На вопрос анкеты: Состояние здоровья (имеет ли ранения, контузии, какие и когда получил) вписан ответ: ранен и контужен в декабре 1942 г.

И ещё одна графа:

Знание иностранных языков: немецкий и английский — слабо. Знание языков народностей СССР: грузинский — тоже слабо.

Пусть не торопится читатель кидать в меня камень за термин «народности» — это в типовом бланке листка учёта кадров так написано. То есть в СССР был один народ, причём великий — русский, остальные же так, не нации даже, а народности. Это отступление от темы для тех, кому по сей день мерещится якобы существовавшая в той стране дружба равноправных народов, а не колониальное иго.

Дальше стандартные прочерки: не участвовал, не привлекался…

Из родственников названы двое — жена Смольянинова Галина Васильевна и брат — Окуджава Виктор Шалвович.

Домашний адрес указан тбилисский, где они жили с родителями жены: ул. Бараташвили, д. 8, кв. 7.

Ну и последний документ, относящийся к началу трудовой деятельности Булата Окуджава в Калужской области:

Окуджава прожил в Шамордине всего один год, однако этот год оставил большой след в его жизни, в его сердце — недаром из полутора десятков автобиографических прозаических произведений три связаны с пребыванием автора в этой деревне. Повесть «Новенький как с иголочки»[9] он написал спустя десять лет, в 1962 году, а ещё через четырнадцать лет появился рассказ «Частная жизнь Александра Пушкина, или Именительный падеж в творчестве Лермонтова», и, наконец, ещё через девять лет, в 1985-м, вышел последний рассказ на эту тему: «Искусство кройки и житья». Вспоминал он Шамордино и в разных интервью, а однажды в «Литературке» даже опубликовал статью[10] (I), где снова обратился к теме своего учительства именно здесь. В общем, воспоминания о пребывании в этом краю сопровождали его на протяжении всей жизни. Любил он и приезжать сюда, нередко с московскими друзьями.

В повести «Новенький как с иголочки» Окуджава описывает многие события так, как они происходили на самом деле. Герои повести даже фамилии носят, похожие на фамилии их реальных прототипов. Так, заведующий облоно в повести — Сутилов. Кстати, в более позднем рассказе, написанном четверть века спустя после Шамордина, Булат вообще назвал его настоящей фамилией — Сочилин. Но это всё-таки повесть, а не мемуары, и художественный вымысел в ней, разумеется, присутствует[11].

Лирический герой художественного произведения, даже автобиографического, вовсе не обязан во всём совпадать со своим творцом. Однако, по собственным неоднократным заявлениям Булата Шалвовича, он всю жизнь писал о себе, и именно поэтому все отклонения от действительности в его прозе представляют большой интерес для исследователей, поскольку почти всегда имеют какую-то вескую причину.

В повести «Новенький как с иголочки» основное несовпадение с действительностью в том, что главный герой приезжает учительствовать один, то есть не только без брата, но и без жены, и вообще он холост. Думается, что это связано с более поздними обстоятельствами жизни Булата. Одним из объяснений может быть то, что в период написания повести он уже ушёл от Галины и жил со своей новой невестой в Ленинграде. Конечно, он тяжело переживал разрыв и, видимо, просто не мог писать про прежнюю жену, с которой к тому же не был ещё и разведён. Да и новой невесте это могло не понравиться.

Кто-то может не согласиться с подобными соображениями — дескать, это художественное произведение, и в его рамках автору просто некуда было деть ни жену, ни брата… Возможно, возможно, но мне всё-таки кажется, что моя версия имеет право на существование, хотя бы потому, что ни в одном из всех его произведений, где описывается этот период и где все события очень близки к реальным, — жены тоже нет.

Галина Васильевна умерла в тридцать девять лет, через год после развода с Булатом, от сердечного приступа. И боль от этой трагедии, в которой в чём-то, наверное, косвенно повинен был он сам, сопровождала его всю жизнь.

На долю этой весёлой и доброй женщины выпали самые трудные, неустроенные годы жизни Булата, годы ожиданий и надежд, и её мягкий спокойный характер помог ему преодолеть все невзгоды. На чёрно-белых снимках того времени не видно её зелёных глаз, но некоторые близкие ему люди говорили мне, что «Господи, мой боже, зеленоглазый мой» в «Молитве» — это о Галине. В частности, это говорил Виктор Шалвович, брат Булата.

…Выйдя из облоно, Булат оглядел толпу молодых специалистов, только что, как и он, получивших назначение, и крикнул: «Кто в Шамордино?» Отозвалась одна девушка, и они вместе пошли искать попутную машину. Девушку звали Вера Лапшина, ей предстояло учить детей математике.

Вера Яковлевна Кузина (Лапшина) тоже помнит этот момент:

— Я закончила Калининский пединститут. Нас пятнадцать человек в Калугу приехало. Предложили нам список школ в разных районах области. Все выбирали поближе к железной дороге. А я выбрала Шамордино, потому что это название мне было знакомо — незадолго до этого прочитала воспоминания Т. А. Кузминской «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»[12].

Вот так, только Толстым в Шамордино и заманивали. Чем было плохо это село — добираться неудобно, автобусы туда не ходили, и доехать можно было только на попутной машине. И то не до самого села, а до Каменки, откуда ещё километра два-три пешком надо было идти, причём в гору.

Попутка довезла их до районного центра — Перемышля. Вера осталась ловить машину дальше, а Булат пошёл искать районо. Оно оказалось совсем недалеко, в большом двухэтажном доме. Заведующий встретил молодого специалиста очень хорошо: до этого у них в районе не было преподавателей с университетским образованием, а тут сразу два — муж и жена. Немолодой уже, но подтянутый, с военной выправкой, Павел Иванович Типикин до войны сам учительствовал здесь же. В войну дошёл до Германии, встретил победу заместителем командира артбатальона.

В Перемышль вернулся в 1948 году и был назначен заведующим районным отделом народного образования. Типикин и Окуджава понравились друг другу, может быть, оттого, что оба воевали, оба служили в артиллерии.

Заведующий районо, не скрывая радостной улыбки, позвонил директору школы, расписывая меня самыми фантастическими красками. Затем он сам лично проводил меня до шоссе, усадил в кузов случайного попутного грузовика и пожал мне руку[13].

Это была первая, но далеко не последняя их встреча: Павлу Ивановичу Типикину ещё предстоит в скором будущем сыграть в жизни Булата важную роль — если бы не его помощь, жизнь молодого словесника могла бы сложиться куда как менее благополучно.

Окуджава добрался до места, и увиденное несколько примирило его с судьбой сельского учителя:

Этот холм, мягкий и заросший, это высокое небо, этот полуразрушенный собор, несколько домишек вокруг… А там, за оврагом, — Васильевка, деревенька, похожая на растянувшуюся детскую гармошку…

…Как хорошо! Как тихо! И солнце… Внизу, под холмом, счастливой подковкою изогнулась река. На горизонте лес. Почему я отказывался ехать сюда? Не помню. Уже не помню… Солнце. Ранний вечер. И ни души. Что может быть лучше после грохота поездов, духоты вагонов, суеты большого города, тряских грузовиков, равнодушных чиновников?

Место было действительно чудесное. Когда-то здесь, на высоком берегу реки Серёны, был большой женский монастырь.

Кстати, о названии реки. Дело в том, что калужане называют её несколько иначе, чем услышал я в первый раз — Серёна. Но старожилы той местности, с которыми мне довелось беседовать, настаивали на ударении на первом слоге. О происхождении же названия мне никто не смог ничего сказать. Была у меня своя оригинальная версия объяснения этого названия — так нет же! Две мои подруги-редакторши так на меня накинулись, что я промолчу, пожалуй[14]. С женщинами спорить…

Так вот, монастырь. Основал его знаменитый старец Амвросий из Оптиной пустыни, прототип старца Зосимы в «Братьях Карамазовых», а в миру — А. М. Гренков. Для монастыря было выбрано, как уже сказано, изумительное по красоте место — с холма открывался вид на долину, в которой, причудливо извиваясь, река делала почти полный круг.

…Как-то в семидесятые годы Окуджава приехал в эти края вместе с Владимиром Солоухиным. Они много бродили по окрестностям, разговаривали со старожилами. Один из них, Павел Суворов, показал гостям куст татарника — по утверждению местных жителей, прообраз куста, описанного в повести «Хаджи-Мурат». Всё увиденное так потрясло Солоухина, что он поминутно повторял: «Непонятно! Непонятно!» А Окуджава всю дорогу подтрунивал над ним: «Всё понятно. Всё понятно».

Позже Солоухин напишет:

…Оптинский старец Амвросий давно был озабочен созданием монастыря для неимущих женщин. Монастырей по России было немало, но принимали в них либо тех, кто в состоянии был купить для себя келью, либо здоровых и способных исполнять тяжёлые монастырские послушания. Тем же, у кого не было ни здоровья, ни денег, то есть наиболее нуждающимся в монастырском приюте, деваться было некуда.

Вот о таких обездоленных и заботился батюшка Амвросий.

В 1871 году одна из духовных дочерей Амвросия, помещица Ключарёва, купила имение Шамордино. Вскоре вдова скончалась, оставив имение и капитал в банке своим внучкам. При этом в завещании оговаривалось, что в случае кончины сестер Ключарёвых в имении должна быть основана женская иноческая община. Девочки ненадолго пережили бабушку и умерли от дифтерита через два года.

Отец Амвросий начал посылать сюда женщин, оставшихся без средств к существованию, одиноких, не имеющих пристанища и сил для работы. Из сирот и брошенных детей составился Шамординский приют. Вскоре в монастыре обитало уже более пятисот сестёр.

В 1885 году в монастыре случился пожар. Единственный колодец находился внизу, под крутым холмом, и в результате деревянная обитель выгорела дотла. 8 июля 1889 года была совершена закладка грандиозного каменного соборного храма на месте бывшего деревянного. Для строительства был даже специально построен кирпичный завод. Строился новый храм на деньги чаеторговца С. В. Перлова, того самого, который через несколько лет построит в Москве на Мясницкой знаменитый чайный дом — трёхэтажную «пагоду» с драконами, змеями, орнаментами и фонариками на фасадах, до сих пор радующими своим великолепием глаза москвичей. Кроме главного храма — Казанского, поражавшего своими масштабами и великолепием, были возведены усыпальница, трапезная, больница, корпус для сестёр. Все постройки были выполнены добротно, из красного кирпича, в так называемом «русском стиле».

В 1890 году старец Амвросий скончался, и монастырь наверняка захирел бы, если бы не продолжавшаяся очень действенная помощь С. В. Перлова. Думал Сергей Васильевич и о том, чтобы монастырь сам начал зарабатывать деньги, чтобы после его ухода из жизни ничто не могло угрожать благополучию его обитателей.

Для этого Перлов обустроил для сестёр всевозможные мастерские: нанял обучающих мастеров, присылал всякие пособия и инструменты. К началу XX века в обители было 800 насельниц. Помимо подсобного хозяйства сёстры трудились в мастерских: иконописной, золотошвейной, башмачной, занимались фотографией, гончарным делом, ковроткачеством. Имелись в монастыре своя типография и свой кирпичный завод. При обители существовали приют для девочек-сирот, приют для калек и убогих, женская богадельня, больница и странноприимный дом.

Сергей Васильевич Перлов умер в 1911 году и был похоронен в Шамординском монастыре.

Вот в этом монастыре и провела двадцать один год Мария Николаевна Толстая (1830–1912) — младшая сестра Л. Н. Толстого. Местные жители рассказывают, что когда Лев Николаевич приехал в Шамордино первый раз, он спросил у Марии Николаевны: «И сколько же вас, дур, здесь живёт?» Она ответила: «Семьсот», и в следующую встречу подарила ему подушечку с вышивкой: «Одна из семисот Шамординских дур». Тогда, в первое посещение Шамордина, он вчерне написал здесь повесть «Хаджи-Мурат».

А за несколько дней до смерти, после ухода из Ясной Поляны, Толстой, переночевав в Оптиной пустыни, поспешил уехать в Шамордино, к любимой сестре. Он хотел остаться в Шамордине жить, даже внёс задаток, три рубля, чтобы снять угол в деревне…

Толстой провёл у сестры два последних, очень тёплых и душевных, вечера. Домашний врач и друг Льва Николаевича Д. П. Маковицкий, сопровождавший его в последней поездке, так увидел их встречу:

На другой день они опять очень хорошо разговаривали, и, уходя вечером, Лев Николаевич сказал сестре, что утром они опять увидятся. Однако тем же вечером приехала его дочь Александра Львовна, о чём-то поговорила с отцом, и рано утром, около пяти часов, Толстой спешно покинул Шамордино. Даже не простился с Марией Николаевной.

А дальше известно — болезнь и смерть на станции Астапово.

Когда-то, ещё в первый свой приезд в Шамордино, Лев Николаевич встречался со старцем Амвросием, разговаривал с ним, спорил, но великий проповедник, видимо, не смог убедить Льва Николаевича. Не случайно за год до смерти, 22 января 1909 года, Толстой записал в своём дневнике: «Заявляю, кажется, повторяю, что возвратиться к церкви, причаститься перед смертью я так же не могу, как не могу перед смертью говорить похабные слова или смотреть похабные картинки. И потому всё, что будут говорить о моём предсмертном покаянии, причащении, — ложь».

Понятны эти опасения Толстого и сегодня: ведь всякой «придворной» конфессии, как и «придворной» партии, для убедительности нужно записать к себе как можно больше известных и уважаемых людей. Так случилось и с Булатом Шалвовичем — его частенько при жизни, что называется, «за уши» пытались приспособить к церкви. И он неоднократно, хоть и не так категорично, как Толстой, заявлял, что уважает чувства верующих, но просит уважать и его чувства.

Вот один из примеров, когда интервьюер не мытьём, так катаньем выбивает из поэта признания в религиозности:

— Вы часто говорите, Булат Шалвович, что вы атеист, что вы так воспитаны… В смысле ваших «официальных» отношений с Господом Богом — я понимаю, что вы определяете себя как атеист. Но когда я слушаю ваши песни, для меня они как бы доказательство существования Бога. И мне кажется ещё, что если вы умеете так радоваться существованию мира сего, любви человеческой, общению людей друг с другом, значит, и вы каким-то способом веруете в этот высший смысл жизни.

— Очень может быть, что это происходит помимо моего сознания. Но я до сих пор — я так был воспитан, — я до сих пор не могу представить себе Бога. Понимаете? Не могу. И слава богу, что я не притворяюсь в угоду моде… Я не могу себе этого представить. Мне Церковь совершенно неинтересна, кроме музыки. Вот песнопения церковные люблю, но не потому, что они религиозные, а просто как великую музыку.

— Но если человек может сотворить такое, — настаивает журналист, — если мир так прекрасен и жить хорошо…

Но Окуджава журналиста перебивает:

— Но вот для меня нет Бога. Для меня есть… ну, логика природы, логика развития природы. Для меня это существует, не познанное мной. Я и не пытаюсь представить себе Бога как личность, как существо, я не могу. Хотя я совершенно не пытаюсь навязать свою точку зрения кому-нибудь и очень уважаю истинно верующих людей. Не притворяющихся, а истинно верующих. Но моя вера вот какова. И я хочу, чтобы меня уважали тоже[16].

Впрочем, мы отвлеклись. Может, и не стоило здесь заострять внимание на личных убеждениях поэта по поводу религии, но уж больно актуально они звучат сегодня, когда страна наша из светской всё более превращается в клерикальную, когда в судах анализируется правильность учения Дарвина, а Закон Божий не сегодня завтра станет обязательным уроком в школе.

Конечно, любому режиму выгодно иметь церковь в союзниках. И неважно, какую именно религию исповедуют его подданные, — стоит ему произнести: «С нами Бог!» или «Аллах акбар!» — и все с удовольствием кинутся «мочить в сортире» тех, с кем Бога нет.

Приведём в заключение ещё только одну фразу поэта по этому поводу:

…Особенно православная церковь мне не симпатична. И дело даже не в этом. Просто я не люблю эту пышную обрядность, позолоту, мишуру, этих невежественных священников, которые ходят с этими крестами[17].

После известных событий 1917 года монастырь в Шамордине постигло бедствие пострашнее пожара 1885 года. В 1923 году он был закрыт и разграблен, часть монашек расстреляли, часть отправили в ссылку. Всё порушили, поломали, загадили в одночасье. Растащили даже надгробные плиты с кладбища. Кому-то пригодилось и надгробие сестры Льва Николаевича — может быть, его сегодня можно найти на каком-нибудь другом погосте в этих краях, а может, в качестве гнёта взяли — капустку квасить…

Добротные монастырские строения недолго пустовали. В здании Казанского собора разместился сельхозтехникум на семьсот курсантов, здесь готовили трактористов, комбайнёров и руководящих работников для колхозов: учётчиков, бригадиров. Там, где раньше возносились молитвы, теперь стояли сельскохозяйственные машины, а в алтаре в качестве наглядного пособия красовался огромный комбайн.

В храме, построенном когда-то в честь преподобного старца Амвросия, в войну разместился детский дом, а в большом двухэтажном здании, где раньше была монастырская больница, ещё до войны была открыта школа.

Учащиеся сельхозтехникума жили здесь же, в монастыре, а ученики школы были из окрестных деревень. Некоторым приходилось ходить в школу за десять километров. И только детдомовские жили прямо возле школы. Хоть в этом им повезло.

Там ученики, кстати, были не только деревенские, на территории Шамордино находился детдом для детей репрессированных, не политических, а уголовных, всяких… Спецдетдом. Ребята оттуда у меня в классе тоже были[18].

Откуда взял Булат Шалвович, что это был спецдетдом какой-то, непонятно. Мне довелось общаться с некоторыми из тогдашних обитателей этого дома, и они говорили, что их родители вовсе не были репрессированными — они просто умерли. Хотя, возможно, были и такие, о каких говорит Окуджава. Но, так или иначе, это был обычный детдом.

Учеников в школе было много, и учиться приходилось в две смены.

В маленькой, неказистой школе передо мной сидели девочки в платочках, мальчики в стоптанных сапогах, залатанной одежонке, тихие, послушные[19].

Не раз в своих описаниях Окуджава повторял, что школа была «маленькая, неказистая» — и это очень обижало его бывших коллег. Ничего себе «маленькая» — 600–650 человек учились, пусть даже и в две смены! Это была самая большая школа в районе, даже в Перемышле не было подобной. Но Булату Шалвовичу она запомнилась почему-то «неказистой». Может быть, в первой повести он специально нарисовал её такой, какой она была в большинстве деревень, ибо, кроме добротных стен, похвастаться школе было нечем.

Отапливалось здание плохо. Зимой в классах иногда стоял такой лютый холод, что на уроках замерзали чернила и приходилось пробивать лёд перьями. В повести «Новенький как с иголочки» Окуджава привёл даже такое сравнение, очень удачное для школы, находившейся в бывшем монастыре:

А школа холодна, как склеп…

Нет, дрова, конечно, завозили, но, видимо, на всю зиму их не хватало. Поблизости от деревни леса не было, и заготавливали дрова так: в лесхозе за несколько десятков километров лесу навалят и в речку Жиздру покидают, а в Каменке, что уже близко от Шамордина, встречают и вылавливают.

Вера Яковлевна Кузина вспоминает:

— Дрова когда привезут, а когда и нет, в рукавицах писали. А вторая смена — одна лампа семилинейная керосиновая на весь класс, чуть-чуть доску освещает, а кельи длинные, сидит там тридцать человек…

Об этом же есть и в повести:

Меднолицые мои ученики плавно приближаются ко мне из полумрака классной комнаты. Ко мне, ко мне… Они плывут в бесшумных своих лодках, и красноватое пламя освещает их лица. И я, словно бог, учу их простым словам, самым первым и самым значительным.

Водопровод и электричество в Шамордино ещё не пришли, несмотря на давние и громкие обещания лидера большевиков Ленина об электрификации всей страны. Впрочем, водопровод здесь когда-то был, до революции, конечно, но после «победы трудящихся» трубы потихоньку стали приходить в негодность и ко времени приезда Булата были уже полностью разрушены.

Мы уже говорили о разграблении шамординского кладбища. Но тогда, сразу после победы большевизма, кладбище полностью уничтожить не удалось — процесс разрушения трудный, требует времени. Завершить «работу» удалось лишь в 1956 году, уже после того как семья Окуджава покинула Шамордино. Вот маленький документик — письмо жителей Шамордина в районную газету, выходившую в Перемышле:

«В с. Шамордино было хорошее кладбище. Но за последние годы сюда стали пускать скот, который могильные холмики все затоптал, а зелень объел. По распоряжению председателя сельсовета Големинова зимой с кладбища срезали деревья для отопления сельсовета.

Жители возмущены таким надругательством над их чувствами и просят местные организации кладбище привести в порядок. Для этого много не надо — огородить его и рассадить зелень. Жители примут в благоустройстве самое активное участие»[20].

Проблема небольшая, казалось бы, всего-то и надо — огородить кладбище и «рассадить зелень». Но ко времени моего первого приезда в Шамордино в конце девяностых местные жители не только не смогли мне показать, где была могила сестры Толстого, но и место, где было кладбище, затруднились найти.

Ученики из дальних деревень после второй смены, в девять вечера, шли домой в пургу, в грязь, в любую погоду восемь-десять километров, а завтра — снова в школу.

— Дороги не было, ходили в снег, в дождь в резиновых сапогах. Пока дойдёшь, полные сапоги воды натечёт, так и высушивали на себе, — продолжает рассказ Вера Яковлевна.

Бывшие монашеские кельи под классы были приспособлены плохо: длинные и узкие, они с трудом вмещали по двадцать учеников. Но и этих классов не хватало, поэтому приходилось использовать и коридор. Перегородили его в конце фанерой и сделали класс физики, а потом ещё и от этого класса кусок отделили для первоклашек. Учитель физики Гудков был хоть и строгим, но остроумным человеком, и фанерная стенка часто сотрясалась от хохота.

Учитель начальных классов Елена Александровна Зайцева вспоминает:

— Гудков такие примеры приводит, — ребята его как грохнут все со смеху, так мои малыши глазки испуганно таращат…

Просуществовала школа до конца восьмидесятых годов, пока монастырь не вернули церкви. После этого школа переехала в деревню Каменку в полутора километрах от монастыря. Это, конечно, удобнее и для учителей, и для учеников, потому что Каменка располагается внизу вдоль шоссе — добираться до школы из окрестных деревень значительно легче. Вот только учиться в ней некому стало. В некоторых классах по одному, по два ученика. Впрочем, у меня устаревшая информация — 2002 года. С тех пор я там не был. Теперь, может быть, и в Каменке уже школы нет, а может, и по-другому — она расширилась, разрослась и не школа уже теперь, а университет. Хотя из всезнающего интернета можно узнать, что Каменская школа и ныне существует под мудрёным названием МБОУ Каменская СОШ и обучаются в ней 98 учеников. Но мне лень копаться в интернете — останусь лучше в неведении.

От прежних обитателей после возвращения религии во власть в Шамордине оставался один старый бывший учитель физики Николай Михайлович Гудков. Ему уже трудно было ухаживать за собой, поэтому летом его подкармливали сёстры из вновь действующего монастыря, а зиму он проводил в больнице в деревне Подборки, в нескольких километрах от своего дома, где и умер.

…Директора школы Булат нашёл быстро. Михаил Тихонович Солохин (в повести «Новенький как с иголочки» — Шулейкин) встретил его радушно, провёл по всей территории бывшего монастыря, показал школу и квартиру, где предстояло жить молодым учителям.

Булат устроился на месте и вернулся в Калугу за женой и братом. На следующий день приехали в Шамордино все вместе, и Булат с Галей сразу пошли гулять, осматривать местные красоты.

Николай Михайлович Гудков вспоминает первую встречу с ними:

— Я ловил на речке пескарей. Вижу, сверху спускаются двое, незнакомые молодые мужчина и женщина. Идут, разговаривают, и вдруг до меня донеслось: «Смотри, Булат, как тот дядька похож на Маяковского». Вечером познакомились, — оказывается, это новые учителя…

Неудивительно, что высокий стройный Гудков показался Галине похожим на Маяковского — они тогда были им увлечены, Булат даже дипломную работу делал по его поэмам.

Семья получила две комнатки в небольшом домике буквально в пяти метрах от Казанского собора. Одни рассказывают, что в этом доме некогда жил монастырский казначей, другие — что игуменья.

В соседних комнатах жили ещё несколько учителей: в одной учитель математики и завуч школы Клавдия Ивановна Громова, в двух других — физрук Михаил Илларионович Гончаров, его жена, учительница начальных классов Екатерина Ермолаевна Лантьева, их сын Слава и дочь Женя. И в последней комнате жили Емельян Михайлович и Наталья Ивановна Амелины. Они не были преподавателями — он работал в школе завхозом, а она была «педслужащая» (так в школе называли технических работников). Наталья Ивановна приходила в школу ночью, часа в три, и до утра топила печь, чтобы к урокам школа хоть немного прогрелась.

Местный коммунальный быт был совершенно непривычен новоявленным шамординцам.

В коридоре висели умывальники, у каждого свой, только у Громовой его не было, — она просто из кружки умывалась в своей комнате, и Амелины держали свой у себя в комнате. У Булата возле умывальника висела полочка с зеркалом, на которой лежало мыло. И вот однажды мыло пропало…

— Мыло духовитое было. Не туалетное, а духовитое, — уточняет Евгения Самохина (Лантьева). — Мать меня спрашивает: «Женя, ты не брала мыло Булата Шалвовича?» Я говорю: «Нет, зачем мне?»

Тут Булат прямым ходом направляется к Амелиным и просит хозяйку зайти к нему. Вошедшей Наталье он прямо с порога безапелляционно заявляет: «Вы взяли моё мыло, прошу вернуть». Та вдруг засуетилась: «Ой, я-то не брала, пойду, узнаю, может, муж случайно взял». Через минуту возвращается, несёт мыло, правда, кусочек от него уже отрезан. После этого случая Булат с Галиной тоже забрали свой умывальник в комнату.

Были в Шамордине и магазин свой, и пекарня, где выпекали чёрный хлеб для детского дома и сельхозтехникума. Продавали хлеб и другим шамординцам: преподавателям, воспитателям детского дома, техническому персоналу — в общем, служащим. Колхозникам хлеба не продавали, они должны были печь свой. Да у них и денег на хлеб не было, поэтому зимой, когда полученное за работу в колхозе зерно заканчивалось, они пекли хлеб не столько из муки, сколько из картошки. Хлеб получался тяжёлым, плотным, как пластилин. А в магазине, кроме подсолнечного масла, ничего съедобного не было. Поэтому многие учителя имели подсобное хозяйство: выращивали картошку, капусту, держали скотину — если уж не корову, то хотя бы поросёнка. Иначе прожить было невозможно.

Потом — тяжело было материально. Я и моя жена зарабатывали — дай бог памяти — примерно 1100 рублей на двоих. По тем меркам. Без своего хозяйства это было очень сложно. Доходило до того, что весной, например, мы варили суп из свежей крапивы. Ну, картошки немного добавляли — и всё[21].

Супруги Кузины вспоминают, как ездили за продуктами в столицу, не тогда, а уже в шестидесятые-семидесятые годы. Как набирали кучу батонов белого хлеба, замораживали их на крыше своего дома, а потом, по мере необходимости, размораживали. И вспомнилось в связи с этим рассказом, как неприязненно городские встречали тогда эти деревенские десанты, как негодовала пресса, что вот, мол, скупают хлеб, чтобы свиней кормить.

— Стоим на Киевском вокзале, слышим, говорят: в Филях продают пшено. Мы — в Фили. Там нет. Говорят, в Раменском есть. Едем в Раменское. Там тоже нет. Всё обмотаешь, пока найдёшь…

Дом, в котором предстояло жить семье Булата, стоял на краю холма, круто спускающегося к речке, поэтому с фасада он имел один этаж, а сзади два.

В нижнем этаже учителя держали скотину. Булат возиться со скотиной не захотел, надолго оставаться здесь в его планы не входило. От огорода он тоже отказался. Ездил по субботам за продуктами в Козельск на рынок, покупал там самую дешёвую колбасу, из которой потом неделю варили суп. Очень голодно жила деревня в 1950 году. Гудков вспоминает, как они с Булатом весной выкапывали из-под тающего снега мёрзлую картошку. Картошка была скользкая и с червями, они разламывали её, вытаскивали замерзших червей и слепляли снова…

Гудков с матерью жили в стоящем рядом домике поменьше. Кроме них, в доме жила семья учителя Сивагова. К Сиваговым подселили новую учительницу математики Веру Лапшину, ту самую, вместе с которой Булат ехал в первый раз из Калуги. Глава семейства Сиваговых Петр Александрович не так давно вернулся из лагерей. Был он скромным, тихим, доброжелательным человеком. Его дочь Варя училась в одном классе с Виктором Окуджавой. Виктор тогда был очень симпатичным юношей, причём имел совсем не кавказскую внешность, светлые волосы и серые глаза.

Варя тоже была очень симпатичной, её отличали от других деревенских девушек необычные, может быть, даже аристократические черты лица, которыми она, наверное, обязана была отцу-поляку — он не был коренным уроженцем этих мест. Живя по соседству, Виктор с Варей вместе ходили в школу, вместе возвращались, и вполне естественно, что вскоре между ними возникла взаимная симпатия.

Отвлекаясь от темы, хочу отметить интересный факт: при таком поразительном внешнем несходстве братьев в молодости, они стали удивительно похожими друг на друга в пожилом возрасте, вплоть до мимики и жестов. Это тем более удивительно, что в последние лет тридцать Булат и Виктор не только не общались, но и не виделись.

В Шамордине появление новых преподавателей вызвало большое оживление — уж очень они отличались от остальных. Вспоминает воспитательница детского дома Клавдия Петровна Кузькина:

— Я приехала работать в детдом в 1950 году. Нас было пять человек, мы раньше него (Булата. — М. Г.) приехали. Я только закончила педучилище, маленькая, худенькая, а они высокие, большие, — ой, какие представительные! Мы стали присматриваться к ним, потому как они цивилизованные люди, и одеты не так, как мы, и вообще такие высокие! Галина Васильевна была, ну, некрасовская женщина — она и полная, и фигуристая, и такая вот!

Вот такими великанами чуть ли не с другой планеты увиделись они даже не совсем деревенской, а уже окончившей Козельское педучилище девушке. И ещё Клавдия Петровна очень просила записать её слова о Галине:

— Это была замечательная, красивая, статная русская женщина. Она любила петь вместе с Булатом Шалвовичем, он играл, она пела. Все были очарованы этой парой, они смотрелись очень гармонично.

Не только взрослые, но и ученики сразу обратили на них внимание. Тогдашний ученик десятого класса Александр Сергеевич Рудзевич:

— Жена у него очень симпатичная была. Все любовались, как они под ручку шли в школу.

Но Булат был совсем необычный.

— Мужчин у нас в коллективе было мало, в основном женщины. Он нам сразу понравился, — рассказывала Екатерина Ермолаевна Гончарова приехавшим из Москвы в Шамордино художницам Надежде Приходько и Ирине Засенко. Как же — с университетским образованием, да ещё из Москвы!

— Да, нам он сказал, что приехал из Москвы, — подтверждает учительница начальных классов Екатерина Фёдоровна Цыганкова.

И не у них одних осталось в памяти, что он приехал из Москвы, а не из Тбилиси, — может, он действительно так говорил? А может быть, просто упоминал, что он москвич, рассказывал о Москве больше, чем о Грузии, ведь, прожив в столице одиннадцать из первых шестнадцати лет, Окуджава всегда ощущал себя москвичом.

И вот ещё что сразу все отметили — он оставался совсем чужим и непонятным для большинства сельчан. И ладно бы, если бы только потому, что он человек из другого мира, не знакомый с местными обычаями и нравами. Думается, что, кроме разницы в воспитании и образовании, близко сойтись с людьми Булату мешали некоторые особенности его характера, в том числе — обострённое чувство собственного достоинства.

Другое дело — Галина. По своему социальному статусу она, дочь полковника, сначала была воспринята как чужая, не их круга женщина, так что многие, даже вспоминая её сейчас, говорят, что она была богатая, из богатой семьи. Зоя Александровна Родина в разговоре с нами несколько раз повторила: «У неё родители были знатные», «Галя богатая была».

Сказать так о Булате никому в голову не приходило, то есть по социальному статусу они его числили своим. И, тем не менее, всегда улыбчивая, со всеми приветливая Галина быстро нашла общий язык с коллегами и соседями и надолго полюбилась им.

«Воображал он, конечно, не признавал нас. Жена, в отличие от него, была очень добрая и обаятельная», — улыбается Екатерина Фёдоровна Цыганкова. В деревне люди всё-таки были более простыми и открытыми. Булату же казалось наоборот. И вот ещё что запомнилось почти всем — был он всегда чистый, наглаженный, очень аккуратно и даже элегантно одетый. Хорошей хозяйкой, видно, была Галина.

Учителя встретили его дружелюбно, почтительно. Правда, их сначала несколько коробило, что он слишком уж всё о себе выкладывает, не таится. Но потом привыкли.

Так пишет Булат Окуджава в рассказе «Частная жизнь Александра Пушкина, или Именительный падеж в творчестве Лермонтова». Это подтверждает и рассказ Екатерины Ермолаевны заезжим художницам: «Булата Шалвовича мы полюбили всей душой, он нам показался человеком интересным, много рассказывал о своей жизни, о том, как он войну прошёл, как жил в Грузии».

Примерно то же говорила и Вера Ивановна Анчишкина, с мужем которой Булат довольно скоро свёл более короткое знакомство. Они собирались вечерами вчетвером — Булат с Андреем Ивановичем и их жёны, играли в домино, гуляли.

Но большинству коллег совсем не показалось, что он так уж «всё о себе выкладывает, не таится». Напротив, запомнилось, что был он замкнутый, «весь в себе», к тому же всё время что-нибудь ему не нравилось.

Елена Александровна Зайцева:

— Булат недоволен был, не хотел тут работать, школа плохой ему казалась.

Вера Яковлевна Кузина:

— В школе он вёл себя очень замкнуто, вечно недоволен, недоволен жизнью…

Ну, в общем, здесь нет ничего удивительного — с кем-то человек сходится ближе, делается откровенней, с другими — нет. Понятно, что с Гончаровыми он больше общался — они были соседями, кроме того, выяснилось, что Михаил Илларионович воевал, так же, как и Булат, под Моздоком, только в другой роте. Хорошие отношения с Гончаровыми сохранились надолго, и в последующие годы, бывая в Шамордине, Булат Шалвович обязательно заходил к ним.

Что удивительно: супруга Гончарова, несмотря на тогдашнюю дружбу и соседство, утверждает:

— А вот чтобы Булат Шалвович пел что-нибудь под гитару или читал стихи — этого мы никогда не слышали.

Очень странно, ибо есть масса свидетельств людей, совсем не так близких в то время Булату, но слышавших песни под гитару в его исполнении не раз и не два.

Через неделю привыкли ко мне. Я стал своим. Деревня была хорошая. Нравы нетронутые. Помню, с кем бы ни встретились на улице — знакомый, незнакомый, — непременно здоровались, и старики, и дети, все[22].

Ну, то, что здоровались, вряд ли можно счесть знаком какого-то особенного расположения — так поступали в любой деревне, причём по отношению не столько к своим, сколько именно к незнакомым людям. Здесь Окуджава немного переоценивает тогдашнюю свою популярность — для большинства сельчан он так и остался совсем чужим и непонятным. И не потому, что был человеком из другого мира. Наверное, он даже и старался как-то адаптироваться в новой среде, но сохранял дистанцию, чтобы не дошло до фамильярности.

В первое время близким приятелем Булата был Виталий Светлов. Оба преподавали одни и те же предметы, к тому же Светлов хорошо играл на аккордеоне и пел. Он даже руководил струнным оркестром в детдоме. За Верой Лапшиной тогда уже стал ухаживать её будущий муж Борис Кузин, учитель начальных классов, живший в Каменке. Супруги Кузины вспоминают, как по вечерам, когда они допоздна засиживались на крылечке её дома, мимо дефилировали Булат и Виталий с гитарой и аккордеоном, на ходу сочиняя для них различные серенады:

— Они с этим, со Светловым — один с баяном, другой с гитарой — ой! На весь монастырь песни. Люди спят, они горланят!

Правда близкой дружбы у Булата с Виталием так и не получилось, на что были свои причины, о которых позже.

А вот что вспоминает Е. Ф. Цыганкова, молодая в то время учительница, ещё незамужняя:

— У нас такие «складчины» были. Собирались мы, молодые преподаватели, на разных квартирах, один раз и у него. И всегда он с гитарой, пел очень хорошо и играл на гитаре. Пел в основном романсы. Мы были молодые девчонки. Каждый приносил, кто что мог. Однажды ответственным был он и пообещал нам утку с яблоками. Не знаю, как уж он на примусе смог её приготовить, но утка получилась очень жёсткая…

Почти всё свободное время учителя проводили вместе, ведь у них не было ни радио, ни газет, ни электричества. Учительница математики Родина, тоже хорошо помнящая Булата с гитарой, рассказывает:

— Дома мы не сидели, всё время вместе проводили — или в волейбол играли, или на лыжах ходили вместе.

Здесь, возможно, и кроется объяснение того, почему Гончарова не помнит Булата с гитарой. У неё уже была семья, двое детей, поэтому ходить на такие «складчины» или на волейбольную площадку не было времени.

Кстати про утку, которую вспомнила Цыганкова. О ней рассказывала и Гончарова, правда, в её рассказе это была не утка, а гусь, готовил её не Булат, а она, Гончарова, и получилась она удачной, в отличие от той, что вспоминает Цыганкова. То есть, всё точно, как в давней миниатюре Райкина: «…И фамилия его не Петухов!» Но явно речь идёт об одной и той же птичьей особи.

Вот свидетельство Гончаровой:

— Как-то мы готовили праздничный вечер, и Булат Шалвович предложил приготовить гуся в яблоках. Я не знала, как это готовится. Тогда он мне объяснил, и я всё сделала по его рецепту. Очень вкусный был гусь!

В общем, ясно: сначала вызвался приготовить деликатес, а потом перепоручил это дело соседке. Есть воспоминание об этой вечеринке и самого Булата Шалвовича, правда, ни гуси, ни утки в нём вообще не фигурируют, а запомнился ему этот вечер совсем по другой причине.

Он вспоминает, что должно было прийти человек пятнадцать (эта цифра представляется несколько преувеличенной: трудно поверить, что в двух его комнатках можно было разместить такое количество гостей). Готовились, съездили в Козельск за продуктами. Позаботился Булат и о выпивке. В тбилисских застольях в ходу было сухое вино, здесь же купить можно было только водку. Зная, что водка значительно крепче вина, Булат посчитал, что пол-литра будет в самый раз.

…Выпили по глоточку. А больше-то нет. И купить негде. Это был позор страшный!

Правда, в компании, даже такой большой, и не было особенно пьющих. Вообще в те годы, видимо, пили значительно меньше. И вот результат: в Шамордине нам удалось найти многих коллег Булата Шалвовича, хоть они уже далеко не молоды, а вот учеников найти оказалось практически невозможно — тех, кто остался в деревне, почти всех водка забрала.

…Бывшая шамординская ученица Александра Сергеевна Носова, прочитав эти строки в альманахе «Голос надежды», обиделась за своих друзей. Она говорит, что из того десятого класса все вышли в люди, получили хорошие профессии, никто не спился. Конечно, конечно, — те, что до десятого класса дошли, имели чёткую цель в жизни, уехали после окончания школы кто куда, выучились, стали уважаемыми людьми. Но ведь речь-то не о них была, а именно о тех, кто остался в деревне.

В повести «Новенький как с иголочки» Булат Окуджава пишет, что он в качестве классного руководителя получил восьмой класс. Но в реальности в одном из них — восьмом «А» — классным руководителем был тот самый Виталий Светлов, с которым они поначалу так хорошо спелись. В повести Окуджава вывел его под именем Виташа, хотя никто в школе его так не называл, а ученики за длинный рост прозвали Фитилём. А другой — восьмой «Б» — получила молоденькая математичка Вера, с которой Булат раньше встретился в облоно. Больше восьмых классов в школе не было.

В жизни же Окуджава, как выяснилось, получил не восьмой, а шестой класс «А», причём до него здесь русский язык и литературу преподавал сам директор школы Солохин. Так что девочка, послужившая в повести прототипом ученицы Веры Багреевой, была, наверное, слишком молода, чтобы стать предметом воздыханий учителя. На самом деле девочка эта, видимо, училась в старших классах, и, может, поэтому вместо шестого класса в повести появляется восьмой. Хотя и восьмиклассница, конечно, тоже… Но в любом классе ученики по возрасту были разные — много было переростков. Математичка Вера Яковлевна рассказывает, что в её классе некоторые ученики были такого же возраста, как она сама. Некоторые даже пытались приглашать её в клуб на танцы…

О том, как Окуджава пришёл в класс первый раз, вспоминает бывшая ученица шестого «Б», в котором он тоже преподавал русский язык и литературу, Варвара Афанасьевна Изотенкова, а тогда Варя Евсикова:

— Вошёл в класс, стройный, очень аккуратный — первый раз учителя мы такого видели. Шевелюра волнистая, усики чёрные. Мы сразу стали переглядываться — какой красивый учитель к нам пришёл.

Для начала он сказал: «Имя у меня трудное, я вам напишу на доске». И написал крупными буквами: «Булат Шалвович Окуджава».

Вскоре ученики увидели, что новый учитель выделяется не только аккуратностью, но и манерой разговаривать. Оказалось, что он говорит с ними не как с детьми, а как со взрослыми, что учитель уважает своих учеников, относится к ним как к равным, и это было удивительно!

В классе было несколько девочек из детского дома. И они, не привыкшие не то чтобы к ласке, а вообще к нормальному человеческому отношению, в него просто влюбились. Им было с чем сравнивать. Они до сих пор помнят, как воспитательница в детском доме ребят избивала.

— Она была очень строгой, и даже не то что строгой, а злой какой-то. Её потом даже уволили.

Та же Варвара Афанасьевна Изотенкова рассказывает:

— К детдомовским Булат Шалвович трогательно относился, может быть, потому, что сам прекрасно знал, что это такое — расти без родителей. А к деревенским более требовательным был.

И ещё:

— Мы его сразу полюбили, он нам так понравился! Я не могла на его урок прийти с невыученным заданием, будь то литература или русский, потому что мы его стеснялись, побаивались и в то же время очень любили.

Дети были постоянно голодными, а при школе был свой огород, и перед уроками они запасались морковкой. Или из дома приносили что-нибудь съестное: кто кусочек сахара, кто картофелину в мундире. Потом на уроке менялись тайком, давали друг дружке откусить от своего лакомства. В первый же день, заметив, что дети украдкой грызут морковку, Булат выставил одного ученика из класса и пригрозил остальным, что если увидит ещё на уроке морковь, то!..

В следующий раз, придя на урок, Окуджава увидел на учительском столе огрызок морковки: дети решили проверить нового учителя, посмотреть на его реакцию. Учитель среагировал быстро и неожиданно. Он взял огрызок в руку, пристально оглядел класс и запустил огрызком в лоб одному из проверяющих, потом схватил его за шкирку и выставил вон.

Шалуны скоро поняли, что с новым учителем шутки плохи: запросто можно схлопотать, и притом весьма ощутимо. Как ни странно, такие непедагогические действия, похожие, казалось бы, на поведение той воспитательницы из детдома, в данном случае как раз и были следствием того, что учитель относился к ним как к равным. Он хотел видеть их самостоятельными, мыслящими личностями, он уважал их и рассчитывал на ответное уважение. Не то чтобы требовал к себе какого-то особого уважения — просто не выносил хамства. Причём не важно, против кого оно было направлено. И дети сумели это понять. Правда, поначалу кое-кто из детей, не детдомовских — деревенских, воспринял такое поведение учителя как некоторое приглашение к панибратству, которого тот как раз никогда не терпел даже от взрослых.

А когда Булат Шалвович видел, что кого-то оскорбляют, он мог быть не просто жёстким — жестоким. Заходит он как-то в класс и видит, что одна девочка, Майя Лебедева, воспитанница детского дома, плачет. Он спрашивает: «Что случилось? Кто тебя обидел?» Она молчит. Он снова спрашивает. Майя молчит, боится назвать обидчика. Учитель не отступает. И тогда кто-то из класса не выдержал и назвал имя. Оказалось, что это Сосин или Соскин из ближней деревни Каменки. Окуджава молча подошёл к нему, взял за шиворот и поволок на улицу.

— У нас класс был на первом этаже, и мы всё видели, что происходило на улице. Зима тогда была снежная, и возле школы были огромные сугробы. И вот он этого мальчика берёт и головой в сугроб! — рассказывает Изотенкова. — Так раза три он и ткнул его головой в сугроб, а уж потом отпустил.

В общем, полное взаимопонимание между учителем и учениками было налажено быстро. О том, что ученики полюбили нового учителя, рассказывают не только они.

Вспоминает воспитательница детского дома К. П. Кузькина:

— Что я заметила прямо с первых дней? Мальчишки все без ума от него были, я не видела, как девчонки, а мальчишки прямо без ума. Мой будущий муж учился у него, так он, когда ухаживал за мной, всё мне говорил: «Ох, у нас Булат хороший!»

Зато с первым же проведённым Булатом диктантом вышел конфуз. Почти весь класс получил двойки, что было само по себе неприятно, а ещё и потому, что раньше в этом классе, как уже было сказано, русский язык и литературу преподавал сам директор школы. Получалось, что директор за время своей работы ничему ребят не научил и ставил им незаслуженные оценки, ведь при нём успеваемость была хорошая. Хотя чему мог он научить, если сам мало что знал? Он хвастался иногда, что институт закончил заочно за два мешка картошки.

Мне вспоминаются испуганные маленькие глаза Шулейкина, когда я объявил ему, что первый диктант весь класс написал на единицу.

— Что с вами? — спрашивает он.

— Всё в порядке, — говорю я. — Вот посмотрите.

Он дрожащей рукой перелистывает странички.

— Может быть, у вас с дикцией не всё хорошо?

— С чем?..

— Может, вы диктовать не умеете?

— Ну, знаете!..

— Такой грамотный класс, и нате…

Он так говорит об этом, что я чувствую себя виноватым, хотя и недели не прошло, как я вошёл в этот класс.

— Вы отметки в журнал не ставьте, — говорит он. — Кошмар какой-то…

Я попросил супругов Кузиных прочитать повесть «Новенький как с иголочки», чтобы освежить в памяти события тех дней. По их словам, с первым диктантом всё именно так и было, вот только описание завуча Клары Ивановны они не одобрили.

В повести в диалог молодого учителя и директора школы вмешивается завуч:

— Что случилось? — спрашивает Клара Ивановна.

Она завуч. Она преподаёт ботанику. Ботаники они почти не знают. Она просто читает ученикам главы из учебника. Наверное, потому лицо у неё всегда испуганное.

Она смотрит то на меня, то на Шулейкина круглыми коровьими глазами, и полные её губы слегка приоткрыты в томительном ожидании.

Кузины и слышать не хотели, что героиню повести зовут не Клавдия Ивановна, как реального завуча, а Клара Ивановна, и что она преподавала не математику, как её прототип, а ботанику. Видимо, сюжет здесь настолько совпадает с реальностью, что, воспринимая повесть как сугубо документальную, супруги обиделись за коллегу:

— В то время завучем была Клавдия Ивановна, умная, добрая, красивая женщина. Она была очень уважаемым человеком и в школе, и на селе. «Круглые коровьи глаза» ей не подходят.

Узнали Кузины и других действующих лиц повести. Узнали сына председателя колхоза, узнали Веру Багрееву:

— Была в школе девочка Маруся Бадеева, ничем не примечательная среди подруг, но симпатичная. А то, что она много работала по дому и была плохо одета, это удел всех деревенских детей того времени, — говорит Вера Яковлевна. — А ещё Булат Шалвович упоминает в повести пионервожатую Марию Филипповну. Да, была такая великовозрастная пионерка. Очень энергичная, словоохотливая.

…Директор уговаривал нового преподавателя исправить отметки, но Булат наотрез отказался. Стало ясно, что конфликта не избежать. Солохин попытался уладить дело, найти какой-то компромисс, велел провести новый диктант, полегче. Тут уж он сам присутствовал в классе и незаметно, как ему казалось, подсказывал ребятам.

— Зачем вы подсказываете? — говорю я шёпотом.

— Какие же это подсказки? — говорит он громко. — Они волнуются… Это помощь маленькая.

Конечно, после второго диктанта отметки были значительно лучше первых. Солохин был доволен. Но радовался он рано. Окуджава не собирался идти ни на какие компромиссы. И провёл третий диктант.

…Я говорю своим восьмиклассникам:

— Результаты третьего диктанта — колы. Нравится?

Они молчат.

— Не нравится?

Они молчат.

— Цыганков Ваня, тебе нравится?

Он стоит за партой. Крутит рыжей кудлатой головой.

— Ну, нравится тебе такой результат?

— Не-е…

— Кому нравится?

Они молчат.

— Вот и выбирайте. Сами выбирайте, — говорю я. — Как скажете, так и буду поступать.

Что-то подкатывает к горлу. Что-то душит меня. Ну вы, ну поддержите хоть вы меня! Скажите хоть одно слово…

Отступать учитель уже не мог. Что подумали бы о нём его ученики? Они ведь не глупые, всё понимают! А если не понимают? Поддержки от коллег ожидать не приходится, так, может, хоть сами ученики поддержат его, не захотят незаслуженных четвёрок и пятёрок?

Я не знаю, чем это кончится, но давайте воевать…

— Мы можем писать лёгкие диктанты, как тогда… Если вы хотите. Я даже могу подсказывать вам. Вы меня любить будете за доброту мою… А?

Они молчат.

— Меня все хвалить будут… Хороших дров мне привезут. Будет большой праздник…

Кто-то фыркает. Или я напрасно взываю к ним?

— И спрашивать я буду очень облегчённо. И когда буду спрашивать, буду в окно глядеть, чтобы не мешать вам в учебник подсматривать…

Коля Зимосадов сидит насупившись. У Маши Калашкиной растерянная улыбка на некрасивом лице. Шура Евсиков барабанит по парте пальцами. Он очень сосредоточен.

— Хотите такую жизнь? Да? Одно слово, и всё будет по-вашему.

Они молчат.

— Хотите?

— Не хотим, — говорит Гена Дергунов и прячется за развёрнутую книгу.

— А ты за всех не отвечай, — говорит Саша Абношкин.

— Хотите?

— Лучше, чтоб полегче, — улыбается Маша Калашкина.

Подвёл ты меня, Абношкин!

— Полегче не будет, — говорю я.

Они молчат. Бунт?

— Пусть кол, да мой собственный, — говорит Шура Евсиков. — Мне чужие четвёрки не нужны.

Шура Евсиков — это, наверное, Варя Евсикова, а прототип Саши Абношкина в жизни носил очень похожую фамилию и действительно был сыном председателя колхоза имени Октябрьской революции Петра Ильича Авдошкина.

Голова его вздёрнута неимоверно. Он старается смотреть на меня сверху вниз. Он из тех, кто участвует в соревнованиях только тогда, когда абсолютно уверен в своей победе. Если он не уверен, он откажется от соревнований. Он будет тайком тренироваться до тех пор, пока не почувствует, что готов выйти и победить. Он начинает огрызаться, презирать, ненавидеть…

— Всякий нормальный человек должен любить читать, — говорю я.

Это высказывание учителя, видимо, не прошло даром для Саши — он полюбил чтение. Сейчас его уже нет в живых, но Кузины вспоминают:

— Саша был очень неорганизованным, но до самой смерти очень много читал книг.

Всё-таки ученики проголосовали за то, чтобы колы были поставлены в журнал, что учитель с удовольствием и проделал. Теперь уже речи не могло быть о мирном сосуществовании: Солохин, человек малообразованный, но (а может быть, не «но», а именно поэтому) очень амбициозный и самолюбивый, такого вызова простить не мог. Военные действия приняли явный, затяжной и беспощадный характер. Директор посылал комиссии на уроки Булата Шалвовича, и те находили ужасающие нарушения в методике преподавания молодого педагога.

Они — комиссия. Комиссии существуют для того, чтобы вскрыть недостатки в работе. Эти двое тоже призваны вскрыть недостатки. Мои. Если бы существовали комиссии по вскрытию достоинств!

Выявились страшные вещи. Оказывается, учитель с университетским дипломом совершенно вольно обращается со школьной программой, а зачастую и вовсе отходит от неё, рассказывая детям о писателях и произведениях, не входящих в школьную программу!

Вот так. Это вдохновенно надо читать.

— Я читаю…

— A y нас в программе этого нету, — говорит кто-то.

Программа? Откуда им известно это слово?! Это в программе, а это не в программе… Не выходите за рамки программы… Я ведь говорил, что учитель из меня не получится. Я не могу читать без конца «Я памятник себе воздвиг…» Я не воздвигал. Он тоже не воздвигал. Он шутил. Не делайте серьёзных физиономий! А вам, чудаки, зачем эта программа? Учитесь говорить о любви вот так, в перерывах между школой и работой в хлеву. Торопитесь — нам не много отпущено.

— Давайте дополним программу, а? — смеюсь я.

А они молчат.

— Тот, кто составлял эту программу, никогда никого в жизни не любил…

Многие коллеги в этом конфликте заняли сторону директора, отчасти, конечно, оттого, что тот владел, как сейчас говорят, «административным ресурсом». Новенькому что, он временный, а нам здесь жить да жить… С другой стороны, многих раздражало, что Булат не такой, как все: ведёт уроки не по программе, имеет на всё свою точку зрения, которую не только не скрывает, но отстаивает с упорством, доходящим до ожесточения. В общем, воображает…

— Не тем вы занимаетесь, — мягко говорит мне в учительской Шулейкин. — Возбудили детей.

— Детей? — смеюсь я.

Теперь наши позиции стали хоть определённее. Теперь легче. Вот — я, а вот — он. Главное теперь — это не нарваться, не раскричаться, не устроить истерику.

— Детей? — смеюсь я.

— Вы ещё очень неопытны, — мягко говорит он. — Можете споткнуться…

Я улавливаю лёгкую угрозу. Она едва ощутима, как в жару — будущий дождь.

— Они не так безграмотны, как вам кажется, — говорит Шулейкин.

— Вы мне угрожаете?

— Вот видите, как вы поняли товарищеский совет, — качает он головой, — вот видите?..

Не раскричаться, не устроить истерику — это не всегда, видимо, получалось. Рассказывают, в учительской он такие «разборки» затевал, что в порыве ярости мог и классный журнал швырнуть на пол.

Вера Яковлевна Кузина:

— Галя, бывало, стоит с нами в сторонке, а он где-то кричит. Приходит в учительскую, кричит, начинает кого-то там ругать. Как сейчас помню. Бешеный характер. Начинает что-то доказывать — журнал бросает… Такой вспыльчивый. А Гали, её и не видно, и не слышно было.

— Он вообще был темпераментный, его легко было завести, но при этом никогда за спиной не говорил про людей ничего плохого, всё говорил в лицо, — добавляет Гудков.

— Класс доведён до катастрофы, — говорит Шулейкин.

— Да, — говорит Виташа. — Теперь до конца года и не выправить.

— Кошмар какой-то, — говорит Мария Филипповна.

— Надо в облоно сообщать, — говорит Виташа, — доигрались.

И он тоже!..

Я встаю:

— Теперь мне остаётся сдать дела, наверное?

Как я могу объяснить им всё? Всё, что произошло? Всё, что произошло со мной и с ребятами? Что-то рухнуло, упало. Пыль и обломки. А поднять-то и некому.

— Это уже трусость, — говорит Шулейкин. — Надо не бежать, а бороться. Исправлять положение.

— Лучше мне уехать. Это не моя стихия — учительство. Я желаю вам всего лучшего. Я не сержусь на вас нисколько. Просто мне показалось, что что-то мы делаем не так… Ничего я исправить не смогу, — говорю я.

— Нет таких крепостей, — говорит Виташа и смеётся, поглядывая на Шулейкина.

— Не буду я ничего исправлять, потому что я ничего не портил.

Не может всё-таки быть так, чтобы я был прав, а все не правы.

— Не можете — научим, не хотите — заставим, — смеётся Шулейкин.

— Это вы серьёзно?

— Что вы, что вы, — говорит он, уже не улыбаясь, — это же армейская поговорка.

В этом конфликте, наверное, и сгорела, не успев начаться, дружба Булата со Светловым. Светлов ссориться с директором не хотел, повёл себя лицемерно — наедине Булата поддерживал, а в учительской осуждал. Когда я спросил Цыганкову про дружбу Булата с Виталием, та замахала руками:

— Какая дружба! Светлова он вообще сторонился!

После войны хороших и образованных учителей в школе было много. Это были дети «врагов народа», как правило. Все они ещё до приезда Булата уехали из Шамордина. Они, конечно, видели, что собой представляет директор, но не роптали, — темперамент был не такой, да и в их положении лучше было помалкивать… Ну, положение Булата, заметим, было не лучшим, чем у тех учителей, однако он не побоялся вступить в противоборство с самовлюблённым директором, который навязывал свои мнения и взгляды окружающим, не терпя никаких возражений и требуя, чтобы его ценили и уважали.

Николай Михайлович Гудков:

— Отношения с Солохиным у них сразу сложились очень тяжёлые. На собраниях постоянно между ними разгорались схватки.

Директор ходил всегда во френче, в галифе, в сапогах. Очень важный. О его педагогической деятельности рассказывает Анна Борисова, бывшая ученица десятого класса, того самого, где учился младший брат Булата:

— Вообще, плохой он был. Вы знаете, он нам на уроке такие анекдоты рассказывал, начиная с шестого класса! Мы засмеемся, а он: «Тише! По коридору ходят». Курил прямо на уроке, окурки в урну бросал. А один раз за какую-то провинность целую неделю оставлял весь класс после уроков. Сам уходит, а все сидят. На улице уже темно, а многим несколько километров до дому добираться. Придёт снова, его спрашивают ученики: «Когда вы нас уже отпустите?» А он: «На ваш вопрос отвечаю молчанием», — и опять уходит, сапогами начищенными поскрипывает. В конце концов все не выдержали и ушли без разрешения, так он на следующий день опять весь класс оставил после уроков. И так целую неделю. Сидит в учительской или даже идёт домой, поужинает, отдохнёт, придёт: «На ваш вопрос отвечаю молчанием», — и уходит. Вся школа пустая, а мы сидим.

В учительской директор, оказывается, тоже не просто так время терял — свои сердечные дела решал. Один раз ученики так сидели-сидели, ждали его, да и решили потихоньку к учительской подкрасться, послушать, что он там делает. Учительская на втором этаже была, и весь класс, затаив дыхание, на цыпочках по лестнице — и к двери. А за дверью плачущий голос завуча Клавдии Ивановны: «Ты изменил мне, подлец!»

Теперь вышеприведённая цитата обретает несколько новые смысл и краски:

Она смотрит то на меня, то на Шулейкина круглыми коровьими глазами, и полные её губы слегка приоткрыты в томительном ожидании.

И её «коровьи глаза», так обидевшие супругов Кузиных, наверное, были не вообще «коровьи», а лишь в присутствии любимого, директора школы.

Да, Михаил Тихонович был большой охотник до женского полу. При этом жена его, Вера Ивановна, работала тут же, учительницей в начальных классах. Переживала, конечно, но права голоса не имела.

Ещё из нашего разговора с Анной Борисовой:

— Один раз он нас с Варей Сиваговой оставил после уроков. Зачем — непонятно. Фотографии какие-то свои показывал, анекдоты дурацкие про мертвецов рассказывал… Поздний вечер уже, мне домой далеко добираться…

Вот с таким своеобразным человеком пришлось Булату сойтись в противостоянии.

Зато отношения с учениками становились всё лучше. Он многое сумел привить детям, в том числе и свою большую любовь к Маяковскому.

Варвара Изотенкова:

— Булат Шалвович много рассказывал нам о Маяковском, очень интересно и эмоционально. Кажется, Маяковский сложный поэт, но после рассказов Булата Шалвовича я вообще полюбила его, и не только я. Он стал моим любимым поэтом: и на выпускных, и на вступительных экзаменах я всегда писала сочинения только по Маяковскому.

Окуджава строил уроки так, что обязательно оставлял минут семь-десять в конце и что-нибудь рассказывал. Эти рассказы не просто были интересны для ребят — они были чуть ли не единственной информацией, которую те могли получить помимо школьной программы. Телевизора тогда не было, газет и книг деревенские тоже практически не видели.

Меня приводила в отчаяние узость их кругозора. Помню, поинтересовался на первом уроке в восьмом классе: какие книги есть у вас дома? Они молчали и при этом смотрели друг на друга так, будто я спросил их о чём-то необыкновенном. Я настойчиво повторял вопрос, и наконец, одна девочка прошептала соседке: «У тетки Марьи есть книга…»

У детдомовских в этом отношении было получше. Изотенкова вспоминает, что у них висел репродуктор и они каждый день во время завтрака слушали одну ежедневную передачу. И так они к ней привыкли, что до сих пор ей как будто слышатся позывные этой передачи и задорный голос ведущего: «Здравствуйте, ребята! Слушайте „Пионерскую зорьку“!» И это всё, что они слышали по радио. Правда, это чуть позже было — электричество в Шамордино провели сразу после отъезда оттуда Булата Окуджавы.

Воспитательница Мария Марковна Функ была большим книгочеем, следила за новинками литературы и каждое утро в минуты хорошего настроения пересказывала ребятам то, что прочитала накануне вечером. Изотенковой особенно запомнился её пересказ книги «Далеко от Москвы» В. Ажаева. Как раз эту воспитательницу вскоре уволили за тяжёлую руку.

Да и книги какие-то были в детдоме — «Повесть о сыне» об Олеге Кошевом, «Повесть о Зое и Шуре», много произведений Гайдара. Читательские конференции проводили по этим книгам, в основном по Гайдару. Очень его дети любили.

А в школе был Булат Шалвович. Он книжек не пересказывал, он рассказывал о себе: о войне, о том, как учился в Тбилиси в университете, как они там по канатной дороге в гору поднимались, — много чего рассказывал. И так это всё было интересно! Однажды он рассказывал про то, какая жизнь будет в будущем, при коммунизме. И кто-то из ребят спросил его: «Булат Шалвович, а в коммунистическом будущем будут тюрьмы?» Тот удивился и говорит: «Ребята, ну какие тюрьмы? Они отомрут сами по себе. Люди будут жить честные, добросовестные, трудолюбивые, и тюрем не будет».

Я старался заинтересовать школьников знаниями, расширять их кругозор. Поэтому рассказывал на уроках не только о литературных героях, но и о том, чем прославился калужский край в прошлые века, о фронте, о жизни нашей страны[23].

Ученики хоть как-то скрашивали те неприятные школьные будни, которые Булат сам себе устроил. Он интересовался жизнью ребят, вместе с ними увлечённо делал стенгазету, весь текст которой был в стихах, сам писал эти стихи и показывал ребятам, как это делается. И такая замечательная газета у них получалась, что вся школа ходила в их класс — смотрели, читали, завидовали…

Особые отношения сложились у Булата с детдомом — не только с детьми, но и с самим директором Степаном Кузьмичом Родиным, с которым они близко подружились. Да и у жён были общие темы для разговоров — обе были примерно на одинаковом сроке беременности.

Степан Родин станет прообразом главного героя рассказа «Искусство кройки и житья», который Окуджава напишет через тридцать пять лет. В рассказе Родины угадываются без труда, хоть имена их немного изменены — Родин назван Семёном Кузьмичом Сысоевым, а жена его — Зоей Петровной. В остальном же герои рассказа очень близки к прототипам, и даже Зоя Петровна так же преподаёт математику в младших классах, как и Зоя Александровна. Семён Кузьмич, правда, директор школы механизаторов, а не детского дома. Однако это расхождение литературы с действительностью служит ещё одним подтверждением того, что речь в рассказе именно о Степане Кузьмиче Родине. Дело в том, что в бытность Окуджава и Родиных в Шамордине никакой школы механизаторов ещё не было. Она появилась в 1952 году, когда детский дом из Шамордина был переведён в Калугу.

Рассказ настолько документальный, что портрет его героя получился очень точной копией с портрета Родина:

Это был ещё довольно-таки молодой человек среднего роста, с растопыренными ушами, жилистый, с внезапной непредсказуемой улыбкой на маленьком, с кулачок, скуластом лице[24].

Хотя роста Родин был всё-таки скорее не среднего, а небольшого. И, как многие подобные люди (видимо, в качестве компенсации за недостаточный рост), имел пылкий темперамент. Во всём ладный человек — подвижный и весёлый, плясун и бонвиван, в части темперамента и отношения к женскому полу он был в чём-то даже схож с директором школы.

Откуда известно, как выглядел прототип героя рассказа? Так есть же фотография! На которой, кстати, запечатлено и бессмертное пальто автора рассказа, которое он описывает так:

Моё же пальто было совсем иным. Его материал тоже назывался драпом, но напоминал листовую фанеру, которую почти невозможно согнуть, и плохо обработанную, о которую можно было содрать кожу. Этот драп ткали вместе с соломой, веточками и отрубями, и, бывало, просиживая в каких-нибудь приёмных или на вокзалах в ожидании поезда, я коротал время, выщипывая из него этот строительный материал и собирая его в горсть. Горсть по горсти. Кроме того, это пальто было подбито простёганной ватой, напоминая матрас. Изысканно распахнуть его было невозможно. Его можно было только раскрыть, да и то с трудом, словно плохо смазанную двустворчатую дверь, раскрыть, войти в него, просунув в рукава руки, и с треском захлопнуть полы.

Родин был так же малообразован, как и директор школы, но, в отличие от Солохина, не кичился своим умом, а с благоговением относился к образованным людям, тянулся к ним. И этого было вполне достаточно, чтобы с Булатом у них возникла взаимная симпатия.

Родин был постарше Булата — немного, года на три, но куда опытней в житейских вопросах, ибо был он человеком деревенским, умел управляться с хозяйством и со скотиной. Вернувшись с фронта, он преподавал в родной деревне Кирилловской, неподалёку от Шамордина, физкультуру и военное дело, а два года назад, несмотря на отсутствие образования, был назначен директором детского дома. Впрочем, образования особенного там и не требовалось — должность эта была не столько педагогическая, сколько хозяйственная, но Родин любил причислять себя к работникам просвещения.

На новом месте Родины сразу обзавелись хозяйством. У них и огород был, и коз они держали, и поросёнка, дом их всегда был полная чаша. И конечно, Степану Кузьмичу было в радость шефство над молодыми неприспособленными городскими интеллигентами. Хотя, как вспоминает его жена, и им у городских было чему поучиться:

— Собирались мы и у них, но чаще у нас. Галя хорошо пекла пироги, тортики всякие, учила печь и меня. Мастер она была готовить. Булат всегда приходил с гитарой, пел…

Это был хлебосольный дом, и, когда меня приглашали, появлялась возможность посидеть в сытном тепле, в комнате, почти городской по виду. Происходило это чаще всего так: вваливался ко мне запорошённый снегом Сысоев, с досадой оглядывал мою дымящую печку, тусклую лампочку в потолке и говорил: «Да ладно книжки читать, всех не перечитаешь, — и похохатывал от собственного остроумия. — Айда к нам — чайку попьём». И мы шли по сугробам.

В его доме тотчас появлялась водка, и домашние огурчики со смородинным листом, и капустка, и помидорчики, и рассыпчатая картошка, и розовое сало, и крутые яички, а иногда и холодец. Мы рассаживались. Сысоев производил все приличествующие моменту движения: потирал руки, передёргивал плечами, ухал, ахал, чертыхался, заливался — был счастлив.

В рассказе Окуджава описывает, как они с Родиным решили пошить себе кожаные пальто и что из этого вышло. В деревне резали скот, и они купили по дешёвке шкуры. Кое-как выделали их начерно, засолили и отправились в Калугу к родинскому знакомому скорняку, который должен был окончательно выделать кожу. Происходили с ними разные перипетии, но задумка так и не была осуществлена — как-то они шкуры испортили, что-то не так сделали.

Покровительствовать было для него (Семёна Кузьмича. — М. Г.) удовольствием. Когда я проявлял свою непрактичность, попадал впросак, он звонко заливался и с радостью начинал поучать. …Он во всём любил добротность, основательность в том смысле, как понимал это сам. Рубля лишнего не потратит, а сам то и дело навязывал взять у него в долг…

Дружба с директором постепенно перешла и в дружбу со всем коллективом детского дома. Булат с Галиной принимали участие почти во всех тамошних торжествах.

Вспоминает Клавдия Петровна Кузькина:

— Потом Новый год наступил. У нас застолье, и танцы, и песни, все молодые были — и воспитатели, и обслуживающий персонал. И они приходят, гитара… Мы так смутились, девчонки молодые, не знаем, как вести себя. Но потом простота их с нас сняла напряжение. Он играл на гитаре и пел песни, и Галина Васильевна пела вместе с ним. Потом стали танцевать. Степан Кузьмич — и цыганочку плясать, и русского! Он такой любитель был, весельчак. И мы перестали стесняться, стали и плясать, и петь под гитару. Кто-нибудь начинал напевать что-то, а Булат Шалвович тут же подбирал мелодию и аккомпанировал. Вальсы «Голубой Дунай» и «Амурские волны» под радио танцевали, так он и тут подыгрывал. Не выпускал гитару из рук.

И всё-таки дружба Булата со Степаном закончилась плохо. Это видно из рассказа, хотя никто из шамординцев того времени сегодня об этом не помнит. И не может помнить, потому что размолвка случилась значительно позже, когда Булат уже жил в Москве.

А что же в рассказе? Там после неудачи с кожаными пальто лирический герой Булата Окуджава после застолья в ресторане попадает в милицию. Ладно бы хулиганство пьяное, так нет, чуть ли не в шпионаже был заподозрен главный герой — выспрашивал что-то, записывал… Утром героя рассказа из милиции выпустили, но напуганный Семён Кузьмич решительно отворачивается от него, опасаясь контактов с неблагонадёжным элементом. И даже на одной машине с опасным попутчиком возвращаться в Шамордино не захотел.

Но этого не было и даже быть не могло. Потому, что рассказ хоть и документальный, но описывает два совершенно разных эпизода из жизни автора. Инцидент в ресторане случился не только до знакомства главных героев рассказа, но даже до того, как Булат вообще узнал о существовании какого-то Шамордина.

Родины из Шамордина уехали в 1952 году, через год после Булата. Они уезжали вместе с детским домом, который был переведён в Калугу. Вместо детского дома в Шамордине открыли детский сад, поскольку народу теперь стало много, только в училище механизации 700 человек, и все с семьями, с детьми, все работали. В том же 1952 году в Калуге появился и Булат, успев перед этим совсем недолго поучительствовать в Высокиничах. По свидетельству многих, он и в Калуге иногда приходил к Родиным в гости и, как всегда, — с гитарой.

И даже уже когда Булат в Москву перебрался, Степан Кузьмич, бывая там, обязательно с ним встречался. А однажды, рассказывает Клавдия Петровна Кузькина, приехал Родин из Москвы и говорит: «Галя умерла. — И вздохнул: — Булат, Булат… Всё-таки он виноват в смерти Гали». — «Почему?» — «Слишком много девушек на него вешалось».

Так зачем же потребовалось Булату порочить друга ссорой, которой на самом деле не было? Видимо, затем, что ссора была. Только позже, значительно позже, чем в рассказе. И можно легко предположить, что поводом послужило изменившееся время. Вот ещё цитата из рассказа «Искусство кройки и житья»:

Я так до конца и не мог понять, чем я ему мил. Кроме того, что я кончил университет и был учителем, так же, как и его жена, о чём я уже говорил, видимо, и моё грузинское происхождение, экзотика, что ли, всё это усугубляло, и усики мои, и ещё возможное обстоятельство: дело в том, что это был пятидесятый год, а в те времена везде маячили всевозможные изображения моего усатого соплеменника. Не могу сказать, чтобы я был его особенным почитателем, да и родители мои находились в местах отдалённых, но Сысоев перед генералиссимусом благоговел, как все в те годы, и, может быть, как-то там в туманном своём сознании связывал воедино моё происхождение со своим кумиром.

«Сысоев перед генералиссимусом благоговел». Не здесь ли корень разлада? В 1950 году Окуджава помалкивал на благоговение своего приятеля, но время изменилось, и отношение к Сталину изменилось. Кто-то по-прежнему его боготворил, но другие возненавидели люто. И различного отношения к этому персонажу было вполне достаточно для смертельной ссоры не просто приятелей, но и близких друзей или даже членов одной семьи.

Кроме школьных, были у учителей и другие обязанности. За каждым из них закреплялось по десять семей колхозников, с которыми они должны были вести воспитательную и образовательную работу. Называлось это «десятидворками». Раз в неделю учитель собирал своих подопечных и проводил с ними беседы — на политические, экономические и другие темы. Возле дома, во дворе которого должно было проходить мероприятие, вывешивалось объявление: здесь проходит десятидворка, агитатор такой-то. Крестьяне охотно шли на эти сборища — радио было у немногих, читать умели не все, а здесь они черпали информацию или, точнее, — дезинформацию о событиях в мире и стране. Но им было всё равно, что слушать, им всё было интересно. Особенная активность требовалась от учителей в канун проведения выборов.

А тут как-то, ещё в начале учебного года, Булата попросили прочитать какую-нибудь лекцию колхозникам. Причём не в своём Шамордине, а в одной из близлежащих деревень — Васильевке. Всё-таки университет человек закончил. В выборе темы не ограничивали, но попросили определиться заранее. Ну, он и «выдал» сразу, не задумываясь, что будет рассказывать о частной жизни Пушкина.

Я очень удивился, что ко мне подходят с такими пустяками, но тот просил так почтительно, что отказать было нельзя, тем более что лекция намечалась через месяц. Через месяц, сказал я, другое дело, а то сейчас я работаю над диссертацией, и времени у меня нет, а через месяц пожалуйста…[25]

Сразу после ухода просителя Булат забыл о предстоящей лекции: забот хватало, а времени впереди было ещё очень много. Да и на десятидворках он уже научился разговаривать с колхозниками — благодарные и смирные слушатели внимали всему, что ни расскажешь.

Но прошёл месяц, и наступил день, когда за ним приехали сани, чтобы отвезти в Васильевку, в клуб, где уже потихоньку собирались живо интересующиеся частной жизнью Пушкина колхозники. Конечно, подготовиться к лекции так и не удалось. Да и слушатели все незнакомые — Васильевка же, не Шамордино! Хорошо, хоть под рукой оказалась книга «Пушкин в воспоминаниях современников», которую можно было взять с собой и иногда заглядывать в неё в процессе чтения лекции.

Лошадка бежала резво. Страха не было. Замечательная книга покоилась на моих коленях, тяжёленькая, плотненькая такая — источник вдохновения молодого учёного, кладовая успеха, славы…

Клуб был полон. На сцене разместился покрытый скатертью стол, за которым сидел председатель колхоза, рядом стояла кафедра для лектора. Всё было очень торжественно. Председатель сказал вступительное слово и почтительно спросил лектора, много ли тому потребуется времени, чтобы всесторонне осветить частную жизнь Александра Сергеевича, и можно ли рассчитывать, что докладчик уложится часа в полтора.

— Кто его знает, — улыбнулся я, — во всяком случае, буду стараться.

— Да нет, — сказал он, — время у нас есть: сколько нужно, столько и рассказывайте, это я так…

— Ну, может, с полчасика лишнего прихвачу, — пошутил я. — Не взыщите…

Все заулыбались. Контакт был.

Лектор поудобнее устроился за кафедрой, снял с руки часы и положил их перед собой, чтобы, не дай бог, не увлечься и вовремя закруглиться, хотя бы через два часа. Рядом легла и заветная книга, из которой он будет время от времени зачитывать интересные эпизоды. Строго оглядев зал, начал:

— Пушкин — великий русский поэт! — воскликнул я легко, вдохновенно и страстно.

Все со мной были согласны. Глядели на меня, не отводя глаз, как с семейной фотографии.

На этом, собственно, лекцию можно было и заканчивать. Дело в том, что добавить к вышесказанному лектору было нечего. Конечно, если бы он выступал сейчас на десятидворке перед десятком знакомых колхозников, сидя на завалинке и попыхивая папироской, он бы наверняка ещё что-нибудь вспомнил о частной жизни великого поэта… Я прошу простить меня за длинные цитаты, но не могу лишить докладчика права самому рассказать, что было дальше. Пусть хоть теперь выскажется.

Я с ужасом даже сейчас вспоминаю эту минуту: страх охватил меня, страх, которого я не испытывал даже на фронте: о чём говорить дальше? Как увязать то, что следует увязать? Если бы передо мной лежал хотя бы маленький, ничтожный клочок измятой линованной бумаги, и если бы на нём, пусть вкривь и вкось, нелепым почерком, неразборчиво было бы написано, набросано, едва угадывалось бы то, что я вычитал когда-то из этой проклятой книги! Но передо мной была наклонная потёртая доска замечательной кафедры, и на ней лежала молчаливая книга, тяжёлая, словно камень на шее. Я посмотрел на часы — прошло полторы минуты…

Эта лекция принесла много пользы если не слушателям, то уж выступающему точно. Она послужила большим уроком — уроком, которого он недополучил в университете, и сейчас он разом восполнил этот пробел.

Когда я вернулся с фронта и поступил в университет, меня приняли без экзаменов. Тихое восхищённое «ура» сопровождало меня по университетским коридорам. Улыбки и комплименты обволакивали меня и убаюкивали. Стоило мне, например, заявить, что Гоголь — великий русский писатель, как тотчас раздавались аплодисменты в мою честь. В воздухе висело устойчивое мнение, что если молодой человек воевал, значит, он — почти уже филолог. На лекции я ходил редко: всё было как-то некогда. Меня не наказывали. На всех торжественных вечерах я выступал с воспоминаниями о том, как мы воевали, и это шло в зачёт. И главная беда заключалась не в том, что люди, преисполненные радости победы, были чрезмерно снисходительны к одному маленькому представителю победившей армии, а в том, что всё это я принял на свой личный счёт[26].

Конечно, есть здесь определённые преувеличения, здесь Булат Шалвович, наверное, излишне строг к себе, и эта строгость, вероятно, появившаяся после описываемых событий, не является ли главным уроком, полученным им из той лекции?

И ещё одному научил этот случай будущего «выступальщика»: всегда, где бы он ни выходил на аудиторию впоследствии, с ним была шпаргалка, где было написано, какие песни и стихи и в каком порядке он будет исполнять.

А теперь интересующихся подробностями дальнейшего развития событий в сельском клубе отошлём перечитывать рассказ «Частная жизнь Александра Пушкина, или Именительный падеж в творчестве Лермонтова», а сами двинемся дальше, но напоследок ещё хоть на минутку дадим слово нашему любимому лектору:

Собравшиеся молчали. Я посмотрел на часы — прошло две минуты. Кто-то робко кашлянул… О, если бы он раскашлялся как следует и надолго! Бывает же такая форма кашля, когда всё тело сотрясается, лицо багровеет и грохот стоит необычайный. Или, например, начал бы переговариваться с соседом, сказал бы, например, громко: «Вась, а Вась, чего это он там? Пошли домой…» Тут бы я сказал с насмешкой: «Конечно, слушать о Пушкине — пустая трата времени, лучше завалиться на печь…» Или что-нибудь в этом роде. Но в клубе стояла тишина… А ведь мог здесь оказаться кто-нибудь и выпивший. Взял бы и запел… Тут бы я развёл руками и сказал председателю: «Ну, знаете, в такой обстановке не лекцию о великом поэте читать, а молотилку крутить. Я шесть километров ехал сюда по морозу! Вы думаете, это мне нужно? От диссертации время оторвал…» И быстро-быстро сошёл бы со сцены — и в двери!

Рассказ заканчивается тем, как едет лектор обратно в тех же санях, что приезжали за ним, как дорогой переживает свой позор и в сердцах выбрасывает в снег университетский значок, с которым никогда не расставался. Мы не знаем, было ли такое в действительности с автором, скорее нет, значок всё-таки он не выкинул. Можно сказать наверняка, что тогда автор ещё не пересмотрел отношение к своему университетскому диплому и продолжал гордиться высшим образованием. Во всяком случае, на фотографии 1952 года среди преподавателей школы № 5 города Калуги Булат красуется всё с тем же университетским значком. Постепенно, постепенно менялись его мировоззрение и самооценка.

Разумеется, кроме лекций и десятидворок, были и другие формы развлечения. Большим почётом в школе пользовалась художественная самодеятельность. Ставили спектакли, с которыми потом ездили по клубам в разные деревни — в Каменку, в Васильевку, в Курыничи… Участвовали почти все учителя, а в спектакле «Бесприданница» по пьесе Островского одну из главных ролей играл сам директор Солохин.

Вера Яковлевна Кузина:

— У нас самодеятельность была, такие артисты были, прямо куда!.. Особенно когда выборы были, народу собиралось пропасть!

Выборы вообще были чуть ли не главным праздником в деревне. Сани наряжали, дуги разукрашивали, лошадям разноцветные ленты в гриву заплетали, танцы, частушки, хороводы до утра… Все веселились — и стар и млад.

Булат, кроме того, говорят, со своими учениками сочинял и разыгрывал какие-то сценки, сам пел. А ещё зимой они всем классом ходили на лыжах, довольно далеко, за десять километров. Бывшая ученица Анна Гостева вспоминает, как на привале Окуджава угощал всех взятым из дома провиантом — салом с хлебом.

Вначале-то на лыжах он и стоять как следует не мог. Каждый день после уроков они с Галиной ужинали и шли кататься. Галя ходила хорошо, а Булат сначала часто падал, но довольно быстро научился.

Спорт в школе любили. Большой популярностью пользовались шахматы. Зимними вечерами прямо в учительской устраивались турниры, которые затягивались до поздней ночи, а случалось, и до утра. Утром здесь же, в учительской, вывешивалась турнирная таблица, к которой первым делом устремлялись все учителя. Играли Гудков, Окуджава, Кузин, Светлов тоже любитель был, но самым заядлым игроком был директор Солохин. Играл он плохо, но очень азартно. Всякий раз удивлялся, проигрывая. Причитал: «Какой я дуропляс! Как же я не заметил! Как же это так я упустил!» — «Михал Тихоныч, успокойся, успокойся». — «Как тут успокаиваться, я же дуропляс настоящий!»

Тот, кто садился с ним играть, горько жалел потом об этом: закончить игру было невозможно.

Николай Михайлович Гудков смеялся, рассказывая:

— Игра в шахматы… От директора нельзя было отделаться. Выкуривали по пачке папирос. «Давай ещё разок, я тут ошибся, ну давай ещё разок!» — и так до трёх часов ночи. А завтра с утра на урок…

В одной из калужских газет довелось найти любопытный, но малодостоверный рассказ о шамординских шахматных баталиях:

Здесь вызывает сомнение не только то, что никому тогда не ведомого ленинградца Корчного, к тому же на семь лет младшего, Булат якобы называет одноклассником, но и реакция на проигрыши, похоже, перепутана с директорской. Да и сказать, что Булат играл хорошо — сильное преувеличение.

Но больше всего в школе любили волейбол. Прямо перед входом в школу была волейбольная площадка. Почти всё светлое время дня там самозабвенно сражались учителя. И не только в неучебное время — даже между сменами или во время свободных уроков. Составилось две команды: одна состояла из Михаилов и Михайловичей, другая из всех остальных. Капитаном команды Михайловичей был физик Николай Михайлович Гудков. Кроме него, в команду входили учитель физкультуры Михаил Илларионович Гончаров, директор Михаил Тихонович Солохин. В другой команде были Борис Кузин, Булат Окуджава, историк Николай Ефимович Якушов.

Вера Яковлевна Кузина:

— Народу собиралось — пропасть. Такое было тут, я не знаю, ой-ёй-ёй, битва была, пока не разгонишь. Они всё играли, всё играли. А Галина Васильевна стояла всё время около скверика и смотрела, болела за своего Булата. Играли до самой темноты, пока мяч видно было.

В доме у Окуджава один стол был на троих, за ним все по очереди занимались: старшие проверяли тетрадки, младший делал уроки. За тем же столом Булат работал над стихами.

Он не прекращал писать. Но его почему-то не печатали…

Я работал в деревне, я там тоже писал, и оттуда я стал посылать свои стихи в областную газету, и мне вежливо там отвечали: да, стихи неплохие, но ещё не достаточно хорошие, вам нужно читать Пушкина, Лермонтова, Некрасова. А я сам преподавал Пушкина, Лермонтова и Некрасова…

В Шамордине Булат об этих своих злоключениях не рассказывал, да и вообще мало кто знал, что он пишет стихи.

Вот Борис Харитонович Кузин помнит:

— Как-то дома у Булата играли мы в шахматы, и он мне показал вырезки из дивизионной газеты со своими стихами. Я был очень удивлён, не знал, что он стихи пишет.

Фронтовые стихи Булата нравились Кузину, ведь он тоже воевал.

А Николай Михайлович Гудков вспоминает, что как-то приезжал в Шамордино незнакомец, спрашивал Булата, и, не застав его, интересовался, есть ли у того новые стихи. «А я и не знал, что он стихи пишет, и ничего Булату об этом не сказал».

Возможно, это корреспондент газеты, которую Булат бомбардировал своими стихами, заезжал по каким-нибудь надобностям да заодно и решил познакомиться с местным поэтом. Булат о его приезде так ничего и не узнал.

Ну, в общем, стихам своим Булат посвящал немало времени, и бедному Виктору доводилось делать уроки за столом, только когда Булат отсутствовал.

С братишкой отношения у Булата складывались не лучшим образом. У того характер тоже был не подарок.

Вера Кузина:

— Они ссорились частенько, между прочим. Частенько ссорились. Ну, они оба заводные были.

Булат, вынужденный заменить Вите отца и мать, сделать этого всё-таки не мог. Он следил за учёбой Виктора и кормил его, но материнской теплоты для братишки ему взять было неоткуда — он и сам вырос без матери. Но главное, наверное, не это, а характер, который заставлял его держать нежность и ласку глубоко внутри, и только в стихах эта нежность обнаруживала себя. А может, она вся уходила в стихи и для живых людей её не оставалось?

Николай Гудков: «Его брат учился в моём классе, я был у него классным руководителем, и Булат часто интересовался его успехами».

Что касается учёбы, Булату за Виктора краснеть не приходилось — тот был отличником. Но почему-то Булат был против Витиного увлечения Варей. Почему это было так, можно только гадать. Может, он опасался, что отец у Вари тоже репрессированный и эта удвоенная репрессированность как-то может отразиться на их судьбе. Виктор Шалвович на этот счёт тоже особенно не распространялся. Через много лет он с грустью вспоминал Варю, которой уже не было в живых: «В Каменке большой клуб был. Мы с Варей туда ходили».

Как-то раз, когда ни Булата, ни Гали не было дома, — они ушли на педсовет — Витя привёл Варю к себе домой. Что уж они делали, неизвестно, может, и целовались… Вдруг ворвалась в дом разъярённая мать Вари и устроила грандиозный скандал, ударила дочь. Вечером Булат с Виктором тоже жёстко поговорили, после чего Виктор ушёл жить к товарищу, вообще в другую деревню…

Екатерина Цыганкова:

— А ведь мать-то её сначала не была против их дружбы… А уж потом, когда узнала, что Булат против!..

Виктор Шалвович так и не женился никогда.

Историю про шамординское житьё-бытьё Булата Окуджавы я писал давно, и рассказ о несостоявшемся романе Вити и Вари заканчивался словами: «Может быть, он и сейчас ещё любит Варю…» К сожалению, жизнь иногда вносит свои коррективы в недописанный текст. Тем более, если его так долго писать. В ноябре 2003 года Виктора Шалвовича не стало.

До знакомства с Виктором Шалвовичем я немало слышал про него от людей, знавших его в разные годы, в основном, очень давно. Рассказывали, что он человек с очень сложным характером, нелюдимый и даже со странностями. В последние годы он со всеми раззнакомился, не общался ни с родственниками, ни с друзьями, практически ни с кем. Рассказывали, что нет лучшего способа прекратить с ним отношения, чем заговорить о его знаменитом брате. На эту тему он не только не хотел говорить, но даже слышать имя брата категорически не желал.

Кроме этих рассказов, я ещё помнил стихотворение Булата Шалвовича, написанное им за несколько дней до смерти, в котором были такие строки:

Я несколько раз собирался Виктору Шалвовичу позвонить и наконец решился. Зная, что любое неверно сказанное слово может стать последним в нашем разговоре, я сбивчиво, даже не представившись, рассказал, что меня интересует история его родителей, его семьи, ни намёком не обмолвившись о брате. Он выслушал меня и нехотя согласился встретиться.

…Я подходил к дому, в котором жил Виктор Шалвович, когда из нужного мне подъезда вышел пожилой человек и, повернувшись ко мне спиной, направился к мусорному контейнеру. В руке у него было ведро. И вдруг я остолбенел: теперь, со спины, я явственно увидел, что это не просто какой-то пожилой человек, это идёт Булат Окуджава! Всё было его: и походка, и сутулость, и небрежно сунутая в брючный карман свободная рука! Но так как Булатом Шалвовичем этот человек никак не мог быть (того уже не было в живых), стало совершенно ясно, что от меня удаляется не кто иной, как Виктор Шалвович Окуджава. Я подождал, пока он вернётся к подъезду, и представился. Мы поднялись к нему в квартиру на шестнадцатый этаж. Обстановка в его однокомнатной квартире была аскетическая: тахта, стол, книжные полки, не было даже телевизора.

Как только мы сели, Виктор Шалвович предварил наш разговор маленьким вступлением и высказался примерно в таком ключе, что он готов ответить на интересующие меня вопросы, хотя он и не понимает, кому может быть интересна история простой, ничем не примечательной семьи. Закончил он своё вступление предупреждением, что, если я вдруг, вольно или невольно, упомяну в разговоре имя его брата, разговор на этом будет окончен[29].

Я был готов к этому, у меня была масса вопросов, не касающихся его брата, поэтому мы очень хорошо проговорили с ним около двух часов. Виктор Шалвович оказался умным и интересным собеседником. Мы стали иногда встречаться. Бывал он и у меня дома. Он никогда не говорил, что их развело с братом по жизни, да об этом и не могло быть речи, ведь табу на имени Булата оставалось.

…Вспоминаю, как мы собирались с Виктором Шалвовичем в Шамордино в первый раз. Это было летом 1999 года. Я чувствовал, что Виктору Шалвовичу очень хочется поехать, но он всячески отнекивался, говорил, что всё это напрасно: никого мы там не найдём, никого из учителей уже нет в живых. Но я был настойчив — пусть никого не найдём, просто прогуляемся — и мы поехали.

Я видел, как он радовался, оказавшись в тех местах, где был совсем молодым юношей, где к нему пришла первая любовь. Он узнавал и не узнавал эти места, этот дом, в котором они жили, этот косогор. Теперь здесь никто не жил, дом был заброшенный и полуразвалившийся. Виктор Шалвович показал мне соседний полуразвалившийся домик и сказал, что раньше в нём жил его учитель физики Николай Михайлович Гудков. Дом совсем не производил впечатление жилого, но в садике кто-то был, там чувствовалось какое-то шевеление. Мы зашли в садик, чтобы узнать, кто здесь теперь живёт, может, знают что-нибудь о прежнем жильце. Навстречу нам вышел глубокий старик, но Виктор Шалвович сразу узнал его. Это был его старый учитель Николай Михайлович Гудков.

Эта неожиданная встреча сильно растрогала обоих, а точнее, всех троих. Николай Михайлович пригласил нас в домик и провёл по устланному газетами полу в комнату. Газеты, объяснил он, нужны потому, что пол мыть он уже не в силах, поэтому время от времени выбрасывает испачкавшиеся газеты и стелет новые.

Из каких-то дремучих загашников Николай Михайлович извлёк две бутылки водки, которые много лет назад припас для своих поминок. На них даже этикетки были полуистлевшие, ещё советские. Я был за рулём, но учитель с учеником справились с двумя бутылками и без меня и даже не опьянели почему-то. Несмотря на возраст.

В последний раз Булат Окуджава побывал в Шамордине за год до смерти, в 1996 году. У Н. М. Гудкова от того пребывания осталась книга «Заезжий музыкант» с автографом: «Дорогому Николаю Михайловичу в честь сорокашестилетия нашего знакомства. Сердечно Б. Окуджава».

Николай Михайлович Гудков умер в конце 2005 года.

А в тот день встретились мы и с другими учителями, которые хорошо помнили ученика Витю.

…Ничего не подозревающий Борис Харитонович Кузин разлил по рюмкам водку и неожиданно провозгласил тост памяти Булата. Я с ужасом смотрел на Виктора Шалвовича — что сейчас будет! Встанет и выйдет из-за стола или просто откажется пить? Виктор смотрел невидяще усталыми серыми глазами перед собой, не донеся руку до рюмки. Пауза затягивалась. Наконец, Виктор взял в руку рюмку и хрипло еле слышно выдохнул:

— Пусть земля ему будет пухом…

Кузины прослезились, а я ликовал — «лёд тронулся»!

Действительно, «лёд тронулся». После этой поездки Виктор Шалвович стал смягчаться к брату. Постепенно, постепенно мы начали так или иначе касаться его, сначала очень осторожно, и Виктор Шалвович, говоря о брате, называл его просто местоимением «он». Это было даже смешно. Я всё больше проникался к нему нежностью и сочувствием, я увидел, какой он гордый и вместе с тем очень ранимый человек. И красивый.

Мы уже говорили о «нём» не вскользь, а прямо и подолгу, и называл он его всё чаще по имени. Видно было, что ему самому странно слышать из своих уст имя давно вычеркнутого из жизни брата. Только иногда, когда я слишком уж расходился со своими бесконечными вопросами, он вдруг спохватывался и сердился всерьёз: «Так, ну на сегодня хватит. Вы уже злоупотребляете, мы так не договаривались». Но такие случаи бывали всё реже и реже.

Не могу не рассказать и о тяжёлой странице в истории нашего знакомства. Виктор Шалвович был весьма требователен к окружающим, терпеть не мог в людях необязательности. Как-то в конце одной из наших встреч я, прощаясь, сказал, что мы встретимся снова в ближайшие дни. Потом закрутился, всё дела какие-то, неурядицы, и позвонил я ему только через месяц или два. Виктор Шалвович встречаться не захотел и сказал, что между нами всё кончено. Я написал ему письмо, в котором изложил свои обстоятельства, не позволившие мне позвонить раньше. С большим трудом удалось восстановить контакт.

После этого постепенно отношения приобрели ещё более близкий душевный характер, как мне кажется. Мы вынашивали планы совместной поездки в Тбилиси, а 12 июня 2002 года, в годовщину смерти Булата, побывали у него на могиле и у памятника на Арбате. В тот же день съездили на Донское кладбище, где покоятся тётя Маня и дядя Вася Окуджава. Как недавно мне стало известно, и дядя Николай Окуджава, расстрелянный 4 марта 1939 года, тоже захоронен на Донском кладбище — в братской могиле.

Очень хорошо провели мы этот день с Виктором Шалвовичем. Расставались ненадолго…

После этого я пропал на полгода. Личные обстоятельства сложились так, что было не до Тбилиси, ни до чего… Когда опомнился, было страшно уже звонить Виктору Шалвовичу. Всё-таки набрался смелости, позвонил и услышал то, что и должен был услышать. Ни о какой совместной поездке в Тбилиси уже не могло быть и речи.

…В октябре 2003 года я, вернувшись из Тбилиси, сразу направился к Виктору Шалвовичу. Была уважительная причина: я привёз ему письма от родственников и несколько фотографий, сделанных мною во время поездки.

Виктор Шалвович встречаться не захотел, а письма и фотографии просил опустить в почтовый ящик. Но я не был обескуражен — он отойдёт. Прочитает, как хорошо обо мне говорят его тбилисские родственники, посмотрит фотографии и отойдёт. Не хватило времени — через месяц Виктора Шалвовича не стало.

Школа была, как я уже обмолвился, двухсменная и работала практически целый день. И после уроков иногда приходилось то в колхозе потрудиться, то мероприятие какое-нибудь с колхозниками провести. А ещё тетради надо проверить, к следующему уроку подготовиться. Так что на домашние дела Галине времени оставалось мало. Да и непривычной она была к тяжёлому деревенскому быту. К тому же она ждала ребёнка и чувствовала себя неважно. Особенно тяжело было носить воду из колодца — он был далеко внизу, под крутым холмом. А зимой, в гололед!..

Ещё в начале их жизни в деревне, в октябре, молодых приезжал навестить отец Гали Василий Харитонович. Погостил несколько дней, увидел, как тяжело дочери живётся в деревне, подкинул им деньжат и велел нанять помощницу по хозяйству. В тот важный год, когда Галя должна была сделать его дедом, он ещё несколько раз приезжал.

Коллега по работе предложила Гале взять в работницы девчонку из Васильевки, сестру своего мужа. Девочку звали Марусей. Маруся была весёлая, добрая, они с Галиной друг другу понравились. А для Маруси такая работа была большой удачей.

После войны молодёжь начала потихоньку разбегаться из деревни. У кого были документы, те могли устроиться в городе. Но таких было немного, в те времена паспорта колхозникам не выдавали. Хорошо, если кто-то по родству или знакомству имел подход к сельсовету, — он мог выхлопотать всеми правдами и неправдами себе справку, по которой потом можно было в городе получить паспорт, и поминай как звали. Правда, ещё были оргнаборы, как это тогда называлось, — на Камчатку ли, на рыбную ловлю, на стройку ли какую. Туда можно было завербоваться и без паспорта.

А кто не смог устроиться, оставались в колхозе. Но жить на что-то надо было, вот и ездили на подработку — на добычу торфа. Тайком, глухой ночью, чтоб не погнался председатель, шли в другую деревню, там садились на попутную машину до Калуги, а дальше на поезд — и в Подмосковье, на торфяники. Жили там без паспорта на частных квартирах. Поработают несколько дней — и обратно, в родной колхоз. Платили им на торфоразработках по три рубля в день.

Слушал я такие рассказы и диву давался — вот разгул демократии был в стране в сталинское время: «гастарбайтеры» жили под Москвой не только без регистрации, но и вообще без паспорта, и никто на них облав не делал!

Вот после очередной такой вылазки «на торф» Маруся и попала к Булату и Гале. Здесь работа была куда легче. Маруся жила у них всю неделю, а на выходной уходила домой. В её обязанности включались уборка, стирка, а в субботу, перед выходным, они с Галиной готовили на всю неделю на примусе.

У Булата было несколько мешочков с приправами, привезёнными из Грузии. Он велел Марусе добавлять в пищу эти приправы. Зачем это надо, она не понимала и считала просто причудой учёного человека. Мешочков было шесть или семь, и Маруся иногда забывала, из какого и сколько она должна добавить. Но Булата провести было нельзя: «Маруся, а вот такую травку ты не положила!» Очень Маруся удивлялась, как он это заметил! В конце концов договорились, что он всякий раз сам будет на блюдечке составлять смесь из приправ для каждой готовки.

Мария Алексеевна Ромакина (Зайцева) вспоминает:

— Как-то сижу, думаю, что это у нас пол такой грязный и никак не отмывается. Взяла ножик — такой широкий был у нас, воды нагрела на плите и пошла скоблить… Тут хозяин приходит и говорит: ты что делаешь? Я говорю: порядок навожу. Это, говорит, паркет. Ну, я говорю, что же это за паркет такой? Так богато жили попы, неужели не могли досок постелить?

Булата Маруся побаивалась — он был почти всегда серьёзен и вообще выглядел непривычно. Ей он даже казался старше своих лет. Как-то в отсутствие хозяина Маруся с Галиной сидели, пили чай, судачили о том о сём. В порыве откровенности Маруся спросила: «Как это вы, такая красивая, и вышли замуж за такого старого?» А ведь разница у Гали с Булатом была всего два года!

Вечером Галина не удержалась и со смехом рассказала мужу о разговоре с Марусей. Вместе посмеялись. На следующий день за обедом Булат подтрунивал: «Маруся, а ты за кого бы лучше замуж пошла, за старого или за пьяницу?» — чем вводил её в страшное смущение.

По субботам Маруся с Галей пекли пирожки на всю неделю, штук до пятидесяти, с мясом, с капустой. Пекли всю ночь. Галя была мастерица печь пироги. И вдруг однажды заметили, что пирожки стали пропадать. Приходит Маруся на работу в понедельник, а Булат спрашивает: «Маруся, ты пироги не брала? Может, куда отложила?» В конце концов оказалось, что это соседи Амелины вывинчивали ушко, на котором висел замок, и в отсутствие хозяев ходили по пирожки…

Мария Алексеевна Ромакина хорошо запомнила своих работодателей, особенно хозяина — таким необычным он ей показался. Помнит она хорошо и его брата Виктора:

— Виктор вёл дневник, и вот на Новый год он уехал в Москву к тёте, а Галя с Булатом нашли его дневник и прочитали. Предупредили меня: «Маруся, смотри, ему не говори, что мы читали». Он писал что-то про ложку, что-то такое, что не ту ему ложку дали… Я спросила: «Да что ж, вы все своими ложками едите, что ли?» — «Да нет, — говорят, — это он у нас такой капризный, ему надо всё время своей ложкой есть…»

— А Виктора я встретила через три года в Москве, — вспоминает Мария Алексеевна. — Возле Павелецкого вокзала строили метро, и он шёл навстречу. Я его окликнула, но он не обернулся. Не услышал, должно быть, или не узнал…

В конце февраля подходило время Галине рожать, и она собиралась в Тбилиси, где у неё жили родители и сестра с братом. Уговаривала и Марусю ехать с ней. Той и хотелось поехать, да боялась, что мать не отпустит, и отнекивалась: «Я за маленьким ходить не могу». Но Галина продолжала уговаривать. Тогда Маруся решилась рассказать об этом матери. Мать всполошилась: как, в такую даль! И люди там неизвестно какие, а вдруг обидят дочку? И велела той тайком прочитать какое-нибудь письмо от тбилисских родственников — что они там пишут.

— Я шла и думала, что мама моя сошла с ума, — говорит Мария Алексеевна.

Однако она не ослушалась матери и, когда хозяева были в школе, достала письмо к Галине от младшей её сестры и прочитала. Сестра Ирина писала о тбилисском житье-бытье и среди прочего про младшего брата Гену, который совсем от рук отбился — каждый день к себе девчонок водит разных…

Простодушная Маруся всё рассказала маме, а та, услышав, даже руками замахала: «Никуда не поедешь! Я знаю, уедешь одна, а вернётесь вдвоём!»

Так Марусе и не довелось съездить в Грузию. Булату с Галей сказала, что едет на хорошую работу, в Куйбышев на фабрику, а сама вынуждена была снова ехать на торфяники. Пять лет и проработала там, воровски, тёмной ночью сбегая из колхоза, чтобы заработать хоть какие-то гроши.

— Они меня любили очень. Булат Шалвович проводил меня за монастырь, говорил: «Может, ты не поедешь? Ну, подумай, потом придёшь и скажешь».

Но больше Маруся Зайцева с ними не виделась.

Так Галина и уехала в Тбилиси одна и вскоре родила там девочку, но роды были тяжёлыми, и ребёнок родился мёртвым.

Вот как об этом узнали в школе. Ученица десятого класса Анна Борисова подошла в коридоре к Булату Шалвовичу и спросила, как там Галина Васильевна, кого родила. А он ответил резко: «Галошу!» — и пошёл дальше…

В те приснопамятные времена школьникам — и не только сельским — часто приходилось помогать колхозу. Естественно, в ущерб учёбе. Ученики шамординской школы, например, первую четверть не учились вообще — убирали картошку. Старшие классы вместе со своими учителями уезжали на уборку в какие-нибудь отдалённые деревни и жили там всё время уборки, месяц или два.

Не только сельским школьникам доставалось такое счастье. Да вот, автор этих строк, например, учился не в деревенской, а в городской школе, и не в пятидесятые, а в шестидесятые — семидесятые годы прошлого века, и в таком регионе, где картошку-то вовсе не выращивали. Тем не менее ученики старших классов ежегодно проводили первую четверть в каком-нибудь колхозе на уборке… хлопка. А иногда и чуть ли не до Нового года. Уже и хлопка никакого нет, так, кое-где белеет кусочек ваты, холод, грязь по колено… Что тут можно собрать? Но из колхоза не отпускали, пока республика план не выполнит. Вот и собирали комья грязи, камни, а сверху присыпали немножко ватой. Бывало, выходят утром ребята на поле, а все кусты покрыты снегом. Брали тогда двое длинную верёвку за концы, растягивали её и шли по полю, сбивая снег с кустов. Иначе остатков хлопка не увидишь.

Посылали в колхозы и в Москве, не только школьников, но и студентов, и рабочих, и солдат, и учёных — в общем, всех. Потом советская власть закончилась и помогать колхозам забесплатно заставлять перестали. И колхозы благополучно испустили дух. Проезжаешь мимо какого-нибудь бывшего колхоза, и кажется, что война закончилась только вчера — всё заброшено, разрушено, разбито. И только на въезде в село стоит неизвестно как сохранившийся дорогой вычурный «памятник» из бетона — «Колхоз имени Ленина».

Каменка с Шамординым, правда, к колхозу имени Кирова относились, но от этого не легче.

Вера Яковлевна Кузина с болью вспоминает прошлое:

— Земля уже мороженая. Пахали не тракторами, конечно, а борозды разрезали плугом, лошадью. Она, значит, развернёт эти глыбы мороженые, и мы руками эти глыбы выбираем, в грязи, в снегу. Ой-ёй-ёй, страшно вспомнить. Страшно, лучше не вспоминать…

И чтобы не вспоминать страшное, она возвращается в день сегодняшний. Теперь советская власть как будто бы кончилась, большинство колхозов переименовались в «агрохозяйства» или «кооперативы». Но суть многих из них остаётся прежней, и помощь бывшему колхозу подчас принимает уже и вовсе анекдотичные формы. В дни, когда Вера Яковлевна получает пенсию, руководство колхоза частенько одалживается у неё деньгами на неотложные нужды: когда пятьсот рублей стрельнут, когда тысячу. Впрочем, я разговаривал с ней об этом году в 2004-м, наверное. Думаю, что сейчас колхоза этого давно уже нет, к счастью. Как и Бориса Харитоновича и Веры Яковлевны Кузиных, к сожалению. К большому моему сожалению, ибо героев своих я за долгие годы написания этой повести успел очень полюбить.

Младшие классы оставались в деревне, но тоже вместо уроков в поле работали. Работал в поле со своим шестым классом и Булат. После обеда ученики расходились по домам, а учителя поздно вечером ещё шли на молотьбу и работали всю ночь напролёт.

Окуджава описал эту работу в повести «Новенький как с иголочки»:

Пот глаза мне заливает. Он жжёт моё тело. Почему это мы должны страдать за этот слабый и нелепый колхоз? Почему всё — такой ценой?

Булату казалось, что хитрые колхозники дают ему самый тяжёлый участок, оставляя себе работу полегче, но когда пришлось попробовать ту «лёгкую» работу, он понял, что его жалели как городского, непривычного и действительно давали самое лёгкое.

А Вера Яковлевна вспоминает и другие ночи, когда мужчины (Окуджава, Светлов, её будущий муж Кузин), укрывшись за какой-нибудь скирдой, балагурили, пели, и до них, до женщин, временами доносились оттуда только взрывы хохота:

— Начинаем работать все вместе, потом, за работой, и не заметим, как мужиков наших и след простыл. Туда-сюда, темнота уже, а нету, не найдёшь их. А домой опять все вместе идём…

В колхозе за труд ничего не платили. Ставили палочки в ведомости — так называемые трудодни, а после уборочной на эти трудодни выдавали какое-то количество зерна, картофеля… И, в общем-то, труд колхозников можно было бы назвать рабским, если бы не некоторые отличия. Во-первых, рабов за их работу хозяин кормил, а тем, что выдавали на трудодни, прокормиться было нельзя. Во-вторых, «Софья Власьевна», как позже окрестили советскую власть остроумные диссиденты, ни копейки не платя своим крестьянам, умудрялась деньги у них ещё и отбирать, не задумываясь о том, где эти деньги колхознику взять. Это были так называемые государственные займы.

Правда, не навсегда отбирали, а на время — взаймы! — но время расчёта, к сожалению, так никогда и не пришло.

Объяснять крестьянам, почему такое положение дел нужно считать хорошим, а жизнь — счастливой, и призваны были учителя и прочая деревенская интеллигенция. Ходили по дворам обычно поздней ночью, чтобы застать хозяев дома. Крестьяне, проведав, что к ним идут за деньгами, прятались где-нибудь допоздна, надеясь, что незваные гости уйдут несолоно хлебавши. Да разве от них спрячешься! Прокрадётся колхозник задами далеко за полночь к себе домой, а они тут как тут: деньги давай!

Абношкин садится к столу. Расправляет ведомость.

— Ну что я тебе платить буду? — говорит Настасья. — Ты подумал?

— Надо, Настя. Подпишись, и всё тут.

— В сорок первом, когда я тебя, раненого, прятала, ты в глаза смотрел, — говорит Настасья, — а теперь-то не глядишь…

— Ну ладно, ладно, — бормочет Абношкин.

— Стыдно тебе, да?

— Ты подписывай, — говорит Абношкин, и толстое его лицо словно плачет.

Сбор подписей под заём в повести описан очень точно. Действительно, ходили агитаторы-учителя с «комиссией» по домам и «вышибали» деньги под облигации. Объясняли, как необходимы эти деньги сейчас стране, какие на них чудесные будут построены заводы, как легко и весело заживётся после этого советскому народу… Если кто не понимал, подключался председатель, уговаривал, увещевал, угрожал…

А что делать бедному председателю: он получил из района разнарядку собрать энную сумму, и с него самого шкуру спустят, если он не выполнит план!

Вера Яковлевна Кузина:

— Нас и выгоняли, и ругали, и проклинали. Ночь ходили по деревням, а наутро на уроки.

Остаётся последний дом. Он на самом краю. Мы подходим к крыльцу и останавливаемся. На крыльце стоит молодая женщина с ребёнком на руках. Рядом с ней — две белобрысые девочки. А чуть впереди — молодой мужчина в гимнастёрке, и в руке у него топор, словно он дрова поколоть собрался.

— Здравствуйте, друзья, — говорит Мария Филипповна.

Они молчат.

— Эх, беда мне с вами, — хрипит Абношкин. — Ну чего ты, Коля? Чего? Впервой, что ли? — А сам глаза отводит.

— А что, председатель, — говорит Коля спокойно, — я сейчас вот их всех порешу, — и показывает на свою семью, — а посля за вас примусь…

— Хулиганство какое, — шепчет Мария Филипповна.

— Партизанский сын, — подобострастно смеётся Виташа.

— Вот он весь как есть, — говорит Коля.

— Ну ладно, Николай, — говорит Абношкин, — выходит, мы с тобой после поговорим. Другие вон все подписались…

Из этих сцен видно, как автор сочувствует своим героям, всем — и тем, кто вынужден подписываться, и тем, кто собирает подписи. Окуджава пронёс через много лет память об этом — и о своей жалости к людям, и о своём бессилии как-то помочь им, что-то изменить. Может быть, там и тогда зарождались в нём первые сомнения в безусловной правоте существующего строя. А ведь недавно он настолько в ней не сомневался, что был готов поверить, будто его репрессированные родители и впрямь предатели и шпионы.

А в газетах всё выглядело совсем по-другому. Местный «Колхозный труд» испещрён заголовками типа: «Дружно подпишемся на новый заём!» или: «Тебе, любимая Родина!» И никому не придёт в голову, что порядочный заёмщик старые долги раздаёт, прежде чем брать новый.

Но о чём говорить, когда такой всеобщий восторг и умиление! Просто праздник:

А вот и отклики рядовых граждан:

А родные дети пускай с голоду подыхают! Но и младенцы со стариками не должны в стороне остаться. Тоже пусть раскошеливаются!

И так всё это трогательно, такая гордость берёт за наш великий советский народ, что непонятно, почему у меня слёзы на глазах, и вопроса не возникает, почему это пенсия представлена как государственная помощь, а не возврат долга, как это есть на самом деле.

Учебный год подходил к концу, и конфликт между Булатом и директором школы, начавшийся с первого диктанта и то разгорающийся, то затухающий, всё это время ждал своего разрешения. Бедный Михаил Тихонович, безобидный в общем, но очень самолюбивый человек, старался, как мог, чтобы не было скандала.

Но не таков был Булат. Его не устраивала школа, его не устраивало преподавание в школе, ему не нравились преподаватели. Вообще деревня ему не нравилась, да и как она могла понравиться человеку, выросшему в городе!

Наконец Солохин понял, что в стенах школы скрыть конфликт не удастся, и начал «сигнализировать» в районо. Он уже давно собирал компромат на приезжего литератора и теперь был во всеоружии, чтобы дать последний и решительный бой. Для «разбора полётов» приехала комиссия районо из Перемышля во главе с самим заведующим Типикиным (в повести — Петунин). Был собран педсовет школы.

Вначале, как на всех собраниях такого рода, долго толковали о всякой всячине, не имеющей никакого отношения к главной причине собрания. А потом… Вот рассказ об этом в повести «Новенький как с иголочки»:

Потом объявляется перерыв. А шума обычного нет. Все сидят почти неподвижно. Все косятся на Петунина. А он встаёт и катится в мою сторону. И спрашивает меня:

— Ну, как у вас дела?

— Да вот сечь меня собираются, — говорю я.

Виташа мелко смеётся.

— Сечь? — говорит Петунин. — Ну не без этого…

— Конечно, — говорю я.

— Наверное, есть за что…

— Наверное, — говорю я.

— А на вас жалуются, что успеваемость низкую даёте, — говорит Петунин.

— Не всё сразу, — говорю я.

Мне теперь всё равно. Я прекрасно понимаю, к чему он клонит.

— Значит, конфликт с директором?

— Вам видней, — говорю я.

— А может быть, на вас наговаривают?

Мне чудится издёвка в его словах. Петунин откатывается на своё место. Я сажусь.

— Ничего не понимаю, — говорю я.

— Н-да, — говорит Виташа. — Дело тёмное…

И снова, но уже тихо-тихо, звучит моя фамилия. И Шулейкин, едва освещённый лампой, рассказывает о моих грехах. О мои грехи! Их так много, и они так ужасны…

На стороне Булата был только историк Гавриков. Выпускник МГУ, историю он знал очень хорошо, но был у него один существенный недостаток: Николай Григорьевич пил. Когда-то он был заведующим Тульским облоно, но оттуда его сняли за пьянку, и старый друг Сочилин, заведующий Калужским облоно, взял его к себе инспектором. Но и тут он не удержался, и Сочилин отправил его куда подальше — учителем в Шамордино. Однако и здесь Гавриков не взялся за ум: даст ребятам задание по книжке, а сам — в магазин за водкой.

На этой почве отношения с директором у него, конечно, были напряжённые, и с работы он должен был вылететь вот-вот. Терять ему было нечего, поэтому он смело встал на сторону Булата. А может, и не поэтому. Он вообще был непрост, этот Гавриков. На выпускном экзамене, вспоминает бывшая ученица шамординской школы Анна Борисова, она ответила всё, и экзаменационная комиссия начала совещаться, что ей поставить.

— Ну, один и говорит: «Четыре». — А Гавриков: «Почему?» — «Ну, вот на этот вопрос она не полностью ответила…» — «Да? Добавьте, пожалуйста, что бы вы добавили?» Оказывается, добавить нечего. И всё, Борисовой ставят пять.

Примечательно, что в повести Окуджава не упоминает Гаврикова, — наверное, не очень было приятно называть в качестве единственного союзника самого злостного нарушителя дисциплины.

— Вы хвастались ученикам, — говорит мне Шулейкин, — что вам на всех наплевать, что у вас своя, мол, голова на плечах, что программы — это чепуха…

— Кто вам сказал? — говорю я.

— Это неважно, — говорит он.

— Я говорил, что программу нужно дополнять! Я говорил, что очковтирательство…

Как было принято в те времена, обвинения быстро из профессиональных перерастали в политические, и незавидной могла бы стать судьба молодого преподавателя, сына «врагов народа», если бы заведующий районо не пресёк вдруг решительно эти обвинения и не обратил бы неожиданно свою немилость на самого директора:

— А может быть, вам пора ответ держать, Михаил Андреевич, — негромко говорит Петунин из своего угла…

Теперь уже осмелели и выступили против Солохина и Светлов, и многие другие, и даже Якушов (в повести — Маракушев), яро не любивший Булата, не преминул укусить поверженного директора.

Учитель истории Якушов Булата невзлюбил сразу. Говорили про него, что он осведомитель. Да Якушов и сам не очень-то скрывал своих отношений с органами, гордился тем, что был особистом во время войны, и намекал, что и сейчас вхож в эти инстанции. Может быть, это от него исходило мнение, что новый учитель не просто слишком строго спрашивает с учеников, но ставит неудовлетворительные оценки из вредительских соображений.

— Якушов был такого же невысокого уровня культуры, как и директор, но рекламировать себя любил: и воевал-то он, и то, и сё, а сам всю жизнь учился в заочном институте, да так и не кончил. Сам не скрывал, что в армии был в особом отделе, любил прихвастнуть, показывал удостоверение, — даёт характеристику Николай Михайлович Гудков.

Педсовет, затянувшийся далеко за полночь, на этом не закончился. По воспоминаниям очевидцев, он собирался и в следующие два вечера и продолжался каждый раз почти до утра. На директора посыпались и совсем другие обвинения, касающиеся его морального облика. А по этой части вменить ему было что. Незадолго до этого у него случился роман с десятиклассницей. Говорили, что её поймали на каком-то воровстве и он как будто бы повёз её сдавать в милицию. Но вместо милиции довёз до своего дома. И об этом стало известно всем и каждому. Она и сама потом в школе бахвалилась, что экзамена по русскому и литературе ей бояться нечего. Но к выпускным экзаменам директора уже сняли, а в его классе по сочинению шесть или семь человек схватили двойки и в результате, не получив аттестата, остались на осень. В их числе была и та девушка. На выпускной фотографии её нет, как нет и некоторых других, получивших двойки по сочинению. Не то настроение у них было, чтобы фотографироваться.

Но до выпускных экзаменов ещё есть время, а мы пока вернёмся на педсовет.

Булат в обсуждении морального облика директора не участвовал, он говорил только по существу школьных дел. Большие претензии предъявил он и завучу К. И. Громовой — как будто педсовет собрали не его обсуждать, а завуча. Почти никто ему уже и не перечил. Громова плакала и после педсовета сама ушла с должности завуча. (II)

Вера Яковлевна Кузина вспоминает, как будто это было вчера:

— Я была молодая, тоже математику преподавала, а она уже была со стажем, она мне помогала входить в русло… Мы сидели на педсовете все три вечера с ней рядышком и шептались. А Булат Шалвович терпеть этого не мог, кричит на нас: «Ах, вы и тут нашёптываете!»

Пытаюсь понять, как же так: если большинство преподавателей были против Булата, что же они сидели и молчали, когда Окуджава честил их всех подряд на чём свет стоит?

— Да шалопут он был! И гордый человек, — не выдерживает Кузина.

Уточнять значение этих слов я не решился.

А вот что говорит Булат Окуджава о заведующем районо, который в повести Петуниным выступает, а в жизни его Павел Иванович Типикин звали:

— Мы с ним встретились в один из самых ответственных моментов в моей жизни. У меня не сложились отношения с местной, так сказать, школьной властью. Когда эти отношения дошли до кульминации, собрался расширенный педсовет, на котором меня должны были прорабатывать. И пригласили туда заведующего районо.

Я, конечно, сидел и молчал. Мне было страшно. На меня сыпался такой поток обвинений, что я понимал: дни мои сочтены. <…>

Там, думая, что всё уже решено, все были очень откровенны. А заврайоно ударил кулаком по столу и стал орать на них, что они занимаются очковтирательством, что «сын врагов народа» ни при чём, и пусть они лучше за собой следят…[31]

…Вот так Павел Иванович Типикин оказал Булату Шалвовичу Окуджаве услугу, которую трудно переоценить людям, знающим те времена. Старожилы в Перемышле даже рассказывают, что молодого учителя якобы хотели арестовать, а Павел Иванович заступился за него так: «Тогда и меня берите вместе с ним». Сейчас трудно установить доподлинно: может быть, и звучали подобные предложения в разгар педсовета, а может, стукач Якушов «просигнализировал» насчёт Окуджавы в соответствующие органы, и там Типикин говорил что-то подобное. Но маловероятным представляется, что заведующий районо настолько проникся любовью к незнакомому молодому учителю, чтобы так бросаться на амбразуры. Предполагаемый арест Окуджавы всё же видится плодом последующей трансформации воспоминаний о тех событиях.

Как бы там ни было, хотя Булат Шалвович и прожил в Шамордине всего один год, дружба его с Павлом Ивановичем, возникшая уже много позже, несмотря на разницу в возрасте, сохранилась на всю жизнь. Они переписывались, Окуджава часто приезжал к Типикину в Перемышль, и тогда они ездили на охоту, на рыбалку, любили вместе петь, разговаривали ночи напролёт.

— Он и на мандолине, и на аккордеоне играл, дядя Паша. Пели они вдвоём душевно очень, — говорит племянница Павла Ивановича Наталья Григорьевна Типикина.

Когда пришла широкая известность, Булат Шалвович стал тяготиться днями своего рождения, ему неловко было выслушивать многочисленные высокопарные поздравления и признания в любви, которые обрушивались на него в этот день. Он старался это событие встретить подальше от Москвы. Одним из мест, где он прятался, был дом Типикина в Перемышле. Дом этот был очень хлебосольным. Жена Павла Ивановича Надежда Ивановна, тоже учительница русского языка, отменно готовила. В доме всегда было много мяса и рыбы, добытых хозяином в окрестных лесах и реках, много было вина — разного самодельного.

Надежда Ивановна тоже запомнила Булата ещё с тех пор, как он в первый раз приехал устраиваться на работу.

Внучатый племянник Типикина Евгений писал:

Прошли годы. В 1962 году Перемышльский район упразднили, а стало быть, и районо тоже. Павел Иванович стал директором Перемышльской средней школы и проработал в этой должности много лет. Вдруг незадолго до пенсии его освобождают от должности, чтобы назначить родственничка кого-то из районного начальства. Типикин обиделся. Собрался и поехал в Москву. Пришла пора Булату выручать друга, и он, видимо, сумел надавить на какие-то рычаги — в Калуге ли, в Москве ли…

— Павел Иванович ещё не вернулся из Москвы, а уж его устроили обратно на работу, — с улыбкой вспоминает племянница Наталья Григорьевна.

Так Типикин и доработал спокойно до пенсии директором школы.

Последнее время он тяжело болел, жил на обезболивающих уколах, но до конца оставался сильным человеком. Племянница, ухаживавшая за ним, успокаивала, что приболел, мол, немного, это от возраста — всё-таки восемьдесят семь лет… Но Павел Иванович слушать её не хотел: «Замолчи, это разве возраст? Даже не говори об этом и не напоминай! Мы с тобой ещё таких дел наворошим, вот только поправлюсь…»

Однако пришёл день, когда он не мог уже шутить, и захотелось ему напоследок услышать голос старого друга. Наталья Григорьевна набрала знакомый московский номер.

— Дядя Паша звонил ему в последний раз прямо перед смертью. Позвонил, говорит, мол, я вот лежу и уже всё… А Булат, чтобы его как-то подбодрить, говорит: «Я по телевизору-то выступал, тебе язык показывал, — ты что, не видел?» Последний раз улыбнулся дядя Паша. Любил он Булата очень…

Павел Иванович Типикин умер в 1995 году. А Булат Шалвович, хоть и был много моложе, лишь на два года пережил своего друга. (III)

Через несколько дней после шумного педсовета из облоно пришёл приказ об освобождении директора школы Солохина от занимаемой должности. Прямо вот так, не дожидаясь уже совсем скорого окончания учебного года, до которого уже чуть-чуть осталось. Исполняющим обязанности директора школы был назначен учитель химии А. И. Анчишкин.

А потом были выпускные экзамены. На выпускных погорели ни в чём не повинные выпускники Солохина, тот самый класс, где учился Виктор Окуджава. Рядовой учитель Солохин ничем им помочь не мог — на экзамен приехала комиссия из районо. На устном экзамене он ещё как-то мог схитрить, например, положить билеты с вопросами, которые он вообще не проходил со своими учениками, в самый низ. В последнем билете, тридцать первом, было что-то про современных советских писателей. И вот самая лучшая отличница, Аня Борисова, умудрилась-таки вытащить этот злополучный билет.

— Какие советские писатели, у нас и библиотеки-то не было! Мы и не знали их, никаких советских писателей. И он нам ничего про них не говорил, — возмущается Анна Семёновна.

И надо же было, чтобы именно ей так не повезло! Такая добросовестная ученица, почти все экзаменационные вопросы назубок знала, и только этот вопрос не давал ей покоя задолго до экзамена. Подходила она и к Булату Шалвовичу, но и он ей не помог. Но «продавать» на экзамене Солохина она не стала, не сказала, что этого они вообще не проходили, просто потребовала другой билет.

Впрочем, насчёт «лагеря» — это, конечно, преувеличение, никакой конфронтации с другими учителями у новичков не было. Была конфронтация с директором, с завучем, с заведующей районо, это точно. Ну а другие просто не хотели портить отношения с начальством и поэтому с командой молодых дружить остерегались.

А ещё рассказывала Лидия Петровна Брыленко, как однажды учителя побывали на открытом уроке у Окуджавы. И не то чтобы директор послал их в надежде как-то «прищучить» главного смутьяна, нет, просто самим учителям захотелось посмотреть, как же это: и тишина у него в классе, и ученики обожают учителя. Пытали они его, пытали, как это ему удаётся поддерживать порядок в классе, и наконец он пригласил их к себе на урок литературы. Кроме Лидии Петровны, свободны в это время были ещё две учительницы, втроём они и пошли. Войдя в класс, они удивились, как смирно, положив руки на парты, сидели дети. Поздоровались, и Булат Шалвович рассадил коллег: одну за первую парту, другую в середину класса и третью — за последнюю.

Домашнего задания спрашивать не стал, а сразу начал рассказывать ребятам что-то, не имеющее отношения к теме урока, но настолько интересное, что класс слушал его, затаив дыхание. И вдруг постепенно, незаметно он перешёл непосредственно к теме урока. Но и это рассказывал не так, как в учебнике, а по-другому, по-своему. Дети и не заметили, как один рассказ сменился другим, и продолжали слушать учителя с неослабевающим вниманием.

Закончив, он произнёс: «А теперь, ребята, давайте повторим то, что я вам сейчас рассказал». И стал вызывать учеников. Они выходили один за другим и повторяли чуть ли не слово в слово всё, что им рассказал учитель с начала урока, а он сразу ставил оценки. Потом дал задание на дом, и на этом урок закончился.

И тут коллеги поняли, почему он не спрашивает домашние задания:

— Потому что ребята по ходу дела усваивают всё на уроке, — сказала Брыленко.

Урок произвёл большое впечатление на коллег. Особенно их поразила тишина в классе. Позже Окуджава провёл с ними длительную беседу, и похоже, что строил он её так же, как с детьми… До сих пор Лидия Петровна вспоминает слова, которые он сказал после урока:

— Если у ученика есть дисциплина, у него будут знания. Если он не сидит, а крутится и вертится на уроке, то какого бы вы к нему преподавателя ни поставили, знаний ребёнок всё равно не получит.

Звучит корявенько, но это изложение Лидии Петровны. Она говорит, что этот разговор остался в её памяти и помогал ей в работе до самой пенсии.

Конечно, ребята довольны были. И оценки по литературе, как правило, были неплохие. Но вот по русскому языку… Диктант — и куча двоек. Ещё диктант — и опять куча двоек. А ребята всё равно любят своего учителя. Ребята-то любят, но вот директор таких оценок терпеть уже никак не мог, — это же резко влияло на общую успеваемость по школе. И снова, как в Шамордине, — разговоры, уговоры: вы, мол, уж там не усердствуйте насчёт двоек…

Куда там! Директор и так и сяк, но все его слова — как об стенку горох! Ну, ничего, Михаил Илларионович ещё отыграется…

И тут мы подходим к очень важному вопросу. Каким же всё-таки учителем был Булат Шалвович Окуджава — хорошим или плохим? Вот именно так — хорошим или плохим, потому что средних оценок здесь не может быть, и вот почему. Дело в том, что, по мнению большинства его бывших коллег, и здесь, и в предыдущей школе (забегая вперёд, заметим, что и в следующей, в Калуге, да и дальше тоже) — педагог он был весьма и весьма неважный. А некоторые просто говорили — тихо так, доверительно — что педагог он был никакой.

Может, потому и любили его ученики?

Но вот воспоминание одной из учениц восьмого класса Высокиничской школы, где Окуджава был, кстати, классным руководителем, — Валентины Александровны Левиной:

— Вечно опаздывал он чегой-то… Такой… ну, не хочу сказать, хороший человек. Стенгазету в стихах выпускал. Ходил в свитерке в таком, в водолазочке, и пиджачок. Худенький, чёрненький. И мы, по-моему, чуть ли не неделю учили, как его называть: «Булат Шавлович». Так и не выучили…

И вот это вылетевшее словечко такой говорит о нём как о человеке не вполне серьёзном, что ли.

Оказывается, и некоторым ученикам он представлялся каким-то не вполне серьёзным. И даже эта запомнившаяся форма одежды учителя, и внешность его — тоже дополняли в глазах ученицы неблаговидный образ.

В Высокиничах он действительно совсем недолго проработал. Но если доверять памяти этой ученицы (а не доверять я оснований особых не вижу — она хорошо помнит многие события тех лет), выходит, что он и в эти-то четыре месяца не всегда приходил на урок — часто его заменяла супруга. А после увольнения Булата из школы русский язык и литературу в этом классе вообще стала вести Галя.

На вопрос: «Ну, и кто лучше преподавал — Галина Васильевна или Булат Шалвович?» — Валентина Александровна Левина отвечает:

— Вы знаете, мне Галина Васильевна как-то лучше нравилась… А он, чего там, — придёт, а то и не придёт, наездами. Правда, правда. Ну, я не говорю, он действительно много рассказывал, вспоминал своё…

Ах, вот оно что! Оказывается, он и это-то короткое время, что довелось ему работать в Высокиничах, грубо говоря, «сачковал»! Так что неудивительно, что некоторые ученики не только не запомнили хорошо своего мимолётного учителя, но даже имени его не успели толком выучить.

Тут я должен напомнить читателю, что в самом начале учебного года Галине Васильевне не досталось часов по специальности и она вынуждена была преподавать географию. И очень может быть, что Булат специально, когда у Гали были свободные часы, посылал её в класс вместо себя, чтобы она не потеряла квалификацию.

Другая тогдашняя ученица Булата Шалвовича, Валентина Алексеевна Титова, помнит по-другому, хотя он не был классным руководителем в её классе:

— Мы в 5 А были, а он был классным руководителем в 5 Б[38]. С ним было интересно, он и на переменах с нами общался и играл. В волейбол он играл со своим классом, это не наш, а параллельный. С ними он и в походы ходил, в лес, на речку. Мы им так завидовали. А у нас классным руководителем старенький был учитель, Иван Григорьевич (Новиков. — М. Г.).

Но не только этим запомнился Титовой недолгий учитель русского языка и литературы. Помнит она и каким строгим он мог быть:

— Заходит в класс, сначала смотрит, какой порядок в классе. Если что-то не так, например, бумажка на полу, он вызывал дежурного и какого-нибудь другого ученика. Другого ученика он просил устранить непорядок, а дежурному говорил:

— Сейчас он уберёт всё, а ты посмотри, как надо. Потому что завтра ты снова будешь дежурным.

И на внешность учеников обращал внимание — ну, там, рубашка не застёгнута или ещё что-то. И сам одевался очень аккуратно.

Он был и строгий, и добрый, всё у него было. Требовательный был, конечно, хотел, чтобы мы его предмет знали хорошо. Некоторых наказывал, оставлял после уроков. Я-то не оставалась, у меня русский язык и литература неплохо было, он мою тетрадь даже показывал другим ученикам в качестве примера.

А потом прошли годы, это уже, наверное, году в 1966 было, я на кухне слышу вдруг по радио его имя и очень удивилась. Потом я детям своим рассказывала, кто меня учил в школе.

Теперь справедливости и объективности ради приведём ещё одно воспоминание из этого же времени, мягко говоря, не такое восторженное. Точнее, совсем не восторженное.

Но это уже не ученик вспоминает, а учитель. Заслуженный работник культуры РФ, директор Калужской областной научной библиотеки, а позже — её учёный секретарь, Семён Ильич Миронович закончил ту же пятую школу, но чуть раньше, чем Окуджава в неё пришёл учительствовать. В описываемое же время Миронович был студентом третьего курса Калужского педагогического института:

— Я пришёл в пятую школу со своей студенческой группой на практику. Это было весной 1952 года. Стоим мы в родном коридоре моей родной пятой школы. Почему стоим, не помню. И вот мимо пролетает чистой воды джигит. В сером плаще, это я помню точно. Талия — тростинка, плащ туго перетянут поясом. И усики. А вот что он делал на ходу — напевал или бормотал — сказать не могу. Но что-то бубнил себе под нос. Причём он не проходил мимо, а именно пролетал вихрем.

Я стоял с учителями. Естественно, когда я пришёл на практику в свою школу, учителя, учившие меня, собрались полюбоваться на своего ученика. И на первый мой вопрос: «А это что за джигит?» — а он как у меня сразу в сознании отпечатался в образе джигита, так и потом остался — был дан ответ: коллега, русский язык и литература. А на второй вопрос — каков он — ответ был дан неопределённый: толком его никто не знает. Пришёл недавно, ещё не раскусили.

Разговор продолжился, когда нас повели на урок к Булату.

Не помню тему урока, который вёл Булат, но впечатление помню хорошо — это был не квалифицированный урок. Это я уже не со студенческой точки зрения оцениваю, а с вершины своего учительского опыта. Да и тогдашнему студенту-отличнику, мне было абсолютно ясно — урок не квалифицированный. И первая же мысль у меня была: «Голубчик! Ну готовиться же к уроку надо!»

Первый признак квалификации учителя для меня — распределение урока по времени. Когда я был завучем и приходил на уроки к учителям, то автоматически отмечал, как урок распределяется по времени. Хотя, может, на первое место следует поставить то, насколько учитель видит класс. Весь класс сразу, одновременно.

Булат потом рассказывал, как он наводил порядок в классе, но на том уроке ребята, мягко говоря, не вели себя хорошо. Он не то чтобы не владел классом, а просто не обращал на него внимания.

И вдруг идут странные и пространные рассуждения — в частности, об этом никому не известном тексте:

Мало того, что здесь идёт речь о стихотворении, которого никто никогда не видел, но ещё и стиль изложения таков, что не всякому человеку доступен. Мне, например, совершенно недоступен, хотя я с готовностью соглашусь, что это от недостатка моего образования. Но всё же лучше бы учёным людям снизойти до того, чтобы их понимали простые читатели — им это должно быть проще, чем нам подняться до их уровня.

Через двадцать лет после выхода «Лирики» о стихах Булата Окуджава калужского периода вспомнил Евгений Евтушенко. В предисловии к первой большой пластинке Булата в СССР в 1976 году он написал:

И тут же — о второй книге — «Острова» (1959):

Странное дело — ведь в «Островах» — книге, которая Евгению Евтушенко, в отличие от «Лирики», понравилась, — пять стихотворений калужского периода, в том числе и из «Лирики», кстати. Больше того, из двадцати пяти произведений, составивших «Лирику», лишь десять не включались в последующие авторские сборники, тогда как Быков утверждает, что большинство текстов в «Лирике» — «ещё не стихи».

Неужели Окуджава до самой смерти публиковал свои старые конъюнктурные поделки, посвящённые 1 мая и 7 ноября?

Я не хочу сейчас обсуждать поэтические достоинства ранних стихов Булата Окуджава. Давайте посмотрим на эти стихи только с точки зрения их конъюнктурности, о которой дружно твердят все вышеупомянутые исследователи.

Придётся заодно уж подсчитать, сколько же из напечатанных в «Лирике» стихотворений были «стихами на случай».

Так вот — нашлось только одно. Это стихотворение «Ленин», впервые напечатанное 22 апреля 1955 года в газете «Молодой ленинец». Кто не верит — сам может проверить: в книге «Лирика» это единственное «датское» стихотворение.

Но ведь В. Сажин указывал и на другие праздники — «1 мая, день рождения Ленина, день гибели Пушкина, столетие смерти Гейне, Новый год…».

Действительно, стихотворение «Гейне» в книге есть. Вот только публикуется оно в книге впервые, то есть ни к какой конкретной дате в газетах оно не появлялось. Правильнее, пожалуй, будет предположить, что наоборот — оно появилось под впечатлением от юбилейных торжеств и статей в газетах, а вовсе не было написано к «излюбленному празднику». Ещё у Сажина день гибели Пушкина фигурирует как «излюбленный праздник». Но Окуджава в течение жизни написал много стихотворений о Пушкине, почему бы одно из них не опубликовать в газете в день смерти поэта?

Итак, вопреки уверениям ряда биографов и исследователей творчества Булата Окуджава о том, что в Калуге тот писал почти исключительно заказные конъюнктурные стихи, в первой книге поэта удалось обнаружить всего одно такое стихотворение — «Ленин».

Впрочем, и с этим стихотворением тоже всё не просто. Вообще тема конъюнктурности требует особого рассмотрения. Как-то один из оголтелых критиков, некто В. С. Бушин, написал разгромную статью[88] по поводу романа Булата Окуджавы «Путешествие дилетантов». Есть там и мелкие придирки. В частности, по поводу солёных огурцов. В романе есть фраза:

Мы сидели, подобно кочевникам, изогнувшись, расслабленно раскинув руки, полуприкрыв глаза, и пили ледяную водку, и крепенькие молодые огурчики свежего посола с хрустом раскалывались на наших зубах.

Критик с присущим ему задором вопрошает:

На это Окуджава заметил в одном из своих устных выступлений, что критик судит о том времени с точки зрения современного покупателя — почему бы у князя (речь идёт о событиях двухсотлетней давности) не водиться малосольным огурчикам круглый год?

Вот именно это и происходит со многими исследователями раннего творчества Булата Окуджава — они судят о нём «с точки зрения современного покупателя». Возможно, сами они уже задолго до написания своих критических статей знали всю правду о Ленине и верно оценивали историческое значение Октября. Но таких, смею заверить, было ничтожное меньшинство. Подавляющее же большинство советского народа Ленина в то время искренне любило и боготворило. И Булат Окуджава не был исключением, о чём он сам неоднократно заявлял. Много лет спустя, в 1992 году, на вопрос корреспондента газеты: «Вам вообще когда-нибудь приходилось писать „из-под палки“?» — Окуджава ответил:

— Нет, никогда. Я всегда писал искренне, всегда верил в то, что писал. Есть у меня, скажем, стихотворение о Ленине — я его написал в молодые годы и совершенно искренне, безо всякого нажима — сам, по собственному желанию — так, как всё это ощущал тогда[89].

Но нынешние критики в искренность поэта верить не хотят. А мне вот из собственного опыта помнится, как друзья мои всякий раз обещали меня побить, если я не перестану говорить гадости о Ленине. Причём это уже не пятьдесят четвёртый или пятьдесят пятый годы были, а восьмидесятые. И друзей моих трудно было заподозрить в чрезмерной лояльности к советскому режиму, но — Ленин! Ленин — это было святое для советских людей. Для кого-то и сейчас остаётся. Да и сам я в конце шестидесятых-начале семидесятых избил бы любого хулителя Ленина.

Поэтому очень хотелось бы, чтобы нынешние критики как-то учитывали реалии того времени, о котором пишут. И некоторые из них, справедливости ради надо заметить, учитывают.

Например, цитируемая Ольгой Розенблюм Светлана Бойко:

И тут же сама Розенблюм вторит ей:

Винокуров и сам, конечно, понимал, что то, что понравилось Бернесу, фальшиво звучит. Поэтому в своих сборниках никогда этого четверостишия не ставил.

Забегая вперёд, заметим, что тогдашние старания молодого калужского поэта, походы по столичным журналам, не оказались напрасными. Правда, не в журнале «Октябрь», а в другом журнале в конце того же 1955 года были напечатаны два его стихотворения[123]. Но к этому важному событию мы ещё вернёмся в своё время.

А в стране в это время, как это обычно у нас бывает, было время кардинальных перемен. Всё реорганизовывалось, от Вооружённых сил до пионерского звена. Основной идеей реорганизации было сокращение штатов. Вот и «Молодой ленинец» не миновала чаша сия. Приказом № 24 по редакции газеты от 3 мая 1955 года Д. А. Сачкова в связи с сокращением штатов областных комсомольских газет освободили от совмещения должности выпускающего с 10 мая.

Через неделю — следующий приказ № 25 от 10 мая. И здесь уже в первом параграфе увольнения становятся чуть ли не массовыми, учитывая небольшой состав «Молодого ленинца»:

Следующий параграф приказа гласил:

В связи с сокращением должности зам. редактора перевести товарища Чеснокова Я. П. на должность зав. отделом пропаганды и агитации с 15 мая с. г.

В сентябре была ещё одна публикация — стихи «О красоте»[167]. Похоже, это ещё одно стихотворение, навеянное впечатлениями от недавнего отпуска в Туапсе:

14 октября 1956 года в Калуге прошёл первый День поэзии. Традиция проведения таких праздников возникла в Москве годом раньше. А теперь, когда появился альманах, который так и назывался — «День поэзии», праздники поэзии прошли и во многих других городах Советского Союза.

В Москве День поэзии — 1956 прошёл 30 сентября, как раз в день выхода альманаха из печати. «Молодой ленинец» 7 октября откликнулся на это событие маленькой заметкой неназванного корреспондента:

Восторженная заметка неназванного автора (на самом деле это был Булат Окуджава, что удалось выяснить благодаря тем же гонорарным ведомостям) заканчивается словами:

И действительно приводятся стихи молодых московских поэтов Владимира Корнилова и Бориса Заходера.

В следующем номере газеты от 10 октября появляется заметка о готовящемся аналогичном празднике в Калуге:

Московских поэтов пригласить было нетрудно, ведь после всесоюзного совещания Николай Панченко и Булат Окуджава обзавелись там обширным кругом знакомых.

Вспоминает Наталья Астафьева:

Здесь Наталья Григорьевна ошибается — Слуцкий тоже приехал в Калугу. А ещё, кроме упомянутых, приехали Евгений Винокуров, Владимир Корнилов и Александр Коренев.

Да, Панченко и Окуджава знали, кого приглашать — кроме друзей-семинаристов они добились приезда и известных уже замечательных поэтов.

Может быть, сегодня кому-то имя Александра Коренева не знакомо. И это чудовищно несправедливо — Коренев был пронзительным поэтом:

Или вот это стихотворение, за которое Е. Евтушенко автора назвал гением. А другой хороший поэт фронтовик Михаил Луконин назвал лучшим о войне:

Тут, правда, проблема с авторством возникает. Евтушенко опубликовал это в «Огоньке» в 1988 году как стихи неизвестного автора. Однако автор вскоре нашёлся, и не один, а даже два. Один из них — Александр Коренев, другой — недавно умерший в Израиле Ион Деген.

Вскоре после публикации в «Огоньке» поэт и литературовед Михаил Красиков побывал дома у Коренева, и вот что он пишет во вступительной статье к книге стихов Александра Коренева «Чёрный алмаз», вышедшей уже после смерти автора:

Александр Коренев умер очень скоро, в 1989 году, так и не опубликовав стихи «Вьюга, ночь…» В доперестроечные годы это было невозможно, а в перестроечные он не успел выпустить новый сборник. Когда-то, в 1967 году, в поэме «Кульчицкий» Коренев обратился к другу своей юности:

Ион Деген прожил до 2017 года и успел много раз опубликовать это стихотворение от своего имени. Я сейчас не хочу разбираться, кто истинный автор стихотворения, и далёк от того, чтобы кого-то обвинять в плагиате — у пожилых людей память частенько играет злые шутки.

Можно, конечно, сопоставить это стихотворение с другими стихотворениями обоих авторов. Компьютер, наверное, легко сможет определить истинного автора. Я же только замечу, что у танкиста Иона Дегена это стихотворение датируется декабрём 1944 года и другие стихи этого периода неразрывно связаны с реалиями танковых боёв. И непонятно, откуда вдруг у танкиста товарищ в валенках. У стрелка-автоматчика Коренева это стихотворение выглядит естественней.