медленно, и смаковать вино, и пить в одиночестве. Бутылка вина – хорошая компания»[6].

Воспевая испанскую корриду в «Смерти после полудня» (1932), Хемингуэй отдает должное и вину, относя его к «самым цивилизованным и естественным вещам в мире, которые доведены до наивысшего совершенства и дают куда больше возможностей для радости и оценки, чем какая-нибудь еще штука, предназначенная исключительно для ублажения органов чувств».

Многие писатели, обладавшие вкусом к путешествиям, стали жертвой притягательности вина. Британец Дэвид Лоуренс объездил всю Италию, Францию, Мексику, США и Австралию – попутно пробуя вино. Но автору «Любовника леди Чаттерлей» (1928) понравилось не всё, что ему довелось отведать, и порой он был весьма беспощадным винным критиком: например, описал одно из испанских вин как «сернистый продукт мочеиспускания пожилой кобылы».

Джеймс Джойс из всех вин больше всего любил Fendant de Sion, швейцарское белое с фруктовым вкусом, изготавливаемое из винограда сорта шасла. Он наверняка открыл для себя этот превосходный напиток, живя в Цюрихе, где написал почти всего «Улисса» (1922) и где позже завершит работу над «Поминками по Финнегану» (1939).

В «Поминках» он уподобляет вино моче эрцгерцогини (по-видимому, в его устах это большая похвала). На джойсовском шифрованном языке оно именуется «Fanny Urinia».

Мэри Фишер, дуайен американской кулинарной литературы, автор книги «Как приготовить волка» (1942), в молодости четыре года прожила в Дижоне, кулинарной столице Бургундии. Там она получила хорошую прививку по части замечательной французской еды и превосходного французского вина.

В предисловии к «Книге о калифорнийском вине» (1984) она пишет: «Я не могу представить свою жизнь без постоянных мыслей о вине, о том, где для меня росли эти лозы, почему я выбирала именно эти сорта и где я откупоривала старейшие из бутылок, какие только могла достать, и тому подобное: для меня это естественно, как дыхание».

Французская романистка Маргерит Дюрас родилась и выросла во Французском Индокитае, лишь в 17 лет вернувшись в страну предков. Дюрас уверяла, что писала свой роман «Любовник» (1984), будучи постоянно пьяной (это не помешало ему стать очень популярным). В 1991 г. в интервью The New York Times она рассказала о роли спиртного в своем распорядке дня: «Я пила красное, чтобы заснуть. Каждый час – по бокалу вина, утром – коньяк после кофе, а потом работала над очередной книгой. Сейчас сама удивляюсь, как я вообще ухитрялась при этом писать».

В 1994 г., давая интервью журналу Transit, Чарльз Буковски признавался: «В юности я днем торчал в библиотеках, а ночью в барах». А вот как он описал идеальные условия для литературного творчества: «Между 10 ч вечера и 2 ч ночи. Бутылка вина, сигареты, классическая музыка. Каждую неделю я пишу так по 2–3 ночи».

В романе «Хлеб с ветчиной» (1982) Генри Чинаски, аlter ego автора, превозносит достоинства опьянения: «Хорошо напиться. Я решил, что мне всегда будет это по душе. Опьянение убирает всё очевидное, а если достаточно часто удирать от очевидности, то, быть может, и сам не станешь очевидным и банальным».

Переживая неблагополучные времена, Буковски пробавлялся дешевым пивом, виски или водкой. Но когда поступали жирные чеки с отчислениями за продажу книг, переключался на изысканное красное: «Хорошее вино – это кровь богов… самая лучшая вещь для творчества. Напившись ее, можно писать 3–4 часа подряд».

Буковски преклонялся перед Джоном Фанте, малоизвестным писателем, почти всю жизнь проработавшим сценаристом в Голливуде. Его ранние романы в 1930-е гг. удостоились похвал критиков, но так и не снискали признания у широкого читателя. Книги Фанте стали для юного Буковски откровением: «Он был моим божеством».

Имя Фанте приобрело новую известность, когда Буковски послал экземпляр романа «Спроси у пыли» (1939) своему редактору Джону Мартину. Книга произвела на него столь сильное впечатление, что он решил переиздать все произведения Фанте, начав в 1980 г. как раз с этого романа.

Вино, неотъемлемая часть атмосферы, в которой рос Фанте (американец итальянского происхождения), играет важную роль в его текстах. Так, в романе «Братство винограда» (1977) описана история четырех завзятых любителей вина из Розвилла – отца автора и его друзей.

У шерри, крепленого испанского вина, имеется небольшой, но ревностный круг поклонников из числа писателей.

В рассказе Эдгара По «Бочонок амонтильядо» (1846) безумный повествователь заманивает жертву к себе домой, на бокальчик этого вина, намереваясь убить – в отмщение обиды, якобы нанесенной ему полвека назад. Амонтильядо – темная разновидность шерри, родом из испанского региона Монтилья.

Смесь шерри с горячим чаем служила излюбленным напитком Карсон Маккалерс. Автор романа «Сердце – одинокий охотник» (1940) именовала это зелье «Сынок». Чтобы не привлекать особого внимания, она (на протяжении всего дня) пила его за своей пишущей машинкой из термоса, служившего неизменным компаньоном писательницы в самые плодотворные годы ее жизни.

Майя Энджелоу, поэтесса и мемуаристка, получившая широкое признание благодаря автобиографии «Я знаю, отчего поет птица в клетке» (1969), тоже принадлежала к числу любителей шерри. В интервью 1983 г. она перечисляет необходимые компоненты успешного сеанса писательства: «Я всегда держу у себя в комнате словарь, Библию, колоду карт и бутылку шерри».

Джей Макинерни, автор романа «Яркие огни, большой город» (1984), выражает свою страсть к лозе в качестве винного критика (несколько нестандартного, но вполне уважаемого). Он ежемесячно пишет колонки о вине для журналов House & Garden и Town & Country, а в сборнике эссе «Гедонист в погребке» (2006) отмечает: «Перебродивший виноградный сок – более мощный катализатор для плодотворного созерцания и размышлений, чем виски с содовой… это священный напиток, жидкость сакральная и символическая».

Макинерни часто отказывается от привычных отсылок к флоре в пользу культурных аллюзий. Он склонен сравнивать вино с литераторами: «Моей первой любовью стало бордо… Но сейчас меня всё больше влечет бургундское – это своего рода Тургенев мира вин, тогда как бордо – Толстой. А когда мне хочется отведать что-то не столь изысканное, зато полное чистой мощи и изобилия, я обращаюсь к винам южного берега Роны с их явной достоевскостью».

А вот что он думает о калифорнийском ширазе: «Шираз всё грозится стать звездой Калифорнии, но пока его карьера немного напоминает творческий путь Орландо Блума – больше перспектив, чем реальных свершений».

Чем же вино так отличается от прочих спиртных напитков, порождая столь несоразмерное обилие письменных похвал? Отчасти оно обязано своей привлекательностью тому, что бережно относится к нашим вкусовым пупырышкам (его явно легче полюбить, чем более крепкие продукты перегонки, обжигающие глотку). А возможно, причина в таинственности: вино претерпевает загадочные превращения в бутылке, и трудно заранее угадать, каким оно будет в то или иное время. Даже если вы семь лет наслаждались утонченным Châteauneuf-du-Pape, сегодня вино из той же партии может показаться вам отвратительным пойлом. Вино устрашает своим разнообразием: количество сортов винограда, марок, винодельческих регионов озадачивает и ошеломляет. По счастью, к нашим услугам целая дополнительная отрасль – армия «экспертов», всегда готовых прийти на выручку: тут и винные критики, и сомелье, чьи хорошо натренированные носы помогут вынюхать именно то, что лучше всего подойдет к вашему обеду.

Возможно, именно Макинерни дает самое емкое описание мистических свойств вина: «Оно способно не только подарить удовольствие органам чувств, но и доставить интеллектуальное наслаждение – в качестве целого букета тем для бесед, который при желании может завести нас в царства геологии, ботаники, метеорологии, истории, эстетики и литературы».

Археологи установили, что пиво из ячменя варили еще шумеры Древней Месопотамии, приблизительно в 3500–3100 гг. до н. э. На клинописных табличках, обнаруженных на территории нынешнего Ирана, в том месте, где на древнем Шелковом пути некогда располагалось поселение Годин-Тепе, встречаются многочисленные пиктограммы, означающие «пиво».

Шумерский «Эпос о Гильгамеше» (ок. 2700 г. до н. э.), одно из старейших литературных произведений в мире, содержит первое письменное упоминание о пиве как источнике веселья. Там есть эпизод, где блудница Шамхат обучает дикаря Энкиду цивилизованному поведению:

«Ешь пищу, Энкиду, без нее не проживешь.Пей пиво, таков наш обычай».Энкиду ел, пока не насытился.Он выпил пиво – семь кувшинов! –

и развеселился, и запел от радости!

В «Гимне Нинкаси» (ок. 1800 г. до н. э.), оде во славу шумерской богине пива, описан процесс пивоварения. В те времена мало кто мог похвастаться грамотностью, так что пение этого гимна помогало запоминать и распространять рецепт. Жрицы Нинкаси обычно считаются первыми пивоварами в истории. Женщины, как правило, отвечали за приготовление пива дома, а кроме того, часто были содержательницами харчевен. Напиток потребляли все слои общества.

В ветхозаветной Книге Бытия отмечается, что Ной принял меры для того, чтобы обитателям Ковчега было не так скучно пережидать 40 дней и 40 ночей дождя. В список того, чем он запасся, входят и бочки с шумерским пивом.

В Древнем Египте пиво сходным образом пропитывало собой ткань повседневной жизни. Рабочие трижды в день получали определенную порцию этого напитка, к тому же им часто платили за труд именно пивом. Как и в Месопотамии, пивоварение было здесь в основном уделом женщин.

Подобно шумерам, египтяне считали пиво подарком богов. Они верили, что варить его людей научил бог Осирис. Надпись в храмовом комплексе Дендера, сделанная примерно в 2200 г. до н. э., гласит: «Рот совершенно довольного человека полон пива».

И древние греки, и римляне любили уничижительно отзываться о пиве, утверждая, что оно сильно уступает своему сопернику, производимому из винограда. Историк Тацит, повествуя о склонности германцев к употреблению пива, почти не скрывает презрения: «Питьем тевтонцам служит омерзительное варево из перебродивших зерен ячменя или пшеницы, имеющее лишь самое отдаленное сходство с вином».

Несмотря на такой снобизм, пиво широко употреблялось и в Древней Греции, и в Древнем Риме. Античный драматург Софокл выступал за ежедневный рацион, состоящий из хлеба, мяса, свежих овощей и пива. Раскопки в римском военном лагере, разбитом в 179 г. на Дунае по распоряжению Марка Аврелия, показывают, что когда-то здесь занимались пивоварением – в весьма широких масштабах.

«Джон Ячменное Зерно» – английская народная песня XVI в., где описываются мытарства одноименного персонажа (олицетворяющего собой ячменное зерно) и его смерть. То и другое – дело рук крестьянина и мельника. Этапы существования героя соответствуют различным стадиям возделывания и обработки ячменя: зерно сеют, жнут, превращают в солод. После смерти Джон, эта сакральная фигура, воскресает, и его «кровь» потребляется в виде пива и виски. По мнению некоторых ученых, «Джон Ячменное Зерно» – своего рода языческий аналог пресуществления Христа.

Есть много вариантов текста, однако наиболее известна, пожалуй, баллада шотландского поэта Роберта Бёрнса (1782). Судя по всему, в заключительных строках он описывает пиво или виски, а может, и то и другое:

Недаром был покойный ДжонПри жизни молодец, –Отвагу подымает онСо дна людских сердец.Он гонит вон из головыДокучный рой забот.За кружкой сердце у вдовыОт радости поет…Так пусть же до конца временНе высыхает дноВ бочонке, где клокочет ДжонЯчменное Зерно![9]

В 1913 г. Джек Лондон назвал в честь этого персонажа свои «мемуары алкоголика», хронику любви к спиртному и борьбы с этим пристрастием[10]. «Он – достойный спутник, и, идя вместе с ним, ты шествуешь рука об руку с богами. Но он в союзе и с Безносой».

Писатель вспоминает, как впервые опьянел в пять лет, хлебнув пива из ведерка, которое нес работавшему в поле отчиму. Став подростком, он уже мог перепить большинство взрослых мужчин. В начале своего творческого пути Лондон ежедневно воздерживался от алкоголя, пока не напишет положенную тысячу слов. Но эта решимость со временем рушилась, вместе со здоровьем. Позже ему уже трудно было писать, не получив «приятную встряску».

Он весьма ярко описывает состояние опьянения: «Да уж, я был в ударе! Мозг работал очень уверенно. Каждая мысль сидела в своей клетке, готовая вырваться наружу, словно узник, ждущий в глухую полночь сигнала к побегу. И каждая мысль была как откровение, точная, четкая, образная. Алкоголь озарил мой мозг ярким светом. Джон Ячменное Зерно пожелал излить свою душу и выбалтывал сокровенные тайны моими устами».

Джейн Остин не только любила пиво, но и умела его делать. В Англии XVIII в. пивоварение считалось одной из домашних обязанностей женщин, и Джейн, выросшая в хэмпширской деревне, видимо, научилась всем премудростям у матери. В 1808 г. она пишет сестре Кассандре: «Сейчас на твоем попечении трое детей, а на моем – большая бочка, ибо мы вновь варим хвойное пиво…» Это означает: привози детей, а я обеспечу выпивку.

Хвойное пиво сродни рутбиру, «корневому пиву», традиционно изготавливаемому из корней и коры дерева сассафрас, только туда добавляют (как приправы) почки, иглы и корни ели, а еще оно содержит патоку и хмель. Семейство Остинов явно знало толк в алкогольных напитках: здесь также еще варили хмельной мед и делали вино.

Напиток, который изготавливала Остин, упоминается в ее романе «Эмма» (1815): «…Он хотел сделать запись в своей карманной книжке, насчет хвойного пива. Мистер Найтли что-то рассказывал о том, как варить хвойное пиво, и он хотел записать»[11].

К сожалению, история не сохранила тот конкретный рецепт, которому следовала писательница, но вот какой вариант предлагает Центр изучения творчества Джейн Остин в английском городе Бате.

В большой чайник с водой поместить хмель, имбирь, веточки ели. Кипятить, пока весь хмель не осядет на дно. Процедить в большой горшок или бадью, добавить патоку, перемешать. Когда остынет, добавить дрожжи. Накрыть и оставить на 48 ч. Затем перелить в бутылки, закупорить и держать в теплом месте при температуре 21–24 °C 5 дней, после чего напиток будет готов к употреблению. Хранить вертикально, в прохладном месте.

Романы Чарльза Диккенса, великого социального хроникера своей эпохи, пропитаны упоминаниями пива, пабов, пивоварен. Так, у него отражено, что детям в XIX в. давали слабое, или столовое, пиво – жидкость менее опасную, чем антисанитарная вода из Темзы. Дворецкий в «Домби и сыне» (1848), подавая напитки болезненному Полу Домби-младшему, «иногда добавлял портер в его столовое пиво, дабы сделать парня покрепче». В «Дэвиде Копперфильде» (1850) мальчик-повествователь рассказывает, как «вошел в бар при незнакомом трактире выпить стакан эля или портера». В «Больших надеждах» (1861) мисс Хэвишем унаследовала богатство от отца-пивовара.

George & Vulture

Адрес: Касл-корт, 3

Типичный диккенсовский паб. Часто упоминается в «Посмертных записках Пиквикского клуба» (1836–1837).

The George Inn

Адрес: Боро-Хай-стрит, 77

Диккенс часто выпивал здесь. Он упоминает это заведение в «Крошке Доррит» (1855–1857). На стене красуется его полис о страховании жизни.

Lamb & Flag

Адрес: Роуз-стрит, 33

В баре есть мемориальная табличка, где указано, что в свое время Диккенс регулярно сюда захаживал.

One Tun

Адрес: Сэффрон-хилл, 125/126

Расположен на той самой улице, что и мерзкое логово Феджина из «Приключений Оливера Твиста» (1839). Возможно, также послужил прототипом трактира «Три калеки» из того же романа. Диккенсу случалось пить здесь в 1830-е гг.

Ye Olde Cheshire Cheese

Адрес: Флит-стрит, 145

Диккенс выпивал тут, будучи молодым репортером, благо идти недалеко (на Флит-стрит с давних пор располагаются редакции многих газет).

Стихотворение «Строки в честь эля» (1848) приписывается Эдгару Аллану По. Согласно легенде, тот сочинил его, чтобы расплатиться за пиво в трактире Washington (Лоуэлл, штат Массачусетс), и «оригинал» красовался на стене заведения вплоть до 1920 г. Однако вполне возможно, что это просто ловкая мистификация: какой-то веселый бармен решил разыграть легковерную публику.

Янтарем наполни взбитымЗапотелое стекло! –По неведомым орбитамСнова мысли повело.Разобрать причуды хмеляЯ уже не в силах сам –За веселой кружкой эляЗабываешь счет часам[16].

В 1759 г. 34-летний Артур Гиннесс взял в аренду (на 9000 лет) небольшой участок земли близ дублинских Ворот святого Иакова, где располагалась пришедшая в упадок пивоварня. С тех пор стаут Guinness остается одной из самых легендарных марок во всем пивном королевстве. Существует освященный временем ритуал: забудьте о бутылках или банках, Guinness можно пить только из бочки. Пинтовую кружку наполняют на ⅔, затем бармен отходит на пару минут, чтобы жидкость «поволновалась и успокоилась», после чего возвращается для долива. Пить можно начинать, лишь когда линия между пенной шапкой и черной жидкостью под ней станет максимально контрастной.

Джеймс Джойс называл Guinness «вином нашей страны» и неоднократно упоминал семейство Гиннессов и этот национальный ирландский напиток в своих произведениях – прямо и косвенно.

В «Улиссе» гиннессовская пивоварня мелькает в голове у Леопольда Блума: «Интересно бы как-нибудь получить пропуск через Хэнкока да посмотреть эту пивоварню. Целый особый мир. Кругом бочки с портером, красота. Но крысы и туда забираются. Упьются раздуются с собаку и плавают на поверхности. Мертвецки упившись портером»[17]. У Джойса также упоминаются праправнуки Артура – лорд Ардилон и лорд Айви.

В «Поминках по Финнегану» среди тем для сочинений, предлагаемых Шему, Шону и Исси, детям семейства Ирвикеров [Уховёртов], есть и «Посещение гиннессовской пивоварни». В том же романе читаем: «Отыщем-ка это местечко, где портер подают пинтами… “Бенджаминов луг”… узрим белопенное домашнее варево, булькнутое в бутыль, – так вдвинь же мне в длань Врата Иаковские».

По легенде, Джойс в свое время предложил слоган для рекламы компании: «Guinness – пенный поток, привольная прохлада». Однако этот миф, подобно многим пивным апокрифам, ныне развенчан. Кэтрин Даннен опубликовала в 2011 г. в James Joyce Quarterly статью, где доказывает: эту историйку в Guinness состряпали в рекламных целях в 1982 г., чтобы нажиться на имени великого писателя.

Впрочем, компания в любом случае вряд ли отказалась бы от своего слогана «Guinness is good for you» («Guinness вам на пользу»), к джойсовским временам уже давно ставшего знаменитым.

Док, главный герой романа Джона Стейнбека «Консервный ряд» (1945), так любит пиво, что один из его знакомых замечает: «Вот увидите, в один прекрасный день он попросит молочный коктейль с пивом».

Вдохновившись этой идеей, Док и впрямь заказывает такой напиток, на ходу изобретая рецепт, который и сообщает официанту: «Нальешь молока, добавишь полбутылки пива. Вторую половину бутылки принесешь мне в стакане. И чтобы никакого сахара». Стейнбек просто дурачился, однако, как выяснилось, оказался провидцем: сегодня биршейк («пивной коктейль») можно встретить в меню многих сетевых ресторанов.

Энн Секстон, лауреат Пулитцеровской премии, одна из первопроходиц так называемой исповедальной поэзии, вообще-то предпочитала мартини, но за ланчем любила выпить пива. Ее стихотворение «Элеоноре Бойлан, разговаривающей с Богом» (1962) начинается так: «У Бога коричневый голос, мягкий и крепкий, как пиво».

Никто толком не знает, в силу каких биологических или социальных факторов пиво притягивает в основном мужчин. Некоторые специалисты полагают, что у женщин выше вкусовая чувствительность и что они хуже переносят горечь. Кроме того, в обществе бытует стереотип, что «мужику не подобает» пить сладкие, с фруктовым вкусом «девчачьи» напитки. Любопытно, что Хемингуэй, во многих отношениях эталон мачо, с удовольствием пил фруктовые коктейли вроде дайкири (правда, без сахара).

Тут уместно перечислить некоторых альфа-самцов, вовсю хлеставших пиво.

В детективном романе «Суд – это я» (1947) Микки Спиллейн впервые представил миру крутого сыщика Майка Хаммера, который, в отличие от множества соотечественников, глушащих виски, предпочитает пиво. В более поздних романах он пьет Miller Lite (по удивительному совпадению Спиллейн тогда как раз участвовал в рекламной кампании этого напитка).

Норман Мейлер, автор романа «Нагие и мертвые» (1948), признавался в интервью журналу Paris Review: «Днем мне обычно нужна банка пива, чтобы хорошенько зарядиться».

В тощие времена Чарльз Буковски переключался на пиво. Когда в 1988 г. журнал Life попросил некоторых известных ученых, теологов, художников и писателей порассуждать о смысле жизни, Буковски написал:

«Для тех из нас, кто не может с готовностью принять Господню формулу, ответы на серьезные вопросы не остаются незыблемыми. Мы постоянно приспосабливаем их к новым условиям, к новым открытиям. Мы пластичны. Любовь не должна быть заповедью, а вера – догмой. Я сам себе Бог. Мы пришли в этот мир, чтобы разучиться учению церкви, государства, нашей системы просвещения. Мы пришли в этот мир, чтобы пить пиво».

Стивен Кинг, великий американский творец «ужастиков», любил побаловать себя пенным напитком, но употреблял его в основном дома. Через много лет после перехода на трезвый образ жизни, в 2013 г., он поведал газете Guardian: «Я не ходил пить в бары, потому что там полно было придурков вроде меня».

Знаменитый роман «Сияние» (1977) – это своего рода исповедь. Сюжет о пьющем отце, который жаждет убить малолетнего сына, вырос из неприязни, которую автор в годы обильных возлияний питал по отношению к собственным детям. Написание книги стало для Кинга способом вывести из организма эту «психологическую отраву».

В те годы Кинг признавался журналистам, что ему нравится писать, будучи подшофе. Мало того, он тогда искренне считал, что алкоголь даже помогает в литературном ремесле: «Писатель, который пьет постоянно, не протянет долго; зато очень может быть, что писатель, который пьет аккуратно, пишет лучше».

Когда американский романист Том Роббинс, автор книги «Даже девушки-ковбои иногда грустят» (1976), увидел в журнале New Yorker карикатуру Фрэнка Котема с подписью «Вряд ли детская книжка про пиво будет хорошо продаваться», он решил принять вызов.

Его книга «“П” значит “пиво”» (2009), по словам автора, помогает детям «лучше понять, почему папа держит в гараже особый холодильник и почему он даже в будни допоздна не ложится и, сняв рубашку, слушает Aerosmith». Книга явно пришлась по вкусу не только юным, но и взрослым читателям и разошлась очень неплохо: продано уже 45 000 экземпляров.

Сегодня пиволюбы вовсю наслаждаются «золотым веком» пивоварения. Современные микропивоварни предлагают всё более сложные, изысканные, необычные сорта напитка, неустанно продолжая расширять наши представления о том, каким он вообще может быть. Границы всё дальше отодвигаются от пресных лагеров (легкого пива) былых времен. Каких только причудливых смесей не обнаружишь на полках магазинов: эль из меда и авокадо; пиво со вкусом пиццы; пончиково-шоколадно-банановый эль с арахисовым маслом; хефевайцен (пшеничное пиво) с кокосом и карри; ветчинно-кофейный портер; устричный стаут.

Пивные снобы (раньше такое выражение сочли бы оксюмороном) могут ликовать: пенный напиток медленно, но верно поднимается на заоблачные высоты, куда ранее допускали лишь изысканное вино и виски. Опытные чичероне (пивные сомелье) готовы уравновесить вашу «чашу Будды» идеально подходящим к ней «органическим кислым пивом», а многие рестораны могут похвастаться специальным дегустационным пивным меню.

Прославленный американский фантаст Рэй Брэдбери, как и положено представителям его профессии, опередил свое время, еще в 1955 г. лаконично и емко описав в сборнике рассказов «Октябрьская страна» притягательность пенного напитка для представителей элиты и простых людей: «Пиво – это интеллектуал. Как жаль, что его пьет столько идиотов».

Не меньший энтузиазм в отношении скотча проявляли и европейские писатели ХХ в.

Грэм Грин, выдающийся британский романист, с удовольствием пил шотландское виски J & B (с содовой). Один из самых знаменитых и противоречивых его персонажей – безымянный «whisky priest»[20] из романа «Сила и слава» (1940). Действие происходит в Мексике 1930-х гг., где священник проповедует своей обнищавшей пастве, вечно пребывая в алкогольном тумане – и в страхе, поскольку власти страны подвергают гонениям католическую церковь.

Одна из самых знаменитых питейных сцен в мировой литературе описана в романе Грина «Наш человек в Гаване» (1958). Главный герой, Джеймс Уормолд (скромный продавец пылесосов, неожиданно ставший резидентом английской разведки), предлагает противнику сыграть в шашки, используя маленькие бутылочки бурбона и классического виски: «Двенадцать пшеничного против двенадцати шотландского… Тот, кто берет шашку, ее выпивает»[21]. Здесь же упоминаются различные сорта шотландского виски (Johnnie Walker Red, Haig Dimple, Cairgorm и Grant’s) и бурбона (Four Roses, Kentucky Tavern, Old Forester и Old Taylor).

Прозаик и поэт Кингсли Эмис, большой ценитель спиртного, питал к скотчу особую привязанность. В своем панегирике выпивке «Пить каждый день» (1983) он провозглашает: «Шотландское виски я взял бы с собой на необитаемый остров. Не только потому, что люблю его больше всех прочих, но и потому, что это практически идеальный напиток на все случаи жизни, который можно пить в любое время дня, даже за трапезой».

Эмис, весьма плодовитый автор, не прочь был выпивать, тюкая по клавишам машинки. В 1975 г. в интервью журналу Paris Review он заметил: «Мне очень важно потреблять алкоголь в умеренных количествах… Может, без него я писал бы лучше… однако не исключено, что на трезвую голову я написал бы гораздо меньше».

По сравнению со своими проспиртованными современниками Джеймс Джойс – легковес, однако он порой тоже наслаждался виски. Рассуждая о склонности Джойса пить лишь по ночам, его биограф Ричард Эллманн отмечал: «Он предавался излишествам с немалым благоразумием».

Вот весьма показательная история. Здоровье писателя неуклонно ухудшалось, и Джойс задумался: не поискать ли соавтора, на случай, если сам он будет не в состоянии закончить «Поминки по Финнегану»? В качестве главного кандидата он рассматривал Джеймса Стивенса – не из-за литературных талантов, а потому что на обложке их совместного творения могли значиться инициалы JJ & S, совпадающие с начальными буквами его любимого сорта дублинского виски – John Jameson & Son.

Поэт, романист и драматург Брендан Биэн, активист ИРА, на протяжении всей своей недолгой жизни потреблявший колоссальные количества спиртного, включая ирландское виски, называл себя «пьяницей с литературными заболеваниями». Стоит отметить, что именно он стал главным героем «Рек виски», известной песни группы The Pogues.

Пожалуй, главным защитником виски из числа литераторов был южанин Уильям Фолкнер (1897–1962), прославленный писатель и лауреат Нобелевской премии, провозгласивший: «Цивилизация начинается с дистилляции».

Фолкнер родился, вырос и почти всю жизнь прожил в штате Миссисипи. Здесь же, на Юге, находится и вымышленный округ Йокнапатофа, где разворачивается действие большинства его произведений.

Роман Фолкнера с выпивкой начался еще в 1918 г., когда Эстелла Олдхем, девушка, в которую он был влюблен, вышла за другого, и Уильям с горя обратился к бутылке. Фолкнер ненадолго переселился в Коннектикут, где жил у Филиппа Стоуна, друга их семьи и выпускника Йеля. Тот стал наставником молодого писателя, познакомив его с произведениями Джойса, Эзры Паунда и Т. С. Элиота.

Фолкнер посещал Миссисипский университет («Старую мисс») всего три семестра и бросил учебу, получив почти низшую оценку по английскому языку и литературе. Говорят, что во время учебы он ежедневно глушил по кварте бурбона. В 1926 г. вышел его первый роман «Солдатская награда», благожелательно принятый критикой. В нем есть такие слова: «Что может сравниться с материнской любовью? Разве что добрый глоток виски»[22].

Весной 1929 г. он узнал, что Эстелла разводится после 10 лет брака. Через два месяца, в июне, она стала женой Фолкнера.

В том же году вышел его первый масштабный (во всех смыслах) роман «Шум и ярость». Сюжет, сложенный по принципу пазла, и постджойсовская техника «потока сознания» несколько затрудняли чтение, но позже эту книгу стали превозносить как настоящий шедевр.

В 1930 г. увидел свет его второй знаменитый роман – «Когда я умирала». Фолкнер продолжал серьезно зашибать и не скрывал, что пьет за работой: «Видите ли, обычно я пишу по ночам. И я всегда держу виски в пределах досягаемости, так что в голову мне приходит масса идей, которые я не в состоянии припомнить утром».

Хемингуэй, известный своей дисциплинированностью по части отделения работы от выпивки, однажды заметил: «Я могу просмотреть книгу Фолкнера и сразу же определить, на какой странице он принял первую рюмку».

Один из центральных персонажей эпического романа «Свет в августе» (1932), действие которого происходит на Юге США в годы сухого закона, – бутлегер Джо Кристмас. В романе очень красноречиво описывается сам акт пития: «Виски потекло в глотку, холодное, безвкусное, как кормовая патока… Затем виски начало разгораться в нем… мысли зашевелились заодно с медленным сворачиванием и выворачиванием внутренностей…»[23]

В том же году Фолкнер стал подрабатывать в Голливуде сценаристом для компании Metro Goldwyn Mayer (MGM). Эта интрижка с «городом мишурного блеска» затянется на десятилетия.

Режиссер Говард Хоукс вспоминает, как встретился с писателем «за парой кварт виски», чтобы обсудить сценарий своего будущего фильма «Сегодня мы живем» (1933) с Гэри Купером и Джоан Кроуфорд, пользовавшегося большим успехом у зрителей. Они также вместе работали над экранизацией романа Хемингуэя «Иметь и не иметь» (1944) и над картиной «Глубокий сон» (1946).

Во время всё более частых набегов Фолкнера в Голливуд его любимым питейным заведением была закусочная Musso & Frank Grill, где все уже знали, что он неизменно заказывает бурбон Old Grand-Dad.

В 1936 г. вышел «Авессалом, Авессалом!»: сегодня многие считают эту книгу величайшим романом Фолкнера. Остановившись в 1937 г. в нью-йоркском отеле Algonquin, изрядно набравшийся писатель отрубился возле батареи и сильно обжег спину. Когда Фолкнера расспрашивали о смысле его произведений, он отвечал: «Да черт побери, откуда я знаю, в чем тут смысл? Я был пьян, когда это писал».

В 1949 г. Фолкнер получил Нобелевскую премию по литературе, а шесть лет спустя удостоится Пулитцеровской премии за роман «Притча». К тому времени он уже вполне рационально объяснял столь обильное потребление бурбона, заявляя, что напиток служит «лекарством» от его многочисленных хворей – простуд, больной спины и общего недомогания.

В 1963 г. Фолкнеру во второй раз присудили Пулитцеровскую премию, за роман «Похитители» (уже посмертно). Подходящей эпитафией мог бы послужить его рецепт успешного рабочего дня: «Для моего ремесла требуются простые инструменты: ручка, бумага, еда, табак и немного виски».

Уильям Фолкнер любил пить неразбавленное виски (отдавая предпочтение Jack Daniel’s и Old Crow), а также пунш-тодди[24] (горячий и холодный), но особую слабость питал к мятному джулепу.

Слово «джулеп» происходит от древнеперсидского «гуляб»: так называли воду, куда для вкуса и запаха добавляли лепестки роз. Розовая вода до сих пор применяется в пищевой и парфюмерной промышленности и при проведении религиозных обрядов. В Средиземноморье лепестки роз заменили мятой. Напиток в конце концов проторил себе путь в Новый Свет, и на Юге США его смешали с бурбоном. Получился мятный джулеп.

С 1938 г. этот коктейль служит одной из важных составляющих Кентуккийского дерби, а в 1983 г. стал его официальным напитком. Ежегодно в течение двух дней скачек подается около 120 000 порций джулепа.

Фолкнер так любил это питье, что даже напечатал на отдельной карточке, которая хранится в его доме-музее в Миссисипи, свой собственный простенький рецепт: «виски, 1 чайн. ложка сахара, лед, мята; подавать в металлическом стаканчике». А вот более подробный вариант:

В металлический стаканчик для джулепа или в стакан для виски с содовой осторожно поместить листья мяты, снятые со стеблей. Добавить сахар и воду. Заполнить доверху дробленым льдом. Добавить бурбон. Украсить веточкой мяты.

В годы сухого закона среди американских бутлегеров, занимавшихся торговлей виски, гремело имя Джорджа Римуса, известного необычной манерой говорить о себе в третьем лице. Римус, адвокат со Среднего Запада, специализировавшийся на уголовных делах, внимательно изучил пресловутый Акт Волстеда[25], ища лазейки, позволяющие, не нарушая буквы закона, покупать и продавать «бондированное виски» – хранящиеся на складах и не облагаемые пошлинами запасы виски, официально разрешенного к продаже «в медицинских целях» (при наличии рецепта). И обнаружил, что, став владельцем спиртовых заводов, а также компаний, занимающихся оптовой продажей лекарств, можно легально приобретать и продавать большие объемы алкоголя, а дальше уже дело техники.

Почти весь Чикаго тогда находился в руках организованной преступности, и Римус перебрался в Цинциннати, где хранилось 80 % запасов бондированного виски. Он быстро фантастически разбогател, но в конце концов его арестовали и осудили в 1921 г. Возможно, «король бутлегеров» стал прототипом главного героя романа Фицджеральда «Великий Гэтсби». По легенде, писатель был очарован этим харизматичным человеком, с которым случайно встретился в одной луисвиллской гостинице.

В 1925 г., живя во Франции, начинающий писатель Эрнест Хемингуэй познакомился с Фрэнсисом Скоттом Фицджеральдом, уже состоявшейся литературной звездой тремя годами его старше. В книге «Праздник, который всегда с тобой» есть эпизод с участием «виски сауэр» («кислого виски»). Фицджеральду нездоровится, и он убежден, что подхватил воспаление легких. Хемингуэй пытается его успокоить и принять профилактические меры, включающие не только аспирин.

Разыскав коридорного, он заказывает два citron pressés (свежевыжатых лимонных сока) и два двойных виски. Вскоре Фицджеральду делается лучше. Они выпивают еще по парочке таких комбинаций, после чего Скотт отключается и его приходится тащить до кровати.

В своем описании Хемингуэй, никогда не любивший сладких напитков, не упоминает подсластитель, обычно добавляемый к ингредиентам коктейля, чтобы компенсировать горечь лимона.

«Виски сауэр» (традиционный вариант)

2 унции виски (бурбона)

⅔ унции свежевыжатого лимонного сока

1 чайная ложка сахарной пудры (или ¾ унции сахарного сиропа)

белок 1 яйца (по желанию)

крупный дробленый лед

ягода мараскиновой вишни или кружок лимона (для украшения)

Как следует встряхнуть виски, сок, сахар и яичный белок (если вы его используете) с дробленым льдом. Процедить в хорошо охлажденный стакан для коктейлей. Украсить мараскиновой вишней или ломтиком лимона.

Американский писатель, искатель приключений, вспыльчивый юморист Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс, более известный под псевдонимом Марк Твен, был страстным приверженцем национального напитка, американского бурбона, пока не открыл для себя шотландское виски.

В 1873 г., во время плавания через Атлантику, он попробовал коктейль из скотча и лимонного сока. Совершенно очарованный этой смесью, он писал жене из Лондона: «Ливи, дорогая, непременно позаботься о том, чтобы к моему приезду… имелись бутылка шотландского виски, лимон, немного дробленого сахара и бутылочка биттера Angostura».

Знаменитый автор «Приключений Тома Сойера» (1876) в конце концов начнет пить скотч неразбавленным, наслаждаясь им в компании трубки или сигар и называя эту жидкость своим «любимцем среди всех напитков».

Плодовитый драматург Юджин О’Нил служит ярким примером того, что прием спиртного способен увеличивать производительность литературного труда (правда, вовсе не обязательно писать и пить одновременно). Этот «американский Шекспир» пил виски как лошадь – и выдал 16 пьес за первые 10 лет своей писательской деятельности. Попутно он ухитрился попасть на обложку журнала Time и получить Нобелевскую премию по литературе, а также три Пулитцеровских.

Он писал о том, что знал не понаслышке: в его произведениях полным-полно алкоголиков из низов общества. В пьесе «Разносчик льда грядет» (1939) Джимми, персонаж, вечно глушащий виски, заявляет: «Я с юных лет понял, что жизнь страшит меня, когда я трезв».

Драчливый романист Норман Мейлер не имел привычки слишком уж распространяться об алкоголе, но все знали, что он неутомимый выпивоха. Он любил бурбон, а вот скотч не признавал: «Я американский писатель, потому и пью бурбон – американский напиток… В этом-то и разница между великим писателем и тем, кто им никогда не станет: первый понимает, чем скотч отличается от бурбона».

Для Хантера Томпсона, «гонзо-журналиста»[27] и автора романа «Страх и отвращение в Лас-Вегасе» (1972), искусственное изменение сознания было, можно сказать, образом жизни: обычная выпивка, марихуана, ЛСД, амилнитрит, кокаин, эфир, мескалин. Но, подобно Твену, он очень ценил и бурбон, и скотч: под Wild Turkey он писал, под Chivas Regal читал утренние газеты и именовал Chivas со льдом своим «рожком мороженого». Вот совет Томпсона начинающим любителям вечеринок: «Не ложитесь допоздна, веселитесь, пейте виски, гоняйте на машине по пустым улицам, думая лишь об одном – как бы влюбиться, да чтоб вас еще при этом не арестовали… Res ipsa loquitur[28]. Пускай царствуют хорошие времена».

На протяжении всей письменной истории человечества виски упорно сохраняет популярность среди крепких напитков, оставаясь неуязвимым для капризов переменчивой алкогольной моды. В отличие от виски, «чистое спиртное» вроде водки и джина не дозревает в бутылке, а ведь это является необходимой предпосылкой для нирваны обонятельных и вкусовых рецепторов.

Качество и количество предлагаемых сегодня сортов виски ошеломляет. Страны, традиционно считавшиеся его главными производителями, уже не могут с уверенностью утверждать, что делают «лучшее виски в мире». Трудно представить, что сказал бы Роберт Бёрнс о современных японских односолодовых, которые постоянно обходят своих шотландских соперников во время дегустаций вслепую.

Пожалуй, лучше всех секрет притягательности этого напитка сформулировал Джордж Бернард Шоу (в общем-то, не большой поклонник спиртного): «Виски – это солнечный свет, воплотившийся в жидкости».

Характерный смолистый аромат и вкус джину придают ягоды можжевельника обыкновенного (Juniperus communis).

Происхождение напитка туманно, однако не исключено, что он возник в XVI в. в Нидерландах. Женевер, голландский прародитель современного джина, вначале продавался в аптеках: его использовали для лечения самых разных недугов, в том числе подагры и камней в желчном пузыре.

Британские солдаты, участвовавшие в Тридцатилетней войне (1618–1648), прозвали этот напиток «голландская отвага»: им давали женевер, чтобы они могли согреться в холодную погоду и успокоить нервы перед сражением.

Голландец Вильгельм Оранский, захвативший британский престол в 1689 г., на протяжении своего царствования запрещал ввоз в страну бренди из Франции, главного врага тогдашней Англии. Такая политика широко распахнула ворота для голландских винокуров, и те вскоре начали целыми кораблями доставлять в страну женевер, перевозя очередную партию сразу же после того, как успевали ее произвести.

Производство джина обходилось сравнительно недорого, к тому же пить его было безопаснее, чем тогдашнюю лондонскую воду, кишащую болезнетворными бактериями. Неудивительно, что напиток стал таким модным в Британии начала XVIII в. Этот период называют джиновой лихорадкой, или лондонской джиноманией: в ту пору на каждые четыре городских строения приходился один перегонный заводик.

Власти пытались обуздать потребление напитка с помощью реформ. «Закон о джине» 1736 г. привел к уличным бунтам и разорению почтенных торговцев. Как и всегда в таких случаях, бутлегеры процветали. Зачастую они сбывали джин сомнительного качества (иногда добавляя туда для вкуса и аромата скипидар) с колоритными названиями вроде «Дамской отрады» или «Утешения рогоносца».

Популярность джина среди бедняков способствовала ухудшению его репутации. Напиток окрестили «Материнской погибелью». Разрушительное действие, оказываемое им на низшие классы, убедительно показано на знаменитой сатирической гравюре Уильяма Хогарта «Переулок джина» (1751).

Появление коктейлей («питейных смесей») в Лондоне конца XVIII в. помогло постепенно восстановить реноме джина. К 1823 г. «джин-твист» (горячая вода и джин, с добавлением сахара и лимонного сока) стал популярнейшим напитком британской столицы.

В винном погребке Чарльза Диккенса, пившего вполне умеренно, имелись бренди, ром, виски, вино и джин. Он обожал сам ритуал приготовления вечернего стакана пунша из джина: невольно вспоминается мистер Микобер, персонаж «Дэвида Копперфильда».

Возможно, самым рьяным энтузиастом G & T в литературных кругах стал Филип Ларкин, этот поэт-очкарик из английского Ковентри. В 2010 г. был издан сборник «Письма Монике», куда вошло около 1400 писем, которые получила от Ларкина Моника Джонс, его многолетняя возлюбленная. Эта корреспонденция позволяет заглянуть в сознание автора, известного своей скрытностью, и в числе прочего подтверждает его пристрастие к джину с тоником.

Ларкин воплощал собой стереотипную фигуру нервного англичанина-псевдоотшельника, опасливо подавляющего свои порывы. Он сам признавался, что упивается своим прозябанием: «Лишения для меня – то же, что нарциссы для Вордсворта»[30]. Себя он описывал как «яйцо, вылепленное из топленого жира, с напяленными сверху очками».

В начале 1940-х гг. Ларкин учился в Оксфорде, где сдружился с Кингсли Эмисом: их сблизили любовь к джазу, неприязнь к модернизму и пристрастие к выпивке. Они изобрели игру под названием «обливание лошадиной мочой»: друзья необычайно веселились, заменяя непристойностями ключевые слова знаменитых литературных произведений.

Позже их дружба разладилась, после того как в 1954 г. вышел роман Эмиса «Счастливчик Джим». Хотя книгу предваряло посвящение Ларкину, в ней содержались прозрачные намеки на его отношения с Моникой Джонс, что очень рассердило поэта.

Еще при жизни Ларкина было широко известно, что его связи с женщинами носят несколько своеобразный характер. Он полагал неприятие собственно интимной стороны дела необходимым условием для творчества: «Секс – слишком хорошая штука, чтобы делиться им с кем-то». Тем не менее в его жизни был период, когда он ухитрялся одновременно жонглировать связями с тремя дамами. Хотя Филип время от времени ходил налево, Моника Джонс все эти годы хранила ему верность.

Они познакомились в Университетском колледже Лестера в 1946 г., когда обоим было по 24: Ларкин работал в библиотеке, а Джонс читала лекции на филологическом факультете. Их интеллектуальные интересы оказались сходными, вдобавок Моника с не меньшим энтузиазмом поглощала джин с тоником: у нее дома этот напиток подавали в кубках размером с небольшой аквариум.

Их переписка началась в 1950 г.: Ларкин переехал в Ирландию, где работал библиотекарем в Королевском университете Белфаста. К тому времени они уже стали любовниками. Их отношения продлятся больше 40 лет, до самой смерти поэта.

Ларкин часто обращался к Монике «Дражайший крол»: явная отсылка к кроликам Беатрис Поттер, чьи сказки они оба любили. Кроме того, по всему этому эпистолярию разбросано множество упоминаний о выпивке вообще и о джине в частности:

«В пятницу я напился; хотя, вероятно, это чересчур сильно сказано: просто принял перед ужином два стакана джина вместо одного».

«Прямо чувствую, как мое сознание, выкапывая давние обиды, приходит в ярость. Лишь выпивка освобождает меня от этих уз. Я не из тех, кто злится, наклюкавшись».

«Сенная лихорадка плохо сочетается с выпивкой. До сих пор толком не могу ощутить вкус джина, но явно чувствую себя пьяным. Как тебе стихи? Когда я налакаюсь, они мне нравятся, а вот “Грядущие поколения”[31] мне больше по душе на трезвую голову».

Кроме того, Ларкин выражал в стихах экзистенциальную тоску по поводу бессмысленности своих трудов (во всяком случае ему они явно представлялись таковыми):

Как сукин сын с зари и до заригорбатишься на этой работенке,которая ведь, что ни говори,любому по плечу, кто рад читать книжонки.И так, пока не сдохнешь. Нету сил. Я вам не пахарь.ПОШЛО ОНО ВСЁ НА ХЕР НА ХЕР НА ХЕР.

В более поздние годы он принимался пить, едва вернувшись домой из Халлского университета, где работал директором библиотеки. Ему нравилось проводить вечера и ночи в одиночестве, слушая любимые джазовые пластинки. В одном из примечаний к сборнику «Весь этот джаз» (1985), куда вошли многие написанные им для The Daily Telegraph рецензии, Ларкин отмечал: «Слушание новых джазовых записей в течение часа под пинту джина с тоником – лучшее среди известных мне лекарств, приводящих в чувство после рабочего дня».

В стихотворении «Симпатия в белом мажоре» (1974) он даже приводит инструкцию для приготовления идеального джина с тоником:

Четыре куба ледяных (и только!)в стаканчик брось, потом добавьтри рюмки джина и лимона дольку –и десять унций тоника. Пускайвся эта пена вынесет на крайвсё остальное…

Ларкин всегда опасался, что умрет, как и отец, в 63 года. Так и произошло. В надгробном слове Эмис кратко описал его как замкнутого человека, «считавшего Вселенную мрачным и негостеприимным местом, ясно осознававшего неприглядные реалии человеческой жизни, особенно то страшное, губительное действие, которое оказывает время на всё, что мы имеем, на всё, что мы есть».

Сухой закон, действовавший в США с 1920 по 1933 г., загнал производство джина в подполье. Поскольку джин легко изготовлять и, в отличие от виски, можно пить сразу же, он стал пользоваться большой популярностью среди бутлегеров, и именно его чаще прочих спиртных напитков предлагали в нелегальных забегаловках, именуемых speakeasy («говори тихо»).

Повышенный спрос привел к появлению так называемого «джина из ванны»: его делали в частных домах для внутреннего употребления и продажи в подпольные бары. Для изготовления джина требовалось много воды, и здоровенные бадьи, где смешивали ингредиенты, не помещались в кухонную раковину, поэтому использовали кран над ванной.

Производители, не отличавшиеся особой щепетильностью, заменяли этанол (продукт перегонки зернового сырья) более дешевым и токсичным техническим спиртом вроде метанола. Это подпортило репутацию «джина из ванны»: в эпоху сухого закона около 10 000 человек погибли, отравившись некачественным спиртным.

В 1910–1920-е гг. был широко распространен коктейль «Бронкс» (джин, вермут и апельсиновый сок), дальний родич столь же популярного коктейля «Манхэттен», в основе которого ржаное виски. Как утверждал писатель Уильям Дюбуа, умение отличить друг от друга эти два напитка свидетельствует о питейной эрудиции человека и о его общественном и экономическом положении. В книге «Сумерки рассвета» (1940) Дюбуа описывает хорошо одетого белого священника, который «превосходно играет в гольф, иногда покуривает травку и способен отличить “Бронкс” от “Манхэттена”».

Пожалуй, первой жертвой джина в эпоху джаза стал американский поэт Максвелл Боденхейм. Приехав в Нью-Йорк в 1915 г., он быстро снискал успех. Его стихи появлялись в литературных журналах наряду с произведениями Эзры Паунда и Эдгара Ли Мастерса. Вскоре он приобрел репутацию распутника и сластолюбца, которого частенько спускали с лестницы.

За ранним взлетом последовал период быстрого падения. К концу жизни он часами просиживал за любимым столиком в кафе San Remo на Макдугал-стрит, торгуя своими стихами, чтобы на вырученные деньги заказывать джин.

Последняя его книга, вышедшая уже посмертно, называется «Моя жизнь и мои любови в Гринвич-Виллидж» (1954); собственно, ее сделали за Боденхейма другие: записав, отредактировав и собрав вместе его пьяные бормотания.

Романтизации джина поспособствовали также Фрэнсис Фицджеральд и его жена Зельда, типичная флэппер. Прославленный американский писатель стал хроникером духа эпохи со всеми ее излишествами. Умер он рано, в 44 года: эта преждевременная кончина стала как бы кульминацией долгих лет безудержного пьянства.

К тому моменту, когда Фицджеральд в 1916 г. окончил Принстон, его пристрастие к алкоголю уже успело сформироваться. В 1920 г. вышел его дебютный роман «По эту сторону рая», принесший оглушительный успех. А вот сам автор вскоре приобрел репутацию пьяницы, который имел обыкновение, явившись на вечеринку, кидаться пепельницами и выкрикивать оскорбления.

Позже Эрнест Хемингуэй опишет его в «Празднике» как легковеса: «Считать Скотта пьяницей было трудно, поскольку на него действовали даже ничтожные дозы алкоголя».

Популярный в конце XIX – начале XX в. «Джин-рики» (джин со льдом + содовая + сок, выжатый из половины лимона) являлся любимым напитком Фицджеральда. В «Великом Гэтсби» есть сцена, где герои в удушающе-жаркий летний день «долгими жадными глотками» пьют этот коктейль.

Первое издание «Гэтсби» вышло в 1925 г. Вначале книгу сочли провальной, она удостоилась неоднозначных отзывов, а количество проданных экземпляров едва перевалило за 20 000. При жизни Фицджеральда это его произведение не пользовалось особой популярностью, однако теперь «Гэтсби» – один из самых любимых читателями американских романов: уже много лет ежегодно продается свыше полумиллиона экземпляров.

Среди тех, кто сразу распознал в этой вещи шедевр, был Т. С. Элиот. Он писал Фицджеральду: «Мне кажется, это первый шаг вперед, сделанный американской прозой со времен Генри Джеймса».

По воспоминаниям современников, любимым джином Фицджеральда был Gordon’s. Писатель превозносил алкоголь как топливо, питающее творческий процесс: «Когда пьешь, чувствительность обостряется. У меня повышается эмоциональный накал, и я вставляю эти эмоции в текст… Все мои истории, написанные в трезвом состоянии, какие-то глупые».

Однако в конце концов количество перешло в качество: в 1933–1937 гг. Фицджеральд восемь раз попадал в больницу, где лечился от алкоголизма.

Его писательская карьера претерпела череду неудач, и в 1937 г. Фицджеральд перебрался в Лос-Анджелес, где работал сценаристом для кинокомпании MGM. В ту пору ему приходилось содержать душевнобольную жену и помогать дочери, которая училась в Колледже Вассара. Фрэнсис Кролл Ринг, секретарь Фицджеральда, вспоминала, как запихивала бутылки из-под джина в мешки для картошки и сбрасывала их в овраг, заросший кустарником.

Фицджеральд умер от инфаркта 21 декабря 1940 г., в голливудской квартире своей любовницы. Его неоконченный роман «Последний магнат» опубликовали уже посмертно, в 1941 г.

В отличие от виски или текилы, джин редко пьют неразбавленным. Если Ларкин употреблял его в составе легендарного коктейля G & T, то писательница Джоан Дидион предпочитала разводить его кипятком. В предисловии к сборнику эссе «И побрели в Вифлеем» (1968) она поведала о своем лекарстве от творческого ступора: «Я пила джин с горячей водой, чтобы притупить боль, и принимала декседрин, чтобы притупить действие джина».

А вот Рэймонд Чандлер был неравнодушен к «Буравчику». Его любимый рецепт этого коктейля описан в «Долгом прощании» (1953), где детектив Филип Марлоу вспоминает, как Терри Леннокс, когда они вместе пили в баре «Буравчик», заметил:

«Они тут не умеют его делать. Смешают сок лайма или там лимона с джином, сыпанут сахара, добавят биттера – и уверяют, что это “Буравчик”. Только вот настоящий “Буравчик” – это джин и лаймовый сок Rose’s[32], один к одному, больше ничего. Никакое мартини с этим делом не сравнится».

Шипучий джин «Рамос» был излюбленным питьем еще одного знаменитого южанина – драматурга Теннесси Уильямса, автора прославленной пьесы «Трамвай “Желание”» (1947). Бармен Генри Рамос, придумавший этот рецепт в Новом Орлеане еще в 1888 г., считал, что нужно встряхивать стрейнер целых 12 минут, дабы получилась пена нужной густоты и объема.

В эпоху сухого закона, когда производить джин было относительно легко, традиционный мартини – с джином (не вздумайте использовать вместо него водку!) – обрел популярность. В дальнейшем этот напиток станет главным американским коктейлем середины XX в.

У мартини, прямо скажем, никогда не было недостатка в знаменитых поклонниках…

Генри Менкен, журналист и литературный критик, даже впадает в несколько поэтический тон, когда именует мартини «единственным американским изобретением, которое по совершенству не уступает сонету».

Один из самых знаменитых гимнов мартини приписывается (возможно, несправедливо) Дороти Паркер, завсегдатаю нью-йоркского писательского кружка «Круглый стол отеля Algonquin»:

Я бы выпила мартини,даже два – когда хороший ужин.После трех я под столом,после четырех – под вашим мужем.

В венецианском баре Harry’s Эрнест Хемингуэй некогда пил сухой мартини по собственному рецепту: ему смешивали джин с вермутом в соотношении 15:1. Он называл этот напиток «Монтгомери» (в честь британского фельдмаршала, предпочитавшего вступать в бой, имея 15-кратное численное преимущество).

Эдвард Брукс Уайт, автор романа «Паутина Шарлотты», называл мартини «эликсир безмятежности» и однажды заметил в письме к другу, что один бокал сухого мартини отлично избавляет его от творческого ступора (в который он время от времени впадал).

Патрисия Хайсмит, автор «Талантливого мистера Рипли» (1955), тоже была не чужда мартини. В начале 1940-х она записала в дневнике, что выпивка жизненно важна для художника, ибо позволяет ему «снова увидеть истину, простоту, самые примитивные эмоции».

Когда одна из поклонниц спросила у Т. С. Элиота, в чем источник его вдохновения, он ответил: «Джин и наркотики, милая леди, джин и наркотики». Кроме того, он провозглашал: «Ничто так не бодрит, как сухое мартини».

В «Письмах Т. С. Элиота» рассказывается, как он сочинял монолог для своей драмы в стихах «Суини-агонист»: «Я написал его за три четверти часа, однажды воскресным утром, между церковной службой и ланчем. Мне помогли в этом полбутылки джина Booth’s».

Вокруг происхождения мартини, как и большинства знаменитых коктейлей, ведется много споров. Одни историки полагают, что название восходит к итальянскому вермуту Martini & Rossi, появившемуся в 1863 г. Другие вспоминают коктейль «Мартинес», подававшийся в сан-францисском отеле Occidental в начале 1860-х. Еще одна версия гласит, что мартини изобрели в нью-йоркском отеле Knickerbocker около 1912 г.

«Правильное» соотношение джина и вермута в мартини со временем меняется: вкусовые предпочтения публики постепенно смещаются к более сухому краю спектра (иными словами, доля вермута неуклонно уменьшается). Если в 1930-е гг. соотношение было 3:1, а в 1940-е – уже 4:1, то к концу XX в. бармен зачастую просто брызгал в бокал легкое облачко вермута – для аромата.

Драматург Ноэл Кауард, предпочитавший суперсухое мартини, однажды сообщил «идеальный» рецепт: «Наполните бокал джином, а затем помашите им примерно в ту сторону, где находится Италия [производитель вермута]».

Джин-мартини

крупный дробленый лед

2½ унции лондонского сухого джина (Bombay, Beefeater, Gordon’s и т. п.)

½ унции сухого вермута (желательно Noilly Prat)

1 оливка (для украшения)

Заполнить льдом шейкер (или стакан для смешивания). Добавить джин и вермут. Хорошенько перемешивать около 20 секунд, затем процедить через стрейнер в бокал для мартини. Украсить оливкой.

Джин, как и все традиционные спиртные напитки, невероятно выиграл благодаря современной моде на приготовление «домашних» коктейлей. По сути, джин – просто водка с добавлением можжевеловых ягод, однако на эту основу наслаиваются бесчисленные ботанические вариации. Все началось в 1987 г. Bombay Sapphire стал первым широко продающимся джином, чья рецептура сильно отступала от классической: туда вошли 10 ингредиентов, включая миндаль, лимонную цедру, фиалковый корень, мелегетский перец.

С тех пор новаторы-виноделы окончательно сорвались с цепи и стали использовать совсем уж необычные составляющие: тут и белая сосна, и шафран, и ягоды марион (гибрид ежевики и малины), и кокосовые орехи, и морские водоросли. Столкнувшись с несметным количеством разнообразных вариантов современного джина, требующим непременной дегустации, сочинители прошлых лет едва ли сумели бы выкраивать время на сидение за пишущей машинкой.

Ранняя история водки темна и полна домыслов. Ныне специалисты сходятся лишь в одном: этот напиток впервые появился либо в Польше, либо в России. Водка играет важнейшую роль в питейной истории обеих стран, но именно в русскую душу с давних пор впечатана особенно глубоко.

По-видимому, название этого напитка восходит к русскому слову «вода» или польскому «woda». Хотя первое письменное упоминание о водке содержится в польских придворных документах 1405 г., однако в своем современном значении (бесцветный алкогольный напиток на основе этилового спирта) это слово стало широко употребляться в русском языке лишь с середины XIX в.[35]

Первые прототипы этого бесцветного спиртного гнались из перебродившего сусла на основе зерновых (в том числе кукурузы) или винограда и носили имена «хлебное вино», «самогон», vinum crematum (лат. «жженое вино»), aqua vitae (лат. «живая вода»). Картофель, ставший одним из ключевых ингредиентов при изготовлении водки, попал в Европу лишь в XVI в.

Поляки уверяют, что производили ранний прообраз водки еще в VIII в., но, возможно, речь идет о чем-то вроде примитивного бренди. Первые документальные свидетельства существования в России хлебного вина относятся к IX в.

Польская горжалка (букв. «жженая вода»; ведь спирт получают в ходе нагревания) появилась в XI столетии. В Средние века большинство спиртных напитков употребляли в медицинских целях, как лечебные «тинктуры» (жидкости). Эти примитивные продукты перегонки зернового сырья были мутными и мало походили на современную водку.

Одним из первых упомянул водку в литературе польский национальный поэт Адам Мицкевич. В его эпической поэме «Пан Тадеуш» (1834) восхваляются кулинарные традиции старой Польши:

Налито водки, молча усевшись за столом,Литовскую ботвинью все стали есть потом[36].

Ведутся жаркие дискуссии о том, что считать точкой отсчета для современной русской водки. Согласно одной из гипотез, все началось в 1386 г., когда посланники из Каффы, генуэзской колонии в Крыму, подарили князю Дмитрию Донскому емкость с aqua vitae, водным раствором этилового спирта, полученного с помощью перегонки виноградного сусла.

По другой легенде, некий Исидор, монах Чудова монастыря, придумал первый рецепт высококачественной водки примерно в 1430 г. и нарек сей напиток «хлебным вином».

Царь Иван III, усмотрев в продаже водки колоссальные возможности для обогащения казны, в 1474 г. впервые взял ее производство и распространение под государственный контроль. Впоследствии в российской истории еще много раз будет вводиться и отменяться госмонополия на водку.

В России питейная удаль мужчины всегда считалась критерием его жизненной силы. На трезвенников косились с подозрением. Петр I, любивший анисовую водку, гордился, что умеет поглощать огромные количества спиртного, не пьянея и не страдая похмельем. Для гостей, опаздывавших на придворные пиры в надежде избежать чрезмерных возлияний, царь придумал «штрафную» – «Кубок большого орла» (емкостью 1,5 л), который полагалось выпить до дна.

В 1863 г. отмена госмонополии на водку сделала ее доступной для всех слоев общества. Вскоре водка стала любимым напитком большинства русских. Еще в начале XIX в. русские солдаты, сражавшиеся с Наполеоном, помогли распространить ее по всей Европе.

Пушкин первым из великих российских литераторов упомянул водку в своих произведениях. Роль этого напитка в русской жизни хорошо видна, скажем, в повести «Выстрел» (1830): «Лучший стрелок, которого удалось мне встречать, стрелял каждый день, по крайней мере три раза перед обедом. Это у него было заведено, как рюмка водки».

В тогдашней России водку нередко пили даже дети – и не только во время праздников или каких-то обрядов. Считалось, что раннее знакомство со спиртным помогает предотвратить развитие алкоголизма. В 1834 г. Пушкин замечает в письме к жене (речь идет об их маленьком сыне): «Радуюсь, что Сашку от груди отняли, давно бы пора. А что кормилица пьянствовала, отходя ко сну, то это еще не беда; мальчик привыкнет к вину и будет молодец»[37].

В русской литературе, в отличие от западной, сравнительно редко идеализируется алкоголь. Многие писатели склонны были мрачно смотреть на данный предмет, несомненно, имея в виду долгую и печальную историю российского пьянства.

Губительное воздействие спиртного на русскую душу – одна из распространенных тем в произведениях Достоевского. Первым, рабочим названием романа «Преступление и наказание» (1866) было «Пьяненькие». Достоевский отмечал в письме издателю Краевскому: «[Роман] будет в связи с теперешним вопросом о пьянстве. Разбирается не только вопрос, но представляются и все его разветвления, преимущественно картины семейств, воспитание детей в этой обстановке и проч. и проч.».

В «Бесах» (1871) Достоевский устами Петра Верховенского провозглашает: «Русский бог уже спасовал пред “дешевкой” [дешевой водкой]. Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты…»

Впрочем, сам Достоевский тоже не гнушался русским национальным напитком. Михаил Александров вспоминал: «Придя однажды к Федору Михайловичу во время его завтрака, я видел, как он употреблял простую хлебную водку: он откусывал черного хлеба и прихлебывал немного из рюмки водки, и все это вместе пережевывал. Он говорил мне, что это самое здоровое употребление водки».

В закрытом обществе, где свирепствовала цензура, где водка, политика, деньги были неразрывно связаны на протяжении нескольких веков, многие писатели весьма неохотно высказывались на тему пьянства. Но Лев Толстой к таковым не относился: возможно, ему придавала храбрости международная известность.

Автор «Войны и мира» (1869) и «Анны Карениной» (1877) считал водку не только отравой, но и прибыльным для самодержавия инструментом угнетения крестьян. В 1887 г. он основал общество трезвости под названием «Согласие против пьянства»[38], а в 1890 г. написал ставший знаменитым очерк «Для чего люди одурманиваются?». В нем Толстой отмечал: «Не во вкусе, не в удовольствии, не в развлечении, не в весельи лежит причина всемирного распространения гашиша, опиума, вина, табаку, а только в потребности скрыть от себя указания совести».

Взгляды Чехова трудно назвать однозначными. Он не раз бранил производителей водки (персонажи его произведений объявляют: «Водка есть кровь сатаны»). Двое из четырех братьев писателя были алкоголиками, так что он знал о губительном эффекте водки не понаслышке. Впрочем, Чехов понимал свойственное человеку желание как-то скрасить суровую реальность повседневного существования. Пьяницы в его произведениях показаны с юмором и состраданием.

В ответ на упреки племянницы, что он «опять напился с доктором», заглавный герой пьесы «Дядя Ваня» (1896) замечает: «Когда нет настоящей жизни, то живут миражами».

А один из беспутных персонажей рассказа «В море» (1883) рассуждает так: «Мы пьем много водки, мы развратничаем, потому что не знаем, кому и для чего нужна в море добродетель».

А потом появился Венедикт Ерофеев, несгибаемый водочный энтузиаст, известный своим пристрастием к русскому национальному напитку не меньше, чем своими произведениями. Его трагикомический шедевр «Москва – Петушки» (1969), написанный на заре брежневской эпохи, изображает одного из самых прославленных запойных алкоголиков мировой литературы.

В этой псевдоавтобиографической «поэме в прозе» рассказывается о пропитанном водкой путешествии главного героя (недавно уволенного бригадира монтажников) на электричке из Москвы в Петушки – к любовнице и маленькому сыну. Во время этой фантасмагорической поездки Веничка вступает с попутчиками в философские дискуссии о пьянстве. Проспав свою станцию, он в конце концов пробуждается в электричке, идущей обратно в Москву.

Александр Генис отмечает: «Ерофеев – исследователь метафизики пьянства. Алкоголь у него – концентрат инобытия. Омытый водкой мир рождается заново, и автор зовет нас на крестины. Отсюда – то ощущение полноты и свежести жизни, которое заряжает читателя».

Широко известно стихотворное восклицание Маяковского, этого поэта революции: «Лучше уж от водки умереть, чем от скуки!» Российские и советские вожди не отличались единодушием мнений по поводу национального напитка.

Сегодня каждый третий коктейль в США содержит водку. Но поначалу, когда в 1933 г. отменили сухой закон, ей пришлось нелегко: у американцев уже имелся излюбленный спиртной напиток, не имеющий цвета, но обладающий ярким вкусом и запахом, – джин.

В 1933 г. Владимир Смирнов, сын Петра Смирнова, основателя знаменитого спиртоводочного завода, выдал лицензию на производство водки Smirnoff в США Рудольфу Кунетту. Однако надежды Кунетта не оправдались, и после пяти лет бесплодных усилий он продал бизнес Джону Мартину, президенту компании Heublein Inc., – за $14 000.

Вплоть до 1941 г. уровень продаж оставался невысоким, но затем Мартин познакомился с Джеком Морганом, владельцем голливудского ресторана Cock’n Bull. У Моргана скопились излишки имбирного пива, которые он всё никак не мог сбыть. Вот они и решили объединить усилия, смешав водку с имбирным пивом. Так возник коктейль «Московский мул», мгновенно завоевавший популярность и ставший тем самым импульсом, который требовался для продвижения водки на американском рынке. Бармены внезапно осознали ее колоссальный потенциал в качестве сравнительно нейтрального компонента всевозможных смесей.

В Восточной Европе водку пьют неразбавленной, однако на Западе ее предпочитают смешивать с другими напитками или же включать в состав коктейлей.

Уильям Берроуз, легенда поколения битников, заметил: «Национальный наркотик у нас – алкоголь». Он и сам любил побаловаться водкой с кока-колой: в сознании читателей эта смесь неразрывно связана с его именем.

Вероятно, дольше всего (в историческом смысле) водку смешивают с тоником. Кристофер Ишервуд, автор «Берлинских историй» (1945), где хорошо показано, как пьяная, разнузданная эпоха породила приход Гитлера к власти, остро осознавал, какой непоправимый ущерб выпивка может нанести здоровью. В его дневнике полно записей вроде «Сегодня намерен бросить курить, а также пить водку с тоником».

Поклонником этой смеси был и журналист Пит Хэмилл, завсегдатай таверны Lion’s Head. Здесь он обменивался байками с Маккортом, Хини, Мейлером и другими знаковыми фигурами. В книге «Жизнь пьющая» (1995) Хэмилл пишет: «Думаю, в немногих нью-йоркских барах когда-нибудь собиралась такая блистательная компания газетчиков, живописцев, музыкантов, моряков, бывших коммунистов, а также священников и монахинь, спортсменов, брокеров, политиков, фолк-исполнителей: всех их связывала и уравнивала демократия выпивки». Однако в 1972 г. Хэмилл одумался и решил завязать, опрокинув напоследок водку с тоником.

Романист Ян Флеминг невольно подхлестнул продажи водки в 1960-е гг., когда Джеймс Бонд, придуманный им агент 007, попал на экран. В фильмах любимый напиток Бонда, ставший его визитной карточкой, – «водка-мартини» («взболтать, а не смешивать»). До Бонда мартини делали на основе джина и считалось, что встряхивание могло его «помять»; но, по-видимому, водка не отличается таким деликатным устройством.

Однако герой книг Флеминга не так тверд в своей приверженности к водке: он часто пьет и «джин-мартини». В романе «Казино “Рояль”» (1953) Бонд, заказывая коктейль «Веспер»[39], дает бармену точные инструкции: «Три части джина Gordon’s, одна часть водки, полчасти аперитива Kina Lillet. Хорошенько встряхнуть, пока всё это не станет ледяным. Потом добавить спираль из лимонной кожуры. Ясно?»

Еще один британец, романист Лоуренс Осборн, тоже ценит хорошее мартини на основе водки. В книге «Мокрые и сухие» он явно упивается (извините за каламбур) опасностями употребления спиртного в странах Ближнего Востока, по большей части «сухих». Сидя в охраняемом военными бейрутском отеле Le Bristol, Осборн «упражняется в скрытности». Он так говорит о здешнем мартини: «Соленое, точно прохладная морская водица на донышке устрицы, оно поражает своей мрачной крутизной и закаляет нервную систему, ибо требуются крепкие нервы, чтобы рискнуть все-таки принять его в себя».

«Отвертка» (апельсиновый сок с водкой) была излюбленным питьем Трумена Капоте. Автор «Завтрака у Тиффани» (1958) и «Хладнокровного убийства» (1966) называл его «своим оранжадом».

Викторино Мейтус, автор исследования «Водка: Как спиртное без цвета, вкуса и запаха покорило Америку» (2014), полагает, что коктейль получил свое название благодаря американским нефтяникам, трудившимся в 1940-е гг. на промыслах в Персидском заливе. На работе они тайком добавляли водку в апельсиновый сок и затем размешивали получившийся напиток отверткой – инструментом, который всегда был под рукой.

«Отвертка»

лед

2 унции водки

апельсиновый сок

1 кружок апельсина (для украшения)

В цилиндрический стакан хайбол[40] со льдом налить водку. Долить апельсиновым соком. Украсить кружком апельсина.

Скупая, по-чеховски лаконичная проза Рэймонда Карвера в 1980-е гг. сильно способствовала воскрешению американского рассказа. На протяжении почти всей взрослой жизни писатель пребывал в рабской и безнадежной зависимости от водки, но в конце концов сумел побороть эту привычку.

Карвер вырос на востоке штата Вашингтон, в семье рабочего лесопилки. Отпрыск пьющих родителей, Карвер впервые попробовал спиртное еще ребенком. В 1983 г. в интервью журналу Paris Review он так описал свои впечатления:

«Мать держала в шкафчике под раковиной бутылочку патентованного “средства от нервов” и каждое утро принимала по паре столовых ложек. Отец “лечился” с помощью виски… Помню, однажды я тайком отхлебнул этой штуки и подумал: как можно пить такую дрянь?»

Первым его опубликованным рассказом стала «Пастораль», появившаяся в Western Humanities Review в 1963 г. Он пришел в восторг, обнаружив, что в том же номере напечатано стихотворение Чарльза Буковски.

В 1973 г. Карвер преподавал в Айовском университете вместе с другим последователем Чехова и любителем спиртного, Джоном Чивером. Позже он писал: «Мы с ним только и делали, что квасили… по-моему, даже ни разу не снимали чехол с пишущей машинки».

Кэрол Скленика, биограф Карвера, утверждает, что писатель пил водку, даже когда правил гранки своего первого сборника рассказов «Не будете ли вы так добры помолчать?» (1976). Возможно, потому, что делал это, сидя не в кабинете, а за обеденным столом.

Пьянство разрушило его первый брак. В книге «На что это было похоже. Портрет моей семейной жизни с Рэймондом Карвером» (2006) Мэриэнн Бёрк-Карвер вспоминает, как писатель, сильно набравшись, разбил о ее голову бутылку из-под водки.

В 1977 г., после двух посещений реабилитационного центра для алкоголиков и трех пребываний в больнице, Карвер наконец прекратил пить. Правда, он сомневался, сумеет ли писать, перейдя на трезвый образ жизни.

Вопреки опасениям, последние 11 лет жизни Карвера оказались для него наиболее плодотворными. Сборник рассказов «Собор» (1983) стал важной вехой в истории литературы. Туда вошел знаменитый рассказ «Откуда я звоню». Алкоголик Дж. П., находясь в «заведении для просыхания», вспоминает рассказ Джека Лондона «Костер», герой которого вынужден делать выбор: замерзнуть насмерть или постараться разжечь огонь. Этот костер служит для Дж. П. метафорой исцеления, возвращения к нормальной жизни.

Вспоминая годы пьянства, Карвер замечал: «Разумеется, с выпивкой связана целая мифология, но я никогда этим не увлекался. Я увлекался самой выпивкой. Думаю, я начал серьезно пить после того, как осознал: всё то, чего я больше всего хочу в жизни, никогда не случится».

В эссе «Рэймонд Карвер и кодекс пития» Дэвид Маккракен отмечает, что персонажи многих его рассказов парадоксальным образом полагаются на алкоголь для решения проблем, вызванных алкозависимостью: «Спиртное дает персонажам ощущение мимолетной стабильности, чтобы успеть получше оценить свою жизнь».

Помимо всего прочего, Карвер еще и очень много курил. Он умер в 1988 г. от рака легких.

Хотя само название «водка» Швеция взяла на вооружение лишь в 1950-е гг., там тоже несколько веков выпускали brännvin («жженое вино»). Самую знаменитую водочную марку страны, Absolut, создал в 1879 г. Ларс Олссон Смит.

В 1979 г., под руководством предпринимателя Петера Эклунда и технолога Бёрье Карлссона, Absolut подвергся ребрендингу для выхода на мировой рынок. Позже это изменит облик водочной промышленности. Во многом благодаря их изобретательной рекламной стратегии водка (причем не только Absolut) в конце концов затмит скотч, джин и вино, став самым продаваемым напитком на планете.

Гари Штейнгарт, подобно Мише Вайнбергу, главному герою своего романа «Абсурдистан» (2006), относится к водке с большой симпатией. Штейнгарт родился в СССР и в 7 лет вместе с семьей эмигрировал в США. Верный своим российским корням, он предпочитает пить водку неразбавленной. Его любимая марка – «Русский стандарт»: «К ней не прилагается красивая история о том, как ее трижды фильтровали сквозь алмазную пленку в носорожью задницу, но она все равно действует как надо».

Давая в том же 2006 г. интервью изданию Modern Drunkard Magazine («Современный пьяница»), Штейнгарт сетовал на упадок питейных традиций среди литераторов:

«В наши дни так трудно быть писателем. Наша профессия стала стерильной, все мы отлично знаем свой рейтинг на Amazon до последней цифры после запятой…»

«Теперь почти ни с кем и не выпьешь. Литературная тусовка меня совершенно в этом не поддерживает. Я так одинок…»

«Я по-прежнему воспринимаю мир, в котором живу, как мир Фицджеральда и Хемингуэя. И Достоевского. Эта готовность в одночасье всё пропить или проиграть – ее больше не существует».

Лоуренс Осборн отмечает, что водка стала «самым ходовым рукотворным наркотиком всех времен». Однако, хотя она бьет рекорды продаж, алкогольные пуристы (и писатели, находящиеся вне сферы влияния русской литературы) до сих пор так и не стали ее поклонниками.

Есть тонкие ценители водки, но в целом ее популярность объясняется отсутствием вкуса и запаха. Гордо неся знамя этой безвкусности, водка никогда не порождала почтительного преклонения, которое вызывают более изысканные разновидности спиртного. Кингсли Эмис в книге «Пить каждый день» утверждает, что водка «рассчитана на тех второсортных людишек, которым не нравится вкус джина – или вообще алкоголя».

Ключевой ингредиент абсента – полынь горькая, многолетнее травянистое растение из средиземноморских регионов Евразии и Северной Африки. Хлорофилл, содержащийся в ее листьях, и придает напитку характерный зеленый цвет.

Спиртное на основе полыни существовало еще в античные времена, но тогда его применяли главным образом в медицинских целях. Плиний Старший, отмечая в «Естественной истории», что полынь способна исцелить множество недугов, описывает различные способы ее приготовления: например, полынное вино делается посредством вымачивания стеблей и листьев в виноградном сусле.

Слово «вермут» происходит от немецкого «Wermut» («полынь»[42]). Изначально так называлось настоянное на полыни крепленое вино, производившееся в Германии и Венгрии в XVI в. Полынь и сегодня входит в состав и некоторых сортов вермута.

Однако прообраз сегодняшнего абсента появился значительно позже, во второй половине XVIII в., в швейцарском кантоне Невшатель. Когда Артюр Рембо нарек абсент «полынью ледников», он явно имел в виду Валь-де-Травер, северный район кантона, славящийся обилием полыни.

Хотя место рождения абсента никем не оспаривается, те конкретные личности, которые создали напиток, окружены мифами и тайнами.

Наиболее распространена легенда о некоем Пьере Ординере, французском дезертире, укрывшемся в 1767 г. в швейцарской деревне Куве, как раз в Валь-де-Травере. Выдавая себя за сельского лекаря, он приобрел популярность, прописывая больным растительное средство на основе полыни и ароматических трав, резко улучшавшее их самочувствие. Согласно другой версии, Ординер не сам придумал снадобье, а позаимствовал рецепт у местной знахарки, которая уже некоторое время торговала полынным эликсиром. Гипотезу подтверждает сохранившаяся до наших дней бутылка с этикеткой «Полынный экстракт высшего качества, по несравненному рецепту Маргериты Генриетты Энрио».

В 1798 г. отставной майор Дюбье-Дюваль, один из клиентов Энрио, осознав коммерческий потенциал ее эликсира, основал компанию Dubied Père et Fils, первую винокурню, где велось массовое производство абсента. К работе он привлек своего сына Марселена и зятя Анри Луи Перно.

В 1804 г. это деловое партнерство распалось, и Анри объединил усилия с французом Давидом Огюстом Буато, организовав винокуренную компанию Pernod Fils & Boiteux. Впоследствии выпускаемая ею марка абсента станет одной из самой популярных в мире – вплоть до 1914 г., когда во Франции запретят этот напиток.

Перно и другие производители рекламировали абсент как тонизирующее. Французская армия приняла его на вооружение именно как целебное средство. Во время завоевания Алжира (1830–1847) в рацион солдат включали абсент: для профилактики лихорадки, малярии и дизентерии. Разумеется, вскоре бравые вояки принялись поглощать его не только в сугубо медицинских целях. Бойцы, пережившие войну, пристрастились к этому сильнодействующему яду и ввели моду на абсент на родине.

В середине XIX в. французские виноградники подверглись мощному нашествию филлоксеры (виноградной тли). Великая французская виноградная чума, бушевавшая с 1863-го до 1890-х гг., почти уничтожила винную промышленность страны. Возник дефицит вина, цены взлетели до небес, что оказалось на руку изготовителям абсента. Они быстро заполнили нишу, образовавшуюся на рынке. Объемы производства абсента существенно выросли, он резко подешевел. «Зеленая фея» вдруг стала доступна зарождающейся богемной субкультуре прозаиков, поэтов, художников, которые больше не могли позволить себе вино.

Абсент помог распространению культуры кафе и кабаре по всей Франции. К 1869 г. в одном только Париже их уже существовали тысячи. Напиток вошел в моду как крепкий аперитив, употребляемый ближе к вечеру. Это время суток вскоре окрестили l’heure verte («зеленый час»). Другим побочным продуктом популярности абсента стала уличная проституция. Если прежде кафе были местом, где велись интеллектуальные беседы, то теперь они становились центрами притяжения любителей более низменных удовольствий.

Вокруг употребления абсента сложился особый ритуал (породивший почти фетишистскую страсть к разного рода причиндалам, связанным с питьем абсента):

1. Спиртное наливают в специальный бокал в форме луковицы или «пузыря»: чтобы легче было соблюдать точное соотношение между объемами абсента и холодной воды.

2. Поперек бокала кладется плоская, зачастую очень изящно сделанная ложка с дырочками.

3. На ложку помещают кусочек сахара.

4. Медленно добавляют холодную воду, капая ею на кусочек сахара.

Своей притягательностью абсент во многом обязан эстетической стороне дела: по мере добавления воды темно-зеленый напиток постепенно мутнел, приобретая интересную переливчатость.

Искусные бармены придумали множество рецептов коктейлей, но несложная схема с добавлением воды по каплям остается классическим способом употребления абсента.

Абсент достиг зенита популярности в Прекрасную эпоху (между 1871 и 1914 гг.), особенно в Париже, где целое созвездие именитых писателей, художников, музыкантов поддалось обаянию «Зеленой феи». Они стали частью революционного контркультурного движения, отвергавшего классический «идеализирующий» подход к искусству – в пользу сурового реализма, разрушающего границы между классами и полами.

«Сцены из жизни богемы» (1845) Анри Мюрже, как и опера Жоржа Бизе «Кармен» (1876), очень помогли в популяризации так называемого богемного образа жизни. Хотя распущенность и пьянство многих его приверженцев запятнали репутацию абсента, нас по-прежнему зачаровывает тогдашний богемный полусвет, пусть даже просто как явление культуры.

Монмартр, часть Восемнадцатого округа Парижа, надолго стала средоточием богемной жизни Европы. Абсент лился рекой в кафе Le Chat Noir, которое считается первым кабаре времен модерна. Поль Верлен, Пабло Пикассо, французский композитор Эрик Сати входили в число множества прославленных завсегдатаев этого заведения.

Сюда часто захаживал и художник Анри де Тулуз-Лотрек. Он держал стеклянные пробирки с абсентом в сделанных на заказ пустотелых тростях, которые именуют в его честь «тулуз-лотреками» (есть и другое название – «трость-опрокидонт»). Он любил коктейль «Землетрясение»: смесь абсента с коньяком.

В стихотворении Шарля Бодлера «Отрава» (из поэтического сборника 1857 г. «Цветы зла») абсент – та самая «отрава» – ставится выше вина и опиума:

И все ж сильней всего отрава глаз зеленых,Твоих отрава глаз,Где, странно искажен, мой дух дрожал не раз,Стремился к ним в мечтах бессонныхИ в горькой глубине изнемогал и гас[44].

Французский символист Альфред Жарри, известный главным образом благодаря своей пьесе «Король Убю» (1896), неизменно пил абсент неразбавленным, именуя его «святой водой».

Ги де Мопассан тоже не чуждался «Зеленой феи», как и многие герои его произведений – например, новеллы «Новоселье»: «Г-н Саваль сел поодаль и стал ждать, ибо приближался час предобеденной рюмочки абсента»[45].

Еще один символист, французский поэт Гюстав Кан, выразил свое пристрастие к полынному питью с помощью верлибра:

О абсент, матерь счастья,напиток беспредельности,в моем стакане ты поблескиваешь бледно-зеленым,словно глаза моей былой любовницы…

На знаменитой картине Эдгара Дега «Абсент» (1876) изображены двое его друзей, выпивающих в своем любимом заведении – кафе Nouvelle Athènes на площади Пигаль.

Эмиль Золя признавался художнику, что использовал его образы при создании романа «Западня» (1877), своего рода исследования алкоголизма в среде парижской бедноты: «Я не раз просто описывал на своих страницах некоторые из ваших картин».

Нана, куртизанка из одноименного романа Золя (1880), пьет абсент, чтобы на время забыть, «какие мужчины свиньи»[46].

Французский поэт Рауль Поншон провозглашает в стихотворении «Абсент» (1886):

Абсент, как восхищаюсь я тобой!Когда я пью тебя, то словно бы впиваюНагую душу молодого лесаПрекрасною зеленою весной.Твой аромат меня волнует страстно,В твоих мерцающих таинственных глубинахЯ прозреваю древний лик небес,Как сквозь врата, что предо мной отверзлись.

Французский художник Поль Гоген писал другу в 1897 г.: «Сижу на пороге, покуриваю сигарету, потягиваю абсент, наслаждаюсь каждым беззаботным днем».

Тулуз-Лотрек и Гоген познакомили с этим напитком Винсента Ван Гога. Известно, что он также употреблял внутрь краску и скипидар, что предположительно объясняется развившейся у него патологической зависимостью от терпенов – химических веществ, содержащихся в камфоре, скипидаре и абсенте.

Пабло Пикассо, прибывший в Париж в 20-летнем возрасте, создал несколько полотен, посвященных почитателям этого напитка, в том числе, разумеется, и знаменитую картину «Любительница абсента» (1901).

Путь в США абсент проторил в 1837 г., через Новый Орлеан, этот «маленький американский Париж». Впервые его подали в салуне Aleix’s Coffee House. Вскоре жители города стали называть это заведение «Зал абсента», а позже, в 1890 г., его официально переименовали в Old Absinthe House – «Старый дом абсента».

Бар сделался одной из местных достопримечательностей. Здесь пили сазерак (смесь коньяка с абсентом, которую считают старейшим американским коктейлем) такие знаменитости, как Марк Твен, Уильям Теккерей, Уолт Уитмен, Оскар Уайльд.

Оскар Уайльд занимает одно из центральных мест в мифологии абсента – благодаря нескольким весьма запоминающимся высказываниям об этом напитке. Впрочем, ни одно из них не удалось отыскать в его текстах: все известно лишь со слов других. Так что вполне возможно, что он этого и не говорил.

Уайльд бежал во Францию в 1897 г., освободившись из тюрьмы, куда попал за «непристойное поведение». Знаменитый автор романа «Портрет Дориана Грея» (1890) и пьесы «Как важно быть серьезным» (1895) отнюдь не славился безудержным пьянством. Вероятно, он познакомился с абсентом именно в стране, приютившей его.

По словам британской писательницы Ады Леверсон, Уайльд считал, что абсент любопытным образом меняет взгляд на мир: «После первого бокала вы видите вещи такими, какими они, по-вашему, должны быть. После второго – такими, какими они не являются. И наконец – такими, какие они есть. А это ужаснее всего на свете».

Среди многих легенд, связанных с именем Эдгара По, есть и миф о том, что он пил очень много абсента. Возможно, это вполне согласуется с образом неуравновешенного поэта, однако нет никаких фактов, позволяющих с уверенностью предположить, что он вообще знал о существовании этого напитка.

К концу XIX в. популярности абсента уже вовсю сопутствовало нарастание несколько истеричного противодействия этому напитку как социальному злу: самые разные проявления насильственного, диковатого, странного или необычного поведения приписывались психотропным свойствам, которыми он якобы обладал. Многие считали, что содержащийся в абсенте токсин туйон оказывает губительное воздействие на центральную нервную систему.

В 1869 г. Pall Mall Gazette так предупреждала любителей абсента о пагубных последствиях:

«Через некоторое время органы пищеварения решительно расстраиваются… Затем появляется мучительная тревожность, сопровождаемая головокружениями и звоном в ушах, а по мере того, как день склоняется к вечеру, начинаются зрительные и слуховые галлюцинации… Работа мозга делается все более ленивой, что указывает на приближение идиотизма… Все кончается полной потерей рассудка, общим параличом и смертью».

Не исключено, что потребление туйона в составе абсента усугубило психоз Ван Гога, став в 1888 г. одной из причин печально известного эпизода с отрезанием собственного уха. Хотя мы едва ли когда-нибудь узнаем правду, позже этот инцидент активно использовали в кампании против абсента.

В книге английской писательницы Марии Корелли «Полынь. Парижская драма» (1890) повествуется о молодом парижанине, подававшем большие надежды, но ставшем жертвой коварного абсента. Роман живописует сцены разврата, пьянства, убийства, суицида, пагубной зависимости, что соответствовало тогдашним франкофобским настроениям и одновременно подпитывало интерес британской публики к декадансу fin-de-siècle[47].

В 1905 г. швейцарский фермер Жан Ланфрэ, напившись вина, коньяка и абсента, застрелил жену. Европейское движение борцов за трезвость, уцепившись за это «абсентовое убийство», как его окрестили в прессе, принялось демонизировать напиток, заявляя, что он угрожает не только здоровью, но и нравственности. В обществе поднялась паника. Посыпались петиции с требованиями запретить абсент. Бельгия приняла такой закон в 1905 г., Швейцария и Нидерланды – в 1910-м, США – в 1912-м. Власти Франции попытались поднять акциз, надеясь снизить спрос (за один только 1907 г. продажа абсента принесла казне 60 млн франков в виде налогов), но в конце концов все-таки поддались общему поветрию и в 1915 г. тоже запретили напиток.

В 1922 г. компания Pernod, крупный производитель абсента, заменив полынь анисом, создала знаменитый пастис – напиток, популярный и поныне.

После введения запрета абсент можно было добыть в Париже нелегально, но Эрнест Хемингуэй, скорее всего, познакомился с ним, работая журналистом в Испании, одной из немногих европейских стран, кого не коснулось антиполынное поветрие.

«Зеленая фея» появляется на страницах «Фиесты»: отчаянно влюбленный Джейк Барнс пьет абсент, чтобы притупить страдания, вызванные тем, что леди Брет закрутила роман с тореадором.

Хемингуэй будет с удовольствием пить абсент, работая военным корреспондентом во время гражданской войны в Испании. На основе этих впечатлений возник знаменитый роман «По ком звонит колокол» (1940), куда тоже просочился полынный напиток. Роберт Джордан, главный герой, наливает себе абсента из фляги, стремясь хоть немного отвлечься от войны: «…Одна такая кружка заменяла собой все вечерние газеты, все вечера в парижских кафе, все каштаны, которые, наверно, уже сейчас цветут… заменяла все то, что он любил когда-то и мало-помалу забыл, все то, что возвращалось к нему, когда он потягивал это мутноватое, горькое, леденящее язык, согревающее мозг, согревающее желудок, изменяющее взгляды на жизнь колдовское зелье»[48].

В 1935 г. появился сборник рецептов коктейлей от знаменитых писателей «Алая рюмка, или Похмелье после полудня». Хемингуэй представлен там коктейлем «Смерть после полудня» (так называется его книга об испанской корриде): «Налить один джиггер[49] абсента в бокал для шампанского. Добавлять ледяное шампанское, пока жидкость не приобретет нужную опалесцирующую молочность. Медленно выпить три – пять таких бокалов».

А в конце дается редакторское примечание: «После шести порций такого коктейля в вашей голове восходит солнце» (намек на второе название «Фиесты»).

Постепенно отношение общества к абсенту изменилось, что привело к смягчению и даже отмене запрещавших его законов. В 1988 г. Евросоюз вернул напиток в правовое поле, при условии, что концентрация туйона не будет превышать 10 мг/кг. Современное воскрешение абсента по-настоящему началось в 1990-е гг., когда британский импортер BBH Spirits, осознав, что Великобритания, собственно, никогда формально не запрещала этот напиток, принялся ввозить из Чехии Hill’s. Этот «абсент богемного стиля» мало походил на классический, однако проторил путь маркам, более строго следовавшим традиционным рецептам.

В 2005 г. власти Швейцарии, родины абсента, объявили, что в стране теперь снова можно вполне законно производить и продавать этот напиток. В 2007 г., под натиском производителей и распространителей, США стали последней из крупных западных держав, отменивших пресловутый запрет, и теперь там производится множество сортов абсента.

Хотя дни высшего расцвета славы абсента как загадочной богемной музы давно миновали, сегодня он переживает скромное возрождение – и в качестве живой легенды, и в качестве диковинки, которой балуются современные хипстеры.

В XVII в. маркиз Альтамира построил в городе Текила (на территории нынешнего мексиканского штата Халиско) первый завод по производству напитка, который тогда еще назывался «мескаль». Климат региона и его красная вулканическая почва идеально подходили для возделывания агавы.

В 1795 г. Хосе Мария Гвадалупе де Куэрво получил от испанской короны первую официальную лицензию на производство напитка под названием Mezcal Vino de Tequila[50]. Создателем бренда (выражаясь современным языком) стал Дон Сенобло Сауса, в 1873 г. назвавший «текилой» напиток из голубой агавы. Он же выяснил, что именно эта разновидность агавы лучше всего подходит для изготовления текилы.

Дон Сенобло Сауса первым начал экспортировать текилу в США, представив ее на Всемирной Колумбовой выставке, как называли Всемирную выставку 1893 г. в Чикаго. Дебютировав там наравне с жевательной резинкой Juicy Fruit и попкорном Cracker Jack, напиток получил в общей сложности восемь наград.

В 1916 г., во время Первой мировой, американские военнослужащие, проходившие боевую подготовку на границе с Мексикой, познакомились с текилой. Напиток пережил взлет популярности в эпоху сухого закона, когда оборотистые контрабандисты-текильеро провозили его через границу. Следующий всплеск успеха ждал его во Вторую мировую: от уменьшения поставок спиртного из-за океанов текила только выгадала.

В 1958 г. благодаря композиции группы The Champs, почти сплошь инструментальной (угадайте, из какого единственного слова состоял текст), это питье прочно встроилось в поп-культуру.

Наиболее выдающееся произведение западной литературы, насыщенное вкусом мескаля, – это роман английского писателя Малькольма Лаури «У подножия вулкана» (1947). Действие происходит 2 ноября 1938 г., в День мертвых, традиционный мексиканский праздник, в городке Куаунауак (индейское название Куэрнаваки). Описываются последние часы жизни британского консула Джеффри Фирмина, законченного алкоголика, который обитает в мире грез, навеваемых мескалем: это вполне в русле мифа о психотропном действии напитка. Мескаль не только служит для Фирмина болеутоляющим, но еще и дарит ему проблески озарений и красоты: «Казалось, плывущие мимо туманы приплясывают сквозь ускользающие полоски света, посреди клочков радуг».

Этот плотно написанный роман насыщен всевозможными литературными аллюзиями (в том числе отсылками к «Бесплодной земле» Элиота и «Улиссу» Джойса) и вот уже много лет пользуется у читателей популярностью.

Детство Малькольма Лаури вполне отвечает классическому сюжету о юном художнике, страдающем под игом консервативного и властного отца.

Сын богатого торговца хлопком, Лаури провел четыре года в пансионе Лейс близ английского Кембриджа – той самой школе, где происходит действие популярного романа Джеймса Хилтона «До свиданья, мистер Чипс» (1934). Учась там, Лаури открыл для себя две страсти, определившие всю его жизнь: писательство и выпивку. Утверждают, что он начал пить в 14 лет.

Позже, стремясь набраться жизненного опыта и впечатлений, Лаури завербовался палубным матросом на пароход, идущий на Дальний Восток. Затем он возобновил свои штудии, поступив в кембриджский Колледж Святой Екатерины.

21-летний Лаури послал восторженное письмо своему литературному кумиру Конраду Эйкену, американскому поэту и романисту, тоже не чуравшемуся выпивки. Из этого выросла многолетняя дружба. Название первого романа Лаури «Ультрамарин» (1933) является отсылкой к его любимой книге Эйкена «Синее странствие» (1927).

Во время поездки с Эйкеном в Испанию Лаури познакомился с американкой Джен Габриаль[51]. В 1934 г. они поженились, но их отношения были весьма бурными, во многом из-за пьянства писателя.

Два года спустя, некоторое время пожив врозь, в последней попытке спасти свой брак чета переселилась в мексиканский город Куэрнавака в штате Оахака.

Оказавшись на древней родине мескаля, Лаури с готовностью раскрыл объятия местным продуктам перегонки агавы. В 1930-е гг. напиток был более крепким, чем сейчас, поэтому в романе «У подножия вулкана» консул так описывает его вкус: «Точно глотаешь 10 ярдов изгороди из колючей проволоки». К чести Лаури надо отметить: под воздействием алкоголя он писал весьма прилежно, создавая как минимум четыре страницы набросков за один присест.

В романе имеется и описание вида, который открывается консулу с барного табурета: «Позади стойки крепился на шарнирах великолепный горшок mescal de olla[52], откуда ему наливали питье. По обе стороны выстроились бутылки Tenampa, Berreteaga, Tequila Añejo… Здесь он пребывал в безопасности – в этом месте, которое так любил, в этом святилище, в этом раю своего отчаяния».

Год спустя от Лаури ушла жена. Погрузившись в глубины безысходности, он тем не менее работал с удвоенной энергией, создавая первые наброски романа «У подножия вулкана». Из-за чрезмерных возлияний писатель в конце концов угодил в тюрьму, а в 1938 г. его и вовсе выслали из Мексики.

Он укрылся в Лос-Анджелесе, где продолжал работать над черновиками «Вулкана». И даже нанял литагента, но его рукопись все равно отвергли 12 издательств. В разгар этой борьбы он встретил и полюбил Марджери Боннер, начинающую детективщицу. Когда у Лаури истек срок действия американской визы, он отправился в Канаду и поселился в городке Доллартон (Британская Колумбия). Вскоре к нему присоединилась Боннер. Они поженились 2 декабря 1940 г. Следующие 15 лет, которые чета провела в Канаде, стали счастливейшим периодом в жизни Лаури.

Он всецело посвятил себя редактуре своего главного труда, а жена активно ему помогала. «Мы днем и ночью работаем вместе», – писал он Эйкену. К концу 1944 г. окончательный вариант рукописи был готов.

В 1947 г. роман наконец увидел свет – и завоевал широкое признание. С годами его будут ценить всё больше. Лаури превозносили как наследника Джойса. Некоторое время он наслаждался славой, но вскоре снова погрузился в алкогольный туман. Он отмечал, что «успех, пожалуй, самое худшее, что только может случиться с серьезным автором».

Лаури беспокоился, что впредь не сумеет написать такую же сильную книгу, как «У подножия вулкана». И оказался прав: хотя он продолжал работать, его произведения больше не публиковались.

Супруги в течение года скитались по Европе, причем запои Лаури приобрели более мрачный оттенок: он пытался задушить Марджери. В 1949 г. они вернулись в Доллартон, где Лаури, ненадолго протрезвев, писал сценарий по роману Фицджеральда «Ночь нежна» для кинокомпании MGM, но фильм так и не сняли. В 1954 г. чета навсегда покинула Канаду и обосновалась в английском Суссексе; там Лаури лечился от алкоголизма, а Марджери – от нервного истощения.

Лаури умер 26 июня 1957 г. Вскрытие показало наличие в организме покойного больших доз алкоголя и барбитуратов. Официальная версия полиции – «смерть в результате несчастного случая». Однако не исключено, что все обстояло иначе.

Правда, люди, близко знавшие Лаури, полагали, что он не мог покончить с собой. Гордон Баукер в статье, опубликованной в 2004 г. в Times Literary Supplement, предположил, что к смерти писателя причастна Марджери, уставшая столько лет терпеть разнузданное поведение мужа: она могла бы с легкостью дать ничего не подозревающему супругу летальную дозу какого-нибудь препарата – под видом витаминов, которыми частенько пыталась облегчить ему похмелье.

Лаури сам заранее сочинил для себя эпитафию:

Здесь Лаури лежит, печальна его поза.Ему уж не страшны кабатчиков угрозы.Была весьма цветиста его проза,Но иногда торчали в ней занозы.Жил по ночам, пил каждый день – ну, в общем, был при деле,А умер за игрой на укулеле.

Размышляя об излишествах, которым предавался, Лаури писал: «Самая точная поэтическая аналогия мучениям пьяницы – это страдания пророка, злоупотребившего своими необычайными способностями».

В переводе с языка ацтеков слово mexcalli означает «запеченная агава». Строго говоря, мескаль – это всякий спиртной напиток, сделанный на основе агавы, а текила просто его разновидность (подобно тому, как скотч и бурбон – разновидности виски). Для изготовления мескаля используется 30 с лишним видов агавы, тогда как текила производится исключительно из голубой.

Текилу выпускают в пяти регионах Мексики (главным образом в районе одноименного города), а мескаль – в девяти областях (в основном в штате Оахака). Mescal de Tequila стал первым мескалем, получившим официальное название, отражавшее его географические корни, и превратился в уникальный бренд. Сырьем для текилы и других разновидностей мескаля служит пинья – сердцевина срезанной агавы. Но дистилляционный процесс отличается. При производстве текилы медленно пропаривают агаву, проводя затем перегонку в медные сосуды несколько раз подряд, получая всё более чистый продукт.

Мескаль «ручной работы» делают традиционными методами: агава подвергается естественному брожению в открытых чанах и перегоняется в глиняные горшки после запекания в подземных ямах, которые выстилаются изнутри кусками застывшей лавы и заполняются дровами и древесным углем. Это придает мескалю знаменитую характерную «дымность».

Рон Купер, калифорнийский художник и импортер мескаля, так описывает разницу в технологии: «При производстве текилы вы словно бы начинаете готовку с вареной луковицы, а мескаля – с поджаренной, карамелизированной».

Известная мексиканская писательница и журналистка Элена Понятовска в интервью 2015 г. на вопрос о том, что она предпочитает – текилу или мескаль, ответила: «Текилу. Я из старой гвардии».

Текила довольно мрачным образом связана с поколением битников. Джек Керуак и Уильям Берроуз, наиболее знаковые фигуры этого литературного движения, провели немало времени в Мексике. Керуак, изрекший «Пейте не для того, чтобы напиться, а чтобы наслаждаться жизнью», любил угоститься «Маргаритой». Берроуз частенько баловал себя текилой – как экзотической альтернативой своей излюбленной водки с кока-колой.

В 1951 г. Берроуз вместе с женой поэтессой Джоан Воллмер жил в Мехико, где оба пристрастились к дешевой текиле. 6 сентября, после ночи обильных возлияний с друзьями, Берроуз, размахивая пистолетом, заявил: «Пора проделать наш трюк в духе Вильгельма Телля». Воллмер, смеясь, водрузила себе на голову стакан джина. Берроуз прицелился и выстрелил – попав жене прямо в лоб. Смерть Воллмер официально сочли несчастным случаем, но эта трагическая история преследовала писателя до конца жизни.

Вероятно, Керуак познакомился с «Маргаритой» в 1952 г., во время своего путешествия на автобусе от аризонской границы до Мехико. В 1950-е и 1960-е гг. он нанесет еще с полдюжины визитов в Мексику. Он говорил Аллену Гинзбергу, что медитации на океанском берегу близ Масатлана очень способствовали его просветлению.

До 1940-х гг. мало кто за пределами Мексики слыхал о текиле. Один из персонажей Вудхауса заказывает «рюмку этого мексиканского питья, забыл как называется, помню только, что оно начисто сносит вам верхушку черепа». Но «Маргарита» кардинально изменит положение.

Доподлинно неизвестно, кто изобрел сей коктейль и где он возник, в Мексике или в США. Согласно одной из популярных легенд, мексиканский ресторатор Карлос Эррера (по прозвищу Дэнни) в 1938 г. создал этот напиток для эстрадной актрисы Марджори Кинг, игравшей небольшие роли в бродвейских постановках. Она страдала аллергией на любой алкоголь, кроме текилы, однако не могла пить ее неразбавленной. Вот Эррера и решил добавить туда соль и лаймовый сок.

В переводе с испанского margarita означает «маргаритка», а в английском языке этот цветок называют daisy. Историк Дэвид Уондрич считает коктейль «Маргарита» результатом эволюции «Daisy», популярного в 1930–1940-е гг. американского напитка: смеси джина (или виски), цитрусового сока и гренадина, подававшейся с ледяной стружкой. Изначально в состав «маргаритки с текилой» входили апельсиновый ликер, лаймовый сок и чуть-чуть содовой. Впервые рецепт «Маргариты» был опубликован в США в 1953 г. в журнале Esquire. Помимо классического варианта существует еще «Замороженная Маргарита», предмет негодования пуристов: ингредиенты взбивают в блендере с дробленым льдом.

«Маргарита» (классический рецепт)

лед

1 унция Cointreau, Triple Sec или другого апельсинового ликера

2 унции текилы Blanco

¾ унции свежевыжатого сока лайма

кошерная соль (необязательно)

1 кружок лайма (для украшения)

Всыпать лед в шейкер, влить туда ликер, текилу и сок. Встряхнуть и процедить в ледяной бокал для коктейлей. Украсить кружком лайма. По желанию можно предварительно декорировать бокал, смочив его края в соке и обмакнув их в соль.

1960–1970-е гг. ознаменовались расцветом латиноамериканской литературы, настоящим бумом, который так и назвали – El Boom. Одной из ключевых фигур этого периода наряду с Габриэлем Гарсиа Маркесом и Марио Варгасом Льосой стал выдающийся мексиканский писатель Карлос Фуэнтес.

В его знаменитом романе «Смерть Артемио Круса» (1962) мескаль выступает как своего рода культурная «сыворотка правды». Заглавный персонаж посредством череды интроспектив (спровоцированных приемом алкоголя) вспоминает зверства, совершенные им во имя идеалов Мексиканской революции. Мескаль не только не помогает ему забыться, но, напротив, делает воспоминания еще живее; а ведь он нужен, чтобы «топить ложь».

Вообще-то речь идет о гусенице, питающейся агавой, и присутствие ее в напитке свидетельствует о невысоком качестве продукта. Скорее всего, добавление червяка – маркетинговый трюк, который начали применять в 1940–1950-е гг., когда текила обогнала мескаль по продажам. Безосновательные утверждения, что мескалевый червяк усиливает мужскую мощь и вызывает галлюцинации, лишь укрепляли мистический ореол напитка.

Шерман Алекси, американский писатель индейского происхождения, лауреат премии «ПЕН/Фолкнер», много пишет о том пагубном воздействии, которое алкоголь оказал – и продолжает оказывать – на сообщество коренных жителей США. Алекси вырос в индейской резервации Спокан в штате Вашингтон. В его семье было немало алкоголиков, и поначалу он пошел по их стопам. Учась в колледже, часто употреблял по 0,75 л текилы в день, но в 23 года бросил пить.

На вопрос журналистов, помогает или вредит спиртное писателям, Алекси ответил: «Несомненно, в годы активного его употребления я создал немало довольно приличных текстов, из которых выросли две книги, обеспечившие мне литературную репутацию. Но это штука ненадежная… Если вы используете алкоголь как топливо, то ваша творческая жизнь будет очень и очень краткой».

Хотя Сэм Шепард и не писал панегириков текиле, он славился пристрастием к этому напитку, как и его персонажи. Бутылка текилы – постоянный спутник ковбоя Эдди, главного героя пьесы «Безумие любви» (1983).

Кормак Маккарти не раз упоминает в своих произведениях мескаль. Этот напиток часто фигурирует в его романах о приключениях на границе.

В «Кровавом меридиане» (1985) отрезанная мужская голова выставляется на одной из мексиканских площадей – плавающей в «стеклянной бутыли прозрачного мескаля». Молодые ковбои в романе «Кони, кони» (1992) распивают немало бутылок этой жидкости, а в одной из сцен капитан мексиканской полиции рассказывает (на ломаном английском) такую историю: «Я вместе с этими парнями, и они принять мескаль и прочее – знаете, что это, мескаль? – и там одна женщина, они все идут к эта женщина и все имеют эта женщина».

Билли Парем, главный герой романа «За чертой» (1994), отказывается пить мескаль: «Ежели хотите променять хорошее американское виски на эту вонючую кошачью мочу… дело ваше».

Нет другого спиртного, чья репутация от столетия к столетию (и даже от десятилетия к десятилетию) менялась бы так резко. Ром считали то низкопробным самогоном, то изысканным эликсиром, а в XX в. он стал волшебным ингредиентом множества смесей.

Американские поселенцы пили его в диких количествах – пока не решили, что виски им нравится больше. Эпоха сухого закона в США началась с моды на ром, но дешевый напиток приносил мало прибыли, и бутлегеры переключились на контрабанду канадского виски. В 1934 г. снова возрождается интерес к рому: в Голливуде открывается ресторан, где подают тропические напитки на его основе. Послевоенная зачарованность мира Южно-Тихоокеанским регионом и его культурой – «тики» – помогла подпитывать это увлечение. Новые всплески популярности «тики» пришлись на 1960-е гг., на середину 1990-х гг. – и на нынешнее время.

Но ром всегда играл вторую скрипку по отношению к великому триумвирату крепких напитков – виски, джину и водке. Это отражается и в его относительно слабом влиянии на литературную питейную культуру.

Когда европейские поселенцы начали прибывать на Карибы со своими мушкетами и перегонными аппаратами, выяснилось, что здесь проблематично добыть сырье для изготовления виски, вина и пива. Со временем им волей-неволей пришлось переключиться на сахарный тростник, который рос тут в изобилии.

Производство рома неизменно сопутствовало работорговле, процветавшей в Трансатлантическом треугольнике с конца XVI до начала XIX в. Наряду с рабами, патокой и промышленными товарами его перевозили по торговым путям, соединявшим Африку, Америку и Европу. Вот почему ром издавна ассоциируется с жизнью мореплавателей. Этот широко распространенный и доступный напиток «по умолчанию» стал любимым у добропорядочных моряков и пиратов, действовавших в Карибском бассейне.

Этимология слова «ром» (rum) неясна. Возможно, его впервые стали делать на плантациях сахарного тростника на острове Барбадос. Когда обнаружилось, что патока, побочный продукт производства сахара, может давать спирт в ходе брожения, эта клейкая субстанция, прежде считавшаяся бесполезной, быстро стала жидким золотом.

Писателем, сформировавшим в нашем сознании классическую систему образов пиратской культуры, стал Роберт Льюис Стивенсон, автор «Острова сокровищ» (1883).

В этом знаменитом романе есть всё: карты, где клад отмечен крестиком; сундуки с награбленной добычей; флаги с черепом и костями; одноногие моряки с попугаем на плече; изгои на пустынных островах. Слово «ром» встречается в тексте более 70 раз. Издание 1911 г. с иллюстрациями Ньюэлла Конверса Уайета стало классическим для многих поколений читателей.

Во времена Стивенсона ром считался грубой разновидностью спиртного (капитан и его ближайшие помощники пьют изысканные вина; так же поступал и сам автор). Ром – символ безрассудства, саморазрушения, тяги к насилию, всего того, что воплощают персонажи-пираты. Вспомним, как занемогший Билли Бонс умоляет Джима притащить ему «кружечку рома»[54], несмотря на запрет врача:

«Все доктора – сухопутные крысы… Я жил только ромом, да! Ром был для меня и мясом, и водой, и женой, и другом. И если я сейчас не выпью рому, я буду как бедный старый корабль, выкинутый на берег штормом».

К началу XVIII в. колонии в Новой Англии прямо-таки купались в роме: теперь поселенцы гнали его сами. На каждого жителя, включая женщин и детей, приходилось в среднем по 13,5 л в год.

Недовольные тем, что из-за этой торговли страдают их собственные прибыли, британские власти приняли в 1764 г. так называемый Сахарный закон, который, по сути, облагал налогом всякий груз патоки, ввозимый из колоний, не принадлежащих Британии. Это подорвало процветающую ромовую экономику Новой Англии. Понятно, что данная мера лишь воспламенила революционные страсти.

Американец Харт Крейн, поэт-модернист эпохи сухого закона, очень любил коктейль «Май тай»[55]. Крейн был сыном кливлендского фабриканта, выпустившего на рынок леденцы Life Savers («Спасатели»): печальная ирония судьбы, учитывая, при каких обстоятельствах поэт умер в 32 года.

В 17 лет Крейн уехал в Нью-Йорк, якобы готовиться к поступлению в университет. Однако на самом деле он был намерен «стать одним из самых выдающихся поэтов Америки».

Хотя властный отец без устали призывал сына заняться «настоящим делом», амбициозному юноше вскоре удалось опубликоваться в нескольких престижных литературных журналах, включая Little Review.

Подобно многим американским поэтам XX в., Крейн проводил немало времени за выпивкой, впрочем, прекрасно совмещая ее с сочинительством и даже полагая, что алкоголь облегчает переход в состояние, необходимое для передачи его уникальных видений (пусть его строки порой и напоминали невнятные прорицания оракула). Не имея постоянной работы, Крейн в 1917–1924 гг. постоянно скитался между Кливлендом и Манхэттеном.

Личная жизнь Крейна была весьма беспорядочной. Он связывал собственную гомосексуальность с призванием поэта, используя отчужденность, которую ощущал, в качестве топлива для литературного творчества. Краткая, но бурная связь с датским моряком Эмилем Опффером стала источником вдохновения для поэмы «Странствия», написанной в 1924 г. и воспевавшей искупительную силу любви.

Возможно, любовь поэта к Карибам (и рому) зародилась в 1926 г., когда он недолго жил на Кубе. В его стихотворении «О караибский остров!» упоминаются крабы, золотые дублоны, черепахи и ураганы. В 1927 г. он писал своему другу Ивору Уинтерсу: «Ром оказывает на меня странное действие. От него я чувствую себя безвинным».

У родителей Крейна был коттедж на острове Пинос[56] близ кубинского побережья, где он написал большинство лирических стихов для сборника «Мост». В стихотворении «Катти Сарк» ром выступает как средство, помогающее справиться с болью утраты:

Он исторгал левиафаний шепот,и ром гремел в нас, словно речь Платона…

В 1929 г. Крейн уехал в Париж, где прославился своими пьяными выходками. Отказавшись оплачивать счет в кафе, он подрался с официантами и угодил в полицию. А вскоре вернулся в США, где и завершил работу над «Мостом».

Сборник вышел в 1930 г., принеся ему довольно сомнительную славу. Не обошлось и без резких отзывов критиков, особенно огорчили Крейна уничижительные рецензии двух его ближайших друзей – Уинтерса и Тейта (будущего «поэта-лауреата США»[57]). Крейн окончательно утратил душевное равновесие и стал еще больше пить.

Впоследствии эту книгу сочтут классикой и величайшим литературным произведением, вдохновленным Бруклинским мостом. Именитый литературный критик Харолд Блум поместит Крейна в пантеон самых значительных американских поэтов-модернистов XX в., сравнив «Мост» с «Бесплодной землей» и даже заявив, что Крейн превосходит Элиота.

27 апреля 1932 г. Крейн, возвращаясь из Мексики в Нью-Йорк, прыгнул за борт парохода. Судя по всему, это было самоубийство. Впрочем, его тело так и не нашли.

В 1918 г. Эдна Сент-Винсент Миллей была очень модной литературной дамочкой, постоянно бросавшей вызов традициям, не боясь раздвигать границы приличий. Она станет воплощением типичной для XX в. фигуры творца, погубленного известностью. Современники уверяли, что ее стихи цитируются чаще всех прочих (не считая Шекспира). Подобно многим писателям тех дней, она пила все типы спиртного, но особенно любила «Между простынями» – коктейль на основе рома.

В 19 лет Миллей приняла участие в конкурсе поэтического альманаха Lyric Year. Ее стихотворение «Возрождение», считавшееся многими лучшим текстом из поданных на конкурс, все-таки не удостоилось первой премии. Возник небольшой скандал, и юная поэтесса приобрела кое-какую известность.

Учась в Колледже Вассара, Миллей то и дело удирала в манхэттенские подпольные бары, снискав репутацию неутомимой любительницы выпивки. Так или иначе, вскоре литературные салоны всего Нью-Йорка стали приглашать ее почитать свои стихи.

Луис Антермайер, видный поэт и критик, вспоминал ее необычный голос: «Звук словно у топора, который рубит колоду». Окончив в 1917 г. колледж, Миллей перебралась в Гринвич-Виллидж, где на исходе Первой мировой стал формироваться центр богемной жизни Нью-Йорка. В том же году вышел ее первый сборник стихов «Возрождение».

Следующий сборник, «Несколько фиг с чертополоха» (1920), стал настоящим прорывом, выведя Миллей на новую высоту. Книгу, содержащую феминистские идеи, сочли весьма противоречивой. «Первая фига» – один из самых знаменитых и провидческих текстов Миллей. Короткое стихотворение воплощало в себе принцип «Живи быстро, умри молодым», который станет квинтэссенцией «ревущих двадцатых»:

Моя свечка горит с обоих концови не доживет до утра, о нет,зато она тешит врагов, друзей, матерей и отцов –от нее такой яркий свет!

Публика обожала Миллей и ломилась на ее выступления. Как и полагается модной поэтессе эпохи джаза, она была потребительницей всех типов спиртного, заядлой курильщицей, а также искательницей сексуальных приключений. Во время длительных турне по ту сторону Атлантики она веселилась в Париже со скульптором Константином Бранкузи и Мэном Рэем (художником, фотографом и кинорежиссером).

Ее популярность продолжала стремительно расти. В 1923 г. она получила Пулитцеровскую премию за книгу «Баллада о плетельщице арф».

Среди ее многочисленных любовников был американский журналист Эдмунд Уилсон, тоже большой ценитель рома. В 1927 г. он издал «Словарь сухого закона», где имелось 104 синонима слова «пьяный». Он сделал Миллей предложение, но она отказала, страшась унылой семейной жизни.

Но Миллей, по выражению Уилсона, постепенно «уставала от разбивания сердец и сеяния смуты» и в 1923 г. вышла замуж за голландца Ойгена Бусевейна. Он оказался очень заботливым мужем, которого не пугали прогрессивные взгляды поэтессы, а кроме того, закрывал глаза на ее многочисленные внебрачные связи.

Стремясь укрыться от хаоса манхэттенской жизни, супруги приобрели на севере штата Нью-Йорк, близ городка Аустерлиц, загородный дом (под названием Steepletop – «Шпиль») и устраивали у себя роскошные приемы. Это было целое поместье: бар на открытом воздухе, плавательный бассейн, где купались нагишом, и бадминтонная площадка. Миллей проживет здесь до конца своих дней.

Она продолжала писать, но уже к началу 1930-х ее творческое пламя стало меркнуть. В произведениях всё больше проступали социальные мотивы. Критики не проявляли былого интереса, к тому же красота Миллей (один из главных факторов ее успеха) начала угасать. В 1936 г., испытывая острые боли после автомобильной аварии, она пристрастилась к морфию.

Миллей отдалилась от друзей и публики. Ей всё труднее было противостоять своим пагубным пристрастиям, она становилась всё беспомощнее и во многом зависела от мужа.

В Библиотеке Конгресса имеется отдельная коллекция предметов, связанных с именем Миллей. Тут хранятся, в частности, счета из аптек и магазинов: за ящики джина Fleischmann’s, скотча Teacher’s и рома Berry’s; а также за демерол, нембутал, бензедрин и кодеин. Количество и качество текстов неуклонно падали, ее слава угасала, и Миллей в конце концов сумела уменьшить потребление лекарственных препаратов – но не выпивки.

После того как в 1949 г. ее муж скоропостижно скончался, убитая горем вдова совсем превратилась в отшельницу. Теперь она редко выбиралась за пределы поместья и еще больше полагалась на алкоголь, помогавший ей дотянуть до вечера.

Утром 19 октября 1950 г. Миллей со сломанной шеей обнаружили у подножия лестницы в собственном доме. Видимо, она упала. Скорее всего, накануне допоздна писала и пила. Ей было 58 лет.

Незадолго до смерти она обвела в своей записной книжке последние три строчки только что написанного стихотворения:

Сдержу себя – а если нет, то затворюсь внутри.Не омрачу я скорбью совершенство.Кто б там ни умер – все равно: чудесная погода, посмотри.

Этот коктейль, ромовую версию классического «Сайдкара», изобрели во времена сухого закона. Обычно считается, что его придумал в 1930-е гг. Гарри Макэлхон из парижского заведения Harry’s New York Bar. Вполне правдоподобное предположение, если учесть, что в ту пору он вообще любил создавать смеси с провокационными названиями вроде «Обезьяньей железы».

Однако среди мифотворцев от коктейлеведения также распространена весьма пикантная легенда. Упорно ходят слухи, что название придумала Эдна Сент-Винсент Миллей после каких-то пьяных ночных шалостей с Эдмундом Уилсоном и поэтом Джоном Пилом Бишопом. Неизвестно, правда это или нет, однако многие источники подтверждают, что данный коктейль принадлежал к числу ее любимых.

Коктейль «Между простынями»

1 унция светлого рома

1 унция ликера Cointreau

½ унции лимонного сока

1 унция коньяка

крупный дробленый лед

спираль из лимонной кожуры (для украшения)

Хорошенько встряхнуть ингредиенты в шейкере вместе с дробленым льдом. Процедить в ледяной стакан для коктейлей. Украсить спиралью из лимонной кожуры.

Контрабандой рома промышляли еще пираты, возившие его с Кариб в Новую Англию в обход Сахарного закона. Но сам термин rumrunning (контрабанда рома) появился лишь во времена сухого закона.

Морским контрабандистам той эпохи приходилось идти на большой риск: чтобы не попасться береговому патрулю, суда водили по ночам, не зажигая бортовых огней, в густом тумане. Судам-ромраннерам случалось садиться на мель или натыкаться на риф, после чего они тонули, частенько усеивая близлежащий берег сотнями бутылок рома.

Для жителей Восточного побережья США докастровская Куба была прямо-таки ромовой Меккой. В 1926 г. компания Bacardi, штаб-квартира которой располагалась на Кубе, запустила (при поддержке авиакомпании Pan American) целую серию рекламных акций, убеждавших американцев «оставить за спиной сухие земли». На Кубу хлынул поток туристов из США. Гавана быстро стала одним из любимых мест развлечений богачей и знаменитостей. Сюда очень любил приезжать Эрнест Хемингуэй.

Пожалуй, никто из литераторов не относился к всевозможным разновидностям алкоголя с таким почтением, как Хемингуэй. Но в сознании публики его образ теснее всего связан с дайкири. После утренней зарядки, состоявшей из серии ударов по клавишам пишущей машинки, Хемингуэй удирал на улицы Гаваны, к которым постепенно подбиралась дневная жара. Собственно, его ждала всего лишь 10-минутная прогулка от отеля Ambos Mundos до «Флоридиты», как любовно именуют знаменитый бар La Florida.

По словам племянницы писателя, все началось весьма прозаически: однажды в начале 1930-х он зашел во «Флоридиту», чтобы воспользоваться тамошним туалетом, а заодно заказал дайкири. Попробовал и тут же попросил еще один: «только поменьше сахара и побольше рома». Вот так и появился «Папа добле» («Двойной Папа»), он же дайкири «Хемингуэй»: бармен Константино Рибалайгуа назвал модифицированный напиток в его честь. Хемингуэй станет завсегдатаем бара, перебравшись на Кубу в 1932 г.

В 1943 г. Хемингуэй писал из Гаваны жене: «Здесь, в Nacional, всё очень славно… Какой вид открывается из окон моего номера на расчудесные воды залива, да еще эти дайкири, которые никто не умеет делать лучше старины Константино».

Хемингуэй хвастался, что однажды в 1942 г. за день опрокинул в себя 17 дайкири, прилежно подаваемых ему Константино.

«Папа добле» (дайкири «Хемингуэй»)

лед

2 унции светлого рома (Хемингуэй, вероятно, пил Bacardi)

½ унции свежевыжатого грейпфрутового сока

½ унции свежевыжатого лаймового сока

¼ унции ликера мараскин

Наполовину заполнить шейкер льдом. Добавить ром, соки, ликер. Энергично встряхивать не менее 30 секунд. Процедить в ледяной бокал для коктейлей.

Дайкири – лишь один из множества легендарных ромовых коктейлей, популярных в наши дни (таких, как мохито, пина колада, «Куба либре», «Высокооктановый зомби»).

Ром никогда не завоюет такого же уважения (и не будет стоить так дорого), как лучшие сорта виски, текилы или красного вина, поскольку дозревание этого напитка в бочках редко длится больше года. В полном соответствии с «нелегальной» репутацией рома методы его производства (и сертификации) по большей части остаются плохо отрегулированными законодательно, поэтому качество напитка порой очень сильно «гуляет».

Однако самые впечатляющие продукты перегонки сахарного тростника могут быть столь же изысканно-сложными и приятными на вкус, как и превосходное односолодовое виски. Хемингуэю нравилось пить ром и неразбавленным. В первой главе «Праздника» он заказывает ром Saint James в ближайшем кафе: «…я почувствовал, как отличный ром Мартиники согревает мне тело и душу».