Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Что толку в нашем вечном бытии

И силе нашей, вечно-неизменной,

Коль нам терзаться вечно суждено?

Джон Мильтон

«Потерянный рай»

Промозглую тьму пронзил далекий луч. Мокрый камень заблестел. Приближающийся свет фар выхватил из ночи штрих дождя и статую женщины, протянувшей руки к яростному небу. К старому прусскому особняку мчались автомобили. Серебристый Роллс-Ройс и два внедорожника BMW.

Навстречу подъезжающим автомобилям из дома вышли несколько фигур. Невозмутимые черты их бледных лиц тронула рябь обеспокоенности. Ветер дернул их сухие одежды, но дождь быстро утяжелил ткань.

Они ждали.

Серебристый Роллс-Ройс и два внедорожника сбросили скорость в последний момент у крыльца. Мокрый гравий прошипел под остановившимися шинами. Дверцы автомобилей распахнулись. Из темноты салонов спешно выскочили и подбежали к открытым дверям Роллс-Ройса.

Руки осторожно подхватили безжизненное тело и вытащили из машины. Молодая брюнетка была без сознания. Несколько человек понесли её в дом. Струи дождя с треском забарабанили по её изорванному кожаному плащу. Но холодные капли не привели её в чувство. Размоченная дождем кровь ручьями стекала с её пальцев под ноги несущим.

Двое мужчин из Роллс-Ройса шли следом. Тот, что был с длинными темными волосами, убранными заколкой в хвост, обратился к встречавшему на крыльце:

— Всё готово, Норберт?

Худощавый, прилизанный Норберт утвердительно кивнул.

— Да, Виктор.

Вся процессия толчеей вошла в дом.

Широкоплечий брюнет с бакенбардами на грозном мужественном лице, шедший рядом с Виктором, тут же властно прибавил:

— Этого будет недостаточно. Наполните резервуар.

Норберт с толикой смятения бросил вопрошающий взгляд на Виктора, своего хозяина.

— Мы могли опоздать, — подтвердил Виктор. — Нужно подстраховаться.

Норберт жестом подозвал двух молодых людей и вместе с ними свернул под лестницу.

Тем временем раненую брюнетку внесли в столовую и положили на длинный стол возле приготовленных хирургических инструментов. Её ботинки военного фасона гулко стукнули о дубовую столешницу.

Горящие усмиренным бешенством глаза широкоплечего брюнета с бакенбардами неотрывно следили за бездыханной девушкой на столе. И в этом диком взгляде металась тревога.

С нее сняли плащ. От ворота к плечу разрезали кожаную блузку, пробитую пулями в нескольких местах.

Его взору предстали множественные ранения. Он отмечал каждую деталь, каждую рану, рассекавшую плоть девушки. Каждую вену, из десятков черных ветвей вспухших на неестественной снежно-белой коже неуловимо похожей на него брюнетки.

Он хорошо знал, каково это. Организм девушки был отравлен и буквально горел изнутри. Из раны под ключицей брюнетки поднимался дым. То же самое приходилось переносить и ему. И потому он понимал, что в таком состоянии времени уже не оставалось. Счет шел на минуты.

И этого можно было избежать.

Впрочем, эти мысли он осознанно прервал. Сейчас важно другое.

— Я сам, — подступил к столу он, выхватывая скальпель у своей подчиненной, Митры.

— Лорд-маршал, но вы без перчаток.

Перчатки на ней едва ли можно было назвать медицинскими. Плотные и блестящие, перчатки для химических работ. Надетые по соображениям защиты, а не соблюдения стерильности.

Зан Вэллкат её не слушал, а ему никто не препятствовал. Многие годы плоть и металл служили ему холстом. И родную плоть и кровь он мог доверить только себе. Меры предосторожности его не волновали. По многим причинам.

Черневший эпицентр заражения под ключицей брюнетки словно оплавил окружающие ткани, ввалился и уже начинал превращаться в пепел.

Двумя точными движениями лорд-маршал Вэллкат рассек рану девушки накрест. И пока он брал изогнутый пинцет, Митра вонзила в разрезанную рану хирургический расширитель, раздвинув черную обугленную плоть. Зан погрузил пинцет и извлек источник заражения.

В следующее мгновение тело лежащей на столе брюнетки выгнулось кверху, словно невидимая нить потянула её за рёбра. Пальцы судорожно напряглись. Ногти проскребли по столу. Она разжала высохшие белые губы и с пронзительным хрипом вдохнула. После чего вновь обмякла и потеряла сознание.

Став свидетелями произошедшего, присутствующие обменялись приглушенными фразами. В голосах подданных Виктора Вормана звучал страх и изумление. Им не часто доводилось видеть подобное.

Кто-то подал Митре столовое блюдо — в спешке к операции готовились с тем, что было под рукой — и Митра поднесла блюдо Зану.

Зан Вэллкат разжал пинцет.

Маленький сплющенный кусочек белого дымящегося металла со звоном упал на блюдо.

Пуля.

Особая. Заправленная в пистолет стрелявшего для одной конкретной цели.

— Унесите! Избавьтесь от этого! — нервозно скомандовал Виктор.

Игорь, человек Виктора в таких же перчатках, как у Митры, забрал блюдо и ушел.

В стройном теле брюнетки темнели ещё два пулевых ранения. Без признаков отравления. Зан оставил их напоследок. С прежней быстротой и хладнокровием он и Митра продолжили операцию. Спустя несколько минут они извлекли другие пули. Обе обычные, калибра 5.56 мм, но сильно деформированные и распавшиеся на осколки.

Зан наклонился к брюнетке и заметил, что черные вены, изрисовавшие её тело, стали бледнеть.

Он заботливо поправил её волосы и прошептал на ухо:

— Мы успели, Катрина. Теперь поправляйся.

Отойдя от стола, он обратился к своим подданным:

— Джаред, Элиен. Её нужно окунуть.

Джаред, обладавший поджарым, но крепким телосложением, и Элиен с легкостью подхватили изящную фигуру Катрины и понесли из столовой за Виктором, указывающим путь.

Зан проводил их взглядом, затем повернул голову к столу, на котором только что лежала его дочь. Густые разводы отравленной крови Катрины и окровавленные инструменты кричали о том, что фатальные последствия были невероятно близко.

Виктор, Джаред и Элиен, держащие Катрину, спустились в подвал под правым крылом особняка. Несколько других подданных Виктора шли следом. Зан спускался последним.

К этому времени Норберт с помощниками закончили с наполнением резервуара. Стеклянный куб заполняла почти непрозрачная жидкость, в темноте подвала дающая красноватый отблеск.

Здесь всё происходило в странном почти ритуальном молчаливом трепете. Не требовалось больше ничьих распоряжений, чтобы совершить необходимое. Джаред и Элиен прекрасно знали свою задачу.

Осторожно они внесли раненую брюнетку на металлический мостик, перекинутый над резервуаром.

По-прежнему безжизненный тёмный силуэт Катрины соскользнул с держащих её рук. Падение распахнуло её собственные расслабленные в беспамятстве руки. Под безмолвными взглядами наблюдавших из темноты брюнетка упала в резервуар лицом вниз.

Тёмно-красная жидкость сначала вскинулась, всплеснулась, подхватила Катрину, а затем полностью поглотила.

Дождавшись, когда стройная фигура девушки скроется в глубине резервуара, все присутствовавшие покинули подвал.

Особняк Виктора Вормана погрузился в напряженное ожидание.

Стояла глубокая ночь. Ветер разливал бушующие волны Калининградского залива. Из-за непогоды сразу в двух районах города отключилось электричество.

В окнах мокнущего под дождем особняка Вормана трепетал теплый свет свечей. Его выполненные из вишневого дерева коридоры с величавыми портретами в увесистых рамах оставались темны. И лишь отсвет молний проникал в этот многолетний мрак.

В старом чертоге Вормана собрались все члены семьи. Сегодняшний съезд был обусловлен прибытием почетных гостей — лорда-маршала Зана Вэллката и его подданных, прилетевших накануне из Сербии. Торжественное сборище омрачили неспокойные обстоятельства, послужившие причиной визита Вэллкатов. Дела были улажены быстро, но приняли чрезвычайно серьезный оборот. И теперь жизнь дочери сербского лорда-маршала Зана Вэллката оказалась под угрозой. Резервуар являлся последней надеждой для нее.

По возвращении из подвала прием устроили в большом салоне на первом этаже. По полу и стенам разливались черные тени. В руках сверкали наполненные бокалы. Отголосок торжества отражался в изысканных нарядах. Среди одежд членов семьи Вормана по обыкновению преобладали фиолетовые оттенки, а их гостей — исконно черные. Мелькали фамильные гербы, среди которых выделялся герб Вэллкатов. Роза скрещенная с мечом на фоне узорной латинской V.

Собрание отдаленно походило на званый вечер в период Венецианского карнавала. На собравшихся узнавались черты фасонов эпох давно ушедших. Коуты и шарф-галстуки. Роскошные корсеты и жабо. И в этом крылся обычай, свидетельствовавший о единстве и принадлежности всех присутствующих к особому кругу.

Несмотря на разговоры, звучащие то тут, то там, в атмосфере повис призрак ожидания. А обсуждения ран Катрины не сходили с уст собравшихся.

И только рыжеволосая Инга беззаботно посмеивалась, перешептываясь с младшими сестрами Анжелией и Селоной — три взрослых дочери Вормана сидели неподалеку от Виктора и Зана. Инга следила за тем, чтобы Зан слышал её льстивые восхищения и славословия в его адрес, но забывала о приличиях, требующих в такой ситуации хотя бы наносной мрачной озабоченности. Однако Зан беседовал с Виктором, совсем не уделяя внимания её болтовне.

В помещение вошел советник Виктора Вормана Норберт и расположился возле входа на свободном диване. Он только что переоделся, потому что намочил и запачкал одежду, подготавливая резервуар. Свежий тёмно-фиолетовый сюртук, узкие брюки и остроносые ботинки-монки подчеркивали его худосочность и бледность. Норберт сел, положив ногу на ногу, в свою привычную вальяжную позу и без интереса оглядел собравшихся.

Возле Норберта остановился молодой мужчина с легкой щетиной на широких скулах. Вокруг него вились две похожие друг на друга девушки в кружевных платьях, напоминавших пеньюары, под которыми проступали обнаженные тела.

— Что-то все какие-то невеселые, — бодро заметил он. — Не думал, что они так впечатлятся произошедшим. Все только и говорят о Катрине. А за неимением достоверной информации, столько любопытных домыслов всплывает.

Норберт ему ничего не ответил. Тогда он закурил и сел с другого края дивана. Похлопал по бархатной подушке, приглашая девушек устроиться рядом с ним.

— Ну и? Скольких пришлось затратить? — спросил он Норберта, когда девушки устроились вокруг него.

Вопрос прозвучал расплывчато, и всё же каждый прекрасно понимал, о чем идет речь. Норберт не смотрел в его сторону, не торопился с ответом, и явно не стремился к конкретике.

— Много, — выразительно произнес Норберт.

— Запасы остались?

— Несколько.

Собеседник Норберта выпустил сигаретный дым и покачал головой.

— Плохо. Придется восполнять. А это привлечет внимание.

Норберт впервые повернул удлиненное безбровое лицо в их сторону:

— Не привлечет, если делать это в соседних странах, Стеллан. Подальше от границы.

Одна из девушек подползла по дивану к советнику и прижалась к его шее губами:

— Ты такой умный, Норберт. Напрасно Виктор ругает тебя за нерасторопность. — Что бы он делал без твоих мудрых подсказок.

Норберт схватил её одной рукой за волосы, другой за шею и крепко сжал длинные костистые пальцы на горле девушки.

— По-твоему, если Виктор спрашивает моего совета, значит, он сам не может принимать решения? Я советник, Ханна, а не всемогущий лорд-маршал. Виктор не нуждается в моих подсказках.

— Да брось, они ничего не понимают, — вмешался Стеллан.

Но Норберт её не отпускал.

— Что-то они понимают, — проговорил Норберт, заглядывая в испуганно расширенные глаза девушки. — Ведь что-то же должно было сохраниться в этой милой головке.

Норберт отпустил Ханну и прибавил:

— Поменьше болтай язычком.

— Ну, прости, прости, не серчай, — проскулила Ханна. — Я всего лишь сказала, что думает на твой счет наш лорд-маршал. Прости…

Стеллан усмехнулся, наблюдая, как Ханна ластится, пытаясь задобрить Норберта. Стеллан посмотрел на Вану, сестру Ханны, провел рукой по её щеке и строго, но не сердито сказал:

— Никогда не следуй примеру своей сестры.

Вана покорно кивнула.

В другой части комнаты гости из Сербии наблюдали за всем со стороны, улавливая всеобщую напряженность семьи Виктора.

— Ты только посмотри на эти лица, — приглушенно протянул Джаред. — Они напуганы и сбиты с толку.

— Не изненађуjе[1], — тоже вполголоса согласилась Митра. Черноглазая, с блестящими черными волосами, убранными в тугой узел, она представляла образец строгой балканской красоты в таком же строгом черном костюме, под стать её внешности. — Подданные Виктора видели, в каком состоянии привезли наемницу. Последнюю из всех, кого они ожидали увидеть при смерти. И судя по всему, Виктор не сообщил им, с какой целью Катрина находится в Калининграде.

— Скорее всего, сказал, что обычный гостевой визит. Но Инге лгать не стал. А эта гарпия, конечно, разболтала сестрам. И так слухи наполнили славный дом Ворманов. Сохранить всё в тайне не удастся. Теперь всем захочется узнать, что же такого Зан затеял на территории Виктора. О, им будет очень любопытно обнаружить, сколь благородны были цели Зана, и на какие жертвы ради них он отправил свою дочь. Но следом зазвучат голоса, вопрошающие, получилось ли. И осведомленные особы, вроде Инги, жаждущие своего звездного часа, преподнесут всё в крайне драматичном свете. Сегодня мы празднуем, но смуту уже не сдержать. Пусть в сущности ничего не изменилось, теперь изменится многое. Когда делам стражей сопутствует успех, все ликуют. Вспоминают, что мы их защита. Утешаются, зная, что могут совершать ошибки за ошибками, а потом умыть руки и взвалить свои проблемы на стражей. Но стоит нам потерпеть поражение, и кланы набрасываются на нас как свора собак, лая о том, что стражи проявляют слишком много инициативы, способной привести лишь к неприятностям. Они хотят держать нас на поводке. И мы дали им повод.

— Понарѝн будет недоволен всем этим, — произнесла Митра, предчувствуя, что может подняться резонанс.

— Сюда идет Фелиция, — предупредил Джаред.

К бару, возле которого стояли подданные Зана Вэллката, подошла миловидная девушка в темно-сиреневом платье с широким шлейфом. Подданная Виктора.

— Как думаете, что обсуждают Виктор и Зан? — поинтересовалась она.

Джаред обернулся к подошедшей Фелиции.

— Согласовывают текст заявления.

— Какого заявления?

— Сейчас узнаем, — Джаред указал глазами в сторону Виктора, вышедшего на середину комнаты.

Виктор поднял руку, требуя тишины. Невысоко. Спокойным медленным жестом. Этого хватило, чтобы гомон, нараставший в салоне, стих.

Из полутьмы к лорду-маршалу Ворману обратилось множество глаз, блестевших в кровавых отсветах камина.

Будучи судьей трибунала, Виктор привычно заговорил громким голосом оратора. Каждое слово в его устах приобретало убедительную весомость:

— Сегодня наши гости продемонстрировали, насколько эффективны кланы, которым мы вверяем нашу безопасность. Напомнили, насколько стражи бдительны и верны своему долгу. Знаю, для многих неожиданный приезд лорда-маршала Вэллката и его подданных стал поводом для обеспокоенности. Но уверяю, волноваться не о чем. Вопросы, стоявшие на повестке дня, благополучно решены. И мы с лордом-маршалом Вэллкатом оцениваем их результат положительно.

— Я видел раны, — неожиданно подал голос Игорь, — на спине Катрины. В столовой. Это следы от когтей дикого зверя. И пуля. Я её уносил. Все видели, что это за металл.

После этих слов люди Виктора тихо зароптали.

Раскаленный словно угли взгляд затаившегося хищника остановился на спине Виктора в ожидании. Зан пристально следил за тем, чтобы речь Виктора не породила лишних сомнений и пересудов.

— Да, верно, — согласился Виктор и обратился ко всем: — К сожалению, доля наемницы трудна и полна вызовов. Полагается, что мы все это знаем. Но всякое знание со временем теряет остроту, становится просто словами. И мы начинаем относиться к чему-то важному, как к чему-то отвлеченному, само собой разумеющемуся. Мы произносим слово «наемница» с уважением и благоговением перед редчайшим мастерством в искусстве смерти. Но не отдаем себе отчета в том, как трудно быть редчайшим мастером, стоящим в авангарде наших интересов. Раны, которые вы видели на теле наемницы — одни из тысяч. Это жертва, которую Катрина платит ради нашего благополучия. Мы должны чтить эту жертву, ибо видим лишь малую её часть, и уже поддаемся ужасу. Что касается обстоятельств, при которых Катрина Вэллкат получила эти ранения — как я уже сказал — беспокоиться не о чем. Лорд-маршал Вэллкат и его подданные оказали наемнице всяческую поддержку и помогли завершить начатое ею дело.

Донесся ещё один голос. Это был Стеллан, поднявшийся с дивана, чтобы обозначить свое желание говорить. Норберт хотел оттянуть его, чтобы тот сел и замолк, но не успел.

— Прошу прощения, Виктор, — начал Стеллан. — Думаю, многие из нас хотели бы знать, удалось ли Катрине исполнить пророчество Тентела?

Виктор решительно закачал головой в знак несогласия:

— Подобные слухи не верны.

В этот момент старшая дочь Виктора, Инга, вскинула на отца огорошенный взгляд из-под рыжей челки.

Виктор продолжал:

— Я понимаю, стоит стражам проявить какую-либо активность, как уже начинают ползти разговоры о Тентеле. Но и в этот раз слухи беспочвенны. Цели, с которыми Катрина находилась в Калининграде последние недели, соответствовали идее нашей безопасности и благополучия. Самоотверженность, с которой она выполняла свой долг, сложно переоценить. Катрине удалось выявить и предотвратить на нашей территории деятельность организации, чье вмешательство в наши интересы нами не приветствуются. Подчеркиваю, успешно предотвратить. И потому нашему спокойствию более ничего не угрожает. Мы все можем вести привычный образ жизни, — выразительно прибавил Виктор. — Представители клана стражей скоро вернутся в Сербию, а пока они гостят у нас, прошу оказать им гостеприимство, и предлагаю поднять бокалы в их честь.

В воздух торжественно взмыли бокалы. Подданные Вормана с почтением наклонили головы, приветствуя Зана Вэллката.

— Лорд-маршал Вэллкат, это в вашу честь, — этими словами Виктор завершил речь и вернулся в свое кресло.

— Отрадно, что всё улажено, — легковесно воскликнула Фелиция, когда Виктор закончил.

Она наполнила свой бокал, вежливо улыбнулась Джареду и Митре, и оставила их одних.

— Что ж, вот она, официальная версия, — проговорила Митра вполголоса, комментируя заявление Виктора.

Джаред кивнул и, дождавшись, когда Фелиция отойдет подальше, прибавил:

— Неплохо. Довольно ловкая получилась речь. Теперь любая другая трактовка станет завуалированным обвинением лорда-маршала во лжи. Кто дерзнет?

— Да, это остудит пыл излишне болтливых особ, — согласилась Митра и натянуто улыбнулась через весь зал Инге.

Всеобщее настроение после речи Виктора переменилось. Заразительное спокойствие Виктора передалось слушателям. И тревожная сцена извлечения пуль, развернувшаяся час назад в столовой, стала забываться.

Причин для настороженной отстраненности между подданными Вормана и Вэллката больше не осталось. Представители двух неизменно дружественных кланов охотнее принялись общаться друг с другом, обмениваясь взаимными любезностями за непринужденными беседами.

Неожиданно говорившие смолкли и прислушались.

Где-то в доме громоздко скрипнула дверь в подвал. Свечи дрогнули от сквозняка. Легкие мокрые шаги донеслись с лестницы и медленно проследовали на второй этаж, а затем стихли.

То, чего все ждали, свершилось.

Знать — несчастье, но отказаться действовать — преступление, когда знаешь, что надо делать.

Жорж Санд

Информация, которой я обладаю, может стоить мне жизни.

Я стал свидетелем и непосредственным участником событий, в результате которых погибло много людей. Лишь я один знаю, что за минувшим криминальным кошмаром стоит нечто большее и куда более опасное.

За волной кровопролитных преступных разборок, прокатившихся по Калининграду, таится тайна самой смерти.

В ту ненастную ночь я вернулся на попутной машине.

Не помню, как, но я выбрался из леса на обочину шоссе. Было темно хоть глаз выколи. Чудом мне удалось пробраться сквозь дебри. Продолжал лить дождь. Я весь в крови и грязи. В столь поздний час машины проезжали мимо, не останавливаясь. Меня никто не хотел подвозить. Путь до дома предстоял не близкий, но я не думал об этом. Я просто брел по обочине и не мог выбросить из головы всё, что случилось, постоянно оглядываясь в ожидании опасности.

Всё, что произошло, должно было оказаться лишь кошмарным сном. Но оно случилось на самом деле. Я видел всё своими глазами, а раны на моем теле подтверждали случившееся.

Я верил и боялся. Куда сложнее было осознать, что я до сих пор жив. Что мне дали уйти.

Я запомнил их имена. Необычные и странные.

Джаред, Митра, Элиен. Зан Вэллкат.

Их движения отличались. Это были животные в теле людей. Призраки во плоти.

Я никогда не забуду того мгновения. В ту секунду, когда её отец наставил на меня ствол пистолета, и я подумал: это конец. Эта мысль в тот момент казалась такой естественной.

Смерть была естественной…

Пока я шел по обочине шоссе, согнувшись от холода, рядом остановился фургон. На вид добродушный водитель сказал, чтобы я залезал в кабину. Мол, так и простудиться недолго. Преодолевая боль, я взобрался внутрь, где было тепло и несло дешевым куревом.

Водитель, плотный бородатый мужик в красной фланелевой рубашке, напоминавшей мне о крови, пару раз пытался завести разговор на отвлеченные темы, но я был не в состоянии поддерживать беседу.

Мой вид не мог не вызывать вопросы и обеспокоенность.

Проехав ещё немного в тишине, он заговорил вновь. На этот раз не о дрянной погоде и не об идиотах на легковушках, которые не выключают дальний свет. Его прокуренный голос зазвучал доверительно серьезно:

— Давно идешь? Похоже, у тебя была безумная ночка. Если надо кому-то позвонить, телефон есть. Вон он лежит.

Я по-прежнему не желал поддержать разговор.

— Или стряслось чего посерьезнее? — продолжал он. — Ты говори, если что. Не стесняйся. Уж я всякого повидал.

Я не мог рассказать. Не мог подвергать его такой опасности. Да и он не поверил бы. Стал бы трепаться с друзьями, забавы ради растрезвонил бы мои слова. И со временем эта история всплыла бы там, где тени прислушиваются к словам безумцев. Вычислить источник не сложно. Теперь я знал, как это происходит. Сначала пришли бы за ним. Потом за мной.

— Подбрось к городу, и всё. Этим ты мне поможешь.

— Я еду в объезд. Высажу на развязке, пойдет?

— Лучше, чем ничего.

Он подвез до пустынной автозаправки неподалеку от Лермонтово и Чкаловского поворота на въезде в Калининград. Фургон поехал дальше, в объезд города, а мне пришлось немного вернуться.

Деревья, дома, дорога. Я шел по Советскому проспекту, когда услышал, как издалека приближается неясный шум. Он прорывался сквозь шипение дождя. Я резко развернулся. Шум становился всё отчетливее и громче. И вот оно: откуда ни возьмись мимо меня пронеслась темная иномарка. Предчувствующий опасность, я пристально проследил, как иномарка удалилась. До последнего момента ожидая, что из окна появится рука с пистолетом, и меня застрелят.

Но она просто уехала.

Помню, я рассмеялся. Наверное, это был нервный смех с привкусом горечи.

Когда, наконец, добрался до знакомой улицы с белым кирпичным зданием госпиталя и моей обветшалой семиэтажкой с аркой для въезда во дворы и двумя старыми дубами, казалось, я шел полночи. Всё тело ломило и резало болью.

Пока поднялся по лестнице, я немного согрелся. Мне не терпелось поскорее под горячий душ.

Я осторожно стянул липкую выпачканную грязью рубашку. Пустил воду, сделав её настолько теплой, чтобы шел пар. Вымыл руки и принялся разглядывать раны в зеркале. Рваные, резанные. Много разных. Их требовалось обработать.

Вдруг я оторопел. От увиденного в отражении я невольно потянулся рукой к груди.

Я потерял свой нательный крест!

Позабыв о забитых грязью ранах и синяках, я схватил рубашку. Возможно, я порвал цепочку только что, и крестик где-то в складках скомканной рубашки. Я искал тщательно, но не нашел.

Это не хорошо. Это не хорошо, — сверлило у меня в голове.

Дыхание прервалось от мысли, что теперь у меня нет ничего, что могло бы стать преградой между мной и теми чудовищами. Именно сейчас, когда всё вроде бы закончилось, и я ослабил бдительность, угроза возрастала. А я потерял крестик! Наверное, где-то в лесу. Или его кто-то сорвал? В любом случае, искать дома бессмысленно.

Я метался в беспокойстве, пока не пронзило болью глубокую рану на ключице. Лицо ныло. Ссадины горели. Аспирин и анальгетики сейчас бы не помешали. Нужно взять себя в руки и обработать травмы.

Под струями теплой воды в душе рана, растянувшаяся от шеи до плеча, заболела немыслимо. Из неё засочилась, потом потекла кровь и никак не останавливалась. Под разорванную кожу набиралась вода и мучительно набухала пузырями. Но грязь нужно было вымыть.

Вода смыла кровавую корочку с губы порванной шипами дикой розы. Обнаружилась кровоточащая рана и на затылке. И ещё было больно держать мыло. Шипы дикой розы вонзились тогда мне под ногти. Опухшие пальцы обдавало отвратительной пульсирующей болью.

После душа я быстро переоделся в чистые серые джинсы. Мне было холодно, но я не мог заставить себя надеть футболку поверх всех этих ран. Ткань прилипнет к сочившейся крови, к отсырелой коже.

Помня отцовские медицинские книги по хирургии, которые в детстве казались мне страшными и неприятными, я знал, что хорошо бы зашить рану на плече. Уж сильно расходились её края. Но квалифицированная помощь — непозволительная роскошь для меня. Я не знал, безопасно ли мне сейчас выходить из дому обратно в ночь.

До рассвета ещё далеко.

Сонный и уставший я провел обыск в собственной квартире в поисках пузырька йода, спирта, может быть перекиси водорода, или, хотя бы фурацилина.

Старый весь побелевший пузырек перекиси водорода нашелся на антресолях.

Ища его, я наткнулся на свой давнишний дневник. Он пролежал там много лет. Забытый и ненужный. Исписаны были лишь первые страницы. Я скользил глазами по их содержанию. В памяти всплывали беззаботные воспоминания юношеских лет, которые когда-то я хотел сохранить на бумаге.

Какие глупости, какая пустая жизнь.

Теперь я знал, как использовать этот дневник с пользой.

Сначала я закончил с травмами. Решившись, я перевернул пузырек на разорванную кожу, через которую виднелись жилы. Раны словно огнем вспыхнули. В руке начался мышечный спазм. Не сдержал крик. Это, на хрен, не локоть свезти! Процедуру пришлось повторить и смочить перекисью более мелкие раны и ссадины.

После всего этого в глазах потемнело, и я просто сидел за столом в кухне несколько минут, пережидая, когда в теле утихнет пылающий огонь.

Придя в себя, я вспомнил про дневник.

Я решил записать всю последовательность событий, произошедших со мной в последние три дня. Я вырвал прежние исписанные страницы и стал подробно записывать то, свидетелем чего стал.

На сегодняшний день не существовало ни одного человека, которому я мог бы доверить эти знания. Но чувство, что мое свидетельство чрезвычайно важно, не давало мне покоя. Я должен был задокументировать существование сил, угрожающих всем и каждому.

За пару часов я изложил всё, стараясь не упустить важные подробности, припоминая улики и мельчайшую хронологическую связь. Эти строки прольют свет на волну убийств, прокатившихся по Калининграду. И не только. Я оставил свидетельство куда более важное.

Свидетельство о встрече с тайным биологическим видом разумных хищников, именующих себя лордоками. Внешне почти не отличимые от людей, они появляются среди нас с приходом ночи. В нашей культуре для них имелось множество других имен. Они же называют себя по имени первого из них.

Лордока.

Древние мифы кричали нам из глубины веков в попытке предостережения, суть которого исказила и обезличила современная поп-культура. У меня не было всех ответов. Их происхождение оставалось для меня тайной.

Мне пришлось примерить на себя роль журналиста, подробно фиксируя все обстоятельства и даты. Объяснить причины и детали бойни, развернувшейся на улицах Калининграда и его окрестностей.

Закончив писать, я добрался до середины дневника.

Не хватало последнего штриха. Анонимное послание столь невероятного содержания вызвало бы недоверие. Изложенные факты можно проверить, только если знать личность написавшего их.

Помешкав мгновение, я записал два последних абзаца:

Скрыть наши истинные чувства труднее, чем изобразить несуществующие.

Франсуа де Ларошфуко

«Максимы и моральные размышления»

В толще мутной красной жидкости что-то встрепенулось. Белые пальцы сжались в кулак. Расплывчатый силуэт развел жидкость руками и устремился вверх.

Кровь исторгла окрепшее бледное тело во тьму подвала.

Обагренная кровяным раствором Катрина вынырнула из полусмерти. Полная сил и не снедаемая болью ран. Она взялась за края резервуара и невесомо подтянулась на мостик.

Алая жидкость ручьями стекала с неё. Густой запах железа поднимался над Катриной вместе с паром.

В зрачках сапфировых глаз блеснул tapetum lucidum[2] — взгляд брюнетки выхватил из темноты немаловажную деталь, объясняющую обстоятельства, в которых очнулась Катрина. Поодаль, у стены подвала лежала уродливая груда тряпья. В нелепых позах, сваленные одно на другое там валялись обескровленные трупы, ещё не тронутые тленом.

Похожие груды тел Катрине доводилось видеть в прошлом. При разных обстоятельствах. В одном случае это были расстрельные ямы, над которыми фашисты казнили евреев и славян[3]. В другом — крайняя мера, практикующаяся как акт исцеления в закрытом сообществе, частью которого являлась она сама.

Катрина пересчитала убитых. Столько разом загубленных душ ради продления её существования.

Она посмотрела на свои окровавленные руки и решила, что хочет это смыть.

Из подвала она поднялась на второй этаж в просторную ванную комнату, выложенную светлой плиткой. Она обнаружила, что в доме нет электрического света, но кто-то зажег повсюду свечи.

Внизу слышались разговоры и отголоски торжества. Очередного пустого и бессмысленного приема, призванного подчеркнуть единство и дружность кланов. Этот символический обычай носил весьма практичное свойство отвлекать всех от памяти о смутных временах, когда будущие лорды-маршалы враждовали и не могли поделить территории ореола своего обитания.

Пышные сугробы пены заполняли ванную, окруженную светом свечей. Катрина остановилась напротив зеркала, перед которым на столике с умывальником стоял бокал и бутылка Шато Мутон-Ротшильд. Огонь играл на золотой грозди винограда в руке фавна на этикетке. Урожай 1947 года. По выбору вина Катрина поняла, что это Виктор позаботился о её комфорте и распорядился всё устроить.

Она подступила ближе к зеркалу, и её алое отражение показалось из теплого полумрака. Катрину с ног до головы облеплял блестящий липкий слой крови. Она отогнула разрезанный край своей кожаной блузки без рукавов с рядом металлических пуговиц, тянущихся от плеча к узкой талии. Блузка повисла на одном плече, обнажив свежий рубец под ключицей. Остальные раны бесследно сошли с её окровавленного тела. Силы медленно возвращались к ней. Но шрам от серебряной пули сойдет не скоро, а может даже останется навсегда. Он заворожил и приковал внимание брюнетки.

Серебро делало их всех словно живыми и причиняло почти необратимые повреждения.

В отражении рядом проступили два желтых пылающих глаза.

— Все будут рады увидеть тебя невредимой, — раздался голос Зана позади Катрины. Его черная шелковая рубашка поблескивала в мерцающем свете свечей. Он, как и все, слышал, что Катрина пришла в себя и поднялась из подвала на второй этаж.

— Мне казалось, я закрыла дверь, — ответила Катрина, не поворачиваясь. — Навряд ли ты пожелал меня увидеть лишь для того, чтобы это сообщить.

— Стоит ли ждать перемен, ради которых я отправил тебя сюда? — спросил Зан, перейдя к делу, и в этих словах она услышала смысл весьма конкретный и понятный им обоим.

— Ответ тебе известен. Мне жаль. Наверное, обидно, что все твои усилия и вера в пророчества Тентела не оправдались.

— И почему же не оправдались? Если ты выполнила то, что должна.

— Видимо… это должно произойти не сейчас.

— Правда? И кто в том виновен? — холодно поинтересовался Зан.

— Никто. Насколько это представлялось возможным, всё вышло благополучно. Мы не приобрели и не потеряли. Великие полководцы знают, что порой этого достаточно.

Предчувствуя, что разговор с отцом по обыкновению может затянуться, Катрина открыла бутылку Шато Мутон-Ротшильд своими окровавленными пальцами и плеснула вина в бокал.

— Что ж, значит, я верно решил и впредь сохранить все детали в тайне, — проговорил Зан. — Виктор озвучил всем официальную версию, которая избавит нас от лишней шумихи. Обычные дела стражей. Однако подданные Виктора задаются вопросами. Их смущает характер твоих ран. И я их понимаю. В Красных Дубах произошло нечто, выходящее за рамки ожидаемых рисков. Нечто большее. И это изменило ход твоего задания. Расскажи мне. Что ты там видела?

Катрина отпила из бокала и прикрыла глаза.

— Помнишь этот год? — произнесла она в ответ. — Сорок седьмой. Война недавно закончилась. Но её тень ещё витала над всей Европой. Люди ощутили приход зари новых времен и опьяняющую жажду жизни. В Югославии открылась знаменитая фирма звукозаписи Юготон. На первой выпущенной ими грампластинке звучали народные песни в исполнении мужского квинтета Загреба. Тем временем урожай в Бордо разлили по этим бутылкам. Жан Кокто сделал рисунок для этикетки[4]. Он родился в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Помнишь тот год? Последний из династии Обреновичей, король Александр вступил на королевский престол Сербии. Далеко не лучший из правителей Сербии. Прекрасная была весна. В Париже проходила всемирная выставка, приуроченная к столетию взятия Бастилии. Открылась Эйфелева башня, и её собирались разобрать после окончания выставки. А Бастилию взяли в год, когда Османская империя одно за другим терпела поражения от графа Суворова. Сначала в Фокшаны[5], затем при Рымнике[6]. О, отец, наши глаза видели многое, и мы помним многое. Но то, что я увидела там… Такого не видел никто. Там всякая земная власть уступает могуществу первозданной тьмы.

Зан прошел и сел на позолоченную кушетку, оббитую красным шелком, стоявшую возле стены.

Катрина продолжала:

— Я выполнила сверх того, что требовалось от маршала клана стражей, от наемницы, от твоей дочери. Я вернулась оттуда, где рвется время и материя. Я пролила кровь, отдала свои силы, пожертвовала своими мечтами и желаниями, но дошла до конца. И я задаюсь вопросом, стоило ли оно того? Погоня за химерами Тентела привела меня на край гибели. Быть может, надобно поостеречься. Не приведет ли нас всех слепое следование пророчествам к гибели?

Зан с интересом выслушал дочь, а затем предостерег:

— Весьма смелое размышление.

— Полагаю, ты согласишься, что как стражи мы обязаны задаваться такими вопросами. С течением времени убежденная преданность древним традициям иссыхает в нашем сообществе. Но каждый, кого спроси, поклянется, что свято чтит Тентел. Как и я. Наши законы жестоко карают за сомнения в древних истинах, поэтому, едва ли находились те, кто допускал, что пророчества могут таить угрозу. И всё же мудрейший Понарин нынче не больно чтит заветы Тентела. А ты посылаешь меня украсть огонь с Олимпа, забывая, что Прометей поплатился за это тысячелетиями мучений[7]. И кто из великих лордов-маршалов прав? Ты или Понарин? Не является ли первоочередной задачей стражей выяснить, чья правота обусловит сохранность нашего рода?

Зан испытывающе воззрился на Катрину:

— Надо думать, у тебя уже созрел ответ.

— Столь скорый ответ говорил бы о предубеждении и нежелании бороться с теми вызовами, которые встретила я, — взгляд Катрины обратился к её свежему шраму под ключицей в отражении. — А я их не страшусь. Я хочу знать, что проливаю кровь не зря и не во вред всем нам. И что кровь людей, которая сейчас на мне, была пролита не зря.

— И что же нам делать с нашими исконными традициями и их пророчествами, обещающими процветание на страницах Тентела, но угрожающими погибелью при всякой попытке дотянуться до их воплощения? — поинтересовался Зан с плотоядным азартом, как о предмете, способном прояснить их позиции, но, не проявляя ни капли нужды в советах.

Катрина допила вино из бокала и движением, исполненным грацией, как и любое другое её движение, поставила бокал рядом со свечами.

— Доверяясь обещаниям прошлого, мы должны помнить о риске будущего, — не задумываясь, предложила наемница. — И когда придет время выбирать между древними суевериями и стратегией выживания нашего рода, мы обязаны сделать правильный выбор.

Лорд-маршал Вэллкат слегка склонил голову в знак одобрения — таким едва заметным кивком монархи прошлого вершили судьбы, милуя и вынося приговоры.

— Ты рассуждаешь мудро. Но с правильным выбором у тебя бывают проблемы. И твои приоритеты становятся причиной немалых хлопот.

Стальной тон осуждения зазвучал в голосе Зана Вэллката, застав Катрину врасплох. И она стояла молча, в незнании, в чем она повинна вновь перед самым суровым судьей её жизни.

Поднявшись, приблизившись к Катрине, Зан продолжал:

— Ты хочешь знать, что кровь людей, убитых чтобы жила ты, пролита не зря. Ты веришь, что в том вина моих поручений? Что наша преданность Тентелу обрекает невинных на смерть? На моей ли совести кровь людей, исцелившая тебя, ангел? Кровь дюжины душ, которая сохнет сейчас на твоей коже! — тихая буря уже начинала клокотать в голосе отца Катрины, но говорить прямо Зан не спешил. Словно зная, что неведение для его бесстрашной дочери страшнее приговора. Впрочем, наемница уже догадывалась, о чем рано или поздно упомянет Зан. — Этого можно было избежать, если бы ты не протянула драгоценное время, пока серебро заживо жгло тебя изнутри.

Лорд-маршал Вэллкат, наконец, подобрался к тому, что его беспокоило всю дорогу, пока они ехали в поместье Вормана. Всю дорогу, пока израненная дочь без чувств и признаков жизни лежала на его руках.

— Ты желаешь отчитать меня за мой отказ убить фотографа? — покорно спросила Катрина, но не удержалась от сарказма: — Что же для тебя важнее, великий лорд-маршал, жизнь дочери или смерть незнакомца?

Зан ответил лишь прямым разъяренным взором своих извечно желтых глаз, и Катрина невольно потупила взгляд.

Прозвучало то, что пламенело в лорде-маршале неугасимой яростью. Фотограф калининградского журнала Марк Меерсон помогал Катрине выполнить последнее задание, окончившееся сегодня ночью в лечебнице Красные Дубы. Фотограф, торгуясь за спасение которого, Катрина чуть не потеряла свою жизнь.

По мнению Зана, вспомнив фотографа, наемница выдала себя.

— Я сам хотел поговорить об этом фотографе, но думал отложить до того, как ты восстановишься. Что ж… Ты часто споришь, порой бываешь слишком пристрастна, выполняя задания. В тебе хватает излишних эмоций и привязанностей. Но упрашиваешь оставить людям жизнь ты очень редко. И когда это происходит, дальше ничего хорошего ожидать не следует.

Катрина предпочла бы избежать этой темы, и демонстративно стала развязывать свои ботинки военного кроя, поставив ногу на край ванны.

— Не вини меня в том, что я умею принимать правильные решения самостоятельно, — сказала она тоном, завершающим разговор.

— Сегодня ты приняла неправильное решение. Ты дозволяешь себе недопустимые прихоти. Мое мнение таково: нужно было убить фотографа. И его нужно убить.

Безапелляционный вердикт Зана грянул окончательно.

Катрина отставила ботинки и воззрилась на него с непониманием:

— Почему ты так этого жаждешь?

— А чем так ценен этот фотограф? — плотоядно спросил Зан.

Наемница отвернулась от слов отца:

— О нем пора забыть. Я прошу прощения, лорд-маршал, за то, что отвергла твою волю на глазах у Виктора и его подданных. Возможно, нам всем стоит умерить эмоции. Не забывай, ты всему меня научил, а значит мои несовершенства — твои ошибки.

Но попытка не удалась:

— Я видел, как этот фотограф смотрел на тебя, — не унимался Зан. Его снежно белое лицо исказила маска презрения. — Смотрел с трепетом, с надеждой, как на свою спасительницу.

— Они все так смотрят на нас. Будто мы боги, — возразила Катрина.

— И я видел, как смотрела на него ты, — с угрозой произнес её отец, из-за чего Катрина притихла. Голос лорда-маршала зазвучал вкрадчиво, с долей издевки. — Весьма необычный для тебя взгляд. Такой сочувственный, встревоженный. Сердечный, — с омерзением скривился он.

— И поэтому ты решил, что спасти меня нужно ценю его крови?

— Он свидетель. Я не нахожу уместным, что ты питаешь слабость к этому человеку.

Молния озарила окна. В её свете стало заметно, насколько несущественна разница в возрасте дочери и отца.

— Ты попусту беспокоишься, — поспешила заверить Катрина. — Марк мне безразличен, что бы ты себе ни мнил. Но с другой стороны, он мне ещё может пригодиться. Прошу, оставим это. На сегодня хватит с меня обязанностей.

— Обязанности будут всегда! — повысил голос Зан, и свечи в ванной разом зачадили черным дымом. — Что за безответственные суждения я слышу от тебя? На трех кланах лежит обязанность защищать лордоков. И по праву рождения тебе надлежит извечно нести этот долг, ибо мы стражи. От меня не скрыть истину! Ты привязалась к фотографу. В тебе столько слабостей! Ты вся в свою мать, даже не знаю, более хорошо это или плохо.

На этих словах Зана Катрина встрепенулась. Лицо красиво нахмурилось. Как ножом Катрину порезало напоминание о любимой матери. И теперь наемница пребывала в ожидании осквернения её имени, но сегодня Зан остановился на сказанном.

Тогда Катрина настойчиво проговорила:

— Мама не была слабой.

Зан с сомнением отвернулся.

— Она не была слабой, отец, — тверже повторила Катрина.

В ответ отец лишь молча смотрел ей в глаза, а она не отвела глаз в сторону. Катрина свято верила в свои слова. Так они безмолвно глядели друг на друга ещё с минуту. И на лицах каждого по-своему проступала горечь давно погребенных воспоминаний.

— Я мог потерять тебя сегодня, — спокойнее произнес Зан. — Из-за оказанной тобою милости к этому фотографу. Ты рисковала всем ради очередной мимолетной жизни. Напоминает случай с Джульетт Феннинг, не правда ли?

— Какой случай? — невозмутимо подняла брови Катрина. — Не было никакого случая. Мы тогда добились, чего хотели.

— О да, разумеется, — с коварной усмешкой подыграл лорд-маршал Вэллкат и замолчал. Вскоре выражение его желтых глаз смягчилось. Он увидел опечаленное лицо Катрины. — Оставим это. Тебе сейчас нужно отдохнуть. И от серьезных разговоров в том числе.

На этом лорд-маршал удалился, оставив Катрину одну, довольную возобновившимся покоем. Тишина и покой всегда привлекали её больше тщетных страстей этого мира.

Катрина протянула руку к ручке позолоченного крана, чтобы добавить в ванну горячей воды. Комната медленно стала наполняться клубами расслабляющего теплого пара. Расстегнув порванную, прошитую пулями и насквозь пропитанную кровью кожаную блузку, Катрина сняла с себя всю одежду и шагнула в пышные сугробы пены, заполнявшие ванну.

Соскользнув поглубже в теплую воду, она на некоторое время скрылась под водой, а затем вынырнула. Людская кровь сошла с молодого лица сербки, обнажив её утонченную привлекательность и благородные черты.

Она расслабленно положила голову назад, прикрыла глаза и постаралась забыть прозвучавшее имя Джульетт Фэннинг. Потому что это имя таило в себе печальную историю из дней давно минувших. Историю, которая будет тяготить Катрину, наверное, целую вечность.

Меня томило непонятное волненье, мне было и сладко, и страшно, и немного противно.

Джозеф Шеридан Ле Фаню

«Кармилла»

К прошлому я уже не вернусь. Минувшие дни стерли мое прошлое. Мне не к чему возвращаться. Что-то во мне навсегда изменилось, а что-то умерло. Нужно время, чтобы забыть про смерть и убийства и жить жизнью. Много времени. Но необходимо двигаться дальше.

За последние дни я так привык к присутствию Катрины, что этим утром мне показалось, будто Катрина находится в соседней комнате. Словно вчера мы вернулись вместе. На самом деле моя квартира была пуста. Только я и эта чертова боль посреди холода.

С родителями я в последнее время не хотел общаться, невесту отнял у меня несчастный случай, а друг предал. Моя походила на руины. Пустошь. Может быть, теперь у меня никого не осталось, но я знаю одну девушку, которая верит ещё во что-то хорошее и справедливость. Она будет рада мне помочь.

Я позвонил Кристине Боголюбовой, молодой журналистке из редакции «Интересной жизни», моей сотруднице. Сказал, что кое-что произошло, меня это тоже коснулось, и теперь у меня некоторые проблемы со здоровьем.

— Мне необходима твоя помощь. Совсем небольшая и неопасная, — добавил я.

— Неопасная? — повторила Кристина. — А я думала, ты предлагаешь мне что-то интересное.

— Интересное уже закончилось. И это было не столько интересным, сколько отчетливо запоминающимся. Привезешь мне пачку обезболивающего, пластырь и антисептик?

— Ой, тебя что, побили? — ужаснулась Кристина.

— Если бы…

— Ты меня пугаешь. И это жутко интересно! Когда я привезу лекарства — всё расскажешь.

Она перекочевала в наш журнал прямиком из института с неугасимой жаждой нарывать сенсации.

— Ничего не обещаю, — сразу предупредил я. — Да, и кстати, прихвати чего-нибудь поесть.

Кристина охотно согласилась и многозначительно добавила, что всё поняла.

Потом я позвонил в управляющую компанию. Мне долго пришлось объяснять, что моя входная дверь сломана уже несколько дней, чтобы несговорчивая диспетчер согласилась прислать мастера сегодня же.

Стоя у окна и глядя на мокнущую под дождем улицу, я ждал Кристину, а перед глазами мелькали выстрелы, кровь, трупы. Не мог отделаться от этих картин. Мне было паршиво.

В реальность меня вернул звонок в дверь.

На пороге стояла беззаботная блондинка с длинными прямыми волосами. Кристина Боголюбова. В своем модном бежевом блейзере. В одной руке у нее была сумочка и пакет, в другой мокрый зонт. Она приветливо улыбалась, а когда разглядела меня получше, её лицо помрачнело.

— Марк… — обеспокоенно протянула она. — Мария Андреевна не зря волновалась за тебя.

Мария Андреевна, наш редактор, дала мне небольшой отпуск после гибели моей невесты. Но я, наоборот, попросил загрузить меня работой. А потом пропал из виду редакции, когда в мою жизнь ворвалась Катрина и забрала меня в мир ночи.

— Заходи.

Кристина прошла и огляделась. Кажется, от её любопытного журналистского глаза ничего не ускользнуло. Сломанная входная дверь её особенно заинтересовала. Поставив зонт на пол, она вопросительно посмотрела на меня.

— Да, сам знаю, у меня приличный беспорядок. Эта старая квартира пустовала несколько лет. Я жил у своей невесты, пока несчастный случай не отнял у меня Марину. Ладно, не обращай внимания. Ты принесла лекарства?

— Конечно.

Она сняла свой блейзер. Выложила на кухонный стол упаковку с обезболивающим, йод, пластырь, стерильную вату с бинтом, пачку замороженных равиоли и салат в пластиковой коробочке. Я благодарно посмотрел на Кристину.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — она обвела глазами кухню. — А у тебя здесь действительно так себе. Ой, слушай, мне столько нужно от тебя услышать! Даже не знаю, о чем спрашивать в первую очередь. Нужно начать по порядку.

— Можно подумать, ты пишешь статью.

— А так и есть.

— Что?

— Да. Только Мария Андреевна ничего об этом не знает. Это не формат нашего журнала. Я решила написать серьезный материал и продать в федеральную газету.

— Ну и о чем будет статья?

— Ты ведь знаешь, что в городе произошла серия криминальных событий, похожих на разборки организованных преступных группировок? Только следы к ним не ведут.

— Я был занят, и не очень следил за новостями. А как ты узнала про следы?

Кристина с воодушевленным видом набрала побольше воздуха, чтобы продолжить:

— Кое с кем пообщалась. Представители властей сами дают это понять. Мой материал о преступной деятельности неизвестной пока стороны, жертвами которой стали калининградцы, связанные с разными сферами профессиональной деятельности. Возможно, преступный заговор как-то связан с материалами, которых наш журнал уже касался. Нужно хорошенько порыть. Кстати! А ты случайно ничего об этом не знаешь? Откуда у тебя эти синяки и раны?

Я нехотя ответил:

— До чего же богатая у тебя фантазия.

— Марк, я абсолютно серьезно.

С минуту мы смотрели друг на друга в полной тишине.

Всю правду рассказать я не мог. А лгать ей было бессмысленно. Чутье у Кристины работало безупречно. Оставалось только одно. Я должен предупредить её, иначе профессиональное любопытство заведет её на край пропасти. А я отчетливо усвоил урок: существуют пропасти, в которые человеку лучше не спускаться.

И я ответил.

— А если я скажу тебе, что концов ниточек, которые могли бы к чему-то привести, теперь не найти. Ты оставишь свою затею?

— Очуметь! Ты что-то знаешь? — глаза Кристины прямо-таки горели от любопытства.

Я устало потер лицо. Разумеется, её реакция оказалась вовсе не такой, как мне бы хотелось. Чтобы убедить её потребуется больше усилий.

— Кристина, послушай, нельзя писать о том, о чем ты намерилась.

Она отрицательно покачала головой:

— Наоборот…

— Нет! — отрезал я, предчувствуя беду, которую может на нас обоих навлечь Кристина. — Есть в мире силы, которые настолько могущественны, что голос правды бессилен. Они никогда не допустят огласки. Да и тебе к ним не подобраться. Дело не резонансное. У них развязаны руки. Таким убежденным журналистам, как ты, нужно знать границу. Может быть ты идеалистка, но ты хочешь сыграть на поле, где мораль и идеалы мертвы.

— Хорошо, не для печати: что ты знаешь?

— Я могу сказать лишь одно. Жертвы недавних убийств никого не разоблачали, ни с чем опасным не были связаны и не хранили темных тайн. Но их убили. Возможно, изначально этого не планировалось. Но эта история закончена. Точка, — я твердо посмотрел Кристине в глаза. — Мы ничего не можем. И твоя статья, какая бы хорошая ни была, никого не затащит в суд, не призовет к ответу. Она лишь нацепит мишень тебе на лоб. И людям, связанным с тобой. Поверь, я знаю, о чем говорю. Если оставить всё как есть, то жизнь продолжается. Если вступить в борьбу со стихией, ты обязательно проиграешь. Мне жаль, Кристинка, правда, но океан нельзя переплыть. Сейчас всё только начало утихать.

Я подбадривающе похлопал её по плечу. Она смотрела на меня померкшими глазами.

— Поверить не могу, что это говоришь мне ты, — глухо проговорила она.

— Я трезво вижу границы наших возможностей. Посмотри на меня, на мои раны. Границы моих возможностей видно невооруженным глазом, — я жалко усмехнулся. Потом усмешка и вовсе сошла с моего лица. Губа заболела, да и улыбаться на самом деле не с чего. — Думаешь, я добровольно ввязался бы во всю эту хрень?

Кристина пожала плечами.

— А как ты с этим связан? — спросила она.

Я покачал головой.

— Мне просто не повезло. Хотел бы я знать правду, о которой грезишь ты? Нет. Я бы предпочел ложь. Ту, которая будет держать меня на безопасном расстоянии от проблем. Думаешь, я искал сенсацию? Справедливость? Или хотел сделать добро? Я просто жил. Был подавлен горем. Пытался оправиться после потери Марины. Занимался переездом сюда. И вдруг, на меня как стая диких собак налетела вся эта чернь! Бам! И моя жизнь превратилась в охоту. Всё сгорело. Они убили бы меня, если бы не… — я осекся и быстро закончил: — Наша жизнь ничего не стоит. Не важно, как много или мало ты знаешь. Лучше просто забыть.

Кристина с сочувствием смотрела на меня. Она начинала понимать.

— Боже мой, да вся эта передряга тебя просто сломала, — сказала она и, задумавшись, постучала ноготками по столу. — Слушай, Марк, а Тимофей знает, что у тебя проблемы?

— Очень надеюсь, что проблемы уже позади. Насчет Тима я ни в чем не уверен. Он уж точно он в курсе моих проблем. Но положиться на него я теперь не могу. Скажем так, больше мы не друзья.

— Да ты что? А он про тебя спрашивал. Ясно теперь, почему он хмурый по редакции ходит.

Я небрежно бросил:

— Это его дела, — мне было всё равно, я хотел дать понять это Кристине. Дружба обесценилась для меня. И больше не занимала мои мысли. Над ними властвовала теперь стихия новая и куда более сильная. — Не бери в голову. Всё в прошлом. Всё осталось там, за восходом солнца.

Перед моими глазами на мгновение возник призрачный образ Катрины.

Кристина подбадривающе легонько похлопала меня по плечу.

— Знаешь, ты меня почти убедил насчет статьи. Слушай, ты сам как, в порядке?

— Да. Теперь всё наладится.

Кристина скептически покивала и деловито принялась за приготовление равиоли. Через несколько минут мы сидели за столом, на котором стояли дымящиеся чашки чая, салат и по порции равиоли.

— Кристина, я так благодарен, что ты мне помогаешь.

— Мне приятно тебе помогать. Тебе сейчас нужен кто-нибудь. Знаешь, я выросла в дружной семье. Мои всегда друг другу помогают. И мне не сложно делать что-то полезное для других.

— Поэтому ты выбрала журналистику? Чтобы писать полезные статьи?

— Шерлоком тебе точно не стать. Нет, не поэтому. Журналистика это просто мое. Только, в нашем журнале не слишком-то разгуляешься. У редакции никаких амбиций.

Она замолчала, глядя на то, с какой скоростью я уплетаю равиоли.

— А ты давно не ел?

— Последние дни у меня не слишком-то выходит нормально питаться.

Кристина отпила чай, внимательно рассматривая меня.

— Слушай, наверное, я сейчас странную вещь озвучу, но когда ты сказал, что всё осталось за восходом солнца, мне показалось, ты об этом говорил почти с сожалением.

Какие мелочи Кристина порой замечает. Вот уж настоящий журналист. В тот момент, о котором она говорит, я вспоминал о Катрине. И вот опять мой взор застлала длинная тень черных одежд загадочной сербской наемницы.

Потустороннее чувство, будто сквозь это видение Катрина заглядывает в мою жизнь, прокатилось по моей коже холодной волной. Я ощущал почти мистическую и необъяснимую связь с Катриной, всякий раз, как в памяти оживал её образ. Волнующий и прекрасный.

— Есть в том, что всё позади и нечто печальное, — признал я.

— Да? — с сомнением произнесла Кристина, глядя на мою порванную губу.

Я потыкал в тарелке вилкой.

— Не проси объяснять. Всё очень сложно, Кристина. Знаешь, недурно бы вообще сменить тему.

Кристина пожала плечами и оживилась.

— Странный ты, конечно, — беззаботно сказала она. — Слушай, тебе не помешало бы к врачу. Я про твои раны. Особенно на плече, кровь по одежде подозрительно разрастается, — аргументировала она. — А когда ты планируешь вернуться на работу?

— Скоро, — машинально ответил я, хотя на самом деле ещё даже не думал об этом. Это был вопрос из совсем другой жизни. И она, возможно, осталась в прошлом.

Вскоре, когда Кристина собиралась уходить, пришел слесарь. Крупный мужик. Он присвистнул, разглядывая фронт работы — покосившуюся входную дверь, едва державшиеся в дверной раме петли и вырванное из рамы гнездо для защелки. Сказал, что работы тут на полдня, а заказов у него ещё полным-полно. И всё же охотно взялся за инструменты.

— Если по-хорошему, так это нужно бы сменить вам дверь, — сказал он, вымеряя что-то в районе замка. — Но починить, конечно, можно всё.

Кристина пожелала мне не болеть. Серьезно напомнила, чтобы я обращался к ней за помощью, если вдруг что понадобится, и ушла.

Под вечер мастер до неузнаваемости преобразил дверь. Теперь она крепко держалась на трех новых петлях. К старому замку прибавились ещё два новых, а дверную раму слесарь укрепил металлическими уголками.

Приятно было закрыть дверь, не прилагая для этого никаких усилий. Замки звонко щелкнули, вселяя ощущение надежности. Впрочем, одно лишь воспоминание того, как легко лордоки вышибают тяжелые металлические двери, разрушило чувство надежности. И всё же теперь входная дверь вселяла хотя бы иллюзию безопасности.

А иллюзии это как раз то, что не дает миру сойти с ума от безысходности.

Прекрасному неизменно сопутствует или тьма человеческой судьбы, или блеск человеческой крови.

Иво Андрич

Холодный дождливый рассвет не удостоил Калининград солнечными лучами. Жизнь и работа в городе пронеслись сквозь очередной пасмурный день. Солнце так и не показалось. Близился закат, обещавший стать безжизненно-серым.

Гром, сотрясший небо над поместьем Вормана, потревожил сон его обитателей задолго до того, как они должны были пробудиться.

— А где же Виктор? — спросил Зан Ингу, когда зашел в салон.

Заслышав голос лорда-маршала клана стражей, подданные двух кланов прервали обсуждения бурных событий прошлого вечера.

— Он в библиотеке с Джаредом, — ответила Инга, гибко повернувшаяся в своем кресле назад, к Зану, позабыв о разговоре с тремя собеседниками и подобострастно заглядывая лорду-маршалу в глаза. Старательно скрывая небрежный тон, она прибавила: — А где Катрина? Здесь её все ждут.

— Уверен, скоро спустится, — двинувшись к выходу, бросил Зан.

Он поднялся на второй этаж и направился в библиотеку.

Возле одного из стеллажей с книгами негромко звучали мужские голоса.

Лорд-маршал Ворман и советник Зана беседовали под огромным масляным полотном, на котором Гяур яростно сражался с Хассаном[1].

— Джаред, оставь нас, — велел Зан с порога.

Советник калана Вэллкатов кивнул и двинулся к выходу.

— Продолжим нашу увлекательную беседу позже, друг мой, — произнес ему вслед Виктор.

Джаред вышел и закрыл за собой двери.

— Катрина уже спустилась? — поинтересовался Виктор.

— Нет еще. Ей нужно хорошо отдохнуть. Ты же знаешь, как это бывает после столь сложного поручения. Хотя, должен отметить, она едва с ним справилась.

— Ты слишком строг к своей дочери, — Виктор протянул приближающемуся Зану только что наполненный бокал.

Зан взял бокал:

— Не строже должного. Наемники это сталь, закаленная в самом раскаленном горниле мироздания. Так повелось от первого наемника. А уж во времена, когда смертные матери выбрасывают своих новорожденных детей в мусорные жбаны, чтобы отделаться от ответственности, понятие строгости утратило былую остроту.

— Катрина чрезвычайно способная и преданная дочь. Мы все обязаны своей безопасностью той стали, которую ты из неё выковал.

Зан прошел к окну и теперь смотрел, как Игорь катит садовую тачку, накрытую брезентом в сторону флигеля на территории поместья. Под брезентом несомненно покоились тела — из числа тех двенадцати людей, чью кровь спустили вчера для наполнения резервуара. А густой дым из трубы флигеля свидетельствовал о том, что они будут преданы огню.

Как и сотни предшествующих тел.

— Мы отбудем завтра с заходом солнца, — сообщил Зан. — В Белграде ждут дела.

— Стало быть, в следующий раз свидимся лишь на Поминальном балу?

— Видимо так.

Виктор отозвался с любезной предупредительностью:

— Тогда позволь позвать вас омыть вашу дорогу на празднестве! Я позабочусь, чтобы его устроили нам в одном из здешних мест для увеселений.

Катрина, вышедшая вскоре из гостевой спальни, встретила Виктора на лестнице, когда спускалась. Облокотившись на перила, лорд-маршал Ворман ждал её внизу.

— Как ты? Накануне у тебя был трудный день.

— Вполне сносно.

— Хочу принести извинения, если назойливые расспросы моих подданных побеспокоили тебя вчера.

— Не стоит. Всё хорошо.

Виктор повел рукой вниз, на первый этаж, предлагая Катрине продолжить спускаться, и они зашагали по лестнице.

— Полагаю, ты голодна?

— Если предлагаешь, я не откажусь.

Они сошли в холл, где шуршащие, барабанящие звуки непогоды сделались громче. Виктор и наемница завернули за лестницу и направились по узкому коридору, который на две — три ступени время от времени спускался всё ниже. Они остановились возле двери в его конце. Металлические прутья крепко оплетали тяжелую древесину. Засов и тяжелый замок надежно запирали дверь. Ещё одна такая же дверь вела в этот подвал из кухни.

Виктор снял с крюка в стене связку из четырнадцати старых ключей и отпер замок. Толкнул тяжелую дверь, и та отворилась в темноту.

Здесь можно было разглядеть лишь несколько грубых ступенек растрескавшейся каменной лестницы без перил. Тут же с промозглым воем и мерзким сырым запахом подул сквозняк.

Лорд-маршал любезным жестом пригласил Катрину войти первой и сам последовал за своей гостьей.

Дверь он оставил открытой.

Виктор и Катрина оказались в просторном подземном холле. Стены и пол выложены из камня. Отсюда в разные части дома вели узкие тоннели. А рядом с лестницей проходил просторный коридор по обе стороны с чем-то вроде тюремных камер площадью около семи квадратных метров каждая. Их было тринадцать. Девять вдоль стены, одна сзади, ещё три в глубине подвала возле узкой арки окошка под потолком, через которое сюда заливалась дождевая вода.

Толстые решетки клеток были выкованы из неровных квадратных прутьев метала. Работа была грубой, ещё времен Восточной Пруссии. Очень крепкая ковка, возможно, ничем не уступающая современным конструкциям. О такие решетки немудрено порезать руки.

Камеры между собой разделяли каменные перегородки. Место это производило весьма тягостное впечатление. Здесь стены пропитал ужас смерти. Казалось, всё хорошее и светлое, что есть в этом мире, отступало далеко отсюда.

В камерах явно кто-то находился.

Из темноты доносились унылые позвякивания цепей, сбивчивые истеричные вздохи и суетливые шорохи. Но все эти звуки были старательно тихими, словно затаившиеся в темноте боялись обратить на себя внимание Катрины и Виктора, пришедших в их темницу.

— La’ji vo’wooro, — (что означало: «Они боятся») сказала Катрина на языке лордоков, глядя в темноту.

В их языке преобладали глухие велярные звуки — заднеязычные согласные — и альвеолярные латеральные спиранты, похожие на пение змей. Шелестящая текучая речь периодически прерывалась ингрессивными, созданными на вдохе, гласными.

— La’ji sadia ce dinmil’roh, — («Им ничего не остается») провозгласил Виктор, посмотрев туда же. — Они притихли. Думают, мы чудовища. Ты помнишь, в средних камерах — те, что получше, — напомнил он, подходя к одной из камер с приготовленным ключом. — Выбирай.

Он открыл скрипнувшую дверь. Путь в камеру был приволен. Катрина зашла внутрь, а Виктор остался снаружи.

Пленительный людской страх впустил наемницу. Этот страх пробуждал голод так же, как волнующий запах крови или сладкий с кислинкой аромат феромонов, как и красота правильных черт их молодых лиц.

Катрина начинала ощущать, как манят её инстинкты.

Прижавшись друг к другу, у стены сидели семеро. Когда Катрина вошла, камеру наполнил истошный стон страха. Она остановила взгляд своих синих глаз на первом человеке. Худосочный мужчина лет сорока с опущенными глазами. Наемница какое-то время смотрела на него, потом медленно протянула руку и подняла коготком указательного пальца его уставшее лицо. Глаз он так и не поднял. Смотрел в сторону. Он уже ничего не боялся и ни на что не надеялся. На смену пришла горечь отчаянья и смирение, которое наемница прочитала в потухших опущенных глазах мужчины. Этот Катрине не подходил. Он пробыл здесь слишком долго.

Наемница резко оторвала свою руку от его лица и шагнула к следующему человеку. Остальные пятеро ещё сильнее прижались друг к другу. Катрина протянула руку к молодому лицу и таким же движением приподняла лицо парня когтем.

Истерика подкрадывалась к юноше всё ближе. Он едва держал себя в руках, чтобы не заорать мольбы о помиловании. Его слезы блестели в темноте. Несмело он хотел было открыть рот, но наемница его перебила:

— Ш-ш-ш, — Катрина приложила палец к губам, глядя на перепуганного юношу спокойными глазами. Она присела рядом с ним. — Тише. Успокойся. Не шуми. Пожалуйста.

Рука, которой она приподнимала лицо парня, соскользнула ниже к сердцу бедняги. Испуганное сердце колотилось быстро-быстро. Пульс отчетливо отдавался в ладони наемницы, наполняя её сладким предвкушением крови.

Виктор с интересом наблюдал за Катриной в ожидании её выбора. Узники притихли. Они уже видели прежде, как приходили члены семьи Вормана, выбирали и забирали людей.

Катрина встала и подошла к молодой светловолосой женщине, отчаянно утыкавшей свое лицо в плечо соседа. Тот был красив, широкоплеч, с длинными волосами. Он тоже был напуган, но самообладания не терял. Его выдавали глаза. Глаза всё говорили о нем. Сильный снаружи, он боялся внутри. Так глубоко, что сам не знал, насколько велик его страх.

Взгляд лордоков проникал в глубины человеческих душ, где все честны с собой, где человеческий род един в своих страхах и надеждах. Неважно, кто они. Когда наступает час истины, даже князья цепляются за любые возможности, торгуются, унижаются, теряя свое наносное величие.

И всё же этот человек был другим. Он лучше бы умер, только не потерял чувство собственного достоинства. Катрина мельком на него взглянула и поняла это сразу.

Она опустилась рядом с молодой светловолосой женщиной. Та тихо плакала.

— Как тебя зовут? — спросила наемница.

Женщина всхлипнула и, захлебываясь слезами, невнятно проговорила:

— Тамара.

— Не говори с ней, — сказал Тамаре широкоплечий длинноволосый мужчина.

Катрина остановила на нем жесткий взгляд, который неожиданно для мужчины оказалось болезненно сносить.

— Замолчи! — зашипела она.

Наемница ещё долго молча смотрела взбешенными глазами на длинноволосого узника, потом вернула внимание к Тамаре, и выражение её глаз смягчилось. Катрина прошептала успокаивающим голосом:

— Бояться не нужно. Вы не знаете, что вас пугает, потому что нечего страшиться. Вы не почувствуете того, чего боитесь.

Тамара проскулила, таращась на Катрину, схватилась за её руку и хотела что-то сказать. Но слов так и не нашлось. Что бы узники ни произнесли, их участи это не изменит. Поэтому Тамара просто держалась за холодную белую руку наемницы лордоков, столь отличающуюся от человеческой.

Не в первый раз безмолвие оказалось красноречивее любых слов.

Катрина погладила Тамару по голове, улыбнувшись ей, потом разжала пальцы женщины и медленно зашагала к широкоплечему длинноволосому храбрецу, что осмелился навлечь немилость наемницы.

Катрина поставила ногу на колено узника и оперлась на неё руками, склонившись над мужчиной. Тот скривился и вскрикнул от боли, но потом стиснул зубы и замолчал, чтобы не доставлять своей мучительнице удовольствие наслаждаться его страданиями.

— Ты разочаровал меня, — холодно сказала Катрина без какой-либо интонационной окраски. — Я люблю покорных.

Широкоплечий длинноволосый узник прищурил глаза и подался вперед:

— И что ты сделаешь? Убьешь? Это ещё не самое страшное.

— Ты не знаешь, где ты. Не знаешь, кто я. А вдруг заберу твою душу?

Тон голоса, с какими Катрина произнесла свои слова, прозвучал уверенно и спокойно, опьяняюще правдиво. Устрашающе лукаво. И он поверил. Да так что не смог больше смотреть Катрине в глаза.

— Я знаю, кто ты, — пробормотал себе под нос узник. — Здесь всякое говорят. Вдоволь наслушался. Да только не верю я в страшные сказки.

Он ей подходил, и она поняла это сразу же. Он подходил ей ровно, как и молодая женщина до него. Однако в этом смертном что-то было. Что-то, отличающее его от других. Катрина начинала понимать, чем этот узник ей приглянулся. Он напомнил ей Марка.

Она убрала ногу со вдавленного колена этого молодого мужчины и тот, вновь скривившись, вздохнул свободнее. Но поднять глаза так и не осмелился.

— Потому что боишься поверить, — сказала она, отворачиваясь.

Наемница лордоков спустилась в эту темницу с Виктором Ворманом лишь для одной цели. Лишить крови одного из узников. Подобные узилища имелись во всех домах лордоков. Но Катрина решительно не захотела пить кровь широкоплечего мужчины с длинными волосами. Воспоминания о фотографе отвлекли бы и отравили предстоящую сладость ненужной грустью.

Она почувствовала неясное смятение в глубине своего спящего сердца, поразившись чувству, которое ощутила.

Каким бы странным ей самой не показался такой отказ, Катрина наотрез не пожелала пить кровь того человека, который её больше всех заинтересовал.

Ее глаза скользнули по трем людям в углу. Цепким взглядом она быстро окинула смертных, к которым ещё не подходила, посчитав, что уже сделала свой выбор. Те трое в углу ей не приглянулись.

Синие глаза вампира внезапно вспыхнули желтым сиянием, ручейками разлившемся по всей роговице от зрачка к черной кайме вокруг радужки.

Она вернулась на шаг назад, взяла Тамару за плечо и выволокла из камеры, ничего не понимающую и насмерть перепуганную.

Широкоплечий смертный, чем-то напомнивший Катрине Марка, и сам был поражен и почему-то напуган не меньше Тамары. Он, видимо, считал, что опасность грозит ему.

Виктор закрыл дверь на ключ и посмотрел сквозь решетки на своих узников. Все сидели смиренно.

Широкоплечий узник, с ненавистью глядя на лорда-маршала Вормана, вдруг проговорил со своего места:

— Вы не можете нас здесь держать!

Виктор смотрел на него и ничего не отвечал.

Катрина вела Тамару в сторону лестницы, и у девушки зародилась надежда, что наемница выведет её на свободу.

Широкоплечий мужчина не без усилий поднялся и, прихрамывая, стремительно подошел к решетке.

— Вы слышите? Отпустите нас! — продолжал горячиться мужчина и уже перешел на крик. Он схватился руками за прутья решеток, которые как ножи впились в его ладони. Виктор с удовлетворением отметил, что по рукам узника потекли капли крови. Мужчина гневно смотрел в спокойные, ликующие над его суетой глаза Вормана. Потом повернулся к другим узникам. — Ну что вы сидите? Куда подевалось ваше самоуважение и мужество?! А ну-ка поднимайтесь! Мы зададим им! Мы прорвемся! Вставайте!

— Они вас не послушают, — торжествующе спокойно сказал Виктор, прервав длинноволосого узника. — Они не откликнутся на ваши крики о помощи. Они не будут сражаться. В этом месте регулярно происходит удивительное явление, мой дорогой гость. Я наблюдаю его уже очень давно. Великое Падение человеческого духа. Они знают, что уже мертвы. Как и вы. Так что замолчите и сядьте на свое место, я люблю тишину и покой.

Неожиданно для Тамары Катрина увлекла её мимо лестницы в темный узкий тоннель, который вел в западное крыло. Здесь они терялись из виду для заключенных. Наемница вдруг остановилась и ласково провела когтем по щеке Тамары, издав сочувственный вздох. Не успело недоумение Тамары смениться испугом, как Катрина дернула голову девушки в сторону и вонзила свои острые клыки в её шею.

Этот укус был аккуратен и совсем лишен ярости. Острые белоснежные зубы не разодрали плоть, как когда наемница отнимала жизни своих врагов.

Этот укус походил на навалившийся сон. Туман окутал сознание Тамары, земля под её ногами начала таять, и вот девушка понеслась прочь в объятья забвению. Всё исчезло и опустело.

Катрина закрыла глаза, чтобы почувствовать этот наполняющий самой жизнью вкус. Грош цена всему тому золоту, что восхваляют алчные скупцы! К чему бриллиантовый плеск шампанского Луи Родерера[2] и тонкий букет вин Сардинии! Перед испиваемой кровью блекнет лик сияющей луны, что освещает полмира и всё небо над ним! И даже томление любовной страсти склоняется пред удовольствием, что вновь и вновь ощущала Катрина с каждым глотком. Кровь в эти мгновения была для неё всем, и ничего более не нужно. Гуще вина, слаще шоколада, чарующее любых благовоний, кровь ласкала язык вампира и проникала по всему её телу. Наемница чувствовала, как новая жизнь вливается в её вены. О, как это долгожданно!

Даже само томление голода доставляло удовольствие, а вознаграждение было бесценно.

Катрина сильнее впилась в шею безвольно повисшей у неё в руках девушки. Она слышала, как глухо, всё медленнее и медленнее бьется сердце Тамары.

Весь вчерашний вечер она ждала этого момента. Резервуар лишь вернул ей силы. Катрине же хотелось чего-то настоящего.

Поглощая кровь, наемница дала крови поглотить себя.

Сердце девушки остановилось. И в темном тоннеле наступила тишина.

Жизнь оборвалась. Никаких угрызений совести. Лишь странное чувство опустошения, пришедшее вслед за утоленным голодом.

Катрина открыла глаза и с толикой жалости посмотрела в застывшее иссушенное лицо Тамары. Она отпустила Тамару с почтением к своей жертве. Безжизненное тело неуклюже сползло на пол к ногам наемницы.

Вслед за наслаждением утоленного голода ценою жизни наступило и горькое послевкусие пустоты. Будто сладость крови скрывала каплю разъедающего душу яда. Из темноты Катрина взглянула на Виктора, задумавшись, знакомо ли ему это чувство?

Запертые в клетках не видели, что произошло. И не хотели знать. Когда Катрина вышла одна в промозглый свет, падающий от арки окошка под потолком, отчаянье поглотило узников. Пугающее безмолвие, царившее в этой темнице, продолжится и впредь. Некоторые женщины в камерах беззвучно заплакали и уткнули лица в ладони, мужчины бессильно склонили головы.

И пусть тьма этой темницы сокроет их горе и печаль.

Виктор напоследок обвел своих узников хозяйским взглядом.

Катрина, не оборачиваясь, зашагала вверх по лестнице. Лорд-маршал Ворман направился вслед за ней. Дверь за ними закрылась, повороты ключа в замке эхом разнеслись по темнице, и ознаменовали ещё несколько лишних часов жизни для узников.

У времени есть поважней дела,

Чем вслушиваться в шепоты и вздохи.

Стивен Винсент Бене

Над крышами домов, стоявших вокруг площади Победы, в хмурое ночное небо от Северного вокзала поднимались клубы пара.

По залитому дождем проспекту, отражая ночной свет, как призраки скользили несколько блестящих черных автомобилей.

Узнав их, сотрудники элитного ночного клуба поспешили открыть дверцы остановившихся машин. Раскрылись черные зонты. Из тьмы салона на мокрый тротуар сошли люди в темных одеждах, с холодными глазами на белых лицах. Галдящая толпа желающих попасть в клуб, увидев прибывших, на мгновение позабыла о своей шумной суете. Торжественно мрачные, словно реквием, особые гости в следующее мгновение исчезли за дверями клуба.

Члены семьи Ворман регулярно проводили время в этом заведении. Для них была приготовлена VIP зона, куда двое солидных охранников никого не пускали, если только не поступит распоряжения от Виктора Вормана.

Отсюда, с большого балкона, открывался вид на залитый лазерными лучами танцпол, весь клуб был как на ладони. Здесь размещались отдельный бар и несколько столиков с удобными кожаными креслами вокруг, два роскошных дивана и подиум, на котором танцевали стриптиз лучшие танцовщицы клуба, работающие парами только в этом секторе и сменяющиеся каждый час.

Зону обслуживал отдельный администратор, официантки, готовые принести все, что только ни закажешь. А если в клубе чего-то не окажется, служащие доставят это специально для VIP-гостей в течение получаса. Причем такого сервиса не получали больше никакие гости этого клуба. Всё устроено только ради Виктора Вормана и сопровождающих его лиц.

Владелец клуба был знаком с Виктором и всякий раз не забывал об этом упомянуть. Он знал, что Ворман исключительная персона в этом городе, хотя понятия не имел, кем является и чем именно занимается Виктор Ворман. Он обожал своего щедрого и таинственного гостя, которого окружала извечная свита из красивых девушек и вооруженных молодых мужчин. Они разбрасывались деньгами как грязью. Клуб мог бы существовать только за счет редких визитов одного лишь Виктора и его друзей. К тому же, некоторые криминальные дела сходили с рук владельцу клуба благодаря покровительству Вормана.

Он опасался лишь, что в любой момент весь его бизнес может перейти к Виктору по щелчку пальцев. Но у лорда-маршала Вормана были другие интересы.

Сегодня Виктор привел Зана Вэллката и его подданных в довершение торжеств перед их отъездом. Подобные знаки уважения между кланами и лояльности к стражам практиковались часто в их диком обществе.

По пути в VIP-зону Джаред задержал Катрину, и они отстали от остальных:

— Я слышал, как Зан говорил сегодня с Виктором об этом Марке Меерсоне, — негромко начал он. — Похоже, судьба фотографа может измениться к худшему. Он свидетель и знает о нас слишком много. Твоего отца всерьез беспокоит твое увлечение им. И твое поведение.

При упоминании Марка, Катрина внезапно почувствовала себя уязвимой и тут же напомнила советнику его место:

— Ты будешь говорить со мной о моем поведении? Джаред, не забывайся.

— О напротив! Я лишь передаю то, что случайно услышал из разговора двух лордов-маршалов, — доверительно заверил Джаред. — Если существует конфликт интересов между тобой и Заном, то в интересах клана желательно уладить его как можно скорее. Я был бы рад помочь в этом деликатном деле. И поэтому я хочу спросить, как твой верный друг: какие планы на этого фотографа у тебя самой? Неравнодушна ли ты к его участи?

Сначала Катрина думала даже не отвечать на вопрос, настолько он показался ей дерзким, но, взглянув на Джареда, который с чистым сердцем ожидающе смотрел на неё, наемница решила, что он имеет право получить ответ.

— Если бы я не была уверена в том, что ты всегда честен со мной, то подумала бы, что тебя подослал отец, — сказала она.

— Я бы не позволил себе быть нечестным с тобой.

— Скажи мне, — начала Катрина, — ты когда-нибудь встречал такую женщину, что чувствовал: она другая, не такая, как все? Она не просто объект твоего интереса, она нечто большее?

На лице советника проступило смятение. Он замешкал с ответом, его глаза метнулись куда-то в сторону, затем он опустил взгляд вниз, словно Катрина спросила его о постыдном проступке, а потом Джаред утвердительно ответил.

— Да. Я встречал такую, Катрина.

— И жаждал ли ты, чтобы всё закончилось скорее? Разве желал вдруг беспечно расстаться с ней навсегда?

Джаред не сводил глаз с Катрины. Полных трепетного почтения.

— Нет, — серьезно отозвался он.

— Вот и я не желаю, чтобы всё закончилось так, как того хотел отец. Довольно говорить о Марке, вы все должны забыть о его существовании. Я не позволю причинить ему вред.

Дав ответ, Катрина нагнала остальных, а Джаред остановился. Озабоченный и мрачный, словно на похоронах. Он глядел ей вслед. Поражающая своей изящной красотой, она удалялась от него. Холодный металл блестел на томных изгибах её затянутого в черную кожу тела.

Зан, Виктор и Инга устроились на диване в темной дальней части балкона, откуда открывался неплохой обзор на танцпол и первый этаж. Стоявший поблизости диван заняли Катрина, Митра и Джаред. Остальные разместились в креслах за столиками.

Громыхала быстрая электронная музыка.

Мерцающие глаза лордоков жадно скользили по танцующей толпе. Это было не праздное любопытство. Нечто намного большее. Младшие дочери Виктора Анжелия и Селона изучали посетителей и обсуждали их с Фелицией. От их цепкого внимания не ускользало ничего. Взгляды, дыхание, движения, сердцебиение. Перед ними простирался пестрый букет человеческих чувств и эмоций, в котором лордоки читали, как в открытой книге.

— Посмотри на ту блондинку в клетчатом платье, — подавшись к Селоне, говорила Анжелия, — пришла сюда одна. Видишь, как смотрит на ребят вокруг? Уверена, её недавно бросил кавалер. Как её гложет печаль!

— И злость, — с мягкой улыбкой отозвалась Селона. — А девушке в голубом топе нравится юноша с крашеными волосами за стойкой бара. Они ещё не знакомы, и она думает, как обратить на себя его внимание.

— Смотри! Да в зале появился стоящий молодой человек! — воскликнула Фелиция, глядя на элегантного парня, пробирающегося в толпе к столику, за которым сидели его друзья. — Он уверен в себе, и не попусту. Что это блеснуло у него на руке? Запонка? Он начинает мне нравиться ещё больше. Обаятелен и не лишен чувства стиля.

Роберт подошел к перилам и облокотился на них руками.

— Позволь, дорогая, а не серебряная ли это запонка? — с усмешкой сказал он. — Ты уверена, что он тебе так уж нравится?

Роберт приходился кузеном дочерям Виктора. Франтоватый, энергичный он являл собой старомодный лоск XX столетия.

— Брось, Роберт, — капризно махнула рукой Селона. — У большинства из них на шеях висят кресты да серебряные кулоны, и почти всегда мы находим способ миновать подобные обстоятельства. Слабые, например, свои кресты сами снимают, стоит только их об этом попросить. А уж запонка не помешает никаким планам.

— К счастью, время крестов заканчивается. Обожаю этот век! — с упоением протянула Анжелия.

— Знаете, была у меня знакомая, похожая на ту конфетку в голубом… — начал свой очередной рассказ Роберт, усаживаясь в кресло и доставая сигарету из узорного портсигара.

Заиграла новая музыка. Инга пригласила Зана на танец, прошептав приглашение ему на ухо. Её сочно-рыжие волосы мягко легли на плечо лорда-маршала. Зан посмотрел на неё, она улыбнулась в ответ.

— Нет, — сказал Зан.

— Ну почему? Разве музыка не достаточно хороша? Не будешь же ты весь вечер обсуждать с моим отцом судей трибунала? Пойдем, — поманила Инга. — Я настаиваю.

Зан взял её за руку и подтащил к себе. Провел пальцами по её волосам, прошептал ей на ухо:

— Я не желаю искать причину, чтобы отказать тебе. Да и причины нет, я просто не хочу с тобой танцевать, дорогая.

В глазах Инги мелькнул укол разочарования, она покорно кивнула и опечаленная удалилась за дальний столик.

— Похоже, наш лорд-маршал вновь огорчил Ингу, — не то с сочувствием, не то с удовлетворением заметил Джаред. — Официантка! Вас Татьяна зовут? Подойдите, пожалуйста. Принесите ещё бокал такого же коктейля. Катрина, будешь что-нибудь заказывать? Нет? Тогда это все. Вы чудо, Татьяна.

Официантка улыбнулась, забрала на поднос опустошенный бокал и удалилась. Джаред похотливо проводил взглядом Татьяну.

— Митра, ты веришь в черную романтику? — спросил он.

Митра удивленно передернула бровями и усмехнулась:

— Тебя на лирику потянуло?

— Давай, отвечай. Мне правда интересно.

Она пожала плечами, и тяжелые пряди её короткого каре лениво качнулись.

— Я верю в многогранность любого опыта. Ты можешь переживать одно и то же по-разному. Когда что-либо наскучивает, просто добавляешь новых красок. Так же и с твоей романтикой.

Джаред, перед тем как задать Митре следующий вопрос, глянул на Катрину, слышит ли она его:

— А как думаешь, может ли чувство для одного быть теплым и нежным, в то время как для другого выражение этого чувства станет черным и отталкивающим?

— Конечно, — охотно согласилась Митра, — в этом и кроется вся печаль и многогранность чаяний сердца. Остальные чувства способны каждый раз по-новому окрашивать романтический интерес. Печаль, одиночество, страх перед чем-то фатальным, всё это в одно мгновение может стать почвой, из которой произрастет любовная привязанность. Во тьме искра либо гаснет, либо разгорается.

— Я согласна, — подтвердила Катрина.

— А я всё же сомневаюсь. Едва ли эта Татьяна, к примеру, смогла бы принять меня таким, какой я есть, по собственной воле. Есть много способов склонить человека к лояльности к самым диким по их представлениям вещам, но при этом теряется сам смысл. С куклами и марионетками скучно. А без этого люди пугливы и слишком поддаются собственной впечатлительности, — Джаред мельком взглянул на Катрину, заслушавшуюся переливами глубокой опустошающей музыки, и сказал чуть громче. — Наш мир оказывается слишком холодным и мрачным для наших возлюбленных смертных. Слишком чуждым. Это тяжело как для первых, так и для вторых. И ни к чему хорошему не приводит.

Катрина, почувствовавшая скрытый намек в словах советника её отца, внимательно посмотрела в лицо Джареда, но тот улыбался двум подошедшим девушкам, и Катрина не стала уточнять, что именно своими многозначительными речами хотел сказать Джаред.

Фелиция и Вана, сестра Ханны, в качестве слушательниц присоединились к разговору Катрины, Джареда и Митры. Они сели по бокам их дивана. Джаред обнял сидевшую на мягком подлокотнике Фелицию за талию.

— А часто ли ты им открывался и всё рассказывал своим девицам? — спросила Фелиция.

— Каким там девицам, — ввернула Митра.

— С учетом перечисленных причин, предпочитаю этого не делать вовсе, — улыбнулся Джаред. — Хоть так, хоть так, а этой их пресловутой любви не вкусить, стоя на распутье между нашими двумя мирами.

— Ну и к черту! — весело выкрикнула Митра, поднимая бокал.

Все они в ответ дружно рассмеялись. Все, кроме Катрины Вэллкат.

Вечер продолжался. Веймар-лейтенант стражей Элиен, советник Виктора Норберт, и его друг Стеллан, на коленях которого примостилась, Ханна, были поглощены созерцанием танца стриптизерш.

Виктор тем временем рассказывал об одном криминальном происшествии, случившемся пять лет назад в Мюнхенской опере.

— Так вот, представляешь, во время третьего акта произошло невероятное…

Но Зан его не слушал. Поначалу он с ненавистью рассматривал обращенных пустоголовых Ханну и Ванну. Виктор имел среди недостатков привычку привечать обращенных на долгие годы. Это извечно становилось причиной многих проблем, а нынешний Калининград и вовсе кишел обращенными. Лорд-маршал Вэллкат планировал предложить Виктору услуги своих стражей, чтобы провести чистку в городе в следующем году. Очищение городов от обращенных грязнокровных упырей было на руку лордокам, и практиковалось стражами на регулярной основе. По мнению Зана, Ханну и Ванну тоже пора было обратить в прах.

А потом он вдруг почувствовал, как в зал вошла она.

Среди множества бьющихся в темноте сердец это сердце понравилось Зану больше остальных. Редко встречалось нечто столь уникальное.

Он медленно повернул голову в сторону и пристально взглянул вниз, в зал. Молодая женщина была стройной, с волнующими изгибами сексуального тела. Короткое черное кружевное платье без бретелек облегало каждую деталь её фигуры. Руку украшал золотой браслет. Роскошные темные волосы воздушными пышными локонами спадали, разделенные на боковой пробор. Искусно подчеркнутое макияжем нежное породистое лицо с удлиненными глазами выдавало в ней азиатские корни. А чувственный аромат как нельзя лучше подходил к аромату её тела.

Она была прекрасна, как и её сердце. Она была подобна бессмертной.

Все тем же пристальным взглядом извечно желтых глаз Зан долго смотрел только на неё. Так долго и внимательно, что почувствовавшая этот опутывающий взгляд броская молодая женщина подняла глаза и посмотрела прямо на него. В лице Зана ничего не изменилось. Он смотрел на неё сверху, а она ощутила, словно пальцы невидимой руки коснулись её шеи и опустились ниже.

Какой-то, явно подвыпивший молодой человек, в танце нечаянно толкнул девушку, и она опомнилась от забытья.

Зан обвел зал глазами, ища то, что ему было нужно. Его взгляд коснулся ещё трех девушек в толпе танцующих. Оторвавшись от них, он жестом подозвал охранника VIP зоны.

Прервав рассказ, Виктор с недоумением посмотрел на своего друга. Охранник торопливо подошел к Зану. Лорд-маршал Вэллкат молча указал на четырех девушек в зале, среди которых была и особо отмеченная им.

Не взглянув на охранника, он повелел:

— Приведи.

Охранник кивнул, потом, помявшись, проговорил:

— Простите, господин, вот эта девушка замужем за очень богатым человеком.

По-прежнему не сводя глаз со своей избранницы, Зан ответил:

— Так даже интереснее.

Растеряно помешкав, охранник кивнул и ушел исполнять веленное.

— Очередного богатея хочешь оставить вдовцом, — заметил Виктор.

Посмотрев на Виктора ничего не выражающим взглядом, Зан не счел нужным отвечать.

Он был уверен, что охранник поторопится выполнить поручение. И действительно, охранник уже возвращался сквозь толпу танцующих, а за ним следовали выбранные Заном девушки.

Охранник впустил девушек в VIP-зону. Обрадованные столь приятной неожиданностью гостьи зашли свободно держась.

Та, что приглянулась Зану, медленно направилась к нему, давая возможность получше себя рассмотреть. Вторую за руку поймал Элиэн и увлек к себе. Ещё одна приняла приглашение Норберта, но, кажется, чувствовала себя немного неуютно. А четвертую — брюнетку с ровными волосами в сизом шелковом топе и такой же мини-юбке — жестом поманил Виктор.

Несомненно, появление девушек внесло некоторое оживление в спокойную обстановку, которая пока ещё царила среди лордоков. Виктор предложил брюнетке в сизом шелке сесть рядом. Она послушалась и представилась. Её звали Ольга.

Молодая женщина с восточными чертами лица, понравившаяся Зану остановилась напротив него. Её томный взгляд выдавал её желания, но она держалась достойно, с чувством гордости.

— Итак… — бархатным голосом начала она и с ожиданием посмотрела на лорда-маршала Вэллката.

Подперев аристократическим жестом подбородок, Зан ещё раз неспешным взглядом осмотрел девушку снизу вверх.

— И я не ошибся, выбрав тебя, — медленно сказал Зан.

— И только-то? Я должна сказать, что польщена приглашением? — с нарочитой независимостью произнесли её пухлые коралловые губы.

— Оставим лишние церемонии, ты здесь не для этого, — сообщил лорд-маршал Вэллкат.

— Я здесь исключительно их-за любопытства, — очаровательно улыбнувшись, притворилась она.

— Лилия… — тихо произнес Зан, словно сокровенное заклинание, и это слово шепотом отдалось в её сознании. — Ты и впрямь достойна.

— Достойна чего? — спросила она, почувствовав, как голова начинает идти кругом.

Ноги сделались ватными. Она присела на широкий подлокотник дивана рядом с Заном, чтобы не упасть.

— Своего имени. Оно красиво и изыскано.

Она долго молча смотрела на Зана.

— Откуда тебе известно мое имя? — спросила Лилия.

— Мне известно не только это, — вкрадчиво сказал Зан и накрыл ладонью руку девушки. Он прошептал ей на ухо: — Ты знаешь, зачем ты здесь.

В её лице скользнула какая-то опасливость, и предположения, связанные с делами её мужа, но она быстро их отмела.

— Я тебе понравилась? — вопросительно посмотрела она на лорда-маршала, и их лица оказались совсем близко друг от друга.

— Я выбрал тебя.

— Но я не продаюсь, — мягко улыбнувшись, предупредила Лилия.

— Я не собираюсь тебя покупать. Составь мне компанию, и ты не пожалеешь.

Девушкам принесли коктейли. Лилия сказала, что любит другой напиток.

— Сегодня ты любишь этот, — сказал Зан, и Лилии ничего не оставалось, кроме как попробовать напиток. — Доверься мне.

Она отпила.

— Какой крепкий и странный. Что в него добавили?

— Капельку самой жизни.

— Я раньше не видела тебя здесь. Надолго приехал в этот город?

— Ты любопытна, — констатировал Зан. — Почему не носишь обручальное кольцо? След на пальце всё равно есть.

— Бывает, я не надеваю его, когда иду в клуб. Не знаю почему. Это что-то меняет?

Лорд-маршал Вэллкат удовлетворенно медленно покивал.

— Привносит особый азарт, — сказал он.

Заиграл медленный микс. Освещение стало густо-синим. Узоры света поплыли по стенам. Клуб прогрузился в завораживающие электронные волны транса, из которых постепенно проступала гулкая пульсация заглушенных ударных.

Зан провел рукой по плечу девушки, потом подтащил Лилию к себе. Она не была против, но её изумило, сколь холодная у Зана кожа.

Вампир осторожно повернул её голову в сторону подиума, где стриптизерша исполняла свой танец.

— Тебе нравится? — прошептал он, коснувшись губами уха Лилии.

— Я прихожу сюда не для того, чтобы смотреть на обнаженных девушек, а для того, чтобы расслабиться и отдохнуть, — ответила Лилия.

— Станцуй для меня, — дурманящим шепотом попросил Зан, и его губы скользнули по ароматной шее девушки.

Лилия настороженно посмотрела на Зана. Он поощрительно улыбнулся.

— Я хочу посмотреть, как ты двигаешься. Станцуй вместе с ней, — Зан перевел взгляд и указал глазами на брюнетку Ольгу.

Ольга и Виктор переглянулись.

— Идея занятная! Я не возражаю, — сказал Виктор.

Удивленная Ольга поднялась и отошла от дивана на пару шагов, плавно начиная при этом танцевать. Отпуская Лилию, Зан прижался губами к её уху и тихо, сладко произнес слова, встревожившие девушку:

— Танцуй так, будто это навеки последний танец.

В следующее мгновение Лилия увидела успокаивающую улыбку на белом лице Зана и позабыла обо всем.

Покачивая бедрами, она подошла к Ольге, и её движения мягко обратились в красивый медленный танец. Лилия закрыла глаза, целиком отдаваясь музыке. Девушки красиво смотрелись, в них было много разного и много подходящего друг другу, а их движения сексуально сочетались. Зан внимательно наблюдал за ними. Черные кружева и сизый шелк, соприкасающиеся в танце, то тонули в темноте, то вспыхивали на свету.

Девушкам определенно нравилась танцевать вместе.

Лилия почувствовала прикосновение. Невидимая рука легла ей на бедро. Она посмотрела на Зана. Тот наслаждался движениями её бедер. Потом он посмотрел ей в глаза. Дальше всё растворилось в музыке и мраке.

Лилия ощутила, как Зан, подошедший сзади, в танце заключил её в крепкие объятья. От его прикосновения по коже девушки пробежал холод, и Лилия вздрогнула. Движения этого таинственного и притягательного мужчины и Лилии переплелись в тандеме и повторяли друг друга. Жар её тела и холод его кожи объединились в забвение и страсть. Зан коснулся губами её щеки, потом шеи. Лилия утонула в захлестнувшем её чувстве и запрокинула голову. Она ощутила, как густые волосы Зана колкими касаниями ласкают её кожу, в то время, как сильные руки скользили по её платью.

Этот танец действительно был словно последним навеки.

Зан взял за руку Ольгу и немного выпустив, но не отпустив Лилию, увлек к себе, что не очень понравилось Виктору. Зан провел пальцами по ровным черным волосам Ольги и откинул их за плечо девушки. Его желтые глаза разгорелись сиянием. Он медленно облизал языком губу, глядя на покорную Ольгу. Брюнетка в сизом шелке подошла на шаг ближе к Зану, и тот склонил к ней голову. Его толстые клыки медленно прорвали бархатистую кожу девушки. С её губ сорвался вздох. Неожиданно, Зан рванул клыками её шею, лишь едва, и она почувствовала боль, которую ей захотелось почувствовать вновь. Словно угадав её мысли, он ещё зубами дернул девушку к себе. Её кровь струилась с каждым таким рывком всё сильнее, а удовольствие, которое испытывала при этом Ольга, было почти убийственным.

Зан раскрыл рот пошире, и кожа девушки соскочила с его клыков.

Окровавленными губами Зан поцеловал Лилию. Его поцелуй был властным, животным, исполненным лишь страстью. Больше не было нежности. Она умерла.

— Попробуй ее, — дьявольским голосом пророкотал Зан, указав глазами на Ольгу, которую по-прежнему не выпускал и держал за её шелковый топ.

Слепо повинуясь велению вампира, Лилия поняла, что хочет попробовать запретный вкус, ощутить кровь девушки, с которой танцевала для Зана. Она несмело прижалась губами к кровоточащей порванной ране на шее Ольги. Потом провела по ней языком и тоненькие паутинки кожи брюнетки потянулись за языком Лилии.

Зан осознал, как безудержно хочет впиться в Лилию, целиком завладеть ею. Всем её существом. Как хочет почувствовать в своем рту биение её сердца.

Он с силой сжал в объятьях Лилию и с яростным рыком вгрызся в её тонкую шею. Словно собирался перегрызть девушке горло. Доставить ей боль. Сильную боль. Чтобы она ощутила одно из редчайших и любимейших его блюд. Наслаждение и мучение, объединившиеся воедино.

На пол брызнула кровь. Ноги Лилии подкосились. Она оторвала губы от кровоточащей раны Ольги. Но она была жива.

Она чувствовала то, что чувствовал Зан — вампир овладевал её разумом. Он делал что-то неведомое с её душой. Рвал зубами всю её сущность в клочья, отравляя её сердце.

Лилия сморщила от боли брови. В ушах музыка слилась в единый гремящий шум. На неё навалился раздавливающий туман. Она перестала ощущать себя. Был лишь Он.

Таинственный похититель её жизни. Всё таяло. Всё умирало.

«Что же произошло! О Господи, что же произошло!» — пронеслось у неё в мыслях прежде, чем она отключилась.

Лилия сползла на пол. Ольга вяло опустилась на диван. Все смотрели только на Зана. Виктор с негодованием. Он не собирался пить Ольгу после Зана, но до того свои планы на эту сексуальную брюнетку у него имелись.

Все остальные глазели с интересом и одобрением. А взгляд Катрины был неоднозначным и выражал сразу несколько терзавших её чувств.

Официантки, стриптизерши и охранники не обратили на случившееся никакого внимания. Всё казалось им вполне обычным: молодой мужчина захотел потанцевать с двумя девушками, одна из них перебрала и сползла на пол.

Лилия не была мертва. Нет. Зан оставил в её венах достаточно жизни. Однако девушка продолжала терять кровь, а лорд-маршал Вэллкат, разумеется, не держал в планах обращать Лилию.

— Что это было, друг мой? — возмущенно спросил Виктор.

Зан опустил на него тяжелый взгляд.

— О чем ты? — прохрипел он.

— Черт подери, ты укусил Ольгу! Я сам её уже приметил!

Зан понятливо покивал, потом медленно, картинно развел руки.

— Немного увлекся, — невинным голосом, оттого даже немного не своим, сказал Зан.

Он громко рассмеялся, покачиваясь под музыку, и закинул голову.

— Ох! Ты неисправим! Ты ведь многократно обещал, что подобного больше не повторится, — посетовал Виктор.

— Ах да! Прости! Такого больше не повторится, — продолжал глумиться Зан.

Затем он присел рядом с Лилией и поднял её на диван. Задумчиво рассмотрел её безвольное тело. Виктор же небрежно бросил Ольге, чтобы та нашла себе какое-нибудь другое место. Ему больше не казалась привлекательной девушка, которую пил другой.

— Уже пора влиться в толпу, — обронил Роберт, туша сигарету о пепельницу.

— Пойдешь танцевать? — осведомилась Митра.

— Конечно.

— И я пойду.

Они стали спускаться в зал.

За Робертом и Митрой потянулись и другие. Подобно яду, вампиры распространились по клубу, высматривая тех, кто будет подпитывать их силы своими.

Они осматривались по сторонам. Выбирали. Наблюдатели из ночи, изучающие живое.

Шум скрывал то, что должно было прозвучать, и подчеркивал то, что лучше бы оставалось незаметным. Разгоряченные тела соприкасались друг с другом в танце. Музыка пронизывала каждую клеточку. Ощущения смазывались. Это было идеальное место для торжества лордоков.

Катрина тоже спустилась в зал, но к досадному удивлению Джареда, танцевать не пошла. Наемница медленно двигалась одна вдоль зала, следя за подданными кланов со стороны. А взгляд её скорее обращался внутрь её самой. На сердце наемницы было неспокойно. Катрина не любила видеть отца таким. Да к тому же он задел её чувство справедливости.

Зан не находил себе покоя из-за того, что она оставила Марку Меерсону жизнь, но сам позволил себе оставить Лилию. И теперь Лилия знает тайну и будет ждать его.

Зверь алчущий понимал лишь себя. И мера суда его несправедлива.

Зан извечно лишал Катрину чего-то отнюдь не во имя необходимости, а лишь потому, что хотел проучить. За дерзость, за её робкую любовь к свободе, даже за её послушание. Хладнокровная жестокость отца по отношению к ней всегда преследовала Катрину.

Наемница легко раздвинула людей, стоявших на её пути. И таким же неспешным шагом направилась дальше. Она продолжала смотреть на фигуры в темных одеждах, двигающиеся в танце красивее и сексуальнее всех. Она видела, как смотрят на них окружающие. Лордоков нельзя не заметить. Каждая женщина в этом зале хотела танцевать с вампиром, и каждый мужчина — с вампиршей, сами не ведая, чего жаждут.

Катрина почувствовала себя подобной титану, держащему мироздание на себе: весь мир лордоков держался водружённый на её плечах. Ради их бессмысленного веселья, ради их бесцельного кровавого пира.

Зан Вэллкат создал из дочери отличную наемницу, воспитав в ней безразличие ко всему тому, чем прельщались люди, лордоки, и даже она сама. Но вопреки своей цели воспитал он не только это. Всё, что он осуждал в Катрине, всё, что считал её слабостями и изъянами, не могло не быть частью его творения.

Пока наемница двигалась по клубу, её провожали одурманенные мужские взгляды. Она остановилась у барной стойки.

В глубине толпы мерцала рыжина Ингиных волос. Старшая дочь Виктора соблазнительно вовлекала в танец молодых мужчин, сначала танцуя с одним, потом с другим, с третьим, забывая о них в самый интересный момент. Играя и стравливая их. Разгоряченные парни начинали выяснять отношения. Готовые перегрызть друг друга они не понимали, что коварная рыжеволосая чертовка этого и добивалась. Катрина улыбнулась, отметив, насколько всё-таки примитивные интересы у старшей дочери Виктора.

Инга с наслаждением наблюдала за ссорой четверых красавчиков, а потом удалилась с совсем другим смертным в коридор, ведущий к черному ходу. Как это было похоже на Ингу.

Светловолосый молодой человек лет двадцати пяти, сидящий поблизости за барной стойкой, только что заметил Катрину и засмотрелся на неё, позабыв о своей текиле. Катрина почувствовала его взгляд и повернулась. Этот был хорош собой и явно знал правила игры. Эдакий донжуан с искусно уложенными волосами, прекрасной кожей, знающий толк в женщинах и что им нужно. Наверное, он перебрал в уме уже с полдюжины фирменных вариантов, как бы завязать с ней разговор, и, впервые в жизни все показались ему нелепыми и неуместными. Он нервно постучал пальцами по шоту.

— Знаешь ли ты, куда смотришь? — спросила Катрина, позволив желтому сиянию на мгновение сверкнуть в её глазах.

Ее голос прозвучал прямо у него в голове.

Тот смешался, не нашел, что ответить и отвернулся к стойке, гадая, показалось ему или нет.

Роберт тем временем танцевал с хорошенькой девушкой с длинными русыми волосами. Эти двое слились в медленном танце, и ритмично кружились в свете красных лазерных лучей. Они смотрелись красиво, и все вокруг поглядывали на них, тронутые видом этой романтичной пары.

— Это что, на хрен, такое! — прорвался сквозь музыку злой голос возмущенного крепкого парня в клетчатых брюках. — Не успел с друзьями переговорить, как к моей девушке, какой-то выродок подкатил!

Девушка с длинными русыми волосами отстранилась от Роберта со смущенным видом и стала увещевать своего кавалера. Но не успела она договорить, как Роберт угрожающе сорвался с места в сторону её приятеля. Его прежде чрезвычайно интеллигентный вид неузнаваемо переменился. Лицо стало словно каменное, словно лицо горгульи, олицетворяющей гнев, ненависть и торжество смерти.

— Кто позволил тебе разговаривать с моей девушкой, выродок? — зарычал Роберт.

— Твоей девушкой?! — переспросил ещё более возмущенный парень в клетчатых брюках. — Ну всё, пойдем выйдем. Я серьезно! Шевелись!

— Давай не будем усложнять. Мы просто потанцевали, — успокаивала его девушка.

— Выходить нет нужды, — поправив тонкие усики, заявил Роберт.

Кавалер девушки хотел было что-то ответить, устремившись к Роберту, как вдруг получил в лицо тяжелый удар кулаком. Никто даже не понял, как это так быстро среагировал Роберт.

Парень в клетчатых брюках потерял равновесие и свалился на пол. Вся правая сторона его лица тут же отекла и налилась багрянцем. Пары вокруг замерли, наблюдая неожиданный инцидент. Кем бы ни был владелец клуба, но, надо признать, такое здесь случается нечасто.

Роберт недобро улыбнулся, поправил на себе пиджак, со злой радостью созерцая попытки сраженного парня подняться. Девушка взволнованно прикрыла рот рукой.

Лишних поводов для того, чтобы продолжить драку Роберту не требовалось. Стоило парню подняться, как Роберт схватил его за горло и швырнул на пол как тряпицу. Без промедлений Роберт принялся молотить лежащего ногами. Дорогие ботинки оксфорды буквально вспарывали лицо парня. Окровавленные клочки разлетались в стороны. Между ударами Роберт делал паузы, любуясь получившимся результатом. Он не хотел, чтобы мерзавец умер слишком быстро. Не отказывая себе в удовольствии Роберт бил ещё и еще, а в его глазах застыло наслаждение.

Девушка закричала, видя, как некогда знакомое лицо превращается в кусок мяса. И крик смешался с музыкой.

Несколько мужчин из толпы, возможно, приятели того, в клетчатых брюках, ринулись ему на помощь. Но видя, с каким упоением Роберт убивал, они остановились на полпути.

Толпа загалдела, требуя остановить его. И никто не осмеливался.

Тогда они начали взывать к Роберту, чтобы он прекратил бесчинство. Но это его лишь позабавило.

Подоспевших охранников оттеснили подданные Виктора. А когда охранники решили преодолеть барьер настойчивее, лордоки отшвырнули их назад.

Поставить точку в этой суете решила кузина Роберта Анжелия. Средняя дочь Виктора вышла к Роберту обвела окружающих недовольным взглядом, а после громогласно потребовала:

— Не нужно никого останавливать. Возвращайтесь к своему веселью. Давайте, пусть будет торжествовать зло! — с упоением она засмеялась и повиснув у Роберта на плече стала рассматривать, как он размазывает изуродованное тело парня по полу.

На лицах людей смешались недоумение и ужас. Бессилие взяло свое. Они проглотили это и разошлись подальше. Им ничего не оставалось, кроме как притвориться, будто ничего не произошло. А администратор отозвал охранников и что-то начал им горячно объяснять.

Когда Роберт закончил, он стер платком кровь жертвы со щеки и повернулся к девушке с длинными русыми волосами. Её била крупная дрожь. Взгляд её был прикован к кровавому шедевру абстракционизма на полу — в нечто подобное превратился крупный парень в клетчатых брюках после того, как Роберт над ним поработал.

Роберт вздохнул:

— Прости, дорогуша, но вообще-то ты мне не очень нравилась. Так что не приставай ко мне, — ладонью он загладил волосы у себя на виске и направился в сторону лестницы, ведущей в VIP зону.

Проходя мимо девушки, он хлопнул её по попе.

Вампиры разошлись посмеиваясь.

Девушка закрыла глаза и упала на колени.

Заиграла новая музыка.

Катрина подняла глаза на балкон VIP зоны и увидела, что не одна она наблюдала за этой сценой со стороны. Удовлетворенный произошедшим, Зан посмотрел на дочь и приветственно поднял наполненный бокал.

Кто входит в дом счастья через дверь удовольствий, тот обыкновенно выходит через дверь страданий.

Блез Паскаль

Лилия с трудом открыла глаза. Она увидела туманные очертания дивана, на котором лежала, двигающиеся вокруг тени, размытые синие лучи. Медленно сознание начало проясняться. Кругом стоял шум и звон. Во рту держался неприятный тошнотворный привкус. Где-то тлела боль.

Ее мучила слабость и неистовый холод. Ей было плохо.

Впервые душу надрывало мерзкое чувство, будто ею воспользовались. Да, может быть она вышла замуж и не по любви, но уж точно и не потому, что она дешевка и шлюха. Но сейчас… Она чувствовала себя дурой, дешевкой и, наверное, шлюхой, раз позволила себе прийти в VIP.

В памяти всё смазалось. По-настоящему болела душа. И все мирские проблемы меркли по сравнению с этим чувством бездны, разверзнутой где-то во тьме специально для неё.

Лилия попыталась сесть. Закружилась голова. Потерявшие способность осязать слабые руки не слушались, но каким-то образом девушка всё же села. В этот момент она почувствовала, что боль терзает её шею. Она закрыла лицо ладонями. Её сердце билось болезненно редко, и это пугало.

Она подняла лицо от рук и посмотрела по сторонам, потом в сторону темной фигуры, стоявшей возле перил балкона с бокалом в руке.

— Что произошло? — слабым беспомощным голосом спросила она.

Зан медленно развернулся к ней. Отпил вино из бокала и, отворачиваясь, небрежно бросил:

— Ты отключилась на четверть часа или около того.

Она собралась с силами, чтобы хоть немного выразить боль, которую ощущала где-то внутри себя и сказать:

— Нет. Я спрашиваю, что ты сделал со мной?! Я будто отравлена!

Зан усмехнулся. Его усмешка больно задела Лилию. И он это знал.

— Как жалко ты выглядишь. Где же твое былое величие? — чуть надменно поинтересовался лорд-маршал, даже не удостоив свою жертву взглядом. — Впрочем, ты по-прежнему красива. Бледность тебе к лицу.

— Мне больно. Мне плохо, — сорвавшимся голосом проговорила Лилия и подперла голову слабой дрожащей рукой.

Лорд-маршал помолчал, потом кивнул.

— Что ж… это закономерно.

— Ты забрал что-то, — чувствуя подбирающуюся тревогу и горечь, сказала Лилия. — Ты забрал часть меня.

— Люблю умных женщин.

В горле девушки заломило. Глаза обожгли слезы.

— Тебе всё равно? И это все, что ты можешь сказать?

— Мне тебя не жаль, Лилия, — холодно ответил Зан. Он сделал последний глоток вина, поставил бокал на стол, подошел к дивану и удобно устроился рядом с изнемогающей молодой женщиной, откинувшись на спинку дивана. — Я могу представить, что ты чувствуешь. Но мне всё равно.

Лилия горько промолчала. А потом у неё вырвалось:

— Кто ты?

Зан вновь усмехнулся. С ответом он не торопился.

— Нет смысла отвечать на этот вопрос. Он тебе не поможет.

— Пожалуйста, ответь. Не мучай меня.

Зан молчал. Он любовался надломленным болью изяществом девушки в черном кружевном платье. А когда всё же решил отозваться, он прислонился губами к её уху и прошептал:

— Ты веришь в души?

— Да, — ответила она.

От его прикосновения рана на шее откликнулась болью.

— Я тот, кто сломал твою душу.

Лилия закрыла глаза. С её ресниц на колени упали две слезинки.

— Я сделал это грехом, — поцеловав Лилию в щеку, продолжил шептать безжалостный вампир. Он наслаждался её страданиями. От этого его голос зазвучал ещё слаще. — Ты испила запретный напиток. Подобно нам, ты вкусила саму жизнь. А я зародил в тебе смерть.

Девушка вновь уткнула лицо в ладони, спрятав свое горе. Она понимала — здесь никто не откликнется на её мольбы о помощи. Ни официантки, ни чертовы твердолобые охранники, которым всё равно, что происходит за их спинами. Ни, тем более стриптизерши, которым, возможно и самим приходиться не сладко.

Лилия почувствовала себя по ту сторону отражения. За зеркалом. Где были лишь она, её печаль и Зан. И отсюда нельзя было убежать.

Как она сожалела о том, что пошла с этим охранником в чертов VIP!

Ей хотелось кричать, но на это не было сил.

— Я доверилась тебе, — проскулила девушка, чувствуя, как слезы текут по её лицу и рукам. — Ты мне понравился как никто прежде… Я захотела узнать тебя, быть причастной к твоей жизни… я слепо верила тебе как девчонка… Зачем ты это сделал?

Зан провел рукой по её плечу и с силой прижал вздрогнувшую девушку к себе. Прошептал:

— Ты сама сказала, что хотела быть причастной к моей жизни. Так вкуси от плода смерти и наслаждайся дарами его.

Она подняла голову и посмотрела в его бесстрастное белое лицо. В горящие желтым пламенем глаза не-человека, выражавшие торжество над её печалью. И удивительное безразличие.

— Зачем тебе это все? — спросила она. — Зачем делать больно?

Зан долго рассматривал её красивые восточные черты, прежде чем ответить.

— Чтобы видеть, как ломается дух, — холодно произнес он и отстранил Лилию от себя.

Его ответ губил все несмелые остатки от надежд. Она прижала руку ко рту. Непонятно что, непонятно каким образом, что-то отравляло ее. А Зан упивался этим.

— Ты чудовище, — задохнувшись собственным отчаяньем, сказала Лилия.

Взгляд Зана стал ещё холоднее. Он встал, остановился напротив жалко сжавшейся на диване девушки и посмотрел на Лилию сверху вниз.

— Во плоти, — исполненный высокомерием согласился лорд-маршал. — Радостно, что ты поняла.

Он удалился за столик, за которым сидели подданные Виктора, с интересом поглядывавшие в сторону Лилии.

Девушка осталась одна. Её надломленные болью красота и изящество были достойны человеческого сострадания. Ведь каждое её слово было криком души.

Она осторожно поднялась и шаткой походкой направилась к выходу из VIP зоны. Ей было нужно в уборную. Тошнота становилась всё сильнее. Сразу по коридору направо располагалась дамская комната. Здесь всё было устроено богато и со вкусом. На стенах выложен белый кафель с позолотой, зеркала в золотистых рамах в стиле барокко. Здесь было светло и пахло лавандой. Кабинки были пусты.

Когда дверь захлопнулась за Лилией, музыка, надрывавшая воздух в зале, почти стихла. Остался только легкий гул. Девушка закрыла входную дверь на замок и подошла к умывальнику. Руки её вцепились в отполированную гранитную столешницу.

Лилия повернула ручки крана и в умывальник полилась вода. Она подставила дрожащие ладони под теплую струю и умыла лицо. Вода смыла с её рук кровь. Глаза Лилии расширились в страхе. Она подняла голову. В отражении она увидела, что поверх помады на её губах засохла кровь.

Девушка тщательно смыла кровь с губ, чтобы ни грамма не осталось. А тошнота так и душила ее. Из зеркала смотрело её красивое, но вымученное и пугающе бледное лицо, которое Лилия с трудом узнавала. Дорогая косметика осталась невредимой. Ни слезы, ни вода не смыли тушь и тени. Прическа осталась почти прежней. Роскошные локоны лишь легли немного по-другому. Вот, всё что от неё осталось. Внутри же она чувствовала яд.

Девушка вгляделась в отражение и увидела, что кровь запачкала и её шею. Она намочила руку в воде и попыталась стереть кровь, но тут же отдернула руку, почувствовав сильную боль. Это была глубокая рваная рана, от которой по шее на плечо спускались два кровавых подтека. Лилия уставилась испуганными глазами в зеркало.

— Что же ты со мной сделал… — прошептало отражение, обращаясь в пустоту.

Внезапно в животе мучительно скрутил спазм. Тошнота с болью ударила в солнечном сплетении, заставив Лилию съежиться над умывальником и вырвать. Темно-красный поток, что она изрыгула, всплеснулся и заполнил всю раковину.

Кровь.

Снова удар, ноги подкосились, и Лилия беспомощно простонала, вновь извергнув поток чужой крови. Между тем, всякий раз, как её прокушенная шея напрягалась от спазма, рану обжигало всё сильнее. От вида того, что наполняло её желудок, Лилия пришла в ужас.

Она всё вспомнила.

Умывшись ещё несколько раз и приведя себя в порядок, девушка какое-то время застыло смотрела в сторону, потом расплакалась и упала на пол, прислонившись к кафельной стене.

Позвольте мне хоть изредка видеть человеческие лица, слышать не только ваш голос, позвольте мне выходить, двигаться, чувствовать, что я еще живу.

Александр Дюма

«Записки врача»

Вместе Катрина и Виктор вернулись в клуб. Зан, увидев их вдвоем и помня, что оба какое-то время отсутствовали, со злостью сжал перила балкона. Прежде он не был против их дружбы. Но о чем они говорили наедине?

Пылающими в темноте желтыми глазами он проследил за Катриной и Виктором, пока они поднимались по лестнице в VIP-зону.

— Где вы были? — нетерпеливо спросил Зан, стремительно направившись навстречу своей дочери и другу. Тон его голоса был настолько резким, что прочие разговоры прервались. Подданные обоих кланов в недоумении посмотрели сначала на Зана, потом на Катрину и Виктора, гадая, не пропустили ли они чего интересного.

— А в чем дело? — спросил Виктор, не обращая внимания на резкость Зана.

— Меня интересует, где была моя дочь.

— Всё в порядке, — легко улыбнулся Виктор, — она была со мной.

— Отец, что-то случилось? — спросила Катрина.

Зан не смотрел на Катрину. Он не сводил жесткого взгляда с Виктора. Лорд-маршал Ворман подступил к Зану на шаг ближе.

— Не знаю, что ты себе подумал, но твои эмоции безосновательны, — тихо сказал Виктор и двинулся к остальным.

Зан проводил его негодующим взглядом, потом обратил глаза на Катрину. Он определенно подозревал, что Виктор проболтался о его плане убить Марка после отъезда Вэллкатов из Калининграда.

— Ты выглядишь печальной, ангел, — фраза предполагала, что Зан ждет объяснений.

— А ты выглядишь обеспокоенным. Что так встревожило великого лорда-маршала? — сыграла в ту же игру Катрина.

В VIP-зону, пошатываясь, вошла Лилия, от плохого самочувствия забывшая на диване свою сумочку. Она украдкой глянула на Зана, который будто бы и не заметил её появления. Впрочем, так оно и было. По незнанию она сочла Катрину очередной его жертвой. У Лилии до сих пор кружилась голова, и когда взяла сумочку, она была вынуждена сесть на диван, чтобы набраться сил уйти из этого чертового клуба.

Прищурившись, Зан вгляделся в Катрину, потом, сбавив тон, ответил:

— Не бери в голову. Мне кое-что показалось. Но всё в порядке, — закончил Зан и вопросительно поднял брови.

Она кивнула и направилась было к позвавшей её Митре. Но вдруг, незаметно для остальных, Зан крепко схватил Катрину за руку и резко подтащил к себе. Катрина вздрогнула. Она нахмурила от боли брови и взметнула на отца встревоженный взгляд.

— Я знаю этот твой взгляд, Катрина, — сквозь зубы проговорил Зан на ухо дочери. — Ты винишь меня. И я знаю, в чем. Ты думаешь, я несправедлив, желая смерти фотографа? — последнее слово он произнес с глубочайшим омерзением.

— Мы закрыли эту тему, отец, — напомнила Катрина. В её голосе прозвучали одновременно твердость и просьба.

— Это не так. Но сегодня мы закроем эту тему, — он ещё крепче сжал пальцы, невзирая на то, что видел, как Катрине больно. — Мы одной крови и одной плоти. Это закон и нерушимая догма. Я и ты — Вэллкаты. Я знаю, что тебя задевает. Ты считаешь, я был лицемерен, приказывая убить Марка, чтобы паршивец издох, а сегодня сам изменил своим принципам и с праздным эгоизмом неблагоразумно оставил жить Лилию?

Катрина ничего не ответила. Она не жаловалась на боль, не просила отца ослабить хватку, лишь непокорные глаза наемницы молили Зана отпустить ее. Отец был единственным, перед кем Катрина была бессильна.

— Ты ошиблась! — прошипел ей в ухо Зан.

Подданные кланов начинали посматривать в их сторону. Инга с сёстрами принялись перешептываться.

— Стражи как всегда в своем амплуа, — скучающим голосом изрек Норберт, наклонившись к Роберту.

Но вряд ли окружающие догадывались, что лорд-маршал Вэллкат и наемница разговаривают о чем-то серьезном. Впрочем, Зану было плевать, кто что подумает. Одного пылающего взгляда Мучителя Паннонского хватало, чтобы запечатать рты всего лордкоского сообщества.

— И я докажу, что справедлив в высшей мере! — с пылом продолжал Зан.

Он потащил Катрину за собой, направляясь к дивану, где сидела Лилия. Катрина не сопротивлялась. Зан бросил руку Катрины, достал из-под своего пиджака пистолет и вложил его в руку дочери. «Дезерт Игл» модели «Марк XIX». Крупнокалиберный. Блестящий белой сталью, большой и тяжелый.

— Хочешь, чтобы эта девушка умерла, раз я требовал смерти твоего фотографа? — прорычал Зан. — Так убей ее!

Все разговоры стихли вновь. Теперь лордоки целиком направили свое внимание на Зана и Катрину.

Лилия вскинула на него полные ужаса и слез глаза.

— Убей! — сказал Зан, испытывающе глядя на дочь. Его глаза пылали как раскаленные угли.

Оглушенная натиском Зана, Катрина без выражения посмотрела на Лилию. Руку с пистолетом наемница не подняла. Она не собиралась этого делать. Но Зан желал навязать Катрине свою волю.

— Как можешь ты обвинять меня, если сама не следуешь своей справедливости? — сказал Катрине Зан.

Катрина с горечью посмотрела на отца.

— Убей, и никто не будет виновен! — яростно провозгласил Зан.

Лилия метнула обезумевший от страха взгляд в сторону официанток и охранников. Не может быть! Никто из людей не смотрел в её сторону. Никто не хотел ей помочь.

Она с надеждой перевела глаза на лордоков. Каков же был её ужас, когда Лилия увидела, что лицах их со сверкающими как у зверей глазами, застыл плотоядный интерес. Они жаждали её крови. Ждали, чтобы Катрина убила ее.

— Это невозможно! — прошептала Лилия. — О Господи, это какой-то кошмар!!!

Катрина подняла руку с пистолетом. Сняла флажковый предохранитель, передернула звонкий затвор и направила блестящий шестидюймовый стальной ствол в лицо Лилии.

— Нет, прошу вас… — взмолилась девушка надломившимся голосом, роняя крупные слезы, — я умоляю… я хочу жить… я хочу жить… — она дрожащими руками попыталась закрыть ствол, будто это что-то могло изменить, но бескровные бледные пальцы соскакивали с пистолета. — Пожалуйста… пожалуйста… — проскулила Лилия, убирая лицо от ствола.

Катрина вновь посмотрела на отца:

— Вот так ты стоял, нацелив пистолет на Марка. Ты хотел убить его, невзирая на мои мольбы и уговоры, — Катрина прижала ствол к виску Лилии. Девушка простонала от боли, которую причинял туго впившийся в кожу ствол, и зажмурилась, негромко умоляя Катрину оставить ее. — Ты был неправ и несправедлив, отец. Не я. И я не стану в угоду твоей изворотливой мудрости доказывать обратное. Не пытайся исправить положение. Дело не в ней, — она кивнула в сторону Лилии, — дело не в том, что она ещё жива. Дело в том, что ты наказываешь меня ни за что и извечно отнимаешь то, что мне дорого. Нет в том справедливости и высшего смысла. Ты ломаешь всё вокруг ради своей ложной истины. Даже собственную мораль.

— Не отрекайся от себя самой, — процедил взбешенный Зан. — Мы одинаковые. Ты возжелала её смерти. Ты истинная наемница. Так делай то, что должна!

— Посмотри на неё. Она не заслуживает сей участи. Я не буду проливать кровь этой смертной, — холодно ответила Катрина и заключила, словно вынося приговор: — Марк будет жить, и она останется.

Сцепив губы, Зан навис над Катриной и поднес разгневанное лицо к её лицу.

— Будь по-твоему, — словно нечистый, с адским коварством проговорил отец Катрины.

Он выхватил из рук Катрины пистолет и направил его в почувствовавшую приближение конца Лилию.

Хладнокровно вдавил спусковой крючок. Ярко полыхнуло дульное пламя. Громыхнул выстрел.

Пуля пятидесятого калибра, попавшая в грудь девушки, отбросила смертную на спинку дивана. Один из самых мощных патронов в мире, диаметром почти 13 мм, тут же разворошил её грудную клетку.

Крик Лилии мгновенно оборвался, сменившись едва различимым клокочущим стоном. Кровь заструилась из зияющей раны по черному кружеву платья. Лилия не могла ни вздохнуть, ни крикнуть. Даже смерть не наступала, словно считая, что девушка ещё недостаточно вкусила мучений. Боль уже убила Лилию, но она ещё была жива.

Катрина не могла отвести потрясенных глаз от умирающей девушки. Наемница была сражена символизмом произошедшего вслед за её словами о Марке. Она думала, что всё зависело от неё.

Пламенеющими глазами Зан с мимолетным сожалением окинул взглядом фигурку Лилии, будто лишь её тело было достойным внимания. Убрал пистолет под пиджак и повернулся к дочери.

— Это всё ради тебя, мой ангел, — добросердечно проговорил Зан. Он ещё раз бросил взгляд на Лилию, развернулся и ушел.

Катрина бездвижно смотрела в угасающие глаза девушки. Ею овладело мучительное сочувствие. Подобно ей самой, Лилия стала такой же жертвой Зана, как и Катрина.

Девушка умерла.

Поступок Зана явил собой знак его намерений. Кровью этой девушки отец будто вынес приговор и показал наемнице, что прольется и кровь Марка. И это никак не зависит от воли Катрины.

— Сексуально… — после недолгой оторопи одобрительно воскликнул Элиэн и присвистнул, заворожено глядя на убитую.

— Заткнись, твою мать! — властно рявкнула Катрина на своего веймар-лейтенанта.

Тот с трудом оторвал взгляд от истекающей кровью девушки и послушно отвернулся.

Наемница строго оглядела каждого из присутствующих. Потом стала на колено на диване, нависнув над расслабленным телом убитой Лилии, и пальцами опустила её веки с почтением к её смерти.

— Спи спокойно, — прошелестел голос Катрины.

Терзали душу тернии желанья.

Шарль Огюстен де Сент-Бёв

Мне снова начали сниться кошмары.

Скала, которая походила на крышу многоэтажки. За ней раскидывались холмы кладбища. Шаги. Кто-то бегал в темноте. Из туманной ночи появилась вьющаяся на ветру черная ткань. Словно платье. Я направился к черному савану, окутывающему женский силуэт. Лица не было видно.

Внезапно её пробила пульсирующая дрожь, буквально сломавшая суставы прежде изящной фигуры. Голова дернулась вбок, а руки вывернулись в нескольких местах. Спина её выгнулась, а из покрытого ввалившейся тканью рта раздался длинный низкий, как гудок паровоза, вопль.

Ужас крепко схватил меня в свои объятья. Я бросился прочь. Кто-то бежал рядом. Из клубов тумана появился бегущий человек. Он повернул, и мне отчетливо стало видно его лицо. До боли знакомое, только непривычно бледное… Мое собственное.

Мой двойник был одет во всё то же, что и я. Он направлялся в сторону холмов. Кладбища. Желая его остановить, я бросился вдогонку за самим собой. Мне было не угнаться. Я начал кричать убегающему двойнику, чтобы он остановился. Но поздно: мой двойник достиг холмов. Он остановился возле надгробья и повернул голову в мою сторону, протягивая мне белую руку. От ужаса я закричал, только из горла вырвался не крик, а точно такой же паровозный гудок, как у передергивающейся женской фигуры в черном саване.

Когда я прибежал на то место, где стоял двойник, там никого не оказалось.

Надгробие гласило:

МАРК МЕЕРСОН

Кто-то зашипел прямо над ухом. За холмом сверкнула вспышка молнии. На землю упала роза. Из могилы стремительно вырвались две скрюченных руки и показалось полусгнившее лицо.

Шипение…

— Марк…

В комнате что-то шипело…

Я отпрыгнул от могилы…

Справа кто-то шипел…

Я проснулся и посмотрел туда. Ярким пятном светился заволоченный белым шумом экран телевизора. От него же исходило шипение. Отголосок реликтового излучения. Я приподнялся на локоть, выглянув через спинку дивана. В комнате никого не было, как и в темном коридоре.

Я стащил с себя плед и выключил телевизор. Навалилась кромешная темная тишина.

Только теперь мое сознание начало отходить от ночного кошмара. Потирая затекшую шею, я выглянул в окно. Что-то привлекло мое внимание.

Что-то было там.

Я вгляделся в темные паутины веток на улице. На меня словно кто-то смотрел. Наблюдал за мной оттуда, из темноты. Я осмотрел дорогу, тротуар, противоположную сторону улицы, что утопала в черных тенях. Там блестели очертания, похожие на светлый женский силуэт.

Мне показалось, будто в моей квартире появился кто-то еще. Словно через взгляд кто-то сюда проник. Я прислушался. Всё тихо. А силуэт оказался отражением фонаря в лужах. Мне всё почудилось. Наверное, это просто следствие кошмара.

Я проснулся поздно следующим днем и обнаружил себя лежащим на диване. Сел и огляделся. Я так привык просыпаться в квартире моей невесты, что моя собственная показалась чужой. Если бы я не помнил те яркие чувства к Марине, если бы не помнил, как мои пальцы скользят по её волосам, я бы подумал, что несколько последних лет были всего лишь сном.

Ничего более туманного, чем дни после смерти Марины мне ещё не доводилось проживать.

Я посмотрел на дневник, лежащий на столе. Свидетельство безумных событий, впустивших в остатки моей жизни Катрину. После встречи с ней я уже не знал, хороший я человек или плохой. Но я ни о чем не жалел.

Лишь задавался вопросом, разве могла Катрина существовать на самом деле? Разве могла эта неотразимая брюнетка с сапфировыми глазами оказаться вампиром?

И как я мог так скоро забыть Марину? Я нуждался в её прощении.

День стоял до странности одноцветный. В автобусе я устроился на сиденье в конце пустого салона. За окном проносились переулки с кирпичными пятиэтажками и обсохшие деревья. Приближались морозы.

Теперь я знал куда больше об этом городе. Автобус миновал центр. В окне промелькнул переулок с клубом «Валлахия». Прежде я подумать не мог, что в этом злачном месте помимо людей собираются обращенные упыри. В отличие от лордоков, эта зараза распространялась бесконтрольно, питаясь человеческими жизнями и представляя омерзительную форму существования.

Я был там. Наемница приоткрыла мне тайны ночи. Если бы в тот кровавый вечер со мной рядом не было Катрины, я счел бы их сборище самым опасным в Калининграде. За мной увязалась тогда одна из них. Обращенных. Дикая, приставучая. Казалось, она не владеет собой.

Я знал, что собираюсь сделать. Я не желал больше оставаться в этом городе. Сначала я закончу здесь несколько дел. Попрощаюсь с прошлым. А затем уеду навсегда.

Автобус свернул возле Белого озера и понесся по Балтийскому шоссе. Жилые дома остались позади, за окнами стремительно сменялись пустыри и оскудевший с приходом осени лес.

Я вышел на конечной остановке, и у меня тут же зазвонил мобильный.

«Тим» — высветилось на экране имя моего коллеги и бывшего друга. Как недавно выяснилось: лжеца и лицемера, готового подставить в самую трудную минуту.

Нам с ним не о чем говорить. Я проигнорировал звонок. Да и Тим не названивал настойчиво. Смолкнув, звонок от него больше не повторялся.

За высокими коваными воротами виднелись надгробия. Городское кладбище.

Медленно шагал по протоптанной стылой земле и прислушивался к гудящему ветру. Тропинка привела к свежей могиле, где покоилась Марина.

Преисполненное на удивление немрачной красоты надгробье из темно-серого мрамора венчал большой крест.

Эпитафия гласила:

«При жизни светом озаряя, ты к свету ушла. Любящие тебя с тобою сердцем навек».

Я пришел сюда из чувства вины и желая попрощаться. Стоял, не в силах отвести глаз от изображения Марининого лица на надгробной плите. Я бы никогда не поверил, что увижу это чистое лицо на могильном камне.

— Узнаёшь ли ты меня? — спросил я Марину, обращаясь к мрамору. — Я чувствую, что изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я пришел, чтобы извиниться. Я совершил много всего, что тебя бы огорчило. Потерял голову. И я забываю тебя. Над моим сердцем властвует теперь другая.

Я сделал шаг к мраморной плите и провел пальцами по изображению Марининого лица. Я понял, что чтобы получить прощение Марины, я сам должен простить себя. Но, не закрыв глаза на свои грехи, а больше не повторяя их.

— Обещаю, я буду жить так, чтобы ты гордилась мной, — на прощание произнес я.

Я сделал то, что должен был сделать. На сердце стало спокойнее.

Промозглая серая морось покрыла надгробья и кресты. Тучи надвигались. Где-то вдалеке люди заспешили от могил своих близких.

Вечерело.

Проведя на прощание рукой по надгробной плите, я двинулся к тропе.

По пути к выходу я заметил движение. Среди темных могил призрачно мелькнуло что-то белое. В глаза бросилась фигура, стоявшая над одной из могил. Девушку с тяжелыми серебристо-белыми волосами в коротком белом платье с расклешенной юбкой. Ей, наверное, очень холодно ветреным ноябрьским вечером в одном лишь платье. Её можно было принять за памятник. Совсем одну и побелевшую от холода.

Она вдруг подняла голову и посмотрела прямо на меня.

И я понял, что знаю ее.

Тропа поворачивала впереди, огибая небольшой старый склеп. На несколько секунд я потерял из виду блондинку в белом. А когда тропа вывернула из-за склепа, я обнаружил, что на том месте её нет.

Показалось она мне или нет, но она выглядела в точности как та обращенная из клуба «Валлахия».

Я поспешил уйти. Забравшись в автобус, я не сводил глаз с кованных ворот кладбища всё время, пока мы стояли на остановке. Ждал, что девушка с серебристыми волосами выйдет оттуда. Но её не было.

Город медленно проявился в пейзаже за окном автобуса. По пути на глаза попалось несколько красивых видов. Черно-белые фотографии из них получились бы великолепные. Как мерцающие льдинки, в просветах туч на закатном небе, начали светиться звезды. Казалось, этот день предзнаменует что-то новое.

В центре города я заглянул в небольшое кафе и перекусил. То и дело присматривался то к блондинкам в светлом, высматривая в них девушку с серебристыми волосами, то к дорого одетым брюнеткам, невольно ища глазами Катрину.

А после направился домой.

В кармане заиграл звонок мобильного, когда я открывал дверь в квартиру. На сей раз это был не Тим.

— Марк, дорогой, я разговаривала с Кристиной Боголюбовой, — послышался усталый голос нашего редактора, Марии Андреевны, — так ты заболел, значит?

— Заболел?

— Боголюбова рассказала, что ты просил её привезти лекарства. Она приехала, а ты с лица спавший, изнуренный своим самочувствием, — начала пересказывать она. — Я правильно её поняла?

— Ах, да-да, — проговорил я, заходя в квартиру, — мне сейчас совсем паршиво.

— Ну, голос, я слышу, у тебя уже неплохой.

— Да, но…

— Иммунитет наш странно откликается на наши эмоции, Меерсон. Я тебе сочувствую. После развода со своим мужем, я две недели лежала дома больная-больная.

Я не стал уточнять, после развода, с которым по счету мужем, чтобы ненароком не обидеть Марию Андреевну.

— Мария Анд…

— Марк, ничего не говори. Выходи на работу только после того, как полностью поправишься. Не хочу заразиться. Я замолвлю за тебя словечко перед директором. А на время твоего отсутствия часть проектов передам Тимофею. Одного фотографа нам пока хватит.

— Спасибо.

Ее голос стал строже:

— Ты должен был предупредить меня, что заболел. А то держал в неведении, я сама чуть не слегла. Думаю, куда пропал?

— Мария Андреевна, — начал я и на некоторое время замолчал, обдумывая, как ей сказать. — Насчет моей работы. Слишком на меня не рассчитывайте. Вам стоит подыскать мне замену. Не знаю, что буду делать дальше, но теперь надолго я не задержусь в нашем журнале…

— Вот сейчас не поняла. Ты спятил?

Я снял с себя куртку и шарф, поставил подогреваться чайник.

— И где ты будешь работать? У Дубовицкого в его «Обозревателе…» Да ты же сопьешься там, как все у него! Или к Эрлиху решил податься. Я всё знаю. В последнее время он стал переманивать наших сотрудников.

— Вообще-то, я хотел поискать себя. Думал уехать куда-нибудь.

— Куда? — похолодевшим голосом спросила Мария Андреевна. — На лесоповал? Марк, куда тебе ехать? Ты прирожденный фотограф, тебе выставки нужно устраивать!

— Хорошая идея. Я и собирался заняться художественной фотографией.

— Разбежался! Тебе нужны рекомендации и связи, а нам — хорошие фотографы. Думаешь, люди читают журналы? Нет! Они их листают, просматривают красивые картинки. Понимаешь? Фотографии наше всё! Меерсон, жизнь продолжается. Понятно, что тебя тряхануло несчастье с твоей невестой, но подожди пока всё устаканится и не руби с плеча.

— Вы так говорите, словно на мне держится весь журнал, — хмыкнул я, уныло глядя в окно в кухне.

В трубке раздался смешок.

— А может так и есть!

— Журнал держится на таких, как Кристина Боголюбова, — убежденно заявил я.

Долгое время в трубке сохранялась тишина.

— Вы слушаете? — спросил я, засомневавшись в этом.

— Я карандаш упустила. Да! Да, ты прав. Боголюбова молодец. Забудь о том, что люди листают лишь картинки. Они жадно выискивают душещипательные истории в духе тех, что пишет наша Кристинка.

Молниеносная перемена мнения Марии Андреевны застала меня врасплох.

— Ну, ты сначала выздоравливай, Марк. А там поговорим, будешь уходить от нас или останешься. Договорились?

— Да.

— Тогда, увидимся на следующей неделе.

На этом наш разговор закончился.

Солнце зашло.

Не успел приготовить ужин, как раздался настойчивый стук в дверь. Я посмотрел в глазок. Этот визит был для меня неожиданным и нежеланным.

Когда я открыл дверь, во мне сразу же вспыхнули эмоции.

Человек будет вечно верить тому, что льстит его страстям, что питает его ненависть и благоприятствует его любви.

Оноре де Бальзак

— Мне кажется, ты должен кое-что знать, — приглушенно сказал стоявший на пороге.

Тим тоже работал в журнале «Интересная жизнь» штатным фотографом. Мы были знакомы задолго до того, как стали работать вместе, и на протяжении всех этих лет поддерживали друг друга. В последнюю нашу встречу всё изменилось. Тим выбрал не ту сторону, зная, что подставляет меня. Мы оба понимали, что наша дружба закончилась тогда. Его использовали, чтобы через меня добраться до Катрины Вэллкат. Сербская наемница разобралась со своими врагами и покинула мою жизнь. Но ясность, которую внес минувший криминальный кошмар, навсегда обозначил цену нашей дружбы с Тимом. Мне оставалось лишь гадать, насколько сильно он замешан. По меньшей мере, его приход был глупым и опрометчивым поступком.

— Что ты здесь забыл, Тим?

— Я не мог не прийти. Что бы ты там ни думал, я хочу тебе добра. Просто выслушай…

Быстро во мне вскипела злость. Перебив его, я сквозь зубы процедил:

— Да пошел ты! Я всё понял, ты продался!

— Ты ошибаешься. Мне просто повезло больше, чем тебе. Я правда хотел тебе помочь.

— Катись отсюда, пока я не дал тебе в лицо!

— Ты уверен, что ты на правильной стороне, Марк? — спросил Тим.

— Не тебе об этом спрашивать! — я выскочил к нему на тускло освещенную лестничную площадку. — Ты связался не с теми людьми. Нам не о чем говорить. К тому же, всё уже закончилось.

— Будем надеяться, что ты прав, хотя я всё равно сваливаю из города.

— Мне плевать. Проваливай!

Лицо подонка изменилось и стало каким-то тревожным:

— Ты должен выслушать! Это очень важно! — он опасливо заглянул через мое плечо в коридор квартиры. — Ты один?

Вопрос до боли подозрительный. С какой стати он интересуется. От Тима я уже не ждал ничего хорошего.

— Я не собираюсь тебя слушать, — не ответил я.

— Выслушай! — с горячностью прошептал Тим, в запале вытаращив глаза. — Ты думаешь, что знаешь всё? Я тоже кое-что знаю о недавних перестрелках в Калининграде. Я видел людей, которые были по другую сторону. Охранную сеть, которая противостояла твоей так называемой спасительнице. И слушал, о чем они говорят. Они сказали, Марк! Он рассказали много чего! Они рассказали, в какой ты опасности!

— Меня хотели убить!!! — крикнул ему в лицо я, схватив его за куртку. — Разумеется, я был в опасности. И конечно ты это знаешь. Но их больше нет. И если это действительно так, то опасности больше нет.

— Всё не так! — перехватил мои руки Тим, продолжая словно в бреду шептать.

Он замолчал, всё таращась на меня, и, кажется, я увидел в его глазах страх. Тим снова заглянул ко мне в квартиру и заговорил тише прежнего:

— Марк, ты увидел всё в неверном свете. Опасность всё время исходила совсем с другой стороны. Я знаю, кто Она! Ты должен спасаться от неё! Это важнее чем просто вопрос доверия или жизни и смерти! Спасайся! Ты просто не знаешь. Беги от неё! Беги! Ты не представляешь, кто она… Я видел доказательства! И стащил кое-что.

Неужели Тим действительно знает, кто такая Катрина? Невероятно.

— Я хочу всё исправить! Ради своего же спасения, держись от неё подальше! Я не могу сказать, кто она. Ты мне не поверишь. Ты должен увидеть всё сам.

Он достал из внутреннего кармана куртки бумажный пакет. И протянул мне.

— Что это? — спросил я.

— Посмотри, что внутри, когда будешь один. Только, когда будешь один!

Тим ещё раз опасливо глянул в пустой коридор позади меня, потом на меня:

— Аревуар, Марк, я сваливаю от греха подальше…

Он заспешил вниз по лестнице.

Болван, как будто я сам не знаю, кто такая Катрина! Словно не мучаюсь от воспоминаний!

Злой, я зашел в квартиру и поскорее захлопнул входную дверь. Зря я так просто отпустил его! Тим легко отделался. Слишком легко.

Я небрежно вытрусил содержимое бумажного пакета на стол, не ожидая увидеть ничего интересного для меня. Я ошибался. Фотографии веером рассыпались по столешнице. Четыре распечатки, подписанные маркером. Это явно была выборка из служебных архивов. Возможно, нераскрытые дела. Разные места, разные даты с разбросом в десятки лет. На них запечатлены разные, очевидно, криминальные события. Их объединяло лишь одно. Темная женская фигура, в которой я сразу же с замиранием сердца узнал Катрину.

Осколки тайны, рассыпанные во времени. Большая работа. Но тех, кто её проделал и собрал эти фотографии, уже нет в живых. И тайна останется тайной.

Я сложил распечатки обратно в бумажный пакет и вложил его в дневник. Я ещё не решил, как поступлю с этими фотографиями. По крайней мере, теперь у меня оставалось что-то более материальное, чем просто воспоминания о Катрине.

Не удивительно, что Тим, поняв, что всё это значит, тоже решил убраться подальше из города. Я же знал чуть больше. И потому боялся отнюдь не Катрину, но подобных ей. Лордоков и обращенных.

Меня легко найти. Они многое про меня знают. Мне тоже нужно поскорее уезжать.

Мои мысли заняла девушка с серебристыми волосами из клуба «Валлахия», когда я лег спать. Обращенная. Почему она была сегодня на кладбище? От лордоков обращенные сильно отличались. Возможно, она обитала прямо там, среди могил — об образе жизни обращенных я знаю ещё меньше, чем о лордоках. Но наша встреча не казалась мне случайной. Там, в клубе, я увидел, что обращенные боятся лордоков. Чувствуют их превосходство. Я не исключаю, что обращенная взяла мой след. Выследила и дождалась, когда рядом больше не будет Катрины. Если это так, то встреча с девушкой с серебристыми волосами вскоре повторится. И вряд ли хорошо закончится для меня.

Я проваливался в сон.

Кто-то вновь назвал мое имя. Эхо разнесло его в холодной ночи.

— Марк… Марк…

Белые скользящие по плечам серебристые волосы. Белое платье. Ветер неспешно трепал бледную фигуру в темноте.

Это она. Протягивает руку и раскрывает ладонь, прося взять её за руку. Она никак не может войти в мою квартиру, страдает, стремится ко мне, бедняжка. Она заперта в подъезде. Её голос полон метущейся истомы, а нежные губы произносят шелестящее как ветер:

— Марк… Приди ко мне на помощь, любовь моя! Не мучь меня…

Горечь этих слов овладела мной! Я не допущу, чтобы она страдала!

— Марк…

Ее глаза сквозь пространство смотрели в мое лицо, в меня. В мою душу. Взглядом ласковым и полным боли разлуки.

— Марк… я так скучала, милый… мы не виделись целую вечность…

Я открыл глаза.

Ночь. Спал, должно быть, всего несколько минут. Я резко сел в кровати, не обратив внимания на откликнувшиеся болью раны. Нужно ей помочь!

Я чувствовал вновь тот взгляд, что смотрел на меня вчера ночью.

Соскочив с кровати, подошел к окну. Пустая улица и кружащаяся на тротуаре листва. Но взгляд… я его ощущаю. Такой же, как мгновение назад во сне. Я старательно всматривался в пустоту ночных дворов. Из темноты на той стороне улицы показалась белая фигура. Девушка, которую я видел сегодня на кладбище и только что во сне — подняла голову и посмотрела в это окно, прямо на меня, прямо мне в глаза.

Она всё ещё в своем белом платье. Бедная, ей наверное ужасно холодно. Её нужно впустить согреться! Внезапно тень сомнения упала мне на сердце. Мысли путались. А стоит ли её впускать?

Нет, я не могу её прогнать, я ей нужен.

И она поняла, что я впущу ее. Перешла через дорогу, направилась к моему подъезду.

Я вышел из спальни, сквозь темноту коридора подошел к входной двери, чтобы скорее впустить ее. Новые замки звонко щелкнули, отворяя дверь. Сердце взволнованно забилось. Открыл дверь.

Белые скользящие по плечам серебристые волосы. Белое платье. Сквозняк неспешно трепал бледную фигуру в полумраке подъезда.

Биение крови застучало в висках. Вот она, стоит передо мной и смотрит на меня. Она так рада, что нашла меня, она так ждала этого момента.

Полузабвенное марево расступилось, и я со страхом осознал, что стою у открытой в ночной подъезд двери. А передо мной обращенная из клуба «Валлахия», которая была так маниакально назойлива там. Девушка в белом платье и с серебристыми волосами. Вампир!

Я попытался захлопнуть дверь, но белокурая обращенная подставила ногу и улыбнулась:

— Впусти меня, любовь моя, — сладострастно прошептала она, едва сдерживая дрожащий голос от возбужденного стона.

— Уходи! — сдавленно крикнул я.

— Нет-нет, теперь нам ничего не помешает, — прошептала вампир и прильнула всем телом к двери, затем толкнула её рукой.

Дверь ударила меня по лицу. Боль заслепила глаза. Не удержавшись на ногах, я упал.

Девушка с серебристыми волосами страстно вскрикнула:

— Я так мучилась в ожидании этого момента. Я шла на зов твоего сердца, на твой запах. Каждую ночь я ждала там, — она указала в сторону улицы и по-прежнему оставалась на пороге. — И каждую ночь она, чистая, не отпускала тебя. Но три дня, как вы уже не вместе, какое счастье!

— Чистая?

— Да. Дитя клана. Рожденная, чтобы жить вечно. Красивая брюнетка. Та, что была с тобой там, в клубе. Видеть тебя с ней было невыносимо! Но она оставила тебя. Настал наш час. Позволь мне войти в твой дом.

Манера речи её была странной, пугающе неадекватной, будто она под действием каких-то одурманивающих веществ.

— Нет, уходи! Я не хочу. Прошу, оставь меня!

— Ты сам открыл мне дверь…

— Я не знал, что делаю. Это всё ты! Твои чары!

— Мои чары — твои сокровенные желания. Я бы не имела власти, если бы ты не хотел меня. Так я войду? — сказала она и медленно шагнула в квартиру, будто прорывая невидимый барьер.

Я испугался, спешно вскочил на ноги, вновь чуть не повалившись спиной назад.

— НЕ ПОДХОДИ! — предостерег я.

Она засмеялась и улыбнулась очаровательной светлой улыбкой, запуская руку в густые чуть встрепанные белые волосы. Другой рукой она провела по своей шее и вниз, по платью, скрывающему её тело. Зажала руку между ног и простонала, на мгновение закрыв глаза и провалившись в собственные желания.

— Ну, какой ты глупенький… Ты не понимаешь, что значишь для меня.

Пятясь, я посмотрел на открытую дверь в подъезд. Куда же от вампира спрячешься, если она нашла меня по запаху? Стоит ли пытаться бежать?

Белокурая гостья старательно ловила мой взгляд, пыталась заглянуть в глаза. А я наоборот тщился избежать её дурманящего и пугающего взгляда. Зрачок её мерцал в темноте как у диких животных.

Вдруг, я даже не осознал, что произошло, она мгновенно оказалась возле меня и прижала меня к стене. Вгляделась в мое лицо таким сладким взглядом. Её губы коснулись моих губ и прошептали, оголяя острые зубы:

— Не бойся, я не стану делать того, что ты не хочешь.

Какая ложь! Я вложил все силы, чтобы отодвинуть чертовку от себя, но она была гораздо сильнее. Она провела язычком по моей щеке, удовлетворенно промурлыкала, и закинула голову, сильнее сжав пальцы сдерживающие меня. Нужно что-то делать!

— Послушай…

— Нет! — гневно рявкнула она и тут же с милой улыбкой прижала палец к моим губам. — Не бойся, ты скоро проснешься. По-настоящему проснешься. Я поведу тебя туда, где истинное бодрствование. Там люди спят, а мы, живущие под луной, царствуем над ночью. Мы будем приходить во снах и делать их явью. Мы пронесемся бурей сквозь года и их зимы, существуя ради желанного удовольствия.

— Я не хочу! — твердо сказал я. — Ты сказала, что не станешь делать того, что я не захочу.

Исходящее от неё забвение вновь окутывало меня, погружая в темную пучину. Я увидел всё будто со стороны, словно во сне. Лишая воли дремота была сильнее сна, сильнее жизни и подобна смерти.

И вот, девушка с серебристыми волосами увлекла меня за собой в гостиную и толкнула на диван, подползая к моей шее. Я ощутил желание позволить ей, чтобы эти бескровные губы коснулись моей шеи. Хочу, чтобы она взяла мою кровь и сделала мою жизнь своей, а свою — моей. Хочу, чтобы ей было хорошо.

Что-то было не так. Какая-то часть меня противилась девушке с серебристыми волосами. Запертая где-то внутри. Билась в исступлении, в ужасе.

Обращенная расстегнула пуговицы моей рубашки, её холодные пальчики заскользили по моей груди, останавливались на заживающих ранах, и она склонилась, чтобы поцеловать меня в шею. Её острые зубы сверкнули в темноте.

Неожиданно меня пронзила резкая боль. Когти девушки с серебристыми волосами впились в мое тело, а сама она недовольно зарычала. Какая-то неведомая сила сорвала её с меня, и я вновь очнулся от её дьявольских чар.

Еще несфокусированным взглядом я увидел, как встрепенулись серебристые волосы надо мной. Вампира в белом платье утянула темнота. Ударившись с криком о стену, она, сломанная, упала на пол.

Сломанная, но ещё живая.

Рядом со мной возвышалась стройная темная фигура, всем телом устремленная сражаться с обращенной.

— НЕЕЕТ! — задыхаясь от гнева и отчаянья, зарычала обращенная.

Она попыталась подняться, но моя спасительница уже стояла рядом с ней. Схватила блондинку за её растрепавшиеся волосы, подтянула к себе и развернула лицом ко мне, с яростью зашипев:

— Зачем ты пришла сюда? Какое право имела! Ты расплатишься за это!

Девушка с серебристыми волосами испуганными желтыми глазами таращилась на меня, повиснув в руках Катрины.

Безропотно, точно ясно увидев свою участь. Спина обращенной выгнулась, она открыла рот и издала предсмертный стон. На груди под белым платьем разлилось темное пятно крови. Катрина медленным движением провернула оружие в теле своей жертвы и отшвырнула девушку на пол.

Наемница подняла от неё гаснущий взгляд на меня. В следующее мгновение пугающие желтые глаза лордока стали вновь человеческими. Незабываемого сапфирового цвета. Как давно я не видел этих прекрасных глаз! Волна восхищения, захлестнувшая меня, была не гипнозом. Это был я сам, мои чувства.

Я поднялся с дивана, застегивая пуговицы рубашки. Катрина на мгновение остановила глаза на моей груди. От её внимания не ускользнуло, что на шее у меня больше нет цепочки с крестиком. Она убрала окровавленный серебряный клинок в кожух на ремне.

Я молчал, не в силах проронить ни слова и поверить своим глазам. Неужели она и впрямь стоит передо мной?

— Гляжу, ты тут не томился от скуки, — когда зазвучал красивый голос Катрины, мое сердце заколотилось.

Не в силах оторвать от неё ошеломленного взгляда, я не проронил ни слова.

— Марк, я помню, я обещала, что ты больше не увидишь меня… — в её голосе чувствовалась и привычная решительность и удивившая меня неуверенность. — Но я не смогла сдержать обещание, данное тебе.

— Ты не представляешь, как много для меня значит то, что ты вернулась, — ответил я.

Я подошел к ней и взял её белую изящную руку в свои ладони. И не отпускал. Я боялся, что Катрина исчезнет.

— Ты меня ждал, — догадалась Катрина и тепло заглянула мне в глаза. Тепло её взгляда наполнило мою душу. Всё вокруг потеряло смысл, и было важно для меня лишь это лицо, эти глаза, в которых я безнадежно тонул и не противился этому.

Лишь бы ты хотела, чтобы я тебя ждал, с нежностью подумал я.

— Но погоди, Марк, всё потом. У нас есть дело, — Катрина перевела взгляд с меня на мертвую девушку.

— Что ты собираешься делать с её телом?

Катрина несколько секунд рассматривала, как растет кровавый узор на полу вокруг белого платья, потом заговорила:

— Солнечный свет испепелит ее, даже несмотря на то, что она уже окончательно мертва. Я отнесу её на крышу, а поутру всё решится само собой.

Удивленный изощренной простотой решения, которое мне в жизни бы в голову не пришло, я кивнул.

— Нам не нужны свидетели. Прежде, чем я отправлюсь по лестнице, ты должен выключить свет на площадках верхних этажей, — продолжила Катрина.

Катрина легко подхватила безвольное тело. Мы всё сделали по плану.

Оставляя девушку с серебристыми волосами под звездным небом на продуваемой крыше, Катрина с какой-то мрачной заботой смотрела на неё. Словно смерть девушки с серебристыми волосами достойна уважения, несмотря на злость наемницы. Катрина аккуратно положила её на залитый битумом настил крыши, сложила мертвые руки на её окровавленной груди, убрала с лица обращенной серебристые волосы и направилась к чердаку.

Я задержался над бледным телом девушки с серебристыми волосами. Она выглядела, точно всего лишь уснула и никогда не была вампиром. Лицо разгладилось и приобрело более мягкие черты. Со смертью в ней что-то изменилось. Как если бы неведомая болезнь, наконец, покинула ее.

Мы с Катриной прошли через многое, но от чьего-то тела я избавлялся впервые. На мое здоровое плечо мягко легла легкая рука наемницы. Пальцы попали строго туда, где в вене пульсировала моя кровь.

— Ты идешь? — спросила Катрина, внимательно всматриваясь в мое лицо.

В этих словах я прочитал другой вопрос: «В чем дело?»

— Она изменилась. Теперь она мне кажется человеком, что ли. Понимаешь? Это так странно.

— Обращенные после своей смерти меняются. Это закономерно. Наследие Лордока для них болезнь. Отнимающая разум, подчиняющая лишь жажде. Когда они умирают, болезнь их отпускает. Мне никогда не доводилось видеть подобное явление у тех, кто был рожден вампиром.

— У лордоков? — уточнил я.

— Верно.

Я кивнул на одинокое мертвое тело посреди крыши.

— Она назвала тебя чистой.

— О, вы говорили обо мне? Я польщена.

Мы спустились в квартиру. И только сейчас я осознал: вот она, Катрина. Она вернулась. Катрина, будто почувствовала, что я хочу спросить.

— Сегодня перед рассветом я уйду, — сообщила она.

Тревога резанула мое сердце. Я выжидающе молчал.

— Но завтра вечером снова приду, — продолжила она, улыбнувшись моей грусти. — К тебе. Но позволишь ли ты мне это? Многое изменится. Я не хочу рушить твою жизнь.

— Моя жизнь не разрушится от твоего прикосновения к ней. Даже наоборот, — заверил я. — Ты не представляешь, как тяжело жить, зная, что больше не увижу тебя.

Катрина смотрела с пониманием. Решившись, я подошел и нежно обнял её так, как прежде не мог и подумать. В этом объятии было все, что я хотел сказать ей. Я не испытывал никакого опасения от того, что её губы коснулись моей шеи. Время словно остановилось, и всё застыло. Как и мы.

— Марк, мне столько нужно тебе сказать, о скольком поведать, — жарким шепотом проговорила мне на ухо Катрина, отчего по спине побежали мурашки. Как приятно было чувствовать её шепот. — Я открою тебе тайны, о которых ты не мог и мимолетно помыслить. У нас теперь столько времени впереди…

Я отстранился и посмотрел на неё.

— Я не хочу, чтобы ты обращала меня.

— Глупый, этого не будет, — улыбнулась она, прислонив свое лицо к моему. — Я вижу в тебе жизнь, нечто по-настоящему живое. Что-то, к чему я могу прикоснуться и почувствовать: каково это — жить. Как это драгоценно для меня. Ведь я никогда не жила по-настоящему, — её голос прозвучал немного удивленно, как будто наемница не ожидала, что когда-нибудь произнесет эти слова.

Я не знал, что сказать. Слова были не столь важны, как мое сочувствие.

Удивительно, она никогда не была человеком. Она другая. Но после того, как я увидел остальных лордаков, после того, как обращенная, точно наркоманка, пыталась меня выпить, я начинал понимать ещё сильнее прежнего и ценить, что Катрина не такая, как остальные. Если не по своей сути, то своим сердцем.

— Я устала жить в неживом мире ночи, Марк. Ты мой лучик света, который не причинит мне вреда своим сиянием, а только спасет.

Она поцеловала меня так, словно прощалась, а я ответил. И был лишь этот поцелуй. Крепкий, нежный, дикий, но бережный. Я растворился в нем, и всё поплыло вокруг. Прежде подобного я никогда не испытывал. И это были не чары.

Этот день закончился лучше, чем начался. Он закончился лучше, чем все дни до него. Я точно знаю, Катрина права, теперь всё будет по-другому.

Теперь ничего не может быть как прежде.

Этой ночью мы стали любовниками.

Свободно служим из любви свободной,

Ведь мы вольны любить иль не любить,

Сберечься или пасть.

Джон Мильтон

«Потерянный рай»

Это рубеж. Минувшая ночь изменила всё навсегда.

Моя жизнь не бесконечна, но если мне дано понять, что такое бесконечность, то время пришло. Рядом с Ней я чувствовал будто времени нет. Тленность всего сущего отступала. И несовершенство разочаровавшего меня мира забывалось. Рядом с ней у меня получалось жить только этим мгновением, свободным от прошлого и будущего.

Подушка на пустой половине постели ещё слегка примята, а простыня откинута в мою сторону. Катрина только что ушла. Я провел рукой по подушке, на которой лежала Катрина, по мягким складкам простыни, потом замер, задумавшись о наемнице. Брюнетке, оказавшейся прекрасной сказкой. Неизреченной мечтой.

День потерял прежний смысл. Каждый час приближал закат, и с каждым часом я понимал, что закат ещё так нескоро. Никогда ещё заход солнца не был таким волнительным.

События с обращенной заставили меня продолжить дневник. Я подробнее описал всё, что знал о клубе для обращенных «Валлахия», а также задокументировал тот факт, что меня выследила обращенная с серебристыми волосами.

Примененные ко мне чары требовали особого внимания. Объяснить их с точки зрения известной мне науки я не мог, но мое предостережение было чрезвычайно важным. Воля человека отступала перед гипнотическими способностями вампиров.

Также я сделал запись о необычайном преображении тела обращенной после смерти. Дополнив словами Катрины об этом феномене. Так называемое наследие Лордока для людей по всей видимости являлось чем-то вроде болезни. Возможно вируса, подчиняющего поведение обращенных всецело жажде крови. Со смертью же облик обращенной стал человеческим. Словно загадочная болезнь отступила, принеся ей покой.

Услышав во дворе рокот мощного двигателя Форда Мустанга Катрины, я поспешил закончить и спрятать дневник. Пока я не был готов рассказать ей о своих записях. Чтобы придать себе вид, увлеченный другим занятием, я спешно взял первую попавшуюся книгу. Катрина застала меня за чтением собрания сочинений Тургенева.

Каждый раз, когда она переступала порог моей квартиры — был как первый. И я робел в сиянии её красоты. Не знал, как должным образом приветствовать столь особенную для меня гостью. Казалось, все, что я могу ей предложить, не может сравниться с тем, чего она достойна в действительности.

Катрина провела рукой по моему здоровому плечу, потом посмотрела на обложку книги:

— «Иль был он создан для того, чтоб побыть в соседстве сердца твоего хотя мгновенье», — процитировала Катрина Тургенева.

— О, ты читала?

Я поставил книгу на полку. Катрина прошла вслед за мной, её пальчики мягко ухватили меня за майку, она усадила меня на кресло и, сев на подлокотник, склонилась надо мной. От её кожаного плаща повеяло уличным холодом.

— Я читала множество из того, что когда-либо было написано. Это мое любимое занятие. Искусство слова способно решать исход войны и создавать мудрость даже там, где её нет.

Мы замолчали и сидели так, прислонившись друг к другу. Я чувствовал, как её тело наполняется моим теплом. А потом она тихо спросила:

— Ты любишь театр? Ты должен любить. Сегодня мы идем в театр. Тебе понравится. Постановка начинается через час. Пойдем?

Катрина приятно удивила меня своим предложением. Я поспешил надеть что-то понаряднее.

Калининградский областной музыкальный театр возвышался среди обступающих его кленов величественным фасадом с двойной колоннадой.

Мы минули открытый атриум, вошли в вестибюль и сразу погрузились в слегка торжественную светскую атмосферу театра. В фойе неспешно прогуливались нарядные люди. Шумные студенты и франтоватые заядлые театралы; любопытствующие новички и достопочтенные ценители искусства преклонных лет. Вестибюль усиливал гомон разговоров так, что уже не понятно, кто о чем говорит. На стенах пестрели афиши сегодняшней постановки. Давали «Вальпургиеву ночь» по мотивам оперы «Фауст» Шарля Гуно.

Сдав плащ Катрины и свою куртку в гардероб, я повернулся к Катрине и замер от восхищения. На ней было дорогое вечернее платье в пол с длинным рукавом и глубоким вырезом. Черный атлас переливался как звездное небо в изяществе её движений.

— Как же ты прекрасна, — прошептал я Катрине на ухо, приобняв ее.

Она тоже обняла меня одной рукой.

Мы направились в сторону лестницы. Катрина конечно же приобрела билеты на самые лучшие места.

Как она рассказала по дороге к ложам, французский церковный органист, композитор и мемуарист Шарль Франсуа Гуно задумал поставить оперу «Фауст» по сюжету знаменитой трагедии Гёте в возрасте двадцати одного года, ещё в 1839 году, но до момента написания оперы прошло ещё семнадцать лет. За это время Гуно даже подумывал стать монахом и жил в аббатстве кармелитов. «Фауст» стал его третьей оперой. Причем поначалу она имела трудности как с постановкой, так и с успехом у публики. И лишь спустя ещё 10 лет приобрела популярность и добралась до главной сцены Франции, парижской Гранд-оперы.

Если бы об этом рассказывал кто-то другой, я бы слушал вполуха. Каждое же слово Катрины я ловил как воздух.

И любовался ею.

Порой и прежде я не мог оторвать от неё взгляд, но сегодня это было просто невозможно. Я счастлив, что Катрина рядом. Только ради этого стоит жить. И ради этого можно умереть.

На нас смотрели. На меня с интересом. А на Катрину восторженно. Мужчины восторгались ею, женщины завидовали её красоте и роскошному платью. И всё меркло вокруг Катрины.

Мы прошли через аванложу и заняли те самые, лучшие места в бельэтаже. Отсюда открывался отличный обзор на сцену и партер. Свет ещё не погасили. Я развернул программку.

— И о чем же «Вальпургиева ночь»? — подавшись к Катрине, спросил я.

— Если я скажу, будет уже не так интересно. Раз уж ты человек несведущий, то пользуйся своим преимуществом, — она показала глазами на немолодую даму в зеленом платье. Та сидела на другой стороне зала в такой же ложе, как и мы. — Посмотри на неё, Марк. Эту женщину наверняка уже сложно удивить какой-либо постановкой. Она видела многие из них, и теперь безуспешно стремится ощутить это прекрасное чувство новизны, — Катрина повернулась, ко мне и проговорила на-латыни: — Carpe diem. Carpe, милый[1]!

— Что это значит?

— Лови мгновение

Она сказала это нежно и ласково. Это прозвучало так проникновенно. Я поцеловал ее.

— А ты, Катрина? — спросил я. — Может ли тебя удивить хоть что-то в этом мире?

— Началось, — шепнула она, не дав мне договорить. Свет в зале погас. — Мы обязательно поговорим об этом. У нас будет ещё много времени. Хорошо?

Я кивнул.

«Вальпургиева ночь» была интересной, но местами затянутой. Актеры самозабвенно отдавались ролям. Сюжет оказался не таким, как я предполагал.

Постановка представляла собой возвращение к ранней версии «Фауста» Гуно, с разговорными диалогами-интерпретациями авторства популярного современного драматурга, в сочетании с оперными и балетными сценами из окончательной редакции 1869 года — как подсказала мне программка.

На сцене кружились рогатые лесные фавны в танце с ведьмами. Фауст метался, то соблазнённый обществом ведьм и опьяненный вином. То тяготился об участи своей возлюбленной, а Мефистофель воспевал род людской, отвернувшийся от Бога, и возведший на алтарь золотого тельца — символ наживы, власти и алчности.

— Вроде того, что поставили в двух кварталах от Уолл-Стрит в 1989 году, — прокомментировала Катрина с очаровательной ироничной улыбкой, — Поклонение золотому тельцу это одна из тех историй, что повторяются от одной эпохи к другой. Открыто или завуалированно. И мало уже кто вспомнит, что в действительности под золотым тельцом понимался Молох, кровожадное рогатое божество родственных евреям племен аммонитов и маовитян. Молох требовал от служителей своего культа человеческого жертвоприношения. В особенности предпочитал младенцев.

Основное действие на сцене сконцентрировалось вокруг попыток Фауста выбраться с шабаша ведьм, чтобы спасти возлюбленную Маргариту, ожидавшую казни.

Мне понравилось, но почти всё время я смотрел не на сцену, а на Катрину. Отсветы разных цветов со сцены мягко ложились не её белую кожу. Блестели в глазах, создавая невообразимые оттенки.

Сколько она всего видела в этом мире?

Катрина посмотрела на меня, слежу ли я за действием на сцене.

Нет, Катрина, я слежу за тобой. За каждым твоим движением, за каждым мгновением твоего бездвижья. Мне никогда не понять, каково это: видеть тысячи восходов лун, множество закатов эпох, сотни сменяющих друг друга поколений. Каково это, быть частью ночной темноты?

Я положил ладонь на белую даже в полумраке руку Катрины.

Время от времени я замечал, что Катрина поглядывает куда-то не на сцену. Я не придавал этому значения. Поначалу.

Проследив, куда устремлен её пристальный взгляд, я понял, что она смотрела в сторону ложи, где сидела дама в зеленом. Но Катрину интересовала не она.

Он был худощав, в темном костюме и издалека выглядел симпатичным молодым человеком. Он сидел через одно место слева от немолодой дамы и, кажется, пришел в театр один.

Катрина уже долго смотрела на него, не отводя глаз, замерев, наклонив голову вбок. Как волк. Как зверь. Заворожено. В этом крылось нечто неприятное. Мне сделалось как-то странно на душе. С болезненным разочарованием я всё понял, и меня захлестнула ледяная волна чувств. Не ревность и не обида. Что-то совсем другое. Опустошающее.

Она пожирала глазами молодого человека в противоположной ложе и хотела его кровь. Позабыв обо всем. Позабыв обо мне. Она прикусила нижнюю губу. Её мерцающие желтым светом глаза смотрели сквозь того молодого человека. Внутрь него.

Я плотно закрыл глаза. Я совсем забыл, кто она. Что́ она. Я потерял голову, позабыв о том, что может быть неприятно.

Как холодно и горько.

— Катрина, — серьезно сказал я, взяв её за руку и посмотрев в её глаза, в которых гас желтый огонь.

Дальше я ничего не говорил. Она поняла. Она догадалась, что я видел.

Катрина встревожилась, что сделала что-то не так. Что сделала мне неприятно, но в то же время была спокойна, словно в ней жили две разные личности.

— Марк, — произнесли её губы, а её синие глаза проникли мне прямо в душу. — Не беспокойся. Мне нужен только ты. Всегда и навеки.

Я не отводил глаз и долго смотрел на неё, а она на меня.

— Я твой вампир, — беззвучно прошептали её губы, прежде чем она поцеловала меня, и этот шепот отдался у меня в сознании эхом успокоения и новой тревоги. Она провела рукой по моей шее и вновь заглянула в мои глаза.

— Я доверяю тебе.

— Спасибо.

Через некоторое время постановка закончилась под бурю аплодисментов. Отчаяннее всех рукоплескала дама в зеленом. Молодой человек из её ложи вышел сразу же, а остальные неторопливо поднимались со своих мест. Катрина схватила меня за руку и увлекла за собой в аванложу, затем в светлый коридор второго этажа. Я поторопился за ней.

— Не отставай! — сказала Катрина, спеша к лестнице.

— Куда мы?

— Carpe diem! — её пальцы сильнее сжали мою руку.

Она легко скользила словно бы над ступенями.

Внизу из зрительного зала толпа медленным потоком продвигалась к гардеробу. Мы попали в самую толчею. Катрина всё утаскивала меня вглубь толпы, движущейся нам навстречу. Мне показалось, мы минуем вход в партер. Вокруг снова стало темно.

Я терялся в догадках, что задумала Катрина.

Мы оказались в зрительном зале, проскользнув мимо работниц театра незамеченными. Катрина вынырнула из толпы людей и утащила меня к стене, в темную нишу. Она приложила палец к губам, азартно сверкая глазами. Катрина вновь, как когда-то, напомнила мне заигравшуюся кошку. Как приятно моему сердцу видеть наемницу такой живой и радостной.

Осторожно, чтобы не заметили служащие, она выглянула из ниши и дернула меня вслед за собой. Зрители покинули зал, и теперь, перед закрытием его обходили двое работников. Слегка пригнувшись, мы тихо пробежали к самой сцене, пока в нашу сторону никто из них не смотрел.

Не успел я ещё подняться по ступеням на сцену, как Катрина, оглянувшись в зал, увлекла меня вправо, к стене за узкий боковой занавес. Она прижалась спиной к стене и притянула меня на себя. Мне оставалось лишь надеяться, что нас не обнаружат.

Она так красива. Все тревоги выпали у меня из головы. Я медленно придвинулся к ней ближе, и она обхватила меня крепче, но такой волнительный поцелуй вдруг сорвал сокрушенный возглас работника из зала:

— Ты смотри, что творят! Пиво! Кто-то пронес банку в последний ряд!

Мы с Катриной засмеялись, уткнувшись лицами в плечи друг друга.

— Наверное, студенты, — послышался голос женщины. — Помнишь, летом они целый банкет организовали в сорок девятом ряду.

Переговариваясь, работники ушли из зала. Наступила тишина.

Я поднял голову и засмотрелся в улыбающиеся глаза наемницы.

— Они ушли, Марк.

— Да? Ах, да, точно.

— Пойдем, — она взяла меня за руку и теперь неспешно повела вверх по ступеням на закрытую занавесом сцену.

Тускло освещенный зрительный зал остался пуст. И он раскидывался прямо перед нами. На сцене разливалась темнота, сюда больше не светили прожекторы. Из-за кулис слышались звуки работы. Должно быть, складывали декорации. Я повернулся к Катрине, остановившейся в стороне и смотрящей на меня с любопытством.

— Что ты об этом скажешь? — спросила она.

— О том, что мы стоим на сцене в театре, и нас в любой момент могут обнаружить служащие? — уточнил я. — Театр скоро закроется на ночь, и мы останемся здесь одни. Совсем одни.

— Именно, — улыбнувшись, медленно кивнула наемница.

— Так значит вот зачем мы сюда пришли? Не ради «Вальпургиевой ночи», а ради нашей ночи? Ночи здесь, в театре?

— Что может быть лучше, не правда ли?

— Ты раньше так делала?

— Нет, Марк, никогда прежде, — сказала она, подходя ближе.

— Это всё на тебя так не похоже…

— Ты меня ещё так мало знаешь.

— Помоги мне узнать тебя.

— Не испугаешься ли ты мира по ту сторону моих глаз?

— Мне больше нечего бояться. С тобой больше нет темноты.

В зале что-то скрипнуло. Двери левого выхода открылись. В груди у меня сжалось. Не медля, мы поспешили спрятаться за занавесом. Юркнув под тяжелую плотную материю, Катрина скрылась в темноте первой, а я за ней. Во мне вскипал азарт. Я начинал понимать Катрину.

— Ты что-нибудь видишь? — шепотом спросил её я.

— Я вижу все. Здесь так красиво, Марк!

— Ты серьезно?

— А я часто шучу? — раздался ироничный шепот прямо у меня возле уха.

— Что ты видишь, Катрина?

— Удивительное пространство, простирающееся вперед ровно настолько же, насколько длинна сцена, и высокое настолько, насколько высоко уходят громадные своды потолка. Это похоже на старый лес с ровными высокими деревьями. Идеальное место, чтобы спрятаться.

В зрительном зале раздались звуки работы, зазвучали голоса уборщиц.

Мы продолжили свое маленькое путешествие. По-прежнему в темноте, я ориентировался на тихие шаги Катрины, и следовал за ней, а потом наткнулся на что-то перегораживающее путь.

— Это внутренний занавес, — объяснила Катрина. — Смелее.

Через пару метров вновь возник ещё один занавес.

— Сколько их тут?

— На внутренние занавесы прикрепляют полотна с декорациями, чтобы потом достаточно было просто поднять занавес и начать новый акт, так удобнее быстро сменять обстановку на сцене, — рассказала Катрина. — Но путь уже свободен.

Мы оказались в огромной комнате. Заставленное реквизитом, лесами, лестницами, металлическими каркасами декораций, штангами для вешалок с костюмами помещение оказалось лишь немногим меньше зрительного зала. На стене с выходами тускло горела лампочка.

Катрина отпустила мою руку и прошла вперед, туда, где стоял бутафорский королевский трон с высокой спинкой. Роскошное черное платье на её точеной фигуре контрастно выделялось на фоне окружающей нас бутафории.

Это был не её трон. Сама ночь уготовала ей иной престол.

— Ты хотел знать обо мне всё?

— Да.

Она подошла совсем близко и остановилась напротив меня:

— Это твой шанс. Но, будь осторожен. Некоторые ответы способны омрачить этот славный вечер.

— Я хочу разделить твои тревоги и радости. Хочу, чтобы ты впустила меня в свое сердце.

— Красивые слова.

— И не только слова. То, что я чувствую, тоже красиво. Дни, что мы провели в разлуке, я томился при мысли, что никогда тебя не увижу. Так позволь мне, наконец, постичь, кто такая Катрина Вэллкат.

— Ну что ж, как пожелаешь, Марк. Пойдем, осмотримся. А я меж тем начну свой рассказ.

Мы неспешно двинулись через декорации «Вальпургиевой ночи», и я заслушался её мелодичным голосом, оттененным нотками сербского произношения. Но слова её были страшны:

— Давным-давно, когда мир ещё не знал ни поэзии лорда Байрона, ни Французской Революции, в Оттоманской империи родилась я. 25 марта 1717 года. Как и всех детей лордоков, меня одолевала мучительная болезнь наподобие вашей порфирии и в десятки раз жесточе ее. Я видела дни и солнце. Я жила, мое сердце билось. Но наследие Лордока в моей крови с годами лишь крепло и постепенно отбирало у меня жизнь. Родители по всей Европе пугали своих детей темнотой, а великий лорд-маршал и его жена приучали меня бояться света. К двадцати двум годам всё живое было изгнано из меня, как предначертано всем нам по праву рождения. 17 сентября 1739 жизнь покинула дочь лорда-маршала Зана Вэллката. Это было мучительно и одиноко. С тех пор я слуга темницы вечной, что не падет, пока заходит солнце. Я стала той, от кого произошли те, кого вы называете вампирами. Лордоком. — Катрина взглянула на меня. Её лицо покрыла вуаль грусти. — Дневной свет стал обжигать мою кожу, а людские хвори перестали мне грозить. Эпохи понеслись в стремительном потоке. И темная бездна предстоящей вечности распахнула предо мной свои врата. Но я запомнила солнечный свет на всю жизнь так отчетливо, чтобы этих воспоминаний хватило на предстоящие века ночного мрака, что пролетели как один взмах ресниц. Я бы хотела однажды вновь увидеть солнце и залитый его лучами день. Теперь ты знаешь мой секрет, милый Марк. Но мои чаяния не освобождают меня от моей сути. То, кто я, предопределяет мои деяния. И деяния мои злы.

— Нет, — поспешил возразить я. — Я видел других лордоков. Но разве ты на них похожа!

Катрина нетерпеливо отвернулась и отошла от меня.

— Глядя на ластящегося льва, забываешь ли ты, что он может разорвать человека в одно мгновение? — спросила она в темноту. — Мы вместе, Марк, и потому на тебе большая ответственность. Я не хочу потерять тебя из-за твоей наивности. Не позволяй этому лицу, — плавным, исполненным грацией, жестом она указала на себя, — и этому телу заставить тебя утратить рассудок. Я бы очень хотела, чтобы тебя не коснулись те угрозы и темные тайны, что я несу в себе. Не стоит игнорировать желание, которое я испытала, глядя на тебя уже не в первый раз. Жажду.

Я взметнул на неё ошеломленный взгляд.

— А ты как думал? — повернулась она и угрожающе начала двигаться в мою сторону. — Думаешь, ты возбуждал желание выпить твою кровь только у той белокурой обращенной из клуба «Валлахия»? Нет. Я тоже попускала такое вожделение. Голод сильнее разума. И однажды утоленный он извечно возвращается. Ты видел меня сегодня в ложе! Видел, как я смотрела на того молодого человека. Не с похотью, но с похотливой жаждою! — в её голосе проступало всё больше нажима, чудовищного мрачного торжества. — Ну, скажи, тебе это понравилось? Усладило взор или испугало?

— Раздосадовало. Я испытал чувства, которые не хочу больше ощущать, — безрадостно признал я.

— Вот теперь ты и понял, кто такая Катрина Вэллкат.

Лед и бархат слились в прозвучавших словах. Очень странно и тяжело принять их. Они стали откровением, которое в глубине души я предпочел бы не слышать.

— Запомни те чувства, что огорчили тебя там, в театральной ложе. Лишь помня об опасности, ты будешь защищен от меня самой, — продолжила она, смягчившись. — Заклинаю, помни кто я есть. Потому что ты мне нужен и дорог мне!

Катрина замолчала и следила за моей реакцией, чувствуя, наверное, что сказанное действительно может омрачить этот вечер. Мы оба молчали.

Эйфория, ослепившая меня с возвращением Катрины в мою жизнь, стала растворяться. Слова наемницы отрезвили.

Катрина увидела, что я её понял. Она решила поберечь мои нервы:

— Есть многое, о чем из всех умерших, могу рассказать лишь я одна. Но пока ты не готов услышать всё сразу. Поэтому laissez aller[2].

— Мне нравится, когда ты говоришь по-французски.

— Ты ведь не знаешь, что я сказала, верно? — рассмеялась Катрина.

Хлопнула дверь.

— Вы ещё здесь? — окликнул нас мужской голос.

От неожиданности я резко развернулся. Возле двери стоял пожилой охранник. Я смешался, не зная, что ответить. Катрина улыбчиво отозвалась сразу же:

— Да, мы задержались ненамного. Мы уже уходим.

— Так вы вещи из гримерки уже забрали? Можно закрывать? — спросил охранник, решивший, наверное, что мы с Катриной актеры.

— Да, мы как раз оттуда, — снова нашлась Катрина. Её голос звучал так легко и буднично, что даже я бы поверил, будто она актриса этого театра. — Закрывайте. Мы выйдем через парадный вход.

— Только не задерживайтесь, а то все уже ушли.

— Конечно.

Едва сдерживая смех, мы дождались, когда охранник выйдет.

— Ничего себе! Он подумал, что мы актеры! — сказал я.

— А я-то думала, мы попались. Впервые за столько лет я по-настоящему испугалась, что мы попались! — радостно смеялась Катрина. — Я бы не хотела, чтобы этот вечер так оборвался. У меня другие планы.

Как в мраморном бессмертном изваянье,

Одна лишь скорбь навек застыла в ней,

Так мраморной Киприды обаянье

От вечности своей еще нежней.

Дж. Г. Байрон

— Марк, погоди минуту, — сказала Катрина, дотронувшись до моей руки, и ушла в темноту.

Я оглянулся.

— Катрина?

Она не отозвалась.

— Где ты?

В ответ — тишина. Мне стало не по себе.

Откуда-то послышался громкий щелчок, эхом отдавшийся в далеких сводах потолка. Напряжение во мне росло.

— Я здесь, — прозвучал знакомый голос за спиной, заставив меня вздрогнуть. — Не бойся. Спешу сообщить, что в зале уже закончили убирать. Там пусто, теперь нам никто не помешает. Пойдем за мной.

— Как ты успела…

Но на полуслове Катрина потянула меня за собой к сцене. Миновав внутренние занавесы, мы оказались в удивительном сказочном пространстве, лишь отдаленно напоминающем что-то земное.

Внешний занавес подсвечивал холодный голубой луч театрального прожектора. Свет мягко проникал сквозь плотную материю и распространялся по просторному коридору между занавесами. Волны полотен левого и правого занавесов, словно стволы деревьев, уходили высоко в темноту над сценой. Нас окружил зимний лес, созданный светом и тенью.

Катрина терпеливо ожидала, когда я заговорю.

— Как красиво! Значит, вот как ты это видела, когда мы спрятались в темноте занавесов, — зачарованно оглядывая открывшееся моим глазам великолепие, произнес я.

— Позволь нам раствориться в той чудесной сказке, что окружает нас. Это всё для нас. Больше нет темноты, — сказала она и крепко поцеловала меня, а я ответил на её поцелуй, и мы заключили друг друга в нежные объятья, стоя здесь, посреди удивительного маленького мира, которого завтра с открытием занавеса уже не будет.

И театр перестал быть просто театром. Всё приобрело новое значение, преисполненное новым смыслом. Словно вся моя жизнь вела к этому мгновению. Для этого вечера. Для нас с Катриной. Для наших сердец.

Вот она — бессмертная вечность. В моих объятьях. Она стала моей, и я отныне принадлежал ей.

Медленно и плавно Катрина начала раскачиваться под беззвучную музыку, её бедра двигались под размеренный ритм, который начинал ощущать и я. Наши объятья неспешно перетекли в чудесный танец.

Следуя за плавностью её грациозных движений, я начинал догадываться, мы танцевали вальс. Медленный воздушный вальс в зимнем лесу под музыку, которую слышали лишь наши сердца. Музыку, которую не напишет ни один композитор, не исполнит оркестр и даже не прошепчет ветер.

Это было прекрасно. Страсть завладела нами, и мы окунулись в желание, растворились друг в друге. Мы неспешно сбросили друг с друга одежды и занялись любовью прямо здесь, среди занавесов, в зимнем лесу, прямо на сцене и, в то же время, скрытые от глаз всего мира.

Казалось, вечность застыла ради нас. Я чувствовал тело Катрины, всю её целиком… Пальцы Катрины вонзились в меня, а время от времени впивались и её острые зубы. Но она не кусала меня, не прокусывала мою шею, не стремилась вкусить мою кровь. Она отдавалась своим чувствам, как и я. Её кожа по-прежнему не была теплой, но казалось, словно жизнь просыпалась в её теле. Она слегка вздрагивала от моих прикосновений. И были только мы.

Мне никогда не забыть того, как хороша Катрина.

Это было сильнее влечения и страсти, сильнее удовольствия. Свобода и пленение одновременно овладели моей душой.

А после мы остались лежать на сцене.

— Марк, прости, что я тебя люблю, — надломленным от страсти голосом жарко прошептала Катрина.

Я заглянул в её тревожные глаза, в которых еще теплились искры наслаждения. Её слова меня поразили в самое сердце.

— Любишь? — переспросил я.

— Прости, что это нас погубит, — опустив длинные ресницы и закрыв глаза, прошептала она.

— Не говори так, — попросил я. — Не проси простить за то, что спустилась в черную пропасть моей жизни и вернула мне желание жить. Я полюбил тебя с первого мгновения. Полюбил, но боролся со своим чувством, с самим собой. Вел бессмысленную внутреннюю войну, исход которой уже определил. За те дни, что мы провели порознь, у меня было время решить. И я решил. Это мой выбор. Что бы ни случилось, я никогда не стану винить тебя ни в чем.

Катрина не дала мне продолжить, закрыв поцелуем мои слова.

— А ты возвращаешь к жизни меня саму.

Мы лежали на сцене и просто смотрели друг на друга. В словах не было нужды. Трепетные минуты. Удивительная, пленительная тайна, не скрытая своей изысканной одеждой.

Катрина водила пальчиками по моей груди, а я медленно перебирал пряди ее волос.

— Вы всегда были среди людей? Лордоки, — поинтересовался я.

— Род человеческий древнее, — ответил любимый голос. — Были времена, когда ночь не таила для вас угрозы. Падение ваше породило Лордока. Первейшего из нас. Это давняя мрачная история, которая берет свое начало в древних временах, окутанных туманом неизвестности. Память о том запечатлена в одном из его прозвищ. Πεσμένος πρίγκιπας. הנסיך הנופל. Lapsus Princeps.[1] Падший принц. Когда-то ваши народы знали о нас и произносили это прозвище в страхе, что упоминание имени Лордока навлечет на них беду. Они ещё не знали, что империя Падшего принца, граница которой простирались от заката до зари, просуществует всего пять веков. Дальше началась история, которую мы называем современной. История кланов, потомков проклятых. История, частью которой являюсь и я.

— А что же случилось с Лордоком?

— Неизвестно. Нет достоверного источника. Однажды Лордок просто пропал со страниц летописей.

— Разве это возможно?

— Время — удивительная вещь, Марк. Оно как неприбранный дом, в нем и самые важные вещи не отыскать, если до конца не знать, в каком порядке всё стояло изначально. Последующий век, пришедший вслед за исчезновением Падшего принца, был смутным для всех лордоков. Волна перемен прошла по земле после падения империи, и ярость тех событий по сей день ослепляет всякого пытающегося разобраться искателя ответов. С тех пор, как империя Лордока пала, кланы стремятся вернуть былое величие.

— А ты — их инструмент в достижении этой цели?

— Отчасти.

— И когда отец послал тебя в Калининград выполнить задание, это тоже было ради величия кланов?

— Даже больше. Ради будущего кланов. Будущего, которое вы и вообразить не можете.

— И какое это будущее?

Сразу Катрина не ответила. Она приподнялась и провела рукой по моему лицу.

— Слушай меня внимательно и запомни то, что я скажу на всю свою жизнь, милый Марк. Это очень важно! Мой род возлагает на будущее большие надежды. Мы веками ищем способы сделать мир более пригодным. У нас хранится древняя книга пророчеств Тентел. Полагают, её написал один из приближенных Лордока. Имени автора нет. Она написана на языке людордоков, к оригиналу допущен только верховный судья трибунала и равноправный член Триумвирата стражей, Понарин Люцербер — старейший из нас. Копии Тентела по решению совета лордов-маршалов хранятся в двух остальных кланах стражей. Моем, сербском. И румынском, возглавляемым Дариусом Морбием. Ещё одна копия передается из клана в клан каждые пятьдесят лет. Церемония передачи очень торжественна. В последних главах Тентела говорится, что наша империя возродится, и день обратится в ночь и погибнет навсегда. С тех пор на земле воцарится тьма, и наступит новая эра, именуемая Великой эрой. Как считают некоторые из нас, предзнаменование грядущей вечной ночи уже произошло. В 1816 году случилось извержение вулкана в Азии. Тот год люди окрестили «Годом без лета». На протяжении 12 месяцев на землю не пробивался солнечный свет, и я собственными глазами видела это великолепие. Ужасающее смертных и будоражащее надежды лордоков. Бурые тяжелые тучи и туманы окутывали равнины и холмы по всей Европе. Холод пришел в города и огонь не мог согреть. Иные из нас посчитали тогда, что пророчество Тентела уже сбылось. Но истинно эра наступит лишь, когда кланы придут к ней сами по одному из трех путей, ведущих к одному исходу.

— Трех путей?

— Так в Тентеле зовутся расплывчатые наставления о воцарении Великой эры. Первый путь, о котором редко говорят: жертва. По легенде глубоко под громадами гор в Карпатах есть место, где на протяжении времени существования моего рода несколько первых лордоков непрестанно свершают обряды и вырезают на себе мольбы, даже не вкушая крови, век за веком, запечатанные в земле для того, чтобы исполнилось уготованное. Толкуют, якобы Лордок освободил их от жажды крови специально для их темного дела. Жертвой станет рожденная вампиром дочь, что отречется от наследия Лордока по чистоте сердца своего. Если среди нас найдут такую, на рассвете она будет предана сожжению в лучах солнца. По преданию, испепелив чистую сердцем, солнце и само погибнет. Дневной свет померкнет и ознаменуется эра тьмы. Если не будет жертвы, старания запечатанных под землей напрасны. Несмотря на нелюбовь нашего общества к толкам о первом пути, мой отец находит эту тему крайне занимательной. И я часто слышу, как он о том ведет разговоры с Виктором.

Второй путь: древнейший артефакт, Ключ от мира, который стронет естественные законы мироздания, и наступит мрак. Многие останутся слепы к нему. Не узнают его, не поверят в него. Другие, напротив, прольют за него свою кровь.

— Число начала[2], — догадался я.

— Верно. По крайней мере, отец увидел в Числе начала тот самый Ключ от мира. И захотел завладеть им. Поэтому послал меня в Калининград.

— А третий путь?

— Третий путь извилист и тернист. Несмотря на это, он весьма популярен среди кланов. Темный фонарник. Якобы однажды родится потомок человека, поднявшегося войной против лордоков. Он будет отличен от всего рода людского. Он свободен выбирать, какую сторону принять. И выберет он ночь. Он — надежда для всех бессмертных. Лордоков и обра́зных. Но союзником станет лишь для одних. Тентел толкует, будто он сможет повести лордоков в эру тьмы, — скептически произнесла Катрина.

— А был ли человек поднявшийся войной на лордоков?

Поп-культура так легко в своем неведении описывала героический образ борца с вампирами. Но то, с чем столкнулся я, выходило далеко за рамки картинного противостояния. Лордоки являли собой стихию, бороться с которой было выше человеческих возможностей. По крайней мере, я не мог вообразить человека, способного это сделать. Все, кто пытались убить Катрину, сейчас мертвы. А Зан Вэллкат, её отец, и подданные его клана, которых я видел, пугали меня ещё больше. Поистине несокрушимое племя бессмертных хищников.

— Пытались многие. Но у них ничего не получилось, и история не сохранила их имен. Единственного человека, действительно поднявшегося войной против лордоков, история знает по имени. И имя его вызывало трепет у мертвых. Во времена поздних крестовых походов жил один храбрый муж. Выдающийся воин христианин. Особенный. Один из немногих, кто через обращенных вампиров добрался до тайны существования лордоков. Константин, — произнесла Катрина с отголоском уважения. — Он не ведал страха. Все дьявольские козни, которыми страшны кровавые тайны ночи, его не пугали вовсе. Он основал орден и объявил вампирам войну. Всем. Лордокам и обращенным. И в своем деле был успешен. Однажды его изловил один наш лорд-маршал и пытал, желая вызнать, где обосновался орден Константина. История закончилась престранно. Клан был истреблен, а крестоносца Константина с тех пор никто не видел более семидесяти лет. А потом он объявился вновь. На вид нисколько не изменившись. В эпохе кланов ознаменовалось смута. Поверить в то, что Константин обращен в вампира, лорды-маршалы не могли. Ещё полстолетия спустя выяснилось, что крестоносец не человек больше, но и не вампир. Ради своего дела Константин большой грех совершил: выпил кровь лордока. Став бессмертным, но живым. Единственным в истории. Живым потому что для обращения нужно, чтобы вампир испил кровь жертвы до опустошения, а жертва вкусила кровь вампира. Его же вампир не выпивал. Теперь кланы знали, что имеют дело с врагом намного более опасным, чем когда-либо. На протяжении полутора веков крестоносец и его орден, словно фонарщики, несли свет в нашу темноту. Они уничтожали обращенных, лордоков, лордов-маршалов, целые кланы. Триумвирату стражей не было покоя, пока жив был Константин. Дариус Морбий в конце концов нашел их орден, выследил и со своими стражами перебил их всех. И даже Константин не устоял. С тех пор за Морбием закрепилось прозвище Убийца фонарников. Недолго кланы чествовали Морбиевы победы. Пусть Константин Крестоносец пал в бою, мерзавец оставил уникальное наследие, которого ещё не знала природа. Константин прелюбодеем был, и в каждом поколении людском он оставлял за собой немало отпрысков. Потомки Константина унаследовали его силу, равную нашей, но не бессмертие. Знания его ордена сохранились и передавались следующим поколениям. Потомки Константина продолжили его дело. Так у нас появился постоянный враг. Конечно, с течением веков их становилось всё меньше. Однако, до сих пор на земле время от времени рождаются люди, которых мы зовем фонарниками. Несущими губительный свет во тьму. Потомки Константина, обреченные самой судьбой на битву с нашим родом. Именно о фонарнике, который предаст дело Константина и поведет лордоков к эре тьмы, повествует третий путь пророчества. Вот три пути Тентела к правлению днем и ночью. Вот история о гибели дня. Однако я в пророчествах сомневаюсь. Но отец верит. И сейчас, находясь с тобой, Марк, я хочу, чтобы все эти пророчества оказались ложью.

Если есть что-либо более страшное, чем плоть, погибающая от недостатка хлеба, так это душа, умирающая от жажды света.

Виктор Гюго

«Отверженные»

Стоял холодный день. Я держал ручку над пустыми страницами, не зная, с чего начать.

Очевидно, лордоки приложили немало усилий, чтобы стереть всякое упоминание о себе. И однажды люди стали считать невероятный факт мифом. Пришел век рационализма. Технологии затмили древние истины. Угроза, о которой все мы должны были помнить, скрылась в тени цивилизации. Как никогда более опасная.

Едва ли мой дневник сможет кому-то помочь. Ни одному его слову не поверят.

Человек слеп и окружен иллюзией, которой спасается от прозрения. Я думаю об этом с сожалением. Потому что иллюзии хрупки. Наступает день откровений, когда вечность говорит, и всё мирское рушится. И горе тому, кто не отринул ложь нынешнего мира людей.

Свидетельство о существовании лордоков уже не являлось главной задачей моего дневника. Теперь я знал об их целях. Это намного важнее.

Отбросив мистицизм их верований и пророчеств, я осознавал ужасающий размах их планов. В отличие от обращенных, кланам лордоков нужно нечто большее, чем утолять голод. Действуя в тени, они веками готовятся построить собственный миропорядок и уничтожить наш. Их возможности со столь жадными амбициями однажды могут стать стихией, что сотрет всё.

Люди не готовы к такой угрозе. А орден, противостоящий лордокам во имя живых, давно разгромлен.

Фонарники… Сколько их? Где они сейчас?

На протяжении двадцати восьми лет я видел жизнь, стремящуюся вокруг меня, и думал, что приобрел достаточный опыт, чтобы судить о мире. Как и остальные. Но мы ничего не знаем о мире. Чем больше Катрина открывает мне, тем значительнее мне видится пропасть между известной историей человечества и реальным фактом. Вблизи Катрины я становился мальчишкой. Все, что я знал до этого, было так далеко от тайн, ведомых наемнице.

Я записал в дневник всё, что узнал от Катрины в театре, и отложил ручку. Есть ещё кое-что, что не давало мне покоя.

Я должен проверить. Убедиться.

Накинув куртку, я вышел в подъезд и поднялся на крышу. Когда краем мысли ты помнишь, что где-то у тебя над головой брошен труп, это не дает тебе покоя.

Пусть прежде у меня не было возможности увидеть, что происходит с телами вампиров через время после гибели, на крышу меня привело отнюдь не любопытство. Тревога.

Мы оставили тело девушки с серебристыми волосами на волю солнечным лучам. Любой, кто мог подняться сюда, сразу же увидел бы её, будь она человеком. Я опасался, что и не только в этом случае.

Поверить в то, что я увидел в следующее мгновение, выйдя из чердака, оказалось не просто. Но мне стало легче. По крайней мере, её не примут за труп и не вызовут полицию.

Редкие лоскуты черного пепла примерзли к крыше. Бо́льшую часть, видимо, сдуло. На битумном настиле сохранилась вытянутая подпалина длинной с рост девушки с серебристыми волосами. Узнать в этих уликах останки человеческой фигуры было невозможно.

Солнце выжгло её насквозь и стерло из этого мира. А ветер развеял остатки. Будто сама природа противилась существованию вампиров.

Домой я спускался с легким сердцем. Я помнил то выражение покоя, которое даровала обращенной смерть.

Это голос тех лет, что прошли; они стремятся предо мной, со всеми своими деяниями.

Оссиан (Джеймс Макферсон)

Крик.

На холме возле дерева, в ужасном наклоне склонив голову и открыв клыкастый рот, неподвижно стоял Джаред. Рука его дернулась и указала на могилу. Всё замелькало. Мое сердце с болью забилось в груди. Упала полусгнившая роза. Свежая могильная земля дрогнула. Нечто вырвалось из недр. Разъяренные волкоподобные глаза Джареда яростно орут каждый сонмом голосов. Только это был уже не Джаред. В черном силуэте на холме я узнал Катрину. Хруст ломающихся костей. Сердце остановилось.

Пустота ударила подобно грому, и всё существующее сотряслось.

И всё стало пустотой.

Ужас вырвал меня из очередного кошмара. Проснувшись, я обнаружил себя сидящим в постели.

Прохладные белые руки тут же оплели мои плечи.

— Это просто сон, — раздался шепот Катрины.

— Кошмары не покидают меня.

— Покинут, когда ты отпустишь их, — Её шепот окутал меня сонным туманом. Мои глаза закрывались, и я плавно опустился на подушку, а Катрина осталась сидеть надо мной, продолжая мягко шептать: — Спи, а я спою тебе древнюю песнь Dore, которую перед сном давным-давно мне пела моя мать.

Бархатный приглушенный голос, медленно зазвучавший из её уст, сплетал удивительно красивую грустно льющуюся мелодию:

Зашло солнце. Его лучи

Потянулись к нему за горизонт.

Голоса могучие певцов нашей земли,

Восхваляли красный закат.

Обронили грустные небеса

Пушистую белую слезу.

А затем тысячи тысяч других.

Плачут они о тебе.

Это мое сердце, потерявшее тебя, жизнь.

Слова песни рисовали в моем воображении призрачные образы. Девушка в старинном белом платье, оплакивающая свою смерть. За ней простерлась сумеречная долина, на краю которой холодной полосой угасал закат.

Светлые равнины наши и

темные горы сокрыл холодный снег.

Спрятал мое горе и отвез его в далекую страну,

где никто его никогда не найдет.

Обратили грустные глаза певцов

свой взор на скорбящую меня.

А затем тысячи тысяч других.

Плачут они о тебе,

Это мое сердце, потерявшее тебя, жизнь

Я проваливался в сон, и картины песни становились всё ярче. Город среди гор. Каменная крепость. И на всех её мостах выстроившиеся в ряд люди провожали почившую в последний путь, отдавая дань памяти траурными воспеваниями.

Башни нерушимых городов пали,

потомки своих предков скончались,

страны с карт пропали,

и сами карты поистлели.

Огни горящих городов потушили,

и воины-угнетатели воинами-угнетенными отступили.

А я всё помню тебя, мое сердце, потерявшее жизнь.

Я помню тебя, мое сердце, потерявшее жизнь.

— Спи крепко, милый Марк.

Я упал в сон мягко, не заметив, как это произошло. Перед глазами ещё теплились картинки из песни, всё сильнее растворяясь. Отдых и покой, тепло и нега окутали меня. Вопреки моим тревогам.

Катрина имела всё больше власти над моим существом. Над моими чувствами и сознанием.

Помнишь, печалясь,

Склонясь пред судьбой,

Мы расставались

Надолго с тобой.

Дж. Г. Байрон

Взволнованный от любопытства и сострадания к Джульетт со щемящим сердцем я наблюдал за тем, как Катрина переживает всё это заново.

— Какое пророчество?

В глазах Катрины блестели слезы. Обратившись воспоминаниями в тот момент, она с недоверием произнесла:

— Меч зари станет причиной гибели вампиров. Причиной падения проклятых. И в свои руки его возьму я. Вот её предсказание, слова девочки, оставившие во мне пустоту. Сознанием до сих пор я отказываюсь верить в эти слова, хотя мое сердце поверило Джульетт ещё в ту ночь. И я так сожалею! Я не смогла её сберечь. Возможно, самого важного человека. Мне так жаль!

Она сжала пальцы в кулаки, и боль проступила на её прежде гладком снежно-белом лице. Я крепко обнял её, сам испытывая глубочайшее потрясение после всего услышанного.

— Прости меня, — прошептала она, обращаясь куда-то в прошлое.

Так мы простояли ещё долго. Молча, находя утешение друг в друге. Я выждал, когда Катрина успокоится. И спросил:

— Как ты считаешь, это возможно в принципе? Гибель вампиров. Лордоков. Обращенных.

Катрина быстро пришла в себя и заговорила с ясной рассудительностью наемницы:

— Вероятность исчезновения отдельного вида всегда есть. Триумвират стражей существует для того, чтобы предотвращать угрозы, способные обернуться нашим вымиранием. Но пока настолько больших угроз не возникало.

— А возможно ли, что именно ты сыграешь в этом роль?

— Как бы тщательны ни были чистки, которые я возглавляю, трудно извести всех обращенных даже в одной Сербии. В случае с гипотетическим противостоянием одного наемника лордоков Триумвирату и остальным кланам, перевес сил не в пользу наемника. Я бы не ввязалась в войну, в которой неизбежно проиграю.

— А если мы с тобой станем причиной этой войны?

Я вкладывал в свой вопрос столько невысказанных тревог и назревших, особенно после появления Джареда, беспокойств, что последовавшая затем усмешка Катрины просто обескуражила.

— Если бы ты знал, как часто подданные не воинственных кланов позволяют себе то, что предосудительно для стражей, то знал бы, что никто не затеет войну из-за такой малости. Мы с тобой не так важны в этом огромном мире. Негодует лишь мой отец. — Катрина приникла ко мне и ласково коснулась лицом моей шеи. — Я поведала о сожалениях, произнесла свою исповедь, зная, что её хотя бы услышал ты. Но не упомянула ещё об одном… Марк, однажды я пришла к одному фотографу… и забрала тебя в мой ночной мир полузабвения. Марк, прости, боюсь, когда-нибудь это погубит нас.

— Катрина…

Но её ладонь прижалась к моим губам и не дала произнести.

— Я должна уехать в особняк Вормана. Ненадолго. К завтрашней ночи вернусь.

— Нет-нет, — умоляюще улыбнулся я. — Останься.

— Это важно, Марк. Я не могу иначе.

— Почему?

Она отстранилась от меня.

— Почему, — пришлось повторить мне вопрос.

— Не желаю, чтобы ты слышал это лишний раз.

Напрягшись, я взял её за плечо и спросил мягко, доверительно:

— Слышал что?

— То, в чем мне придется признаваться тебе ещё много раз, Марк. Жажда, — сказала она неожиданно холодно. Так прирученный дикий зверь всегда напоминает, что он дикий.

Моя рука невольно спала с её плеча.

— Не хочу, чтобы случайно ты пострадал из-за этого.

Покой сменился тревожной тишиной.

Катрина направилась за своим плащом, по дороге поясняя:

— Заодно потолкую с Джаредом. Мое появление в доме Виктора при данных обстоятельствах будет не бесполезным. Джаред должен усвоить, что я не желаю его видеть в нашей с тобой жизни.

— Теперь отпускать тебя мне ещё более неспокойно, — вслух подумал я.

Катрина вернулась, накидывая плащ. Черная кожа мягко скользнула по её телу, подобно крыльям.

— Всё будет хорошо, — она изящно протянула руки, обняла меня и поцеловала на прощание.

— Ладно, — сказал я, отпуская её из объятий, которые, было бы хорошо, чтоб не заканчивались никогда, — иди, если это нужно.

Катрина умчалась на Форде-Мустанге в сторону сгущавшейся ночи, оставив у меня чувство, что её тщательно скрываемое недовольство Джаредом, наконец, получит выход.

Когда она ушла, я решил воспользоваться своим одиночеством, чтобы пополнить записи о вампирах. Теперь я окончательно понимал предназначение, которым должен наделить мой дневник. Я засвидетельствовал существование расы лордоков, являвшихся вампирами истинными, породившими обращённых упырей. Пролил свет на подлинные причины кровавой бойни, развернувшейся в Калининграде — событиях, что переплели наши судьбы с Катриной. Я начал вести записи в попытке предостеречь неизвестного мне читателя и весь людской род. Но это было меньшее из того, что я мог.

Теперь я знал, что должен сохранить чрезвычайно важное пророчество девочки, жившей столетие назад. Пророчество Джульетт Фэннинг. Дать ей голос, чтобы её смерть не была напрасной.

Я закончил дневник, подробно изложив всё, что Катрина рассказала. Всё, кроме одного. Я сохранил тайну Катрины и не стал связывать её имя с Мечом зари — причиной грядущей гибели вампиров.

Из соображений нашей безопасности и еще потому, что я совершенно не знал, что может крыться за этими словами, «Меч зари».

Так мое свидетельство началось с обрывочных фактов о прошлом вампиров, а закончилось словами, способными вселить надежду в живых. Пророчеством о будущем лордоков. Благо Катрина помнила точную дату и номер выпуска газеты, в которой давали статью о Джульетт. И я его указал. А значит, всякий ищущий правды, порывшись в архивах, сможет обнаружить, что и здесь нет ни капли выдумки.

Теперь я чувствовал, что мой долг выполнен.

Мой страх пропал — плечом к плечу с тобой

Я брошу вызов моему столетью.

Фридрих Шиллер

За оконными рамами светлело бирюзовое небо. На востоке облака тронула золотистая краска. Солнце близилось.

Катрина стояла у зашторенного окна в сумрачной гостиной, отодвинув рукой штору. Я рассматривал все складки её белой старомодной блузы со шнуровкой на рукавах от самого плеча и широким вырезом. В таких национальных блузах, должно быть, в прошлом ходили юные красавицы на Балканах. Глубокие светотени подчеркивали изящество и красоту изгибов тела Катрины. Блики скользили по черной коже её современных брюк на бедрах, что невероятно красиво подходили к белой блузе. А вокруг неё теплился полумрак комнаты и рассветное сияние от окна.

Мы молчали. Я — потому что ждал, когда заговорит Катрина. А она… Тут я терялся в догадках. Её не было несколько дней. За это время я перебрал в уме тысячи причин её внезапного исчезновения.

— Пожалуйста, отойди от окна. Уже утро, — опять попросил я, беспокоясь за Катрину. — Ты можешь пострадать от солнечных лучей.

Она не ответила и никак не отреагировала. В комнате становилось всё светлее. Я всё больше беспокоился за дорогую мне Катрину. Конверт в моих руках тоже не давал мне покоя. Катрина сказала, чтобы я не открывал его. Но, чувствую, то, что было в нем, предназначалось мне.

Впрочем, это не важно по сравнению с состоянием Катрины. Такой обеспокоенной я видел её впервые. Тишина первого зимнего утра довлела над моим сердцем. Темная бездвижная фигура наемницы осталась непоколебимой. Она пугающе неотрывно смотрела в светлеющее небо. Мне начинало казаться, что произошло нечто ужасное. Только, что?

Наконец она отошла от окна, задернув штору, и посмотрела на меня блеснувшими во мраке глазам. И вот, она заговорила. Её слова прозвучали как окончательный приговор:

— Мы уезжаем. Навсегда. У тебя есть время проститься с родными. Мы покинем эти края в ближайшие дни. Конечно же, если ты по-прежнему желаешь быть со мной.

В замешательстве и удивлении я отложил конверт.

— Конечно, желаю, — горячно выпалил я. — Катрина, я хотел поговорить с тобой об этом. Мысль уехать из Калининграда зародилась, когда буря ваших разборок с иллюминатами[1] улеглась, и я вернулся к осколкам своей жизни. Тогда я думал, что больше никогда не увижу тебя. И мысль уехать стала актуальной вновь после встречи с Джаредом, когда я осознал, что твое окружение не оставит нас в покое.

Катрина стремительно подошла ко мне. Беззвучно, грациозно. И взяла мои руки в свои. Её пробивала предрассветная дрожь. Природа лордока чувствовала восход солнца. И это добавляло заразительной тревожности её словам:

— Не только мое окружение. Ты должен помочь мне убежать от себя. Мы будем жить в красивом месте, где нас не станут искать подобные мне. Но мы не можем оставлять всё так, как есть. Нам не дадут покоя. Раз я вернулась, мы уезжаем. Навсегда.

— Раз ты вернулась? — растерянно повторил я, пугаясь допустить, что могло быть иначе. — Катрина, скажи мне, что случилось? Ты исчезла на несколько дней. И вот ты приходишь, плачешь, молчишь, а теперь говоришь, что нам нужно уехать. Что произошло?

Я ищуще заглядывал в бесконечную синеву её глаз. Разглядывая черточки теней на роговицах, стремящиеся от бездонных зрачков. Запоминая это мгновение и неповторимый узор любимых глаз.

— Я всё просчитала, — ответила она. — Теперь это единственный выход. В противном случае может выйти что-то нехорошее.

Последние слова Катрина произнесла так горько и проникновенно. Я знал, в чем дело. Её отец. Взгляд Катрины говорил больше, чем могли бы рассказать слова.

— Когда именно мы уезжаем?

— Сразу после Поминального бала в доме Виктора. Это ночь 8 декабря, когда все кланы съедутся оплакать гибель его жены и почтить память остальных павших бессмертных. Я появлюсь там, чтобы обмануть их и солгать о нас с тобой. У нас будет предостаточно времени, чтобы затеряться. Дни. Месяцы. Может быть, годы. Сначала пойдут лишь слухи. Триумвират постарается замолчать весть о том, что их наемница сбежала. Пройдет немало времени прежде, чем стражи почувствуют необходимость действовать, чтобы сохранить свою репутацию. Есть большая вероятность, что за мое бегство Триумвират захочет судить меня. Как только они убедятся в том, что я не возвращусь. Будут разбирать каждый мой шаг, выискивая преступления, совершенные якобы против них. Они сделают всё, чтобы запятнать мое имя. Будут разбрасываться бранью в мой адрес. Их хула не уязвит меня, потому что каждая их ложь и хула будут возведены мною в похвалу. Мой отец отвернется от меня первым, а я обращу свои глаза к тебе, любимый. Любовь мне оправдание и прибежище. Они проклянут меня, а я уже проклята, как и они все. А если же кто к нам приблизится, тотчас падет от моей руки. На нашей стороне не будет света, но я встану против тьмы.

— Месяцы… может быть годы, — повторил я. Не нравилось мне всё это. Я ищуще заглянул в бесконечную синеву её глаз. — А потом?

— Мгновение правит вечностью. Посмотрим, что будет потом. Сейчас важно остудить гнев моего отца, чтобы ничто не помешало нам уехать.

— Что ж, ладно. Тогда так и поступим.

Рассвело.

Голубовато-зеленый полумрак утра отступил. Комнаты преобразились. Я привык к глубокой дневной тени, царившей в моей квартире, и теперь, когда за окнами рассвело, мне всё казалось светлым и ярким даже при закрытых шторах.

Катрина заснула на кровати в спальне, укрытой бронзовым полусветом, свободно разложив руки вдоль тела. Я не мог сдержать ласковой улыбки, глядя на неё. Но меня поразило само мгновение, когда она погрузилась в сон: Катрина вдруг выдохнула, словно бы умерев, как выдыхают свой последний выдох умирающие. И мне стало жаль мою любимую.

Сам я сна не находил. С чашкой крепкого кофе я рассматривал залитую солнцем улицу, отодвинув рукой штору в кухне. На тротуаре возле перекрестка безмятежно играли дети. Земля высохла. От снега не осталось и следа.

Предвкушение скорого отъезда наполнило меня энергией и приподнятым настроением. Я точно знал, будущее простирается передо мной и Катриной, давая возможность взять судьбу в свои руки.

План убежать от всех с женщиной, которую любишь — воспетое искусством безумство. И свидетельство того, что я вновь живу. Я четко понимал, что это не романтическое приключение, а необходимое условие нашей безопасности. Но осознание рисков и угроз давно потеряло былую остроту. Страх возможных угроз таял в тени событий настоящих, навсегда разделивших мою жизнь пополам. В прошлое уходил и страх. Будущее я оставил только для светлой надежды.

Где бы мы ни оказались, я продолжу заниматься профессиональной фотографией. У меня давно имелись идеи для тематических серий фотоснимков. Хватило бы на несколько выставок. А выставки это возможность, что тебя заметят серьезные представители индустрии. Годы работы в журнале «Интересная жизнь» позволили отточить мои навыки. В последнее время журнал лишь сдерживал меня. Я уже давно был готов показать себя, предложить свой взгляд.

Я отчужденно оглядел кухню старой квартиры, в которой, как я думал прежде, буду жить ещё очень долго. Теперь все предметы и тени от них воспринимались совсем иначе. Втянул ароматный запах кофе и снова выглянул за штору в окно, сощурившись так сильно, как если бы смотрел на само солнце.

Из головы не шел лишь конверт из грубой бежевой бумаги с подписью «От К». Я испытывал к этому посланию мрачное любопытство. Впрочем не настолько сильное, чтобы нарушать обещание Катрине. Открывать его я не собирался.

Именно конверт, который Катрина планировала оставить под дверью моей квартиры — её маленькая тайна от меня — решил дилемму моего дневника. Я и впредь решил не рассказывать Катрине о существовании моих записей обо всём, что связано с вампирами.

Свет следующих дней скрыла декабрьская облачность.

Ночи мы с Катриной проводили в Калининграде так, как подобает гостям города. Вскоре у нас останутся лишь вспоминания о ночных прогулках в этом прибалтийском уголке. После закатов мы гуляли в парках и прогуливались по набережным. Проводили ночи в дорогих ночных клубах и барах. Танцевали, веселились, смеялись. Пробовали коктейли и снова танцевали. Жили для себя, позабыв о тенях прошлого.

Нас окружал запах едкого сигаретного дыма, спиртного, духов и одеколонов, дорогих и дешевых. Раньше мне не слишком нравились подобные заведения из-за разношерстной публики. Но теперь меня ничто не волновало. Я жил и радовался каждой минуте, проведенной с любимой.

Катрина выходила танцевать, и все глаза устремлялись в нашу сторону. Её движения были неповторимы и сексуальны. Глядя, как Катрина танцует, я влюблялся ещё сильнее. И я позволял себе растворяться в наркотике, которым была для меня Катрина, без остатка.

В одном из клубов я услышал разговор за соседним столиком. В компании мужчин говорили о Катрине. Один из них восхитился: «Так обалденно может танцевать только дьявол, овладевший телом девушки». А потом мужчина посмотрел на меня и, поняв, что я слышал это, поднял бокал, словно поздравляя, что моя девушка такая красавица.

Путь домой становился поводом для веселых разговоров с Катриной. Мы понимали друг друга с полуслова. Нам было хорошо вместе, где бы мы ни оказались. Мы с ней всё более становились родными и близкими.

До нашего отбытия из города оставались считанные дни.

Катрина настояла, чтобы я отправился к родителям попрощаться. Следующим же вечером она отвезла меня за город, остановила свой черный Форд Мустанг у самого забора родительского дома, но идти со мной отказалась. Я попытался уговорить её пойти со мной. Мне хотелось познакомить Катрину с родителями, ведь я гордился ею. Однако Катрина прервала мои уговоры:

— Нет. Пара важных дел и жажда вынуждают меня отлучиться. Я люблю тебя и ты мне очень нужен, но свести знакомство с твоими родителями, боюсь, мне ни к чему. — А увидев, что я собираюсь предпринять новую попытку уговоров, тихо добавила, подавшись ко мне: — В доме много икон. Я попросту не смогу.

— Откуда ты знаешь об иконах? — поразился я, поняв, что сам начал забывать, как выглядит родительский дом.

— Тень всегда ведает, где она заканчивается и начинается свет. Я не смогу.

— Находиться в доме?

— Быть там и не выдать себя. Не стоит на прощание оставлять родителям слишком яркие впечатления о твоей возлюбленной, Марк.

Я усмехнулся, поцеловал её и вышел из машины.

— Ты заедешь за мной? — спросил я, заглянув в салон.

— Ожидай меня к полуночи.

Форд-Мустанг умчался в ночь. Когда ветер унес последние отголоски мощного мотора, я зашагал через двор с вечнозелеными лужайками к веранде родительского дома, все окна в котором гостеприимно горели.

Дверь отворилась, на пороге мне улыбались родители, давно не видевшие сына. Отец смотрел на меня с одобрением, довольный, что я заглянул, наконец, на семейный ужин.

Не могу сказать, что я очень по ним соскучился. Я приехал только потому, что понимал: возможно, я никогда больше не увижу их, растворившись в далеких краях, что таит бледный горизонт.

Они тепло приветствовали меня и завели внутрь. С порога я почувствовал тепло и уют дома, в котором я всегда желанный гость. Вкусно пахло ароматом домашних блюд. Вешая свою куртку, я заметил много вещей висящих в прихожей.

— А что, к вам сегодня кто-то ещё приехал?

— Ну конечно, ведь мы же так давно не виделись, — неожиданно из гостиной вышла моя двоюродная сестра. — Как только ты позвонил родителям, они обзвонили родственников и предложили собраться. Правда, смогли приехать не все. Ну, здравствуй, Марк! — улыбнулась она, подходя.

— Здравствуй, Кира.

Она обняла меня.

— Ой, какой ты холодный! Замерз?

Следом вышел её муж, как всегда в очень аккуратной форме офисного работника. Белый воротник рубашки выглядывал из-под серого шерстяного джемпера. Мы всегда с ним были в хороших отношениях. Со всей присущей ему серьезностью он приветственно пожал мне руку:

— Марк.

— Герман, — кивнул я.

— Действительно холодная рука, — заметил он.

Отец предложил всем нам отправиться за стол.

В светлой гостиной, потеснив простор комнаты, стоял сервированный стол, за которым шла оживленная беседа. Моложавая полная дама, моя тетя Надежда, горячо убеждала своего мужа, что предстоящая зима будет очень холодной. Дядя, сколько его помню, всегда был похож на одного персонажа из фильма, которого играл Джин Хэкмен. Он много курил, постоянно кашлял и отпускал желчные высказывания в адрес всех, кто ему когда-то хоть чем-то не угодил. Отец занял место во главе стола, а мне предложил сесть напротив. Герман возился с бутылкой белого вина, которую до этого пристально разглядывал его тесть.

Наша семья была дружной, и самым обособленным человеком в ней, пожалуй, был я. Особенно теперь. Когда мои родные казались мне чужими в сравнении с Катриной.

Потек неспешный разговор близких родственников, волей случая давно не имевших возможности вдоволь пообщаться. Сразу же тема коснулась перемен в жизни других. Мама поинтересовалась, не собираются ли Кира и Герман заводить детей. Тетя Надежда заговорила о том, что все однокурсницы Киры уже давно обзавелись детьми, хоть долго были незамужними, а некоторые из них даже страшненькими.

— Да, время летит, — заметила мама, — если бы с Мариночкой не случилось несчастья, мы, возможно, тоже скоро ждали бы внука.

Над столом повисла гнетущая тишина, когда разговор коснулся моей покойной невесты. Мама тут же осеклась. Отец вздохнул, выразительно посмотрев на неё. Герман зыркнул на меня, пытаясь, наверное, найти слова, чтобы как-то сгладить ситуацию. Тетя Надя и вовсе перекрестилась.

Я молча наблюдал за их всеобщим замешательством. Все теперь тоже молчали, не притрагиваясь к еде.

— Да всё в порядке, — уверил я. — На самом деле, с тех пор как не стало Марины, многое изменилось. Я уже не так болезненно к этому отношусь. Теперь я живу новой жизнью.

— Так! Пора разливать, — потер руки отец, приглядываясь к бокалам с вином, какие у кого пустые.

Узнав приятную новость, Кира облегченно улыбнулась:

— Мы рады за тебя, Марк!

Герман согласно покивал.

Я улыбнулся, видя, как атмосфера разряжается. Приятно, что близкие так заботятся обо мне, что пара лишних слов их так переполошила. Хотя подобное отношение к родственникам в нашей семье не редкость.

Меня принялись расспрашивать, что же отвлекло меня от печальных переживаний. И у меня перед глазами возник образ прекрасного ночного видения, ставшего явью. Катрины Вэллкат.

Я сказал первое, что пришло на ум. Что закрутился с делами. Сидевшие за столом тут же поддержали, мол, работа всегда помогает пережить трудный период жизни.

— А ещё я встретил девушку, — добавил я, постаравшись сказать это наиболее просто.

Однако от сильного удивления присутствующих это не отвело. На меня посыпались вопросы. Несдержанный восторг отца и вовсе выглядел неуважительным по отношению к памяти Марины. И всё же я поддержал разговор:

— Если честно, в первый раз мы с ней увиделись вечером после похорон Марины. Это было мимолетное мгновение, когда наши глаза встретились, — я поковырялся вилкой в тарелке. — Потом судьба нас свела вновь и, если вкратце, со временем у нас развились отношения.

— Ну как же вкратце? — быстро ввернула тетя Надежда. — Нам интересно услышать подробности.

Я отмахнулся, сказав, что подробности самые обычные.

— И как же зовут твою подругу? — спросила мама.

— Катрина.

— Какое необычное имя! — тетя развернулась ко мне.

— Она не из этих мест.

— Твоя новая девушка иностранка? — бодро поинтересовался отец.

Конечно ему по душе такая новость. Марину он считал недостаточно хорошей парой для меня, а вот иностранка — другое дело; я же сын первоклассного хирурга.

— Да, пап, она из Сербии.

Тут на меня обрушились ещё вопросы. Дотошная тетя спрашивала, какой Катрина национальности, сербской или хорватской. А я-то и вовсе не знал, что ответить. Герман интересовался, насколько серьезные у нас с Катриной отношения, спрашивал, как долго она пробудет в городе. В общем, уже к середине ужина мне пришлось сообщить, что я надолго уезжаю, вопреки моим планам рассказать об этом только перед самым уходом.

— И когда ты уезжаешь? — спросил отец.

— Скоро. В ближайшие дни.

— Что ж, остается только поздравить Марка! — исполненный серьезности, поднял бокал Герман.

— Да, мы искренне рады, что у тебя всё налаживается, — тоже подняла бокал мама, расцветая радостной улыбкой.

Перед чаем мужчины вышли на веранду покурить. Отец с дядей сели на скамейку, а Герман стал у перил, достал зажигалку с пачкой сигарет. Передал сигарету тестю, мой отец взял одну. Предложил мне, но я отказался.

— Знаю, что не куришь, но мое дело предложить из уважения, — улыбнулся Герман. Он закурил и выдохнул дым через нос, вглядываясь в темный двор, укрытый ночью, в окрестности, простирающиеся за забором. На улице было сравнительно тихо и спокойно. Где-то гудел ветер, где-то выли собаки. — Зима, — сказал Герман.

— Пришел, наконец, декабрь, а? — кашлянул дядя. — Скоро праздники.

— Расскажи о своей девушке, — вдруг заговорил отец.

— Ещё? — переспросил я.

— Да-да, — поддержал дядя.

Я посмотрел на Германа. Тот пожал плечами, давая мне возможность решать рассказывать или нет.

— Ну, мои слова — ничто в сравнении с безмолвным совершенством Катрины.

— Похоже, ты влюбился, Марк? — воскликнул дядя.

— По-другому быть не могло, — пожал плечами я. — Влюбился и серьезно. Вы бы её видели. Катрину.

Отец довольно посмеялся:

— Молодец, сын.

А Герман быстро сунул сигарету в рот и пожал мне руку:

— Поздравляю! Это очень важно, дружище!

Отец и дядя завели разговоры о работе. Вскоре на веранду выглянула Кира и сообщила, что всё готово к чаю, и через минуту мы двинулись в дом. Потушив окурки в пепельнице, Герман и дядя зашли внутрь, а отец задержал меня.

— Подожди, Марк. Хочу перекинуться парой слов с сыном, которого давно не видел. — Отец сощурился, положил руки в карманы и прошелся по веранде. — Весь вечер смотрю на тебя и чувствую, что ты какой-то другой.

— О чем ты?

— Ты где-то не с нами. Будто переживаешь о чем-то.

Я махнул рукой.

— С тех пор как не стало Марины, мне через многое пришлось пройти. Я погрузился в ночной мир, где царят противоречия и разногласия между чувствами и моралью. Ты прав. Может быть, я изменился.

— Ты стал похож на человека, на котором лежит ответственность за смерти других людей.

Он застал меня врасплох, и с минуту я не мог выговорить ни слова.

— Что? С чего ты это взял вообще, отец?

— Я хирург, Марк. Я видел своих коллег, под скальпелем которых умерли люди. После этого в них что-то менялось. Точно так же что-то изменилось в тебе.

Я не отвечал. Глядел на отца. Пристально. Ожидая, что он продолжит. А он замолчал и остановился напротив меня. Какое-то время мы смотрели друг другу в глаза, затем я спросил:

— Да у всех твоих коллег маска пофигизма на лице. И что с того, что тебе кажется, будто я изменился?

— Мне это не кажется, сынок. Расскажи, что случилось в твоей жизни.

— Я никого не убивал, если ты об этом.

— Ответственность за жизни бывает разная. Не обязательно убивать, чтобы чувствовать вину. Осознание, что кто-то умирает по его попущению, может стать не меньшим бременем.

Эти слова меня словно обожгли. Я отшатнулся от отца. Его слова озвучивали темную, прежде не изреченную сторону моей любви к Катрине. Я до сих пор не решался задумываться о том, что происходит, когда Катрина утоляет голод. В глубине души я знал, что происходит. Избегал этих терзаний совести. И не собирался говорить об этом с отцом.

Именно это я ему и сказал:

— Я не собираюсь больше говорить с тобой на эту тему.

Не знаю, что его убедило, мой сухой тон или отчуждение, с каким я на него посмотрел, но больше говорить об этом отец не стал.

Молчание становилось неловким, когда нас позвали к столу.

Пусть атмосфера за чаем была непринужденная, но мне не давали покоя озабоченные взгляды отца. Они меня раздражали. Я старался не обращать внимания, болтая с Германом, но никак не мог отвлечься. И в результате задолго до полуночи решил уйти.

Герман с Кирой вызвались подбросить меня до дома на их машине. Я отказался, заверив, что без проблем доберусь сам. Кира всё обнимала меня, говоря, чтоб я почаще вспоминал их. Попрощавшись с мамой, я встретился глазами с отцом. Тот пожал мне руку на прощание и сказал слова, которые меня очень поразили, но нисколько не сгладили моего раздражения:

— До встречи, сынок! И живи так, чтобы Марина тобой гордилась.

Когда-то я сам давал такое обещание своей невесте уже после её смерти.

Наконец я отделался от бесчисленных прощальных объятий и брел по пустынной улице небольшого городка, один под звездами. Слова отца не шли из головы и внушили мне чувство вины. Отвратительное ощущение, будто меня обвинили в любви. Так оно и было, раз моя любовь настолько сложна.

Темные, покрытые инеем заросли кустарников сгущались вокруг дороги. Я вышел на шоссе. Впереди сквозь ночную дымку мерцали огни Калининграда. В темноте показался призрачный свет фар. Черный Форд Мустанг притормозил и проворно развернулся возле меня.

Катрина была изумлена, завидев меня, бредущего по ночной дороге. Я сел в машину.

— Без четверти полночь, а ты уже полчаса идешь своим ходом, не меньше. Почему не дождался моего приезда? — спросила Катрина, выворачивая руль. — Повздорил с близкими?

— Я чувствую себя чужим среди них. Теперь мне всё видится совсем другим. Мне быстрее хотелось на воздух. Мне быстрее хотелось к тебе.

Катрина внимательно посмотрела на меня, надолго отвлекшись от дороги. Огни города становились всё ближе.

— Ты сказал это так, словно зачарованный, — произнесла она.

— Зачарованный? О чем ты?

— Чужой среди родных… всё видится другим… быстрее хотелось к тебе. Это слова околдованного смертного. Так мог бы сказать и прислужник лордоков, — Катрина всмотрелась в меня. — Прошу, Марк, скажи, что любишь меня не оттого, что разум твой остался затуманен встречей с вампиром.

— Мне просто было скучно у родителей. Я отвык от всего, что раньше казалось мне нормальным. И стал ближе к высотам, о которых прежде не задумывался. К пропастям, в которые лучше не заглядывать. Я люблю так сильно, что мне никогда не понять природы этой любви, — я протянул руку и мягко положил на плечо Катрины, укрытое черной кожей холодного плаща. — Но я не околдован. Если только ты не околдовала меня намеренно.

— Ты всё ещё так мало понимаешь, — отвернулась Катрина. — Хорошо, довольно об этом. Не обращай внимания. Всё оттого, что я дорожу тобой, и порой меня одолевают сомнения.

— Катрина, — серьезно произнес я. — Я люблю тебя и это сильнее чар. Поверь.

— Верю, — ответила наемница. — Я всё приготовила к нашему отъезду. Мы отбудем на пароме из порта Балтийск в Санкт-Петербург первым же рейсом девятого числа. Там мы пробудем пока оформляются визы. А потом улетим в один из уголков мира, где Триумвират не властен.

Дальше мы ехали в молчании. Дорога тянулась медленно, и усталость от пары пройденных километров взяла свое. Я не заметил, как погрузился в сон. Мне приснилась моя покойная невеста. Марина. Мы стояли на сером каменистом берегу. Позади меня виднелся холм из моих кошмаров. А за Мариной разливался свет, хотя солнца я нигде не видел.

Марина взяла меня за руку. Я удивился, какая теплая у неё ладонь.

— Марк, пожалуйста, не отдаляйся от меня. Я не хочу, чтобы они тебя забрали! — взмолилась Марина обеспокоенно, но и умиротворение не покидало её лица.

— Кто они? — спросил я.

Марина тревожно посмотрела через мое плечо и указала в даль.

Увиденное повергло меня в дикий ужас. Черные арки дыма наподобие ребер человеческих останков вздымались в небо над каменистой пустошью. А от черного горизонта пугающе перемещалась очень длинная высокая фигура женщины с восковой серой кожей. Из-под пышных иссиня-черных волос, на голове её уродливо вырастали длинные изломанные ветки. Бурые вспухшие вены тянулись по предплечьям от окровавленных когтистых пальцев до локтя, постепенно тая и уходя под серую кожу. Там, где она ступала, с ревом томящихся душ и воем адской стихии из земли вырывались гигантские черные вихри, и, словно волосы, сплетались высоко в небе, изгибались, становясь похожими на человеческие останки.

Невольно я закричал и открыл глаза.

Из темноты на меня смотрели две светящиеся желтые точки. Горящие глаза были совсем рядом. Я вздрогнул и вжался в кожаную спинку кресла.

— Катрина! — прохрипел я.

В стылом ночном свете, льющемся в темный салон Форда Мустанга, проступали очертания нависшей надо мной Катрины. Мы уже не ехали. Машина стояла припаркованная возле моего подъезда. Фонари госпиталя отражались на металлической отделке приборов.

— Это просто сон, — уверенно произнесла Катрина.

Я отдышался, не сводя глаз с двух сверкающих в полумраке точек. Желтые роговицы померкли, я ощутил прохладу возле своего лица, и прикосновение губ Катрины. Она поцеловала меня.

Утренние лучи прокрались по пасмурному небу незаметно.

На рассвете Катрина уснула, выдохнув последний выдох и став бездвижной, невозмутимой, совсем мертвой. Я не спал. Сидел напротив кровати и смотрел на её покой. Белая матовая кожа походила на гладкий камень, а сама Катрина — на статую, чья красота была точеной и вечной. Глядя на неё, я вспоминал минувший ужин в окружении родственников и всё больше понимал, что мне никто теперь не нужен кроме Катрины.

У меня оставалось последнее дело в Калининграде. Когда Катрина заснула, я позвонил бывшей сотруднице из журнала «Интересная жизнь» Кристине Боголюбовой.

Мы встретились перед началом рабочего дня в пустом кафе напротив редакции. Обычно энергичная длинноволосая блондинка сейчас ожидала меня с большим стаканом кофе, вяло подперев голову. Мой звонок разбудил её раньше обычного.

— Привет! Спасибо, что согласилась встретиться!

— Привет, без проблем! У тебя что-то есть? — с любопытством оживилась Кристина. Пытливый журналист в ней никогда не спал.

Я сел за столик, а объемный бумажный сверток положил на диванчик рядом с собой.

— Скажи, ты ещё работаешь над материалом о криминальных разборках, произошедших осенью?

— Ой, не совсем. Все ниточки обрываются, журнал загружает другими статьями. А редакции крупных газет не видят большого новостного потенциала в моем материале. Их устраивают комментарии правоохранительных органов на эту тему. Но я чувствую, ты мне можешь рассказать что-то, что способно сдвинуть дело с мертвой точки.

Мне пришлось разочаровать её:

— Я не для этого хотел встретиться. Это решение далось мне не просто. Мне опять нужна твоя помощь. Ты можешь сохранить у себя информацию и не воспользоваться ею? Скажи честно.

— Так, подожди, ты хочешь, чтобы я обладала информацией, но не использовала её? Какой в этом смысл?

— Моя безопасность.

Брови Кристины удивленно поползли вверх. Она наклонилась и горячо зашептала:

— Я так и знала! И ты хочешь, чтобы я стала твоей страховкой? — сразу схватила она основную мысль.

— Ты единственный журналист, к которому я могу обратиться с этой просьбой. Я доверяю тебе. Лучше, если ты не будешь заглядывать в записи, чтобы не подвергать себя опасности, но они должны храниться у тебя. И никто не должен об этом знать.

Кристина отпила большой глоток кофе и обдумала мои слова, постукивая ноготками по стакану.

— Почему сейчас, Марк? — спросила она. — Почему Тим уволился и уехал из города? Почему ты уволился? Тоже собираешься уезжать?

— Да. В этом всё и дело. Но мы с Тимом каждый сам по себе. Он не в теме.

— Поняла.

— Не меняй номер телефона. Если однажды я позвоню, найди способ оперативно опубликовать это, — я выложил бумажный сверток на стол и подвинул к Кристине.

Она быстро сгребла его к себе в сумочку.

— Что здесь?

— Мой дневник. В нем много такого, что основные СМИ не возьмутся напечатать. Не просто разоблачение. Свидетельство, которое хранит этот дневник, способно перевернуть наши представления о мире. И потому мои записи скорее сочтут вымыслом. Даже ты. Учитывая это, я подробно зафиксировал все детали, даты и имена. Включая свое. В изложенное здесь сложно поверить, но если начать проверять факты, дополнительные доказательства не потребуются.

— По-другому и быть не могло, раз это тайная информация, — допивая кофе, пожала плечами Кристина. — Вопрос в другом. А если ты никогда не позвонишь? Что с этим делать?

Этот вопрос застал меня врасплох. И я оставил его без ответа. Мои мысли скользнули по угрожающим картинам возможного будущего, которого я старался избежать. Я глянул на часы.

— Тебе пора на работу.

Кристина посмотрела через улицу. Сотрудники редакции поднимались по просторной бетонной лестнице к высокому четырехэтажному зданию постройки начала прошлого века. Так раньше выглядела и моя жизнь. Теперь я смотрел на неё со стороны.

— Да, точно, — задумчиво проговорила Кристина. — Не волнуйся за бумаги. Я их сберегу. И если нужно будет, найду способ опубликовать. Обещаю.

— Спасибо.

— Ты же понимаешь, что однажды любопытство пересилит, и я загляну в этот дневник?

— В этом вся ты. Но я просил бы тебя этого не делать.

Кристина молча кивнула.

Мы вышли из кафе и, попрощавшись, пошли в разные стороны.

Распечатки кадров с Катриной, которые раздобыл Тим, догорали в кухонной раковине, когда я услышал движение в квартире. Я пустил воду и смыл пепел. Чтобы найти объяснение для Катрины, в огонь я бросил и предназначавшийся мне конверт с подписью «от К», который она просила не открывать. Я не хотел знать, что в нем. Пусть и догадывался.

Её тонкие белые руки оплели мои плечи.

— От каких улик ты втайне избавляешься, пока я сплю? — игриво прозвучал шепот возле моего уха.

Отвечая, я не почувствовал и тени смущения:

— От твоего письма. Я не хочу знать, что в нем было. Брать его с собой или оставлять здесь нельзя.

— Правда? Как удобно. Я бы попросила тебя о том же.

Я повернулся к ней и обнял её, зарывшись лицом в вороные волосы.

Катрина поцеловала меня и заглянула в глаза:

— Ныне канун Поминального бала. Скоро этот город наполнится всеми лордами-маршалами нашего сообщества и их подданными. Но сегодня я хочу быть с тобой. Это будет наш последний вечер в твоем родном городе. Навеки для нас обоих.

— И ты не боишься?

— Нам нечего боятся.

— Какая сильная любовь, да? — проговорил я.

— И как всё меняется от её прикосновения, — закончила Катрина.

— Я люблю тебя, Катрина.

— Как и я тебя.

Все точки были поставлены. И прошлое уступило дорогу будущему.

Ныне в Европе существует только два сословия: требующее привилегий и отклоняющее эти требования.

Наполеон Бонапарт

8 декабря.

Это начало, и это конец.

Все, что было в моей жизни навсегда останется здесь. А я — нет. Мое прошлое закончится. Мое будущее начнется.

Мы провели вместе ночь, объятую пламенем любви и страсти. И дневной свет, пришедший на смену темноте, был нам свидетелем. Обнаженные, бьющиеся в наслаждении, мы не могли оторваться друг от друга.

Солнце стояло высоко, когда Катрина погрузилась в сон. Лишь сладость минувшей ночи скрашивала мои темные предчувствия приближения лордоков.

Закат таял за шторами по минутам. Всё глубже комната погружалась в угольный мрак. Я сидел на крае кровати, ожидая, когда Катрина пробудится. Чувствовал каждую возникшую на небе звезду, приближающую время пробуждения Катрины.

Из головы не шла мысль о том, что сегодня в город приедут лордоки со всего Старого света. Существа, породившие известных нам вампиров.

Сколько их? Какие они? Насколько опасны? Насколько страшны?

Комната вдруг лишилась тепла. Стемнело.

С хрипом Катрина выгнула спину, вдыхая воздух полной грудью. Она открыла глаза и с минуту смотрела бездвижным взором в потолок, затем села в кровати, подтянув к себе простыню, и огляделась. Её взгляд остановился на мне.

— Всякий раз, как ты засыпаешь, мне кажется, ты умираешь, — сказал я.

Катрина повернула голову к зашторенному окну.

— Уже поздно. Закат минул… — она замолчала, нахмурила брови, словно прислушиваясь к чему-то, чего я не мог слышать. Потом посмотрела на меня. — Ты испытываешь страх?

— Получится ли у тебя отлучиться ночью с вашего бала, чтобы мы уехали? Они не заподозрят…

— Марк! Всё пройдет хорошо. Я всё спланировала прежде. Верь мне.

Я кивнул.

Катрина спустила ноги с кровати, а я сел ближе к ней, прямо у неё за спиной и крепко обнял. Катрина отзывчиво положила ладонь на мою руку.

— Обещай, что вернешься! — шепотом попросил я. — Обещай, что мне не придется вновь гадать, вернешься ты или нет. Прошу, пообещай, что я не найду тебя снова у двери всю в слезах.

— Теперь всё иначе, милый Марк. Грядущее предрешено. Мы сбежим от всех, кто нас осудит и от тех, кто не дал бы нам спокойно жить. Любой ценой, любым способом.

Она поднялась с кровати, оставив в моих руках лишь простыню, и начала одеваться. Надев черную блузу с длинными рукавами, плотно облегающими руку и корсет на шнуровке, Катрина повернулась спиной ко мне:

— Прошу, завяжи шнур.

Я подошел, осторожно стянул шнур потуже и завязал. Но мои руки не выпустили узел. Она повернула ко мне голову и посмотрела на меня с беспокойством. Мои руки медленно опустились вниз по спине Катрины, легли на её бедра. Я губами коснулся её плеча и закрыл глаза. Её волосы щекотали лицо.

— Ты подарила мне незабываемые ночи, Катрина. Я благодарен за это, — прошептал я, покрывая её кожу поцелуями.

— Ты говоришь так, словно я не вернусь, — наемница медленно повернулась в моих руках. Её нежные руки обвили мои плечи. — А я вернусь. Обещаю.

Наши взгляды встретились. Мы кивнули друг другу как два заговорщика.

— Уже поздно, я опаздываю, а должна была прибыть вовремя. Чем скорее я явлюсь в поместье, тем меньше вопросов это вызовет. Меня ждут там как почетную гостью. Отпусти меня. Не стоит испытывать терпение моего отца.

Я поцеловал её. Потом ещё раз. И только тогда выпустил из объятий. Катрина взяла со спинки стула свой плащ и стремительно направилась в коридор.

Она распахнула входную дверь, вышла в подъезд, и, когда я уже не надеялся вновь увидеть её глаза, остановилась на мгновение и с нежным трепетом посмотрела на меня.

— Жди меня, Марк.

Катрина сделала шаг к лестнице и исчезла, оставив дверной проем пустым как никогда.

Лучше страшный конец, чем бесконечный страх.

Фридрих Шиллер

Голоса ветра и непогоды поглотил гул мощного мотора. Стремительно летящий, словно черная стрела, Форд Мустанг «Элеанор» чиркнул под реющими траурными флагами подъездной дороги и послушно остановился у самого входа в особняк Вормана.

Из салона прямиком в дом спешно промелькнули полы кожаного плаща.

— Ах, ну вот и вы! — Радостно воскликнул дворецкий.

Комнаты Викторова дома заполняла размеренная мелодия струнных инструментов. Раздавался смех вампиров и восхищенные голоса приглашенных людей. В зале царствовал истинный бал. Пышные платья темных тонов от черного до алого кружились по залу в увлекательном танце в паре со строгими мундирами, фраками, камзолами и коутами. Бал в самом разгаре. Она опоздала.

Катрина осмотрелась и пошла дальше. Постепенно дух величавого торжества передавался ей, и тревожные мысли о предстоящем побеге растворились среди танцующих пар. Наемница желала найти здесь свою подругу Сандрин Вольтер, но той нигде не было. Цепкий взгляд синих глаз перескакивал с одних присутствующих на других и остановился вдруг на Астрид Сандерленд, разговаривающей с гостем из числа приглашенных смертных. Катрина направилась к той паре.

— Добрый вечер, Астрид, — с улыбкой поприветствовала наемница, коснувшись рукой локтя леди Сандерленд и чуть склонив голову.

— Пойди, наполни нам бокалы. Я тебя позже найду! — отворачиваясь от смертного, велела ему Астрид и широко улыбнулась Катрине из-под вуали. — Ах, дорогая, как радостно, наконец, видеть тебя здесь! Я слышала разговоры о том, что ты уже некоторое время гостишь у Виктора, но тебя не было на церемонии, и я подумала, что они напутали что-то, а ты осталась дома в Белграде и не покажешься в этом году на бале.

— Развлечения в городе задержали, — с напускным легкомыслием объяснила Катрина, внимательно глядя в улыбающиеся изумрудно-черные глаза, чтобы проверить, как Астрид воспримет эти слова.

К счастью, леди Сандерленд и вовсе не придала этому значения. Опоздание Катрины никто не расценил как некое происшествие. Астрид взяла Катрину под руку и медленно девушки зашагали вдоль зала в сторону портрета.

— Знаешь, кого Виктор выбрал почетной гостьей в этот раз?

— Нет, расскажи.

— Ох, ну сначала он явно силился найти глазами тебя. И слегка удивился, обнаружив, что среди собравшихся тебя нет. Потом поступил исключительно из дипломатических соображений и выбрал Эмину из клана Понарина.

— Ей очень нравятся поминальные балы, — обратила внимание Катрина.

— Да. Это заметно. Она с таким чувством, с таким пониманием разрезала себе руку. Это было превосходно!

— А Сандрин приехала с вами? — поинтересовалась Катрина о своей подруге.

— Она не смогла, прости. Идет судебный процесс по делу, которое ведет наша фирма. Очень важный для всех лордоков. Общественники пытаются восстановить бездействующие церковные приходы. А мы не можем позволить христианству вновь разрастись на Британской земле, — возмущенно проговорила Астрид. Когда она сердилась, её лицо приобретало капризные черты. — Сандрин не только представляет наши интересы в суде, но и ищет возможности скупить земельные участки, на которых стоят эти бездействующие церкви. Это будет нашим козырем на суде.

— Как жаль, что её нет сегодня, — разочаровалась Катрина.

Некоторое время обе смотрели на портрет Лауры с окровавленными настоящей кровью губами. Потом Астрид позвали и, извинившись, леди Сандерленд оставила Катрину одну.

Теперь наемница стала высматривать хозяина вечера. Для этого она прошла на середину зала, принимая приветствия у танцующих вокруг. Все стремились выказать дань уважения наемнице. И вот впереди появился Виктор, за разговором прохаживающийся вдоль окон с двумя подданными италийского клана. Катрина с торжеством подумала, что у неё появится возможность через Виктора внушить всем удобную версию своего отсутствия.

Резкая боль сдавила плечо Катрины, едва наемница двинулась с места. Она вся напряглась, как сжимаются кошки, пойманные за преступлением, и обернулась. Зан навис над ней, пылая бешенством и едва сдерживая свой рык. Ноздри его раздувались, а пальцы всё сильнее сдавливали её руку. Позади лорда-маршала безмолвной тенью стоял Элиэн, веймар-лейтенант их клана.

— Отпусти, — потребовала Катрина, прямо глядя в горящие глаза отца.

— Я знаю, почему ты так опоздала! — гневно прошипел ей в ухо Зан.

— Прекрасно, значит, ты знаешь, что утро я провела просто великолепно, — огрызнулась Катрина, раздраженная тем, что её отец в очередной раз не в лучшем расположении духа. К тому же, из-за резкого жеста Зана на них стали оборачиваться подданные других кланов. — Не забывай о приличии. На нас смотрят.

— НЕТ! To na tebe gledaju[1], — глухо пророкотал лорд-маршал на сербском языке и больно дернул Катрину в сторону, волоча за собой. — Они распустили уже множество нелестных предположений касательно твоего отсутствия.

— Праздная толпа. Что им ещё делать? А что позволяешь себе ты, отец! Перестань со мной так обращаться!

Зан резко развернулся к ней и дернул её за плечо к себе. Так сильно, что дочь налетела на него.

— Как обращаться? КАК? Скажи это! Скажи! Как со шлюхой, трахающей любую грязь?

— Замолчи! — предупредила Катрина, внезапно почувствовав, что от злости невольно может дать физический отпор отцу.

Зан поволок её к выходу из зала между кружащихся под звуки скрипки пар, а Катрина не стала сопротивляться. Элиэн направился за ними. Виктор увидел в толпе Катрину, а затем разобрал и всю эту сцену.

— Простите, я отлучусь, — сказал он собеседникам, поспешив за стремительно удаляющимися Вэллкатами.

Движение в центре зала привлекло внимание и Джареда, танцующего вместо Зана с Ингой. Они присоединились к Виктору, преследующему по пятам отца и дочь. И если Инга последовала за ними ради интереса, то Джаред намеревался помешать Зану, что бы тот ни надумал. Церемониальный зал остался позади.

— Что ты вздумал делать? — испытывающе спрашивала Катрина, насмехаясь над яростью отца. — Не пустишь меня на танец?

Однако, что бы она ни говорила, лорд-маршал всё молчал и сам ни о чем более не заговаривал. И это испугало наемницу. Гнев Зана, извечно живущий в нем и жаждущий найти выход, затмевал теперь всё его существо.

Мучитель Паннонский выволок Катрину в холл, затем швырнул в коридор, ведущий ко входу в темницы. Натолкнувшись на стену, Катрина отпрянула от неё, боль вновь сжала её плечо. Здесь публики совсем не было, и Виктор окликнул своего друга.

— Зан! В чем дело? Зан! — требовательно повторил Виктор.

— Тебя ждут в зале, — твердо, словно приказ, произнес Зан, обернувшись к Виктору.

— Отпусти Катрину, — попросил Виктор. — Элиэн, приведи свою госпожу ко мне!

Но Элиэн выполнял приказы только своего лорда-маршала. Он привык к разногласиям Зана и Катрины, к издевательствам отца над дочерью, и происходящее, хоть и выглядело чересчур неприлично, его нисколько не смущало. Перед глазами Элиэна представала картину, которую он видел много раз прежде.

Зан увлек Катрину в глубину коридора, где заканчивался свет, и начиналась глубокая тень. Отчего Виктору сделалось действительно страшно за его драгоценную Катрину. Наемница не сопротивлялась. Задолго до появления в её жизни Марка она знала, что однажды наступит час, когда придется говорить с Заном не как с отцом, но как с заклятым врагом. И, видя полную взаимность со стороны Зана, покорно шла к неизбежному будущему, тем более что в гневе силы Зана стократно превышали её. Она не хотела переступать черту и позволяла отцу сделать это самому.

Виктор нагнал Зана, когда тот уже взял ключи, открыл дверь в холодное черное подземелье и безжалостно волок наемницу по ступеням. Ей чудом удавалось не упасть. Элиэн попытался задержать Виктора. Однако неуспешно. Ворман его оттеснил, и веймар-лейтенанту пришлось отступить. Следом по лестнице бежали Джаред и Инга. Чем дальше всё заходило, тем растеряннее становилось выражение лица Джареда. Зачем его лорд привел дочь в темницу?

Словно волки, преследующие своего вожака, вампиры не отставали от Зана с Катриной, не дерзая вмешаться и остановить. Это был инстинкт. Они не могли препятствовать гневу и ярости Мучителя Паннонского. Поджав хвосты, они понимали, что в лорде-маршале Вэллкате сыщется куда больше гнева, а оттого и сил, нежели у них. Всё происходило слишком стремительно для человеческих глаз и сопровождалось хищным клокотанием взбешенного вампира.

Мимо пустых клеток и камер — к поминальному балу темницы основательно вычищались, чтобы заполниться новыми узниками — сквозь смрад, грязь и сырость этого ужасного места, облюбованного самой смертью, Зан тащил повинующуюся дочь вперед, постоянно дергая её руку, чтобы той было больнее, и вот Катрина потеряла равновесие. Она упала на заваленный камнями пол, оцарапав висок. Зан даже не оглянулся и поволок её по полу.

— Это уже слишком! Довольно, Зан! — крикнул Виктор. Подбежав, он помог Катрине подняться. — Отпусти её Зан! Отпусти сейчас же! Ты в моем доме. Так имей уважение к моем гостям, в число которых входит твоя дочь!

Зан выдернул наемницу из рук Виктора, вытаращившись на того, словно в припадке безумия, глазами полными огня, и пропихнул Катрину в камеру, наконец, отпустив её руку. Он стремительно вошел следом, за решетку, закрыл за собой дверь на замок и посмотрел на Виктора сквозь прутья оледенелым взглядом существа, не испытывающего ни жалости, ни сострадания.

— Это тебя не касается, Виктор. Ступай к гостям.

Виктор с ужасом осознал, что Зан с Катриной заперся в камере для пыток, которую Норберт спроектировал для крайних случаев столетие назад.

— Открой дверь, — твердо сказал Виктор. — Открой чертову дверь! ОТКРОЙ, ЗАН! Чтобы она ни сделала, ты не имеешь права с ней так поступать!

Крик Виктора, чьи глаза тоже стали желтыми (но в отличие от Зановых вовсе не сверкали) напугал даже равнодушного Элиэна, стоявшего в тени, подальше от происходящего подобно придворному, предавшему свою королеву на произвол врагов. Он чувствовал ответственность перед Катриной, но оправдывал свое бездействие и страх преданностью Зану. Джаред беспомощно вцепился в прутья камеры.

Не слушая и не слыша столпившихся у клетки вампиров, Зан развернулся к дочери, стоявшей посреди помещения. Катрина смотрела на Зана из-подлобья. Через узкое окошко под потолком в темницу падал тусклый свет, заносились ветром снежинки.

Наемница не считала себя узницей. Подобно гладиатору, она сейчас не имела прав, но была вольна сражаться. Она не ожидала, что всё выйдет именно так, и если бы не злость, слезы горечи пролились бы из синих глаз, но вероятно, всему суждено закончиться именно так. Она не считала себя узницей… но как же она ошибалась!

Клыки отодвинули её нижнюю губу.

— Я выйду отсюда, — угрожающе прохрипела дочь, ловя глазами каждое движение и бездвижье своего отца.

— Безусловно, выйдешь, — согласился лорд-маршал, заложив руки за спину. Для него не существовало ни Виктора, ни Джареда, ни Инги, ни Элиэна. Никто не мог помешать дьявольской справедливости лорда-маршала. Здесь он был единственным люцифером. — Но выйдешь лишь на рассвете, когда будет сделано то, что должно.

— Нельзя, Зан! — закричал Виктор. — В декабре здесь слишком низкое солнце!

Но Зан не услышал этих слов, а Катрину они не испугали. Отец воспитал в ней наемницу, и настал момент, когда детище лорда-маршала было готово восстать против своего господина во имя любви, ровно, как и отец был готов восстать против дочери во имя смерти.

— Нет прощения, — сказал Зан, глядя на одинокую фигуру своей дочери. — Ибо моя дочь грешна передо мной и не жаждет раскаянья пред своим лордом. Лишь кровь искупит грех.

Катрина бросила взгляд в сторону стола с ржавыми инструментами, в числе которых был мелкий, но очень удобный ножик вроде скальпеля, с изогнутым лезвием для отделения мускулов от кости.

— Смотри на меня, когда я с тобой говорю! — рявкнул Зан. — Это конец, Катрина. Когда я вернусь, чтобы освободить тебя, от твоей связи с фотографом не останется и праха. Ты вновь будешь повиноваться мне! Я не оставлю тебе выбора. Я знаю, где живет Марк, — упиваясь мгновением, прошептал Зан.

Катрина почувствовала, как куда-то упало её сердце. Оно разбилось в темноте точно фарфоровая ваза, оставив лишь опустошающий ужас. Догадавшись, откуда Зану это известно, Катрина медленно перевела глаза на Джареда. Тот не выдержал её взгляда и опустил голову.

— Ты не причинишь Марку вред, — радужки Катрины потеряли свою сапфировую синеву и окрасились яростной желтизной.

Неожиданно Зан сорвался с места и бросился на Катрину. Катрина метнулась за маленьким ножиком на столе, но лорд-маршал сбил её с ног, схватил в полете её падения, развернул и швырнул на стену позади наемницы.

Ударившись о каменную кладку со скоростью пули, девушка вскрикнула. На стене висели цепи с древними кандалами, врезавшимися Катрине в спину. Она обмякла и рухнула на грязный пол.

Одной рукой Зан схватил Катрину за горло, поднял и прижал к стене, а другой взял за запястье и продел руку в ржавые оковы, свезя белую кожу дочери. Катрина попыталась вырваться, но Зан крепко сжал другую руку, безжалостно растянул её и одел в оковы. Теперь Катрина была узником, как с самого начала планировал лорд-маршал.

Вывернутые сверх меры ключицы наемницы сжимали её горло и болели в плечах. Она уронила голову на грудь. Лорд-маршал отошел подальше, удовлетворенно рассматривая прикованную к стене дочь.

— Не трогай его, прошу, — взмолилась Катрина. — Я люблю его. Он для меня все. Накажи меня вместо него. Накажи меня, отец! Прошу.

— Нет! Катрина, ты не должна! — вскричал Виктор.

— Повтори, — велел Зан, подойдя к дочери.

— Накажи меня.

— Не это.

Катрина с полминуты помолчала, потом подняла блестящие от слез глаза на отца.

— Я люблю его, — твердо сказала бессмертная.

— Любишь? — с насмешкой прошипел Зан. — В древнегреческом языке для любви существовало семь понятий. Филия, платоническая любовь к своим родным и близким. Агапе, жертвенная любовь, способная всё прощать. Строге, любовь, рожденная из дружбы. Прагма, корыстная расчетливая любовь. Людус, игра в любовь, ищущая лишь удовльствия. Эрос, влечение плоти, — голос лорда-маршала Вэллката становился всё жестче и холоднее с каждым словом и, наконец, прозвучал, как стальной лязг: — И Мания — безумие от богов, разрушающее жизни. Твоя любовь это болезнь, Катрина. И её можно лишь вырезать из тебя.

Следом произошло ужасное. Зан схватил со стола круглый молот с облупившейся ржавчиной и саданул по руке Катрины. Молот вместе с кистью наемницы тут же ушел куда-то в стену. В свете ночных лучей в воздух обильно прыснула кровь. Катрина взвыла так, как никогда прежде не кричала. Вены на её тонкой шее набухли, а Катрина всё продолжала кричать. Зан потянул молот на себя, и за ним подалось то, что некогда было прелестной женской ручкой: указательный палец был цел, средний и безымянный — потеряли ногти и сложились в неестественных направлениях ужасным образом. Верхняя фаланга среднего пальца выгнулась вверх, обнажив кость нижней фаланги. Оба пальца почему-то казались короче, чем были. Мизинец стал плоским, раздавленным и через него пролегала линия лопнувшей кожи, уходящая глубоко под кандалы. Большой палец и сама кисть были неразличимы в кровавом месиве костей и плоти.

Увидев это Элиэн убежал из подземелья, а Виктор не мог поверить ни своим глазам, ни в произошедшее, ровно как и Джаред. У Инги смешались на лице глубочайшее удивление и восхищение безжалостным могуществом лорда-маршала Вэллката.

Боль затмила сознание и забрала окружающий мир. Дыхание Катрины стало сиплым, дробленым, граничащим со скулением. Она долго смотрела в одну точку, потом повернула голову к размозженной руке.

— Господи… — прохрипела вампир, не могущая узнать своей собственной руки.

— «Господи»? Ты, наконец, вспомнила о Нем? — почти смеялся Зан. — Скажи, дочь… тебе больно? Да, должно быть очень больно. Это всё любовь, ангел. Вот, что с нами делает любовь. И если эта боль выжжет всю ересь у тебя из головы, то я сделаю тебе ещё больнее! Я упиваюсь твоими ошибками и собственными наказаниями, настолько я взбешен! Вот, что ты наделала. Ты этого добивалась? Ты об этом молила, когда просила оставить Марку жизнь?!

Катрина тяжело и часто дышала, пытаясь найти слова, пытаясь услышать хоть что-то в своей голове.

— Я же… я же твоя дочь, отец, — прошептала срывающимся голосом Катрина. Она подняла глаза к раздробленной руке, с пальцев которой текла её кровь. Она не чувствовала руки, она не чувствовала пальцев, целиком она была одной лишь болью, которая не пройдет никогда. — Я же твоя дочь…

Все, что было связанно с её отцом в её памяти, его смех, воспоминания об уроках, которые он проводил с ней в далеком прошлом, теперь были сном. Все, что было — умерло. И настоящее обратилось в смерть и боль. Боль физическую и душевную. Она посмотрела в глаза, которые когда-то любила, чувствуя, как Зан убивает её любовь к нему.

— Что же ты делаешь, — проговорила Катрина. — Что же ты делаешь с нами!

Никто ничего не мог сделать. Стоявшие за пределами камеры были потрясены и находились далеко в другом мире. А Катрина же заточена в подземном царстве одиночества. Она осознала, что ошибалась. Победы ей не одержать. Она уже повержена.

Зан не выпускал молот из руки, но и не собирался бить им снова. Он придвинул свое лицо к лицу Катрины, заглянул в её изнывающие от мучений глаза и нежно прошептал на ухо:

— Как и я, ты знаешь, что боль — великое чувство! Она способна убить. Она способна и вернуть к жизни. Это чувство сильно во всех своих оттенках и изысках. Я буду карать тебя Катрина, пока ты не покоришься мне. Да, я буду смотреть на муки своей дочери века! Чтобы через тысячелетия увидеть в твоих глазах долгожданное понимание. Чтобы тьма будущего преодолела пропасть настоящего. И если путь к этому смерть, боль, страдания и грех, то оно того стоит! — он замолчал и вновь заглянул в желтые изнемогающие глаза девушки. — Я чудовищно зол, и гнев горит во мне! Я не знаю, что с тобой сделать, чтобы хоть немного тебе стало ясно, насколько непростительны твои грехи!

— В чем я грешна перед тобой, — потухшим голосом едва слышно спросила Катрина, глядя на Зана остановившимся взглядом. По её щеке прокатилась горькая слеза.

Зан гордо выпрямился.

— В любви.

— Это неслыханно! — проговорил Виктор и повернулся к Инге. — В западном крыле есть другой вход в темницы. Там на стене висит связка ключей-дубликатов.

Испуганная Инга замялась.

— Там нет второй связки ключей, — вдруг торжествующе проговорил Зан и достал их из кармана. — Все ключи у меня. Убирайтесь все вон! Уноси отсюда ноги, Джаред! ПРОЧЬ! Иначе вас постигнет её участь!

Джаред в страхе перед тем, что её ждет, посмотрел на Катрину и на то, что осталось от её руки. Катрина взирала на Виктора. Она едва заметно кивнула, разрешая оставить её наедине со своим мучителем. Без посторонних ей было бы проще уговорить Зана оставить Марку жизнь.

Попятившись, Инга потащила Джареда к лестнице, а тот не мог уйти, оставив Катрину в такой тяжелой минуте одну, но не мог и смотреть на происходящее. Поэтому невольно поддался цепким рукам красноволосой вампирши. Как перепуганные гиены, вампиры скрылись в темноте. Один Виктор какое-то время смотрел на Зана жестким взглядом, злясь оттого, что ничего не может сделать даже в собственном доме.

— Это тебе не сойдет с рук, — уходя, сказал Ворман Зану.

Когда послышался хлопок двери, закрывшейся за сбежавшими лордоками, Зан некоторое время неподвижно стоял и смотрел в сторону. Потом повернул голову к Катрине. В ночном свете, льющемся через окно под потолком, на мундире лорда-маршала черными разводами поблескивала кровь дочери.

Давила тишина, если не считать стонов Катрины, звуков падающих в грязь капель её крови и шума ветра наверху за окном.

— Я никогда больше не вернусь в этот город, — тихо прохрипела девушка, ломким голосом, дрожа и роняя слезы. — Я всегда буду рядом с тобой, только прошу… не делай Марку ничего плохого… пожалуйста, отец. Я умоляю! Я действительно умоляю тебя так, как никогда прежде ни о чем не просила. Прошу! Я не вынесу. Это выше моих сил. Я не смогу…

— Что? — прислушался Зан.

— Не убивай Марка. Я приму любую кару, но только не эту! Клянусь! Я поняла свою вину. Я поняла, что вела себя недостойно, только молю!.. Не убивай его, не убивай, папочка… я не вынесу, — Катрину захлестнула горечь хлынувших слез и она замолчала.

Ее слова поразили Зана. Он в недоумении покачал головой. А затем закричал:

— И это говорит страж? Наемница?! Да как ты смеешь скулить! Надо же! Мне и не думалось, что ты готова на такие унижения из-за этого смертного.

Надломленное сердце Катрины покинул последний лучик надежды. Она и вправду была готова на все, только бы Зан пощадил единственное, что осталось дорогого у Катрины. Ей сейчас было не до ухищрений и лжи.

— Я всегда буду верна тебе. Умоляю! Я всё поняла. Я поняла твой урок! Я виновна и понесу любое наказание. Безропотно. Безропотно…

— Как это отвратительно, — отворачиваясь, скривился Зан. — Я был слишком хорошего мнения о тебе. Но ты как твоя мать, слаба и бесконечно недостойна!

— Так убей меня, — зажмурившись от боли осознания, что говорит эти слова собственному отцу, произнесла Катрина. — Как убил её.

Что-то в осанке Зана пугающе изменилось. Молот выпал из его руки и с гулом ударился о пол, расплескав в стороны грязь.

— Так ты готова умереть за Марка! — Лорд-маршал схватил со стола тесак и с размаху обрушил тяжелое лезвие на ключицу Катрины. Послышался хруст сломавшихся костей. Катрина целиком выгнулась и проронила душераздирающий стон. Её рука, не сдерживаемая больше разрезанными мышцами, повисла в кандалах свободнее. Зан потащил тесак, ушедший так далеко, что мог касаться сердца, на себя, но тот не доставался. Катрина продолжала кричать, зажмурив глаза. Её соленые слезы стекли в рану, и стало ещё больнее. Зан, наконец, с ужасным скрежетом вытащил тесак. Катрина вновь выгнулась и тут же безвольно обмякла.

Каратель посмотрел на окровавленное лезвие. Он уже думал, что его дочь потеряла сознание, когда услышал её невероятно слабый ненавистный голос:

— Да, я готова умереть, лишь бы Марк жил.

Эти слова в действительности обратили Зана в дьявола.

Все последующие минуты в подземелье раздавались крики Зана: «Ты его так любишь?!», душераздирающие лязги метала, вскрики, наполненные болью, которую никому из живущих не понять, зато хорошо известную тысячам погибших. И лишенные всяких сил, но мужественные ответы дочери лорда-маршала: «Люблю».

— Ты его так любишь?

Удар. Всплеск крови. Крик.

— Люблю!

Стены задрожали, и крики Катрины упали, словно под воду.

— Ты его любишь?

Удар. Всплеск крови. Крик.

— Люблю.

Свет в окне начал гаснуть. Холода становилось всё больше.

— Ты его ТАК любишь?!!

Удар.

Всплеск крови.

Крик.

— Люблю…

И мир был пуст;

Дж. Г. Байрон

Тяжелый непрекращающийся гул заполнял всё. Он шел издалека и именно он очертил в сознании стены, повороты и преграды, которые огибал на своем пути. Где-то поблизости позвякивали цепи.

Ветер щекотал щеку, перебирал пряди волос, то скидывая их на лицо, то убирая в сторону. Он овивал шею, скользил по рукам и телу, унося боль, как лодочник вычерпывает набирающуюся в лодку воду. И боль всегда неумолимо возвращалась, а ветер неустанно силился унести её туда, где в стенах метался тяжелый гул.

Постепенно сознание возвращалось к Катрине. Из черной мглы всплывали новые детали. Вот отголосок равномерных частых ударов начал пробуждать где-то очень глубоко смутное, но сильное желание. Сухие белые губы дрогнули, и инстинкты начали свою работу, которую извечно делали лучше всего — отбирать разум под свой контроль. Из глубин её существа к Катрине подкрадывался голод. И частые равномерные удары, похожие на биение сердца и тиканье часов, привлекли внимание вампира.

Катрина не знала, когда открыла глаза. Размытые краски, света и тени, увиденные глазами узницы, проступили из пустоты. Её несфокусированному взору представала мокрая чернота грязного пола. Катрина простонала почти пропавшим голосом. Ей стало больно, когда какая-то мышца её тела невольно двинулась, желая освободится от этого мучительного заточения.

Наконец, наемница повернула голову на звук частых равномерных ударов и неожиданно, зло закричала от увиденного.

Эта никчемная тварь ела её! Вся измазавшаяся в её крови крыса сидела на стене и ела пальцы Катрины! Мелкое сердечко довольно билось в груди грызуна. Наемницу захлестнула ярость, и она со всей силы дернула рукой, чтобы стряхнуть хвостатую дрянь на пол и раздавить ногой. Но крыса не свалилась, удержавшись отвратительными лапами за Катринины же пальцы. Зато нестерпимая боль обожгла Катрину. Крыса продолжила свое пиршество.

Потеряв контроль над собой, Катрина вновь и вновь встряхивала рукой, крича и чувствуя, как обломки её ключицы скребут друг друга, и некогда разбитый локоть, только начавший срастаться, рвется вновь. Пока не сбросила крысу на пол. Испуганное животное бросилось прочь и скрылось за грубыми прутьями узилища.

Сил у наемницы не осталось не только, чтобы раздавить крысу, но и чтобы заметить даже, куда та убежала. Изнеможенно повесив голову и стиснув клыки, Катрина продолжила терпеть рвущую боль.

Холодный ветер начал уносить её сознание обратно в пустоту, когда в глубине подземных коридоров с шумом открылась дверь. Вскоре начали приближаться шаги. Эти звуки очень быстро вернули Катрину. Беспокойство охватило её. Она начала искать глазами оружие, которым могла бы защититься. Подобных предметов здесь было предостаточно, но никаким образом девушка не могла дотянуться до них.

Тут же она с ужасом вспомнила о Марке. О смертельной опасности, нависшей над её любимым. Тревога всё нарастала. Катрина ждала того мгновения, как из темноты за решеткой появится белое с бакенбардами лицо отца. А он мог вернутся только если…

О нет! Нет! Только не это!

Катрина собрала всю оставшуюся волю и запретила себе даже думать об этом. Марк жив! Она знает, Марк жив!

Горечь страха за любимого перекрыла дыхание. Катрина судорожно глотнула морозный воздух, вспомнив лицо родного Марка. Такого живого и непрочного. Уставшего от жестокости судьбы, но ещё способного искать во всём добро и любить. Прикосновения Марка разжигали внутри неё нечто теплое, приятное, подобное по своей красоте оживлявшему лучу. Это была любовь. Любовь, не боящаяся ни темноты, ни света. А вдруг Зан сломал это? Вдруг всё кончилось? Вдруг он убил и жизнь, и любовь? Тогда Катрина мертва более чем когда бы то ни было.

Шаги остановились возле камеры. В темноте за решетками показался силуэт.

— Ах, Катрина, — сокрушенно раздался женский возглас, блеснули ошеломленные глаза, и за прутьями началась спешная возня.

О ветхий металл ударились тяжелые ключи, решетчатая дверь открылась, и в камеру придерживая подол платья, вбежала средняя дочь Виктора — Анжелия.

— Что он с тобой сделал! — прошептала она, с ужасом глядя на раны Катрины, едва начавшие регенерировать.

Снег забился в испачканные кровью волосы узницы. Анжелия потянулась к Катрине, чтобы как-то успокоить наемницу и оказать поддержку, но не смогла коснуться её, поняв, что в любом случае причинит при этом боль.

— Не шевелись, я тебя освобожу, — сказала Анжелия. — Виктор послал меня втайне от всех. Он сказал, у нас мало времени.

Она спешно пыталась найти ключи от цепей, перебирая их в ржавой связке.

Катрина тихо спросила:

— Где Зан? Он уехал?

— Нет, отец о чем-то с ним спорит, но Зан куда-то очень спешит.

Анжелия нашла кривой увесистый ключ и потянулась, было к одному из оков, но в замешательстве замерла, растерянно глядя на разбитую кисть наемницы. Следом её глаза бегло вновь осмотрели израненное тело Катрины:

— Тебе срочно нужна кровь, ты можешь умереть, — серьезно проговорила Анжелия.

— У меня нет времени. Освободи меня, прошу! Скорее!

Анжелия отпустила подол платья. Серебристая жатая ткань упала в грязь. Средняя дочь Виктора быстро вставила ключ в замок, со скрипом провернула его и высвободила измученную руку Катрины. Затем уже без промедлений освободила и другую её руку.

Катрина со стоном отпала от стены. Анжелия отбросила ключи в сторону и помогла наемнице стать на ноги, придерживая её за спину. Всё тело узницы пробивала дрожь.

— Я должна тебя попросить… помоги мне пробраться незамеченной из дома и пригони для меня машину, — прошептала Катрина.

Анжелия кивнула. Они зашагали к выходу из камеры, в темные коридоры, сотрясаемые тяжелым гулом, по-прежнему раздававшемся в подземелье. Катрина не замечала боли, не помнила о ранах и об опасности, какую представлял для неё её отец. В ней жили лишь два сильных чувства: опустошающий страх за Марка и нестерпимый голод, который она подавляла изо всех сил. Истерзанный организм вампира помимо собственной воли наемницы жадно требовал кровь.

Они спешно свернули возле лестницы, ведущей в холл, и направились вслед за морозным сквозняком по узкому коридору, в конце которого был выход в кухню. Катрина схватилась за живот, издав клокочущий рык. Анжелия обеспокоено взглянула на неё.

— Ты всё равно не переборешь этого. Тебе нужна кровь.

Катрина подняла к Анжелии горящие глаза:

— Единственное, что я должна, это добраться до Марка быстрее моего отца.

— Так это всё из-за твоего фотографа? — с ужасом спросила дочь Виктора.

Катрина не ответила.

— Мне жаль, — и без того всё поняв, сказала Анжелия.

Коридор казался слишком длинным, а путь слишком долгим. Только бы успеть! Это все, чего хотела Катрина. Всего лишь успеть к Марку. Тогда она бы его спасла. Нужно всего лишь успеть к Марку.

Голод пожирал её. Причинял не поддающуюся описанию не физическую муку. Клыки саднили в деснах, конечности немели. Эта ломка истощенного вампира была неважна для любящего сердца.

Они поднялись по ступеням. Анжелия распахнула тяжелую дверь, и вместе две девушки вырвались из холодной каменной темноты на глянцевую плитку кухни. Обустроенное для работы нескольких поваров по случаю редких приемов, помещение напоминало кухню в ресторане. Свет здесь был погашен. Тяжелый гул, слышавшийся в темницах, превратился в отчетливые раскаты тяжелой музыки. В церемониальном зале выступала теперь рок-группа. Оттуда долетали граничащие с истерикой вопли певца, чей низкий голос порой переходил на женский стон, а потом обращался зловещим нечеловеческим шепотом.

Осторожно придержав Катрину, Анжелия закрыла дверь в подвал, предусмотрительно выглянула в коридор, посмотреть, никого ли там нет, потом решительно оглянулась к наемнице.

— Пойдем, — шепнула Анжелия.

Они направились между столов, покрытых нержавеющей сталью, к служебному выходу, ведущему на улицу.

Сердцебиение. Где-то поблизости Катрина почувствовала человека. Когти её удлинились, а мысли на мгновение утонули в этом сладком звуке, но наемница тут же очнулась от полузабвения голода.

Анжелия и Катрина остановились, обнаружив за кухонным шкафом Элиана, прижавшего смертную к стене. Он нехотя оторвался от поцелуев и недовольно повернул к ним голову.

Увидев Катрину, Элиэн испугался. Его глаза забегали, рука, задирающая юбку блондинки, спала с её бедра. Наемница смотрела на девушку, чья кожа, вдруг показалась такой тонкой и прозрачной. Под расстегнутой блузкой, под ажурным кружевным бюстгальтером, сразу за плотью стучало то самое сердце, страстно гоня кровь по разгоряченным венам.

— Уйди, — велел Элиэн смертной.

Казавшаяся немного перебравшей спиртного, блондинка послушно свернула за шкаф и скрылась из виду. Элиэн вышел и стоял теперь на пути Катрины и Анжелии. Его напряженное молчание подчеркивало его истинную личину. Он не знал даже, вправе он смотреть на Катрину или нет. И боялся того, что сделает с ним Зан, если узнает, что Элиэн отпустил его дочь.

В руках Элиэна впервые оказалась власть, какой он вряд ли когда-то ещё сможет обладать: власть над судьбой Катрины. Эта власть придала ему уверенности. Его лицо вновь стало таким же наглым, каким имело обыкновение быть.

— Я должен буду сказать ему, — предупредил веймар-лейтенант.

Катрина смотрела на Элиэна в упор, испытывая к подданному презрение.

— Только сначала ты дашь нам уйти, — приказала наемница.

Тот замешкал, быстро перевел глаза с Катрины на Анжелию и обратно. Дочь Мучителя Паннонского была готова любым способом освободить себе дорогу. Её глаза разгорались всё ярче и ярче. Она не располагала временем, чтобы уговаривать веймар-лейтенанта.

Этого и не потребовалось. Элиэн исполнительно отступил в сторону и, не оглядываясь, направился вон из кухни.

Синева вновь наполнила глаза Катрины. Она расслаблено выдохнула и поспешила к выходу. Толкнув руками дверь с окном на улицу, где кружились снежинки, Катрина вскрикнула от боли, которая взорвалась в её израненном теле. Сдавлено дыша, она оглянулась на Анжелию. Та подошла, открыла дверь, и Катрина спешно сошла по ступеням на занесенный снегом тротуар.

На морозном воздухе боль быстро таяла, но ужасное отчаянье не оставляло Катрину.

— Скорее, торопись в гараж! — с горечью в глазах обернулась она к Анжелии, придерживая раненную руку. — Я буду ожидать у дороги. Найди мне любой быстрый автомобиль.

Анжелия кивнула и скрылась в темноте дома. Катрина развернулась навстречу ветру и зашагала в ночь, придерживаясь о стену особняка. Снежинки оседали на ресницах. Шепот ветра здесь стал воем. За снегопадом дальше двадцати метров ничего уже не различить. Холод забирал боль — спасибо ему — но совсем скоро Катрина почувствовала, что её бескровные конечности, которые ещё прежде утратили способность осязать, на морозе перестают слушаться её. И лишь потому, что это было препятствием на пути к Марку, Катрину это беспокоило. Но послушать Анжелию и выпить кровь она не могла. Это забрало бы слишком много времени.

Наемница отчаянно старалась идти как можно быстрее. Особняк остался позади. Вот вдали миновала и расплывающаяся в метели статуя женщины, простирающей руки к небу. Внезапно Катрина ощутила, как её внутренности стиснула нестерпимая мука. Наемница согнулась пополам и упала на колени. Глубоко вдыхая и хватая воздух ртом. Клыки то впивались в нижнюю губу, то выходили из неё, оставляя дырочки, из которых не появлялось даже капли крови. Катрина закинула голову и вытаращила невероятно яркие желтые глаза в небо. Черное кольцо вокруг пылающей радужки стало шире, чем когда-либо прежде. Она издала дикий рык.

Это была уже не Катрина. Не девушка, отчаянно стремящаяся во что бы то ни стало спасти любимого. Это был только вампир. Зверь. Мертвец. В этот момент она услышала отголосок множества сердцебиений, раздававшихся из грудных клеток гостей особняка, оставшегося далеко позади. Она почувствовала их грехи, волю и безволие, их страсть и соблазны. Призывно манящие нити жизни, к которым Катрину тянуло вернуться, не думая ни о каких тревогах. Там её ждал пир полнокровия.

Она закричала, спина её резко прогнулась, и крик Катрины преобразился в жалобный стон. Наемница безвольно покачнулась и отправилась в падение. Но приближающийся низкоголосый рокот мощного мотора не дал ей исчезнуть в пучине собственного истощения.

Склонившись над землей, Катрина зависла так вопреки всем известным законам физики. Потом откинулась назад, поднялась на ноги и выпрямилась, словно марионетка, которую поддернули за веревочки.

Рассекая ветер, прямо на Катрину мчался серебристый Maserati GT. Туго натянутые линии фар осветили белое лицо наемницы. Мазерати остановился в метре. Дверца открылась, и из машины выбежала Анжелия. Катрина поспешила к открытой дверце.

— Анжелия, — на ходу сказала Катрина, — я благодарна тебе за все. Ступай к остальным.

Дочь лорда-маршала Вормана была настолько шокирована тем, что Зан сделал с Катриной, что не смогла просто принять благодарность. Ведь ей передалось чувство вины от осознания бездействия, с которым Виктор тайно велел ей освободить наемницу.

Черный силуэт Катрины скрылся в ярком салоне из красной кожи.

— Постой! — сказала Анжелия, — Позволь тебе помочь. Я поеду с тобой.

— Ты здесь бессильна… — Катрина захлопнула дверцу.

Взревел мотор, и рельефные изгибы автомобиля резко сорвались с места, растаяв в ненастной темноте.

Когда Катрина вывернула на трассу, потребовалось чуть более пяти секунд, чтобы машина разогналась до ста километров в час. Ветер дико свистел и выл, стремясь вокруг блестящего корпуса. Стрелка неумолимо поднималась к отметке 150 километров в час. На одну лошадиную силу этого 405-сильного автомобиля приходилось всего 4,6 килограмм веса благодаря мощному восьмицилиндровому двигателю от Феррари.

Зан остался позади, Катрина сможет хоть что-то теперь исправить. А главное, Марк всё ещё жив. Мазерати мчалось, точно навстречу смерти. Снег разбивался о лобовое стекло. Деревья перестали быть различимы и казались лишь скользящими тенями, подступившими к дороге посмотреть на не-мертвую, отчаянно стремившуюся спасти жизнь.

Катрина вдавливала педаль, не думая о боли. Стрелка спидометра указала на отметку 230. Приближался город.

Спальные районы, наводненные пятиэтажками, мосты, парки, церкви, бесконечные вереницы уличных фонарей — всё проносилось мимо серебристой пули, несущейся без страха сбить людей или попасть в автокатастрофу. Следом за машиной в воздухе вихрями скручивались снежные потоки.

Вновь фигуры в этой жестокой партии расставились совсем не так, как надеялась Катрина. Они должны на время расстаться с Марком, чтобы Катрина задержала своего отца. Но куда же Марку бежать в одиночку?

Далеко.

Настолько далеко, насколько им дорога их любовь.

И Катрина всё отчетливее понимала, Зан везде его найдет. А её никогда не выпустит из тюрьмы своей ненависти. Она даже не узнает, где останется бездыханное тело её любимого. Такое нежное, дорогое ей тело.

— ЧЕРТ! — со слезами на глазах ударила Катрина по рулю, поняв, что не знает, что же им делать и куда бежать. — ЧЕРТ! — она стиснула острые зубы и закричала сквозь них. Это был крик боли, что раздирает не плоть, не спящее сердце, но сердце и само способное биться, только по каким-то причинам не бьющееся.

Город жил своей ночной жизнью, неоновые вывески зазывали молодежь, где-то звучали переливы сирены скорой помощи. Катрина старалась не смотреть на сливающиеся фигуры людей. Не тревожить проснувшийся голод лишний раз.

Черные дворы простирались вокруг госпиталя без света фонарей в тишине и стонах ветра. Как гром раздался звук мотора итальянского автомобиля. Его фары осветили ветхие дворы, которые Катрина увидит в последний раз. Она остановила машину посреди дороги, выбежала из салона, оставив дверцу открытой, и бросилась к подъезду.

Ее раны заживали, но всё сильнее мучили боли голода, которые ни одному человеку не понять. Катрину окружали толпы невидимых демонов, смеющихся из темноты над её нещадными попытками спасти любовь. Она взбежала по лестнице в страхе, что скоро здесь будет её отец, словно и не было счастливых часов любви, которые провели они с Марком в этом доме. Прошлое было утрачено. Сейчас оставалось лишь отвоевать будущее.

Катрина обрушилась на дверь в квартиру Марка с громким, тревожным стуком.

— Открой, милый! — прошептала она в щель.

Замки щелкнули, дверь отворилась, и в темноте на пороге возник знакомый силуэт. Катрина задохнулась от переполнивших её чувств. Безмятежное выражение лица фотографа мгновенно стерла серая тень беспокойства.

— О Господи, ты ранена! — Марк осторожно обнял Катрину и попытался завести её в квартиру, но она уперлась.

— Марк, срочно беги, он идет! — упавшим голосом сказала Катрина.

— Кто?

Катрина всё же вошла и закрыла за собой дверь. Её глаза залило желтое сияние.

— Милый, прошу, делай так, как я говорю, — взмолилась Катрина.

— Что случилось?

— У тебя нет времени…

— На что? Катрина, расскажи, пожалуйста, я не вынесу очередных недомолвок.

— ОН убьет ТЕБЯ! — перебила она череду вопросов Марка и прикрыла рот рукой. — Зан…

Марк замер, испуганно глядя на неё, потом подошел и хотел обнять Катрину, но она оттолкнула его руки. Не от злости, а, наоборот — от бесконечной любви.

— Возьми ключи, — она протянула ключи от машины, брошенной во дворе. — Внизу стоит серебристая Мазерати. Садись в машину и езжай. Слышишь? Ты понял?

— Да. Да, хорошо, — он взял ключи, продолжая смотреть на любимую с горькой тревогой, затем побежал в спальню. — Только куртку возьму.

Наемница поспешила за ним.

— Оставь все вещи.

— А как же наши фотографии? — забегая в комнату, вспомнил Марк.

Катрина догнала его, взяла за плечо и развернула. Он должен, наконец, понять! Её голос вдруг стал невероятно спокойным от осознания, что совсем скоро может произойти что-то ужасное. Она помнила, как по ту сторону решетки стояли её близкие и ничего не могли сделать, когда Зан истязал её. Всё это повторится с Марком, если она в корне всё не изменит прямо сейчас. Она положила свои руки на руки Марка и посмотрела в его глаза:

— Ты единственное, что у меня есть. Умоляю, поторопись. Сюда едет мой отец, чтобы тебя убить. Прости… прости! Если бы я знала, во что это всё обернется… — она закрыла глаза и поцеловала Марка, запоминая этот момент, словно последнее мгновение своей жизни. Потом она вновь заглянула в любимые лицо и улыбнулась, не в силах сдержать слез. — Ты сядешь на любое судно в порту. Куда бы оно ни плыло. И без оглядки уплывешь на нем туда, где будет безопасно. Отдашь им ключи от машины в обмен на место на корабле. Не жди парома. Не жди меня.

— А ты? Катрина, как же ты? — встревожился фотограф, трепетно обнимая изувеченное тело Катрины.

— Я найду тебя. Обещаю. Только для этого я и буду жить. А сейчас поторопись! Ты не представляешь, что может сделать Зан.

— Твои раны… это он? Это твой отец сделал? — разозлившись, догадался Марк. — Из-за меня?

— Не важно.

— Катрина…

— Не важно! — прошипела она, слезы покатились из её глаз, и она вновь крепко поцеловала Марка. — Я люблю тебя, Марк. Впервые за множество эпох, я люблю.

Это было прощание. Самое красивое, возможно, из всех, о которых можно рассказать, потому что чувства, горящие внутри бессмертной, были так велики и сильны, что затмевали все, что было до и все, что будет после. Она отпустила фотографа, веря, что когда-нибудь наступит ночь, и она действительно найдет его.

Марк задержал на Катрине взгляд, полный горечи любви. Потом скользнул глазами по комнате, в которой они проводили ночи и направился к выходу. Впереди его ждала неизвестность и тоска по Катрине, но так было нужно.

Как только его фигура скрылась с глаз, Катрина закрыла лицо руками. Ей сделалось так горько. Она судорожно вдохнула и повернулась к окну, чтобы посмотреть, нет ли внизу машин лордоков. Пустой снежный двор оставался свободен. Там чернела только ночь и никого больше.

— А-АГХ! — внезапно Катрина упала на колени, обхватив ребра руками.

Она ощутила, как в горле сжались мышцы, во рту пересохло, глаза обжег вспыхнувший огонь.

— Нет! — вскрикнула она, борясь с самой собой. — Только не сейчас!

С ужасом для себя Катрина увидела, что в комнату вернулся Марк.

— Катрина, что с тобой? — встревоженный он опустился рядом.

— Нет, Марк, нет-нет-нет! — простонала Катрина, зажимая живот руками. Ей было сложно говорить, и она начала отталкивать Марка. — Беги от меня!

— Почему?

Это был конец.

Катрина закрыла глаза, чувствуя, что не может ничего исправить. Она была одна. И она была чудовищем.

— Беги! — истошно прохрипела Катрина и вдруг закричала. — БЕГИ ОТ МЕНЯ!

Перемены в лице Катрины так испугали Марка, что он попятился. Точеное лицо сербской брюнетки всё больше начало напоминать череп. Тени легли на белой коже совершенно в других направлениях. Длинные острые клыки угрожающе сверкнули в темноте. Сапфировые глаза стали дикими, желтыми и разгорались теперь в темноте нечеловеческим блеском. Марк видел Катрину такой лишь однажды. Когда исполнив задание отца, она вернулась раненая и обессиленная. В тот раз, не помня себя, Катрина набросилась на него и хотела выпить кровь.

Марк начал подниматься. Девушка, которую он любил, таяла, исчезала в глазах Катрины, оставляя нечто ужасающее.

— БЕГИ ОТ МЕНЯ! — зашипела клыкастая пасть.

Марк вскочил, Катрина тоже. Фотограф бросился бежать. Катрина закрыла лицо руками и с бешенством закричала, сдирая связки. Это было нечто странное, не похожее ни на вой, ни на крик. Это был голос смерти.

Марк открыл дверь в подъезд и натолкнулся на черную фигуру, преградившую путь. Катрина подняла голову и хищно посмотрела на растерявшегося Марка исподлобья. Она с наслаждением ударила его ногой в грудь и втолкнула в коридор квартиры. В диком ужасе глядя на девушку, лицо которой исказила ярость, дарованная самим нечистым по праву её рождения, Марк пополз назад.

— Катрина, это я, Марк, — умоляюще заговорил он, поднимаясь.

Наемница бросилась на него, словно бык, желавший распороть жертву рогами. Схватила его за рубашку и сделала то, что давно должна была сделать: вонзила клыки в любимую шею. Кожа тихо хрустнула. Марк вскрикнул.

— Катрина!

Вампир сомкнула зубы на его шее и дернула жертву в сторону. Ноги Марка оторвались от пола, зацепили входную дверь, и Катрина вместе с ним повалилась на пол, прижав жертву собой. Марк издал странный звук, и не кашель, и не стон. Словно гортань переломилась пополам.

Закрыв глаза, наемница всё сильнее сжимала зубы, тянула плоть на себя, рвала то, что так давно соблазняло её. Теплая кровь струилась по её горлу, ласкала язык, точно в поцелуе. Марк беспомощно возил руками по полу, хватал ледяные окровавленные руки наемницы, сучил ногами, вырывался. А его полный боли взгляд отдалялся, слеп и становился всё безвольнее. Катрина опустила на его грудь тяжелые когти, прорвавшие рубашку и тело. Марк дернулся в её руках.

— Остановись… ты меня убиваешь, — почти беззвучно прохрипел Марк сквозь застилающую горло боль, чувствуя, как вместе с Катриной его сжирает агония.

Его глаза закатились, и сознание понеслось куда-то в темноту. Ноги перестали истошно биться об пол. Теряющие силы и тепло мужские пальцы отпустили скользкие кожаные рукава её плаща.

Наемница дернула зубами его шею ещё, ещё и ещё раз на себя. Истерзанная плоть порвалась, и кровь ударами забрызгала мимо жадного рта вампира. Алая струйка залила щеку Катрины. Капли покатились по её снежной шее. На полу расползалась густая лужа крови.

Безупречный вкус стал для Катрины сначала странным, затем пугающим. Силы наполнили измученное тело вампира. Тонкие длинные пальцы, впившиеся до крови в грудь фотографа, разжались. И когда сознание пробилось сквозь инстинкты, вернулось к ней, Катрина неожиданно увидела то, что натворила.

По горлу её продолжала струиться теплая кровь Марка. Она пульсировала в теле Катрины, латая раны мертвой плоти. Наемница разжала зубы, глядя на Марка остановившимся взглядом. Внутри всё оборвалось.

— О нет! — прохрипела Катрина. — О нет! НЕТ! — слезы мгновенно порезали её глаза. — Марк… Марк… Марк! Господи! МАРК! — она пыталась зажать кровь, бьющую из шеи, которая больше никогда не заживет. — Марк, Проснись! Пожалуйста, Марк, ты мне нужен. Марк!

Она закричала снова и снова. Лицо её исказилось от крика, который потом сорвался и смолк. Наемница решительно поднесла свою руку к зубам и прокусила запястье. Поднеся прокусанную руку к застывшим бескровным губам любимого, Катрина замерла. Всю её сотрясала дрожь. Она собиралась выжать свою кровь в рот фотографа. Обратить его. И понимала, что не может так поступить с ним. Не может обречь его на ужасное существование, подчиненное голоду и привязанное к вечной ночи. Как бы сильно ей ни хотелось вернуть любимого, она не может даровать ему то проклятье, от которого сама желала бы избавиться. Она же так его любит!

— Марк, открой глаза, умоляю! — Беззвучно провыла она. — Открой глаза! Проснись! — Она заплакала и склонилась над бездвижным телом. Обоих окружала лужа крови. — Я не слышу твоего сердца, Марк. Я не слышу. Прости! Что же я… что я… — она положила голову на грудь Марка и обнаружила в его груди раны от собственных пальцев.

Катрина потянулась к ранам от своих когтей. Она не нашла сил даже, чтобы закричать от горечи и боли. Голос её иссяк. Что же она натворила!

Новая волна сомнений захлестнула наемницу. Она вновь передумала и вновь занесла прокусанную руку надо ртом Марка. И снова замерла, дрожа и скуля.

— Я не могу… я не могу, — прошептала она.

И когда окончательно решила не обращать его, весь мир и время умерли для неё вместе с Марком.

Катрина задохнулась от безысходности. Она подтащила тело Марка к себе на колени, оперлась спиной на стену и стала ждать, когда невыносимая разрушающая всё боль от осознания содеянного, заберет у неё жизнь. Белые окровавленные пальцы гладили волосы фотографа.

— Я так хотела спасти тебя от своего отца, и не уберегла от себя самой… — она опустила лицо на его голову и едва слышно сбивчиво прошептала: — Засыпай, милый, а я спою тебе последнюю песнь.

Коридор заполнил срывающийся шепот, исполненный боли и опустошения. Катрина тихо запела песнь Dore, которую ей в детстве перед пела мать на лордокском языке:

Requiem aeternam dona eis Domine[1]

Любовь не спасет мир. Не спасет жизни людей.

Сегодня окрашенная пороком кровавой жажды любовь убила жизнь.

Это начало, и это конец.

Ярко светило солнце. Шторы церемониального зала открыли, чтобы слуги могли свободно работать в доме после ночи бала памяти. Вэллкаты должны были уехать первыми, и слуги готовили всё к их отбытию. В золотисто-белых лучах солнца, столпами вливающихся через высокие окна, блестела кровь. Весь пол в церемониальном зале был залит кровью. Стены окрасили алые блики отраженного света, и зал напоминал неведомые дали ужасного мира, где в свете дня мерцают озера крови. Зеркала на стенах лишь преумножали бескрайность этой обители боли.

Над багровым озером высился портрет в тяжелой раме. Женщина в белом платье удовлетворенно и чуть скорбно смотрела с портрета поверх кровавой глади. Её глаза казались теперь огненными. Кровь заливала и надгробную плиту с именем Лауры, постепенно засыхая в каждой трещине и щели.

Бессмертные, вдоволь насладившись пиршеством, спали в комнатах поместья Вормана. Слуги работали тихо, чтобы не потревожить покой мертвецов. А смертные, прибывшие вчера по приглашению, более не произведут ни шороха, ни вздоха. Их останки дожидались кремации во флигеле.

В кабинете шторы оставались задернуты. И узкий лучик света, пробившийся между ними, делил комнату пополам. Здесь витали остатки изысканного дыма от сигар, которые ночью раскурили гости, обсуждавшие с Норбертом дела кланов. Часть помещения со входом в кабинет и противоположная от него тонули во мраке. Из темных глубин бледно поблескивали углы и полки полированной мебели. Луч касался письменного стола, записной книжки на нем, белого чернильного пера и чернильницы.

Когда Виктор, ещё не помышлявший о том, чтобы отойти ко сну из-за слишком насыщенной событиями ночи, вошел в кабинет, он замер, увидев полоску солнечного света, пролегающую от окна. С полминуты он поразмышлял, сможет ли закрыть шторы сам, или ему стоит позвать слугу. Решил позвать слугу и направился к двери, когда из темноты прозвучал смутно знакомый низкий голос:

— Куда же ты, Виктор?

Хозяин дома в недоумении повернулся к окну.

— А я-то думал, мне показалось, что здесь кто-то есть, — сказал он, прищурено вглядевшись сквозь свет. — Ты не можешь выйти из-за солнца?

— Я не хочу выходить, Виктор. Я сама открыла эту штору.

— Я тебя умоляю, зачем? — воскликнул лорд-маршал.

— Чтобы посмотреть на него.

— На кого?

Некоторое время ответа не было, а прозвучав, ответ показался размытым, походившим на начало нового разговора:

— Сегодня какой-то необычный день, верно?

— Я не знаю. Много ты видела истинных дней в своей жизни, чтобы судить о них? — мягко улыбнулся Виктор, опасливо стоя у двери в глубокой тени.

— Почему ты разговариваешь со мной так, как разговаривал с Катриной? — требовательно спросил голос.

Улыбка с лица Виктора тут же сошла. Он быстро хотел что-то сказать, но не нашел ни единого слова, ведь девушка, стоявшая у окна по ту сторону света, Виктор уверен, и была Катриной. За солнечной дымкой угадывались её изящные плечи и черные волосы, уложенные на косой пробор и томно закрывающие часть лица. Однако это все, что было доступно глазу вампира, идеально видящему в непроглядной тьме, но ограниченному в возможностях на дневном свету.

— О чем ты говоришь? — всё же считающий, что разговаривает именно с Катриной, спросил Виктор.

— Катрина Вэллкат умерла.

Виктор сочувственно вздохнул и прикрыл глаза ладонью:

— Ах, дорогая, знаю, ты очень привязалась к фотографу…

— Нет, Виктор, — перебил голос. — Это случилось раньше. В темнице. Помнишь? Думаю, ты отчетливо всё помнишь, ведь это произошло на твоих глазах.

— Прости меня. Я считаю себя виновным…

— Не нужно слов! Слова — лишь пустота, что тревожит тишину. Виновен ты или нет, но Зан сделал то, что желал сделать в стенах твоего дома. И это непростительно.

Скорбно Виктор согласно покивал.

— Непростительно, — повторила наемница, — потому что убийство собственного ребенка — отвратительнейший из грехов. Зан не одно столетие упорно убивал свою дочь, чтобы осталась только наемница. И вот, у него, наконец, получилось.

— О, Катрина! Напрасно ты так думаешь, — взмолился Виктор.

— А иначе как объяснить то, что я сделала с Марком?! — резко подалась к свету фигура за солнечным лучом. Виктор при этом испуганно подступил ближе, устрашившись, что свет попадет ей на лицо. — Та Катрина, которую я знаю, никогда бы этого не сделала. Никогда, как бы силен в ней ни был голод крови.

Виктор не знал, что сказать. Глаза Катрины гневно блестели в солнечном свете. Это единственное, что для Виктора было сейчас различимо за лучом дневного света.

— Я его любила, Виктор! — с болью проговорила Катрина. Однако как ни печально признавать, но бедный Марк всё же был влюблен не в девушку, а в вампира. Да так сильно, что бывало, даже сама Катрина начинала сомневаться, вдруг фотограф одержим ею и лишь одурманен её чарами. Ровно, как и к смерти единственного дорогого ей человека, Катрина не была готова к принятию такой правды.

— Ты знаешь, все они умрут, — напомнил Виктор, сочтя, что озвучив неизбежное, он поможет Катрине справиться с болью.

— Но это не должно было произойти так! Это не должно было случиться сегодня!

— Не переживай о Марке, ему не было больно.

— Ему было больно, Виктор.

— Катрина…

— Нет, ему было больно. И эту боль причинила я. Я! — голос её дрогнул. — Я порвала его шею, артерию, кожу, порезала его грудь, — Катрина закрыла лицо рукой. — Ты мог бы снести подобное, забери ты жизнь у Лауры?

— Лаура здесь не при чем, — попытался уйти от ответа лорд-маршал.

— Ты мог бы снести это?!

Виктор промолчал, хмуро глядя в сторону, и ничего не ответил. Убедившись в ожидаемой реакции, Катрина удовлетворенно кивнула и отвернула от него лицо, невидящим взглядом рассматривая солнечную дымку света за окном.

— Это начало конца, Виктор. Ты будешь отрицать, но это не спасет тебя. Это начало конца. Падет все, и я с нетерпением смотрю в это будущее. Я чувствую, как умирает моя обреченная на вечные муки душа. Это действительно начало конца. Но не только моего. Дела наши настигнут нас. Наступит день, когда в темноте мы уже не сможем спрятаться. Не убежим от света в объятья тьмы. Нам не вернуться к империи, которой владели наши пращуры. Мы вмешивались в человеческий миропорядок, подстраивая их мир под себя. Мы сделали все, чтобы нравственность пала к новому тысячелетию. А что останется, когда падет и безнравственность? Все потеряют надежду. Как и я. Ночная темнота опустится с небес. Не в реальности, но в наших сердцах. Вот наша эра тьмы, обещанная Тентелом! Никто от неё не спрячется. Каждый поймет, что он на самом деле одинок. И в этом одиночестве мы убедимся в том, что свободы нет. Каждый из нас пленник собственной темницы. И всё будет разрушено, когда мы это осознаем. Мы сами всё уничтожим, когда будем пытаться спасти. Даже надежды. К черту надежды! Их у меня больше нет, и они мне не нужны. Я жажду кары Господней за свои деяния! И пусть она будет страшна!

Виктор сильно помрачнел на этих её словах, и, казалось, испугался.

— Прошу, не стоит так говорить! — обеспокоено произнес он.

— А что? Боишься, что мои слова будут услышаны? — дерзко подняла бровь Катрина. — И правильно! Скажи, Виктор, почему лордоки никогда не платили при жизни за свои грехи? Не знаешь? А почему ныне расплата принялась нас настигать? Мы теряем близких, власть уходит, Виктор! И я скажу почему. Конец грядет — вот дары грехов наших отцов!

— Ты очень сильно потрясена смертью Марка, — попытался найти объяснение её словам лорд-маршал, только бы не поверить в них.

— Да, ты прав. Но говорю я так не из-за своих чувств. Не веришь, не верь. Но если не веришь в истину, не верь ни во что. А если перестанешь верить хоть во что-то, это ли не знак твоего отчаянья, знаменующий конец?

Виктор напряженно молчал. Исполненная скорбного величия Катрина торжествующе подняла голову. Легкая улыбка коснулась её губ. Такая улыбка появляется на лице безумца, собирающегося спрыгнуть с моста.

— Тебе о многом не говорят, Виктор. У Триумвирата свои секреты. Бессмертные обретут кару Господню. И для меня будет честью принять эту кару в этом веке, в следующем и в любом вообще. Конец грядет.

И без того белое лицо лорда-маршала Вормана стало ещё более бесцветным и бледным. Невольно он принялся поправлять воротник.

— Ох, моя драгоценная Катрина… — наконец ожил и покачал головой Виктор.

— Не нужно слов, Виктор. Лучше подумай об услышанном, — сказала Катрина и задернула штору, не побоявшись обжечь руку.

Луч исчез. Теперь Виктор увидел наемницу отчетливо. В её внешности что-то неуловимо изменилось. Чего-то больше не было. Словно бы и вправду Катрина Вэллкат умерла этой ночью в темнице, и осталась лишь наемница.

В силу того, что Виктор не знал самой важной части предсказания Джульетт Феннинг, того, кто сыграет решающую роль в гибели вампиров, он не мог вообразить, что, признав предсказанное истиной, Катрина признала и то, что она — их конец.

И судя по всему, Катрине уже было всё равно. Теперь её это не пугало и не удивляло. Её больше ничего не пугало.

— Прощай, Виктор, и благодарю за гостеприимство, — вежливо склонила голову наемница. — Я не в обиде на тебя, несмотря на то, что ты чувствуешь вину.

— До скорых встреч, Катрина.

Она зашагала к выходу из кабинета. Виктор галантно открыл дверь и выпустил наемницу в коридор.

Закат пришел быстро для всех, но только не для Катрины.

Все было приготовлено к отбытию Вэллкатов. Два черных Роллс-Ройса Вэллкатов вместе с Фордом-Мустангом GT500 Элеанор ожидали Катрину у статуи женщины, простирающей руки к закатному небу, окрашенному сегодня в огненно-кровавые тона. Солнце зашло за горизонт, но его огонь ещё продолжал тлеть в снегу. Всё Балтийское побережье, занесенное прошлой ночью снегом, окрасилось багрянцем. Словно кровь жертв Поминального бала залила не только пол церемониального зала, но и все земли вокруг.

Зан взирал на ступени особняка Вормана с заднего сиденья автомобиля, ожидая появления Катрины. Его машина стояла позади Форда-Мустанга наемницы. И вот, наконец, туго завязанные кожаные ботинки военного фасона застучали каблуками по ступеням крыльца.

Олицетворяющая всем своим видом пустоту утраты и холод мертвеца, Катрина спускалась к машинам. Облаченная во всё черное, она выглядела траурнее, чем когда-либо. Её накрытое густой вуалью лицо хранило скорбную бездвижность. А глаза горькое оледенение.

Но что раздражало Зана, увидевшего её в таком виде впервые, так это торжественность и величественное отношение к памяти о Марке, с каким Катрина прошествовала к Элеанор и села в машину, ни разу не взглянув на отца.

Вскричали яростные голоса моторов, и колонна автомобилей двинулась прочь по дороге от особняка Вормана с его застывшими на морозе горгульями.

Вскоре, словно тени, автомобили скользнули вдоль шоссе, затерянного среди леса и багровых снегов. К горизонту, над которым пламенели огненно-черные разводы облаков. Но этих автомобилей никто не заметил. Возможно, потому что других машин на дороге не было, а, возможно потому, что люди не верят в призраков. А неверие подобно слепоте, которой успешно пользуется зло и подкрадывается к нам незамеченным.

Вся боль и пустота следовали за Катриной Вэллкат через окровавленные пейзажи за горизонт, сквозь время и времена. Наемница помнила Марка, как и обещала. И помнила свои слова, что для неё будет честью принять кару за свои деяния.

И каждый приход темноты из ненависти к себе и Лордоку наемница ждет и приход падения её проклятого рода.

И, наконец, хочу представить официальную модель, лицо серии «Катрина», которая отныне будет появляться на обложках книг:

Катрина Вэллкат