В конце декабря 2019 года в китайском городе Ухане, 15-миллионной столице провинции Хубей, разразилась эпидемия атипичной пневмонии.

Как быстро стало ясно, речь шла о коронавирусе, или, точнее, бета-коронавирусе. А если еще точнее — о сарбековирусе, бета-коронавирусе, вызывающем SARS-подобное заболевание*.

Два бета-коронавируса, хорошо известные людям, это OC43 и HKU1. Они вызывают (в числе прочих) обычную простуду. Также бета-коронавирусами являются SARS-CoV и MERS-CoV, они перескочили на человека недавно, в 2002 и 2012 году соответственно.

30 декабря образцы нового вируса получил Уханьский институт вирусологии (УИВ). По счастливому совпадению, эти образцы попали в правильное место: Уханьский институт — крупнейший в Китае центр по изучению коронавирусов, а его база данных коронавирусов — крупнейшая в мире. В тот самый день, когда институт получил образец нового вируса, эта электронная база данных вдруг была переименована, а потом (или практически тут же) удалена из доступа. При попытке ее скачать обнаруживается пустой файл.

УИВ обладает первоклассным оборудованием, которое позволяет расшифровать геном коронавируса максимум за два дня. Однако институт не спешил. Геном нового вируса был опубликован лишь 10 января, и не Уханьским институтом, а Шанхайским общественным медицинским клиническим центром.

Через день после этой публикации, 12 января, Шанхайский центр был закрыт, а Уханьский тоже объявил о расшифровке генома вируса и официально передал его во Всемирную организацию здравоохранения (ВОЗ).

Вирусологи обычно называют новые вирусы по месту происхождения. Так появились «вирус Зика», «лихорадка Западного Нила», «марбургский вирус», «вирус Эбола» и т.д. По аналогии легко было себе представить, что новый вирус будет называться уханьским. Однако ВОЗ в середине февраля 2020 года назвала вирус иначе. Она назвала его SARS-CoV2 — сложным именем, которое предполагало его родство с предыдущим SARS-CoV1, а сама болезнь получила название COVID-19. Названия «уханьский вирус» и тем более «кунг-флю», вызвавшие недовольство компартии Китая, очень быстро были объявлены расистскими и выведены из употребления.

Некоторое время ими еще пользовался президент Трамп, а потом все стали говорить «ковид», а в России — еще и «корона».

С самого начала Китай, ВОЗ и крупнейшие вирусологи мира объявили, что эпидемия имеет естественное происхождение. В их объяснениях речь шла о вирусе, носителями которого были летучие мыши. Потом он перешел на какое-то животное (им называли панголина), а с этого животного — на человека. Это случилось на мокром рынке** в китайском городе Ухане. Китайцы — они ведь вечно едят бог знает что…

Это было вполне правдоподобное объяснение. Именно так, например, перешел на людей в 2002-м уже упомянутый SARS-СоV, и это тоже произошло в Китае. Тогда вирус с летучих мышей перескочил на циветт, циветту продали на мокром рынке, и понеслось.

Санитарный врач на ферме по выращиванию циветт в Китае. Фото: China Photos / Getty Images

То же самое произошло с другим коронавирусом, MERS, в 2012-м в Саудовской Аравии, только MERS перешел с летучих мышей на верблюдов.

Но ни MERS, ни SARS не привели к глобальной эпидемии — они плохо передаются от человека к человеку. Так, спайк-белок SARS1 связывается с человеческим рецептором ACE2 в 10–20 раз хуже, чем это делает «ковидный» SARS2.

Смертность от обоих вирусов очень высока. У MERS она достигает 30%, у ARS — около 10%, причем те, кому за 60, страдают гораздо серьезней.

Среди этой категории населения смертность — 50%. Против MERS начали делать вакцину, потому что Саудовская Аравия — страна богатая, против SARS прививки не делали, потому что вирус исчез: как уже говорилось, он не был оптимизирован под связь с человеческими рецепторами.

SARS-CoV1 и наш SARS-CoV2, который вызывает ковид, идентичны на 80%, что для вируса не очень много (они быстро эволюционируют), но ученые быстро нашли куда более близкого родственника SARS2. 3 февраля 2020 д-р Ши Чжэнли из Уханьского института вирусологии и ее коллеги опубликовали в Nature статью, в которой говорилось, что в морозильниках института обнаружился вирус, который на 96,2% совпадал с вирусом SARS-CoV-2.

Этот вирус д-р Ши и ее коллеги добыли в полутора тысячах километрах от Уханя, в пещерах в провинции Юньнань, в 2013 году. Это был вирус летучих мышей-подковоносов Rhinolophus Affinis.

Летучая мышь-подковонос. Фото: De Agostini / Getty Images/ De Agostini / Getty Images

Пещера называлась Тун Гуан, и вирус назвали RaTG13. Геном RaTG13 и SARS2 различаются на 3,8%, и это довольно большая разница. В естественном мире это означало бы, что оба вируса имели последнего общего предка 20–50 лет назад.

Вирусолог д-р Петер Дашек объяснил известному научному журналисту Дональду МакНилу, что нет ничего странного в том, что Уханьский институт так быстро нашел RaTG13. В его морозильниках хранились сотни вирусов, многие из них — включая RaTG13 — даже не были полностью секвенированы. Вместо этого у них был секвенирован только один ген, RdRP, который редко меняется и служит в генных банках чем-то вроде закладки. После начала эпидемии ученые начали искать по сусекам, увидели, что RdRP RaTG13 похож на SARS-CoV-2, разморозили его и секвенировали до конца.

Д-р Дашек знал, о чем говорил.

Вирусолог д-р Петер Дашек. Фото: ЕРА

Помимо всех своих бесчисленных регалий, он был президентом EcoHealth Alliance — негосударственной НКО, озабоченной прежде всего новыми потенциальными эпидемиями, угрожающими человечеству из-за его хищнического наступления на природу и сокращения естественной среды обитания человека. Одной из главных зон риска, с точки зрения д-ра Дашека, являлся стремительно уничтожающий эту среду Китай, а одной из самых проблемных тем были коронавирусы летучих мышей.

Д-р Дашек неоднократно предупреждал о возможности пандемии, развивающейся именно по такому сценарию. С целью ее предотвращения EcoHealth Alliance получил с 2014 по 2019 год от NIH (National Institute of Health) $3 748 715.

Проект д-ра Дашека был посвящен «пониманию риска возникновения эпидемии коронавируса летучих мышей» в Китае.

«Новые зоонозные CoV, происходящие от летучих мышей, — гласила одна из его заявок, — являются существенным риском… Мы нашли, что летучие мыши в южном Китае обладают экстраординарным разнообразием вирусов типа SARSr-CoVs. Некоторые из них используют человеческие рецепторы ACE2 для того, чтобы проникнуть в клетку и инфицировать гуманизированных мышей, вызывая болезнь, подобную SARS… Люди, живущие рядом с местами обитания летучих мышей, являются главной группой риска».

Одной из коллег д-ра Дашека была д-р Ши Чжэнли, вирусолог высочайшего уровня, руководившая исследованиями коронавирусов летучих мышей в УИВ и носившая поэтому прозвище «женщина — летучая мышь». Именно УИВ выполнял львиную часть полевой работы.

Именно его исследователи лазали по пещерам в Юннани, добывая там образцы вирусов из помета летучих мышей.

Это был поразительный случай научного предвидения. Д-р Дашек предупреждал. Он умолял. Указывал. Он сообщал, что коронавирусы летучих мышей, живущих в Китае, могут вызвать невиданных масштабов эпидемию из-за своего сродства с человеческими ACE2-рецепторами.

И они вызвали эпидемию.

«Этот проект преследует цель понять, какие факторы позволяют животным коронавирусам эволюционировать и перескочить на человеческую популяцию путем изучения разнообразия вирусов в критической группе животных (летучие мыши) и мест высокого риска возникновения (рынки, где продается дикая живность) в горячей точке возникновения болезней (Китай)», — писал д-р Дашек.

Поразительно. Д-р Дашек предупреждал: коронавирус, летучие мыши, рынок, Китай. И это оказалось так — коронавирус, летучие мыши, рынок, Китай.

После месяца исследований комиссия отвергла сценарий лабораторной утечки как невероятный. Единственным американским членом комиссии был уже упомянутый нами д-р Питер Дашек, специалист по коронавирусам, летучим мышам, рынкам, Китаю и зоонозным эпидемиям, возникающим из-за хищнического уничтожения человеком естественных сред обитания.

Был в этой коллекции и RaTG13. Более того, DRASTIC доказала, что этот вирус находился вовсе не в холодильниках института, как уверяли д-р Дашек и д-р Ши Чженли. Он был описан д-ром Ши еще в 2016 году, только в этой статье он назывался RaBtCoV/4991. Один из членов DRASTIC раскопал две китайские диссертации, в которых рассказывалось, что этот вирус был собран после того, как в апреле 2012 года шестеро местных шахтеров, добывавших в этой пещере помет летучих мышей, заразились и заболели болезнью с симптомами COVID-19. Трое из них умерли. А всего д-р Ши и ее коллеги собрали в этих пещерах 8 разновидностей вирусов, из них до сих пор опубликована информация только об одной.

Если представить себе, что наш вирус — потомок RaTG13, то тогда сразу несколько вопросов, неразрешимых в рамках теории естественного происхождения, решаются легко и просто.

Транспортным средством, которое переместило RaTG13 из юннаньских пещер в Ухань, были вирусологи, которые брали пробы. А промежуточным животным, на котором эволюционировал вирус, были культуры человеческих клеток и гуманизированные лабораторные мыши, то есть мыши, в легкие которых были вставлены кусочки ДНК, благодаря чему мыши обзаводятся человеческими ACE2-рецепторами.

В заявке д-ра Дашека справедливо указывалось, что первыми заболеть новым коронавирусом должны «люди, живущие близко к месту обитания летучих мышей». В данном же случае, как мы видим, первыми заболели не те, кто жил близ пещеры в Юннани. Первыми заболели те, кто жил возле УИВ. Более того, по удивительной случайности, замечает д-р Стивен Кей, первые обращения в госпитали наблюдались в основном вдоль линии метро, которая соединяла Уханьский институт и международный аэропорт.

Как уже отмечалось, Уханьский институт сражался на переднем крае борьбы против возможного распространения коронавирусов летучих мышей в человеческой популяции, вызванной хищнической эксплуатацией природных ресурсов и сокращением среды обитания.

Какими именно средствами боролись ученые?

У нас есть ответ на этот вопрос. Он содержится в тех самых заявках д-ра Дашека, на основании которых он ежегодно получал около $600 тыс. от NIH. Некоторая часть этих денег доставалась Уханьскому институту, который в данном случае выступал по отношению к EcoAlliance как китайский дешевый сборщик по отношению к западному заказчику.

EcoAlliance получала все деньги (90%, если точнее), а китайцы пахали.

«Модели эпидемического потенциала, — гласит одна из заявок, — будут экспериментально проверены с помощью обратной генетики, псевдовирусов, экспериментов по связыванию с рецепторами, а также экспериментов по заражению вирусом клеточных культур разных видов и гуманизированных мышей». Мы будем использовать данные по секвенированию S-белка, технологию инфекционных клонов [KC2], а также инфекционные эксперименты in vitro и in vivo», — уточняет вторая заявка.

Иначе говоря, д-р Дашек и д-р Ши занимались на деньги американских налогоплательщиков тем видом исследований, который называется gain of function — усиление функций.

Говоря простым языком, чтобы доказать, что вирусы могут быть опасны, они делали с ними все, что могло сделать их опасными.

Например, засевали ими клеточные человеческие культуры, отбирали те вирусы, которые хорошо размножились, и засевали снова и снова, тем самым тысячекратно ускоряя естественную эволюцию. Создавали вирусы-химеры, соединяя основу (backbone) одного вируса со вставками, которые должны были обеспечить максимальную заражаемость. Снова прогоняли эти вирусы-химеры через человеческие клетки (in vitro) и гуманизированных мышей (in vivo). И т.д.

Только в 2019 году американские налогоплательщики выделили на этот прорывной научный труд $661 980. А всего с 2014 года д-р Петер Дашек получил на проект $3 748 715. Назывался он Understanding the Risk of Bat Coronavirus Emergence — «Понять риск возникновения коронавируса от летучих мышей».

Проект, можно сказать, увенчался успехом. Мы сейчас все этот риск понимаем.

Если предположить, что SARS2 создан в рамках gain of function, это легко позволяет объяснить несколько уникальных особенностей его строения.

Первой из этих особенностей является то, что SARS2 оптимизирован под человеческий ACE2.

 

Аргумент относительно ACE2 может показаться натянутым — мало ли каковы причуды эволюции. «Приспособить шип — это поменять парочку аминокислот, — говорит Константин Чумаков, — это несложно». Так что необыкновенная оптимальность SARS2 могла случиться и естественным путем.

Куда сложнее выдвинуть тот же аргумент относительно фуриновой вставки, она же — furin cleavage site.

Поглядим на нее вместе с Юрием Дейгиным и Николасом Вейдом и для начала объясним, что это за зверь.

Знаменитый шип, S-белок коронавируса, состоит из двух субъединиц.

Одна часть S-белка (S1) распознает белок ACE2 — тот самый, с которым и связывается вирус. А вторая часть (S2) помогает уже связанному с клеткой вирусу слиться с мембраной клетки.

После того как это произошло, вирус впрыскивает свой геном в клетку, и клетка, вместо того чтобы обслуживать организм, начинает обслуживать своего нового хозяина — вирус. Чтобы это произошло, S1 и S2 должны быть разделены с помощью некоего механизма.

Этого механизма у вируса нет, потому что у него почти ничего своего нет, кроме цепочки нуклеотидов и оболочечных белков. Вирус тем и живет, что заставляет работать на себя механизмы клетки. А вот в клетке такие механизмы есть. В частности, в ней есть фермент фурин, который выполняет роль молекулярного ножа. Он режет белки там, где нужно.

А где нужно? Для этого есть инструкция. Как только фурин видит последовательность белков «пролин — аргинин — аргинин — аланин» или PRRA, он режет.

Цепочка «пролин — аргинин —аргинин — аланин» — это, в переводе с белкового языка на человеческий, надпись «режь здесь».

«О том, что фуриновый сайт делает почти любой вирус более смертоносным, вирусологи догадались еще в 1992 году, — пишет д-р Стивен Кей. — В литературе описано по крайней мере 11 экспериментов gain of function, связанных с добавлением фуринового сайта, и одним из авторов этих статей является Ши Чженьли».

И что вы думаете? Фуриновый сайт — надпись «режь здесь», которая сидит между S1 и S2, — отсутствует у RaTG13, но есть у SARS2.

Как мог этот SARS2 заполучить этот сайт?

Конечно, он мог возникнуть сам собой. Но это малоправдоподобно.

Четыре аминокислоты — это 12 нуклеотидов, расположенных в правильном порядке. Это довольно сложная фраза на белковом языке.

Конечно, в процессе эволюции природа сочиняет и еще более сложные фразы. И если бы речь шла о какой-то новой, не имеющей аналогов комбинации, то мы бы могли с уверенностью сказать, что это результат эволюции.

Но фуриновый сайт-то как раз аналоги имел! А опыты по вставкам фуринового сайта в коронавирусы были, как мы увидим, повсеместным поветрием. Года не проходило, чтобы его не вставили. В данном случае получалось, что природа, печатая вслепую на машинке, не просто напечатала нужную фразу — она напечатала именно ту фразу, которая хранилась у экспериментатора в соседней комнате.

Разумеется, SARS2 мог заполучить фуриновый сайт другим способом, а именно — рекомбинацией. Если два родственных друг другу вируса оказываются в одной и той же клетке, то они могут обменяться генетической информацией, и тогда новый вирус будет собран из кусков и «запчастей» своих предшественников. Рекомбинация для вирусов — это то же, что половое размножение для высших животных. SARS2 является бета-коронавирусом, и он мог бы заимствовать фуриновый сайт у любого другого бета-коронавируса.

Проблема в том, что ни один близкий родственник SARS2 — вообще ни один коронавирус, геном которого более чем на 40% совпадает с SARS2, — не имеет фуринового сайта. «Он им попросту не нужен, — объясняет Юрий Дейгин, — для заражения летучих мышей фуриновый сайт не требуется».

Что же остается? Gain of function. Ши Чженьли знала о фуриновом сайте, она работала с фуриновым сайтом, — и SARS2, в отличие от RaTG13, имеет фуриновый сайт.

Одно это уже настораживало бы.

Однако Юрий Дейгин первым заметил еще одну поразительную вещь.

ДНК и РНК несут в себе генетическую информацию, которую они кодируют с помощью нуклеотидов. Нуклеотиды, собранные по три в кодон***, кодируют какую-нибудь аминокислоту. При этом нуклеотидный код имеет высокую избыточность. Ведь аминокислот всего 20, а число возможных комбинаций трех нуклеотидов — 64. Поэтому многие аминокислоты кодируются разными комбинациями.

Фишка тут в том, что разные организмы имеют разные преференции в том, что касается этих комбинаций. Они, если угодно, пользуются разными языками. К примеру, в человеческом организме аргинин обычно кодируется сочетаниями CGT, CGC или CGG. А вот коронавирусы сочетание CGG почти не используют.

 

Юрий Дейгин отмечает еще одно обстоятельство — настолько странное, что я даже колебалась, включать ли его в эту статью. В отличие от двойного кодона CGG, оно теоретически может быть результатом конвергентной эволюции, и, кроме того, оно могло произойти из-за контаминации проб. Но меня терзают смутные подозрения, что именно эта странная история может быть ключом ко всему.

Дело вот в чем.

В самом начале эпидемии, как мы помним, появились предположения, что промежуточным хозяином вируса могли быть панголины — удивительно красивые и неповоротливые родственники муравьедов, сплошь покрытые чешуей.

 

Впоследствии эту гипотезу пришлось оставить. Не кто иной, как д-р Дашек облазил всю Малайзию и заключил, что никаких ковидоподобных вирусов у тамошних панголинов нет.

Откуда же появилась история про панголина?

Она родилась отнюдь не на пустом месте. Дело в том, что в марте-декабре 2019 года за тысячу километров от Уханя, в провинции Гуандун, китайская таможня перехватила несколько партий контрабандных панголинов.

Бедные зверушки, которых контрабандисты перевозили в тесных клетках, перезаразились друг от друга и не смогли оправиться — хирели, чихали и погибали, несмотря на весь оказанный зоозащитниками уход. Всего погибло четыре китайских и 25 малайских панголинов.

  Панголин, конфискованный у браконьеров. Фото: Jefta Images / Barcroft Media / Getty Images

Так вот — часть вируса, которым болели малайские (именно малайские) панголины, перехваченные в марте (именно в марте), обладала практически 100-процентным, неимоверным сходством, но не со всем SARS2, а только с небольшой его частью. А именно — с группой из 77 аминокислот, которые называются RBM — receptor binding motif, мотив связывания рецептора.

Если S-белок можно сравнить со связкой ключей, которая влезает в человеческий рецептор ACE2, то сам ключ, то есть, собственно, то самое, чем вирус цепляется, называется receptor binding domain, или RBD — домен связывания с рецептором. А Receptor Binding Motif — это, если угодно, бороздки ключа.

 

И вот эта бороздка ключа, состоящая из 77 аминокислот, у вируса малайских панголинов, конфискованных в Гуандуне, и у SARS2 совпадает.

Или, точнее, отличался от SARS2 всего на одну аминокислоту.

А вот все остальные части панголиньего вируса отличались от SARS2 чрезвычайно!

Конечно, это снова можно объяснить естественной эволюцией. Но как бы вам это сказать? Если вы видите человека с деревянной ногой, то, конечно, вы вправе предположить, что эволюция движется неисповедимыми путями и в древности у человека и дерева был какой-то общий предок, у которого одна нога была обычная, а другая — деревянная.

Но можно также предположить, что деревянная нога имеет искусственное происхождение. Эта гипотеза тоже отвечает наблюдаемым фактам.

Панголины-то, напомню, были из Малайзии. А вирус RaTG13, с которым они скрестились, был из Юннани. Логично предположить, что самое вероятное место, в котором бета-коронавирус малайского панголина и бета-коронавирус юннаньской летучей мыши могли встретиться и обменяться генетическим материалом, — лабораторный стол в Ухане.

Благо в своих статьях д-р Ши именно что описывала очень похожие манипуляции. Еще в 2007 году она заменяла RBD одного из коронавирусов летучей мыши на RBD SARS1 в рамках gain of function.

Почему я говорю об этой истории с оговоркой? По двум причинам. Во-первых, панголиний RBM был секвенирован не очень качественно. «Этот вирус вытащен всего из трех проб, и только девять ридов приходятся на этот RBM», — поясняет Дейгин. Во-вторых, история про полностью заимствованный у панголина RBM интуитивно противоречит утверждению о том, что S-белок SARS2 оптимизирован под поражение человеческих ACE2. Если RBM был взят у панголиньего вируса, почему он потом не менялся, когда его «пропассеровали» в гуманизированных мышах?

Один из ответов заключается в том, что он все-таки чуть-чуть менялся.

«Он поменялся на одну аминокислоту, — напоминает Юрий Дейгин, — и, кроме того, в нем произошло довольно много замен нуклеотидов, то есть букв, обозначающих аминокислоту. Сами аминокислоты не менялись».

Такие замены являются генетически нейтральными и как раз могли легко произойти при прохождении через гуманизированных мышей. Сейчас S-белок SARS2 лучше всех поражает ACE2 человека. На втором месте с небольшим отрывом — панголин.

Далеко не вся широкая публика знает, что такое gain of function и что менно ученые умеют делать с вирусами, как, в каких условиях, и зачем. Поэтому будет нелишне посвятить пару абзацев этому вопросу, тем более что это нам пригодится потом.

В течение многих десятилетий лабораторная эволюция вирусов происходила на клеточных культурах. Если вирус хотели приспособить к какому-то новому носителю, его просто высевали на клетках этого носителя (например, на человеческой клеточной линии HeLa), смотрели, как он приспосабливается, собирали чемпионов по приспособлению, отбирали и снова высевали.

Потом, в 1960-е годы, настала пора рестриктаз. Рестриктаза — это фермент, который щепит ДНК в строго определенном месте. Обычно рестриктаза узнает четыре или шесть нуклеотидов, расположенных подряд. Рестриктазы существуют в бактериях и археях, а режут они вирусы. Собственно, рестриктаза — это способ бактерии защититься от вируса. Она узнает «чужую» последовательность ДНК и машет рестриктазой, как мечом. А почему она не режет при этом свою собственную ДНК? Тут хитро: либо у бактерии такой последовательности нет, либо она ее перед боем метилирует.

С появлением рестриктазы и началась генная инженерия — у биологов появилась возможность разрезать ДНК в строго определенном месте.

Именно рестриктазы сделали возможным, к примеру, появление генно-инженерного человеческого инсулина. Сейчас количество коммерчески доступных рестриктаз составляет около 800 штук. Разрезать ими можно что угодно. Вирус-химера, изготовленный с помощью рестриктаз, носит явные следы сшивки-сборки.

Однако в 2000-х годах процесс упростился. На смену рестриктазам пришли синтезаторы. Резать уже ничего не надо было. Вирусологу достаточно было набрать на клавиатуре последовательность нуклеотидов, как напечатать на машинке текст, — и машина сама ее синтезировала. После этого вирусную ДНК можно было засунуть в клетку, и она точно так же заставляла работать на себя все механизмы и производить новые и новые копии вируса.

Мы еще не умеем создавать жизнь. Но мы уже умеем создавать преджизнь — вирусы. Мы умеем печатать их на машинке.

В 2007 году д-р Ши создала на основе коронавирусов летучих мышей целую серию вирус-химер, вставляя в них разные последовательности из SARS1 и из псевдовируса (т.е. искусственно синтезированного вируса) иммунодефицита человека.

В 2015 году д-р Ши и уже упомянутый Ральф Берик, живая легенда вирусологии, взяли в качестве основы старый добрый SARS1 (S-белок, который, как мы помним, не был оптимален для заражения человека) и насадили на его костяк S-белок вируса SHC014-CoV. Получившийся результат был — кто бы мог подумать! — заразен и, согласно мнению авторов статьи, доказывал возможность возникновения новых эпидемий из коронавирусов летучих мышей-подковоносов.

В 2017 году д-р Ши и д-р Дашек сообщили, что нашли в пещерах Юннани четыре новых коронавируса летучих мышей, которые эффективно связываются с человеческими рецепторами ACE2 in vitro, и что создали на основе одного из этих коронавирусов, названных ими WIV1, целых восемь химер. «Все вирусы успешно реплицировались в клетках, экспрессирующих человеческий ACE2».

«Чем больше погружаешься в исследования короновирусологов за последние 15–20 лет, тем больше ты понимаешь, что создание химер наподобие CoV2 для них было обыденным лабораторным занятием», — замечает Юрий Дейгин.

Вы спросите, зачем это делали?

На это есть два разных, даже противоположных ответа (не считая честного ответа Северинова о том, что это просто очень интересно).

Gain of function — это и есть способ изучать то, как устроена жизнь.

Вы хотите иметь генно-инженерный инсулин? Лекарство от гемофилии? От рака? От Альцгеймера? Хотите жить вечно? Значит, вы должны заниматься gain of function.

«Gain of function нужен, чтобы понять, как устроена природа, и научиться ею управлять, — говорит Константин Чумаков. — Как понять устройство часов? Вынуть шестеренку и посмотреть — часы идут лучше или хуже.

Это способ познания природы. Другого способа нет». Gain of function нужен, чтобы понять, как устроены часы божественного часовщика.

«Вся прогрессивная эволюция, возникновение сложного из простого, —

говорит Константин Северинов, — это gain of function. Например, новые

виды могут возникать, когда накопленный набор мутаций дает

преимущество их носителю относительно исходной формы. Это и есть

приобретение функции. Изучение gain of function — это и есть изучение

жизни в широком смысле».

У Юрия Дейгина гораздо более мрачный взгляд на происходящее. «Gain of function — говорит он, — нужен тем, кто им занимается, чтобы продолжать им заниматься, делать хорошую карьеру и получать финансирование. Это самодвижущаяся машина поедания грантов. Ответ, который продают они грантодателям, заключается в том, что gain of function помогает понять, в чем состоит опасность, которую они предотвратят. Это очень хорошо заходит грантодателям, которые ничего не понимают в биологии, но пугаются эпидемий и биотерроризма».

 

Как это ни парадоксально, эти две точки зрения не так уж противоположны. Жизнь есть жизнь, везде и во всем. И если человек учится быть богом и творить жизнь, то он будет творить жизнь во всех ее проявлениях: и пушистых кошечек, и чуму. Огромная грантоосвоительная машина существует, но проблема в том, что паразитическую часть науки очень сложно отделить от настоящей.

Свобода науки — это как свобода слова. Она не может заключаться в том, чтобы расследовать только правильные вещи.

Однако у науки есть одна важнейшая обязанность — стремиться устанавливать факты. Описывать то, что произошло, невзирая на то, что от этого можно потерять гранты и статус.

К примеру, уже упомянутый мной д-р Ральф Берик — ментор Ши Чженли и пионер бесшовной сборки искусственно созданных вирусов — подписал опубликованное 14 мая в Science письмо с требованием беспристрастно разобраться в происхождении вируса. Он поставил свою подпись рядом с подписью вирус-диссидента Алины Чан, несмотря на то, что д-р Берик может первым попасть под раздачу, если вирус окажется беглецом.

Д-р Дашек, борец за природу, хищническое истребление которой угрожает человечеству страшными эпидемиями, избрал другой путь. До самого начала эпидемии он с гордостью рассказывал о том, как он здорово собирает и разбирает коронавирусы. Последнее из интервью такого рода он дал 9 декабря 2019 года. «Коронавирусами, — рассказывал д-р Дашек, — можно легко манипулировать в лаборатории. Многое, что происходит с коронавирусом в части зоонозного риска, зависит от S-белка. Так что вы можете взять последовательность, можете построить белок, и мы с Ральфом Бериком в UNC этим занимаемся. Ввести его в основу другого вируса (курсив мой. — Ю. Л.) и сделать кое-какую работу».

  Доктор Дашек во время визита в Ухань. Фото: Reuters

Однако как только об эпидемии стало известно, д-р Дашек, объяснявший, как легко манипулировать коронавирусами в лаборатории, стал категорически отрицать, что уханьский вирус мог  сбежать из пробирки, и уже в апреле 2020 года сурово клеймил «политизацию пандемии» и «конспирологические теории».

Именно д-р Дашек и был инициатором письма научного парткома, сурово осуждающего реакционные измышления консерваторов о возможности лабораторного происхождения вируса.

И то. Ведь если бы оказалось, что вирус сбежал из лаборатории и что миллионы, выделенные д-ру Дашеку, никого не спасли, а ровно напротив — ровнешенько и стали причиной возникновения пандемии, то новые гранты больше д-р Дашеку не светили бы.

А как д-р Дашек мог позволить врагам лишить человечество своего бесценного опыта по предотвращению будущих катастроф?

В апреле 2020 года кто-то заложил д-ра Дашека президенту Трампу, и грант был со скандалом отменен. Это вызвало негодование прогрессивной научной общественности. Д-р Анжела Расмуссен опубликовала в Nature статью, в которой она назвала отмену гранта «холодящим душу прецедентом», основанным на «дезинформации» и «политической пропаганде», беззаветная борьба с которой стоила ей душевного равновесия. «Мне угрожали насилием и сексуальным нападением — увы, это является профессиональным риском для разоблачителей дезинформации, и я, к несчастью, привыкла этого ожидать», — писала д-р Расмуссен в статье, которая, напомню, была опубликована не в феминистском журнале, посвященном тяготам жизни среди белых волосатых самцов, а в Nature.

Д-р Расмуссен — это еще что! Вскоре 77 нобелевских лауреатов подписали письмо, которое осуждало отмену гранта, лишившую мир «высокоуважаемой науки, которая может помочь справиться с одним из крупнейших медицинских кризисов современной истории, а также с теми кризисами, которые могут возникнуть в будущем».

77 нобелевских лауреатов да еще сексуальный харассмент — это, как вы понимаете, крупный калибр, и после такой артподготовки деньги Дашеку снова дали, и более того — увеличили вдвое. В августе 2020 года возглавляемый д-ром Энтони Фаучи NIAID выделил д-ру Дашеку $7,5 млн на изучение новых диких вирусов.

Как мы видим, д-р Дашек обладал немалым влиянием, которое с убежденностью незабвенного Трофима Денисовича Лысенко использовал для борьбы с реакционными измышлениями и конспирологическими бреднями фриков, посягавших на его статус и благосостояние. «Идея, что вирус сбежал из лаборатории, — это полная чушь, — говорил д-р Дашек, — Это просто неправда… Это очень хорошо управляемые лаборатории».

На чем покоилась уверенность д-ра Дашека?

Если коротко, ни на чем. Вирусы сбегают даже из самых защищенных лабораторий, потому что человек есть человек, и shit happens.

В России, в новосибирском «Векторе», к примеру, не раз заражались Эболой и Марбургом. В 1990 году Марбургом заразились Сергей Визунов (потер пальцем глаз) и руководитель лаборатории Николай Устинов (колол свинку, да промахнулся и проколол два слоя защитных перчаток).

В 2004 году выброшенным в контейнер шприцем с Эболой заразилась лаборантка Антонина Преснякова. Преснякова и Устинов умерли. Визунов выжил. Всего в «Векторе», кроме Пресняковой, Эболой заразилось еще трое. В Свердловске в 1979 году военный городок № 19 умудрился заразить целый район сибирской язвой.

Вопреки страхам мирян, ни Эбола, ни Марбург не способны вызвать больших эпидемий. Они передаются от человека к человеку только через кровь и другие выделения организма. Мойте руки после сортира, и не заболеете. Для африканских стран опасно, для Европы и даже для России — не очень.

Совсем другое дело — вирусы, которые передаются от человека к человеку воздушно-капельным путем.

К примеру, суровый грипп 1977 года с большой вероятностью тоже сбежал из советской лаборатории, где пытались то ли сделать хорошую вакцину, то ли восстановить «испанку». Оспа сбегала из британских лабораторий трижды, а чемпионом по скоростному сбеганию из пробирки был первый SARS: за свою недолгую историю этот рецидивист умудрился удрать из лабораторий в Сингапуре, на Тайване и не менее чем два раза — из китайских лабораторий, возведенных в ударном коммунистическом темпе и нередко обслуживаемых недообученным, малооплачиваемым и безразлично настроенным персоналом.

Как на этом фоне смотрелся Уханьский институт вирусологии?

В 2017 году он обзавелся первой в Китае лабораторией высшей степени защиты — BSL4. Институт отвалил за нее $44 млн, и с тех пор почти каждая фотография неизменно изображает д-ра Ши в скафандре, раздутом положительным давлением: космос, да и только.

 

Сторонники теории естественного происхождения вируса защищали ее с горячностью, подобающей скорее идеологии, чем науке. Вопрос был объявлен решенным раньше, чем его успели поставить. А каждый, кто продолжал им задаваться, был объявлен расистом, фриком и конспирологом. Даже сейчас, когда дискурс «это фрики» потихоньку вышел из моды и заменяется более обтекаемым «это недоказуемо», противники данной теории все равно посмеиваются.

«В любом организме, включая природные вирусы, — говорит Константин Северинов, — если вы посмотрите на геном внимательно, вы увидите много удивительных несообразностей. С точки зрения этих людей, тот факт, что этот вирус сложно устроен, свидетельствует, что его кто-то сделал. Примерно такие же аргументы в X веке церковь выдвигала против идеи эволюции, но эти аргументы оказались несостоятельными». «Я не считаю out of reasonable появление любого вируса в любом месте в нужное (с точки зрения вируса) время. Эволюция случайна», — говорит Северинов.

 

Это письмо восхваляет «необыкновенные усилия» китайских ученых и врачей, которые «работали прилежно и эффективно, для того чтобы идентифицировать патоген, стоящий за вспышкой, принять существенные меры для того, чтобы уменьшить ее воздействие, и поделиться прозрачным образом результатами с мировым научным и врачебным сообществом».

Письмо объявляет о солидарности с китайскими коллегами, призывает «предать суровому порицанию» теории заговора и дезинформацию, «продвигать научные факты и единство против дезинформации и домыслов». «Мы хотим, чтобы вы, китайские работники науки и здравоохранения, знали, что мы стоим вместе с вами в борьбе против этого вируса», — заканчивается письмо.

Что еще? Да ничего. Разве что часто повторяемое утверждение о том, что если бы SARS2 был собран в лаборатории, то следы этого остались бы в вирусе. Трудно даже представить себе, чтобы вирусологи, выдвигавшие данное возражение, не знали, что современные методы сборки вполне позволяют этого избежать.

Каким образом документы, в которых нагромождением научного жаргона пытаются маскировать полное отсутствие логических доводов, и коллективные письма, написанные по лекалам советских писем трудящихся, стали «научным консенсусом», против которого могли выступать только фрики и конспирологи? Неужели не было ученых, которые выражали сомнения?

Были. Группа DRASTIC — биологический Bellingcat — состоит прежде всего из ученых: генетиков, молекулярных биологов, биоинформатиков — молодых, дерзких и не признающих авторитетов. Австралиец Николай Петровский и американка Алина Чан опубликовали по статье про удивительную оптимизацию вируса под человеческий ACE2. Об искусственном происхождении вируса именно с точки зрения его структуры писали Россана Сегрето и д-р Стивен Кей.

Да и мастодонты не молчали! Знаменитые вирусологи Дэвид Релман и Ричард Элбрайт, бывший директор CDC Роберт Редфилд, нобелевский лауреат Дэвид Балтимор — все они не исключали возможности бегства или даже полагали, что это является «наиболее возможным» объяснением. Для того чтобы заподозрить связь между эпидемией и институтом, одному из самых выдающихся молекулярных биологов современности Ричарду Элбрайту, профессору университета Ратгерс, понадобилась «наносекунда или пикосекунда».

Как же тогда образовался «научный консенсус»?

Тут мы выходим за рамки собственно науки и начинаем говорить о том, что науке по своей структуре противоположно, — об идеологии и религии. Если наука ищет факты и обсуждает их, то идеология споры запрещает. Она пытается навязать всем единое конформное мнение, выгодное той или иной группе интересов, и делает это путем отмены фактов, изничтожения оппонентов и невыносимого давления группы лиц, которая почти физически принуждает диссидента присоединиться к комфортному большинству, противостояние которому требует большой затраты душевных и физических сил и грозит остракизмом, потерей грантов и крахом карьеры.

Я не являюсь специалистом в вирусологии, но семиотика, слово и распознавание фейков — моя профессия. С самого начала этой истории меня поражало, с каким неуклонным упорством истеблишмент сопротивлялся теории лабораторной утечки и как применяющиеся против ее сторонников приемы походили на приемы тоталитарной пропаганды.

Ее клеймили, как лженауку генетику, посредством коллективных писем.

Против нее неизменно «боролись», «сражались на переднем крае фронта».

Эта борьба проходила в рамках «выражения солидарности» и необходимости «дать отпор». Любой сторонник теории немедленно объявлялся маргиналом, конспирологом, фашистом и даже сексистом, как вы видели в случае подвергшейся сексуальным угрозам д-ра Расмуссен.

Аргументы их неизменно искажались.

После того как сенатор Том Коттон заявил, что вирус мог сбежать из лаборатории, Коттон был немедленно объявлен сторонником «теории биооружия».

  Американский сенатор Том Коттон. Фото: Evelyn Hockstein-Pool / Getty Images

Это один из самых тревожных признаков идеологизированного дискурса.

Ученые спорят о реальных высказываниях. Пропагандисты приписывают вам высказывания, которые потом «разоблачают» и «опровергают».

Ученые спорят по существу. Пропагандисты дискредитируют противника.

У ученых есть оппоненты. У пропагандистов есть только «передний фронт», «враги» и «война».

Как это могло произойти?

Ученое сообщество, изучающее коронавирусы, в общем не является таким уж обширным. Это небольшая, хорошо знакомая друг с другом группа людей, тесно связанная общими интересами. «Они пишут в тех же журналах, ездят на те же конференции, и у них есть общий интерес — получать деньги от правительств и не страдать при этом от излишнего регулирования», — замечает Николас Вейд. Так уж получилось, что благодаря тому, что коронавирусы до SARS2 представляли для человечества только потенциальную опасность (в отличие, скажем, от гриппа или Эболы), огромное количество грантов было получено именно для исследования их потенциальной опасности, т.е., читай, на gain of function.

Против «лабораторной утечки» объединились все: Китай, обладающий огромным влиянием, американский либеральный истеблишмент, ненавидевший Трампа, и, главное, то тесно связанное, хорошо знакомое друг с другом, рецензирующее друг друга и выделяющее друг другу гранты сообщество вирусологов, которому в случае подтверждения этой теории грозили позор, потеря грантов и статуса. «Я был объявлен парией потому, что я предложил другую гипотезу, — сказал д-р Редфильд Vanity Fair. — Я ожидал это от политиков. Я не ожидал этого от ученых».

Вопрос, в общем, был несложен. Требовалось объяснить: каким образом новый коронавирус возник в том самом месте, где находился крупнейший если не в мире, то в Китае, центр манипуляции коронавирусами летучих мышей и как это могло произойти на рынке, на котором они не продавались, в городе, в котором они не жили, и во время, когда мыши уже спали?

Однако ответ на этот вопрос грозил не только д-ру Дашеку и не только его грантодателю д-ру Фаучи, последние четыре десятилетия пребывающему на административной вершине американской вирусологии. Он мог похоронить под собой всю прибыльную индустрию делания вирусов опасными с целью доказать, что они могут быть опасны.

Так уж получилось, что первыми экспертами, к которым обратились с вопросом, а не имеет ли этот вирус искусственное происхождение, стали те самые люди, которые в случае утвердительного ответа становились невольными организаторами эпидемии, что, по состоянию на сегодня, убила 3 млн человек и разрушила экономику всего мира.

Мудрено ли, что эти люди объявили, что естественное происхождения вируса так же неоспоримо, как догмат о непогрешимости папы, и что по этому поводу существует «научный консенсус»? «Научный консенсус, — писал в свое время Майкл Крайтон, — это первое прибежище негодяев.

Это попытка избежать обсуждения вопроса, заявив, что оно уже завершено».

Печальная весть состоит в том, что бюрократы от науки, присвоившие себе право говорить от имени научного сообщества, вели себя не как ученые, а как епископы, сурово расправляющиеся со скептиками и еретиками. Хорошая новость — в том, что, кроме «мнения прогрессивной общественности», всегда существуют въедливые искатели фактов. Вся российская пропагандистская машина не смогла совладать с частной инициативой Bellingcat. Кажется, вся пропаганда теперь начинает буксовать перед инициативой DRASTIC.

С эпидемией — как с трупом. Если на обочине дороги лежит труп, то очень может быть, что это естественная смерть: не выдержало у человека сердце, замерз, перепил… Но точно так же может быть, что его убили. Это вопрос для следствия. Во всяком случае, человек, который вместо того чтобы выяснять, откуда появился труп, нервно хихикает и с самого начала утверждает, что смерть произошла от естественных причин, а всякий, кто с этим не согласен, — конспиратор и маргинал, который не знает того, что люди смертны, — этот нервный и истеричный субъект выглядит подозрительно.

Мы можем сомневаться, имеет ли вирус естественное или искусственное происхождение. Вдруг все-таки найдется переносчик? Окажется, что фуриновый сайт появился уже при передаче от человека к человеку. Вдруг выяснится, что появление эпидемии в городе, где находился крупнейший центр генетического манипулирования коронавирусами, — это фантастическое совпадение, равно как и уничтожение 30 декабря всей базы данных института и расположение первых госпиталей, в которые обращались заболевшие, вдоль линии метро, соединяющей Уханьский институт с международным аэропортом…

Но теория лабораторной утечки не противоречит наблюдаемым данным.

Поэтому трудно сомневаться, что те ученые, которые, как д-р Дашек, боролись против нее методами, свойственными скорее инквизиторам, нежели ученым, нарушили главную заповедь науки, заключающуюся в том, что истина самоценна, а Земля вертится вне зависимости от того, потеряешь ты из-за этого грант или отправишься на костер.

Врачи дают клятву Гиппократа. Ученые не дают клятвы — клятвы Архимеда или Ньютона. А зря.

Первое — нам врали. Научные бюрократы не только Китая, но и США вели себя не так, как ученые, а как ЦК КПСС после Чернобыля.

Дело не в искусственном происхождении вируса. Shit happens. Систему характеризует не ошибка, а реакция на ошибку. Дело не в том, что вирус сбежал или мог сбежать. А в том, что люди, которые должны были понимать, что эта возможность вполне реальна, использовали свои научные регалии не для установления истины, а для запрета на дискуссию. Нет сомнения, что они объясняли это разными благородными мотивами — например, «а ну как иначе глупая публика примется громить лаборатории». Увы, они сделали только хуже.

Один из моих собеседников, придерживающийся теории естественного происхождения вируса, сказал: «Ну даже если он сбежал, какая разница?

Что это изменит?»

Такие слова странно слышать от ученого. Разница в том, что истина самоценна. Настоящий ученый — так же, как неподкупный судья, — должен быть заинтересован в установлении истины, невзирая на лица.

Представляете, кто-то придет к судье и скажет: «Слушай, тут у меня в квартире труп, мои враги говорят, что человека убили, но ты, пожалуйста, скажи, что он помер естественной смертью. Покойнику-то уже все равно».

Второе неприятное наблюдение заключается в том, что президент Трамп и его администрация многократно говорили, что вирус сбежал из лаборатории. Эти слова не подтверждали ни ученые, ни разведка. А теперь выясняется, что вирус вполне мог-таки сбежать. Это значит, что разведка — еще одно сообщество, которое так же, как и ученые, должно устанавливать факты, а не заниматься политикой, — занималась сложной политической игрой. Это выглядит так, как будто разведка США покрывала компартию Китая, чтобы подсидеть законно избранного американского президента.

И наконец, третье обстоятельство, перед которым бледнеют даже первые два.

Мы должны четко понимать, что COVID-19 — это только первая ласточка.

Еще 20 лет назад дизайнерское изготовление вирусов было невозможно.

Сейчас их может клепать студент 5-го курса. Пройдет еще немного времени — и школьник сможет сварить вирус дома в кастрюльке. Его сможет сварить любой недоучившийся колумбайнер, возомнивший себя богом. Любой хамасовец, который собирает ракеты, взрывающиеся у него на заднем дворе, пойдет варить вирус, который, как ему сказали, поразит только евреев, — ну а когда выяснится, что насчет «только евреев» он немного ошибался, имам на пятничной проповеди объяснит, будто евреи и сварили.

  Фото: Reuters

Ядерную бомбу нельзя собрать дома в сарае, а вирус — можно. Лаборатория, в которой реально произвести вирус, стоит миллион долларов. Дешевле яхты.

Нет, это не повод прекращать исследования. Gain of function в широком смысле слова — это не только грантоедство. Это также победа над раком, победа над Альцгеймером, победа над генетическими заболеваниями, продление жизни. Вечная жизнь на одной чаше весов, ковид — на другой.

Остановить этот процесс невозможно.

Конечно, вы скажете, что этот процесс надо регулировать, но встречный вопрос — с помощью кого?

С помощью научного истеблишмента, который во всей этой истории вел себя как коллективный Лысенко? Государства? ООН? С помощью главы ВОЗ Тедроса Адханома Гебрейесуса? Министра марксистского эфиопского правительства, который называл эпидемию холеры «острым водянистым поносом» и получил свою должность благодаря Китаю? Эта перспектива, по правде говоря, пугает больше, чем любое отсутствие регулирования.

Скорее всего, этот процесс просто придется пережить. Так же, как человечество пережило процесс ранней индустриализации, — с дымом, валящим из труб, с 16-часовой работой на фабриках, с силикозом от угольной пыли и раком легких от асбеста, — ему придется пережить процесс ранней биоинформатизации. В ходе которого каждый студент сможет взять RBM S-белка панголина, взять фуриновый сайт, всадить его на основу другого вируса, прогнать через гуманизированных мышей — и получить SARS2. Или что похуже.

Ах да. Кстати. Помните новый грант, который Фаучи после всего таки выделил Дашеку, на $7,5 млн? Это грант на изучение вирусов, которые могут передаться человеку в Южной Азии. «Мы будем работать в отдаленных местах Малайзии и Таиланда, чтобы быть на переднем крае, там, где начнется новая эпидемия», — расчувствовался после его получения д-р Дашек.

Верю д-ру Дашеку. Наше будущее в надежных руках.

*Тяжелый острый респираторный синдром (ТОРС, англ. SARS) — респираторное вирусное заболевание, вызываемое коронавирусом SARS-CoV (англ. Severe acute respiratory syndrome coronavirus).

**Мокрый рынок — крупные торговые площади, где продают живых животных, которых тут же часто умерщвляют для употребления в пищу.

***Кодон (кодирующий тринуклеотид) — единица генетического кода, тройка нуклеотидных остатков (триплет) в ДНК или РНК, обычно кодирующих включение одной аминокислоты. Последовательность кодонов в гене определяет последовательность аминокислот в полипептидной цепи белка, кодируемого этим геном.

https://novayagazeta.ru/articles/2021/06/05/pobeg-iz-ukhania