© Scientae Vulgaris, текст, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Так уж вышло, что сегодня политика и общественное мнение становятся важнее реальных фактов и исторических событий. Выдающиеся люди, ученые и медики, исчезают со страниц истории в угоду современным взглядам. Ложь умножается на маркетинг и политику, капитализация заменяет факты. Вы с легкостью поймете, о чем я говорю, если попробуете изучить учебники по мировой истории, изданные в разных странах, но об одном и том же периоде времени. И, что удивительно, это применимо не только к истории в целом, но и к истории медицины. Важные открытия и достижения приписываются «своим» ученым в противовес «чужим». На благодатной почве из капитала расцветают мифические понятия о «вредном» и «полезном». Внезапно распространять БАД или брошюры о вреде вакцин или ГМО становится выгоднее, чем труды по истории средневековой медицины Китая, и мы получаем то, что имеем. Не так ли?

Как-то, будучи в музее науки китайского города Гуанчжоу, я попал на международную выставку об истории антибиотиков и их влиянии на современное сельское хозяйство и будущее человечества в целом. Выставка начиналась со стенда про Александра Флеминга, пенициллин и первое лекарство. «Секунду, – подумал я. – А где же все те, кто был до Флеминга?» Вот вам и значимое событие международного уровня с экспертами, говорящими умные вещи. Ни одного слова и ни одной фамилии, кроме Флеминга? А где русские ученые или Берлинский университет со «всемогущим» Кохом? Где все?

«А кто все?» – спросили бы меня китайцы, если бы понимали русскую брань. И действительно, если сегодня какой-нибудь пытливый ум, ну или любопытный умишко, загуглит что-то вроде «первое лекарство», то он с большой долей вероятности натолкнется на статью в Википедии или другом «достоверном» и «документальном» издании, где будет помпезно и с трагизмом рассказано про досточтимого сэра Александра Флеминга, создавшего из плесени пенициллин. Но если читатель решит, что его плесень и была первым антибиотиком или, упаси нас Гиппократ, вообще первым настоящим лекарством, он столкнется как раз с первым мифом в истории медицины. Ну или, если хотите, упрощением истории. Чтобы избежать этого упрощения и мифологизации важного аспекта нашей жизни, на эту историю нужно смотреть комплексно и с самого начала, и изучать её под разными углами, делая свои выводы, основанные на фундаментальных знаниях.

Можно ли сказать, что Первая мировая война началась из-за убийства эрцгерцога? Или что кокаин повлиял на Фрейда? А барбитураты на Мэрилин Монро? А не наоборот? История болезней нашего вида тесно связана с политикой, войнами, миграциями, голодом, эпидемиями и кровью тех, кто непосредственно в этом участвовал. Всё вместе представляет собой чудовищный клубок взаимосвязей в нашей реальности, которую, увы, становится модным переписывать так, как удобно сейчас.

Флеминг не был даже близко к первым исследователям пенициллина и уж точно не был первым изобретателем первого в мире антибиотика. Кем же он был? Шотландским врачом и микробиологом. Наравне с пенициллином, или, если точнее, бензилпенициллином, к его имени принято относить и открытие лизоцима в 1923 году.

За эти два открытия сэр Александр получил Нобелевскую премию, был посвящен в рыцари, попал в список 100 самых важных людей 20-го века от журнала Тайм, был выбран каналом Би-би-си как один из 100 величайших британцев… и так далее и тому подобное. Но если пытаться восстановить картину изобретения пенициллина, как просто какого-то произошедшего события, то оно выглядело примерно так. К концу 1930-х Александр занимался изучением трудов Джозефа Уорвика Биггера по стафилококкам, который в 1927 году опубликовал свои наблюдения роста колоний Staphylococcus aureus – золотистого стафилококка. Если кратко, то суть одной из обнародованных проблем его исследования была такой: он изучал гемолизин и размножал для этого стафилококки, но внезапно бульон, взятый из подмышечного абсцесса больного, при многократном размножении в чашках петри привел к появлению десятков колоний стафилококка, различных по цвету и форме.

Находка напугала ученых, но, де-факто, это означало выделение штаммов (изолированная культура, вид бактерий). Тогда это было популярное и неожиданное открытие – вместо одного патогена появился десяток. Это как наловить голубей у соседней помойки, а они все оказались разных видов (только, пожалуйста, не проверяйте это сами). Джозеф исключил случайное заражение образцов, но выделить какой-то один штамм и работать с ним у него не получилось. Он так и написал: «Это невозможно» (и это можно прочитать в оригинальном издании).

Флеминг был одним из многих, кто хотел перепроверить открытие Биггера самостоятельно и посмотреть своими глазами на эти разные бактерии, возникающие из одного образца. В сентябре 1928 года он поместил стафилококки в разные чашки с агаром, разложил по лаборатории и уехал в отпуск с семьей. Спустя несколько дней он вернулся из Саффолка, перевернул календарь, посмотрел на дату и потом заметил, что одна из засеянных культур была заражена грибком и образец был испорчен. Но колонии стафилококков, непосредственно окружающие загрязнение, погибли, тогда как другие колонии стафилококков, расположенные чуть дальше, чувствовали себя хорошо. Флеминг сказал «это забавно», показал зараженную культуру своему помощнику Мерлину Прайсу, который определил, что загрязнение вызвано плесенью рода Penicillium. И всё: вот вам и открытие. Сегодня, кстати, на этом памятном месте Лаборатория-музей Александра Флеминга. Затем Флеминг решил вырастить плесень в чистой культуре и при последующих испытаниях обнаружил, что культуральный бульон действительно содержит некое антибактериальное вещество. Он исследовал его положительное антибактериальное действие на многие организмы и заметил, что тот влияет на самые разные бактерии, вызывающие гонорею, скарлатину, пневмонию, менингит и дифтерию.

После нескольких месяцев плодотворной работы он нарекает «сок плесени» пенициллином. Случилось это 7 марта 1929 года. Флеминг опубликовал свое открытие в Британском журнале экспериментальной патологии. Но революции в медицине не произошло. Человечество не победило все патогены, и светлое будущее не настало. Выращивание Penicillium было довольно трудоемким и медленным процессом, а после выращивания было еще труднее изолировать антибиотический агент. Сам Флеминг считал, что его открытие не представляет ценности из-за проблем с производством вещества и его медленного воздействия. Здесь начинается первая путаница. Насчет самого Флеминга и его открытия письма в редакцию Тайм писали не раз. В частности, писал и заведующий одним из отделений больницы Св. Марии в Паддингтоне, Алмрот Райт, который прямо указывал: «Давайте не будем делить лавры первенства, пусть Алексндр будет palmam qui meruit ferat» – награжден/несет пальму первенства как достойный. В достоинстве ученого я не сомневаюсь, просто не имею на это права, но и сказать, чья же пальма, с позиции сегодняшнего времени, действительно сложно.

Одной из главных проблем является даже не то, что про антибактериальные свойства плесени писали и до Флеминга, и не один раз. Сегодня сказать точно, какой вид пенициллиума использовал Флемминг, невозможно. Большинство его современников называли самые разные виды пенициллиновой плесени как Penicillium glaucum. Сам он считал, что это P. chrysogenum, его коллега Чарльз Дж. Ла Туш идентифицировал его как P. rubrum. Позднее оба названия исправили на P. notatum, затем официально приняли как P. chrysogenum, а в 2011 году снова исправили на P. rubens. Помимо этого фактора, не представляется возможным установить, как именно проводились клинические исследования – как пенициллин поступал в организм, в какой форме, виде и количествах.

Вторым после Александра Флеминга по упоминаемости в связи с антибиотиками идет Эрнест Дюше. Но и в его случае мы не можем точно установить, что исследовал Дюше, которого французы теперь вспоминают, как забытого героя. Жанна д’Арк в микробиологии практически. Дюше сделал открытие об антибактериальных свойствах плесени за 32 года до Флеминга, исследуя влияние компонента плесени на патогены тифа. В 1897 году, для получения докторской степени, он представил общественности исследование, в котором рассматривались терапевтические возможности плесени, проявляющиеся в результате их антимикробной активности.

Думаете, героев было двое? Вовсе нет. Наука и научные достижения чрезвычайно редко бывают достижениями одного человека. Или двух. Или трех. Коллаборация: куда же без неё.

В Бельгии в 1920 году Андре Грация и Сара Дат также наблюдали грибковое заражение одной из своих культур Staphylococcus aureus, которое подавляло рост бактерии. Они определили его как вид Penicillium и представили свои наблюдения в виде статьи. Ученый из Института Пастера, костариканец Клодомиро Пикадо Твайт, аналогичным образом зафиксировал антибиотический эффект Penicillium в 1923 году.

В 1913 году американские учёные Карл Альсберг и Отис Фишер Блек получили из Penicillium puberulum токсичную субстанцию, обладающую противомикробными свойствами (в 1936 году выяснили, что это была пенициллиновая кислота). В 1904 году русский учёный М. Г. Тартаковский сообщил, что вещество, выделяемое зелёной плесенью, подавляет развитие возбудителя куриной холеры.

В 1896 году итальянский врач и микробиолог Бартоломео Гозио выделил из Penicillium микофеноловую кислоту, которая была активна против возбудителя сибирской язвы.

В начале 1870-х годов исследованием плесени одновременно занимались медики Алексей Герасимович Полотебнов и Вячеслав Авксентьевич Манассеин, которые, изучив грибок, идентифицированный как Penicillium glaucum (но сегодня мы точно не уверены), подробно описали основные бактериостатические свойства зеленой плесени (Маннасеин В.А. «Об отношении бактерий к зеленому кистевику (Penicillium glaucum L. К. S., Penicillium crusta-ceum F. R. S.) и влиянии некоторых средств на развитие этого последнего», ч. 112, кн. 9, с. 29, кн. 10, с. 138, 1871). Полотебнов установил негативное воздействие плесени на гнойные раны и язвы, рекомендовав её для дальнейшего изучения. Его работа «Патологическое значение зелёной плесени» вышла в 1873 году. Но идея на тот момент не получила дальнейшего практического применения.

Но возникла она почти за 50 лет до Флеминга. Как вам?

Знал ли об этих исследованиях Александр Флеминг? Вряд ли. Но открытие было уже сформировано, описано несколько раз до него и является достоянием десятков ученых, работавших, в том числе, и рядом с ним. Сэр Джон Скотт Бердон-Сандерсон, например, так же начинал в больнице Св. Марии (1852–1858), а затем работал там лектором (1854–1862). Он заметил, что культуральная жидкость, покрытая плесенью, не вызывает роста бактерий. Открытие Бердон-Сандерсона побудило в 1871 году Джозефа Листера, английского хирурга и отца современной антисептики, исследовать образцы мочи, загрязненные плесенью. Он обнаружил, что она не допустила роста бактерий. Листер описал антибактериальное действие на человеческие ткани вида плесени, которую он, как и все, назвал Penicillium glaucum.

В 1874 году доктор Уильям Робертс (Манчестер, Англия) заметил, что бактериальное заражение обычно отсутствует в лабораторных культурах Penicillium glaucum. Джон Тиндалл продолжил работу Бердона-Сандерсона и продемонстрировал Королевскому обществу в 1875 году антибактериальное действие гриба Penicillium. В конце концов, существовали параллельные исследования по сибирской язве. К этому времени было выяснено, что вызывает её Bacillus anthracis, а в 1877 году французские биологи Луи Пастер и Жюль Франсуа Жубер доказали, что культуры бацилл сибирской язвы при поражении плесенью могут быть успешно подавлены.

Вся эта история касается только лишь обнаружения факта антимикробной деятельности определенной плесени. Мы даже не коснулись того, откуда вообще стало возможным наблюдать этот удивительный микромир. Это прямые отсылки к революционному открытию Августа Кёлера – освещение образцов при микроскопии фокусировкой конденсора с помощью полевой диафрагмы – из Carl Zeiss AG. Не забудем и самого Карла Цейса с его масляно-иммерсионными линзами. Это и чашки петри Рихарда Юлиуса Петри из Берлинского университета. И агар-агар – благоприятная среда для роста и размножения бактерий – Вальтера Гессе, а вернее, изобретение его жены с его же слов. И, конечно, сам Герман Генрих Роберт Кох, который был руководителем и Рихарда, и Вальтера. Был ли Флеминг первым? Нет, точно не был. Достоин ли он награды? Не меньше, чем все ученые, занимающиеся сложнейшими исследованиями неизвестных патогенов и изобретением новых лабораторных методов анализа и борьбы с болезнями.

Во-первых, выясним, что такое лизоцим. Сегодня лизоцим получают из белка куриных яиц. Но, вообще, это сложный фермент, который можно найти в организмах животных в тех местах, которые наиболее плотно общаются с окружающей средой, – в слизистых, в молоке, в слезной жидкости и в слюне. Во-вторых, чисто технически, Флеминга существенно опережает Павел Николаевич Лащенков, которые ещё в 1909 году в Томске предположил наличие протеолитических ферментов в белке куриных яиц и на основании экспериментальных исследований установил в белке наличие особого вещества, т. н. лизоцима, антибиотика животного происхождения. Результаты этого выдающегося открытия были опубликованы в статье «О бактериоубивающем и о тормозящем действии куриного белка» (Вестник гигиены, 1910).

Но выдающийся ученый и автор одного из первых учебников гигиены от 1913 года, награжденный на Всероссийской гигиенической выставке в Петербурге золотой медалью, сегодня постыдно забыт. Так почему же именно французские и английские ученые изобрели первые в мире лекарства, а не итальянцы, не немцы и не русские? Даже если бы мир готов был услышать все голоса без исключения, пожалуй, ни те ни другие не могут претендовать на абсолютное первенство. Ведь содержащие лизоцим жидкости, такие как яичный белок и грудное молоко, использовались для лечения глазных инфекций ещё в Древнем Риме. Как и некоторые свойства грибов, плесени и растений использовали в древних культурах Египта, Греции и Индии, причем независимо друг от друга. Ну и кто же тогда был «первым»?

Как написал Эрнест Дюше в своем революционном труде о противостоянии плесени с бактериями («Contribution à l’étude de la concurrence vitale chez les micro-organismes: antagonisme entre les moisissures et les microbes») в 1897 году: «плесень проявляет свои антимикробные свойства в конкурентной борьбе». Так что, положа руку на сердце, ничего мы, человечество, особо не придумывали. Мы лишь открывали этот мир через пробы и ошибки, бесконечно соревнуясь между собой в бессмысленной гонке. Так когда же началась медицина и что было первым лекарством? Усаживайтесь поудобнее – чтобы осмыслить историю медицины, нам придется начать с самого начала. А началось всё с большого взрыва…

Конечно, мой сочный эпитет про начало медицины с большого взрыва есть не что иное, как ирония. Но начнем мы действительно издалека.

Сам термин «антибиотики» достаточно любопытен: анти – био. Греческое ἀντι и греческое же βίος вместе формируют комбинацию – «против жизни». Как будто мы изобрели саму смерть. И почему как будто? Так и есть. Каждая загадочная субстанция, которую мы нарекаем антибиотиком, создана если не для убийства, то, как минимум, для беспощадной борьбы с микробами. Таких субстанций много, и, например, сульфаниламиды не являются антибиотиками – в отличие от созданного самой природой пенициллина, они полностью созданы нами как антибактериальный агент и представляют собой пример противомикробной химиотерапии. За что мы ни возьмемся, буквально везде видны следы борьбы: против микробов, против жизни, против «гноя» (σηπτικός, септикос – «гноистый»). Везде нас что-то, а вернее кто-то, не устраивает. Всегда есть кто-то, кого нам надо непременно убить, уничтожить и извести – с поверхности кожи, раны, организма в целом. А ведь есть и более амбициозные задачи: грядка, поле… а иногда и планета.

Чтобы действительно понять, с чего началась эта война, придется прикоснуться к другой науке. Подобно древним мифическим теориям зарождения жизни из плоти великана Имира, Ямы, Пуруша или Диониса, нам тоже нужно обратиться к «плоти», к основе нашего мироздания. Если кровь Имира – это реки, то плоть его – это почва. А нас интересует конкретно микробиология почвы. Приблизительно от двух до четырех миллиардов лет назад первые древние бактерии и первые микроорганизмы появились в океане. Они научились связывать молекулы азота, размножились и создали атмосферу, наполнив её кислородом. Разнообразие их ширилось и росло, постепенно они колонизировали почву. Из почвенных микроорганизмов появились бактерии, актиномиценты, водоросли, простейшие. Жизнь расцвела и заколосилась миллиардным многообразием.

Сегодня население земли неуклонно приближается к круглому числу в 10 млрд двуногих. Именно столько бактерий содержится в каждом грамме ризосферы – микрокосмоса, образуемого вокруг корней растений. Вся наша цивилизация численно умещается в щепотке грунта из вашего подоконного фикуса. И этот биом невероятно, просто потрясающе, разнообразен. Только в 2011 году ученые обнаружили на корнях сахарной свеклы более 30 000 видов бактерий и архей. Ризосферу актуально сравнивать с микрокосмосом ещё и потому, что она так же подвержена изменениям. Это хрупкая структура, на которую влияет множество факторов. Она состоит из сотен тысяч переменных, в основе которых не только температура, влажность, состав минеральных веществ, но и просто эпичные противостояния. Но если для перемещения небесных тел в космосе нужны миллиарды лет, то видовой состав ризосферы способен измениться в считаные часы. Микроцивилизации бактерий появляются и исчезают, сменяя одна другую. А фикус всё так же стоит, как ни в чем не бывало.

Кто населяет эту микровселенную? Из всего многообразия я бы остановил пытливый взгляд и ум на актинобактериях. Это тип грамм-положительных бактерий, которые включают и наземные и водные виды. Интересны они нам не только тем, что их большинство, но и потому, что вносят свой непосредственный вклад в наше процветание и экономическое благополучие. Чего про каждый род бактерий сказать нельзя.

Благополучный рост большинства растений обязан способности актинобактерий разлагать органические вещества в питательный субстрат, а значит, и сельское хозяйство, и хвойные леса, и тропические джунгли – всё держится на могучих плечах этого микроатланта. И если мы сравниваем реальную картину возникновения жизни со скандинавской мифологией, то суша, возникшая из мяса/плоти великана Имира, в реальности появилась при помощи этих небольших ребят. Ведь именно актинобактерии способны создать из сложных белковых молекул, да и почти из любой органической формы, набор питательных веществ, где жизнь сможет снова начать процветать. Конечно, эта роль принадлежит им не единолично, в процессе участвуют и другие бактерии. Но актинобактерии занимают свою нишу в этом огромном круговороте. И если, например, царство грибов выполняет схожие задачи, то разница в размерах между ними практически исключает конкуренцию. Более того, актинобактерии включают в себя интереснейшие роды и виды бактерий, уникальные по своему воздействию на окружающий мир.

К примеру, Актиномицеты, как отряд, похожи на грибы, так как они собираются в обширные колонии, выращивая своеобразные мицелии. А род бактерий Франкиа связывают молекулы азота с помощью фермента нитрогеназы в аммиак, существуя в тесном симбиозе с актиноризными растениями (те, которые подходят для этого симбиоза). Не обращайте внимания на сложные названия. На самом деле, это те самые нитчатые грибоподобные узелки, формирующиеся, например, на корнях бобовых (слева). Большинство штаммов Frankia специфичны для разных видов растений. Эти бактерии могут обеспечить большую часть, если не все, потребностей растения-хозяина в азоте. В результате актиноризные растения способны колонизировать и процветать на почвах с низким содержанием питательных веществ. Но, если Франкиа образует клубни на горохе, то, например, Mycobacterium из того же рода актинобактерий могут сформировать клубни в наших легких – вот и Mycobactérium tuberculósis (справа). И все эти живые существа постоянно меняются, борются друг с другом за более теплые и сытные места миллионы лет. Тогда давно, миллиарды лет назад, на Земле не было ещё ни одного многоклеточного живого существа, но уже были антибиотики – как оружие бактерий в борьбе друг с другом.

Еще один яркий пример – один из крупнейших родов актинобактерий, Streptomyces. Именно они – источник многих антибиотиков, которыми мы пользуемся сейчас. А кто они? И почему именно они? Самое интересное, вы их прекрасно знаете, хотя бы по запаху. Streptomyces являются самым крупным родом из Actinobacteria семейства Streptomycetaceae. Их достаточно много, более 500 видов. Как и другие актинобактерии, стрептомицеты грамположительные. Живут они преимущественно в почве и гниющей растительности, большинство из них производят споры и вместе с этим источают совершенно особенный, «землистый» запах.

Получается, тот самый запах почвы, который мы так хорошо знаем, и есть прямой продукт их деятельности. Вспомните, как пахнет кусок влажного чернозема (или любого другого субстрата) – этот землистый запах вы совершенно точно знаете, если хоть раз в жизни брали в руки лопату. Именно этот аромат выдает наличие стрептомицет. А ещё ими пахнет мясо карпа или сома, ими пахнет лес после дождя, болото, вскопанные и политые грядки. Откуда же этот запах? Всё дело в геосмине (геосмин, секвистерпен класса тирпенов, или, проще говоря, один из углеводородов, производимый жизнью на нашей земле). И у людей на него действительно заточен нюх. То есть именно наши носы чувствуют его особенно хорошо, так вышло эволюционно. И именно с этим запахом стрептомицетов связано множество наших надежд – они производят более двух третей клинически полезных антибиотиков, таких как неомицин, ципемицин, гриземицин, ботромицины или хлорамфеникол. Само название антибиотика «стрептомицин» – непосредственная отсылка к этому роду бактерий Streptomyces. Это редко встречающиеся патогены, хотя иногда инфекции у людей, такие как мицетома, могут быть вызваны S. somaliensis и S. sudanensis., а иногда и у растений – патогенными S. caviscabies, S. acidiscabies, S. turgidiscabies и S. scabies.

Тут я должен напомнить, что в книге речь идет не про историю антибиотиков, а про историю медицины. Какая же медицина может быть у одноклеточных бактерий, пусть и чрезвычайно полезных для нашего вида, но всё-таки бактерий? Хорошо, давайте разберемся, что тогда медицина? «Ars medicina», ни много ни мало, это «искусство исцелять». Возможно, мэтры науки скептически посмотрят на столь короткую версию определения. Ведь в классическом понимании медицина – это наука. То есть система научных знаний и практической деятельности, целями которой являются укрепление и сохранение здоровья, продление жизни, предотвращение и лечение болезней, облегчение страданий. Но систематизация научных знаний – удел современных ученых, а попыткам лечения и облегчения страданий очень много лет.

Возможно, в неэллинской античности какой-нибудь лекарь давал травы пастуху, и они помогали, но у нас просто не сохранилось записей, а традиция лечения была устной и несистемной. Разве это не медицина? Разве палеолитический человек, с энтузиазмом трепанировавший череп своего палеолитического друга, без единого намека на системный научный подход, не творил медицину? Безусловно, назвать его медиком или доктором сложно, и абсолютно так же спорен и результат всех этих действий. Прежде, чем человечество осознает и систематизирует знания о жизни, здоровье и лечении, тысячи, если не миллионы, таких нелепых попыток целительства испытают на себе многие поколения. Но без попыток не было бы и системы. Не было бы эмпатии у нашего вида, не было бы концепции группового выживания, не было бы межвидовой конкуренции. Откуда, в таком случае, начинается история первой попытки одного живого существа вылечить другое или помочь ему?

Казалось бы, речь сейчас идет о «всего лишь» одноклеточных, и до систематизированной науки выживания и организованной борьбы между видами им далеко. Но также не думайте, что это привилегия только высших животных. Оглянитесь вокруг. Можно не вглядываться в пол в поисках ползущего грекса, но и люди не единственный светоч совершенства в этом плане. Возьмите хотя бы растения: почти все листья выделяют небольшое количество летучих химикатов, но когда растение поражено травоядными насекомыми, некоторые виды выделяют гораздо больше летучих веществ, чем обычно. Химический состав таких летучих соединений зависит от вида растений и видов травоядных насекомых. Иногда эти летучие вещества так подобраны зеленой жертвой, что привлекают как паразитических, так и хищных насекомых, которые являются естественными врагами травоядных. Они также могут вызывать защитные реакции у соседних растений. Такие химические вещества, которые функционируют в качестве связи между видами, а также те, которые служат посредниками между представителями одного и того же вида, называются семиохимическими веществами (от греческого «семейон» – знак или сигнал). Сигнальная химия растений весьма разнообразна и многозадачна.

Летучие фитохимические вещества служат виду или конкретной популяции, способствуя или сдерживая взаимодействия между растениями и насекомыми-травоядными. Например, проростки пшеницы, не поврежденные травоядными животными, привлекают тлю, тогда как запахи, исходящие от проростков пшеницы с высокой плотностью тлей, отталкивают других тлей. Для бабочек-парусников летучие вещества растений-хозяев усиливают действие стимуляторов контакта, увеличивая частоту посадки и откладки яиц. Чем вам не 一孩政策 («и хай чын кыа») – политика Китая «одна семья – один ребенок», действовавшая с 1979 по 2015 г. Или не материнский капитал, введённый для повышения рождаемости? Странное сравнение? Но ведь и там и там речь идет о контроле численности среди меньшего в интересах большего.

В дополнение к набору соединений, которые делают листья растений особо привлекательными или неприятными для травоядных, летучие терпеноиды и другие соединения, выделяемые листьями в ответ на повреждение насекомыми, позволяют насекомым-паразитоидам (например, паразитическим осам) и хищникам различать зараженные и незараженные растения. Таким образом, это не какой-то набор случайной панической биохимии, а вполне целевая помощь. Эти сигналы стресса приводят к активному взаимодействию между поврежденными растениями и третьим трофическим уровнем. В качестве примеров мы можем привести растения фасоли и яблони, которые производят летучие вещества, привлекающие хищных клещей, или терпиноиды, которые выделяются при повреждении паутинным клещом кукурузы и хлопка. Они привлекают перепончатокрылых паразитоидов, нападающих на личинок нескольких видов чешуекрылых. В последнем случае самка паразитоида вводит свои яйца, жаля гусениц, а личинки осы заживо съедают вредного червяка. Далее вылупляется новое поколение ос, что усиливает эффект привлечения, ведь прерывается цикл не только ужаленной гусеницы, но и десятков других гусениц, которые окажутся соседями с новым поколением хищников. Чем это не пример лечения себя и себе подобных?

Одним из аргументов против такой постановки вопроса можно было бы назвать отсутствие высшей мыслительной деятельности. Растение не способно переживать, и амебы не чувствуют душевного подъема от элементов социализма в ходе своей деятельности. В обоих случаях это всего лишь определенная программа, эволюционно обусловленный процесс, пусть и несколько необычный. Но давайте изучим, где кроется эмпатия, типичная для нас? Где этот орган сопереживания и как его измерить? Клото, Лахесис и Атропос – три мойры, прядущие судьбы в греческой мифологии, именно этот образ приходит в голову при словах «веретено, судьба, важное решение». Любопытно, что именно веретенообразные нейроны, вероятнее всего, определили судьбу гоминид (прогрессивные приматы).

Как и в случае со многим содержимым черепной коробки, мы не можем точно сказать, что делают эти нейроны и для чего нужны. Но они очень специфичны, развились недавно, и это один из серьезных физиологических моментов, отделяющих нас от других млекопитающих. Говоря недавно, я имею в виду недавно с эволюционной точки зрения – всего-то 15–20 миллионов лет назад. Возможно, они ответственны за социальные функции и быструю обработку информации. Что мы точно знаем об этих нейронах? Это специализированные клетки, обнаруженные в трех очень ограниченных областях человеческого мозга – передней поясной коре, островковой доле и дорсолатеральной префронтальной коре. Первые две области регулируют эмоциональные функции, такие как сочувствие, речь, интуиция, социальную организацию у людей. С третьей всё не так однозначно. И, казалось бы, вот простой ответ: у нас развились специальные отделы мозга, и мы научились переживать и сочувствовать и придумали медицину. Но интересно то, что веретенообразные нейроны есть не только у гоминидов, но и в головном мозге горбачей, финвалов, косаток, кашалотов, афалинов, серых дельфинов, белух, а также африканских и азиатских слонов. При этом именно у китов веретенообразных клеток больше, и они живут вдвое дольше, чем люди. Естественно, точную функцию веретенообразных клеток в мозге китов определить ещё сложнее, чем у гоминидов. В конце концов, за китами сложнее наблюдать хотя бы потому, что мы их почти истребили. Да и среда обитания у нас разная.

Один из самых хорошо изученных примеров самолечения среди человекообразных обезьян пришел к нам из самой глубокой части бассейна Конго. Барбара Фрут и ее команда из Института эволюционной антропологии Макса Планка в Лейпциге, включая ее мужа Готфрида Хохмана, изучали бонобо с 1990 года. Исследователи тихо сидели в лесу, наблюдая за конкретной колонией животных и исследуя землю под их стоянкой, ловя момент для сбора фекалий – наука ведь всегда наука, правда? Именно их охота на фекалии показала, как бонобо справляются с паразитарными инвазиями. Полевые исследования Фрут проводились в течение нескольких недель, с октября 2007 года по июнь 2009 года.

Ее команда изучала сообщество бонобо на окраине национального парка Салонга, примерно в 25 километрах от ближайшей деревни. Исследователи следили за бонобо, передвигаясь пешком, иногда ползая под виноградными лозами, иногда пробираясь за ними через болота и грязь, держась на расстоянии не менее семи метров. В масках, чтобы предотвратить привыкание к людям. Фрут наблюдала целыми днями, тщательно фиксируя каждый момент жизни обезьян. Одним из любопытных наблюдений для нее стало то, что бонобо употребляли в пищу Manniophyton fulvum, кустарник, который местные жители используют для изготовления ловушек для животных. Сидя в лесу и считая количество листьев в минуту, Фрут и ее коллеги своими глазами увидели, как бонобо собирали листья и стебли M. fulvum и затем клали их на язык. Как следует обслюнявив их, они снова их вынимали и скатывали в шар, стараясь не касаться их при этом губами. Затем плотно спрессованные шарики они глотали, не разжевывая. Согласно отчету 2013 года, опубликованному в Американском журнале приматологии, исследователи наблюдали это явление аж 56 раз. Фрут отмечает, что это растение не входит в обычный рацион бонобо. Они глотали его, когда погода была благоприятной для паразитов (имеется в виду сезон дождей). Затем бонобо привычно отправлялись спать на деревьях. На следующее утро, после того, как Фрут наблюдала проглатывание листа, исследователи собирали образцы фекалий. Всего за сезон было собрано 694 образца, упавших на землю. Теория коллеги Фрут, Хаффмана, состоит в том, что обезьяны используют листья как наждачную бумагу, чтобы очистить кишечник от паразитов в пик сезона распространения.

Фишка растения Manniophyton fulvum в особых волосках на внешней стороне листьев – при соприкосновении с открытой нежной кожей губ или тыльной стороны ладони даже у бонобо могут появиться язвы и ожоги. Команда Фрут отметила, что скорость выхода фекалий у бонобо не изменилась, более того, листья попадались в них даже спустя двадцать четыре часа. Что навело ученых на мысли, что шар M. fulvum не какая-то случайная форма употребления растения, а своего рода кишечная капсула. Импровизированная оболочка замедляет прохождение растения через пищеварительную систему обезьян, продлевая воздействие на кишечник и, соответственно, паразитов. Примерно так работают современные лекарства в медленно растворяемых капсулах. Вы пьете лекарство, и оно в капсуле доходит до нужного отдела вашего ЖКТ, усваиваясь именно там, а не растворяясь в желудке. Помимо вывода паразитов, M. fulvum обладает общим противовоспалительным и заживляющим свойствами. Более того, это растение широко используют в виде свечей и клизм для лечения геморроя. Фрут и её коллеги предположили, что это вообще одно из первых лекарств, известных человекообразным гоминидам.

Подтвердить предположение Фрут мы можем, обратившись к археологическим раскопкам, где следы лекарственных растений обнаруживают рядом с человеческими останками и артефактами прошлого. В статье по эволюционной антропологии 2019 года археолог Карен Харди проанализировала виды растений, обнаруженные на семи археологических раскопках на Ближнем Востоке, датируемые примерно 8000–790 000 лет назад. В течение этого периода регион был заселен Homo sapiens, неандертальцами и более ранними формами предков человека. Из 212 идентифицированных видов растений около 60 % были лекарственными и съедобными – они могли быть использованы для еды, лечения или того и другого. Так что сказать с уверенностью, для чего их съели и какой эффект они дали, мы не сможем. Но куда более интересна другая часть: еще 15 % обнаруженных растений были несъедобными, но в малых дозах могли иметь лечебные свойства. Такие растения употреблять без особой надобности было просто опасным. А с точки зрения древнего человека, рационализм употребления в пищу опасных и безопасных растений был куда более важен, чем сегодняшние кулинарные пристрастия.

Если мы посмотрим и почитаем более ранние работы Карен Харди и её коллег, изучавших питание первых гоминидов по молекулам, найденным в окаменелых зубных налетах неандертальцев возрастом около 50 000 лет из города Эль-Сидрон, в Испании, то найдем множество свидетельств того, что зоофармокогносия с гоминидами дружат достаточно давно. В одном образце от женщины с абсцессом зуба команда определила соединения, которые, вероятно, происходят из тысячелистника и ромашки, достаточно горьких растений с низкой питательной ценностью, но известных своими лечебными свойствами даже сегодня. Позже генетики исследовали зубной камень того же неандертальца на других зубах и обнаружили ДНК тополя – дерева, которое содержит салициловую кислоту, естественное обезболивающее, используемое сегодня в виде аспирина, а также разновидность Penicillium. Возможно, крохотные фрагменты ДНК этих организмов случайно оказались во рту неандертальца, пока она спала на земле, жила на природе и экспериментировала с кулинарией. Но также возможно, что эта женщина страдала от зубной боли и дентальной инфекции и намеренно принимала определенные лекарства: антибиотик на основе пенициллина, обезболивающее на основе тополя и противовоспалительное из ромашки или тысячелистника. Если бы это было так, то Нобелевская премия должна была быть отдана этой женщине на 50 000 лет раньше, чем Флемингу. Но так ли всё просто?

Хотя идея самолечения растениями не является чем-то новым для палеолита, возможность активно изучать это явление и строить гипотезы появилась не так давно. Только в XXI веке мы научились восстанавливать химические биомаркеры и идентифицировать ДНК лекарственных растений. В большинстве своем помогает исследование зубного камня. Всё дело в том, что зубной камень возникает в результате кальцификации зубного налета и действует как ловушка для материалов, которые проходят через рот. Процесс образования зубного камня прекращается со смертью, именно поэтому зубной камень имеет высокую археологическую ценность. Всё, что оказалось вовлечено в его структуру и кальцифицировалось вместе с зубным камнем, было съедено при жизни и точно не попало в окаменелый рот случайно.

В первом исследовании образцы зубного камня гоминида из неандертальского поселения Эль-Сидрон были идентифицированы как Achillea millefolium (тысячелистник) и Matricaria chamomilla (ромашка). Мы не можем установить, в каких количествах, как часто и с какой целью гоминид употребляла их, но мы знаем, что они действительно содержат соединения, зарегистрированные и используемые сегодня, и практически не имеют питательных свойств. Более того, если тысячелистник иногда используется для придания аромата в кулинарии, то травоядные просто-напросто его избегают из-за горького вкуса. Дальнейшие исследования привели к обнаружению Penicillium rubens, а также остатков ДНК сосны и тополя, следов употребления Coprinopsis cinerea – вида грибов, условно съедобных и также содержащих лекарственные соединения.

Присутствие Penicillium rubens поднимает вопрос: а были ли известны гоминиду антибактериальные эффекты определенных форм растений/грибков в начале палеолита. Ведь, когда мы его открыли при участии Александра Флеминга в 1928 году, человечество не просто шагнуло вперед, мы уже вполне неплохо ориентировались в биологии и вовсю осваивали микробиологию. Возможно ли вообще было использовать «пенициллин» как антибактериальный агент, не зная совершенно ничего ни о его природе, ни о микрокосмосе, и не имея каких-то системных сведений? Не имея той самой науки, которая «искусство исцелять»?

У нас есть лишь редкие исторические примеры такого интуитивного лечения. В арабских конюшнях раннего Средневековья седельные язвы лечили Penicillium notatum, хотя микроскопии и осознания того, как этот процесс лечения работает, не было и подавно. Есть и другие примеры, которые я приводил выше, но в описанном случае с зубным камнем речь идет про палеолит. Использование лечебных свойств требует хорошего понимания растения, потому что многие из них могут быть ядовитыми, а иногда и смертельно опасными. Например, по всей Африке насчитывается около 330 видов растений из 162 родов, использовавшихся в качестве яда при охоте и рыбной ловле. При таком разнообразии лечение неизвестного неизвестным – идея гиблая. И, если в Средние века у нас была хотя бы письменность, системность монастырских или арабских записей, то животные имеют дело с ядовитыми растениями постоянно и в совершенно разных формах. Но при этом они сохраняют здоровье, выбирают полезные, и ещё умудряются иногда использовать опасные в лечебных целях.

Например, травоядные млекопитающие или избегают опасной пищи инстинктивно или обладают метаболическими механизмами расщепления / выделения токсинов. В современной науке существует гипотеза об изменении пищеварительной системы гоминидов около 1,8 миллиона лет назад, когда изменилась структура кишечника, что привело к снижению энергии, расходуемой на пищеварение, перенаправив её на деятельность мозга. Перед этим у гоминидов, возможно, был пищеварительный тракт, который включал большую заднюю кишку, или цекоколик. ЖКТ был более массивным, больше похожим на сегодняшних крупнотелых приматов, таких как пузатые гориллы.

Хотя размер кишечника позволил повысить эффективность переваривания пищи, он уменьшил способность обрабатывать токсичные соединения (PSC), что привело к необходимости увеличения избирательности в выборе растений. У шимпанзе вывод токсинов может в значительной степени происходить внутри, самостоятельно, но достаточно долго или с помощью геофагии – поедания земли / глиняного субстрата. Обработка же токсинов человеком имеет тенденцию быть внешней. Возможно, именно это в конечном итоге привело к необходимости обработки и приготовления растений людьми. Но насколько эти действия на ранних этапах развития гоминидов были осознанны? Понимает ли бонобо, что он или она избавляется от глистов, понимала ли связь проблемы и её решения неандертальская женщина? Если у муравьев мы не можем даже представить какой-то личный опыт самолечения, а только лишь рассматриваем врожденный инстинкт, способный спасать их популяцию, то применимо ли к шимпанзе понятие самолечения как таковое? Или это как поедание домашним котиком травки – любопытный эволюционный факт, назначение которого выяснить чрезвычайно сложно. Или как в случае с дельфинами и фугу, это не имеет никакого отношения к медицине – дельфины, по одной из теорий, испытывают так острые ощущения. Так может, и пенициллин в зубном камне у гоминида использовали для вкуса или по какой-то прихоти?

Борьба с паразитами путем изменения диеты с включением растений с определенными лекарственными соединениями широко практикуется среди разных животных – от шимпанзе и до насекомых. Но наиболее изученные примеры самолечения действительно связаны с шимпанзе (Pan troglodytes) и гориллами (Gorilla). Но идентификация действия по употреблению растений, как преднамеренного, крайне сложна, так как границы между едой и лекарствами могут быть сильно размыты. Случайное употребление, употребление ради вкуса, ритуальное – это может быть что угодно.

Уничтожение паразитов – одна из немногих проблем, поддающихся самолечению. Но в целом существует достаточно широкий потенциал для лечения растениями целого спектра болезней, учитывая разнообразие биоактивных компонентов, в том числе подтвержденных, как употреблявшихся в пищу гоминидами. Исследования нескольких групп шимпанзе обнаружили, что 25–41 % от общего числа растений, съеденных шимпанзе (которое может достигать почти 200 видов), также использовались группами людей, живущих по соседству с приматами, для лечения вполне конкретных болезней.

При этом нужно отметить, что шимпанзе демонстрируют неплохие ботанические знания при выборе растений – они не просто хватают всё подряд, они знают расположение растений, когда и сколько нужно съесть, выбирают определенные части и иногда готовят их перед употреблением. В связи с этим ученые выделили четыре этапа самостоятельного поддержания здоровья у шимпанзе. Этап 1 – это «больное поведение», оно отражается в общем снижении активности. Этап 2 – избегание потенциально загрязненной воды и некоторых продуктов питания. Этап 3 – выбор профилактического или поддерживающего здоровье «лечебного питания», которое широко употребляется в то время года, когда шимпанзе наиболее восприимчивы к паразитарным инфекциям. И этап 4 – преднамеренное употребление небольшого количества специально отобранных растений, которые могут иметь низкую пищевую ценность или вообще её не иметь. Наиболее известные примеры самолечения, кроме того, подразумевают жевание весьма горькой сердцевины и глотание листьев, которые могут вызывать кишечные расстройства. Например, Vernonia amygdalina, растение, из которого шимпанзе выковыривают сердцевину и едят достаточно редко, необычайно горькое на вкус, но обладает обширными лечебными свойствами и также используется местным населением для лечения малярийной лихорадки, амебной дизентерии и избавления от кишечных паразитов.

Узнать достоверно о том, чем руководствовались древние гоминиды, мы уже не сможем. Но мы можем сделать несколько важных выводов. Во-первых, межвидовые конфликты на химическом уровне вообще не являются чем-то особенным. Травят ли бонобо глистов или дерево борется с тлей – это эволюционно сформированные способы защиты и нападения организмов в борьбе за жизнь. Во-вторых, зачастую эти системы борьбы взаимосвязаны и оказывают влияние на целую группу или популяцию. Иногда они изощрены, и тогда мы называем это зоофармокогносия. Иногда они чрезвычайно просты. И, наконец, в-третьих, эмпатия и коллективные действия не являются уникальными чертами нашего вида. Многие хотели бы помочь сородичам, многие помогают. Но, чтобы это стало по-настоящему системным, этим действиям не хватает некоторых качеств: преемственности, логической связи действия и результата, и успеха, в конце концов. Способность накапливать и передавать полезные знания должна соединиться с логикой и осознанием. Действие А ведет к последствию Б. Нужно сформировать опыт и передать следующему поколению. Когда же мы пришли к этому?

Тогда, когда у нас появилась первая бабушка. А вернее – термин, называемый антропологами «бабушкианство». Гипотеза бабушкианства – это, прежде всего, лишь гипотеза, но она достаточно удобно объясняет некоторые физиологические процессы нашего развития, такие как менопауза и адаптивная ценность расширенных родственных связей. В её основе постулат «материнской гипотезы», который гласит, что с возрастом затраты организма любой матери на дальнейшее производство потомства постепенно становятся слишком большими для неё. Отсюда следует, что наиболее целесообразным в таком случае является помощь текущему потомству с выращиванием следующего поколения. То есть быть «бабушкой» более продуктивно и энергетически оправданно для выживания вида, чем снова становиться матерью. Помогая дочери, бабушка обеспечивает выживание генов лучше, чем если бы произвела на свет ещё одну дочь. Сюда же добавляется эффект групповой пригодности. Старый индивид, достаточно развитый для осознания своего опыта, более полезен для группы, чем молодой, хотя бы потому, что этот самый старый индивид может передать более молодым сородичам опыт, логическую связь о том, что действие А ведет к последствию Б – подорожник помогает от ссадин. Особенности развития нашего вида гоминид, как прямоходящих, нюансы строения бёдер, недостатки и достоинства длинного детства и сложных социальных связей, важность продолжительной жизни после репродуктивного возраста скапливались как снежный ком, формируя наше святая святых – бабушек.

Желание поддерживать, укреплять или восстанавливать здоровье изначально следовало двумя отличным друг от друга путями – инстинктивной, или эмпирической, медициной и магией, или жреческой, медициной. Слияние этих двух направлений – сначала случайное, затем намеренное – привело к счастливым и парадоксальным последствиям популяризации профессии. Инстинктивная и эмпирическая медицина начиналась с очень ограниченной области действия – с болезненных состояний, причина или агент которых очевидны и непосредственно распознаваемы.

Это означает, что эмпирическая медицина применялась, в основном к поверхностным травмам или очевидным состояниям. Задолго до появления Homo Sapiens инстинкт животных научил их обездвиживать сломанную ногу, зализывать раны, избавляться от шипов или даже глотать слабительные растения. Плиний считает, что медицина животных непосредственно вдохновила человека. Затем человек поставил логику на службу своему инстинкту. Далее, медицинские эмпирические знания рождались из повторяющихся открытий, а также из запоминания и записи определенных счастливых результатов, полученных случайно. Знания стали передаваться, и появилась определённая система.

На этом этапе человек научился обездвиживать переломы или вывихи, извлекать доступное инородное тело, явно причиняющее боль, и прибегать к баням и диете. Облегчение, вызванное самопроизвольным вскрытием абсцесса, побудило его разрезать каменным осколком или бронзовым лезвием поверхностные скопления гноя. Осознавая тот факт, что повторное употребление одного и того же вредного вещества регулярно вызывает одни и те же расстройства, у человека возникла идея избавиться от такого вещества как можно скорее с помощью растительных лекарств, у которых он заметил рвотные или слабительные эффекты. В последующие века интуитивный и интеллектуальный эмпиризм лежал в основе многих терапевтических открытий. Случайные сравнения, вероятно, выявили на Востоке или в Византии антиподагрические свойства colchicum. Благодаря тому же умственному процессу племена американских индейцев впервые использовали жаропонижающее действие коры хинного дерева и противодиарейный эффект ипекакуаны. Из-за того, что во все времена практиковали глубоководную рыбалку, уроженцы Полинезии спонтанно изобрели искусственное дыхание на случаи утопления. Действительно, можно привести множество таких примеров.

Медицинский эмпиризм был самым ранним предшественником научных наблюдений, а затем и экспериментальной медицины. Он существовал в самые далекие времена, пока постепенно не начало смешиваться с чем-то не столь полезным – с нематериальным, с таким, как, например, религия.

Древний Ближний Восток был регионом, где зародились ранние цивилизации, которые играли важную роль в развитии человеческого общества, – его не зря называют «Колыбелью цивилизации». Но я, без тени сомнения, назвал бы его операционной. Ведь зачастую роды проходят именно там, а не в колыбели. Регион Древнего Ближнего Востока охватывал современный Ближний Восток, включая Месопотамию (современный Ирак), Древний Египет, Древний Иран, Анатолию / Малую Азию (современная Турция), Левант (современная Сирия, Ливан, Израиль, Палестина и Иордания) и Аравийский полуостров. В наши дни, для общего удобства, этот регион часто расширяют географически, и теперь он включает Восточное Средиземноморье, прилегающее к Ближнему Востоку, а именно Грецию, Крит и Кипр.

Древний Ближний Восток был первым регионом, где в практику вошло интенсивное круглогодичное сельское хозяйство. Проще говоря, где наш условный homo viridae решил осесть и отойти от собирательства на охоту, а также утратил охоту к собирательству.

Вместо этого человек разработал первую систему письма, изобрел гончарный и мельничный круг, впервые установил централизованное правительство, написал своды законов и создал империи. В общем, придумал много всего полезного. Древний Ближний Восток не только породил организованные войны, рабство и расслоение общества, но и заложил основы астрономии и математики, жречества, религии и медицины, конечно же. Но начнем мы с катастрофы. С конца, то есть.

Золотая эра древних технологий и бронзовый век для человечества закончились внезапно и трагично. Буквально за 50 лет мир изменился полностью. Не успели мы осесть на пару тысячелетий, как в одночасье рухнули целые государства, оставив только пустые руины и перелистнув учебник истории с главы «Древний мир» на «Античность», запустив процессы, которые постепенно привели к расцвету эллинов. Сегодня эта тема весьма популярна в конспирологии, и теорий произошедшего существует не меньше десятка: от массовой засухи и голода до нашествия неизвестных племен из неизвестных мест, от извержения вулкана до экономической переформации. Уильям Х. Стибинг, почетный профессор истории Университета Нового Орлеана, в своей книге «История и культура древнего Ближнего Востока», в главе 8 «Конец бронзового века», пишет, что «что-то нарушило хрупкую экономическую, социальную и политическую ситуацию, разрушило сами системы государств бронзового века и вызвало серию цепных реакций… [которые]… уничтожили цивилизации бронзового века восточного Средиземноморья».

Говоря о «цивилизации бронзового века», мы, в первую очередь, имеем в виду такую конгломерацию, как Шумерские города-государства, Аккадская империя, и некадский период Древнего Египта.

Так вот, Стибинг включает слово «чума» в свой список возможных причин, но особо не развивает эту тему. Лично мне видится, что даже если ни одна из эпидемий не была прямой причиной массового вымирания и смены цивилизационной концепции, то без неё в любом случае не обошлось, потому что любая война, голод или катастрофа идут рука об руку с десятками патогенов, всегда готовых к вторжению в устоявшийся порядок.

Марк Ван де Миероп, профессор истории Колумбийского университета, в своей книге «История древнего Ближнего Востока» говорит, что «ни одна причина не может объяснить это всеобъемлющее изменение целиком», при попытке объяснить конец бронзового века.

Оливер Дикинсон из Даремского университета придерживался аналогичной точки зрения, когда заявлял в главе 36 своей книги «Крах в конце бронзового века», что это «пустая трата времени – пытаться найти единственную причину или первопричину Коллапса».

Дикинсон в своей книге вообще предпочитает использовать термин «коллапс» и пишет, что он был результатом каскада событий, начавшихся с извержения вулканов и кометы. Которые затем вызвали засуху, которая, в свою очередь, вызвала голод, который ослабил население. А потом, как богатые, так и бедные, потому что болезнь не различает людей по благосостоянию, пали к ногам голема инфекционных заболеваний. Возможно, кто-то бы и поспорил с Дикинсоном, но скорее только о последовательности наступления этих факторов и, может быть, об исключении одного или двух. Но по существу он прав: начавшись с нескольких важных катализаторов, случилась глобальная катастрофа. Дикинсон также показал, что многие памятники были заброшены в конце бронзового века и не использовались повторно в течение многих столетий. Этого логично ожидать, когда буйствует эпидемия инфекционных заболеваний. В список заброшенных древних городов были включены такие места, как Гла, Мессения и Криса в Эгейском море, помимо хорошо задокументированного и известного Хаттуса, столицы хеттов в Анатолии. Большой мегаполис по меркам того времени.

Доктор философии Гай Миддлтон в своей «Теории микенского коллапса» поддержал идею инфекционного заболевания, как одной из причин коллапса Древнего мира. В главе «Чума и эпидемии» он заявил: «Основная проблема гипотезы чумы – это отсутствие свидетельств». Он также говорит: «Многое в гипотезе чумы кажется привлекательным, поскольку она может объяснить изменения в структуре расселения, материальные и социально-культурные изменения и долгосрочное сокращение численности населения». Гипотеза чумы хороша и для «объяснения изменчивости разрушений», потому что «дворцовые районы могли быть более плотно заселены и, следовательно, более серьезно затронуты, в то время как менее населенные периферийные районы… меньше страдают».

Бубонная чума – это название предполагаемого заболевания, а её патоген – Yersinia pestis – передается человеку блохами от мелких грызунов, например крыс. Без лечения умирают двое из трех инфицированных людей в течение четырех дней. С точки зрения классической исторической науки, первой вспышкой бубонной чумы считают чуму Юстиниана в 541 году, а в классическом учебнике по истории медицины или хронологии болезней вы увидите что-то вроде такого: «Первая зарегистрированная вспышка бубонной чумы была первой большой пандемией в мире. Mortalitas Magna (Великая смерть) или Чума Юстиниана началась в Аравии… Чума достигла Константинополя к весне 542 г. н. э., а затем затаилась в восточном Средиземноморье до 760-х годов».

Но, возможно, чума Юстиниана была даже не в Аравии, и ещё не факт, что она была самой первой. Откуда же и когда она пришла?

Сегодня фраза «болезнь возникла в Китае» звучит слишком часто, но, оказывается, и тысячу лет назад она была актуальна. Исследование Марка Ахтмана показывает, что бубонная чума началась в окрестностях Китая около 600 г. до н. э. и распространилась в Европу через Шелковый путь Центральной Азии. Это удалось доказать через секвенирование генома Yersinia pestis – оно выявило закономерности её глобального филогенетического разнообразия. Проще говоря, путешествуя по миру, бактерия видоизменялась, а в местности, где имеется естественный резервуар и откуда началась вспышка, она ближе всего к своей изначальной форме.

Команда Ахтмана изолировала и сравнила суммарно семнадцать полных геномов изолятов Yersinia pestis из различных глобальных источников, «провела филогенетический анализ этого набора данных о вариациях последовательностей, отнесла изоляты к популяциям на основе максимальной экономии, и на основе этих результатов сделала выводы относительно исторических путей передачи». Проще говоря, филогенетический анализ предполагает, что Yersinia pestis эволюционировала в Китае или рядом с ним, и распространилась через множество торговых и транспортных путей в Европу, Южную Америку, Африку и Юго-Восточную Азию, что привело к появлению специфических для страны разновидностей. Но это лишь означает, что только одна из ниточек ведет в Китай. Как именно она попала туда, был ли это естественный природный резервуар из монгольских степей, или какой-то вид грызунов мигрировал в растущую цивилизацию – не ясно.

Марк Ахтман отнюдь не конспиролог и не любитель, даже не популяризатор. Он имеет, по меньшей мере, три ученые степени, является доктором философии в Калифорнийском университете Беркли, США. Также в его послужном списке работа на кафедре микробиологии в Университетском колледже Корка, Ирландия, специализация на популяционной генетике бактериальных патогенов и микробной филогеографии. До этого он работал в Институте Макса Планка в Берлине, Германия, специализировался на молекулярной генетике и биологии инфекций. Но даже Ахтман не делает однозначных выводов о происхождении бактерии.

Серая мышь

Чёрная мышь

На мой взгляд, было бы неплохо совместить исследования генома бактерий с исследованием генома её основных распространителей. Почему-то в обсуждении возникновения и роли чумы в нашей цивилизации стабильно забывают про «Великую войну крыс», когда азиатские rattus norvegicus потеснили исконно европейских rattus rattus. То есть не учитывают ту самую историю, как «чумные» серые крысы колонизировали планету, вытеснив крыс черных из многих насиженных мест.

Козлов и Панайотакопулу утверждают, что бубонная чума пришла из Индии (родина серых норвегикус) и могла возникнуть там ещё во время правления Аменхотепа III в начале 14-го века до н. э., что более чем на 750 лет раньше, чем теория происхождения чумы из Китая. Возможно, если Ахтман продолжит свои исследования, он докопается до истины. А может, и нет.

Как бы то ни было, такие размышления приводят нас к чуме филистимлян, также известной как чума Ашдода, которая произошла около 1190 г. до н. э. Возможно, она была вызвана бубонной чумой. И если бы в Египте была бубонная чума во времена правления Аменхотепа III и его сына Эхнатона (около 1370–1350 гг. до н. э.), высока вероятность того, что она могла повториться на северо-востоке, в южном Ханаане, пятьдесят лет спустя.

Кто такие филистимляне? Они жили на юге Ханаана в конце бронзового века и управляли своими пятью городами-государствами (Пентаполис, Газа, Ашкелон, Ашдод, Экрон и Гат). Они были злейшими врагами Израильского царства и много раз воевали друг с другом. Однако происхождение филистимлян до конца неясно. Некоторые историки, такие как Карл Эрлих, считают, что они были «народом моря» и приплыли то ли из Эгейского моря, то ли из Микен в Греции, и поселились на юге Ханаана после поражения от фараона Рамсеса III в c.1190 г. до н. э. Другие ученые, например, Римшнайдер, считают, что этот народ прибыл из Анатолии в качестве беженцев из разваливающейся Хеттской империи.

Но какой бы интересной ни была чумная теория о закате бронзового века, даже опираясь на Ветхий завет, а вернее Танах, говорить о том, что именно Yersinia pestis послужила причиной конца всей эпохи, слишком раро. Роберт Арнотт из Оксфордского университета согласился бы с этим. В главе «Болезни и предыстория Эгейского моря» из книги «Здоровье в древности» он перечисляет десяток патогенов, способных, по его мнению, внести существенную лепту в теорию коллапса цивилизаций. В этот болезненный список входят: талассемия, малярия, туберкулез, бруцеллез, недоедание, цинга, анемия, корь, ветряная оспа, ОРВИ, пневмония, гемолитическая болезнь, энтеропатии, холера, брюшной тиф, дизентерия, столбняк, анкилостомы, эпидемический паротит, коклюш и амебиоз. Обратите внимание, что большинство перечисленных заболеваний являются инфекционными, хотя некоторые из них вряд ли способны опустошить города за несколько десятилетий. Но все вместе или даже в составе какого-то ограниченного набора они вполне могли это сделать. Арнотт также указал, что болезнь не рассматривалась как основная причина конца бронзового века, потому что «многие ученые совершенно не осведомлены о социальных последствиях эпидемий и основных эффектах, которые возникали всякий раз, когда новая опустошительная инфекция проникала в популяцию, полностью лишенную к ней иммунитета».

Как бы то ни было, любой историк, пытающийся найти причину конца бронзового века и Хеттской империи, должен найти ответы на многие вопросы. Например, почему такие короткие временные рамки в 50 лет – закат бронзового века произошел между 1200–1150 гг. до н. э. Почему так много больших городов, таких как столица хеттов Хаттуса, были просто заброшены, а не разрушены и не оккупированы захватчиками. Большинство населения мигрировало, переместившись в новые регионы. И во всем этом хаосе, безусловно, важную роль сыграли эпидемии, болезни и патогены. Медицина и её ошибки. Это был тот этап развития, когда наш вид выбрал неверный путь, заплатил за это и сделал выводы. В чем же наш homo viridae ошибся?

Что империи Шумера, Аккада и Египта могли противопоставить таким болезням, как чума? Была ли это всё ещё трепанация и травы, или начавшийся процесс систематизации знаний объединился с религией и принес первые плоды?

Этими словами молился Син-иддинам, царь Ларсы, правитель с 1865 по 1843 г. до н. э. в письме-молитве, адресованном Нин-Исине, «Госпоже (города) Исина». Она была одной из богинь исцеления – одной из многих, среди которых были Бау (или Баба), Гула и Нин-карак. Все эти богини были не связаны между собой, носили разные имена. Однако они были одним целым, как внешне, так и внутренне. Они спасали жизни и имели множество общих черт. К примеру, одним из их альтер эго была собака – в иконографии они всегда вместе. Собака представляет богиню исцеления, обозначает её присутствие. Но никто точно не знает, почему эти богини были связаны с собаками. Есть пара теорий. Первая – древние люди отметили, что зализывание ран собаками способствует выздоровлению – пример эмпирической медицины и подражания животным. Вторая – древние целители могли использовать части тела собак для лечения – чистое мракобесие и мистификация. И, наконец, третья – собаки боролись или гоняли каких-то не очень полезных животных, например котов или же крыс. В эпоху зарождения цивилизаций и медицины собака была помощником для пастухов и верным защитником скота. А большинство богинь здоровья раннего Шумера так или иначе имеют связь с урожаем, плодородием и общим благоденствием, что без тучных стад животных представить сложно. А какие тучные стада животных могут вырасти без наших четвероногих друзей?

Рассмотрим один из артефактов того времени. Очаровательная цилиндрическая печать изображает ритуал исцеления или экзорцизма – изгнания злого духа болезни. Мы видим внутри тростниковой хижины пациента на кровати в окружении врачей/священников. Собака, изображенная на крыше, означает присутствие богини исцеления (Во время раскопок в культовом городе богини Исин археологи обнаружили множество бронзовых печатей с изображениями собаки, статуй людей, стоящих на коленях и обнимающих собаку, и несколько маленьких глиняных собак, на одной из которых была начертана молитва богине. Защитные фигурки собак часто укладывались в фундаменты зданий, на одной из найденных фигурок была обнаружена надпись: «Не переставая думать – кусайся!»

Любопытно, не так ли? Собака охраняет и думает? К чему это?

Зачастую храмы были богатым средоточием власти. Можно обратиться к храму Бау (Бабы) в Лагаше. Храмом Бау и его землями управляла жена правителя города. Ее лично отождествляли с Бау, а ее мужа – с Нин-Гирсу.

Храм Лагаша, перестроенный Гудеа, обслуживали примерно тысяча двести человек. Условно к состоянию богини и её воплощению относилось около шести тысяч акров земли, а среди персонала были рыбаки, занимавшиеся морской рыбной ловлей для поставок на храмовые нужды. Храм функционировал отчасти как оракул, где для богини оставляли просьбы, прошения и куда приходили за предсказанием. В обмен на предполагаемую помощь народ оставлял пожертвования, как плату за оказанные услуги. Четырехдневный праздник Бау/Бабы в Лагаше проходил осенью, в город стекались паломники из других городов. Во время фестиваля простые люди и члены королевской семьи приносили жертвы своим предкам, таким образом задабривая мертвых. И это отчасти раскрывает двойственную роль таких богинь. Поскольку посредничество между сердитыми богами/демонами и их человеческими жертвами было задачей, которая часто выпадала на долю богинь исцеления, они должны были иметь тесные связи с Подземным миром.

Такая связь накладывала свой отпечаток. Несомненно, богиня не только была благодетельна, но и могла причинять страдания. Что, как правило, люди просили ее не делать. В том числе за плату. Это прекрасно иллюстрирует богиня под именем Нинкарак – у нее также были связи с Подземным миром, о чем говорит сам ее титул: Nin-E-ki-siga, или «Госпожа Дома жертвоприношений за мертвых». Это имя происходит из упомянутого ритуала почитания мёртвых – ритуал, к которому богиня имела особое отношение.

Дело в том, что в Месопотамии умерших не только хоронили должным образом, но и регулярно совершали погребальные обряды, подношения еды и напитков. Смотритель за мертвыми, обычно член семьи, должен был заботиться, чтобы семья помнила и вспоминала мертвых не только кормлением, но и ритуально произнося их имена. Разделение пира с мертвыми – процесс укрепления семьи: предки, живые и потомки образовали длинную цепочку поколений. Подобные культовые практики были обнаружены повсюду на Древнем Востоке и в Средиземноморье. Впечатляющие остатки погребального пира были недавно обнаружены немецкими археологами, работавшими в Сирии.

Храмы нин-караков обнаружены, среди прочего, в Вавилоне: «Чистая гора». «Дом, дающий жизнь» и Сиппаре: «Дом радости».

Возможно, в «Доме радости» можно было попросить здоровье, а может, человек и сам знал пару рецептов, как остановить понос или вправить кость. Можно строить теории о том, что общение с предками – это есть анализ и повторение полученного опыта. О том, что богиня, которая отвечает за здоровье, связана с питанием и правильным погребением. Всё это логично вписывается в современные понятия о здоровом образе жизни. Но ключевой вопрос, который я собираюсь исследовать: как далеко от храма Богини Псов до первого госпиталя? Через что проходит эта линия?

Что значит быть медиком, но не быть жрецом? В Китае, Вавилонии, Египте и даже в древней Америке эта форма медицинской деятельности развивалась параллельно сакральной медицине, чтобы стать атрибутом врачей, свободных от какого-либо религиозного послушания. В Китае, во втором тысячелетии до нашей эры, практикующий «йи» (доктор) уже отличался от колдуна или «у». Как и во времена фараонов, экзорцист-вабу отличался от практикующего мирянина. В Вавилонии термин «асипфлту» применялся к знахарю, а «асфиту» – к настоящему врачу. Точно так же у перуанцев до Писарро был выбор между оккультным искусством «ичури» и эмпирическим знанием «санкойока». Как предупреждает Рене Лабат: «Не следует предполагать, что медицина медленно и кропотливо освободилась от магического искусства в результате своего рода прогрессивного торжества разума над духом суеверий. Напротив, из наших самых ранних текстовых источников мы замечаем, что медицина и магия всегда сосуществовали как две автономные и часто дополняющие друг друга дисциплины». Чаще всего ни одна из них не применялась к одним и тем же случаям или к одним и тем же заболеваниям.

Религиозная медицина действительно многое заимствовала из эмпирической медицины и представляет собой наиболее распространенный и самый общий аспект архаической медицины. Магия и священническая медицина, по сути, суммируют большинство начальных черт искусства врачевания. Это относится к так называемым внутренним жалобам, пока их местонахож дение остается неизвестным, а их провокационный агент не раскрывается. По аналогии с действием инородных тел, большинство этих жалоб очень скоро были приписаны действию невидимых сил – нематериальных, а значит, загадочных и непостижимых.

Из-за отсутствия анатомических и физиологических знаний первобытный человек переносит любое патогенное явление в сверхъестественное поле. Таким образом, болезнь рассматривается как независимое присутствие чего-то временно укрывающегося в человеке, но все же чуждого ему. Симптомы – это не что иное, как вторичные вспышки внутреннего присутствия этого трансцендентного паразита, который физически «овладевает» пациентом. Иктер, например, показывает присутствие желтого демона. Судороги – не что иное, как движения, сообщаемые пациенту беспокойным существом, которое находится внутри него и доминирует над ним. Эти концепции на долгое время пережили греческую и римскую цивилизации.

Они все еще правили в Элладе времен Гомера и среди италийских народов, даже когда от Шумера ничего не осталось. К таинственной сущности, которая составляет и вызывает болезнь, могут приблизиться только те, кто знает, как командовать оккультными силами и имеет возможность влиять на них. Следовательно, практикующий будет «магом» или «колдуном», могущественной и внушающей страх личностью. Он действует, мобилизуя и главным образом контролируя невидимые силы. Он использует их напрямую и без какого-либо посредника с благотворной или вредной целью, в зависимости от каждого случая. А затем он сам становится посредником. Обе концепции исключают эмпирическую медицину, но опираются на её опыт. Проще говоря, перелом вам бы обездвижили и слабительное дали, но только богиня Бау окончательно бы решила вашу судьбу.

Прежде чем спрашивать, как вообще религия может заменить собой медицину, нужно понять, что это. Одной из основных проблем антропологии религии является определение самой религии. Да, шимпанзе кидает в лес булыжники и корчит рожи. Да, охотники неолита могли приносить жертвы животным, растениям, кустам, лесам, болотам и духам, обитающим среди всего этого разнообразия. Нам сложно сказать, опираясь лишь на кости и свидетельства неолитической диеты, были ли среди этих верований отдельные, ответственные за здоровье. И не менее сложно нам говорить о том, была ли это вообще отдельная религия и была ли это религия в целом. С другой стороны, строительство храмов в честь богини и пир среди склепов, хоть и есть поклонение чему-то мистическому, никак не приближает нас к медицине. Давайте попробуем разобраться в этом переходном моменте.

Более-менее отделить религию от домысла мы сможем, если попробуем посмотреть на нее через классификацию Энтони Ф.С. Уоллеса. Согласно его синтетическому определению, существует четыре категории религии, где каждая последующая включает предыдущую. Однако эти категории не обязательно охватывают все религии.

Первая, индивидуалистическая, самая простая, типичный пример – ритуал взросления. Вторая – шаманизм. Религия используется для достижения каких-либо целей, контакта с божественным от имени обращающегося. Как правило, эта категория включает в себя спиритуализм, знахарей и гадателей. Религиозный авторитет приобретен ими самостоятельно.

Третья категория религий – общинная. Это продуманный набор верований и обычаев. Группа организована в кланы по происхождению, возрасту или территории. Религиозный авторитет основан на поклонении предкам.

Четвертая категория – церковная. Доминирует в сельскохозяйственных обществах, государствах. Организована зеркально государственному аппарату, дублируя иерархические структуры, она борется с шаманизмом и общинными культами. Вера в Бабу есть что-то среднее между второй и третьей категориями. Но это совсем не означает, что одновременно не могут существовать и другие.

Рассмотрим самую первую категорию – ритуал взросления. Как правило, он существует в виде обряда посвящения в некоторых культурах. Обычно его совершают молодые мужчины, вступающие во взрослую жизнь. В культурах коренных американцев, где всё ещё практикуют этот обряд, он обычно состоит из серии церемоний, проводимых старейшинами и поддерживаемых сообществом молодых людей. Процесс включает в себя полный пост в течение четырех дней и ночей в одиночестве на священном месте на природе, выбранном старейшинами для этой цели. Некоторые сообщества использовали одни и те же места на протяжении многих поколений. В это время молодой человек молится и взывает к духам, чтобы получить видение, которое поможет ему найти свою цель в жизни, свою роль в сообществе и то, как он может лучше всего послужить людям. Сны или видения с голодухи могут включать в себя символы, например, животных или силы природы, которые требуют интерпретации старейшинами. После перехода во взрослую жизнь, руководствуясь этим опытом, молодой человек может стать учеником взрослого, который уже овладел предсказанной ролью.

Но это простая и цензурная байка, причем достаточно современная. Увы, она и близко не показывает явление, которое за ним стоит, – лиминальность младенческого и детского возраста в контрасте со зрелостью взрослого человека. Лиминальность – термин порогового перехода, когда есть до и есть после. И они различаются очень существенно.

Возьмем египетский миф и соревнования по выдавливанию спермы. Да, это не шутка. Доступный к пересказу миф с таким содержанием родом из Нового Египетского Царства (1550–1070 гг. до н. э.).

Миф о Детстве Хоруса рассказывает нам о том, как он повзрослел и претендует на трон отца Осириса, соревнуясь со своим соперником Сетом. Завершение взросления рассматривается на суде, где Хорус предстает со своей матерью Исидой. Среди состязаний у подрастающих божеств есть соревнования, где Сет пытается гомосексуально доминировать над Хорусом, и подразумевает производство спермы перед богами, где Хорусу помогает сама Исида. Любопытно, что обличья Хоруса (Гора) также разнятся от того, в каком возрасте предстает бог. Это может быть и Гарпехрути-Хорус младенец, и Харвев-Хорус Старейший. То есть даже у богов это разные обличья, разное состояние и разный статус.

Безусловно, не стоит пытаться оценивать древнеегипетские мифы, особенно в сексуальном подтексте, современным взглядом. Но что нам нужно из этой любопытной истории, так это детская смертность. Ведь лиминиальность, тем более облеченная в религию, прекрасный пример того, как общество может с этой смертностью бороться. Даже по приблизительным расчетам, детская смертность до 5 лет в Египте составляла около 50 % с учетом статистики смертности матерей при родах.

Добавьте сюда широчайшее распространение военно-тактических игр и соревнований, которые включали в себя турниры по бегу. К примеру, есть могильная запись о Солдате времен восьмой династии Кедес, где рассказывается о его юности. Он «приобрел волов и коз… зернохранилища… ячменя… право на большое поле» в то время, когда он еще был частью дома своего отца. Скорее всего, речь идет о награде за соревнования, которые он выиграл, потому что, по его словам, он «превзошел весь этот город, по быстроте своей опередив нубийцев и верхних египтян!». Однако, из той же записи мы видим, что права собственности он не получил, так как он был слишком юн, но он прожил достаточно долго, чтобы поступить в армию и стать солдатом.

Сколько юношей и девушек гибло на разного рода играх и соревнованиях, мы достоверно узнать не сможем. Но огромный перечень разнообразных сборов урожая, дуэлей на тростниковых палках, соревнований по гребле и бегу, несомненно, пополнял ряды погибающих.

В таком ключе обряд взросления создает психологические рамки: пережил детский возраст – стал полноценным членом общества. И для разного возраста существовали разные боги и разные молитвы.

Конечно, это не означает, что любое лечение сводится к божественному вмешательству. И Египет и Шумер – признанные первопроходцы в прикладном искусстве врачевания. К примеру, вправление вывихнутой челюсти описано в папирусе Эдвина Смита. Мы можем предположить, что египтяне не просто фиксировали переломы, но и лечили даже вывихи, пусть в литературных источниках ни разу и не упоминается редукция вывихнутых конечностей. Однако первые свидетельства репозиции вывихнутого плеча относятся именно к Древнему Египту, обычно ученые ссылаются на изображение в гробнице Ипви.

Предполагается, что эта сцена показывает репозицию вывихнутого плеча, и именно она была принята в качестве эмблемы Египетской ортопедической ассоциации. Чудесное и весьма подробное изображение этого действа нашли также в гробнице строителя Ипви, и, как видите, оно изображает «стройку». А если точнее, некую интерпретацию «промышленных несчастных случаев», происходящих на этом рабочем месте. Кроме вывиха плеча мы можем разглядеть человека в верхнем левом углу, который, кажется, уронил свой молот на ногу, а под ним – рабочего, которому, возможно, удаляют инородное тело из глаза или наносят какую-то мазь.

Так что лиминальность в таком ключе просто отделяла самую рисковую прослойку от остальной массы, демонстрируя чуткое восприятие человека того времени, что жизнь и смерть идут рядом. А поиск баланса между ними не всегда приятен и полностью зависит от человека/жреца/знахаря, и в некоторых случаях медицина – это принятие смерти.

Мы увидим примерно похожий по смыслу ритуал, только более жестокий и архаичный, если посмотрим на аборигенов Австралии. Здесь испытания не просто проверяют, сформировался ли организм, вышел ли человек из опасного возраста. Они ставят вопрос ребром, а ставка – сама жизнь претендента. Исторически сложилось так, что ритуал взросления в Австралии выполнялся подростками как приобщение к взрослой жизни. Обычно это происходило в возрасте 10–16 лет, но решение принимали старейшины племени индивидуально, когда ребенок к этому готов. Перед ритуалом старшие рассказывали ребенку о взрослой жизни, о том, как выжить в дикой природе, и о том, как выполнять ритуал. В качестве испытания ребенка отправляли в путешествие, которое длилось около шести месяцев, и иногда ребенок проходил до 1600 километров. В течение этого периода ожидалось, что он будет выживать в пустыне самостоятельно, не взаимодействуя с другими людьми. Это доказывало, что он может жить за счет земли, быть самодостаточным, поскольку ему придется строить собственное убежище и находить себе пищу и воду.

Ребенок покидал свое племя только в набедренной повязке, хотя его тело, вероятно, было обильно украшено краской. Некоторые племена удаляли ребенку один зуб, прокалывали ему нос или уши. Этот ритуал был не только проверкой навыков выживания. Ребенку также было предназначено познать себя и общаться со своими духовными наставниками. Когда он шел, он пел древние песни, которые должны были вести его по земле, подсказывая путь. Эти песни назывались «песенными линиями», и считалось, что их использование вызывает помощь духов. Когда ребенок успешно возвращался в свое племя, его считали взрослым. Любопытно, не так ли? Вот тебе инструкция в виде песни, которую придумали наши предки, если ты можешь её использовать – ты достоин быть среди нас, нет – отбраковка в лучших традициях дарвинизма.

Шаманизм – система религиозной практики. Наш второй номер в познании духовной и эмпирической медицины на ранних этапах развития общества. Исторически так вышло, что шаманизм чаще всего ассоциируется с коренными и племенными сообществами и включает в себя веру в то, что есть определенные посредники с миром духов – шаманы. Они способны при должном мастерстве и наборе трав связаться с потусторонним миром, и эта связь наделяет их силой исцелять больных, общаться с духами, сопровождать души умерших в загробную жизнь. Когда-то подобные идеи были распространены повсеместно в Европе, Азии, Тибете, Северной и Южной Америке, Африке. Сегодня, несмотря на структурные последствия колониализма и империализма, которые если не истребили, то, как минимум, сильно ограничили способность коренных народов практиковать традиционные духовные практики, многие общины переживают возрождение своего самоопределения и пытаются восстановить свои традиции (тувинцы, например).

Первое известное изображение знахаря, вероятно, находится на стене доисторической пещеры «Трех братьев» или Trois-Frères во Франции, в департаменте Арьеж. Пещера названа в честь её первооткрывателей – трех братьев, сыновей графа Бегуана, открывших пещеру в 1910 году. Изображение в пещере содержит антропоморфную бородатую фигуру, одетую в шкуру животного и с оленьими рогами на голове. Колдун, шаман или жрец, которого современные африканцы называют «нганга», отличается не столько предопределением, которое ему приписывают, сколько своим даром интуиции, относительным уровнем практического образования и даже глубокими познаниями в области примитивной психологии.

Шаман часто проходил либо через тонкое посвящение, либо через долгое ученичество, в котором эмпирический опыт его предшественников играет большую роль. Благодаря своему мастерству и интуиции он знает, как воспользоваться преимуществами подтвержденных выводов или нескольких успешных терапевтических достижений, чтобы оказать целенаправленное влияние на свою паству. Проще говоря, это такая профессия великого комбинатора с элементами мистерии и налетом знахарства. Понятно, что он ревностно хранит в секрете несколько рецептов, которым он обязан таким привилегированным положением. И шаман тщательно сохраняет в своем поведении и одежде черты таинственности и странности, которыми его наделяет легковерная среда.

В примитивных сообществах знахарь быстро становится королем-магом. Восточное Средиземноморье, а затем еврейская и арабская культуры, доколумбовая цивилизация и греко-латинский мир широко практиковали подобную магию. Такие колдуны пережили распространение христианства и процветали в Средние века и в эпоху Возрождения.

Религиозная медицина родилась сразу после обожествления большинства ближних или дальних космических элементов. Джордж Контенау, например, резюмирует эту проблему в нескольких словах – то, что он пишет об ассирийцах и вавилонянах, применимо также ко всем другим теократическим сообществам, например, из ведической Индии, древнего Египта или империй майя, инков и ацтеков. «Бог – истинный хозяин всего, что создал, и самого человека: он поражает болезнями тех, кого хочет поразить; единственное средство против любой болезни – умиротворить бога; заставить его помиловать – дело его министров, будь то физическое или психическое расстройство. Поэтому естественно, что врач принадлежит к классу священников, тем более что только этот класс обладает знанием».

В таком контексте логично слияние храмов и жрецов с эмпирической медициной и реальной наукой.

На самом деле жрец добивается результата, аналогичного колдуну, благодаря определенным принципам. Но, в отличие от мага, он действует через трансцендентное божество, демона или гения, ответственного за болезнь или способного ее устранить, чье вмешательство или прощение жрец ищет. Таким образом, диагноз заключается в признании силы и в максимально возможном раскрытии мотивов, которые ее побудили вызвать болезнь. Как правило, болезнь рассматривается в качестве наказания, которое боги накладывают на человека за преступление и халатность по отношению к богам или за нарушение табу. Кроме того, заинтересованное лицо не обязательно осознает совершенное им преступление, именно поэтому жрец пытается раскрыть ему это. Концепция болезни как наказания была распространена в восточном Средиземноморье и в доколумбовой Америке. Она также лежит в основе Библии и до сих пор широко распространена среди африканских племен. Болезнь также может быть результатом мести или ненависти бога. Эта божественная враждебность может быть индивидуальной или коллективной. Яхве с готовностью навлечет жестокие казни на свой народ или своих врагов. В Вавилоне эпидемии описывались как «пожирающая деятельность бога». Более того, одно и то же божество в равной степени способно вызывать болезнь или исцелять ее в соответствии со своими намерениями. Предполагается, что маг может изгнать болезнь, как в белой магии; или наполнить ею, как в черной магии. Наряду с главными богами, демоны играют очень важную роль в происхождении болезней.

Жители Месопотамии называли их «экимму», а в Средние века европейцы отождествляли их с «демонами» ада. В наше время аборигены Малайзии называют их «банту», африканцы Лоу-Казаманса – «боэкин», жители Нижнего Конго – «индоки». Таких примеров мистификации болезней очень много. Иногда их смысл буквален. Можно взять японские слова, обозначающие демонов или духов: японская этимология слова «они» – злой дух/демон, но само слово происходит от он-ёми иероглифа (隠), означающего «спрятать или утаить», из-за того, что духи имеют тенденцию «прятаться за вещами, не желая появляться». Это объяснение можно найти в словаре Вамёсё 10-го века, который указывает, что изначальное значение слова – «душа/дух мертвых». К «они» приписывали множество заболеваний, а для ветряной оспы был отдельный могущественный они-демон. То есть это и «скрытое», и «душа», и вредный демон. Контекст изменчив в перспективе истории, но он прекрасно иллюстрирует то, что господствовало в представлении человека о болезнях в минувшие эпохи.

Как бы то ни было, у каждой страны, каждой эпохи было одно или несколько разных терминов. В противовес злым духам, почти все остальные божества обладают, среди своих прочих качеств, определенной лечебной силой. А некоторые из них обладают более специфической способностью излечивать или заражать болезнями, они защищают и вдохновляют непосредственно священников-лекарей. Некоторые медицинские пантеоны очень густо населены – знахарь, будь то жрец или колдун, должен быть осторожен и выборочно вызывать гения (духа), специализирующегося на соответствующем заболевании.

Вернемся в Египет. Здесь Исида и Тот владеют навыками терапии, а суровая Сехмет – богиня лечения, может уничтожить весь мир. Сет обладает двойной властью, насылая и избавляя от эпидемий. Дуау знает, как лечить заболевания глаз и укусы змей, Таурис отвечает за рождение и благополучие младенцев. А самый великий египетский практик медицины – Имхотеп, в конечном итоге он будет обожествлен греками, как и позже Эскулап. Тот самый Имхотеп, что был визирем Джосера и построил первую пирамиду. Тот самый, что потом станет богом прикладной медицины, потеснившей с трона Сехмет.

Имя Сехмет происходит от древнеегипетского слова sḫm, что означает «сила или мощь», а с древнеегипетского sḫmt, / ‘sɛχmit переводится как «та, которая обладает мощью». Ей принадлежат такие титулы, как «(Та), перед кем трепещет зло», «Хозяйка ужаса», «Леди резни» и «Та, что терзает». Неплохо для богини исцеления, не так ли? Возможно, в детстве кто-то так называл своего стоматолога. Сехмет представлялась свирепой львицей и обычно изображалась как женщина с головой львицы, одетая в красное, что соответствовало цвету крови, а иногда – в платье с отсылками на гриву и кружевными розетками на груди. Сехмет считалась дочерью бога солнца Ра и была среди наиболее важных богинь, которые действовали как мстительное проявление Ра. Говорят, что Сехмет дышит огнем, а жаркие ветры пустыни сравнивают с ее дыханием. Также считалось, что она вызывает язвы, которых называли ее слугами или посланниками, и именно к ней обращали молитвы, когда хотели от них избавиться. Богиня предстает в образе львицы не просто так – её характер вполне оправдывал её прозвища. В мифе о конце правления Ра на земле Ра посылает богиню Хатхор в форме Сехмет, чтобы уничтожить смертных, которые сговорились против него. В мифе кровожадность Сехмет была столь велика, что, несмотря на победу, утолить её не удалось, и богиня вошла в раж, решив уничтожить всё человечество. Чтобы остановить ее, Ра предложил ей напиться крови, но вместо крови тайно подсунул пиво, окрашенное красной охрой или гематитом. Приняв пиво за кровь, она так напилась, что забыла про учиненную бойню и пьяненькая вернулась к Ра.

Благодаря этому мифу сформировалась традиция фестиваля в честь Сехмет. Сегодня это бы прозвучало как сценарий дешевой студенческой вечеринки, но это вполне реальная картина. Вот вам рецепт: побольше выпивки, секса, случайных связей, музыки, ночуем на месте встречи, утром – концерт, молитва и расходимся. Девушкам вход свободный.

Еще в 1470 г. до н. э. этот фестиваль был повесткой дня одного из самых громких ритуалов Древнего Египта, «праздника пьянства», который отмечал не что иное, как спасение человечества. И тому есть археологические подтверждения среди руин храма в Луксоре. Бетси Брайан из Университета Джона Хопкинса, которая с 2001 года руководила раскопками в Храме Мут, изложила выводы своей команды о фестивале питья во время ежегодного брифинга New Horizons in Science. «Мы говорим о фестивале, на котором люди собираются вместе, чтобы напиться», – сказала она. В ходе раскопок в храме было обнаружено что-то вроде «комнаты пьянства», возведенной во времена Хатшепсут, жены и сводной сестры Тутмоса II. Она правила после смерти Тутмоса II в 1479 г. до н. э. – Новым царством Египта – около 20 лет как женщина-фараон. Некоторые надписи, обнаруженные в храме, связывают фестиваль пьянства с «путешествием по болотам», что, по словам Брайан, было древнеегипетским эвфемизмом для обозначения секса. Сексуальный контекст усиливают граффити, изображающие мужчин и женщин в позах, которые сегодня были бы неприемлемыми для публикации. Но это была не просто оргия, а своеобразная «Молитвенная вечеринка», говорит Брайан, «дело не только в том, чтобы хорошо провести время». Вместо этого на фестивале, который проводился в первый месяц года, сразу после первого разлива Нила, воспроизводится миф о Сехмет, ее трансформация из богини войны с головой льва в более добрую и нежную богиню по имени Хатор. «Конечная цель опьянения – увидеть и испытать божество», именно в её доброй, позитивной форме египтяне просили богиню уберечь общину от вреда. А чтобы просьба была услышана, можно приблизиться к состоянию богини. Геродот также не обходит эти фестивали вниманием в 440 г. до н. э. Он написал, что на такие праздники собиралось до 700 000 человек, причем «на этом празднике употребляется больше виноградного вина, чем за все остальное время года». Конечно, и сейчас многие пользуются этим методом, правда, уже без египетской мифологии, но надо отметить, что он откровенно антинаучен и опасен.

Этот яркий пример иллюстрирует нам образ мышления нематериальной медицины. Ненаучный, опасный подход к лечению скорее работал наоборот. Огромные собрания людей только помогали в распространении десятков инфекций, хотя эмпирическое объяснение и говорило, что таким образом участники праздника спасают сразу весь мир.

Откуда же у нас тогда представление о египетской медицине как об одной из самых прогрессивных во всем Древнем мире? Свидетельств существования этого чуда света, а оно куда удивительнее пирамид, хоть и сомнительней, всего два: литература и археология. Из первого это или классические писатели, которые пересказывали то, что пересказывали им другие. Например, Геродот, который из всего тысячелетнего Египта был только в греческом торговом центре Наукратисе в 400 г. до н. э., а в остальном пересказывал таких путешественников, как Гекатей Милетский.

Есть еще отчеты о медицинской практике, хеттские государственные записи и государственные архивы Вавилонии и Ассирии, косвенно рассказывающие, как там было хорошо, а тут плохо.

Кроме того, у нас есть папирусы Эберса и папирусы Эдвина Смита. Первый – это медицинский папирус, он был обнаружен в 1862 году и датируется 1600 г. до н. э., но считается, что это копия гораздо более старых работ, написанных около 2500 г. до н. э. и приписываемых «отцу египетской медицины» Имхотепу. Папирус Эдвина Смита более специализированный, он посвящен хирургии и травматологии. Есть ещё второй папирус Эберса. В 1873 году Джордж Эберс открыл его миру. Предположительно этот папирус родом из Фив и датируется 1555 г. до н. э. В нем дается описание 876 лекарств, более 500 медицинских веществ, краткие аннотации по хирургии и общей терапии. Существует ещё множество других медицинских текстов, названных по музеям, где они хранятся, или в честь первооткрывателей, или мест где были найдены: Кахун, Карлсберг, Бруклинского музея, Рамессеума и т. д. Хотя эти папирусы и фрагментарны, они и предоставили то огромное совокупное знание о прогрессивности и степени развития древнеегипетской медицины. Прогрессивности, развитости, но полезности ли?

Классическим мнением, согласно папирусу Эберса, является то, что медицина в Египте возникла во времена Джосера. Вроде как есть доказательство, что в те времена она была, а доказательств ее существования раньше – нет. И если греки достаточно легко перетянули себе в пантеон Имхотепа, переименовав его в Асклепия или Эскулапа, то у тех же греков мы вполне можем увидеть и противоречия с этой версией. Во-первых, даже в греческой мифологии, первый врач и лучший врачеватель всех времен – это не смертный Эскулап, а кентавр Хирон – сын главного божества, титана Кроноса. По сути Хирон – это копытный брат всех центральных божеств вроде Зевса – тот самый кентавр, что смотрит на нас с неба. Вот кто – первый медик. Поэтому логично и предположить, что в папирус Эберса вошло описание медицины, которая могла существовать почти сколько угодно до этого времени.

Во-вторых, смелые утверждения о том, что египетская медицина чуть не старше самого Египта, мы можем застать с греческой античности. Я имею в виду философа Александра Клеменса (200 г. н. э.). Он предположил, что медицинские знания могли существовать даже в более ранние времена, и широким жестом приписал египетскую медицину Атотиду (Первая Династия), сыну Менеса, а это вообще первый фараон и объединитель Верхнего и Нижнего Египта. То есть, как единое государство появилось, так и медицина появилась. Тоже спорный факт, не так ли? По большому счету, нам остается опираться только на научные факты. А среди них первый документ – папирус Эберса, и пока не найден более старый.

В пользу теории о том, что к моменту создания папируса Эберса была уже не медицина, а целая система здравоохранения, мы можем найти достаточно большое иерархическое древо медицинских профессий. Это и swnw (обычный врач); и ‘imyr swnw’ (надзиратель врачей); и ‘wr swnw’ (главный врач); и даже smsw swnw (старший из докторов); и, наконец, ‘shd swnw’ (инспектор врачей). При этом, конечно, о трактовке иероглифов, обозначающих врача, до сих пор спорят. Только недавно swnw переквалифицировали из ланцета (инструмент для вскрытия нарывов)/котелка с человеком в «наконечник стрелы». По другой версии, swnw состоит из двух слов swn – болезнь/скорбь и swny.t – боль, и, соответственно, может читаться как «человек боли/лечения».

Самое раннее письменное упоминание «человека боли» мы можем найти применительно к чиновнику времен третьей династии Хесира (2700 лет до н. э.). Одним из его титулов упоминается Wer-ibeh-senjw – резчик по кости/стоматолог. И вот, с одной стороны, мы видим, как описывают попытки лечения таких состояний, как пиорея, шатающиеся зубы, кариес и абсцессы. Более того, иногда мы находим невероятные артефакты – в нижней челюсти мумии 4-й династии (2625–2510 гг. до н. э.) были обнаружены хирургически сделанные отверстия для дренирования абсцесса под первым коренным зубом. Шатающийся зуб, прикрепленный мостом из золотой проволоки к соседнему здоровому зубу, был обнаружен в другой мумии той же династии в Гизе. Искусственные зубы, удерживающие верхнечелюстной мост на серебряной проволоке, также были обнаружены в поздний период (греко-римский).

С другой стороны, были ли это чисто эстетические манипуляции, сделанные уже при мумификации, или это реально была коронка для живого человека? Было ли это постоянной практикой, доступной для всех, или это единичный случай? Вот правильные вопросы.

В египетской диете не было современного сахара, зато было много абразивных веществ – песка, оставшегося после измельчения зерна, и кусков камней, на которых готовили хлеб, что просто не могло не сказываться на состоянии зубов. Археологи отмечают неуклонное снижение стертости зубов и частоты, с которой её обнаруживают на протяжении с 4000 г. до н. э. до 1000 г. н. э. Вероятнее всего, из-за улучшения техники измельчения зерна.

Заболевания зубов были не просто частыми, они вполне могли приводить к смерти в то время. Например, нам известен случай Джедмаатесанка, музыканта из Фив, умершего в возрасте около тридцати пяти лет от обширных стоматологических проблем, сопровождавшихся образованием большой инфицированной кисты. Есть, правда, и хорошие новости – кариеса почти не было.

Но, увы, несмотря на все находки, мы знаем, что стоматологическое лечение было неэффективным, и лучшее, на что могли надеяться пациенты, это быстрая потеря инфицированного зуба. И хотя в наставлении Анхшешонк есть изречение: «Нет гниющего зуба, который остался бы на месте», у нас нет ни одной записи, подтверждающей ускорение этого процесса со стороны местных стоматологов. Нет и никаких инструментов, подходящих для удаления зубов.

Также из найденных текстов следует, что есть разделение и по другим профессиям, как минимум между врачами и хирургами. По версии Петри wr-h’.w можно перевести как «достигший успеха во врачевании плоти», и это отдельный термин от общего «доктор», весьма часто используемый в упоминании жрецов.

Вообще, слова «доктор» и «жрец» встречаются достаточно часто. Не являются исключением и «жрецы богини Сехмет». Здесь мы можем посмотреть на переводы мистера Лефебре, где он указывает что жрецы (w’b.w) богини Сехмет, богини-воительницы, которая могла причинять смерть и болезни и которую задабривали теми самыми оргиями максимально антинаучно и антисанитарно, часто называются тем самым swnw. Другими словами, они обозначаются как квалифицированные медики. Кроме того, и папирус Эберса и Эдвина Смита упоминают swnw,sз. w – магов и жрецов Сехмет как тех, что проверяют пульс и устанавливают природу болезни. Но ни расплывчатые «врачеватели плоти», ни «резчики костей» не дают нам точного указания на наличие остеопатии или хирургии. Казалось бы, нет хирурга без скальпеля, и мы должны находить огромное количество инструментов, если хирургия, стоматология, проктология и прочие направления медицины так процветали. Разве нет?

Самые старые металлические (имеется в виду бронза и медь) хирургические инструменты в мире были обнаружены в гробнице Кар (Кар был королевским врачом во время Шестой династии, примерно с 2350 по 2180 год до н. э.). Мы также знаем, что египетские врачи выделяли три категории травм: излечимые, спорные и неизлечимые. Излечимые недуги – это те, которые хирург/доктор мог быстро вылечить: наложить шину, повязку, остановить кровотечение, вынуть стрелу. Спорными недугами были те, при которых жертва могла предположительно выжить, но могла и умереть. Пациенты этой категории попадали под наблюдение, и если чаша весов склонялась в пользу того, что он выживет – ему оказывали помощь, для чего применяли ножи, крючки, сверла, щипцы, клещи, весы, ложки и пилы.

Но не стоит слишком романтизировать и представлять себе прямо операционные палаты. Египетские знания о хирургии имеют вполне ясный и обозримый источник в виде погребальных обрядов – ритуала отправления в загробный мир, вполне религиозного по своей сути, но послужившего материальной науке. Именно из бесконечных препарирований и вскрытий происходит большинство знаний об анатомии (пусть и с ошибочными выводами о назначении мертвых), и большинство так хорошо растиражированных по интернету фотографий инструментов чаще всего относятся не к медицине, а к потрошению покойных. Наиболее известное, кстати, изображение древнеегипетских хирургических инструментов – из храма Ком Омбо. Сегодня превалирует мнение, что и его эпоха, и само изображение относятся к Древнему Риму, а не Египту. Но это и не означает, что инструментов не было совсем. Напротив, научившись разделывать мертвых, египтяне вполне успешно освоили операции на живых. Это и dw’ – нож для дренирования абсцессов, и различные формы скальпелей для очистки ран и разрезания мягких тканей, щипцы, иглы, ложки, ланцеты и даже инструменты для трепанации.

Но, как вы понимаете, такая специализация и фантазии о раздельных профессиях, их пользе и глубине научных знаний весьма спорны по прозаичным причинам. Речь идет об окаменелых или мумифицированных останках, среди которых никогда за всю историю не было найдено ни одного хирургического разреза, и о мертвом языке, заниматься переводом которого, мягко говоря, сложно.

Геродот в 5-м веке до н. э., посетив Египет во время персидской оккупации, оставил восторженный отзыв: «Медицина среди них практикуется, согласно разделению, каждый доктор занимается единичными нарушениями и больше ничем… одни лечат глаза, другие голову, третьи зубы…»

Наиболее вероятно, что если явное разделение и существовало до периода Геродота, то оно находилось под влиянием религиозных табу, было расписано по богиням и храмам, хранилось в секрете и преподносилось под крепким соусом религиозных мистерий.

Сегодня многие пытаются пересмотреть десятки найденных пиктографических изображений инструментов в пользу теории о том, что египтяне практиковали ампутации, прочие сложные операции и многое другое, что могло быть связано с медициной. Мумии без конечностей, изображения отрезанных рук часто трактуются как свидетельства сложной хирургии с ампутацией и лечением гангрен, септических поражений и т. д. Мне в этом отношении нравится афоризм Г. Майно: «В то время львы были больше распространены, чем хирурги».

Проще говоря, потерять руку в пасти льва или под плитой пирамиды было гораздо проще, чем на приеме у хирурга. Хотя, конечно, удивительных находок тоже хватает. К примеру, есть определение Sekhetnankh (узкий специалист) в свитке Сахуре (Sahure, 5-я династия, 2470–2456 г. до н. э.) как «врача по носу» (наверное, ЛОР), или известняковый барельеф Ира (4-я династия) показывает нам королевского врача с упоминанием о том, что он «хранитель королевского кишечника». В какой-то момент истории назначение для фараона и знатных особ отдельных специалистов стало показателем статуса. И началась беда – появились офтальмологи, гастроэнтерологи, дантисты, «врач, наблюдающий за мясниками», «инспектор жидкостей», неруфуйт – проктолог, а дословно «пастырь ануса». Появились отдельные учреждения, называемые Per Ankh или Дома Жизни (времена 1-й династии), всё это развивалось и цвело. Ко времени 19-й династии появились такие явления, как медицинское страхование, пенсии и больничные.

Но вместе с этим разнообразием материальных профессий и благ параллельно идет другой процесс – божественное, мифическое, или, если угодно, мракобесие, оно тоже усугублялось. У каждого недуга, больной части тела появляется свой верховный покровитель: Дуау – глаза; Таурт и Хатор – роды и их осложнения; Сехмет – мор и, вероятно, инфекционные болезни; Гор – змеиные укусы, вероятно, токсикология; Исида – печень; Нефтис – легкие, пульмонология; Нейт – желудок; Сельке – кишечник, и так далее. Практически на любой симптом можно было найти не только доктора, но и жреца, и храм, и отдельный способ умилостивить бога.

Широко распространенная вера в магию и религию в таком контексте могла привести к мощному эффекту плацебо. То есть предполагаемая валидность лекарства сама по себе способствовала его эффективности. А встав на этот путь, сойти с него очень тяжело. Влияние веры в магию начинает проявляться во всем, в том числе и в выборе лекарств или ингредиентов для них. Египтяне делают худший вывод из всех возможных и изобретают концепцию simila similibus («подобное подобным»), которая поразит ученые умы на тысячи лет, направив огромное количество их усилий в небытие. Простая до ужаса идея выглядит так: ингредиенты или лекарства должны быть получены из вещества, растения или животного, характеристики которого в некотором роде соответствуют симптомам. Этот псевдонаучный бред жив до сих пор и процветает в лице современной гомеопатии. Согласно этому принципу, появились и остались в папирусах такие способы лечения, как: цветочные экстракты использовали при болезнях половых органов, вызывающих неприятный запах; страусиное яйцо использовали при лечении переломов черепа; амулет с изображением ежика носили против облысения. Ввязавшись в это однажды, Древний Египет остался в этом навсегда.

Врачи присоединялись к соответствующим богам или богиням, в зависимости от их специализации, и неизбежно отдалялись от материальной науки. В папирусе Эберса содержится более 800 лекарств, некоторые из них были местного назначения, такие как мази и обертывания, другие были пероральными – микстуры и полоскания для рта, а третьи принимались путем ингаляции. При этом эффективность была тоже совершенно разной. Рецепты для лечения запора состояли из касторового масла, листьев пальмы и бобов. Один из рецептов, который должен был помочь при головной боли, предписывал употребить «внутреннюю часть лука, плоды дерева, натрон, сетсефт-семена, рыбу-меч, морского окуня, вареных раков и мед», сваренные, с «медом и мазью».

Всего мы можем найти свидетельства употребления египтянами около 160 растений в качестве лекарственных, но помимо них в рецепты включали фекалии животных и некоторые металлы.

Процесс употребления лекарств совмещался с молитвами и подношениями богам, при этом, даже по самым оптимистичным оценкам, египетская лекарственная терапия считается неэффективной. Согласно Майклу Д. Паркинсу, не более 28 % из 260 медицинских предписаний в папирусе Херста содержат ингредиенты, которые предположительно могли «оказать воздействие на излечиваемое состояние», а еще, например, ровно треть оказывала только слабительное действие на желудочно-кишечный тракт.

Из положительных моментов можно выделить некоторые удачные достижения, упомянутые в папирусе Эдвина Смита. Он датируется 16–17-й династиями Второго промежуточного периода. В то время Египтом правили Фивы, и папирус, вероятно, произошел оттуда. Первый перевод папируса был сделан Джеймсом Генри Брестедом в 1930 году. Перевод Брестеда изменил понимание истории медицины, продемонстрировав, что египетская медицина не ограничивалась магическими методами исцеления, а использовала рациональные научные методы, построенные на основе наблюдений и исследований. Были и вполне состоятельные открытия, опередившие свое время.

Среди описанных в папирусе методов лечения – закрытие ран наложением швов (для ран губ, горла и плеча), перевязка, наложение шин, припарки, предотвращение и лечение инфекции медом и остановка кровотечения с помощью сырого мяса. Обездвиживание рекомендуется при травмах головы и спинного мозга, а также при других переломах нижней части тела. Папирус также описывает реалистичные анатомические, физиологические и патологические наблюдения. Он содержит первые известные описания черепных структур, мозговых оболочек, внешней поверхности мозга, спинномозговой жидкости и внутричерепных сосудов. В этом тексте слово «мозг» впервые появляется вообще в мире, среди всех известных свидетельств, языков и культур. Признается влияние травм головного мозга на части тела, например, паралич. Регистрируется взаимосвязь между местом черепно-мозговой травмы и пораженной стороной тела, в то время как при раздавливании позвонков нарушаются моторные и сенсорные функции. Из-за своего практического характера и типов исследованных травм считается, что папирус послужил учебником для военной травматологии. Нельзя утверждать, что писатель понимал концепцию кровообращения, но автор папируса ясно осознавал, что о состоянии сердца можно судить по пульсу:

У народов между Тигром и Евфратом параллельно происходили те же процессы. Материальная наука скрещивалась с религиозными идеями, а результаты наблюдений за болезнями объяснялись мистикой. Демон Аксаксазу породил желтуху, а Ашку – туберкулез, Джемашту нападал на детей и беременных женщин; богиня Гула, жена Нинурты, была «великой женщиной-врачом». Местным Имхотепом, если угодно. Вообще такая концепция развития не миновала никакую из известных нам цивилизаций.

У майя покровителем врачей считался косоглазый бог Ицамна. Инки вызывали особого демона для борьбы с ядами. У ацтеков бог дождя Тлалок лечил водянку, проказу и кожные заболевания; Чуапипилтин был причиной судорог и паралитических состояний у детей; Шипе Тотек вызывал проблемы со зрением; Икстлитлтон был грозой педиатрии, Ксочипилли – воевал против венерических болезней и геморроя, а богиня Коатликуэ помогала с акушерством. Замолксис у даков, Дарзос у гетов в Румынии и Бендис во Фракии – боги исцеляли и насылали патогены. Даже сегодня население диолы в Лоу-Казамансе и Португальской Гвинее насчитывает по крайней мере около двадцати «патогенных» злых духов: Кахан, распространяющий проказу, Канелак, вызывающий варикозное расширение вен, Фимоф, вызывающий психические расстройства, Канфаса – дистоцию, Хуффла – отит, и так далее. О них то вспоминают, то забывают, по мере искоренения болезней. Так, эпидемия оспы 1957 года возродила в Гвинее веру в давно забытый «боэкин» оспы (злой дух).

Слишком сильное увлечение поисками мистических источников болезни привело к ещё одному явлению – черной магии. И на самом деле сложно сказать, что хуже – гомеопатия или подобные суеверия. Считалось, что физическое или психическое заболевание, особенно в его самых коварных и продолжительных формах, также может быть действием человека, проявляющего вредоносную силу на расстоянии, неудовлетворенного или мстительного духа такого человека, возвращающегося в виде призрака, или даже врага или живого существа.

Это болезненное действие «сглаза», «джеттатуры», заклинания или злых духов и является проявлением «черной магии», которая во все времена занимала очень важное место в народных верованиях. Чёрная магия всегда принималась во внимание в традиционных юрисдикциях, считалась преступным деянием и строго каралась. Следовательно, идентификация патогенного агента – то есть задействованной сверхъестественной силы – представляет собой фундаментальный начальный шаг магико-медицинского действия.

В Уганде практикующий врач племени подвергает сомнению свои предсказания в таких выражениях: «Разве злится какой-то бог? Жалуется ли чей-то предок, что его забыли? Колдовал ли какой-то человек?» И так далее. Следующий шаг – это прогноз. Он информирует пациента и его окружение о форме болезни. Более того, это позволяет терапевту узнать, чего он вправе ожидать от своего вмешательства. В египетской медицине, например, очевидно неизлечимые болезни не подлежали лечению вообще. И теперь нам нужно гадать, чем был вызван такой отказ: желанием лица избавиться от ответственности за вмешательство, страхом ли перед волей божественного? Мы только знаем, что некоторые предсказания строились на весьма спорных суевериях.

Замечательные египетские медицинские папирусы и ассирийские и вавилонские глиняные таблички предоставляют множество ярких примеров. Предзнаменования в значительной степени возникли из идеи о том, что человеческий микрокосм находится в постоянной связи с макрокосмом. Эта мифическая связь человека и Вселенной объясняет значение, придаваемое погодным и астрономическим явлениям. Давайте рассмотрим это на примере месопотамских медиков подробнее. Если точнее, тех месопотамских, которые не Шумер, а Вавилон.

Так же, как и в Египте, полезные и значимые открытия здесь соседствуют с мистикой. Помимо кабинетов, кроватей для пациентов, хирургических инструментов и фармакологического оборудования, месопотамские врачи также были тесно связаны с религией. Они носили профессиональное название: асу или азу – те, кто практиковал терапевтическую медицину, состоящую из хирургических вмешательств и лечения травами; аналогом асу были асипу или ашипу, которые практиковали гадание и религиозную медицину.

Дальше – больше. Текст Кодекса Хаммурапи (ок. 1700 г. до н. э.) разделяет религиозных целителей на два класса: прорицателей, или бару, или тех, кто практиковал гепатоскопию и делал прогнозы о будущем; и экзорцистов, или ашипу, которые определяли, какое оскорбление богов или демонов вызвало болезнь. И те и другие проводили медицинские осмотры для выявления симптомов и знамений насчет будущего состояния пациента.

Врачи асу обучались в школах, привязанных к храмам богини медицины и целительства Гула, и получали образование с помощью учебников на глиняных табличках и практического опыта. Асу собирали анамнез, со слов пациентов, чем основываясь на физическом осмотре. Ашипу – наоборот.

Асу и ашипу с большой долей вероятности работали в мирном сосуществовании – есть записи об одних и тех же людях, включая королей, правителей и чиновников, о том, что они консультировались с обоими типами целителей. Мы достаточно легко можем провести параллель с Древней Грецией, ведь и там эта система жила схожим образом: лекари Гиппократа и служители Асклепия.

Практики врачей асу и ашипу были настолько распространены и обычны, что их услуги и сборы регулировались законом: Кодекс Хаммурапи гласит, что плата за медицинские услуги является плавающей и меняется в зависимости от социального класса (авелум – элита, мушкенум – простолюдины, вардумы – рабы). Также устанавливалось, что Вавилонское правительство имеет право проверять работу врача и его бездействие или совершение вреда влекут за собой телесные и иные наказания.

Так же, как и во всем Древнем мире, некоторые виды лечения, вероятно, основывались на обнаруженных характеристиках используемых ингредиентов, в то время как другие – на приписывании символических качеств или суеверии. Шумерская клинопись ок. 3000 г. до н. э. в подробностях описывает около пятнадцати рецептов на лекарства. Хотя в них отсутствует контекст, по названиям сопутствующих заболеваний или количеству ингредиентов, они всё же позволяют сделать определенные выводы об эффективности такого лечения.

Элементы лечебных составов можно классифицировать на фаунистические, ботанические и минеральные. Общим списком, наиболее часто – это: хлорид натрия (соль), нитрат калия (селитра), молоко, змеиная кожа, панцирь черепахи, кассия, мирт, асафетида, тимьян, ива, груша, инжир, пихта и финик. При этом использовались все части анатомии растений: ветви, корни, семена, кора и сок. Эти компоненты употреблялись вместе с медом, водой, пивом, вином и битумом. Хотя у нас сохранилось не так много свидетельств Вавилонской медицины, мы, без сомнения, видим более разностороннюю фармацевтическую традицию, чем могли бы изначально предположить.

Указанные ингредиенты, согласно рецептам, преобразовывались в слабительные, моющие средства, антисептики, мази, фильтраты и вяжущие вещества.

Ещё одним важным компонентом открытий в древности были опиаты. Это целый раздел ботанической медицины, который использовали древние месопотамцы – он включал в себя Cannabis sativa (конопля), Mandragora spp. (мандрагора), Lolium temulentum (дарнель) и Papaver somniferum (опиум).

Есть свидетельства того, что даже опийный мак присутствовал и использовался в Шумерии к 3000 г. до н. э. Вероятнее всего, они использовались ашипу в процессах исцеления совместно с болиголовом в качестве эвтаназии.

Фармакопея Месопотамии была разработана еще в шумерские времена и не только вобрала в себя богатый опыт соседних империй, но и пропиталась собственными мифами. Помните ту бабушку с подорожником из первой части книги?

Так вот это как раз оно – шумерское эпическое мифическое повествование, известное современным ученым как «Энки и Нинхурсаг». Оно подробно рассказывает о сотворении мира, связывая его с лекарственными растениями, болезнями и богами. Энки (также известный позже как Эа) – бог первого города Эриду, бог воды и озорства; Нинхурсаг – богиня земли и супруга Энки. Согласно мифу, Энки определяет сущность и судьбу восьми растений, употребляя их и называя часть тела, с которой связано каждое растение, и рождает богов, каждый из которых связан с растением и частью тела.

Мифические восемь фигур растений, с привязкой их к анатомическому расположению и к определенным божествам, иллюстрируют, как фармацевтическое лечение физических недугов могло быть создано, исходя только лишь из символических свойств растений. И, опять-таки, из-за привязки к мифу в вавилонских ритуалах исцеления фармацевтические компоненты, такие как кресс-салат, мята, экстракт кедра и финиковой пальмы, используются в сочетании с заклинаниями.

Вот пример вавилонского рецепта при травме лица: «Если человек получил удар по лицу (рассек щеку), необходимо растереть смолу пихты, смолу сосны, тамариск, ромашку, муку, иннинну; смешать молоко и пиво в небольшой медной кастрюле; и намазывать на кожу, пока человек не выздоровеет».

Spiegel и Springer предоставляют подробный обзор компонентов вавилонских лекарств, основанный на инвентарных таблицах аптеки, датируемой 1000 г. до н. э.: «Более 250 лекарственных растений, 120 минеральных веществ и 180 наркотических комбинаций употреблялись в сочетании с алкогольными напитками, бульонами, жиром, медом, молоком в различных формах от масла до микстур». Компоненты медицинских препаратов асу, очевидно, были чрезвычайно разнообразны и многочисленны.

Что касается ран, хирургии и травматологии, здесь месопотамцам тоже принадлежит право первенства в нескольких открытиях. В лечении любой раны есть три важных этапа: промывание, наложение лекарства и перевязка. Древние месопотамцы практиковали условно почти все три. Глиняная таблица, датируемая 3000 г. до н. э., содержит рецепт, который подробно описывает омовение «больной части» (на шумерском языке нет конкретного слова, обозначающего «Рана») пивом и горячей водой. Учитывая доступный арсенал, вряд ли тогда можно было выбрать средство лучше.

Но как и в Египте, занявшись гаданием один раз, бросить это было уже сложно. Даже профессиональные гадатели, месопотамские гаруспики, или «бароллы», придавали большое значение конфигурации нижней поверхности печени приносимых в жертву животных (такое предсказание через гепатоскопию позже сыграло заметную роль у этрусков). Казалось бы, вполне научное знание о функциях, внешнем виде и расположении органов трансформировалось в угадывание воли богов вместо определения закономерностей.

Что уж говорить про вавилонское здравоохранение, которое полагалось на магию и заклинания не меньше, если не больше, чем на естественное лечение и рецепты. Это раскрывается в основном через ассирийские копии вавилонских текстов, которые, как считается, относятся к первой половине 2-го тысячелетия до н. э.

Хотя вавилонские врачи выписали множество рецептов, создавая бесчисленные мази, гели, воски и масла, большинство используемых ингредиентов сегодня считается неэффективными. Многие материалы, вероятно, были выбраны на основе сочетания проб и ошибок с предположениями.

Помимо предположений, одна из причин, по которой большинство этих рецептов не были эффективными, заключается в том, что вавилонские врачи не знали о функциях большинства компонентов тела. Хотя практика вскрытия действительно показала им расположение и внешний вид многих органов, само понимание, как все устроено в теле, не ушло далеко. К примеру, господствовала теория о том, что именно печень служила источником жизни для тела, как физически, так и духовно. В песнях и стихах вавилоняне использовали слово «печень» там, где современные жители Запада могли бы использовать слово «сердце».

Почему же именно гадание? Почему подобное лечили подобным? Гадание подразумевает прямой контакт со сверхъестественным миром со стороны колдуна или священника в силу их экстрасенсорного восприятия или тесной связи с божествами. У некоторых народов, в частности в Индии, считается, что пост, умерщвление плоти, умственная концентрация или определенные особые физические практики увеличивают дар второго зрения. Сны у доколумбовых народов Южной Америки интерпретировались как общение с потусторонним миром и поощрялись поглощением алкоголя и использованием снотворных или галлюциногенных препаратов, извлеченных из определенных грибов. Во многих случаях акт гадания, окруженный странными внешними проявлениями, рассчитанными на то, чтобы поразить общественное воображение, является не чем иным, как обманом, призванным придать больший вес очевидному выводу.

Примитивная терапия кажется современному врачу иррациональной, причудливой и, мягко говоря, сбивающей с толку. Однако она основана на нескольких общих принципах, которые могут прояснить древние практики. Большинство из них опирается на фундаментальные убеждения, зародившиеся издревле в сознании человека. Многие из этих концепций берут начало в очень древних социологических феноменах, которые были общими для большинства примитивных культов и назывались обрядами. Сэр Джеймс Фрэзер сделал их анализ в своей «Золотой ветви». Закон «соответствия», или «космического участия», утверждает существование более или менее тесной связи между человеческой природой и вселенной, в которой она движется. К примеру, доктор в Вавилоне, отправляясь к больному на вызов, мог сказать, умрет тот или нет, даже не дойдя до дома больного. Если по пути он встречал свинью, то от цвета кожи свиньи зависел исход болезни. И это было своего рода отображение взаимосвязи больного с божественной волей и вообще вселенским континуумом.

Освобождение нематериальных сил, вызванное божественным вмешательством или магическим искусством, является одним из важнейших постулатов, прочно укоренившихся в менталитете первобытных людей. Однако эти силы требуют контроля со стороны того, кто их выпускает. Принцип солидарности или «заражения» (Фрейзер) подразумевает преемственность между человеком и тем, что ему принадлежало или что вступало с ним в контакт. Например, части человеческого организма, такие как остриженные волосы, обрезки ногтей, испражнения, и бытовые предметы, такие как старая одежда, сломанное оружие или инструменты, были неотъемлемой частью их древнего владельца, даже на расстоянии. Они придают вес магическим практикам, полезным или вредным.

Меланезийские колдуны обязаны своим престижем и богатством способности вызывать и предотвращать болезни по своему желанию, ритуально сжигая помет своих жертв. Точно так же работал знаменитый «порошок сочувствия» (который шарлатаны XVII века продавали по огромным ценам). Это был материал на основе вещей, перевязок или запчастей больного, который наносили на оружие, повредившее больного. Считалось, что раненый «хотя он находился в тысяче лиг от предмета, на который был нанесен порошок», почувствует это и выздоровеет, так как эта «солидарность» распространяется на тень субъекта, которая, как полагали, неотделима от него самого, от его шагов, от его вещей и даже от его имени, которое считается наиболее совершенным выражением чьей-либо личности.

Так, например, номинальная идентичность людей должна была тщательно сохраняться даже после смерти. Использование надгробных надписей является доказательством этой веры. В египетской литургии первым шагом, сделанным умершим в присутствии божественного суда, было провозглашение своего имени.

Когда фараон исказил вырезанное имя одного из своих предшественников, чтобы заменить его своим, он не только фальсифицировал историческую справку, но фактически подставил себя вместо своего предшественника и принял его заслуги.

Вера в «действие посредством симпатии или телепатии» играет значительную роль в искусстве магии. Она допускает возможность передачи нематериальных сил от одного человека к другому, от человека к животному или даже к объекту. Эта возможность переноса лежит в основе многочисленных обрядов, называемых «ритуалами замещения», которые очень широко использовались в примитивных медицинских системах. Это не только основа многих лекарств и амулетов, это система мышления ранней медицины. Здесь вам и амулеты из ежиков от облысения, и более гипертрофированные аналогии. В ряде племен предполагается, что любая часть слона, например, волос, защищает человеческие зубы только по той причине, что клыки этого животного представляют собой впечатляющий стоматологический образец. Стивен-Шове сообщает, что для того, чтобы кожные высыпания «вернулись под кожу», некоторые африканские жрецы прописывают лекарство, содержащее кусок шеи черепахи, – это животное имеет свойство втягивать голову под панцирь, и следовательно, такой механизм должен помочь.

Магическая медицина, которая легко превращает простые совпадения в причинности, одинаково верит в «синергетические или антагонистические взаимодействия между подобными элементами». Термин «сходство» здесь следует понимать в очень широком смысле. Это также привело к появлению метода «лечения подобными», который уходит намного глубже, чем во времена Гиппократа: отрывок из гинекологического папируса Кахун (1950 г. до н. э.) рекомендует женщинам, чьи выделения из влагалища пахнут горелым мясом, те же пары пригоревшего мяса. В более широком смысле подобия таких магических действий включают в себя гораздо более простые смысловые формы и основываются на простых омонимах, созвучиях. Другие имеют в качестве отправной точки для «лечения» ассоциацию идей, аналогию или намек: так, факт пролития воды или даже плача может приводить к дождю.

Всё это – знание и верования, материальное и эмпирическое – господствовало в Древнем мире до тех пор, пока человечество не стало сомневаться. Пока одна совершенно особенная цивилизация не решила отделить религиозное от практического.

Смотрите, наша с вами условная обезьяна вышла из своей экосистемы, сгруппировалась в сообщества, определилась с положением в пространстве и начала активно заселять окружающие территории. Мы болели, страдали и умирали, используя инстинктивное лечение, экспериментировали с метафизическими явлениями, ковыряли и сверлили дырки, ели неизвестные коренья в поисках новых ощущений и близости к космическому. В процессе этого гоминидского счастья мы захватили все континенты, уничтожили и съели мегафауну, расположившись почти во всех широтах нашего голубого шара. Но пространство было разным, где-то приятным, где-то нет. Самые удобные места у плодородных пляжей мы заселили наиболее плотно и стали строить цивилизации. Вместе с плотностью тел появилась плотность умов на квадратный километр площади, пришли знания. Системность их накопления, письменность, язык и религия. Цивилизации начали расти и вставать на ноги. Мы одомашнили животных. Если первобытный охотник 15 000 лет назад дружил только с Canis lupus, то ко времени плодородного полумесяца, 10 000 лет назад, наши канисы помогали нам пасти многочисленных овец, коз, быков и выгуливать свиней. Так или иначе мы шли по нашей истории вперед, истребляя и порабощая целые виды животных и растений.

Я покажу, что имею в виду, на простых курах и глистах. Смотрите, паразит от др. – греч. παράσιτος «нахлебник», согласно определению – один из типов сосуществования организмов, при котором два и более существа, не связанных между собой филогенетически, генетически разнородных, сосуществуют в течение продолжительного времени и при этом находятся в антагонистических отношениях, когда один вид мешает развиваться дальше другому, или в односторонне симбиотических, получая выгоду и ничего не давая взамен. И вот во что выросли наши отношения с Банкивской джунглевой курицей (gallus gallus), которую мы превратили в курицу домашнюю (Gallus domesticus) 4000 лет назад, с тех пор их популяция дошла к сегодняшнему времени до 21 миллиарда кур. Так что по факту сейчас мы перед ними в меньшинстве, зависим от их существования, но все они под нашим чутким контролем несут яйца, а затем убиваются нами либо сразу выращиваются до состояния бройлера и тоже убиваются. Понимаете, куда я клоню? Мы не просто изменяли и изменяем окружающее нас пространство. Мы его захватываем. А в случае с курами так и вообще паразитируем на них. Но, как и с любыми другими животными, если, например, ваш кот съест что-то доселе ему неизвестное или заведет дружбу с другими уличными котами, он с большой долей вероятности заболеет чем-нибудь для себя новым. Так и наши первые цивилизации разбились о стену новых патогенов, встретивших нашу бурную колонизацию всего и вся в штыки. И что же мы стали делать? Мы мутировали (от лат. mutatio – изменение).

Но вот что обидно. Мы пытались конкурировать не только с внешним миром и другими видами, но и сами с собой, регулярно вставляя палки в колеса не только историческому процессу общего развития, но и медицине конкретно. К примеру империя персов не вошла в историю как светоч медицинских знаний, упирая больше на территориальную экспансию к соседям и соответственно нанимая или забирая медиков и знания оттуда же. У них всегда были популярны врачи – греки и египтяне. Александрийская библиотека была одной из крупнейших библиотек в истории, её разрушение привело к потере огромного количества не просто артефактов, а информации и знаний вообще. Огромное количество книг было сожжено во время правления Юлия Цезаря. То, что мы имеем, мы имеем скорее вопреки собственному мракобесию, чем благодаря своему рационализму. К примеру, то, что спасли александрийские филологи, затем было собрано, систематизировано, приписано одному автору и издано как «Гиппократов сборник». Позднее воссоздание собрало в себе множество свитков, но тем не менее это просто попытка спасти утерянное, и в то время как Гиппократ – отец медицины, такие ученые своего времени как Герофил и Эрасистрат, сегодня почти никому неизвестны.

Религиозный фанатизм и нетерпимость повлияли на многие исторические свидетельства. В течение XII века религиозным лидерам была предоставлена привилегия решать, «что подходит» для науки, а что нет. Так, халиф Мустанцит в Багдаде однажды отдал приказ сжечь все произведения Авиценны. В том же веке большая часть произведений Аверроэса была уничтожена, а Чингисхан сжег библиотеки Самарканда и Мерве, уничтожив ценную медицинскую информацию. В результате предрассудков самых разных времен история медицины стала не только историей борьбы нас с кем бы то ни было, а ещё и историей человечества, наших войн, наших религий, предрассудков. Самые разные факторы повлияли на эту тонкую ткань, изменяя её, коверкая и вырывая куски.

Что послужило нам основой для позитивных изменений?

Наблюдения за остальным миром. Нам было любопытно не только, как выжить, но и как что устроено, что вокруг чего крутится, летает, парит и кипит, нам хотелось выжить комфортно. Мы смотрели в небо на звезды, в кастрюлю на воду и становились учеными в широком смысле.

Именно доктора древности и античности всегда были на этой передовой естественного любопытства. Помимо целительства, большинство из них были также известными астрономами, магами, поэтами, математиками, инженерами, специалистами на все руки и мужьями на час. Эти характеристики помогли внести новаторский вклад в медицину через улучшения гигиены, социальных условий и качества жизни. Таким был Имхотеп, который жил во времена Третьей династии и был канцлером Египта при фараоне Джосере, его называли не только «Богом медицины», но и «Князем мира», и обожествляли из-за его большой любви ко всем наукам сразу и, конечно же, тяги изучать и практиковать медицину.

Или, например, Арад-Нана, который жил в Ассирии примерно до 626 г. до н. э. и был царским врачом при Асархаддоне, он практиковал именно эмпирическую медицину, продавая свои услуги всем желающим. Так что по сути ещё и был первым врачом частной коммерческой практики. Таким же был и самый известный эскулап в мире. Тот самый «человек-сборник». А вернее, человек, стоящий за этим сборником. Гиппократ, греческий врач из Кос, рожденный в 460 г. до н. э. Почему же именно на нем сходятся большинство стартовых точек, с которых принято рассматривать начало медицинской науки, а курчавый бюст, который вовсе не факт, что имеет отношение к реальной личности считается каноническим изображением отца прямо вот всей медицины?

Появление такой фигуры, как Гиппократ, принципов, которые он проповедовал, идей, самой возможности их реализации обязано прежде всего Древней Греции с её развитой системой государственности и философских школ. В частности, на примере Афин. Возникновение Афинского государства явилось типичным примером образования государства в чистом виде, без воздействия внешнего или внутреннего насилия и непосредственно из родового общества. Полис возник в результате так называемого синойкизма – объединения обособленных родовых общин Аттики вокруг Афинского акрополя. Родоплеменные группы людей взяли и решили, что будут сотрудничать. Сотрудничество было успешно, постепенно население окрестностей росло, а в руках родовой аристократии (эвпатридов) сосредоточились крупные земельные наделы, от них в зависимость попадала всё большая часть свободного населения, крупные собственники поглощали мелких, росла кабала, военные походики организовывали всякие, появлялось и множилось рабство. Возник класс метеков – лично свободных, но лишённых политических и некоторых экономических прав. Но при этом сохранялось и старое разделение демоса на филы, фратрии и роды.

Управлялись Афины девятью архонтами, которые ежегодно избирались из числа аристократов, и ареопагом – советом старейшин. Так вот этот голем, в основании которого толпы рабов и метеков, а сверху аристократия, сегодня называется первой демократией в мире. В этом обществе у знати появилось достаточно ресурсов, чтобы не умирать на охоте и не гнуть спину на пашне, а заниматься вместо этого беседами, исследовать математику, логику, ну и медицину, ходить в бани, плавать в бассейне и ковырять ранки, а ещё развивать философские школы, такие как софизм. Софисты в широком понимании этого термина очень схожи с учеными или, вернее, с shokunin-ами, это такой японский мастер одной профессии. Греческое слово σοφ, софос, означает мудрец и со времен Гомера его использовали для определения людей, специализирующихся на своей профессии или ремесле. Возничие, скульпторы или военные – их всех можно было назвать софоями по своей профессии. Это слово постепенно стало обозначать общую мудрость и особенно мудрость в человеческих делах, таких как политика, этика или ведение домашнего хозяйства.

Во второй половине V века до нашей эры, особенно в Афинах, термин «софист» стал обозначать класс, в основном странствующих интеллектуалов. Само поле софизма мигрировало в риторику и политические дебаты на полях первой рабской демократии. Софизм стал представлять из себя систему по убеждению оппонента в своей правоте, «ничто не истинно», «парадокс лжеца» (если я скажу, что я лжец, это правда или нет?), поиск аргументов и доказательств, оспаривание и наблюдение. Споры с пеной у рта в простынях, может, и не подарили нам настоящую демократию как факт, но они создали научный метод. Оружие, с помощью которого можно было победить вообще всё что угодно. А ещё чтобы выйти за грани примитивной медицины, нам нужны были суперпаразиты. Тот самый класс странствующих интеллектуалов, которые могли жить за счет тех, кто занимался разведением кур.

Для софистов наука о красноречии стала способом заработка. Они сосредоточились на двух техниках: диалектике и риторике. Софисты учили своих студентов двум основным методам: использованию софизмов и противоречий. Эти средства отличали речи софистов от других выступающих. Противоречия (антитезис) были важны для софистов, потому что они считали, что хороший ритор должен уметь защищать как свое собственное мнение, так и прямо противоположное. Таким образом была выработана способность находить четкие, убедительные аргументы в пользу любого тезиса. Для софистов главной целью было выиграть спор, чтобы доказать свое превосходство в словоупотреблении. Они были уверены, что истины нет, но есть разные мнения, равные по важности, и «истинность» – единственная, которую ритор мог бы более убедительно продемонстрировать. Применительно к медицине это могло бы звучать так – вызвано ли это заболевание проклятием или недостатком в окружении? питании? За каждое мнение нужно высказать аргументы, ничто не истинно само по себе, и выиграет тот, чьи аргументы будут наиболее убедительны.

Гиппократ считается отцом медицины не потому, что он сделал множество открытий, и не потому, что множество открытий, сделанных в его время объединили его именем, он отец медицины потому, что она возникла как наука гдето рядом с ним. Случайный отчим в общем-то. Считается, что он проповедовал её отделение от религии. А ещё он был софистом. Вдохновленный и воспитанный софистическими принципами, где нужно наблюдать, делать выводы, он был одним из первых, кто учил, что заболевания возникают вследствие природных причин, отвергая существовавшие суеверия о вмешательстве богов. В произведениях Корпуса присутствуют одни из первых прообразов «историй болезни» – описаний течения заболеваний. Учение Гиппократа состояло в том, что заболевание является не наказанием богов, а последствием природных факторов, нарушения питания, привычек и характера жизни человека. В сборнике Гиппократа нет ни одного упоминания о мистическом характере происхождения болезней. Конечно же множество предпосылок было ошибочными, гумористическое учение, физиология, ну если честно, ошибок было очень много, прямо вот много. И для них были свои причины. К примеру, в Древней Греции времён Гиппократа существовал запрет на вскрытие человеческого тела. В связи с этим табу знания об анатомии собирались из случайных сведений, наблюдения повреждений и вскрытия животных. Это не так страшно, как звучит, ведь при отсутствии микроскопии общее понимание на уровне хотя бы наличия и разнообразия органов можно получить, и разделывая поросенка или курицу. Основываясь на этом, вылечить вас от чего-то серьезного не удастся, но хотя бы мы больше не гадали по печени, мы её внимательно рассматривали, изучали. Пусть и не свою, а свиную. Наш homo стал curiosum (любопытный), и теперь он сомневался в простых ответах. Заложенное сомнение должно было толкать на переосмысление нашей системы координат. Но быстро это сделать было невозможно.

Введение вскрытий – одно из самых потрясающих моментов в истории медицины. Звучит не очень, знаю. Но это было и до сих пор необходимо для самого разного рода причин. В Античности же у нас есть единственный пример-головоломка. Я сейчас про эксперименты Герофила из Халкидона, современника Эвклида в Александрии, начало III в. до н. э. До Герофила был Эрасистрат и… всё… Никогда до и тысячу лет после – никто больше этим не занимался, не пробовал, не исследовал и не изучал.

Эксперименты по вскрытию человека возобновились только в XIV веке. Казалось бы, если это необходимо для изучения патогенов, их воздействия, банальных знаний об анатомии, чтобы избежать тех ошибок, которые мы будем расхлебывать, рассуждая столетиями о блуждающих органах и темпераментах, то почему же, черт возьми, этого не сделать? Вот сразу же?

Прежде чем ответить на эти вопросы, давайте посмотрим на то, что удалось достичь, проигнорировав предубеждения. Практически любое резюме обширных анатомических и физиологических открытий, сделанных Герофилом и Эрасистратом, было бы карикатурно несостоятельным из-за своей неполноты. Эти двое как будто заглянули за кулисы, приоткрыв сам занавес, в то время как все остальные были просто зрителями.

Герофилу удалось различить желудочки мозга (отделы, заполненные спинномозговой жидкостью). Большинство из нас, обывателей, и сегодня понятия не имеет, что в мозге есть 4 желудочка с ликвором и зачем они нужны. А Герофил смог определить примерное назначение четвертого. Вообще все они нужны для производства и перемещения спинномозговой жидкости и создают защитный барьер между ней и питающей мозг кровью. Не имея основных инструментов, он смог открыть и описать по крайней мере семь пар черепных нервов, разделив сенсорные и двигательные, различил и описал не менее четырех слоев или мембран глаза, подарив нам термины «роговица» (латинский перевод термина keratoeides Герофила), «сетчатка» (латинский перевод термина Герофила diktyo-eiles) и «сосудистая оболочка». Он открыл сердечные клапаны, которые более подробно исследовал Эрасистрат. Он описал их функции, как кровь течет через клапаны, описал камеры, и первым сравнил сердце с механическим насосом или мехами, описал отличия между венами (флебами) и артериями. Эти двое описали почти все найденные органы, в том числе и репродуктивные, опровергнув теорию отца медицины Гиппократа о том, что матка блуждает по телу и может вызывать истерики и удушье.

Но были и безусловно позитивные моменты. Когда магия и заклинания не работали, рациональный греческий ум искал другие средства борьбы за выживание. Греческие врачи стали опытными травниками и назначали множество натуральных лекарств с разной сомнительной степенью эффективности. В корпусе Гиппократа упоминаются следующие методы лечения:

Господство гумористической теории, чье изобретение также приписывают Гиппократу, отчасти объясняется редкими случаями, когда она всё-таки работала. Отчасти тем, что адекватно объяснить другим способом мы просто не могли. Основная её идея в том, что в организме есть четыре вида субстанций: кровь, мокрота, желчь и черная желчь. А все болезни и болезненные состояния вызываются дисбалансом в них или регулятивных состояниях. Если на пальцах, болит голова – избыток одного и недостаток другого, значит, надо пустить кровь/выпить мочегонное и съесть соленое/кислое/сладкое. Иногда попытки уравновесить эти четыре хумора приводили к правильным методам по неправильным причинам. Так, например, греческие врачи, пытаясь уравновесить естественную температуру пациента, согревали человека, когда он простудился, и, наоборот, при лихорадочных состояниях и излишнем жаре охлаждали.

Также они первыми освоили психотерапию на начальных стадиях. Греки рекомендовали музыку и театр в качестве лечения для многих психических и физических заболеваний. Примеры включали чередование звука флейты и арфы для лечения подагры, использование музыкальной терапии для успокоения «страсти» и просмотр трагических пьес.

На фоне этого прекрасно смотрятся дедушки современных госпиталей, выросшие из языческого многобожия. Греческие Асклепионы – храмы бога медицины, чей посох до сих пор часто встречается на аптечных вывесках и машинах «Скорой помощи» (не путайте его с кадуцеем Гермеса), стали своеобразными спа-центрами. В них любой замерзший путник мог согреться, получить ночлег и минимальный набор еды, кроме этого в них постепенно стали строить оздоровительные курорты, общественные бани и спортивные стадионы.

Форма лечения, при которой травы не помогают и надо молиться богам и дальше выздоравливать самим, приобрела новый оттенок, теперь, когда больного отправляли в храм, ему должны были помогать Гигея и Панацея – дочери Асклепия, а ещё две святые змеи, нормальное умеренное питание, здоровый крепкий сон, горячие ванны и легкая атлетика. И, к счастью, в очень многих случаях этого банально хватит даже многим из нас.

Кроме того, постоянный опыт небольших локальных конфликтов всё же вынужденно, но давал знания об анатомии. Постоянный опыт полевой хирургии привел к тому, что греки стали опытными специалистами по травматологии: наложение шин, фиксация переломов, обездвиживание конечностей, исправление вывихов конечностей и лечение смещенных дисков. Военные врачи ловко удаляли наконечники стрел и другое оружие, проводили ампутации, чтобы остановить распространение гангрены.

Они зашивали раны ниткой и перевязывали ее губкой или полотном, пропитанным уксусом, вином, маслом или водой, морской водой, медом с добавлением сушеных трав. Раненым назначали диету из таких продуктов, как сельдерей, который, по их мнению, обладал противовоспалительными свойствами. Однако понимание инфекций оставалось ограниченным. Так, например, считалось, что гной полезен для выведения токсинов из организма, и эта идея сохранилась до Средневековья. Из-за отсутствия эффективных обезболивающих и антисептических препаратов проводить внутриполостные операции было невозможно.

Именно в Древней Греции целый общественный класс получил достаточно времени и ресурсов для того, чтобы заниматься собой. Состоятельные и образованные греки следили за поддержанием постоянной температуры в доме, чистили зубы, регулярно мылись, поддерживали форму регулярными занятиями атлетикой (ἄθλος (атлос) – соревнования). Начавшаяся с египетской формы подготовки молодых юношей к военным действиям, она переросла в целую физическую культуру. Конечно спартанский вариант агогэ (ἀγωγή) был исключением, но общий здоровый образ жизни безусловно был очень позитивным моментом.

Состоятельные и образованные греки работали над собой и своим здоровьем очень активно. Исследование данных 83 выдающихся мужчин Древней Греции показало, что они дожили в среднем примерно до 70 лет. Как далеко это от общего фона, учитывая рабов и малоимущих, сказать сложно, младенческую смертность и бедняков сейчас посчитать невозможно, а великие философы и демагоги того времени удобно обходят эти темы стороной.

Из праздности на войну. Именно такой путь нам предстоит дальше. Если чтобы съесть неизвестный корешок, нужна была отвага и голод, а чтобы проковырять/просверлить дырку в черепе, нужна была вера и отвага, то что было нужно для скальпеля, ну кроме отваги? Может, в общем-то и ничего.

На смену греческим полисам постепенно пришли империи. Нашему маленькому Homo curiosum упорно не хватало места. Наши первые государства соревновались в силе и успешности друг с другом, стремясь стать как можно больше. Мы конкурировали сами с собой, пытаясь выжать из нашего вида новую ветвь Homo dominatur. Пусть по внутренним признакам эти выделенные мной саркастичные подвиды и умещались в sapiens, но внешне и ментально это уже были совсем другие носители совсем других культур.

Появились Македонская, а затем и Римская империи. Конечно, это тоже достаточно упрощенное историческое понимание. Но нас больше интересует не судьба территориальных претензий и имперских амбиций и то, где они оказались в результате симптоматического упадка, а то, куда делась греческая медицина с развалом Греции. И вот она-то как раз никуда не разваливалась. Можно не принять чужих богов, кухню или традиции, но если речь идет про технологии, способные спасать жизни, они перенимаются так же легко и с таким же энтузиазмом, как и оружие. Если мы возьмем прекрасный и маркетилизированный образ римского легионера, в шлеме – galea с вырезами под уши, закрытыми щеками, и задумаемся над его конструкцией, то увидим, что он скопирован у этрусков, цивилизации на которой построен Рим. «Лорика Сегментата», с её блестящими пластинами, подозрительно похожа на те, что носили задолго до легионеров в Парфянском царстве, греческие мечи – скифосы были заменены на гладиусы, взятые у кельтиберов в Испании, во времена Пунических войн. Даже поздние штаны Braccae – происходят от галльских bhrāg-ikā. Если меч, способный убивать лучше вашего, можно украсть, подсмотреть или сделать похожий, и сделать своё войско эффективней, то чем же хуже скальпель-то?

Это тоже оружие, спасая своих солдат – вы убиваете солдат противника. Греческая медицина и доктора, закончившие авторитетные школы и учившиеся у известных личностей, переходили границы империй так, как будто их никогда и не было. Кому принадлежит меч? Сильнейшему, уверенно бы ответили персы, македонцы, римляне, египтяне и ассирийцы. Знания вместе с инструментами, библиотеками и самими медиками переходили из рук в руки не хуже военных знамен, а какой-нибудь ученик знаменитого доктора мог быть желанней грудастой принцессы. Ну да давайте по порядку. Месопотамия, Египет, Ахамендская династия Вавилонской империи, Древняя Греция, кто был следующим? Заходите.

Македонцы в этой очереди к терапевту выделялись недолго, но эффектно. Во времена расцвета Македонии они очень интересовались улучшением своего физического и психологического здоровья. Они, так же, как и греки, поклонялись мифическому богу Асклепию и его дочери Гигиеи. С удовольствием посещали святые места и храмы-санатории, как минимум в 24 местах на севере Греции. В Халкидиках, Салониках, Козани, Кавале, Тасосе, Серресе и других местах, были найдены предметы, связанные с культом Асклепия. Македонские цари не отставали от народа и также интересовались развитием медицины на благо своих сограждан и солдат.

Характерными примерами являются близкие отношения Гиппократа с царем Пердикасом (V век до н. э.) и Никомаха с царем Аминтасом. У Александра Великого был личный врач, чуть ли не менее знаменитый, чем сам Александр, врач Филипп из Акарнании. К примеру, в легенды вошел такой инцидент между Александром и Филиппом. Когда Александр заболел после купания в замерзшей реке Кидн (недалеко от древнего Тарса), он получил письмо от своего генерала Пармениона, в котором тот писал, что не доверяет его врачу. Александр дал это письмо Филиппу, чтобы он прочитал его, и, пока Филипп читал его и был весьма напуган своей возможной судьбой, Александр сидел напротив него и пил назначенное им лекарство, показывая своё доверие.

Отметим, что Александр Македонский как ученик Аристотеля имел общее медицинское образование. Археологические находки выявили два погребальных памятника врачам в Македонии: врачу с Тасоса, который практиковал в Пелле в 3-й четверти IV века до н. э., и врача по имени Александр, жившего в первой половине V века н. э. Археологические находки, хирургических ножей, щипцов и прочего инструмента, относящиеся к эллинистическому и римскому периодам, найденные в городе Верия, также показывают, что уважение и уроки греков не были потеряны, но вполне прижились на плодородной почве македонских холмов.

Следующий! Римская империя представляла собой сложную и энергичную комбинацию греческих и римских культурных элементов, выкованных за столетия контактов. Но опять-таки, что значит римский культурный элемент? Этрусская основа, наложенная на многонациональный опыт? Конечно, поздние латинские авторы, особенно Катон и Плиний, с упоением описывали традиционный римский тип медицины, где глава семьи был ещё и её духовным центром, где помимо медицины эмпирической широко были распространены индивидуальные духовные практики, с песнопениями, молитвами, заклинаниями и верой в предков, существующих в другом мире, но всё ещё охраняющих свой род и наблюдающих за своими потомками откуда-то, оттуда. Греческая медицина пришла в Италию на древке копья. С последовательным ростом империи и военными нуждами. Но была принята в общий гражданский быт не сразу. Сначала последовала адаптация духовной основы – был признан культ бога-врача Асклепия в 291 г. до н. э., затем прибыл знаменитый греческий врач Архагат в 219 г. до н. э. И вот после наглядной демонстрации иностранная медицина была публично принята в Риме. Официально и на государственном уровне.

Затем римляне захватили Александрию, с её Великой библиотекой и бесчисленными томами древнегреческих исследований. Следом за такими изменениями и захватом множества соседних территорий Рим становится центром средиземноморского мира, не путайте с центром всего мира. Самое богатое место империи – великий город, где соответственно живут самые богатые пациенты и самые знатные вельможи с самым большим количеством времени и денег, которые они готовы потратить на обучение. А значит, поток знаний и вместе с ними их носителей стекается в Рим. Причем стекаются они не только из соседних стран. Они просачиваются в том или ином виде со всего континента. Будь это чудодейственные средства, привезенные через Великий шелковый путь, или индийские учебники. Это дает нам множество великих имен, вписавших себя в историю. Мы поговорим только о тех, чьи труды окажут роковое влияние на последующие события в наибольшей мере. Или проще говоря, если вы античный или средневековый школяр медицины, вам бы пришлось это всё не только читать, но и учить. Наизусть.

Книга первая De Materia Medica, авторства Педания Диоскорида. Он был родом из Киликии, учился в медицинской школе в Тарсе на фармаколога (если так можно сказать в то время), жил приблизительно в 40–90 гг. н. э., потом попал в Рим, утверждал, что служил в армии. Его пятитомник «О материи медицины» стал хитом на полторы тысячи лет, от которого затем отталкивались, переписывали и «копипастили» абсолютно повсюду, от исламского мира до средневековой Европы. Что же такое нужно было написать, чтобы войти в список рекомендуемой литературы для студентов-медиков на 15 столетий вперед?

De Materia Medica – это прежде всего энциклопедия растений, куда вошло больше 600 наименований. Диоскорид резюмировал имеющиеся знания дакийцев, фракийцев, Древнего Египта, Карфагена, Рима и, конечно же, Греции. Но даже такой объемный труд не дает вам уверенности в успехе.

Ключевым было то, что общая систематизация всех растений разных регионов была дана на одном языке, с которым более-менее эти регионы были знакомы. Сначала на греческом, а затем и на латинском. Она стала не просто Википедией своего времени, но огромным унифицирующим изданием. Ведь до этого, чтобы определиться, что такое колокольчик в Испании, а что – колокольчик в Египте, было на словах почти невозможно, с Диоскоридом же каждый медик или фармацевт, прочитав De M.M., мог говорить на одном языке с таким же фармацевтом или врачом. Этому способствовали описания, многочисленные иллюстрации, рассказы про способы употребления. К примеру, он пишет про мак, что он бывает нескольких видов: из одного из семян делают хлеб, у другого длинная головка и белое семя, и он наклонен вниз, а третий – лечебный, более длинный. После описания шла иллюстрация и тщательный рассказ о деталях и частях растения, где растет, как его знают, как найти, а затем Диоскорид рассказывает, какое медицинское применение у растения может быть. Варить с медом от кашля, облегчает боль. Именно такая универсальность подарила человечеству, с одной стороны, возможность находить и использовать первые средства анестезии, эффективные средства лечения кожных заболеваний, составы для аборта, против инфекции мочевыводящих путей, кишечных болезней. С другой – там, конечно же, были и суеверия. К примеру, растение под названием синяк из семейства Бурачниковых, своими соцветиями немного напоминает змею, отчего получило латинское название echium (от echis – змея) и рекомендовалось для защиты от змей и при укусах. Любопытно, да? Гоминиды, знавшие все травы в месте своего обитания, записали их в энциклопедию и стали обмениваться ей, унифицировав и передавая друг другу за тысячи километров. M.M дошла с караванами даже до Китая, где была переведена и адаптирована местными.

Книга вторая. De Medicina Авла Корнелия Цельса, он жил примерно в 25–50 гг. н. э. Считается что «Медицина» – это часть огромной энциклопедии, включавшей в себя гораздо больше текста, чем известно сейчас и ныне утерянного, но и она одна, сама по себе занимает достаточно много объема – 8 томов, предполагается, что кроме них были ещё книги по самым разным вопросам, от литературы и военного дела до сельского хозяйства. О жизни самого Цельса известно мало, даже неизвестно, был ли он медиком как таковым, или же он просто систематизировал доступную информацию. Как бы то ни было история сохранила для нас только часть под названием «Медицина», разделенную на историю, общую патологию, спецификацию заболеваний тела, части тела, фармакологию, хирургию и ортопедию.

Оригинальная работа была опубликована незадолго до 47 г. н. э. Из значимых достижений в его труде мы можем выделить классификацию психических расстройств на: френит, делирий с лихорадкой, меланхолию, депрессию, шизофрению, бред от страха, летаргию, кому и Morbus comitialis (эпилепсия). Им был впервые внедрен термин insania, безумие. С одной стороны, это был большой шаг вперед по сравнению с предшественниками, ведь мы наконец-то отделили духовное от материального. Всего то 2000 лет назад в Аккаде, согласно найденной нами записи, состояние, схожее с эпилепсией, было приписано влиянию бога луны, а человеку выписан ритуал экзорцизма. Эпилептические припадки перечислены в Кодексе Хаммурапи (ок. 1790 г. до н. э.) в качестве причины, по которой купленный раб может быть возвращен продавцу, а папирус Эдвина Смита (ок. 1700 г. до н. э.) описывает случаи людей с эпилептическими судорогами вообще без какого-либо адекватного лечения. Даже древние греки сомневались насчет происхождения болезни: с одной стороны, они считали это состояние проявлением божественного и соответственно называли эпилепсию – священной болезнью (ἠ ἱερὰ νόσος). Отсюда происходит дальнейшее объяснение причин заболевания как связи с богинями луны: Селеной и Артемидой. С другой стороны, была школа Гиппократа, согласно которой это состояние является поддающейся лечению проблемой, возникающей в головном мозге. Так вот, Рим, не без помощи Цельса, вобрал в себя обе точки зрения и на всякий случай учел опыт эпидемий.

В Древнем Риме люди не ели и не пили из той же глиняной посуды, которую использовали больные, даже эпилепсией, но при этом плевали себе на грудь, полагая, что это убережет их от заражения. По словам Апулея и других древних врачей, для обнаружения эпилепсии было принято зажигать кусок каменного угля, вдыхание едкого дыма которого могло вызвать приступ, иногда использовался вращающийся гончарный круг, что, возможно, было связано со светочувствительной эпилепсией.

И вот с одной стороны, Цельс так же понимает, что боги тут, скорее всего, ни при чём, так как не упоминает молитв или религиозных средств лечения. И вроде бы и методы диагностики есть, причём даже более-менее адекватные, но с другой методы лечения, рекомендуемые им, включали пускание крови, запугивание пациента, применение рвотных средств, клизм, отваров мака или белены, что мало способствует исцелению, как вы понимаете. Но выписывались и музыкальная терапия, путешествия, спорт, чтение вслух и массаж. Что, конечно, хорошо практически при любых болезнях.

Из достаточно интересного, именно Цельс подарил нам множество названий. К примеру Гиппократ использовал греческое слово καρκίνος – karkínos, что означает краб, для обозначения злокачественных опухолей как карцином. А Цельс перевел греческий термин на латинский как «рак», откуда затем оно и перешло в современный язык.

Если не брать в расчет некоторые из более широких последствий греческого влияния на римское общество, влияние греческой медицины было особенно актуальным для двух областей: архитектуры и здравоохранения. Это было особенно важно с точки зрения римской армии, в которой было много достижений в медицине. Был создан медицинский корпус, назначены постоянные врачи, созданы валетудинарии (военные госпитали), а во времена Цезаря появились первые признаки систематической помощи раненым. Разнообразие и характер хирургических инструментов, обнаруженных на римских раскопках, указывают на хорошее знание хирургии.

Возможно, было бы уместным упомянуть ещё и труды Сорана Эфесского (I–II века нашей эры) он тоже был греческим врачом, родился в Эфесе, практиковал в Александрии, затем переехал в Рим, где и прославился как один из главных представителей методической школы медицины. Некоторые из его произведений до сих пор сохранились. В первую очередь это его четырехтомный трактат по гинекологии и латинский перевод произведения «Об острых и хронических заболеваниях». Но вот от большинства других, увы, остались либо обрывки («О признаках переломов», «О повязках»), либо мы вообще знаем о них только со слов его коллег: Гален упоминает две работы по «Аптеке», Тертуллиан цитирует работу «Де Анима» в четырех книгах и т. д. Но как бы на этом всё, только сухая цитата и название. Труд по гинекологии был очень важным и очень интересным, он включает в себя многочисленные описания мер контрацепции; рассказывает про акушерское кресло и трудности родов с поворотом плода. Зоркий наблюдатель и необычайно компетентный практик, Соран безусловно сделал многое для последующих поколений. Но большая часть этих открытий канула в небытие.

И дойдя до этого этапа, лично мне и, надеюсь, вам хочется вслух спросить: и что? это всё? А где же Азия? Индия? Китай? Ну хорошо с древними культурами обеих Америк всё более-менее понятно и, исходя из их уровня развития, легко угадываемо. Но медицина и в Индии, и в Китае – не менее древняя, чем наследие эллинов. Как вообще так вышло, что при фразе «история медицины» практически никто не вспоминает Китай? Ну кроме полутора миллиардов китайцев. Учитывая традиционно многочисленное население и обилие патогенов в тропиках? Разве не Азия должна была стать alma mater всех наук, связанных с паразитами, тропическими лихорадками, болезнями и вообще всем микромиром? Разве не Китай и Индия должны были уйти далеко вперед и обучать нас тому, как надо бороться со всеми земными хворями?

Ну что же, пока Соран ловко наблюдал за беременными, выводя тщательные и подробные иллюстрации, пережившие Римскую империю, в Индии учились по своим книгам. И мы, как прилежные школяры Античности, просто обязаны на них взглянуть.

Итак, книга третья – «Чарака-самхита».

Она является частью Аюрведы. Аюрведа это прежде всего больше, чем одна наука, это система знаний и в общем-то для европейца – другая вселенная. Если перевести слово «Аюрведа» получится дословно – «знание, связанное с жизнью». А на самом деле это такой же сборник религии, философии, медицинских наблюдений и всякого жизненного опыта, как и греческие энциклопедии Цельса. Автор сборника – Атрея Риши, он же Атрея Пунарвасу, полулегендарный потомок одного из великих индуистских мудрецов – риши, того, кому боги открыли ведийские гимны. Аналог Асклепия и династии Асклепиадов, с ней, кстати, до сих пор не ясно, это именно один род, к которому относился и Гиппократ тоже, или это такое почетное звание, вроде ну ты прямо «боженька медицины», а бог медицины – это и есть Асклепий.

То, что мы знаем, как «Чараку-самхиту» сегодня, – это собрание, составленное учеником Атрейи в VII или VIII веке до н. э. и переработанное ещё раз во II веке Чаракой – странствующим ученым. Ничего не напоминает? Сам термин «чарак» или «санньяси» (аскет) используется в контексте странника, мага, знахаря – который переносил тайные знания из деревни в деревню или из города в город. Странствующий мудрец, раздающий знания в виде советов бесплатно или за деньги.

Согласно «Чарак-самхите», тело функционирует в соответствии с доши: движение, трансформация, увлажнение и покой. Доши образуются, когда дхату (кровь, плоть и костный мозг) воздействуют на съеденную пищу. Львиная часть всех лечебных процедур основывается на балансировании доши. Не напоминает ли вам это гуморальную теорию греков? Тело таинственно и полно загадок, но его можно объяснить и исправить. Причем и те, и другие (и греки и индусы) делают это исходя из имеющихся знаний, и тело предстает перед нами то сосудом, то механизмом, то емкостью с живыми и перемещающимися органами.

Сий научный труд состоит из 8 книг: общие принципы, патологии, особые практики, анатомия, прогнозирование, терапия, фармацевтика, признаки выздоровления. Удивительно точная и подробная систематизация болезней и их состояний, с классификацией мокрот, цвета больного горла, симптомов и признаков, дает понимание широкого круга болезней – от лихорадки до проказы. Описано огромное количество растений и веществ из окружающего мира, от минералов до металлов, и такое же количество разнообразнейших рецептов из них. Описаны каждая кость и каждый зуб человека, мышцы тела. Подмечена наследственность при рождении детей. Правда, её систематизация скорее больше похожа на набор случайных определений: кожа, кровь, плоть, пупок, сердце, легкие, печень, селезенка, грудь, таз, брюшная полость, кишечник и костный мозг – получены ребенком от матери, волосы на голове, ногти, зубы, кости, вены – от отца и т. д.

Лечебные методы остаются приблизительно такими же, как и у всех – очищение (панчакарма) посредством рвотных и слабительных средств, кровопускание и вдыхание дымов/благовоний. В остальном же это такая же история, где растения и лекарства становятся фетишами из-за своего вида, расположения или связи со сверхьестественным. В произведении «Рамаяна» поэта Валмики, например, когда Лакшман получает смертельный удар и теряет сознание, Джамвант описывает и находит четыре редких лекарственных растения, которые можно найти только высоко в Гималаях. И вот прямо нигде ещё. Или, например, золотые рыбки, как средство для улучшения цвета кожи.

Конечно, можно говорить, что Дханвантари – бог индийской медицины и отец хирургии, но насколько это реально, если в качестве источников и примеров мы видим такое: Ригведа (4-7-2), «когда появились Вимана и Вишвака Риши, их болезнь была удалена хирургическим путем» или из «Шива-пуране»: «когда Шива отрубил Дакше голову, Ашвини Кумарас пришил ему новую». Лично мне кажется, этот пример лишь свидетельство более масштабного процесса систематизации и восприятия окружающего пространства, в котором не хватает одной греческой науки. Судите сами.

Согласно той же Чараке, пища, которую мы едим, и наше тело состоят из пяти элементов: почвы, огня, воды, воздуха и неба. Эти пять элементов в организме находятся в форме сока, крови, мяса, жира, костного мозга и металлов. Функция еды – питать эти элементы в теле, поддерживать их баланс. Пища, которую съели, сначала превращается в сок, затем в кровь, затем в мясо, затем в металлы. В процессе пищеварения происходит реакция, вызывающая образование «мокроты» или влаги. Спустя какое-то время, когда еда наполовину переварена, начинается кислая реакция и образуется желчь. Немного дальше по кишечнику переваренная пища превращается в минералы, и это, вроде как, горькая реакция, при которой производится воздух.

Звучит логично? Вполне. Но почему именно так? Где же сомнения? Где научный скепсис и доказательства? Где дискуссия? Это сугубо духовно-религиозное объяснение вполне эмпирических процессов пищеварения. А вера потому и вера, что не требует доказательств. Такое внутреннее мироустройство можно было опровергнуть, занимаясь препарированием покойных вельмож перед их мумификацией или изучая свиней и шимпанзе, как это делали Асклепиады. Но, увы, ультимативная связь с религией исключила саму необходимость таких сомнений.

Удержать империи незыблемыми и постоянными мы не могли как ни старались. Всегда находились камни преткновения. И рядом с каждой империей, рано или поздно вырастала еще одна, сменявшая её со временем. Всегда были те, кого что-то не устраивало. Так вышло, что и Рим, Вечный город, в центре тысячелетней империи был таким не одним. Второй вечный город оказался совсем рядом, так что странствующим ученым, медикам и философам, которых не устраивали римские порядки, далеко плыть не пришлось. И это не Константинополь, как может показаться с первого взгляда, а Александрия. Именно она была вторым греческим центром после Рима. Основанная Александром Великим в апреле 331 г. до н. э., она изначально была заложена, чтобы заменить старую греческую колонию в Навкратисе и стать новым эллинистическим центром в Египте, объединить две культуры. Но империя Александра распалась, а он при жизни так и не вернулся в город.

Вместо этого в 323 г. до н. э. в Египет привез его тело полководец Птолемей Лагид, который там и обосновался как новый правитель. К 305 году до н. э. он объявил себя Птолемеем l Сотером (Спасителем), перенес столицу в Александрию и стал её развивать. Унаследовав торговлю с разрушенным Тиром и став центром новой торговли между Европой и Аравийским и Индийским Востоком, город вырос менее чем за поколение и превзошел Карфаген. За столетие Александрия стала крупнейшим городом в мире и еще несколько столетий уступала только Риму. Она стала главным не только греческим городом Египта, но, например, в Александрии проживала самая большая еврейская община в мире, здесь впервые была записана Септуагинта, греческая версия Танаха (для большинства – Ветхий Завет). Три народа существовали вместе, делая возможным появление таких чудес света, как Александрийская библиотека, из которой можно было выйти вполне себе ученым, по античным меркам, за пару месяцев пребывания.

Лишь к назревшему разделению Римской империи в 395 году великий город начинает клониться к закату. И чуть восточнее в новую эру вступает ещё один вечный город, который тоже со временем придет в упадок. Такова уж судьба всех этих вечных городов. Фаза перехода длилась до 642 года, когда Сасаниды захватили Александрию.

Для этого времени характерно обобщение, то есть сбор, сопоставление, копирование, древних знаний. Следствием этих компиляций, дополненных аннотациями, стало упрощение и распространение медицинских знаний Гиппократа, Галена и других авторов того времени. Основными представителями составителей были тоже греки.

Орейбасиос из Пергама (около 325 г. по приказу императора Юлиана подготовил большую энциклопедию в 72 томах (Συναγωγία ἰατρική), скрестив работы Галена, Диоскорида, Диокла из Каристуса, Руфа Эфесского и других греков. Но труд его жизни – это не только компиляции произведений Галена, хоть он и накомпилировал около 70 книг. Орейбасиос не только цитирует, но и систематизирует, сравнивает, обобщает, добавляет другие важные выводы хороших врачей. Отчасти это устранило некоторые ложные методы лечения, но только отчасти. Некоторые из его работ, а также работы многих других были переведены на латынь и, наконец, в эпоху Просвещения и рационализма – на английский и французский языки и использовались даже столетия спустя, ввиду утраты оригинала.

Примерно в 512 году в Константинополе был создан «Диоскурид из Вены», первый гербарий поздней античности. Работа была подарком граждан Гонората (Пера) дочери императора Олибрия – Аникии Юлиане. Иллюстрированный гербарий основан на ставшей стандартом работе Диоскурида «De materia medica» I века нашей эры. Гербарий использовался до начала современности, о чем свидетельствуют транскрипции на арабском, латинском и иврите.

Павел Эгинский, или Паулюс Эгинета (примерно 625–690 гг.) был уже византийско-греческим врачом VII века. Он написал медицинскую энциклопедию «Медицинский компендиум в семи книгах». В течение многих лет Византийской империи эта работа содержала в себе сумму всех западных медицинских знаний и не имела себе равных по своей точности и полноте конкурентов. В своей 6-й книге Pragmateia (руководство по практической медицине) Павел описал гинекологические операции с расширителем. Написанный в конце VII века, этот труд был официальным учебником по гинекологии на протяжении 800 лет.

Другим выдающимся представителем александрийской фазы был христианский врач Аэций из Амиды, получивший образование в Александрийской медицинской школе. Его труды – это не просто копипаста, а вообще краткое изложение медицинских знаний того времени, основанное на примере Орейбасиоса, при этом в рецептах можно найти магические элементы народной медицины, ритуалы и собственные идеи. Аэций разделил свои труды на 16 книг (Βιβλία Ἰατρικὰ Ἑκκαίδεκα Biblia Iatriká Hekkaídeka), которые впоследствии были объединены в 4 части, в Tetrabibloi или Tetrabibli. И было бы достаточно скучно, не заглянуть в рецепты, которыми пользовались при дворе первых кесарей, не так ли?

Описание лихорадки у Аэция изложено согласно Галену. Вообще, конечно, нужно сделать отступление, на счет того, что такое лихорадка. До времен Крымской войны Российской империи с Англией (1853–1856 гг.), лихорадка – это любое состояние с жаром, потом и ломотой в костях. В разное время их классифицировали на разные типы лихорадок, но без микроскопии и эпидемиологии, как отдельных наук, отделить по симптомам ОРВИ адэновируса от гриппа невозможно. В Античности можно было заболеть скорее симптомом или группой симптомов, объединенных названием, чем конкретной болезнью. Так же, например, как пятна на коже – тиф, но брюшной, эпидемический или возвратный, вам бы ни греки, ни византийцы не сказали. Тиф и тиф. Следующий, пожалуйста.

Так вот Аэций среди лихорадок выделил воспаление кишечника (Tetrabiblon V, 89) и пишет, что оно может вызывать различные типы лихорадки; требует лечения: охлаждение организма, питье холодной воды, а если воспаление поражает желудок, внутренние части поглощаются жгучим жаром, а внешние замерзают. Если болезнь захватывает печень, возникает «брюшной тиф», если легкие – морозная лихорадка. А в Тетрабиблоне Vlll, 50, он в качестве лечения застрявшей в горле кости предлагает заклинание. В разных копиях книги встречаются разные вариации от молитвы «Спасителю» до языческих заклинаний и амулета из яшмы.

Учение о лечении ран и язв списано у Галена, а именно отрывок из Книги о кровотечениях и гемостазе (давление пальцами, давящие повязки, холод, вяжущие средства, каустик, перекрут, лигатура), а также о развитии травматических аневризм в результате повреждений артерий. Аэций также взял главы о кишечной непроходимости, абсцессах, о лечении радикулита и т. д. И вот в общем-то расцвет и унификация латинским языком всего региона Средиземного моря под пятками кожаных сандалий римских легионов привели нас к унификации знаний. Расцвет Восточной Римской империи и её стабильность на фоне западных центров позволили вторично систематизировать накопленный западным соседом опыт. Пускай он все ещё базируется на греческом скептическом наблюдении и опыте полевой хирургии. Пускай нет ещё хирургионов со зрителями (амфитеатры для публичных операций), но оружие вышло в свет. Создана унифицированная система знаний, которая постепенно начинает уточняться, проверяться, использоваться. Мы наконец-то идем вперед! Йуху! Но достаточно ли быстро?

Упадок Александрии был связан не только с мусульманскими завоеваниями. В соседнем регионе началась Китосская война, Рим против евреев, в результате чего в 115 году нашей эры большая часть Александрии была разрушена, а в 215 году все молодое мужское население было казнено императором Каракаллой, посещавшим город проездом и решившим репрессировать его во избежание сепаратизма. И как будто этого было мало, в 365 г. Александрия была разрушена цунами, вызванным землетрясением на Крите. Но и это было только началом. И если вам 2020 год показался неудачным, то вот что писали современники про 365-й:

«И в этом году произошло величайшее чудо: весь год солнце испускало свет как луна, без лучей, как будто оно теряло свою силу, перестав, как прежде, чисто и ярко сиять. С того времени, как это началось, не прекращались среди людей ни война, ни моровая язва, ни какое-либо иное бедствие, несущее смерть. Тогда шёл десятый год правления Юстиниана». – Прокопий. История войн (книга IV [Война с вандалами (II)], глава 14. 5–6).

Предположительно речь идет о загрязнении атмосферы Земли вулканическим пеплом, вызванным одновременным извержением нескольких вулканов. Самое сильное похолодание за 2000 лет затянулось на несколько лет, что вызвало войны и миграции не только среди двуногих, но и пернатых, четырехлапых, да и вообще самых разных животных. В том числе крыс. Конечно же. Они же всегда путешествуют с нами. Изменения климата вновь перетасовали носителей, патогены и их места обитания, что, как правило, ни к чему хорошему не приводит. Вот и на этот раз.

По имеющимся данным эпидемия возникла в Восточной Африке, а оттуда она по торговым путям распространилась в Верхний Египет и Средиземноморье. Одним из возможных источников эпидемии может быть Рапта в Танзании, которая описывается греческим географом Клавдием Птолемеем как важный коммерческий анклав. Это был процветающий торговый центр, который был сосредоточен на торговле местными промысловыми предметами, которые для римлян составляли суть роскоши: слоновая кость, черепашьи панцири, рога носорога. На улицах города можно было встретить многочисленных купцов из Йемена и Египта. Кроме Рапты, мы можем выделить Опоне, (ныне Рас-Хафун), Эссину и Тоники в Сомали.

Порты Эссина, Тоники и Рафта не были обнаружены археологически, что, вероятней всего, указывает на их полное исчезновение в VI веке. Он выпал драматическим не только для Европейской части нашей планеты, но и для Восточной Африки. Она – естественный резервуар для многих животных, способны разнести бубонную чуму словно лесной пожар. Видимо, так и произошло.

Участок Унгуджа укуу на Занзибаре продемонстрировал доказательства того, что даже такие отдаленные районы Африки имели контакты с Римской империей, там была обнаружена римская керамика из Северной Африки, датированная радиоуглеродным анализом второй половины VI века, а ещё там были обнаружены маленькие кости Rattus rattus и других грызунов, которых жители того места использовали в пищу. Все это создало благоприятные условия для распространения эпидемии, которая к 541 году победным маршем дошла до Средиземного моря.

Византийская империя в это время находилась в состоянии войны с вандалами в регионе Карфагена, с остготами на Итальянском полуострове и с империей Сасанидов на юге. Кроме того, огромное количество средств было брошено на строительство мегасобора и символа новой империи – церкви Святой Софии. С чем империя встречала эпидемию?

В наследие от Римской империи Византии достались не только краткие справочники по медицине и объемные энциклопедии, увеличившие количество медиков, закончивших короткий курс по самоучителю, не только развитая хирургия, но и, например, система госпиталей.

Существенным вкладом византийской медицины в мировое наследие было создание государственных медицинских учреждений, которые – при поддержке церкви и государства – уже в некоторых отношениях соответствовали современным больницам. Такие сооружения Древней Греции и Рима служили военными госпиталями. Но со временем их функционал стал расширяться. Первой больницей была больница Василия Кесарийского, построенная в конце IV века. Специализированное учреждение не только давало место для постоянной практики над стекающимися больными, но и помогала развивать администрирование. Уже тогда сложилась определенная иерархия между главным врачом (archiatroi), старшими медсестрами (hypourgoi) и медсестрой (hyperetai).

Христианство сыграло ключевую роль в строительстве и обслуживании больниц в большинстве областей империи. Епископы основали и содержали многочисленные госпитали и лечебные дома в своих епархиях. Больницы часто строились возле церквей из-за упора на исцеление через спасение. Применение медицинских искусств было связано с молитвой, обращенной к некоторым святым, таким как Косма и Дамиан, убитые Диоклетианом в 303 году и ставшие новыми святыми покровителями медицины и врачей вместо Асклепия или Имхотепа. Но разве греческие гербарии, военные римские госпитали и новые молитвы могли остановить черную смерть?

Нет. Чума Юстиниана, как её назовут, оказала катастрофическое воздействие на экономику, парализовав коммерческую деятельность, опустошив крупные поселения и городские центры, предназначенные для ведения сельского хозяйства, которые были жизненно важны для развития империи, вызвав новые цепочки локальных конфликтов. Важным моментом в распространении чумы, пожалуй, может явиться сытость империй. Большие города с развитой системой водоснабжения и канализации, отстроенные по римским планам, теперь могли безопасно вместить огромные толпы жителей, а по мощеным римским дорогам в город доставлялось всё необходимое. Познакомившись с Гигеей, римляне подарили нам даже аналог туалетного ершика, и, если бы не rattus rattus, которую холод заставил пересмотреть взгляд на плодородные поля и забитые склады, возможно катастрофы бы удалось избежать. Не следует забывать, что черную крысу, одного из основных переносчиков эпидемии, привлекают посевы на полях или склады, на которых они хранятся.

Пример Афин был учтен, и мегаполисы того времени были не так уж и плохи по местным меркам. Но разве можно было предположить, что столько бедствий обрушится на нас сразу?

Хуан де Эфесо описывает, как эпидемия повлияла на сельские и городские районы, указывая на следы, свидетельствующие о заброшенных полях и пастбищах, сельская среда, кормившая города, опустела. Другим примером такого опустошения в сельском мире может быть нашествие саранчи, распространившееся по Средиземноморью в этот период: с 570 по 670 год в Западной Европе и на Ближнем Востоке, в 576 году на Сирию и Ирак, в 578 году на Испанию.

Считается, что Византийская империя за период острой фазы эпидемии потеряла от 13 % до 26 % своего населения, только в Константинополе в разгар эпидемии в день, по разным подсчетам, умирало до 5000 человек. И на тот момент ни о патогене, ни о путях передачи не знали совершенно ничего. То есть вот вообще ничего. Представьте себе, просто вокруг вас без любой видимой или известной причины начинают умирать люди. И не просто умирать, а повально и в муках. Во всех городах, селах, домах, во дворцах и храмах. Такие события способны сломить веру у простых людей в любую империю. Но что же врачи?

Обучение, которое получали врачи Константинополя, будь то в Александрии или где-то еще, было в значительной степени погружением в работу философа, ученого и немножко терапевта, последнее основывалось в основном на трудах Галена и его интерпретациях. Гуморальная теория болезней Галена мало чем могла помочь в борьбе с любыми инфекционными заболеваниями, не говоря уже о таких смертоносных, как чума, но это не означает что его далекие ученики были лишены ресурсов в уходе за больными. В течение VI века величайшие врачи известного мира, в том числе Аэций из Амиды и Александр Траллесский, проживали в империи Юстиниана, хотя и не всегда в столице. Фармакопея Александра и его современников была в значительной степени ориентирована на заклинания, народные средства и магию, включая использование крови гладиатора для лечения эпилепсии и психических расстройств, ещё была новинка – лечение холодной водой. Другой клинической тактикой, пользовавшейся большим спросом, было лечение болезней применением материала, благословленного святым, предпочтительно отшельником.

Эти буквальные «благословения» или восхваление часто были не более чем песком или красной глиной, которых коснулся святой подвижник. Другие артефакты включали магические амулеты и кольца (часто с изображением библейского царя Соломона).

Холодная вода, реликвии святых и магические амулеты предлагали только облегчение, присущее плацебо, но, как и плацебо, они также в целом были безвредны. То же самое нельзя сказать о лекарствах, которые были известны врачам поздней античности, последователи Галена основывались на мягкой терапии и сочувствии; врач VII века Исидор Севильский так описал теорию, лежащую в основе этого: «Любое излечение достигается либо путем использования противоположностей, либо использования подобного…озноб лечится теплом, а сухое – влагой…» Но противоположностями и подобными им часто были мощные алкалоиды, такие как атропин, содержащийся в мандрагоре и белладонне, слабительные, такие как оксиацетат меди или «сок опийного мака», которые широко использовались в Константинополе VI века и употребление которых без точных дозировок и методов синтезирования, позволяющих их контролировать, было, мягко говоря, рискованно и бессмысленно. Александрийский врач VII века Павел Эгинский нанес бы вашему здоровью гораздо меньший ущерб, если бы принялся лечить от чумы своим собственным средством, а не по общепринятым канонам. Павел полагал, что такое простое вещество, как масло, может быть полезно для уменьшения опухолей – бубонов. Конечно, оно не полезно, но хотя бы безвредно…

Ясно, что фармакопея VI века была полностью бесполезна при лечении чумы (или, по сути, большинства инфекционных заболеваний), хотя современный читатель должен остерегаться самодовольства в отношении примитивных медицинских практик. Врач и писатель Льюис Томас, вспоминая свое медицинское образование в первой половине XX века, трогательно пишет о терапевтических уроках ограниченной даже в его годы медицины: в 1933 году работа врача заключалась в том, чтобы «поставить диагноз, нанять самый лучший медперсонал, объяснить пациенту и его семье все необходимое и быть наготове». В этом он был намного ближе к медицинской практике, описанной Александром в его 12-томной «Терапевтике», чем к тем средствам, что использовались в середине прошлого столетия. Современный врач, потрясенный использованием чар и народных средств, тем не менее найдет знакомым подход Александра к медицине, особенно его уважение к пациентам, опыт клинициста, готового попробовать все, что могло бы облегчить их страдания, даже если иногда это означает использование магии или религии для снятия боли у пациента, не желающего принимать лекарство с нулевой эффективностью перорально или ректально.

Знание того, что болезнь передается блохами, было бы в этот момент невероятно ценным. Даже не зная ничего об Yersinia pestis, можно было наблюдать за Rattus rattus, неизменно присутствующими в очагах эпидемии. В свою очередь, подробно изучив крыс, можно было понять, что общим фактором могут быть блохи. В желудочно-кишечном тракте блохи, инфицированной Yersinia pestis, приблизительно за 14 дней развивается непроходимость, пища перестает попадать внутрь и блохи начинают голодать, из-за того что они не могут питаться, они кусают свою жертву бесконечно, срыгивая содержимое желудка обратно в кровоток несчастного. Звучит фантастически для выводов, которые нужно сделать, разбирая один из самых опасных патогенов в мире невооруженным глазом, руками и вообще вот так вот…?

И да и нет. Для того чтобы понять, было ли это возможно, нужно посмотреть на другую цивилизацию. На исламский мир, который после таких ударов по крупнейшим городам Византии ожил и начал теснить своих колоссальных соседей. Империи сменялись, приходили цари и императоры, но хрупкая мысль, крупицы рукописных текстов бережно передавались и переписывались, дополнялись и меняли хозяев, формируя новые и новые поколения медиков. Несмотря на то что мы были бессильны перед внешним миром, трепетали перед болезнями и стихиями, эта особенность, как новый ген, новая мутация, прижилась и осталась с нами, чтобы в нужный момент развиться во что-то значимое.

Передача древних знаний о болезнях, вариантах диагностики и лечения, а также первых лекарствах в персидско-арабскую культурную и языковую среду в основном происходила в приграничных регионах великой Византийской империи. Такая передача часто была связана с завоеванием больших городов, а также эмиграциями христиан-несториан и нехристиан в соседние регионы Персии из-за внутренних политических и богословских разногласий. Новый симбиоз византийской и арабской медицины породил новые учебные центры. В исламе начался период расцвета империи, подаривший нам золотой век науки.

Основным источником всех вдохновляющих знаний в исламе является «Священный Коран». Мусульмане или последователи ислама считают эту книгу словом Аллаха или Бога, открытым Им Пророку ислама: Мухаммеду. Вторичным источником вдохновения мусульман являются «Хадисы или Сунна», которые представляют собой записанные и достоверные изречения и традиции Пророка ислама: Мухаммеда. И говоря «всех знаний», будь то законы, науки, литература – нужно понимать эту фразу буквально. Религия в исламе, религиозность – ключевой элемент, с которым лучше не спорить.

Несмотря на то что в Коране упоминается не так много лекарств, за исключением положительных эффектов некоторых натуральных продуктов, а именно меда, и воздержание от употребления алкоголя или других интоксикантов, запрещенных каждому мусульманину. Коран является руководящим духом, которому должен следовать каждый верующий, включая врачей при лечении своих пациентов и пациентов при лечении их болезней. Однако в самом начале исламской эры литература по хадисам собрала ряд высказываний и преданий Пророка в сборнике, названном «Медицина пророка». Эти указы разъясняли достоинства диеты, естественных средств лечения простых недугов, таких как головная боль, лихорадка, боль в горле, конъюнктивит и т. д. Что более важно, были предписаны запреты на контакты с людьми, страдающими заразными болезнями, например проказой, большое количество традиций было собрано в произведении под названием «Духовная медицина». Это был сборник стихов Корана или молитв Всевышнему, в которых просили благословения и которые нужно было читать тогда, когда нужно было избавиться от недугов.

На первый взгляд, номинальные начальные условия для будущих мусульманских государств не отличались от тех что были у западных и северных по отношению к ним империй христианского и местами языческого мира. Но отличия были.

К примеру, Ибн Халдун (1332–1406 гг.), известный средневековый мусульманский правовед, историк и государственный деятель, в своей «Мукаддима» утверждает:

«У бедуинов в их культуре есть своего рода лекарства, которые они основывают, прежде всего, на опыте, ограниченном лишь несколькими пациентами, и который они унаследовали от вождей своих племен и старейших членов общества. В некоторых случаях они верны, но они не основаны на законах природы и не проверены (научными методами)… До появления ислама у арабов было множество подобных примеров медицины, и среди её последователей были такие известные врачи, как аль-Харит ибн Калада, и другие. Их медицина, переданная в исламских религиозных трудах, принадлежит к жанру скорее религиозной медицины. Это определенно не является частью божественного откровения (Пророку Мухаммеду), но это то, что обычно практиковалось арабами. Таким образом, этот вид медицины включен в его биографии, как и другие многочисленные вопросы, имеющие социологическое значение, такие как естественная жизнь и обычаи арабов, но не является частью религии ислама, которую следовало бы практиковать таким же образом».

Постепенно, и, надо думать, чумные соседи тому поспособствовали, цепочка выводов развивается. Практика медицины и её изучение начинают интерпретироваться как акт благочестия, основанный на принципах Имаана (веры) и Таваккула (доверия). «Пророк не только наставлял больных принимать лекарства, но и сам приглашал для этого опытных врачей» (Джалалуддин ас-Суюти, XV век). Вместе с этими выводами активно развивается восприятие медицины извне. Но такие знания, чтобы быть вписаны в исламскую культуру в ислам как таковой, должны были не только быть переведены на арабский язык, но и разъяснены, усвоены, исчерпывающе дополнены, а затем систематизированы и «исламизированы».

Тогдашние врачи, как мусульмане, так и немусульмане, должны были добавить к этому свои собственные наблюдения и эксперименты и превратить это в процветающую практическую науку, тем самым не только помогая в лечении болезней масс, но и развивая саму науку и накапливая свои собственные знания и свой опыт. Если наука облегчения страданий от Асклепия была лишь одной из наук, доступных для изучения в Греции для привилегированного сословия, а сострадание в христианстве способствовало оказанию помощи и строительству больниц, ну хотя бы в виде молитв за здоровье умирающих бедняков, то Коран включает в себя множество таких цитат:

«Путешествуйте по земле и посмотрите, как Он дает жизнь…» (К:29: 20),

«Созерцайте в творение неба и земли, чередование ночи и дня, действительно есть знамения для разумных…» (К: 3: 190).

Эти слова, буквально призывают правоверных и религиозных мусульман заниматься наукой, познавать мир вокруг себя, изучать его. И многие талантливые и религиозные люди понимали это буквально. Аль-Бируни (X век, физик, историк, геодезист и первый в мире антрополог) и Аль-Баттани (IX век, астроном и математик) черпали вдохновение в подобных стихах Корана. Профессор Международного Исламского университета в Малайзии Мохаммад Хашим Камали считает, что «научное наблюдение, экспериментальное знание и рациональность» являются основными инструментами, с помощью которых человечество может достичь целей, изложенных для него в Коране. Зиауддин Сардар (историк и публицист) считает, что мусульмане разработали основы современной науки, «подчеркивая неоднократные призывы Корана наблюдать и размышлять над природными явлениями».

Таким образом, если до этого мы имели метафизическую веру, тянувшую нас своими обычаями и ритуалами за собой, в дебри религиозного, то сейчас человечество встретило религию, которая поощряет наблюдение и научный метод.

Огромную роль сыграли, конечно, и соседи. Персия и Ближний Восток на фоне византийских реформ и войн, развала Римской империи могли выглядеть привлекательней многих других имперских окраин. Что-то, как и «странствующие учёные», откровенно переходило в наследство от умирающих гигантов.

Джундишапур или Гондешапур – город в Хузистане, основанный сасанидским императором Шапуром I (241–272 гг.) до прихода ислама. Он предназначался для поселения греческих заключенных, отсюда и название «Вандев Шапур», или «приобретенный Шапуром». В настоящее время в Западной Персии это место отмечено руинами Шахбада, недалеко от города Ахваз. Город был взят мусульманами во время халифата Хадрат Умара Абу Муса аль-Ашари в 738 г. В то время здесь уже были хорошо развитая больница и медицинская школа. Город, как и многие территории по соседству, в результате войны Шаха всех Шахов или царя царей, правителя Ирана Шапура Первого с Римской империей опустели и стали «землями плача». Империи разменивались городами и ударами десятилетия напролет, не считая потери. Многие сирийцы укрылись в городе, когда Антиохия была захвачена, закрытие несторианской школы в Эдессе императором Зеноном в 489 году нашей эры привело к тому, что несторианцы бежали оттуда и искали убежище в Джундишапуре под покровительством уже Шапура II. Затем закрытие афинской школы в 529 году нашей эры по приказу византийского императора Юстиниана привело в этот город многих ученых греческих врачей, сбегавшихся туда, где условия и оплата были получше, а гонений и чумы поменьше.

Там, где конфликт культур начинал военные действия, он приводил к опустошению, но там, где они скрещивались, происходили научные чудеса. Хусрав Ануширван Мудрый (531–579 гг.) на базе собравшегося научного сообщества основал в Джундишапуре университет с медицинской школой и больницей, где расцвела греко-сирийская медицина. Потихоньку к этому были добавлены медицинские знания из Индии, принесенные врачом-визирем из Ануширвана по имени Борзуй. Он перевёл для местных индийский сборник басен «Панчатантра» на пехлеви (среднеперсидский язык). А ещё он привез с собой нескольких странствующих врачей и древнеиндийские медицинские тексты. К моменту прихода арабов это был крупнейший центр просвещения на Ближнем Востоке. Мусульмане, руководствуясь Кораном, не стали уничтожать школу и сжигать библиотеки, а просто добавили унифицирующий перевод на арабский язык. В результате школа расцвела ещё больше, а в регионе наступил мир.

Медицинское обучение в Джундишапуре было смоделировано по примеру обучения в Александрии с некоторым влиянием Антиохии, но важно отметить, что «лечение было полностью основано на научном анализе, в истинной традиции Гиппократа», а не на путанице с суевериями и ритуалами, как это было в случае с ранней греческой асклепией и чуть более поздней византийской нозокомией (внутрибольничные инфекции). Эта больница и медицинский центр должны были стать моделью, по которой будут построены все последующие исламские медицинские школы и больницы.

Именно с этой школы, расположившейся куда ближе к центру Евразии, чем Рим, началась история золотого века ислама, а заодно и медицины.

А что с чумой, спросите вы? Ну она прижилась. И опустошала эпидемиями Европу и Ближний Восток вспышками, к примеру эпидемия во время правления шахиншаха Ирана Кавада Второго, известная как Чума Кавада, в 627–628 гг., в результате которой он сам и умер. При этом конкретно этот эпизод был небольшим кусочком огромного пазла, в котором были и поход сасанидских армий к чумному Константинополю, в Сирию и Армению, откуда они принесли черную смерть, и затяжная гражданская война между персидской и парфянской знатью, и дизентерия, и сирийские грызуны.

В общем объеме на Сасанидскую империю свалилось столько всего, что чума скорее шла в общей очереди, чем возглавляла этот парад, лишь сопровождая войну, голод, антисанитарию и разруху. Империя начнет клониться к закату. И сейчас значительный груз ответственности за это принято вешать на плечи Кавада… хотя после него минуло ещё 6 царей, прежде чем над Ираном поднялось знамя халифата.

Во времена Аббасидского халифата халиф аль-Мансур, основатель города Багдада, пригласил тогдашнего главу школы Джундишапур лечить его. Этим врачом был Джирджис Бухтиишу, христианин, чье имя означало «Иисус спас». Он успешно вылечил халифа, став после этого знаменитым и получив штатную должность при дворе. Хотя сам он перед смертью вернулся в Джундишапур, его сын Джибраил Бухтишу начал практику в городе и стал выдающимся врачом.

Было ли там что-то новое? Нет. В 825 году халиф Аббасидов Аль-Мамун основал Дом Мудрости (араб. بيت الحكمة; Байт аль-Хикма) в Багдаде по образцу Академии Гондишапура. Под руководством христианского врача Хунайна ибн Исхака и при поддержке Визанса были переведены все доступные работы из античного мира, включая Галена, Гиппократа, Платона, Аристотеля, Птолемея и Архимеда. Но, как и в случае с Византией, эти работы пока только дополнялись и пересматривались.

Другая семья, которая перебралась из Джундишапура в Багдад, была семья Масавайха, он также приехал по приглашению халифа Харун-уль-Рашида и стал известным офтальмологом. Самым известным из трех его сыновей, которые были врачами, был Юханна ибн Масавайх (Месуэ-старший). Его авторству приписывают 42 работы. К этому времени, вторая половина II века после хиджры (VIII век нашей эры), стала расти слава Багдада, а также политическая власть халифата. Было открыто множество больниц и медицинских центров.

Идею о больнице как об учреждении для ухода за больными не совсем корректно приписывать ранним храмовым асклепионам или больницам при монастырях и христианских храмах. Не потому что в них не было помощи, пользы, или они не сыграли значения в общем становлении медицины. Нет, дело в том, что в них большую роль в лечении должно было сыграть сверхъестественное. И если бы вы выздоровели в таком учреждении, то по воле Бога, христианского или греческого. Но в исламских больницах в основе учреждения были не молитвы, а лечение и наблюдение.

Назывались они Bimaristan. Сравните, например, с Госпиталем, в котором hospes – это латинский гость, персидское بیمارستان – bīmārestān – это bimar – из среднеперсидского Vimar или vemār, что означает «больной» или «больной человек» + stan, как суффикс местоположения. В русском языке это разнообразие можно передать в полной мере: поликлиника – это polis + klinikos городская больница, а просто больница, боль (от болеть) + суффикс ица. Место для больных или место где лечат? Что лучше?

Поэтому если вы будете изучать арабскую версию истории медицины, то скорее всего найдете обоснованную версию о том, что первая больница приписывается халифу Аль-Валиду I, халифу Омейядов (705–715 гг.), хотя по большому счету это был всё-таки лепрозорий. Так как основная идея заведения была изоляция. В те годы считалось, что проказа, или лепра, очень заразна. Однако если мы говорим именно про Mycobacterium leprae или Mycobacterium lepromatosis, то это не так. Заболевает только 5 % из заразившихся. Но как вы понимаете, греческое слово Λέπρα при отсутствии адекватных методов диагностики с успехом использовалось для обозначения любого состояния напоминающего чешуйчатую кожу. А это может быть и наследственный ихтиоз, и аутоимунный псориаз, и натуральная оспа или корь. Первые два не заразны, а второе может развалить государство. А раз нельзя понять, кто есть кто и с чем, лучше всех изолировать. Тем более и с точки зрения религии ислама карантин оправдан. Но и тюрьмой, как некоторые гораздо более поздние европейские лепрозории, это не было, в больнице были штатные «наемные врачи» для оказания помощи больным, о больных заботились. И заодно изучали. А это одна из важнейших задач медицины. Может показаться, что на самом деле самое важное – это не пациент, а патоген, что нужно только найти против него лекарство и раздать его всем. Но, увы, многое не лечится даже сейчас, и далеко не все болезни связаны с вмешательством извне. Часто организму нужна помощь, не имеющая отношения к прямому воздействию на что-то ещё. Сбить жар, посадить на диету, нормализовать сон, перевязать рану…

Кстати, насчет оспы и кори, их до этого момента даже не могли разделить. До открытия более ранней работы Табита ибн Курраса, трактат ар-Рази по оспе и кори (al-Judari wa al-Hasbah) считался первой монографией по этим инфекционным заболеваниям. Его тщательное описание начальных симптомов и клинического течения этих двух заболеваний, а также предлагаемых им методов лечения на основе наблюдения за симптомами считается шедевром исламской медицины. Хотя основной совет в монографии заключается в том, чтобы всё-таки просто держаться подальше, чтобы оспа не переросла в эпидемию, нельзя винить автора в недостаточном желании помочь пациентам. До изобретения вакцинации от оспы ещё несколько столетий, и все имевшиеся на тот момент лекарства очевидно не помогали.

Первая настоящая больница в привычном для нас понимании была построена во время правления халифа Харун-уль-Рашида (786–809 гг.). Услышав об известном медицинском учреждении в Джундишапуре, уже описанном выше, халиф пригласил сына главного врача Джибраила Бахтишу приехать в Багдад и возглавить новый «бимаристан», что тот и сделал. Больница быстро приобрела известность, и их строительство продолжилось. Одна из них, больница «Аудиди», была построена по указанию великого исламского врача Аль-Рази. О том, как он выбирал для неё место, есть интересная легенда. Считается, что он повесил куски мяса в разных частях города и ходил наблюдал за их гниением. Спустя пару месяцев он их снял, дав наконец местным жителям выдохнуть, и отправился к халифу с рекомендацией разместить больницу там, где гниение было самым медленным, а мух было меньше всего. Изначально в штате Аудиди было 24 врача, включая специалистов, относящихся к категории физиологов, окулистов, хирургов и костоправов. Когда Джубайр посетил Багдад в 1184 году, он записал, что эта больница была «похожа на большой замок» с водоснабжением из Тигра и всеми принадлежностями, характерными для королевских дворцов.

Исламские больницы не могли не отличаться от европейских, хотя бы потому, что мусульмане строили их исходя из совершенно другого взгляда на само понимание болезни. Мухаммед говорил: Бог не создаст болезни, не создав лекарства. Видите разницу? Нет этой заблаговременной предрешённости, где нужно лишь молиться и уповать на милость богов или бога, от каждой болезни есть лекарство, а задача врача – найти его. Но если мы посмотрим на бимаристаны чуть шире, мы увидим, что их традиции ещё чуть-чуть старше и ещё чуть-чуть интересней. Как и у греков, медицина – это прежде всего меч. А меч нужен на войне.

Самый-самый первый бимаристан – это военно-полевой госпиталь, который в исламской медицине можно датировать битвой при Рове (627 г.). Мобильные бимаристаны состояли тогда из палаток с медикаментами, едой и водой, врачами и фармацевтами для оказания первой помощи пациентам. Примерно с середины VII века описание таких мобильных госпиталей в тылу войска встречается регулярно, с этого момента халифы и правители непрерывно создавали мобильные больницы, используя фармацевтов, новое медицинское оборудование и инструменты, а также нанимая квалифицированных врачей. Одним из применений мобильных бимаристанов станет оказание помощи там, где они нужны, но постоянной больницы и квалифицированного персонала в этой местности пока нет. А это не только регионы военных действий.

Бимаристаны обычно располагались в городских районах. Хотя исламское царство было очень большим, но абсолютное преимущество в их строительстве было у Багдада, Дамаска и Каира, в них были и самые известные «дома лечения». Первые шесть бимаристанов демонстрируют серьезные изменения в исламских больницах за короткий период времени. Если в 706 г. в Дамаске Аль-Валид Первый всё ещё строит лепрозорий, то спустя 100 лет, в 805 году, больницы, построенные Харуном ар-Рашидом в Багдаде – это уже клиники общего профиля, с сортировкой больных, административным персоналом и широким спектром оказываемых услуг.

Что бы вас ждало в Европе в это же время? В первую очередь, конечно же, милосердие к вашим хворям, а во-вторую?

Идея милосердных госпиталей прямо связана с монашескими орденами и последующими Крестовыми походами. Около 529 г. святой Бенедикт Нурсийский (480–543 гг.), позже христианский святой, основатель западного монашества и Ордена святого Бенедикта, а ныне покровитель всей Европы, основал первый монастырь в Европе (это был Монте-Кассино), расположенный на живописной вершине холма между Римом и Неаполем, он стал образцом для западного монашества и одним из главных культурных центров Европы в Средние века. А ещё святой Бенедикт написал «Правила святого Бенедикта», которые предписывали монашеству заботу о больных. Второй формой европейских больниц были «гостиницы для путешественников», основанные религиозными деятелями и церковными служащими.

Первая испанская больница основана католическим епископом Масона в 580 году в Мериде, но называлась она не больница, а ксенодохия, от гречеческого ξενοδοχεῖον, ksenodokheion; место для странников, гостиница. Ксенодохии в Византии относились к церкви и были частью специализированных институтов, которые мы сегодня традиционно относим к медицине. Geroconium – гостиница для стариков, nosocomium – для больных, orphanotrophium – для детей, для чумных – pestiferorum. Причем что любопытно, trophium – питание.

Ксенодохия Масона была спроектирована как гостиница для путешественников (в основном паломников к соседней базилике Евлалии Меридской) и заодно – лечебное учреждение для местных граждан. Фонд больницы состоял из хозяйств, обеспечивающих питание и постой пациентов и гостей. Из рассказа Павла Диакона мы узнаем, что эта больница была снабжена врачами и медсестрами, в задачу которых входила помощь больным, откуда бы они ни направлялись, были ли «рабами или свободными, христианами или евреями». Число таких учреждений постепенно росло, и в 650 году был построен самый знаменитый отель для больных «Отель-Дьё» в Париже. Согласно европейской версии, он считается старейшей в мире больницей, работающей до сих пор. И с момента открытия это также было многоцелевое учреждение, обслуживающее больных и бедных, предлагающее приют, еду, ночлег и медицинскую помощь по актуальным для своего времени стандартам. По примеру колоссальной столичной богадельни между VI и VII веками были открыты их региональные копии, Арль, Лион, Реймс и др. Каждая из них называлась «Maison-Dieu» или «Hôtel-Dieu» (Отель Бога), и все они в Средние века находились в ведении церкви.

Вернемся на Восток. Одной из самых больших больниц, построенных здесь, была больница Мансури в Каире, она была построена в 1248 году по приказу правителя мамелюков и Египта – Мансура Калауна. Тщательная планировка здания позволяла разместить в нем до 8000 пациентов. Годовой доход только от пожертвований доходил до миллиона дирхамов. Мужчин и женщин размещали в разные палаты. А в сам госпиталь принимали независимо от расы, религии, вероисповедания или гражданства (это указано отдельным пунктом в документах), никому и никогда не отказывали. Более того, не было временного ограничения на нахождение в стационаре. Кроме того, было разделение палат на отделения общей медицины, хирургии, лихорадки и глазных болезней. Имелась собственная аптека, библиотека и лекционные залы. В нем была мечеть для пациентов-мусульман и часовня для пациентов-христиан!

В одном из установленных правил говорилось: «В больнице должны находиться все пациенты, мужчины и женщины, до полного их выздоровления. Все расходы несет больница, независимо от того, приезжают ли люди издалека или поблизости, являются ли они резидентами или иностранцами, сильными или слабыми, низкими или высокими, богатыми или бедными, работающими или безработными, слепыми или зрячими, физически или психически больными, образованными или неграмотными. Нет условий рассмотрения и оплаты; никто не возражает или даже косвенно не намекает на неуплату. Все служение проходит через великолепие Аллаха, щедрого».

Особенно это «прекрасно», например, в ключе VII крестового похода, одного из самых последних и самых неудачных. Летом 1249 года король Людовик IX высадился в Египте, захватил Дамиетту и Мансуру. Но когда в Мансуру прибыл Туран-Шах Второй, крестоносцам заблокировали пути к дальнейшему перемещению, начался мор и голод, и вскоре ослабленное войско было разгромлено, сам король был взят в плен и отпущен под огромный выкуп. Возможно, отдельные воины, оставшиеся в Египте, и долечивались потом в том числе и в Каире, за счет Аллаха, щедрого и милосердного.

Что касается физического состояния этих больниц, особенно тех, что были созданы князьями, правителями и визирями, можно сказать, что некоторые из них были роскошными и представляли собой настоящие дворцы в прямом смысле этого слова, которые только были преобразованы в больницы. Даже более современная Европа не смогла бы похвастаться ни одной больницей, которая приближалась бы к наполнению, какое было в этих учреждениях. На это были свои причины. Большинство из них находились под покровительством визирей, султанов и халифов, а не епископов и монахов. Халифы и благородные знатные мусульмане при открытии таких больниц, несомненно, были вдохновлены исламским учением о благополучии бедных и нуждающихся и стремились показать собственную набожность. В самом Коране на этот счет множество цитат, к примеру: «Не коснется вас благочестие, пока не будете расходовать то, что любите!» (3:92). В противовес правилам умеренности и воздержания от св. Бенедикта, султаны любили роскошь, изящество и самые разные атрибуты комфорта.

Но одним строительством больниц, если кроме кровопускания и греческих трав предложить нечего, нельзя эволюционировать из средневековых пиявок в МРТ и вакцинацию. Безусловно, переход от медицины-оружия к госпиталям, бимаристанам и ксенодохиям, к медицине милосердия был полезен. Мы наблюдали за болезнями и больными. Но всё ещё ничего не могли сделать.

Что нам помогло пойти дальше? Все достаточно просто: мы развивали и другие науки. Мы становились умнее. Наша система координат всё ещё была ограничена рамками суеверного. Ислам первым прорвался за эту близорукость и показал остальному миру, что это возможно. Когда за ним с любопытством последует всё человечество, было только вопросом времени.

Одной из величайших наук, оказавших существенное влияние на исламскую медицину, была фармацевтика и фармакогнозия. Если точнее, то химия и ботаника, а ещё чуть точнее – ботаника и «алхимия», они изучались большинством исламских врачей и ученых. Эти исследования способствовали сопутствующим и смежным процессам, улучшались методы очистки лекарств, медикаментов и экстрактов, улучшились и вошли в моду процессы дистилляции, сублимации и кристаллизации. Появилась идея о философском камне, как о чистейшем экстракте. Аптекарь или аттарин стали обычным явлением в исламских странах, и их распространение в конечном итоге потребовало института лицензирования для фармакологии.

Фармакологические препараты были разделены на простые и сложные, «муфраддат» и «мураккабат». Эффекты от их применения детально изучались и документировались. Самые ранние исламские труды по фармакогнозии были написаны ещё до перевода греческих работ Диоскорида. Это «Трактат о силе лекарств, их благотворном и вредном воздействии» и «Сила простых лекарств», известные с IX века. Большинство более поздних медицинских текстов содержат главы об использовании лекарств из этих изданий. Что в целом вполне логично. Местные травы эндемичны для определенного региона, а значит, и рецепты, будь то кулинария или медицина, будут всегда чуть-чуть свои. Аль-Хави Рази упоминает 829 наименований лекарств местного значения. Со временем в исламской медицине появляются переведенные De Materia Medica и другие сборники, но они, как и в Византии, не просто переводятся, а дополняются. Отчасти это все ещё связано с характером ученых мужей того времени. Какой-то узкой специализации мы не встретим. Практически каждый доктор или лекарь – одновременно и химик, и ветеринар, и физик, и астроном в одном лице. Отсюда и обилие информации, которой они делятся при переводе греческих сборников, регулярно вставляя новые идеи, актуальные и передовые открытия и технологии, и конечно же, свой опыт.

Среди таких ученых следует отметить вклад Абу Бакра ибн Самгуна из Кардобы и его «Всеобъемлющую книгу о взглядах древних и современных людей на простые лекарства». Комментарии Ибн Джулджула к лекарствам и растениям, описанным Диоскоридом, «Тасрифе» Аль-Захрави, с томиком по хирургии и разделом о растениях и лекарствах. Одна из самых авторитетных книг – «Китаб ан-Шайдала» – алфавитный справочник лекарственных растений и пищевых продуктов.

И далеко не все это оставалось бесполезным. Огромный поток обмена информацией шёл с Индией, к примеру «Ruwalfia Serpentina», индийский вечнозеленый кустарник, содержащий несколько десятков алкалоидов, в том числе резерпин, использовался халифами для снижения давления и улучшения настроения столетиями, прежде чем вышел на массовый рынок гипертензивных препаратов в середине XX века.

В период, когда Европу терзали эпидемии, царства и империи рушились и сменяли друг друга, ислам жил своей жизнью, в которой религия поощряла медицину и развитие наук. Он обменивался знаниями со всем известным миром, переваривал их, дополнял и шел вперед. Этот уникальный взгляд эмпирического на материальное, когда духовное вдохновляет на прогресс, послужил истории всего человечества.

В лучших традициях европейского культурного обмена исламский опыт перенимался не всегда мирным путём. К началу Крестовых походов Европа страдала от перенаселения, а медицинская деятельность состояла из десятка разнообразных и не всегда научных услуг населению. Медик это и аптекарь, и дантист, и сиделка с ребёнком, и шаман/монах, и полевой хирург и деревенский учёный. Попытки все это упорядочить начались постепенно.

Первые правила медицинской деятельности были написаны королем Сицилии Роджером II (правил с 1130 по 1154 год), он приказал, чтобы врачи общей практики контролировались и подчинялись врачам королевским. Его внук, император Сицилии Фридрих II, развил идею, согласно его кодексу от 1231 года врачи должны были получать лицензию от магистров Медицинской школы в Салерно. Этот тип регулирования развивается на всем Западе вместе с ростом городов и рыночными отношениями. Проще говоря, если есть гильдия сапожников, почему не может или не должно быть гильдии аптекарей или лекарей? Пускай корень мандрагоры или пиявки не помогают, но они продаются, а значит, выгодней продавать их по одной цене. Оружие становится бизнесом. А там, где есть бизнес, там будет и государственный контроль, и корпорации, и капитал.

Например, гильдия врачей, аптекарей и бакалейщиков (торговцев специями) была основана во Флоренции в 1293 году. Затем она разделилась на три независимые гильдии в 1314 году, гильдия врачей снова разделилась в 1392 году, когда университетские врачи основали свою собственную гильдию врачей-профессионалов.

Обычные врачи продавали медицинскую помощь и зелья. Они работали в качестве членов гильдии с разрешения местных властей или были прикреплены к большому дому или монастырю, получая вознаграждение либо в индивидуальном порядке за свои услуги, либо за счет арендной платы от местных властей. С XIII века появляются предпосылки к Возрождению, античность начинает снова входить в моду, появляются профессиональные врачи, которые снова изучают классические греческие, римские и византийские тексты. Они знают латынь и изучают медицину в университетах. Формируется класс элитных медиков под контролем церковных властей. Но их роль, как и количество, сильно ограничена; согласно исследованию XIII века, в Вустере, графство Вустершир, Англия, было 3 доктора на население в десять тысяч жителей, и вряд ли за пределами круга богатых и знатных хоть кто-либо имел к ним доступ, чтобы пожаловаться на свою сыпь или понос.

Постепенно право выдавать лицензии перешло от церкви в руки первых медицинских корпораций: Университета или Города, а Церковь стала играть роль попечителя. Эти корпорации также получали право преследовать в судебном порядке нелицензированных или нелегальных практикующих. При этом единой системы правил не было, вместо этого каждый вуз, каждый город создавал свои правила, в зависимости от духа времени и задач. Медицина сомнительная, ошибочная в подавляющем большинстве случаев, лекарства не помогают или помогают случайно, но это уже бизнес, находящийся в руках корпораций, которые через институты лицензирования защищают собственное право монопольного владения целым сектором услуг минимального качества. Здорово, да?

В конце XIII века неформальная иерархия начинает развиваться: на вершине – университетские преподаватели медицины, профессиональные медики и лицензированные врачи – все, знающие латынь и проходившие обучение, затем все остальные, кто латынь не знает: барбер-хирурги (или цирюльники, если угодно) и аптекари, духовные опекуны, сиделки, повитухи и квакеры. Говоря «квакеры», я имею в виду средневековый термин quack, означавший кричать, сегодня корректней было бы использовать его итальянский синоним от глагола chiarlare – говорить с пафосом, попросту шарлатаны, которые продавали песок, по которому, возможно, ходили святые, лягушачьи лапки под видом диковинных зверей и т. д., и т. п. И квакеры, и шарлатаны – исконные этимологические названия мошенников от медицины.

Затем, так как речь всё ещё идет про медицину как бизнес, она и живет по законам рынков. Клирики и элита формируются в университете и только там. Знание латыни и греческого языка, который просто так, по самоучителю не выучить, серьезно монополизирует все труды античности и соответственно всю учебную литературу, обеспечивая первым корпорациям уникальное право на торговлю лицензиями в частности и знаниями в целом. Врачей называют ffecissian или fiscisien, среди других вариантов написания, physicus, в первую очередь потому, что они имеют глубокую подготовку в натурфилософии (Physica). Medicus – первый общий термин для обозначения практикующего в области медицины или хирургии, с последующим уточнением вроде специалист по хирургии – chirurgus или sururgicus. «Магистр» может указывать на учителя или выпускника университета, «Доктор» – это высшее образование, но не обязательно по медицине. И получается, что если у вас долго бок колет и не проходит, то вам нужно вызвать ни много ни мало Доктора физишин хирургуса. Всё, вплоть до таких сложных латинизированных названий должностей, как будто создано, чтобы показать вам исключительность людей науки.

Любопытна и старофранцузская терминология для врачей. Для живущих в пригородных или сельских районах и не являющихся частью системы дворянства или церкви – «Mire», целитель, чудесник. От слова «mir» и mirus – чудесное на латыни, потому что чудесным и восхитительным было искусство врачевания по своему определению. А про эффективное средство можно было сказать «mirum est», мы можем найти этому подтверждение в старофранцузских переводах текстов Антония Муссы, где он пишет про мазь с чудесным эффектом. Есть, правда, ещё версия от латинского «medicare», «лечить», давшего сначала medicarius, а затем «méderi» – лечить и mire: лечить, давать лекарства.

И второе – «Архиатр» (archiater) – придворный врач, или прикрепленный к личности монарха или вельможи. Когда-то это было слово из Греции и Рима: ἀρχίατρος, archiatrus. Оно означало врача на службе, на службе, например, у императора Нерона, как Андромах, или более общо: Archiatri Sancti Palatini – все врачи, Archiatri Populares – врачи для народа. В старофранцузских реалиях с лингвистической точки зрения остались только архиатры для вельмож и чудесники, а «популарис» лечился как умел.

Постепенно количество практикующих врачей росло, как и населения, и вместе с ними рос и уровень жизни. Доктора с академической подготовкой были особенно важны в городах с университетами, там создавалась научная база для собственных наблюдений, обмена опытом. Средневековая Европа скрестила мусульманские бимаристаны и бизнес, создав из госпиталя и университета, кроме прочего, ещё и административные единицы. Медицинские факультеты университетов играли важную роль в определении медицинских гильдий и общепринятых практик, а также в определении требуемой квалификации врачей.

Но на самом дне этой иерархии, за этими врачами с университетским образованием существовала целая иерархия неграмотных врачей-самоучек, практикантов, бывших студентов и приезжих целителей. Бремя каждодневной народной медицины всё ещё лежало на парикмахерах-хирургах, совмещавших оздоровительное кровопускание с удалением волос с кожи и головы; выездные специалисты, такие как стоматолог и окулист пользовались народными методами, священнослужители давали оздоровительные советы и оказывали посильную помощь; и, наконец, получить помощь можно было и у домочадцев, и у соседей в соответствии с канонами местной, домашней медицины. Весь этот бедлам вносил свой вклад в формирование медицинской культуры. Огромное количество доморощенных медиков и целителей для бедного народа приводило к тому, что несмотря на существование университетов, ступенькой ниже происходило «всякое».

К XVI веку, например, в моду вошло извлечение «камня безумия». Сложно сказать, кто был первым, но кто-то прочитал теорию Галена о том, что трепанация не всегда приводит к смерти и может иметь некоторые полезные последствия с точки зрения медицины, скрестил эту идею с религиозностью, суеверием и ловкостью рук и выполнив трепанацию, подсунул пациенту камень, «найденный» в голове. Убедив пару человек, что им стало лучше, этот находчивый «шарлатан» запустил одну из самых опасных, но модных процедур. И если сейчас парикмахер, который может вам просверлить дырку в черепе, вызывает улыбку, то с большой долей вероятности средневековый врач ужаснулся бы идее делать инъекции парализующего токсина под кожу лица (ботулотоксин или ботокс в косметологии).

На этапе формирования европейской медицины отдельным островком благоразумия выступают медицинские системы извне, поддерживающие независимость и следующие своим путем. К примеру, еврейская медицина. Еврейские врачи работают везде, где присутствует большая еврейская община, это значит, что врача можно найти и на Пиренейском полуострове, и на юге Италии, и на юге Франции (Окситания). Медицинские школы раввинов существуют с VIII века в Безье, Арле, Люнеле, Ниме, Тулузе и Каркассоне.

Выступать особняком им помогает наличие своего собственного языка, традиций, религии и медицинских текстов, объединяющих арабское и греческое наследия. Давайте посмотрим, как это выглядело, на примерах.

Самый известный деятель еврейского врачебного искусства в этот период Моисей Маймонид из Кордовы. Невероятно интересная и одиозная личность. С образованием, полученным в Фесе (Марокко), в университете Аль Карауин, его ждала нелегкая судьба, регион захватили мусульмане, и он отправился на Святую землю. Жил, странствовал и бесконечно учился. Изучив труды Галена и арабских медиков, обретя известность как человек мудрый и религиозный, Маймонид в 1185 году получил должность врача у визиря аль-Фадиля (вице-короля), а затем и у аль-Афдаля, сына самого Саладина. В результате он переехал в королевский дворец, где и проводил большую часть времени. По словам арабского историка аль-Кифти, Маймонид отказался принять аналогичную должность, предложенную ему «королем франков Ашкелоном». Бернард Льюис считает, что под этой фразой имеется в виду Эмельрих I, король Иерусалима, и что событие произошло в 1167 году. Более поздние источники, которые упоминают эту историю, склоняются, что это всё-таки Ричард Первый и что король предложил Маймониду сопровождать его обратно в Лондон, но Маймонид объяснил свой отказ его удовлетворенностью своим статусом при королевском дворе в Египте, а также из-за опасений жутких условий в Лондоне.

Но будучи настолько хорошо устроенным при дворе Саладина, помимо своей работы при дворе, Маймонид лечил массы людей, толпившихся у дверей, как евреев, так и неевреев. Арабский поэт аль-Саид ибн Сина Альмолк писал об этом:

…Он знал, как облегчить боль невежества, Если бы луна попала в его руки, Он бы вылечил ее пятна…

Метод, принятый Маймонидом в его практике, начинался с самого простого лечения: перед приемом лекарств или каким-либо вмешательством он требовал поместить пациента на диету. В одном из писем своему ученику он пишет: «…Я знаю, насколько трудна эта профессия для того, кто действует точно и сознательно, и для того, кто определяет только то, что он может поддержать аргументом или авторитетом». В другом письме, адресованном Шмуэлю ибн Тибону, он описывает свою тяжелую профессиональную роль, которая заставляет его работать весь день, а часто и большую часть ночи.

Маймонид был одним из первых проповедников профилактической медицины со времен спортивных и поджарых греков. В своих медицинских книгах, которых при жизни он написал несколько десятков, он излагает руководства по правильному питанию и физическим упражнениям. Маймонид также обладал знаниями в области психологии. Его можно рассматривать как одного из первых психиатров. В качестве лечения психических расстройств он пропагандировал иудаизм в психологической терапии. Как сказано в «Восьми главах Маймонида»: «Тот, кто психически болен, чьи черты склонны к крайностям, должен проконсультироваться с мудрецом – психиатром, который поможет ему диагностировать его состояние и посоветует ему, как сбалансировать свои черты и достичь золотого пути посредством постоянной практики противоположных крайним чертам, существующим в нем» – метод, основанный на таких философских идеях, как те, что излагал ещё Аристотель в своей «Этике». С одной стороны, многое это было ещё в Греции и прекрасно развивалось в золотой век ислама, с другой стороны, в Европе вам за безумие или дурной характер могли просверлить дырку или счесть одержимым. Иудеи, чтящие свои традиции, религию и знания, в таком контексте выступают тонкой ниточкой, связующим звеном между бизнесом на мракобесии и материальном опыте других поколений и культур. Пример Маймонида не единичен.

В Монпелье около 1300 г., несмотря на то что евреи были исключены для обучения в университете, еврейские врачи сыграли важную роль в переводе и обмене медицинских текстов между евреями и христианами. Без первых вторым бы не было на чем учиться. В Провансе и Лангедоке более чем одна треть врачей, известных сегодняшней истории, в период между XII и XV веками – евреи. Их количество так же меняется, как и греков тысячу лет назад, то поток увеличивается из-за притока беженцев, в первый раз после изгнания евреев из королевства Франции в 1306 и 1322-м, то затихает, а затем снова растет в конце XV века из-за гонений в Испании в 1492 г.

Конечно, изначально любой еврейский врач прежде всего еврей, и только затем врач. Они практикуют в своей общине, но разительный пример научного подхода в сравнении с сомнительными чудесами от Mire повышает их востребованность среди христиан на всех уровнях. В IX веке еврейские врачи есть в королевских дворах Франции, к примеру у Людовика Благочестивого и Карла Второго Лысого. Впоследствии принимались различные указы, которые запрещали евреям лечить христиан, но они часто игнорировались или отменялись по конкретным прошениям. У самого Папы были врачи-евреи (шесть из них известны при дворе Авиньона). В Арагоне и Сицилии врачи-евреи имеют право на лицензию и практику. Мы знаем об успешной деятельности еврейского врача Флореты, прикрепленного к Королеве Арагона в 1381 г.

Иудаизм какое-то время выступает связующим звеном между культурами Востока и Запада. Не сумев создать единое научное, религиозное и идейное поле в рамках единой империи, мы, тем не менее, продолжаем научный обмен в мультикультурном пространстве, оставаясь если не гражданами одного государства, то как минимум больными одними и теми же заболеваниями.

К слову о Mire. Совсем не обязательно медиками могли быть только мужчины. Хотя преимущественно это и так. В защиту женской медицины могу привести пример Хильдегард Бингенской. Хильдегард родилась в 1098 году и в возрасте четырнадцати лет поступила в монастырь Диссибоденберг. Мы знаем, что она была первоклассным медиком, по её работе – Causae et curae («Повод для беспокойства»), в которой были продемонстрированы многие медицинские практики того времени. Это объёмный труд, который включал в себя основы диагностики, известное на тот момент лечение и прогноз в отношении многих заболеваний и недомоганий. И в отличие, например, от византийской или александрийской «копипасты» и компиляций с цитатами, она действительно пересказывает огромное количество самой разносторонней информации, сравнивая и делая выводы, что демонстрирует количество знаний и объёмы литературы, которые ей пришлось изучить для написания этого произведения.

Простые описания и переложения известных авторов – удел того, кто лишен практики и занят только теорией. Хильдегард же усердно работала в лазарете монастыря, где проживала. Здесь лечили не только монахов, но и паломников, рабочих, бедняков, женщин и детей. Поскольку монастыри располагались в сельской местности, лазарет также отвечал за лечение ран, переломов, вывихов и ожогов, любых бытовых травм, и соответственно самый широкий круг проблем, с которыми могли прийти простые люди к единственному учреждению, обладающему монополией на все знания разом.

Вместе с ростом количества населения и ростом медицинского бизнеса среди врачей-практиков не могут не развиваться и сами медицинские учреждения. Если можно приехать к пациенту и заработать на нем денег, или заработать ещё больше, если продавать лицензии таким докторам, то как можно заработать ещё больше? Ещё и ещё? Нужно увеличить число пациентов для одновременного обслуживания. Логично? Но кто за них будет платить, если большая часть таких пациентов – малоимущие? Стандартный формат богаделен и монашеских госпиталей, существующий на деньги меценатов, больше не мог развиваться, нужен был новый подход, когда клиника сама приносила бы деньги своим «учредителям».

В средневековый период термин «больница» включал в себя общежития для путешественников, диспансеры для приёма бедных, старых, немощных, сиротские дома и хирургические клиники для раненых, дома для слепых, хромых и психически больных. В монастырских больницах было развито множество форм лечения, как терапевтических, так и духовных. Пациенты должны были помогать друг другу молитвой и успокоением, возможно, получая больше утешения, чем реального лечения. В некоторых больницах было не более десяти коек, в некоторых их число доходило до десятков, например, в больнице Святого Леонарда в Йорке в 1287 году было зарегистрировано 225 больных и бедных, которых лечили и кормили, во Флоренции в 1400 г. было более тридцати больниц, в одной из самых крупных, в больнице Санта-Мария-Нуова, работала команда из десяти врачей, фармацевта и нескольких узких специалистов, включая женщин-хирургов, обслуживая десятки пациентов.

Что нужно, чтобы изменить текущую картину? Правильно, более интенсивный культурный обмен. До Крестовых походов в Иерусалиме уже существовал госпиталь и библиотека при нём, всё для помощи пилигримам, но по мере обострения отношений он был разрушен по приказу халифа Аль-Хаким би-Амр Аллаха. Затем снова восстановлен на деньги купцов. После первого крестового похода, когда город попал в руки европейцев и количество больных христиан существенно выросло, как и поток паломников самого разного толка, возникла необходимость в расширении госпиталя не только в размерах, но и в обеспечении безопасности, поставках продуктов питания и медикаментов. Идея гостевого дома и защиты паломников в одной организации вылилась в Ordo Fratrum Hospitalis Sancti Ioannis Hierosolymitani – орден рыцарей Госпитальеров. И де-факто это крайне любопытное образование, с точки зрения Homo viridae. Это и бизнес, и оружие, и знания. Триада, которая может затолкать любую науку в консервную банку и отправить своими достижениями в космос, а не то что мелкопоместного дворянина в госпиталь на Святой земле, где не только все грехи прощались, но и болезни проходили. Ну должны были, по крайней мере.

Помимо охраны паломников орден, конечно же, оправдывал свое название и местами строил не только замки и оплоты для контроля выданных территорий, но и лазареты, госпиталя и больницы, внося свой вклад в растущее количество больниц на европейской территории.

Джеймс Джозеф Уолш написал следующее о вкладе средневековой Церкви в больничную систему: «В XIII веке было построено очень большое количество больниц. Итальянские города были в авангарде этого движения. В Милане было не менее дюжины больниц, во Флоренции до конца XIV века было около тридцати больниц. Некоторые из них были очень красивыми зданиями. В Милане часть общей больницы была спроектирована Донато Браманте, а другая часть того же учреждения была спроектирована Микеланджело. Сиенская больница, построенная в честь Святой Екатерины, остается известной с момента постройки». Это больничное движение начало распространяться по всей Европе и останется с ней навсегда. Вирхов, великий немецкий патолог, в своей статье о больницах потом напишет, что в каждом немецком городе с населением более пяти тысяч человек есть больница. По его мнению, в этом огромная заслуга инициатив Папы Иннокентия III, и, хотя он не был известен как папист, Вирхов, не колеблясь, очень высоко отзывался об этом Папе за все, что «он сделал для детей и для облегчения страданий человечества».

В общем, больницы стали массово появляться по всей Европе. После нормандского завоевания Англии сюда вместе с норманнами приплыли французские идеалы, что привело к тому, что в большинстве средневековых монастырей были созданы больницы или хосписы для паломников. Это те больницы, которые в итоге превратились в то, что мы теперь и считаем больницей, где монахи и вспомогательные службы мирян оказывали медицинскую помощь больным и паломникам, ставшим жертвами многих эпидемий и хронических болезней, от которых страдала Западная Европа в Средние века.

Почему наличие больниц важно для эволюции? Будь вы ботаник, конюх или медик, если ваша деятельность – это работа, постоянная, в одном месте и в одном окружении – вы всё равно будете пытаться найти способ сделать коней резвыми и сытыми, розарий пышным и густым, а больных здоровыми и довольными. В ходе своей работы вы будете замечать, что те или иные методы работают, в то время как другие – нет. Если розарий не ваш лично, а государственный, и у вас целая система должностей, ваши нововведения, если они хоть капельку эффективны, могут быть приняты коллегами. Если розарий ещё и платный и на его открытие нужна лицензия, то стараться вы будете ещё усердней. А уж если у вас вдобавок к этому в каждой деревне по конкуренту, то уж чего-чего, а с розами вы на «ты». Ну это идеалистическая картина. В реальности всё куда прозаичней. В конечном счёте эта веселая смесь из арабских текстов, переведенных на латынь, основанных на греческой медицине, которая вобрала в себя египетский опыт, спустя 2000 лет могла бы встретить вас в христианских храмах, строительство которых оплачено епископами и сверхновыми клириками на доходы с войны и церковные налоги, из-за которых вы и стали бедным. Но что это? Столетия стагнации или затишье перед бурей? Почему нет в Средние века микроскопов? Где хотя бы рентген? Больницы для молитв, больницы для лечения, какая разница, если нет ни лекарств, ни технологий?

Мы знаем, что Роджер Бэкон сконструировал первое увеличительное стекло только в 1250 году, хотя увеличивающая сила кристаллов была известна на протяжении веков, это была первая выпуклая линза, разработанная для научных целей. Примерно к 1280 году аналогичные линзы будут использоваться для коррекции дальнозоркости; и с этого момента они будут иметь решающее значение в хирургии, астрономии, физике, оптике и химии. Но разве мы не смотрели на небо?

Да конечно смотрели! И не только во все глаза. Самые первые объекты, напоминающие линзы, датируются возрастом в 4000 лет, хотя неизвестно, использовались ли они из-за их оптических свойств или просто для украшения.

Греческие отчеты об оптических свойствах сфер, заполненных водой, описывали уже с V века до нашей эры, а уже во II веке Птолемей написал свою «Оптику». Почему же следующие 700, 800, а то и все 1000 лет на Западе больше ничего не было? Только на Ближнем Востоке Ибн Сахл и Ибн аль-Хайтам в X и XI веках исследовали преломление и свет. Ответ очевиден! Религия. Или нет?

Мы можем открыть Джона Дрейпераса с его «Историей конфликта между религией и наукой» от 1874 года, в которой он заявляет: «Храм… выступал в качестве хранителя и арбитра знаний… Таким образом, он взял курс, который определил всю его дальнейшую карьеру; он будет камнем преткновения в интеллектуальном развитии Европы более тысячи лет». Или Карла Сагана (великий астроном современности) с его книгой «Космос» от 1980 г., которая содержит диаграмму прогресса в астрономии. На ней прекрасно видно, что между Грецией и Европой эпохи Возрождения разрыв… Но это не совсем так, были ведь такие люди, как француз Гийом де Сен-Клу (исследование солнечных затмений в 1292 году), или немец Теодорих Фрайбергский, монах-доминиканец, с его «De iride et radialibus impressionibus» (О радуге и искажениях, создаваемых ею) от 1304 года. А ещё Исидор Севильский, который написал обширную энциклопедию естественных знаний, и монах Беде из Ярроу, написавший трактаты о счетах времени и природе вещей, Алкуин Йоркский, аббат Мармутье, дававший советы Карлу Великому по научным вопросам, а также Рабан Маврус, архиепископ Майнца и один из самых выдающихся учителей эпохи Каролингов, который, как и Беде, писал трактаты о вычислениях и о природе вещей. Аббат Эльфрик Эйншемский, который написал книгу об астрономическом исчислении времени на древнеанглийском языке, основанную на трудах Беды. Аббо из Флери и его астрономические дискуссии о хронометрии и небесных сферах. Ученых мужей, пытавшихся если не изменить мир, то хотя бы понять его, было достаточно в любой период истории.

Но при этом были и Парижские осуждения 1210–1277 гг., с запретом на трактаты Аристотеля по физике. И у многих этих ученых не было ни последователей, ни учеников. Их труды могли запретить и отправить на костер. А занятия наукой и любопытство насчет того, как всё устроено, могли обойтись в религиозном обществе достаточно дорого. В то время как если мы говорим о науке, то её как раз может сдвинуть только масса. Масса ученых, масса накопленных знаний, традиций. Когда что-либо становится очевидным, доказанным и общеизвестным, то суеверие, связанное с этим артефактом или законом природы, улетучивается. До создания Отто фон Герике в 1663 году электростатической машины убедить обывателя в том, что молния – это не божественное, было сложно. А заяви вы лет на 300 раньше него, что умеете пускать молнии, вам бы пришлось долго доказывать, что это всё не белена.

В исламе произошло слияние индийских астрономических наблюдений и греческой математики и геометрии, знания были доступны обществу, и те, кому было это интересно, становились учеными. Образованность, массовое освоение письменности, создавали научный фон из среднего класса. В 964 году галактика Андромеда, самая большая, была описана персидским мусульманским астрономом Абд ар-Рахманом ас-Суфи в его «Книге неподвижных звезд». Вообще если сегодня посмотреть на небо, то десятки наблюдаемых и хорошо известных нам объектов носят арабские имена. Просто мы не обращаем на это внимания из-за введенных сокращений, а потом и вовсе глобальной систематизации, принятой международным астрономическим союзом в 2016 году. К примеру, вот Большая Медведица: Бенетнаш (по-арабски «аль-каид банат наш» значит «предводитель плакальщиц». Этот поэтический образ взят из арабского народного осмысления созвездия Большой Медведицы). Дубхе (Kāhil ud-Dubb – спина медведя), Алула (al-Qafzat ul-Ūla’), Мегрец (al-Maghriz) и т. д. И точно так же мы можем проследить многие и многие открытия, сделанные задолго до европейцев, но открытые заново и переименованные, когда золотой век ислама прошел.

Средние века – это история борьбы. И не только церкви с ересью, а христиан с мусульманами, врачей с больными, а патогенов с человеком. Это история, полная войн, сомнений, новых догм и новых религий. Почему за эти столетия мы не изобрели телескоп и не улетели в космос? Да мы были заняты. Мы строили общество, делили планету, колонизировали сушу, изучали мир, писали книги. Для развития науки, любой науки нужна стабильность. Годы спокойствия, процветания, успеха и сытости. Целые поколения для слоев общества, которые могут заниматься наукой, философией и при этом больше ничем. А история Средних веков – это одна большая война и миллион маленьких. Это перемещения народов и религий… Бесконечные конфликты…и эпидемии… Мы вели себя как эпидемия, выпущенная в безымунную экосистему, бросаясь на всё, от рассады картофеля и новых островов, до других народов, племен и видов животных.

Средневековая европейская медицина стала более развитой в эпоху Возрождения, когда многие медицинские тексты, как по древнегреческой, так и по исламской медицине, были переведены с арабского языка на латынь и позднее на языки местные. Самым влиятельным среди этих текстов был «Канон медицины» Авиценны, медицинская энциклопедия, написанная примерно в 1030 году и обобщающая медицину греческих, индийских и мусульманских врачей до того времени. Канон стал таким авторитетным текстом европейского медицинского образования, что дотянул до начала современного периода. Среди других влиятельных текстов персидских авторов – «Liber pantegni» Исаака Исраэля бен Соломона, арабские «Де Градибус» авторства Абу Юсуфа Якуб ибн Исхака аль-Кинди и «Ат-Тасриф» Абуль-Касима Халаф ибн Абасса аз-Захрави. Для профессионалов, то есть профессоров и учеников великого медицинского университета в Солерно на юге Италии – Schola Medica Salernitana были доступны версии на нескольких языках. Университет имел собственную практическую базу, так как был основан в IX веке при монастырском хосписе, научный обмен совершать помогали монахи из соседнего монастырского центра Монте-Кассино, там интенсивно переводили всю иностранную литературу. Салернитанские мастера постепенно установили канон науки, известный как ars medicinae (искусство медицины), ставший для Европы своего рода стандартом.

В этом каноне было достаточно рационализма, чтобы вас просто не зарезали на столе. К примеру, аз-Захрави писал: «Перед тем, как приступить к хирургической практике, человек должен получить знания об анатомии и функциях органов, чтобы понять их форму, связи и границы».

Из доступных практик можно было удалить, например, камни из мочевого пузыря благодаря изобретенным уретральным щипцам – литотритам. Другое дело, что диагностировать, камни у вас там или уреаплазмоз, было нечем, так что, возможно, вас бы только взбодрили проникновением в уретру, но ничего не вылечили. Еще могли полечить зубы, привязав золотой или серебряной проволокой один к другому. Но никаких пломб, лечения кариеса, пародонтоза или сложных свищей и абсцессов. Благодаря аль-Кинди в фармакопею вошла математика, теперь бесполезные зелья готовили не на глаз, а взвешивая и считая доли. Здорово, да?

Можно заглянуть в Liber pantegni Константина Африканского, где вам предлагается избавление от импотенции посредством приема желудочного фермента зайца, мозга или жира журавля. Зелье диамарта или диаспермантон рекомендуют приготовить и съесть при параличе, спазмах и коликах. Чтобы приготовить, нужны семена фенхеля, анис, кардамон. Хотя это не точно, потому что рецепты у всех чуть-чуть отличаются. Или вот от кашля: «препарат из филлонии», «изобретен Филоном из Тарса», позднеэллиниский фармацевт, рецепт содержит белену, опиум, мякоть кассии, семена, травы, камедь, специи, мёд. Или вот для общего укрепления: electuarium ducis/ducum, придуман между 1085 и 1111 годами Кюрье Аббасом, капелланом королевского двора, для Роджера – герцога Апуллии. В рецепте без малого 50 видов трав, специй, камедь, ячменный сахар и мёд. Если вы подумали, что что-то из этого может вам помочь хотя бы от чего-то, обратитесь к общей химии. Прежде чем сказать, что в Средние века использовали атропин и скополамин (алкалоиды белены), нужно спросить себя, а какие были пропорции, какая часть белены использовалась и сколько нужных веществ содержится на собранную порцию? Если это один лист белены и щепотка мандрагоры на килограмм укропа, два килограмма меда и пуд картошки, это всё ещё лекарство? И чем оно хуже или лучше гомеопатии или плацебо?

Во время Крестовых походов влияние исламской медицины только усилилось. Влияние было взаимным, и исламские ученые, такие как Усама ибн Мункид, тоже перенимали и описывали свой положительный опыт работы с европейской медициной. Ну какой-никакой, но он там был. Усама, например, описывает европейского врача, успешно лечившего инфицированные раны уксусом, и рекомендует лечение золотухи, продемонстрированное ему неназванным франком.

Англосаксонские переводы классических работ не вносили ничего нового в саму материю науки. Золотой век ислама закончился. Имевшиеся лекарства не помогали, ничего принципиально нового не изобреталось столетиями. Чтобы хоть что-то изменилось, нужно было действовать, невозможно было достичь хоть какого-то прогресса, мусоля одни и те же тексты тысячелетней давности. Постоянство этих знаний одновременно и удивительно, и отталкивающе бесполезно. Особенно если, например, глубже взглянуть на то, что именно там было написано. Гален Пергамский хоть и был одним из самых влиятельных греков в истории медицины, во многом затормозил её собственное развитие, так как банально далеко не во всем он был прав. Если его четыре классических симптома воспаления (покраснение, боль, жар и отек) и примерное понимание инфекционных заболеваний и фармакологии ещё куда ни шло, то его анатомические знания о людях почти целиком основывались на вскрытии животных, в основном обезьян, овец, коз и свиней. Его теория, например, что кровь несет в себе πνεῦμα (пневму) – дыхание или жизненный дух, что придает ей красный цвет, в сочетании с ошибочным представлением о том, что кровь проходила через пористую стенку между желудочками сердца, несостоятельна даже на уровне свиной анатомии. Чтобы это исправить, нужно было замарать руки и залезть поглубже.

Естественно, что средневековая хирургия возникла на основе древнеегипетской, греческой и арабской медицины. Но начиная с Крестовых походов она получает мощный импульс к развитию, который постепенно увлечет за собой остальные части. В Париже в конце XIII века всё ещё считалось, что хирургическая практика была чрезвычайно дезорганизованной и опасной. Но к этому времени уже были медицинские университеты. И тогда парижский ректор решил привлечь шесть самых надежных и опытных хирургов, чтобы они сформировали консультационный совет и в единой манере оценили успешность работы своих коллег по цеху.

Этот процесс был не единичным. Вообще, конечно появление университетов позволило хирургии стать дисциплиной, которую стали изучать и преподавать как единообразную практику. Университет Падуи был одним из «ведущих итальянских университетов в преподавании медицины, выявлении и попытках лечения заболеваний. Но, пожалуй, самая престижная и известная часть университета – это старейший сохранившийся анатомический театр, в котором студенты изучали анатомию, физически, сверху наблюдая, как их учителя проводят публичные операции.

Хирургия официально преподавалась в Италии достаточно давно, но изначально она рассматривалась как низшая форма медицины. Постепенно это меняется. Самой важной фигурой в формальном обучении был Ги де Шолиак. И о том, насколько практическая медицина с результатом, так сказать, «налицо и сразу» способна воздействовать на человечество, говорит карьера этого человека. Ги де Шолиак родился около 1300 года в Шаульаке, начал свою медицинскую карьеру каноником в монастыре при церкви Сен-Жюст, а в 1363-м вышел его знаменитый Chirurgia Magna (Великая хирургия), и к 68 годам он успел побывать личным врачом трех пап: Климента VI, Иннокентия VI и Урбана V.

Сегодня он считается отцом медицинской хирургии. Придя в профессию, он застал её в качестве подвида парикмахерских услуг и огромного количества несистемной литературы, основанной на наблюдениях за животными и жизненных случаях. А уходя, оставил после себя новую популярную, интересную и передовую науку.

Откуда такой прорыв? Что-то назрело во время Крестовых походов? Всё-таки это достаточно масштабное мероприятие с точки зрения полевой хирургии. Во время Крестовых походов одна из обязанностей хирургов заключалась в том, чтобы бродить по полю битвы и оценивать раны солдат, объявляя, отправился ли он на встречу с Господом, или есть смысл тащить его в лазарет в городе. Для решения этой задачи хирурги прямо на месте ловко удаляли наконечники стрел из тел своих пациентов, накладывали повязки и шины. На материке другой класс хирургов выживал, совмещая свои обязанности со всем, что попросят, от вынуть занозу до разрезать абсцесс или спасти от гангрены. При этом и тем, и другим, с одной стороны, предстояло нести ответственность за свои действия. С другой эти действия в Средние века несли налет значительной опасности для пациента и авантюризма для хирурга. Из-за этого, например, в середине XIV века на лондонских хирургов были наложены ограничения в отношении того, какие типы травм они могли лечить, и типы лекарств, которые они могли назначать или использовать. Так как излишнее усердие приводило к смерти почти всегда. Это происходило по десяткам причин. Зажим для артерии среди инструментов уже был, а в качестве средства стерилизации был только уксус, и при этом никаких анестетиков или адекватной анестезии.

Почему рецепты снадобий вроде «Chauliac» от 1425 года нет желания рассматривать всерьёз, хотя их регулярно делали, использовали, и даже иногда успешно. Посмотрим на него чуть подробнее. Нам предлагают изготовить medicinas obdormitivas (снотворное средство), смешав траву св. Бенедикта (Беннет, éum urbánum), или попросту гвоздичный корень, традиционное народное средство с приятным запахом и горьковато вяжущим вкусом, – в салате хорош, в медицине – нет, затем добавив туда латук (тот же принцип), кору ивы (содержит салицин – слабое обезболивающее, известное с Древнего Египта и Шумера), белену – также традиционно медицинское растение со множеством побочных эффектов. Белена – это и Herba Apollinaris – трава для получения оракулов в Греции, и обезболивающее, рекомендованное Плинием и Диоскоридом. Но прием отвара белены в зависимости от концентрации играет разные штуки. Альберт Магнус в 1250 г. написал, что «с его помощью можно поднять мертвых». Или крепкого и тяжелого сна как после плохого алкоголя, как написал Джон Джерард, английский ботаник XVI века. По одной из версий, белена – это Hebenon – выдуманный Шекспиром яд, который закапывают в ухо отцу Гамлета. В это всем нам предлагают добавить ещё и мандрагору (гиосцин, скополамин – галлюцинации и/или смерть) и опийную настойку. Обилие скополамина, наносящего тяжелые повреждения головному мозгу, нивелирует легкий эффект аспирина и неизвестную концентрацию опиатов. Но даже если бы…

Как определить, сколько в конкретном корне мандрагоры гиосцинамина? В снотворном маке кроме морфина, например, ещё 19 алкалоидов. Что с ними? Ни одно растение не содержит в себе химический набор веществ согласно нужным вам долям. Они все разные и растут в разных условиях. А как сделан отвар? Как был собран? Кем? Как хранился и как был введен? Любой современный анестезиолог испытал бы ужас при подробном изучении таких «снотворных средств».

Прежде чем писать, что снотворное молоко мака на основе вина применялось при операциях и удалении конечностей, хочется узнать статистику именно успешных операций. Само по себе применение ещё ничего не значит. То, что оно снотворное, это в целом понятно. Как и то, что применялось. Но в целом рецепт выглядит как попытка угадать случайное число концентрации десятка компонентов в диапазоне от 1 до 10 000. Где больше этого числа – верная смерть, а меньше – жутковатые галлюцинации и сохранение болевых ощущений.

Ранняя медицинская химия характеризовалась использованием как органических, так и неорганических материалов, для расцвета хирургии процесс получения нужно было усовершенствовать, сделав его более технологичным и более точным. Просто потому, что без обезболивания диапазон хирургии весьма и весьма узок. Отчасти этому помогло развитие процесса дистилляции. Работы Жана де Рошетайле. Французский алхимик-францисканец начала XIV века, Жан преуспел в области алхимии и зачатков медицинской химии. Но наибольшую известность ему принесли его работы по созданию философского камня. Основная идея этого камня – трансмутации металлов каким-либо способом. По принципу, что любой металл сформирован комбинацией четырех составляющих: огонь, земля, воздух и вода, а ещё есть prima materia, первичная материя – исходный ингредиент всего, вот получение ключевой сущности, пятой, и было гвоздем преткновения тогдашней алхимии. В основе своих опытов Жан использовал различные методы дистилляции, пытаясь выпарить первичную материю из всего подряд, так как было сказано, что, достигнув чистейшей формы вещества, человек найдет ту самую пятую сущность. И именно здесь в игру включается белена. Не в том смысле, что без неё философский камень не найти, а в том, что точно выверенная дистилляция дает хоть какую-то надежду на несмертельное употребление всех этих чудесных средств. А дальше остается только подбирать дозу, тщательно отмеряя доли и… пробуя.

Лекарства становятся более эффективными, потому что теперь есть способы выделения более чистых веществ. Это открыло множество дверей для средневековых врачей по созданию новых, более сложных и интересных комбинаций, одновременно изучая необходимые дозировки. Медицинская химия начала расти как снежный ком, предоставляя миру «растущее количество фармакологической литературы, посвященной использованию лекарств, полученных из минеральных и растительных источников».

Вместе с этим в неё, в медицинскую химию, победным маршем входит использование спиртов, кстати. А это консервация и сохранение свойств. Хотя, конечно, спирты бывают разные. До 1516 года с беленой можно было варить даже пиво, но начиная с середины тысячелетия бардак прекращается, появляется настойка из белены на спирту, а пиво с беленой запрещают (немецкий закон о чистоте пивоварения).

Мондино де Луцци «Mundinus» жил между 1275 и 1326 гг. Он одним из первых стал проводить систематические вскрытия человека со времен Герофила Халкидонского и Эрасистрата Кеосского. И ведь с тех пор прошло почти полторы тысячи лет медицины, основанной на анатомии шимпанзе и том что могли рассказать раненые солдаты. Интерес к медицине у Мондино был буквально на роду написан. Сын фармацевта Нерино Фразоли де Луцци и внук профессора медицины Люццо де Луцци, Мондино окончил медицинский факультет Болонского университета около 1292 года. В 1321 году он стал лектором в Болонском университете, где преподавал медицину и прежде всего читал курсы анатомии, где, собственно, для лучшей наглядности он и возобновил практику вскрытий человеческого тела. Условно для этого уже всё было. Разрешение папы. Публичные амфитеатры-операционные. И обилие смертельных, но неизвестных болезней. Идея была передовой и, мягко говоря, назрела давно. К примеру, Медицинская школа в Салерно проводила изучение анатомии, практикуя вскрытие животных, за неимением других вариантов.

Пример Мондино вскоре поддержали анатомы Монпелье, а затем и других крупных европейских университетов. Ги де Шолиак, который считается основателем французской хирургии и, как и многие другие, бывший учеником Болонского университета, упомянет его в своей Chirurgia Magna, называя его магистром анатомии.

Цель анатомических вскрытий, проводимых Мондино и его последователями, была гораздо более дидактической, чем исследовательской, и это объясняет ту медлительность, с которой в последующие столетия были преодолены некоторые ошибочные анатомические концепции Галена, на которые сам Мондино продолжал часто ссылаться, даже имея под рукой вполне настоящий материал, способный опровергнуть все ложные концепции. Проще говоря, вскрытия проводились, чтобы подтвердить, а не опровергнуть имевшиеся знания. Вот насколько был велик авторитет греков. В 1316 году Мондино написал свою Anothomia: текст, который будет использоваться целыми поколениями студентов, к которым он обращается, объясняя время и методы вскрытия. В дополнение к этому руководству по анатомии Мондино также будет писать о клинических предметах и комментировать работы великих врачей классического мира и арабской школы, к которым он всегда выказывал большое уважение.

Вместе с препарированием мертвых, эпидемией чумы и алхимическими опытами, возникает ещё несколько интересных идей. Роджер Фругарди из Пармы написал свой трактат по хирургии около 1180 года, а между 1250 и 1265 годами Теодорик Боргоньони выпустил четырехтомный сборник – Cyrurgia. Вместе с ними мы видим важные инновации, а также первые формы антисептической практики в лечении травм и всё большее распространение хирургической анестезии в виде смеси опиатов и трав.

Средневековые хирурги, такие как Мондино де Льюцци, впервые после античного периода изобретали анатомию заново. В европейских университетах они проводили систематические вскрытия, и теперь, в отличие от языческого Рима, в Европе высокого Средневековья не было запрета на рассечения человека. Однако влияние Галена все еще было настолько абсолютным, что даже новые открытия притягивали за уши к старым открытиям.

Чего же нам не хватало? Возможно, нужно было посмотреть чуть пристальнее? Ну мы пытались. В 1300 г. в Италии наконец были изобретены очки с вогнутыми линзами для лечения миопии, разработанные в Италии.

Как так вышло, что «Оптика», труд Птолемея, написанный аж во II веке – в отличие от работ Галена и Гиппократа до Европы никак не мог добраться? Во-первых, сначала до Европы дошла буквально единичная копия в латинском переводе неполной арабской версии. Однако книга была принята средневековыми учеными исламского мира и переиздана с комментариями Ибн Саломом в X веке, которого затем переписал Ибн аль-Хазан в своей «Оптике» XI века, и наконец в XII веке полный арабский перевод «Оптики Птолемея» вышел в латинском переводе от Евгения Палермского, если точно – это было в 1154 г. Ну и говорить, что вот совсем ничего не было, тоже несправедливо. Между XI и XIII веками были доступны камни для чтения. Это были примитивные плоско-выпуклые линзы, первоначально сделанные путем разрезания стеклянной сферы пополам. Прозрачный выпуклый камушек из хрусталя или стекла можно было положить на текст и водить по нему, буквы становились больше, делая возможным чтение для людей с дальнозоркостью. Полноценные очки были изобретены как усовершенствование «камней для чтения» периода высокого Средневековья в Северной Италии во второй половине XIII века.

Ну а уж рынок слабовидящих встретил новинку бурной радостью и спросом. Это было началом оптической революции и зарей индустрии шлифовки и полировки оптических линз для самых разных целей. Ведь если есть из чего смотреть, то куда смотреть это уже вопрос воображения. А у нас, гордых потомков гоминидов, его всегда хватало. Сначала массовое производство в Венеции и Флоренции в конце XIII века, а затем и в Нидерландах и Германии. Первые создатели очков придумывали улучшенные типы линз для коррекции зрения, основываясь больше на эмпирических знаниях, полученных при наблюдении за эффектами линз и, вероятно, без знания элементарной оптической теории того времени, просто подстраиваясь под рынок и создавая диоптрии на глаз и для глаз.

И вот, с одной стороны, движемся мы, значит, вперед семимильными шагами, и впоследствии практические разработки и эксперименты с линзами приведут к изобретению составного оптического микроскопа около 1595 года и рефракторного телескопа в 1608 году, оба из которых появились в центрах изготовления очков в Нидерландах. А с другой – продолжаем наступать на пятки собственных суеверий.

Посмотрите на пример Пьетро д’Абано, он же Петрус де Апоно, – астролог, философ, профессор медицины, итальянец. Родом из Падуи, жил с 1257 г. по приблизительно 1316 г. Пьетро написал множество работ, где излагает и анализирует медицинские и философские темы из сочинений Ибн Рушда и Ибн Сины. И с одной стороны, он занимался действительно важным, пытался разобраться в противоречиях между греческим взглядом на медицину и тем, что излагали арабские доктора-материалисты. Его Conciliator differentiarum quae inter philosophos et medicos versantur («Врачи и философы и те, кто занимается разрешением разногласий») и De venenis eorumque remediis («Яды и средства от них») стали значимыми учебниками в последующей системе медицины. А с другой, он также написал гримуар под названием «Гептамерон», где излагает огромное количество заклинаний, обрядов и ритуалов, которые, по его мнению, могут работать не хуже средств, описанных Ибн Синой. Посредник между философией и медициной, поднявший первые вопросы этики и токсикологии, талантливый итальянец, он закончил свою жизнь под давлением инквизиции, ожидая религиозного суда, в тюрьме. Даже обретя новое, улучшенное зрение, мы всё ещё бывали близоруки.

Обвиняя современников Пьетро в чрезмерной религиозности, не стоит забывать, что всё это время по Европе продолжала свое шествие бесконечная эпидемия чумы. За пару десятилетий она получила новое жуткое название – чёрная смерть. В целом чёрная смерть, по самым скромным подсчетам сократила население на планете с примерно 475 миллионов до 350–375 миллионов в XIV веке.

С учетом всех вспышек и постоянных возобновлений болезни, мы можем сказать, что восстановление численности заняло не меньше двухсот лет. А новые вспышки чумы повторялись в разных местах по всему миру вплоть до начала XIX века. Но каждая эпидемия привносила нам и что-то новенькое. Например, в Италии не только могли отправить под суд ученого и философа, увлекшегося «неправильно» магией, но и придумали карантин.

Венеция – город, состоящий из десятков островов, но не все из них были обитаемы и заселены в Средние века. Сегодня эти массивы суши представляют собой полудикие ландшафты с травами, деревьями и старыми каменными зданиями. Но когда-то они были одними из важнейших ворот этого легендарного торгового города и воротами в Европу. Они имели ключевое, континентальное значение.

Это острова, известные как Лаццаретто Веккьо и Лаццаретто Нуово, и теперь, когда по всему миру для многих путешественников введен 14-дневный карантин, они служат нам любопытным напоминанием о нашей истории. Венеция, как крупный торговый центр, была особенно уязвима. Даже тогда все прекрасно понимали, что, если чума появится в Венеции, скорей всего она распространится по всей Европе быстрее, чем что-либо можно будет предпринять. Очевидное решение было в изоляции – говорит Франческа Малагнини из Университета для иностранцев в Перудже, венецианка, лингвист и член междисциплинарной команды исследователей Lazzaretto Nuovo. «Это был единственный способ защитить здоровье каждого и позволить экономике функционировать».

С начала XV века остров Лаццаретто Веккьо был выделен для изоляции и лечения венецианцев, пораженных чумой или с какими-либо неизвестными болезнями, имевшими подозрительные симптомы. Сегодняшнее слово «карантин» – прямой потомок венецианского закона о том, что, если на судне есть хоть малейшее подозрение на болезнь хоть у одного члена экипажа, или оно прибыло из региона, где свирепствует эпидемия, оно вместе со всем, что на борту, отправляется к Лазаретто Нуово, где стояли на якоре все подобные корабли. Там люди и товары проводили 40 дней в ожидании, что по-итальянски и будет quaranta giorni (40 дней). Так что, если вас когда-либо посадят на карантин, попробуйте найти позитивные мысли в том, что само слово «карантин» означает 40 дней, а не 7 и не 14, и хотя бы это не чумной остров, на чей берег сходить нет желания даже у тех, кто уже провел в море полгода и больше.

Но, к сожалению, этот карантин помогал лишь какое-то время. Текущие данные указывают на то, что Черная смерть сошла на берег, миновав карантин, а дальше распространение человеческими блохами и бубонная форма сменились легочной формой чумы (многочисленные упоминания кровохарканья), а значит, передаваться она стала через личный контакт с помощью аэрозолей, это привело к многократному увеличению скорости распространения эпидемии, и к росту летальности самого заболевания. Это самая агрессивная форма чумы, помимо септической и бубонной. Так же, как и с прошлой эпидемией, ей предшествовали другие беды, например, Великий голод 1315–1317 гг. Но и в такие суровые времена, всегда находились те, кто искал причины и следствия, рискуя своей жизнью.

Таким был Джентиле Джентили да Фолиньо, ещё один талантливый итальянец из Падуи, умер 18 июня 1348 г., профессор и доктор медицинских наук Болонского университета, университета Перуджи и Сиены (1322–1324 гг.). Помимо многочисленных работ о воздействии лекарств, о правильной дозировке и способах их консервации, он написал множество комментариев по de urinarum iudiciis (исследованию мочи), где делает первую попытку понять физиологию образования мочи. Джентиле выяснял это следующим образом. Он проводил вскрытие трупов и, заметив, что моча бывает и с кровью, начал изучать этот феномен. Так он обнаружил что моча вместе с кровью проходит per poros euritides («через пористые канальцы») почек и только затем доставляется в мочевой пузырь. Затем он связал учащенный пульс с диурезом, сопоставил цвет мочи с состоянием сердца. За оригинальность своих мыслей сегодня Джентиле можно назвать «первым» кардионефрологом в истории медицины. А учитывая, что делал он свои исследования во время эпидемии, то, наверное, и самым рискованным кардионефрологом в истории. Он подготовил достаточно популярный трактат о Черной смерти, рекомендуя в качестве лекарства греческий териак, но сам умер от чумы.

Погодите, что за терияк, соус, что ли, спросите вы! И спросил себя я. На самом деле какой-либо прямой связи между японским способом приготовления в глазированной патоке, 照 り 焼 き – терияки и греческим терияком = θηριακή (thēriakē) я не нашел. Ну кроме состава. Кандзи 焼 – означает гореть, выпекать, жарить. А греки имеют в виду θηρίον (thērion) – дикий зверь, животное. Но и то и другое имеет в составе тростниковый сахар в виде патоки. В Грецию сахар попал через Великий шелковый путь, и так как был товаром невероятно дефицитным и редким, тут же стал фетишем. Ему приписывали разные свойства и использовали в качестве мази, постепенно усложняя рецепт. В разных версиях в него входили и части гадюки, и свиная желчь, и экстракт конопли. У Галена была целая книга по вариациям приготовления этого чудесного средства. Со временем его постигла судьба многих лекарств – он стал панацеей. Попытка сделать из него лекарство от всех болезней превратила его в очередной митридатиум. Легендарный антидот царя Понта – Митридата VI, который тот изобрёл, скитаясь по пустыне и охотясь на ядовитых змей, скорпионов и прочих несчастных животных. Говоря «очередной митридатиум», я имею в виду десятки самых разных компонентов добавленных и смешанных вместе на основе десятков суеверий, по принципу «ну так точно поможет». Венецианская версия (Theriaca andromachi) включала в себя 64 ингредиента.

В чумную эпидемию средство вошло легко и без сомнений, в начале XIV века Генри Гросмонт, граф Ланкастер написал, что самый правильный терияк – это тот, в котором есть змеиный яд. Отсюда тут же стартовала идея, что если это змеиный яд, а змей-искуситель – враг всего человечества, то средство методом гомеопатии можно применять против врага. В общем, как-то так вот вышло, что раз чума послана то ли богом в наказание, то ли это все происки дьявола, то если намазать сахарной патокой со змеиным ядом чумные бубоны, по мнению современников эпидемии, должно было помочь. И кстати, в этой книге (той, что у вас в руках) нет ни слова про гомеопатию, потому что это суеверие чистой воды с двумя каплями змеиного яда на тонну. И митридат и терияк продавались в аптеках вплоть до начала XIX века, к этому времени их формула и рецепт усложнились настолько, что содержали десяток наркотических веществ и ещё больше лекарственных трав.

Паника перед эпидемией неслась впереди неё, развивая всё что можно. Науку, суеверия, религиозный страх, эпидемиологию, меры карантина, химию… Сегодня, как правило, при слове «чума» представляют чумного доктора, но этот популяризированный ныне образ возник не в эту эпидемию, а в следующую. На то была простая причина. Костюм был вполне утилитарным и защищал от известных способов заражения. А если причина болезни – гнев божий, то и лечиться надо молитвой, крестным знамением и терияком, например. Чтобы сделать ещё один шаг, нам надо было перестать испытывать суеверный страх перед неизвестным и посмотреть нашему врагу или жертве в глаза. Найти патоген.

В период Возрождения, начиная с середины 1450-х годов, в медицинской практике было множество самых разных достижений. Ещё одним итальянцем, изменившим мир медицины, был Джироламо Фракасторо (1478–1553 гг.), он был первым, кто предположил, что эпидемические заболевания могут быть вызваны объектами вне тела, которые могут передаваться при прямом или косвенном контакте. (Fracastoro, Girolamo. De Contagione.)

Казалось бы, это мелочь или вполне очевидный факт. Но до него была абсолютная уверенность в том, что большинство болезней вызывается согласно гуморальной теории, затем идут религиозные кары, наказания, затем суеверия вроде проклятий, демонов, духов, фазы луны, затем питание, диеты и физическое состояние. И только потом подозревали, что это что-то ещё. Фракасторо перевернул эту пирамиду вверх ногами.

Джироламо Фракасторо был не только итальянским врачом, но и поэтом и ученым в области математики, географии и астрономии. В общем и целом, очень разносторонний человек, как мы увидим далее. Фракасторо придерживался философии атомизма (мир состоит из неизвестных малых частиц) и отвергал наличие каких-то скрытых и неизвестных внутренних причин болезней. Его исследования путей передачи сифилиса являются самым ранним и ярким примером исследований в области эпидемиологии.

Фракасторо родился в Вероне, Венецианской республике, и получил образование в Падуе, где уже в 19 лет он был назначен профессором в университет. Благодаря его выдающимся достижениям в медицинской практике он был избран врачом Тридентского собора. В его честь жители Падуи воздвигли бронзовую статую, а в Вероне – мраморную.

В 1546 году он выдвинул теорию, что все эпидемические заболевания вызываются переносимыми крошечными частицами или «спорами», которые могут передавать инфекцию прямым или непрямым контактом, или даже без контакта на большие расстояния. В его работах он пишет, что «споры» болезней могут относиться скорее к химическим веществам, чем к каким-либо живым существам. Взгляд, конечно, революционный, но опять неверный. Косвенно это ближе к теории миазмов, чем к обнаружению микромира.

Фракасторо впервые использовал латинское слово «fomes», означающее трут, введя новый термин в медицину. Трут в первоначальном смысле – хлопчатая нить, что тлеет у фитильного ружья или пушки, чтобы в нужный момент выстрелить. Трут в терминологии Фракасторо – инфекционный агент, что присутствует, будучи невидимым. В своём эссе о заражениях De Contagione et Contagiosis Morbis, опубликованном в 1546 году, Фракасторо пишет: «Я называю fomites – фомитами такие вещи, как одежда, белье и т. д., которые, хотя сами по себе не портятся, тем не менее могут способствовать переносу семян заразы и, таким образом, вызывать инфекцию». Его идея фомитов была важным моментом в лечении и теории медицины на протяжении почти трех столетий, прежде чем она наконец была заменена теорией микробов.

При этом Фракасторо был также одаренным и в литературном плане. Название сифилиса происходит от эпической поэмы Фракасторо 1530 года в трех книгах «Syphilis sive morbus gallicus» («Сифилис, или Французская болезнь») о мальчике-пастухе по имени Сифил, который оскорбил греческого бога Аполлона и был наказан этим богом ужасной болезнью. Помимо художественной ценности, поэма содержит практические знания – она предлагает использовать ртуть и гваякум как лекарство от сифилиса. Его книга 1546 года De contagione («О заражении») также содержала первое описание тифа. Собрание сочинений Фракасторо впервые опубликовано в 1555 году. Интересно, что в 1546 году Фракасторо описал эпидемию крупного рогатого скота, которая если не в пух и прах (пернатые не болеют), то как минимум в рога и копыта разорила фермеров недалеко от Вероны. Сейчас мы знаем, что она называется ящур.

Портрет Фракасторо, находящийся в коллекции Национальной галереи с 1924 года, недавно был определен как принадлежащий известному итальянскому художнику Тициану. Подобная атрибуция заставила ученых задуматься о таком пикантном факте, что Тициан мог нарисовать его портрет в обмен на лечение сифилиса. Помимо продуктивной деятельности во многих науках, именно Фракасторо предложил новые передовые методы лечения сифилиса, который в тот период был, наверное, даже актуальней самой чумы.

По мере затухания эпидемий чумы именно он, сифилис, вышел на первый план и стал главной причиной смерти в Европе во время Возрождения. В своей книге «Змеиная болезнь» (Севилья, 1539 г.) Руи Диас де Исла подсчитал, что в Европе было инфицировано более миллиона человек, это достаточно много в расчете на всё население, учитывая, что наибольшие очаги были сосредоточены в городах. Так, например, более 20 % людей в возрасте от 15 до 34 лет только в Лондоне в конце XVIII века лечились от сифилиса.

Ни от чумы, ни от сифилиса, вызываемого бактерией Treponema pallidum, не было и не могло быть местного лечения или народного средства. Обе они – инфекционные болезни, что, впрочем, не мешало их пытаться лечить. Не имея возможности придумать что-то принципиально новое, в основном пользовались старыми методами, которые хоть как-то помогали с другими болезнями. К примеру, лепра была давно и хорошо известна, и с разной степенью полезности её пытались лечить, а больных изолировать. В XIII веке, количество таких пунктов изоляции в Европе доходило до двадцати тысяч, только во Франции насчитывалось до двух тысяч лепрозориев.

В лечении лепры из цензурных средств главным образом была популярна ртуть. Из нецензурных, например, кровь. Не ясно, кто первым посоветовал её применять от известной ещё грекам – elephantiasis graecorum (они называли лепру слоновьей болезнью), но этот рецепт долгое время не мог покинуть умы. Вероятно, впоследствии такие попытки лечения приведут к появлению легенд ужаса вроде Альжбеты Баторовой-Надашди, более известной как «Леди Батори».

В разных более гуманных вариантах предлагалось использовать кровь животных, к примеру Парацельс рекомендовал использовать кровь ягненка. Средства лечения лепры перекочевали и на другие болезни. Как говорится, если ничего не помогает – почему бы и не попробовать. Так что ртуть была обычным, давним средством лечения, и для сифилиса тоже, её использование как таковое было предложено ещё в «Каноне медицины» (1025 г.) Ибн Сины и тем же Парацельсом, который советовал её, так как она оказала положительное влияние на лечение проказы, согласно арабским источникам. Вдобавок сифилис первое время связывали с лепрой… Что в принципе тоже, конечно, миф.

Помимо модной и дорогой ртути рядовые врачи все ещё повсеместно практиковали кровопускание и другие средства, такие как прикладывание лягушек или пиявок к бубонам и язвам. А ещё их пытались отрезать, вспарывать и прижигать.

К сожалению, именно с сифилисом связывают широчайшее распространение ртути в качестве лекарства. Начав раз, мы уже не могли остановиться. К XVI веку ртуть вводили больным сифилисом различными способами, втирая ее в кожу, накладывая пластырь и принимая внутрь в сыром виде или в виде пара, вдыхая его или применяя ртутные парилки, на манер современных саун в бочке. Только в Средние века вас бы поместили в ящик со ртутью на дне и подвесили над углями, чтобы испаряющаяся ртуть насыщала покрытое язвами тело. Вплоть до XIX века ртуть использовалась как лекарство. И только сегодня мы понимаем, что это была одна из самых губительных идей, за которые мы принимались, а мы испробовали практически всё…

Нельзя так просто упомянуть сифилис и не сказать ни слова про гваякум (род цветковых растений из Южной Америки). Так как это было второе по популярности средство. Гваякум прибыл из Эспаньолы, где вовсю шла конкиста, сторонники колумбийской теории происхождения сифилиса утверждали, что Бог дал лекарство в том же месте, откуда возникла болезнь. (К слову, геморрой лечили прижиганием и хирургией). В 1525 году испанский священник Франсиско Деликадо, который сам страдал сифилисом, написал El modo de adoperare el legno de India occidentale («Как использовать растения Вест-Индии»), обсуждая использование гваякового дерева для лечения сифилиса. Хотя гваяковая кислота не имела неприятных побочных эффектов ртути, она так же не имела хоть сколько-то значимого полезного воздействия.

Лепра, Чума, Сифилис. Это уже три неизлечимых заболевания, а их число росло с каждым днем. И каждое было более чем опасным. Мы всё ещё не можем вылечить ни одного из них. Парусные флоты открывают новые континенты, мы как вид преодолели все границы, если раньше чума могла прийти по торговым путям от материкового соседа, то что могла привезти обратно каракка Санта-Мария в 1492 году? (Флагман Колумба.) Как мы вообще могли выжить?

Возможно нам может помочь это понять ещё один итальянец. Антонио Бенивьени родился во Флоренции 3 ноября 1443 г. и умер в том же городе 2 ноября 1502 г., ещё один флорентийский врач, признанный отец аутопсии. Став врачом в 1470 году, он приобрел большую известность благодаря своей точности диагностики, рациональному использованию лекарств и, прежде всего, своим хирургическим навыкам.

Он был врачом для членов знатных и влиятельных итальянских семей, таких как Медичи, Пацци, Адимари, Строцци, подрабатывал в монастырях Святого Николая, Святой Екатерины, Сантиссима Аннунциата и Сан-Марко. Бенивьени не публиковал в течение своей жизни результаты своих многочисленных исследований, хотя он описал пятнадцать проведенных им вскрытий, в ходе которых он пытался соотнести причину смерти с телом пациента. Наиболее значимый трактат под названием De Abditis morborum Causis («Скрытые причины болезни») был опубликован только в 1507 году, вскоре после его смерти, флорентийским врачом Джованни Розати по просьбе брата Антонио, Джироламо Бенивьени. Эта книга считается одной из первых работ, посвященных патологии.

Но даже такие открытия идут рука об руку с догоняющими их пандемиями. У непредвзятого наблюдателя, которому показали бы статистику смертности от самых разных инфекций, сложилось бы впечатление что мы подобно белке, захваченной снежной лавиной, несемся к неизбежному. То, о чем Гиппократ только писал, цитируя далеких ученых, к XVI веку было чуть ли не в каждом городе. К описанным инфекционным заболеваниям добавилась оспа. Она не могла прижиться до тех пор, пока рост населения и мобильность, отмеченная Крестовыми походами, не позволили ей это сделать. К XVI веку оспа распространилась по большей части Европы, уровень смертности достигал 30 процентов, начав вырываться вперед среди других эпидемий по числу общих смертей. Это эндемичное явление оспы в Европе имеет особое историческое значение, поскольку последовательные географические исследования и колонизация европейцами других континентов привели к тенденции распространять болезнь на другие страны.

Если взглядом окинуть весь глобус, мы заметим то, что мы, соперничая друг с другом, начали захватывать жизненное пространство и тянулись к ресурсам, начинает уничтожать наши более слабые популяции.

К примеру, корь – эндемическая болезнь, то есть она постоянно присутствует в различных сообществах, и на тот момент у людей, где она была постоянно, развивался иммунитет. Индивидуальный и групповой, и тогда эпидемий кори в популяции не было, хотя по отдельности некоторые ей и болели. Но когда в 1529 году она попадает на Кубу, погибает две трети тех коренных жителей, которые ранее пережили оспу. Два года спустя корь стала причиной смерти половины населения Гондураса и опустошила Мексику, Центральную Америку и цивилизацию инков. Даже если мы ещё не приспособились ко многим патогенам, с точки зрения научной борьбы с ними, за нас во многих случаях это сделал иммунитет.

В раздираемой войнами Европе, на кораблях и в бедных кварталах перенаселенных городов, везде и всюду, смерть, смерть, смерть… В 1596 г. – от дизентерии умер сэр Фрэнсис Дрейк, когда стоял на якоре у побережья Портобело. Чесотка и тиф. Холера и оспа. Грипп, малярия и лихорадки… Бесконечный водоворот этого бульона, в котором варится стремительно растущее в численности население. Пока снова не приходит чума.

В 1563 году Лондон переживает самую страшную в XVI веке вспышку чумы. Погибло по меньшей мере 25 % населения города, но больше всего от чумы пострадали пригород и беднейшие районы Лондона.

В 1563 году Лондон был переполнен, полон нечистот и был никому не нужен, он представлял из себя самый настоящий котел, в который со всего света стягивались не только купцы и товары, но и болезни и проблемы. В некоторых его местах, наверное, можно было заболеть чем-то таким, что немало удивило бы и сегодня. Елизавета I правила пятый год, и постоянно растущее несмотря ни на что население было головной болью для правительства. Когда стали возникать первые случаи чумы в июне, согласно рукописям Джона Стоу, хранящимся в Библиотеке Ламбета, еженедельные отчеты по смертности за 1563 год показывали 17 зарегистрированных смертей от чумы за первую неделю.

Но опыт минувших столетий был усвоен, и этого хватает, чтобы королева без единого промедления лично обратила внимание на своих подданных и начала координировать ответные меры правительства на начинающуюся эпидемию, общаясь с народом через Церковь. Старостам и священникам было приказано сказать прихожанам, живущим рядом с больными чумой, не приходить в церковь в течение нескольких недель после смерти или выздоровления их соседей. На местном уровне были приняты строгие контрмеры для борьбы с эпидемией, такие как нанесение синих крестов на дома инфицированных и правительственные приказы убивать и хоронить всех бездомных кошек и собак «во избежание чумы» с назначением специальных офицеров для охоты.

Зачем убивать бродячих животных? Может показаться, что это меры, направленные против переносчиков блох. Но нет. В то время в Лондоне ничего не знали о том, что именно блохи разносят чуму. А вот трупы, как мертвых животных, так и бродяг, фекалии и помои на улицах множились и росли. Через два столетия это приведет к явлению, известному как «Великая вонь». Но пока что Темза – и её языческое воплощение в виде бога реки – неотъемлемая часть города, канализационная и транспортная артерия одновременно.

Неудивительно, что многие люди считали, что чума вызывается вдыханием испорченного воздуха, известного как «миазмы». В рамках другой благонамеренной, но, вероятно, неэффективной попытки очистить Лондон, Совет королевы Елизаветы 9 июля приказал всем домовладельцам в семь вечера разводить костры на улице, чтобы разогнать испорченный воздух. Но это не помогло, и следующие несколько недель число случаев заболевания продолжает неуклонно расти: за неделю, закончившуюся 3 июля, чума убила 131 лондонца, к 30 июля увеличив это число в несколько раз. Придворный врач Уильям Буллейн записал для потомков впечатления современника, нищего, который был свидетелем паники на фоне эпидемии: «Я встречался с повозками, десятками повозок и лошадьми, загруженными под завязку, это всё страх перед черной смертью…»

Так исторически вышло, что город давно перерос городские стены, заложенные римлянами, но если рабочие оставались в центре или селились на востоке, где было дешевле, то богатые строились на западе, где воздух был чище. Отсюда и эпидемическая динамика. Городские кварталы в пределах стен Лондона были одними из наиболее пострадавших от эпидемии 1563 года. Переулки, заполненные помоями, рыбными потрохами и гниющими отходами, были ненавистны знати и докторам, но зато горячо любимы rattus rattus. Это логично делало самые бедные и грязные районы наиболее пострадавшими: приход Сент-Полкар, переулок Турнагейн Флит-Дитч и переулок Сикол. Районы вокруг реки Флит были печально известны своей перенаселенностью, антисанитарными условиями и болезнями и до чумы. А в момент пандемии они вымирали почти полностью.

К концу августа смертность в Лондоне достигла 1000 человек в неделю. В городе всецело царила паника. Елизавета и Королевский совет решили полностью покинуть город. Королева перенесла королевский двор в Виндзорский замок и установила на городской площади виселицу, угрожая повесить любого, кто последует за ними из Лондона. Она предусмотрительно запретила ввоз товаров в Виндзор из Лондона, так как тоже боялась заражения. К сентябрю смертность выросла до полутора тысяч человек, к октябрю достигла пика в 1828 смертей за неделю. Правительство 30 сентября издало новый приказ: двери и окна всех домов с инфицированными людьми должны быть заколочены, и никто внутри не должен вступать в контакт с людьми снаружи в течение 40 дней. И только такие меры начали быстро показывать положительную динамику. Уже на следующей неделе число смертей от чумы снизилось на треть. Конечно же, кроме строгого карантина благочестивая королева, Елизавета I, не избегала и божьей помощи, она лично написала архиепископу Йоркскому, чтобы тот рекомендовал всеобщую молитву и пост для ускорения «лечения и смягчения» чумы в ее государстве.

Постепенно смертность снижается, и, как и всегда, чума отступает. Уже в декабре смертность упала до примерно двухсот в неделю, но карантин не ослабевал. Общий совет издал приказ, запрещающий сдавать в аренду дома, в которых находились больные чумой, и при этом не отменял старые правила. Логично, что число случаев заболевания продолжало снижаться до тех пор, пока к январю 1564 года болезнь не рассеялась полностью.

Теория миазмов, как причины инфекции, подарила нам первый биозащитный костюм. Эта одежда была изобретена Шарлем де Л’Ормом в 1630 году и впервые использовалась в Неаполе во время следующей вспышки, быстро распространившись по всей Европе. Защитный костюм состоял из легкого вощеного тканевого пальто, маски со стеклянными отверстиями для глаз и носа в форме клюва, обычно набитого травами, соломой и пахучими специями. Чумные врачи также обычно носили с собой трость, чтобы обследовать и направлять пациентов без прямого контакта с ними. Ароматические материалы в клюве включали ягоды можжевельника, амбру, лепестки роз, листья мяты, камфору, гвоздику, лабданум, мирру и сторакс (смола растения Liquidambar styraciflua L. из Южной и Центральной Америки), одновременно подтверждая и опровергая всеобщее современное мнение о том, что клюв чумного доктора был нужен чтобы перебить вонь от гниющей плоти. Да, для того чтобы перебить, но не потому что он был неприятен, а потому что, согласно мнению того времени, он и был заразой.

Чума не миновала и ученых. Известный лондонский врач по имени доктор Гейнс пытался лечить вспышку по Галену и умер 23 июля от чумы. Доктор Джон Джонс заразился чумой после пребывания в доме больного человека, но пережил болезнь, хоть и с большим трудом. Кроме того, эпидемия показала бессистемность предпринимаемых мер как по изучению, так и по предотвращению. На вспышке наживались и зарабатывали. Те же чумные доктора были свидетелями для десятков завещаний, брали деньги за свои услуги, и немалые, а вместо работы по вскрытиям, определению причин смерти и помощи умирающим просто разбегались. К примеру, во время эпидемии Черной смерти из 18 нанятых государством врачей в Венеции к 1348 году остался только один: пять умерли, а 12 сбежали. По сути, эпидемии заканчивались, потому что жертвы/пациенты были изолированы и или вымерли, или переболели.

В результате, заметив этот дисбаланс, в Англии небольшая группа выдающихся врачей во главе с гуманистом и священником Томасом Линакром обратилась к королю Генриху VIII с ходатайством о создании и включении их в состав колледжа, аналогичного тем, которые уже существуют в ряде других европейских стран. Основные функции колледжа, изложенные в учредительном Уставе, заключались в выдаче лицензий тем, кто имеет право заниматься практикой, и наказании неквалифицированных практикующих и тех, кто совершает недобросовестные действия. Среди них были как аптекари, так и врачи.

Так был основан Колледж врачей, получивший Королевскую хартию в 1518 году и подтвержденную Парламентским актом 1523 года. Неизвестно, когда ему впервые было присвоено название «Королевский колледж». Но оно появляется в Уставе начиная с 1663 года (за три года до новой эпидемии).

Колледж с момента своего создания постоянно совершенствует медицинскую практику, в первую очередь за счет аккредитации врачей и анализа результатов их деятельности. Теперь это не просто выдача лицензий по принципу, есть ли у вас образование и заплатили ли вы за него. Теперь вы можете лечить хоть по Галену, хоть по Авиценне, но если ваши результаты – только статистика умерших и имена на могильных плитах, аккредитацию вы не пройдете. У медиков появился естественный отбор. Оружие. Бизнес. Эволюция и отбор. Не правда ли, это прекрасно?

На протяжении всей своей истории колледж давал советы по всему спектру медицинских и оздоровительных вопросов. Публикации колледжа включают первые десять изданий Лондонской фармакопеи (написанной на латыни и использовавшейся для регулирования состава лекарств с 1618 г.) и «номенклатуру болезней», изданную в 1869 году и создавшую международный стандарт для классификации заболеваний, который был актуален вплоть до тех пор, пока ВОЗ (Всемирная организация здравоохранения) не заменила его, издав Руководство по международной классификации болезней в XX веке. Колледж стал лицензирующим органом для медицинских книг и стал устанавливать новые стандарты обучения с помощью собственной системы экзаменов. Традиция сдачи экзаменов в колледже продолжается и по сей день.

Помимо стандартизации и появления новых методов, всё ещё вспоминали греческое наследие. Да, да. И спустя полторы тысячи лет оно было живо. Так, французский военный врач Амбруаз Паре, родившийся в 1510 году, возродил древнегреческий метод перевязки кровеносных сосудов. После ампутации обычной процедурой было прижигание открытого конца ампутированного придатка, чтобы остановить кровотечение. Это делалось путем нагревания масла, воды или металла и прикосновения ими к ране, чтобы закрыть кровеносные сосуды. Но, как заметили ещё греки, можно было обойтись и без этого. Такое прижигание закупоривало сосуды, но и травмировало ткани рядом, что только увеличивало риск осложнений. Вместо этого можно было использовать тугие и чистые перевязки и лигатуру. Она была введена в хирургию в I веке н. э. Цельсом, однако в Средние века эта практика была утеряна. Её смысл в утягивании поврежденного или разрезанного сосуда ниткой. Сегодня лигатура – это одна стяжка узлового шва. Паре также верил в перевязку ран чистыми повязками и расширил использование мазей, в том числе тех, которые он делал сам, один из рецептов включал в себя яйца, масло розы и скипидар. А ещё он был первым, кто сконструировал протезы рук и ног для пациентов после ампутации. На одной из искусственных рук две пары пальцев можно было двигать для простого захвата и отпускания за счет простого механизма, рука выглядела совершенно естественно, правда в перчатке. Но до этого не было ничего другого вообще.

Конечно, его талант не мог остаться незамеченным. Он был королевским хирургом четырех французских королей и специалистом в области медицины на бесчисленных полях сражений, особенно в том, что касалось лечения ран и хирургии. Вдобавок ко всему он изобрел несколько хирургических инструментов. Паре также считал, что фантомные боли, которые иногда испытывают инвалиды, связаны с мозгом, а не с чем-то загадочным в ампутированной конечности.

Сегодня, когда есть люди, которые всерьез верят, что Земля плоская, хотя посчитать её радиус можно используя древнеегипетские обелиски и греческую геометрию, сложно представить, что, не имея буквально ничего, кроме наблюдений можно было установить принципы работы сердца, кровеносных сосудов, узнать о важности артериального и сестолического давления, а затем его ещё и померить.

Первым, кто это сделал, был Уильям Харви, именно он установил, что кровь циркулирует в замкнутой системе, в которой сердце служит насосом; а пульс происходит из-за наполнения артерий кровью после сокращения сердца; правый желудочек сердца качает кровь в легкие, а левый желудочек перекачивает кровь к остальному телу. В древнем Китае об этом, например, ничего не знали. Согласно традиционной китайской медицине сердце – это вместилище Шэнь – эквивалента души с обхватом разума. Диагностировать состояние шэнь можно по корню языка и блеску глаз. Что же они определяют пульсовой диагностикой? Как правило, используются ассоциации органов: в зависимости от того, где меряется пульс, имеются в виду разные комбинации органов. В левой руке: первая позиция – сердце и тонкий кишечник, вторая – печень и желчный пузырь, третья – инь почек и мочевой пузырь. В правой руке: первое положение представляет легкие и толстую кишку, второе – селезенку и желудок, а третье – ян почки и матка. Вот, собственно, почему я не рассказываю вам сейчас о других странах. В то время как материализм победил в Европе и Харви дал достоверное описание кровеносной системы, другие страны всё ещё были наполнены суевериями.

Измерил кровяное давление первым Стивен Хейлз, правда не у человека, а у лошади. Любопытно, что будущий ученый в 1709 году был рукоположен в сан священника в Фулхэме, а 10 августа 1709 года он был назначен в приход в Теддингтоне и стал бакалавром богословия в 1711 году. Самым известным из его опытов является то, что Хейлз измерял кровяное давление у нескольких видов животных, вставляя тонкие трубки прямо в артерии живых животных и измеряя высоту, на которую поднимается столб крови. Повсеместное развитие научной мысли само привело к тому, что священник изучал физиологию, без фундаментальной борьбы с религией или взаимодействия с верой.

Хейлз также описал эффекты кровотечения и геморрагического шока – прогрессирующего обескровливания, проводя опыты на животных. На героическом опыте лошадей он заметил, что с приближением смерти: «Кобыла впала в холодный и липкий пот». Кроме того, Хейлз сделал восковые слепки желудочка сердца и оценил, сколько крови перекачивается сердцем; правильно описал роли митрального клапана и аортального клапана во время систолы и диастолы; объяснил пульсации артерий с точки зрения их эластичности и объяснил сопротивление кровотоку трением из-за прохождения крови по мелким кровеносным сосудам.

Везалий, фламандский анатом XVI века, был автором одной из самых влиятельных книг по анатомии человека, De Humani Corporis Fabrica Libri Septem («О строении человеческого тела»). Родился в Брюсселе, который тогда был частью Габсбургских Нидерландов, был профессором в Университете Падуи в 1537–1542 гг., а затем стал императорским врачом аж при дворе Карла V. Везалий был настолько одаренным студентом, что в день выпуска ему сразу же предложили работу на кафедре хирургии и анатомии в Падуанском университете. Параллельно он читал лекции в Болонском и Пизанском университетах. Представляете, насколько ценилась профессия? Буквально каждый образованный медик, проявляющий интерес к науке, был нужен… везде!

Но прежде чем занять место в Падуе, Везалий путешествовал по Италии и помогал будущему Папе Павлу IV и Игнатию Лойоле в исцелении больных проказой. В 1542 году в Венеции Везалий познакомился с иллюстратором Йоханом ван Калькаром, ни много ни мало учеником самого Тициана. Считается, что именно Йохан ван Калькар помог Везалию опубликовать свой первый анатомический атлас, Tabulae Anatomicae Sex, в 1538 году. Конечно, этот атлас не был первым. Но он был первым достаточно точным, так как был основан на практическом опыте – на вскрытиях, а не на свиньях, не на мумиях, не на фантазиях и не на случайных наблюдениях.

Везалий вполне осознанно считал процедуру вскрытия основным инструментом обучения. Он собственноручно проводил всю грязную работу на занятиях и побуждал молодых и неопытных студентов делать то же самое, буквально погружаясь в дебри анатомии. Везалий считал, что прямое наблюдение является единственным надежным источником получения знаний, и был по-своему прав. Благодаря практике вскрытий Везалий создал для обучения студентов подробные и очень детализированные для своего времени иллюстрации анатомии человека. Когда он обнаружил, что некоторые из его работ копируют, передают из рук в руки и всячески распространяют, он и обратился к Йохану чтобы опубликовать все анатомические иллюстрации в 1538 году в одном сборнике.

В 1539 году он также опубликовал свое «Послание о кровопускании». В те времена оно всё ещё оставалось популярным методом лечения практически любого заболевания, будь то чума, сифилис, грипп или насморк. Но тогда существовали споры о том, откуда именно пускать кровь и какой орган должен стать теми воротами, куда придет облегчение. Классический греческий подход, который пропагандировал Гален, заключался в сливании крови из места, расположенного недалеко от места возникновения болезни, например, из шеи, если болит голова, или, например, при артрите возле суставов, или половых болезнях… Однако более поздние, мусульманская и средневековая, практики заключались в том, чтобы пускать меньшее количество крови из места в организме, наиболее отдалённого от локации болезни. Послание Везалия в целом поддерживало точку зрения Галена, но со своими наработками и идеями, которые противоречили учению Галена и не развивали его дальше. Если кратко, то всё ещё пускать кровь возле болезненного места, но меньше… и с сомнением.

В 1541 году, находясь в Болонье, Везалий узнал, что Гален проводил свои исследования исключительно на животных, поскольку вскрытие людей было тогда запрещено. Так что Галену оставалось только и делать, что препарировать берберийских макак, которых он считал анатомически наиболее близкими к человеку. Несмотря на то что Гален в своих исследованиях допустил много ошибок, он был достаточно точен. В качестве эксперимента попробуйте сами создать анатомический атлас без вскрытия человеческого тела на основании продуктовой витрины. В общем, спустя тысячелетия мы вынуждены признать, что он был достаточно точен в описании имеющегося у него материала. Но не только отсутствие нормальных подопытных бросало тень на исследования Галена – он использовал философское изложение результатов исследований, когда его выводы не только базировались на увиденном, но и интерпретировались в призме имеющихся религиозных предубеждений. Какова роль печени в организме, учитывая печальную судьбу Прометея?

Везалий, в свою очередь, сперва сделал переиздание сочинений Галена, внеся существенные правки, в части человеческая анатомия и макак, и только потом, набравшись опыта, он начал писать свой анатомический труд на основе собственных исследований. До тех пор, пока Везалий не обострил тот факт, что свои исследования анатомии Гален производил на животных, это оставалось как будто незамеченным долгие и долгие годы, и труды Галена служили основой для изучения анатомии человека.

Гален предполагал, что артерии несут очищенную кровь к высшим органам, таким как мозг и легкие, из левого желудочка сердца, а вены несут кровь к меньшим органам, таким как желудок, из правого желудочка. Но логика должна быть во всем – чтобы эта теория была верной, требовалось наличие какого-то отверстия для соединения желудочков в сердце и обмена жидкостями.

Авторитет Галена был настолько велик, что на протяжении 1400 лет анатомы утверждали, что эти отверстия действительно существовали. И тут вперёд выступил Везалий, который посмел первым усомниться в авторитете грека и признал, что не может найти то самое отверстие между желудочками. Первый за 1400 лет. Перекопал всё человеческое тело, но не нашел. Тем не менее он не осмелился спорить с Галеном по поводу распределения крови, так как не мог выдвинуть иной, более убедительной теории, поэтому он всё же робко предположил, что кровь каким-то другим неизвестным способом просачивается через неразрывную перегородку между желудочками.

Другие известные примеры, когда Везалий опровергал утверждения Галена, были: открытие, что нижняя челюсть состоит только из одной кости, а не из двух (что Гален предположил, основываясь на вскрытии животного, конечно же); и что люди все-таки не имеют орган под названием Rete Mirabile – сеть кровеносных сосудов у основания головного мозга, как у овец и других копытных.

В 1543 году Везалий провел публичное вскрытие тела Якоба Каррера фон Гебвайлера, известного в те времена преступника из города Базель, Швейцария. Везалий в конце своего показательного вскрытия собрал кости Якоба в скелет и подарил останки бандита Базельскому университету. Эта конструкция («Базельский скелет») – самый старый из сохранившихся анатомических скелетов в мире, и вы можете его увидеть и сегодня в Анатомическом музее Базельского университета.

В том же году Везалий поселился в Базеле, чтобы опубликовать семитомник «De humani corporis fabrica» («О строении человеческого тела») – новаторский труд по анатомии человека, который он посвятил императору Священной Римской империи Карлу V. Но Везалий, будучи преподавателем, который всегда помнил о своих подопечных, примерно в то же время опубликовал сокращенное издание для студентов – Andrea Vesalii suorum de humani corporis fabrica librorum epitome – и посвятил его Филиппу II Испанскому, 16-летнему сыну императора.

В итоге издание, собравшее все работы Везалия и теперь именуемое «О строении человеческого тела в семи книгах», стало новаторским в истории медицинских публикаций и считается важным шагом в развитии научной медицины, потому что полностью основано на научном наблюдении. Издание этой работы знаменует собой становление анатомии как современной описательной науки. С этого момента она точна, почти лишена предрассудков и подобно локомотиву начинает набирать скорость в количестве открытий за единицу времени.

Работа Везалия не была первой подобной работой, основанной на данных о вскрытии человеческих тел, и даже не была первой такой работой той эпохи. Тем не менее, великолепное качество издания, очень подробные и точные иллюстрации и вероятность того, что художники, которые создавали иллюстрации, лично присутствовали на проведении вскрытий и видели всё это собственными глазами, мгновенно сделали работу Везалия классикой и примером для подражания. Копии издания, порой несогласованные («пиратские» копии), стали доступны почти сразу – это предвидел и Везалий и не сильно расстраивался по этому поводу. Ему было 28 лет, когда вышло первое издание «О строении человеческого тела». И это, безусловно, делало его дальнейшую жизнь полной успеха, признания и уважения в научных кругах. А у нас с этого времени появилась достоверная карта нашего внутреннего мира. Оставалось заняться его исследованием.

Уильям Клоуз-старший (1543–1604 гг.) был одним из первых английских пионеров хирургии. Он опубликовал множество отчетов, в которых часто активно выступал за применение порошков и мазей в хирургической практике. Уильям Клоуз был сыном Томаса Клоуса из Кингсбери, Уорикшир. Он изучал хирургию у Джорджа Кебла, лондонского хирурга, но всё-таки не стал членом Королевской коллегии хирургов Англии. Клоуз начал свою активную практику в 1563 году в качестве хирурга в армии под командованием Амброуза Дадли, III графа Уорика, во Франции. Где же ещё, как не во времена боевых действий, хирург наберётся бесценного и жизненно важного опыта? Сложно найти более подходящую обстановку. В этой же экспедиции началась его дружба длиной в жизнь с Джоном Бэнестером (ещё один известный английский анатом).

После экспедиции в Гавр Клоуз несколько лет служил во флоте, а затем, около 1569 года, поселился в Лондоне. 8 ноября того же года он наконец-то стал членом Королевской коллегии хирургов Англии. Он был в целом успешен в своей лечебной практике, за исключением некоторых отдельных сомнительных случаев. Например, в 1573 году мужчина пожаловался на то, что Клоузу не удалось вылечить его жену, и хирургу пришлось заплатить тому 20 шиллингов компенсации. Представляете, каково быть хирургом, когда ответственность за лечение пациента на тебе вплоть до уголовной, а из средств лечения за всю известную историю человечества… ничего… с подтвержденной эффективностью?

В марте 1575 года Клоуз был назначен в хирургический штат больницы Святого Варфоломея, а в 1581 году стал полноценным хирургом. Он был настолько хорош, что одновременно устроился хирургом и в больницу Христа (Хоршем, Западный Сассекс) и в более поздних работах подробно описывает свою богатую практику в обоих учреждениях. В больнице Святого Варфоломея он ввел в использование новый кровоостанавливающий порошок, который вызывал меньше струпьев, чем средство Томаса Гейла, которое в итоге порошок Клоуза и вытеснил. Началась конкуренция за должности и эффективность средств/открытий.

В мае 1585 года он оставил свою должность в больнице Святого Варфоломея, получив приказ отправиться в Нидерланды с Робертом Дадли, I графом Лестерским. В своей книге Proved Practise («Проверенная практика») Клоуз подробно описывает эту экспедицию. По его словам, плохие хирурги тогда убили больше солдат, чем боевые столкновения с врагом, однако лично он и мистер Гудроуз не потеряли ни одного солдата от огнестрельных ранений – только тех, кто был смертельно ранен сразу.

Клоуз также размышлял над некоторыми идеями в области оказания скорой медицинской помощи. Например, он заметил, что из ножен получаются отличные медицинские шины. Он собирал все доступные знания от каждого представителя своего дела, англичанина или иностранца, он пробовал и экспериментировал. В Арнеме он с успехом опробовал свой новый бальзам на семидюймовой ране от копья.

После этой экспедиции Клоуз вернулся в Лондон и 18 июля 1588 года был принят помощником при Королевской коллегии хирургов Англии. Сразу после этого он служил во флоте, разбившем испанскую армаду. Клоуз был готов в любой момент отправиться на службу и всегда имел при себе свой военный хирургический ящик (так назывался набор хирургических инструментов и средств первой необходимости). Однако он никогда больше не был призван на войну, хотя, по-видимому, предпочитал такие походы обычной медицинской практике в городе. После того как Клоуз был назначен хирургом самой королевы, что было огромной честью и доказательством его таланта, он провел несколько лет успешной практики в Лондоне, ушёл в отставку и поселился в загородном доме в Плейстоу в Эссексе.

Книги Клоуза были ведущими хирургическими сочинениями елизаветинской эпохи, написанными на английском языке. Он изучал много письменных источников и утверждал, что прочитал все главные медицинские учебники всех семнадцати английских авторов. Всех семнадцати! Однако, несмотря на такую эрудированность, а по меркам того времени, это она и была, Клоуз все равно доверял только своим собственным наблюдениям, страницы его произведений пронизаны духом исследователя, что отличает его книги от научных работ его современников Бейкера, и Бейстера.

Его работы «Проверенная практика для молодых хирургов» (Лондон, 1591 г.) и «Трактат о струме (зобе)» (Лондон, 1602 г.) полны картин повседневной жизни времен правления королевы Елизаветы. Можно даже, ни много ни мало, изучать быт и нравы людей той эпохи. Клоуза вызывали то на помощь к торговцу одеждой, которому грабители сломали ногу в двух милях от Лондона; то к человеку, получившему травмы из-за обрушения галереи во время травли медведя; то к слуге, чья нога была пронзена стрелой, когда он шел мимо мишени; одним из случаев был моряк сэра Фрэнсиса Дрейка, которого ранили отравленной стрелой на побережье Бразилии; или же, например, торговец, раненый на своем корабле пиратом в устье Темзы. Сочинения хирурга, не связанного предрассудками и суевериями, хирурга талантливого и одаренного, читаются как приключенческий роман, где молодой ученый исследует новый мир. Вместе с такими, как Клоуз, мы вступали в новую эпоху, открывая для себя новый, на этот раз реальный, а не выдуманный мир.

И наконец, последний нужный нам хирург – Джон Вудалл (1570–1643 гг.), англичанин. Военный врач, последователь парацельсовской химии, лингвист, дипломат и просто бизнесмен. Он заработал свое состояние, закупая хирургические ящики (набор инструментов и медикаментов на корабль, корабельная аптечка, если угодно) для Ост-Индской компании, а затем и для вооруженных сил Англии. Сначала, конечно, у него никто ничего не покупал, но он написал «Помощник хирурга», сборник советов для корабельного хирурга о том, как лечить в море, который содержал передовой для своего времени взгляд на лечение цинги, от которой страдало множество моряков, и тогда продажа «аптечек» наконец пошла.

Цинга. Разновидность авитаминоза, давно мучившая морские флоты, которые и без того плавали из одного эпидемиологического региона в другой на разведку. Джон ничего особо не изобрел, а только повторил опыт моряков, написав, что лекарством от цинги были свежие продукты или, если их не было, то вполне определенные – апельсины, лимоны, лаймы и тамаринды. Он не смог объяснить причину этого феномена, и его утверждение не перевернуло мир с ног на голову, к этому времени большинство врачей и так к этому склонялись. Но Джон был бизнесменом. Он сказал это уверенно, вслух, написал подробное руководство, а затем продал публике в лице ВМС Англии.

Судьба Вудалла так же весьма примечательна, интерес к медицине у него практически с детства. Он был сыном Ричарда Вудалла из Уорика и в возрасте 16–17 лет поступил в ученики к лондонскому хирургу-цирюльнику, бросил ученичество, и в 19 лет ушел в армию полевым хирургом в полк лорда Уиллоби во время экспедиции 1589 года. Затем Вудалл жил и работал хирургом в Польше и Штаде, ганзейском порту недалеко от Гамбурга, подрабатывал переводчиком с немецкого языка при английских послах.

В неустановленные периоды своей жизни он заразился бубонной чумой и выжил, написав об этом: «… ибо я болел ею дважды…»

В 1604 году Яков I, король Англии, направил посольство во главе с сэром Томасом Смитом, губернатором Ост-Индской компании, в Польшу и, возможно, в Россию. Вудалл был включен в список сопровождающих посольство за его знание региона и, конечно же, владение языками. Сотрудничество с сэром Смитом было удачным и очень плодотворным для Вудалла, поскольку в 1612 году тот назначил Вудалла на должность главного хирурга в Ост-Индской компании.

Карьера Вудалла затем быстро прогрессировала, сначала вверх, когда он в 1616 году был назначен хирургом в больнице Св. Варфоломея, где он был коллегой сэра Уильяма Харви, в 1626 году он получил звание экзаменатора, в 1627 году стал смотрителем, затем стал мастером-хирургом в 1633 году.

А затем вниз, когда он в 1625 году совершил самую большую ошибку в своей жизни, подав к исполнению судебный приказ на сэра Томаса Мерри, слугу короля, который был должен Вудаллу денег. За наглость по отношению к королевскому двору лорд-стюард заключил Вудалла в тюрьму. По запросу Ост-Индской компании он был ненадолго освобожден, чтобы содержать в порядке и пополнять наборы хирургических инструментов. Но по истечении службы Вудалл снова был заключен в тюрьму. Он был освобожден только после того, как раскаялся и принёс извинения своему должнику в частности и королевскому двору в целом.

В 1626 году Тайный совет решил выплатить Королевской коллегии хирургов фиксированные надбавки за продолжение поставки хирургических ящиков для армии и флота, и Вудалл был назначен руководить этим мероприятием в дополнение к его давним аналогичным обязательствам в Ост-Индской компании. Так проявился ещё один, уже предпринимательский, талант медика. В конце концов, он был уволен Ост-Индской компанией в 1635 году по финансовым причинам, но сохранял монополию на поставку хирургических ящиков компании до своей смерти в 1643 году в возрасте 73 лет.

Первое издание «Помощника хирурга» было опубликовано в 1617 году. Более поздние издания содержали такие дополнения, как: «для лучшего лечения ран, нанесенных огнестрельным оружием», «о самой страшной и заразной болезни, называемой чумой» и «Трактат о Гангрене… в основном об ампутации или расчленении любой умерщвленной части плоти». И да, этот самый врач, хирург и доктор, согласно советам которого вас бы лечили на пиратском или каперском судне времен «Черной бороды». Десятки сложных судеб, подобных истории Вудалла и Гарсиа, интересны в первую очередь за их открытия, упорство и талант. Но, кроме того, мы видим, что в науку попадают совершенно разные люди, общий уровень образованности, достижений и развития, культурного обмена, привел к тому, что значимое открытие и вписать себя в историю мог сделать рядовой корабельный хирург, а не гинеколог королевы.

Если у каждой медали две стороны, то процесс глобализации – многосторонний и многогранный. Начав перемещать ресурсы и природные и людские, мы ввязались в битву со всей планетой. Нас интересовал каждый её уголок, участок леса, воды или воздуха, независимо от того, кто и что на нём обитали до нашего прибытия. Ресурсы? Выгода? Еда? Полезное применение? Нам всегда было нужно всё и сразу. Мы до сих пор расхлебываем свое вмешательство в десятки экосистем, где эволюционно нас никогда не было. Вот вам пара примеров.

Истоки желтой лихорадки, скорее всего, лежат в Африке, где болезнь передавалась от приматов к человеку многие поколения подряд, но поскольку вирус является эндемичным, то как раз в Африке, у местного населения выработался некоторый иммунитет к нему. Но когда вспышка желтой лихорадки происходила в африканском сообществе, где проживали также и колонисты, большинство европейцев трагически умирало, в то время как у коренных африканцев обычно развивались несмертельные симптомы, напоминающие обычный грипп.

Потом на Берег Слоновой Кости пришли работорговцы, и вирус, вместе со своим главным переносчиком комарами – A. aegypti, были вывезены с континента. Яйца комаров, видимо, путешествовали вместе с запасами воды и, вероятно, были ввезены сначала на острова, где в обилии выращивали сахарный тростник, а в межсезонье пустые емкости стояли под дождями, а затем размножившиеся A. aegypti вместе с новым патогеном колонизировали Северную и Южную Америку, составив часть «Колумбова обмена» после европейских колонизаций.

Первая значительная вспышка желтой лихорадки в Новом Свете произошла в 1647 году на острове Барбадос, затем, в 1648 году на полуострове Юкатан, где коренные народы майя назвали болезнь xekik («кровавая рвота»), затем, в 1685 году, Бразилия пережила эпидемию в Ресифи.

В колониальные времена и во время Наполеоновских войн Вест-Индия была известна как особо опасная база для солдат из-за буйства желтой лихорадки в этом районе. Уровень смертности в британских гарнизонах на Ямайке был в семь раз выше, чем в гарнизонах Канады, в основном из-за тропических болезней. Как английские, так и французские войска, размещенные там, серьезно страдали от «желтого Джека», как прозвали болезнь. Желая восстановить контроль над прибыльной торговлей сахаром в Сан-Доминго (Гаити) и с прицелом на восстановление французской империи Нового Света, Наполеон послал армию под командованием своего зятя генерала Шарля Леклерка чтобы захватить контроль после восстания местных рабов. Историк Макнил утверждает, что желтая лихорадка вызвала смерть от 35 000 до 45 000 человек. Лишь треть французских войск вернулась во Францию. После чего Наполеон окончательно отказался от острова и своих планов относительно Северной Америки.

Хотя желтая лихорадка наиболее распространена в тропическом климате, север Соединенных Штатов также не избежал этой болезни. Первая вспышка в англоязычной Северной Америке произошла в Нью-Йорке в 1668 году. Английские колонисты в Филадельфии и французы в долине реки Миссисипи зарегистрировали крупные вспышки в 1669 году. Болезнь распространилась по маршрутам пароходов из Нового Орлеана, вызвав пандемию, в результате которой в общей сложности погибло от 100 000 до 150 000 человек.

Эпидемия желтой лихорадки 1793 года в Филадельфии, столице США в XVIII веке, унесла жизни более 9 % населения. Правительство покинуло город, в том числе президент Джордж Вашингтон. Дальше – ещё хуже. Жёлтая лихорадка поражала континенты. По меньшей мере 25 крупных вспышек имели место в Америке в XVIII–XIX веках, в том числе особенно серьезные в Картахене, Чили, в 1741 г.; на Кубе в 1762 и 1900 гг.; в Санто-Доминго в 1803 г.; и Мемфисе, штат Теннесси, в 1878 г. В начале XIX века распространение желтой лихорадки в Карибском бассейне «привело к серьезным проблемам со здоровьем» и встревожило Военно-морские силы США, поскольку многочисленные смертельные случаи и тяжелые последствия болезни ограничивали военно-морские операции и подрывали боевой дух матросов.

Дело доходило буквально до катастроф. Одна из таких произошла в апреле 1822 года, когда фрегат USS Macedonian (Македонец) покинул Бостон, чтобы войти в состав Вест-Индской эскадры коммодора Джеймса Биддла. Она должна была отправиться охранять морские торговые пути Соединенных Штатов и пресекать пиратство. Но только во время развертывания, с 26 мая по 3 августа 1822 года, на фрегате Macedonian погибло семьдесят шесть офицеров и солдат, в том числе доктор Джон Кэдл, хирург ВМС. Семьдесят четыре из этих смертей были связаны с желтой лихорадкой. Капитан сообщил, что еще пятьдесят два члена его команды больны и нуждаются в помощи. В конечном счете вся эскадра была вынуждена вернуться на военно-морскую верфь Норфолка. По прибытии экипаж «Македонца» получил медицинскую помощь и был помещен в карантин на острове Крейни, штат Вирджиния.

Желтая лихорадка не была единственной новой проблемой. Денге, известная ещё китайской медицине государства Цзинь (265–420 гг.), и всё тот же первичный переносчик, A. aegypti, так же распространился из Африки в XV–XIX веках отчасти из-за усиления глобализации, вторичной по отношению к работорговле. Первые достоверные сообщения об эпидемиях денге относятся к 1779 и 1780 годам, когда эпидемия охватила Юго-Восточную Азию, Африку и Северную Америку.

Происхождение испанского слова dengue точно неизвестно, но, возможно, оно берет начало по уже знакомой вам системе, от слова dinga во фразе на суахили «Ka-dinga pepo», и буквально означает болезнь, вызванную злым духом. В США же был использован термин «лихорадка, ломающая кости», первым его применил один из отцов-основателей, Бенджамин Раш, в отчете об эпидемии 1780 года в Филадельфии. В названии отчета он использует более формальный термин «ремиттирующая желчная лихорадка». Термин «лихорадка денге» вошел в широкое употребление только после 1828 года. Этот список «новых» лихорадок можно продолжать бесконечно, просто потому, что он не закрыт и постоянно пополняется. Aedes aegypti суждено будет стать новым rattus rattus, а черную смерть мы разменяем с его помощью на вирус зика, чикунгунью, денге и желтую лихорадку, rattus norvegicus заменит малярийный комар Anopheles, и это уже отголоски той борьбы, что идет и сегодня.

Первые известные примеры составных микроскопов, в которых линза объектива рядом с образцом сочетается с окуляром для просмотра изображения, появились в Европе около 1620 года. Изобретатель их неизвестен, но, по всей видимости, речь идет о логичном развитии оптических приборов, очков, линз и окуляров, производившихся в то время в Нидерландах. Первый патент на телескоп был подан Гансом Липперши в 1608 году, и он мог бы быть этим неизвестным, а мог и не быть. Иногда в качестве изобретателя микроскопа называют Галилео Галилея, который около 1610 года обнаружил, что может близко сфокусировать свой телескоп для просмотра мелких объектов, и, увидев составной микроскоп, построенный Дреббелем, и выставленный в Риме в 1624 году, построил свою собственную, улучшенную версию.

Название микроскоп для составного прибора, который создал Галилео и представил в Accademia dei Lincei в 1625 году,. придумал Джованни Фабер – «окчиолино», или «маленький глаз». А первое подробное описание микроскопической анатомии органических тканей, полученное с использованием микроскопа, появилось в 1644 году в «L’occhio della mosca» Джамбаттисты Одиерны – «Глаз мухи». С этого момента и до наших дней микроскопы будут улучшаться и становиться доступней, делая микромир всё ближе и ближе, а мы с помощью них будем изучать его и искать способы если не колонизировать, то подчинить, взять под контроль и заставить работать на себя.

Для этого у нас уже была карта, скептицизм и научный метод. Мы научились производить химические вещества, выделяя их из окружающего мира и синтезируя самостоятельно, у нас была система координат, включая подробные описания всего окружающего пространства: от нашей галактики до собственного тела. Мы научились конкурировать между собой, соревноваться, продавать, улучшать и использовать «искусство облегчения страданий» на войне и для собственного выживания.

Завершил эпоху страданий и начал эпоху надежд Эдвард Энтони Дженнер (1749–1823 гг.). Он был английским врачом и ученым, но в историю он вошел как пионер вакцинации. Именно он создал вакцину против оспы. Первую вакцину.

Мы знаем из истории, что еще в 430 году до н. э. люди, вылечившиеся от оспы, лечили больных, потому что у них был иммунитет. Таким же образом Дженнер заметил, что из всех людей, всех рабочих и служащих, ученых и врачей, оспой не болеют только доярки. Он задался вопросом: почему? Ответ был совсем рядом. На сосках вымени часто можно было обнаружить волдыри с гноем. Это была оспа коровья. Этот вид оспы похож на натуральную, но при заболевании протекает в более легкой форме. Исходя из своих исследований, в 1796 году Дженнер ввел гной, взятый из пустулы коровьей оспы, в руку Джеймса Фиппса, 8-летнего мальчика. Затем он доказал, что Фиппс невосприимчив к оспе благодаря сделанной им «вакцине» от коровьей оспы.

Мировое сообщество ученых было настроено скептически, но успешные эксперименты Дженнера были опубликованы в 1798 году, и постепенно мир убедился в его правоте. Дженнер ввел термин «вакцина» от слова vacca, что на латыни означает «корова».

Вместе с другими открытиями, индустриализацией и новыми достижениями военной медицины наше шествие по планете, как и рост численности, начнет неуклонно ускоряться. Наша борьба с болезнями примет фанатичный характер, человеческая жизнь будет объявлена высшей ценностью, а право на неё войдет в список основных прав и свобод всех государств, установленных конституциями. Мы начнем планомерно уничтожать всё, что мешает нам жить и размножаться, конкурируя с популяциями своего же вида в скорости и эффективности распространения. Мы прошли длинный путь от составной части многообразия видов и эволюционной борьбы за гармонию, где важнейшим элементом была приспособленность, до бесконечного размножения и потребления ресурсов, где мы стали переделывать окружающий мир под нас самих.

Наш Homo обрел новую черту, он превознес себя над всем остальным живым и неживым миром, став в отношении них инфекционным агентом и приобретя черты, свойственные другому домену.

Viridae – вирусам.

1. Bigger, J. W., Boland, C. R., & O’meara, R. A. Q. (1927). Variant colonies of Staphylococcus aureus. The Journal of Pathology and Bacteriology, 30(2), 261–269. doi:10.1002/path.1700300204

2. Shama, G. (2016). La Moisissure et la Bactérie: Deconstructing the fable of the discovery of penicillin by Ernest Duchesne. Endeavour, 40(3), 188–200. doi:10.1016/j.endeavour.2016.07.005

3. Vrieze, Jop de (2015-08-14). “The littlest farmhands”. Science. 349 (6249): 680–683. Bibcode:2015Sci…349..680D. doi:10.1126/science.349.6249.680. ISSN 0036–8075. PMID 26273035.

4. Wall, L. (2000), “The actinorhizal symbiosis”, Journal of Plant Growth and Regulation, 19 (2): 167–182, doi:10.1007/s003440000027, PMID 11038226, S2CID 12887261

5. Normand P, Nguyen TV, Battenberg K, Berry AM, Heuvel BV, Fernandez MP, Pawlowski K. (2017). “Proposal of Candidatus Frankia californiensis’, the uncultured symbiont in nitrogen-fixing root nodules of a phylogenetically broad group of hosts endemic to western North America”. Int J Syst Evol Microbiol. 67 (10): 3706–3715. doi:10.1099/ijsem.0.002147. PMID 28884663. S2CID 41316476.

6. C.Michael Hogan.. 2010. Bacteria. Encyclopedia of Earth. eds. Sidney Draggan and C.J.Cleveland, National Council for Science and the Environment, Washington DC Archived 2011-05-11 at the Wayback Machine

7. Kämpfer, Peter (2006). “The Family Streptomycetaceae, Part I: Taxonomy”. In Dworkin, Martin; Falkow, Stanley; Rosenberg, Eugene; Schleifer, Karl-Heinz; Stackebrandt, Erko (eds.). The Prokaryotes. pp. 538–604. doi:10.1007/0-387-30743-5_22. ISBN 978-0-387-25493-7.

8. Law JH, Regnier FE (1971) Pheromones. Annu Rev Biochem 40:533–548.

9. Quiroz A, Pettersson J, Pickett JA, Wadhams LJ, Niemeyer HM (1997) Semiochemicals mediating spacing behavior of bird cherry-oat aphid, Rhopalosiphum padi, feeding on cereals. J Chem Ecol 23:2599–2607). (Feeny P, Stadler E, Ahman I, Carter M (1989) Effects of plant odor on oviposition by the black swallowtail butterfly, Papilio polyxenes (Lepidoptera: Papilionidae). J Insect Behav 2:803–827.)

10. Takabayashi J, Dicke M (1996) Plant-carnivore mutualism through herbivore-induced carnivore attractants. Trends Plant Sci 1:109–113.

11. Tumlinson JH, Lewis WJ, Vet LEM (1993) How parasitic wasps find their hosts. Sci Am 268:100–106.

12. Fajardo, C.; et al. (4 March 2008). “Von Economo neurons are present in the dorsolateral (dysgranular) prefrontal cortex of humans”. Neuroscience Letters. 435 (3): 215–218. doi:10.1016/j.neulet.2008.02.048. PMID 18355958. S2CID 8454354.

13. Hof, P.R.; Van Der Gucht, E. (2007). “Structure of the cerebral cortex of the humpback whale, Megaptera novaeangliae(Cetacea, Mysticeti, Balaenopteridae)”. Anatomical Record Part A. 290 (1): 1–31. doi:10.1002/ar.20407. PMID 17441195. S2CID 15460266.

14. Langford, D.J.; Crager, S.E.; Shehzad, Z.; Smith, S.B.; Sotocinal, S.G.; Levenstadt, J.S.; Mogil, J.S. (2006). “Social modulation of pain as evidence for empathy in mice”. Science(Submitted manuscript). 312 (5782): 1967–1970.

15. Langford, D.J.; Crager, S.E.; Shehzad, Z.; Smith, S.B.; Sotocinal, S.G.; Levenstadt, J.S.; Mogil, J.S. (2006). “Social modulation of pain as evidence for empathy in mice”. Science(Submitted manuscript). 312 (5782): 1967–1970. Bibcode:2006Sci…312.1967L. doi:10.1126/science.1128322. PMID 16809545. S2CID 26027821.)

16. Smith, A.V., Proops, L., Grounds, K., Wathan, J. and McComb, K. (2016). “Functionally relevant responses to human facial expressions of emotion in the domestic horse (Equus caballus)”. Biology Letters. 12 (2): 20150907. doi:10.1098/rsbl.2015.0907. PMC 4780548. PMID 26864784.

17. Wechkin, S.; Masserman, J.H.; Terris, W. (1964). “Shock to a conspecific as an aversive stimulus”. Psychonomic Science. 1(1–12): 47–48. doi:10.3758/bf03342783.^

18. Masserman, J.; Wechkin, M.S.; Terris, W. (1964). “Altruistic behavior in rhesus monkeys”. American Journal of Psychiatry. 121 (6): 584–585. CiteSeerX 10.1.1.691.4969. doi:10.1176/ajp.121.6.584. PMID 14239459.

19. Nick Bos, Liselotte Sundström, Siiri Fuchs, Dalial Freitak. “Ants medicate to fight disease” Evolution Volume 69, Issue 11, pages 2979–2984, November 2015

20. News Feature: Animals that self-medicate Proc Natl Acad Sci U S A. 2014 Dec 9; 111(49): 17339–17341.Published online 2014 Dec 9. doi: 10.1073/pnas.1419966111PMCID: PMC4267359PMID: 25492915

21. Grandmothering, menopause, and the evolution of human life histories, Proc Natl Acad Sci U S A. 1998 Feb 3; 95(3): 1336–1339.doi: 10.1073/pnas.95.3.1336PMCID: PMC18762 PMID: 9448332 Anthropology

22. 14,DOI: 10.1002/evan.21763 Paleomedicine and the use of plant secondary compounds in the Paleolithic and Early Neolithic

23. Bigger, J. W., Boland, C. R., & O’meara, R. A. Q. (1927). Variant colonies of Staphylococcus aureus. The Journal of Pathology and Bacteriology, 30(2), 261–269. doi:10.1002/path.1700300204

24. Shama, G. (2016). La Moisissure et la Bactérie: Deconstructing the fable of the discovery of penicillin by Ernest Duchesne. Endeavour, 40(3), 188–200. doi:10.1016/j.endeavour.2016.07.005

25. Vrieze, Jop de (2015-08-14). “The littlest farmhands”. Science. 349 (6249): 680–683. Bibcode:2015Sci…349..680D. doi:10.1126/science.349.6249.680. ISSN 0036–8075. PMID 26273035.

26. Wall, L. (2000), “The actinorhizal symbiosis”, Journal of Plant Growth and Regulation, 19 (2): 167–182, doi:10.1007/s003440000027, PMID 11038226, S2CID 12887261

27. Normand P, Nguyen TV, Battenberg K, Berry AM, Heuvel BV, Fernandez MP, Pawlowski K. (2017). “Proposal of Candidatus Frankia californiensis’, the uncultured symbiont in nitrogen-fixing root nodules of a phylogenetically broad group of hosts endemic to western North America”. Int J Syst Evol Microbiol. 67 (10): 3706–3715. doi:10.1099/ijsem.0.002147. PMID 28884663. S2CID 41316476.

28. C.Michael Hogan.. 2010. Bacteria. Encyclopedia of Earth. eds. Sidney Draggan and C.J.Cleveland, National Council for Science and the Environment, Washington DC Archived 2011-05-11 at the Wayback Machine

29. Kämpfer, Peter (2006). “The Family Streptomycetaceae, Part I: Taxonomy”. In Dworkin, Martin; Falkow, Stanley; Rosenberg, Eugene; Schleifer, Karl-Heinz; Stackebrandt, Erko (eds.). The Prokaryotes. pp. 538–604. doi:10.1007/0-387-30743-5_22. ISBN 978-0-387-25493-7.

30. Law JH, Regnier FE (1971) Pheromones. Annu Rev Biochem 40:533–548.

31. Quiroz A, Pettersson J, Pickett JA, Wadhams LJ, Niemeyer HM (1997) Semiochemicals mediating spacing behavior of bird cherry-oat aphid, Rhopalosiphum padi, feeding on cereals. J Chem Ecol 23:2599–2607). (Feeny P, Stadler E, Ahman I, Carter M (1989) Effects of plant odor on oviposition by the black swallowtail butterfly, Papilio polyxenes (Lepidoptera: Papilionidae). J Insect Behav 2:803–827.)

32. Takabayashi J, Dicke M (1996) Plant-carnivore mutualism through herbivore-induced carnivore attractants. Trends Plant Sci 1:109–113.

33. Tumlinson JH, Lewis WJ, Vet LEM (1993) How parasitic wasps find their hosts. Sci Am 268:100–106.

34. Fajardo, C.; et al. (4 March 2008). “Von Economo neurons are present in the dorsolateral (dysgranular) prefrontal cortex of humans”. Neuroscience Letters. 435 (3): 215–218. doi:10.1016/j.neulet.2008.02.048. PMID 18355958. S2CID 8454354.

35. Hof, P.R.; Van Der Gucht, E. (2007). “Structure of the cerebral cortex of the humpback whale, Megaptera novaeangliae(Cetacea, Mysticeti, Balaenopteridae)”. Anatomical Record Part A. 290 (1): 1–31. doi:10.1002/ar.20407. PMID 17441195. S2CID 15460266.

36. Langford, D.J.; Crager, S.E.; Shehzad, Z.; Smith, S.B.; Sotocinal, S.G.; Levenstadt, J.S.; Mogil, J.S. (2006). “Social modulation of pain as evidence for empathy in mice”. Science(Submitted manuscript). 312 (5782): 1967–1970.

37. Langford, D.J.; Crager, S.E.; Shehzad, Z.; Smith, S.B.; Sotocinal, S.G.; Levenstadt, J.S.; Mogil, J.S. (2006). “Social modulation of pain as evidence for empathy in mice”. Science(Submitted manuscript). 312 (5782): 1967–1970. Bibcode:2006Sci…312.1967L. doi:10.1126/science.1128322. PMID 16809545. S2CID 26027821.)

38. Smith, A.V., Proops, L., Grounds, K., Wathan, J. and McComb, K. (2016). “Functionally relevant responses to human facial expressions of emotion in the domestic horse (Equus caballus)”. Biology Letters. 12 (2): 20150907. doi:10.1098/rsbl.2015.0907. PMC 4780548. PMID 26864784.

39. Wechkin, S.; Masserman, J.H.; Terris, W. (1964). “Shock to a conspecific as an aversive stimulus”. Psychonomic Science. 1(1–12): 47–48. doi:10.3758/bf03342783.^

40. Masserman, J.; Wechkin, M.S.; Terris, W. (1964). “Altruistic behavior in rhesus monkeys”. American Journal of Psychiatry. 121 (6): 584–585. CiteSeerX 10.1.1.691.4969. doi:10.1176/ajp.121.6.584. PMID 14239459.

41. Nick Bos, Liselotte Sundström, Siiri Fuchs, Dalial Freitak. “Ants medicate to fight disease” Evolution Volume 69, Issue 11, pages 2979–2984, November 2015

42. News Feature: Animals that self-medicate Proc Natl Acad Sci U S A. 2014 Dec 9; 111(49): 17339–17341.Published online 2014 Dec 9. doi: 10.1073/pnas.1419966111PMCID: PMC4267359PMID: 25492915

43. Grandmothering, menopause, and the evolution of human life histories, Proc Natl Acad Sci U S A. 1998 Feb 3; 95(3): 1336–1339.doi: 10.1073/pnas.95.3.1336PMCID: PMC18762 PMID: 9448332 Anthropology

44. DOI: 10.1002/evan.21763 Paleomedicine and the use of plant secondary compounds in the Paleolithic and Early Neolithic

45. The Burden of Knowledge and the «Death of the Renaissance Man»: Is Innovation Getting Harder? Benjamin F. Jones The Review of Economic Studies Vol. 76, No. 1 (Jan., 2009), pp. 283–317 (35 pages) Published By: Oxford University Press

46. WaIter Burkert, Homo Necans, p. 29, n. 34.

47. Mysterious new behaviour found in our closest living relatives, February 29, 2016 9.59am GMT, https://theconversation.com/

48. Bednarik, Robert. (2012). The Distribution of Franco-Cantabrian Rock Art. Préhistoire, Art et Sociétés, Bulletin de la Société Préhistorique Ariège-Pyrénées. 65–66. 24–25.

49. J. Haeckel, “Jager und Jagdriten,” Religion in Geschichte und Gegenwart, 3d ed. (1959), vol. 3,cols. 511-13.

50. J. Maringer, The Gods of Prehistoric Man, pp. 18 ff.

51. Miiller-Karpe, Altsteinzeit, pp. 230 ff., 240, and M. K. Roper, “A Survey of Evidence for Intrahuman Killing in the Pleistocene.”

52. Coppa, A.; Bondioli, L.; Cucina, A.; Frayer, D. W.; Jarrige, C.; Jarrige, J. -F.; Quivron, G.; Rossi, M.; Vidale, M.; Macchiarelli, R. (2006). “Early Neolithic tradition of dentistry”. Nature. 440 (7085): 755–756. Bibcode:2006Natur.440..755C. doi:10.1038/440755a. ISSN 0028–0836. PMID 16598247. S2CID 6787162.

53. Restak, Richard (2000). “Fixing the Brain”. Mysteries of the Mind. Washington, D.C.: National Geographic Society. ISBN 978-0-7922-7941-9. OCLC 43662032.

54. Faria MA. Neolithic trepanation decoded– A unifying hypothesis: Has the mystery as to why primitive surgeons performed cranial surgery been solved?. Surg Neurol Int 07-May-2015;6:72

55. William H. Stiebing, Ancient Near Eastern History and Culture (op.cit.) 231.

56. Marc Van De Mieroop, A History of the Ancient Near East (op.cit.) 198.

57. “The Collapse at the end of the Bronze Age”, The Oxford Handbook of The Bronze Age Aegean (c3000–1000 BC) Dickinson, (op.cit., 2010) 489.

58. Guy Middleton, “Theories of Mycenaean Collapse”, 165.

59. Snodgrass, M.E., World Epidemics. A Cultural Chronology of Disease from Prehistory to the Era of SARS, (North Carolina: McFarland and Co. Inc., Jefferson, 2003) 20.

60. Achtman, M. et al., “Yersinia Pestis genome sequencing identifies patterns of global phylogenic diversity”, (Native Genetics, 42, 2010) 1143–1150.

61. Ehrlich, C.S., The Philistine in Transition; A History from ca. 1000 – 730 BC, (Leiden, The Netherlands, 1996).

62. Riemschneider, M., “Die Herkunft Der Philister”, (Acta Antiqua IV, 1956) 17–29.

63. King, H., Health in Antiquity, (Oxford: Routledge, Abingdon, 2005) Chap. 1.

64. Hallo, William W. 1976. “The Royal Correspondence of Larsa: I. A Sumerian Prototype for the Prayer of Hezekiah,” 209–224 in Cuneiform Studies in Honor of Samuel Noah Kramer, ed. Barry L. Eichler, with Jane W. Heimerdinger and Åke Sjöberg. (Neukirchen-Vluyn, Germany): Kevalauer/Butzon and Bercker

65. Henshaw 1994: 281, Fuhr 1977: 136, Black and Green 2003: 70

66. Going to the Dogs”: Healing Goddesses of Mesopotamia by Johanna Stuckey, 2015-08-02

67. Rathman, Jessica. “Anthony Francis Clarke Wallace”. Archived from the original on 27 November 2003. Retrieved 22 November 2017.

68. McWhorter, Lucullus Virgil (1940). Yellow Wolf: His Own Story. Caldwell, ID: Caxton Printers, Ltd. pp. 295–300.

69. Turner, Victor W. “Betwixt and between: The liminal period in rites de passage.” In Symposium on new approaches to the study of religion: Proceedings of the 1964 Annual Spring Meeting of the American Ethnological Society, edited by J. Helm, 4-20. Seattle, 1964: American Ethnological Society.

70. “The percentages of infant burials found in the cemeteries of Gurob, Matmar and Mostagedda, dating to the New Kingdom and Third Intermediate Period, have been calculated by Diana Patch. She determined that fifty percent of the 276 graves at Gurob, forty-eight percent of the 233 graves at Matmar and forty-two percent of the 31 graves at Gurob contained children’s burials.” (J.F. Romano, “The Bes-Image in Pharaonic Egypt,”unpublished doctoral dissertation, New York University (Ann Arbor, 1989), 111 n. 250.) My thanks goes to Dr. Deborah Sweeney of the Department of Archaeology and Ancient Near Eastern Cultures, Tel Aviv University, for pointing out to me this statistic.

71. Lichtheim, Ancient Egyptian Literature, Vol. 1, p.90

72. Hussein MK. Reduction of Dislocated Shoulders as Depicted in the Tomb of Ipuy. BIE. 1965;47:47–52.

73. Colton C. Orthopaedic challenges in Ancient Egypt. Bone & Joint. 2013;2(2):2–7.

74. https://m.outdoorrevival.com/old-ways/walkabout-aboriginal-australian-hike– sizes-rite-passage.html

75. “Mongolia’s Lost Secrets in Pictures: The Last Tuvan Shaman”. Lonely Planet. 2014-08-21. Retrieved 2018-10-19.

76. La Vie quotidienne à Babylone et en Assyrie, Paris, 1950 Georges Contenau

77. Heidel WA. Hecataeus and the Egyptian Priests in Herodotus, Book II, 4th edn. Bontera, 1935

78. Saggs HWF. Everyday lIfe in Babylon and Assyria, 8th edn. London: BT Batsford, 1965

79. Jonckherre F. A la recherche du chirurgien egyptien. Chronique Egypte 1951; 51:28–45

80. Arab, Sameh M. “Medicine in Ancient Egypt – Part 3”. Arab World Books. Retrieved 18 November 2011.

81. John F. (1996). Ancient Egyptian Medicine. Transactions of the Medical Society of London. 113. Norman, Oklahoma: University of Oklahoma Press. pp. 57–68. ISBN 978-0-8061-2831-3. PMID 10326089.

82. Petrie FL. Palace titles. Ancient Egypt 1924;IV:109-22

83. Lefebvre G. Pretes de Sekhmet. Archiv Orientalni, 1952;20:57–64

84. Jackson, Russell (6 December 2006). “Mummy of ancient doctor comes to light”. The Scotsman. Edinburgh. Retrieved 24 March 2011.

85. Lefebvre G. Tableau des parties du Corps Hurein mentionnees par les Egyptiens. ASAE 1952;Suppl:17, 3 and 22

86. Majno G. Harvard Unversity Press; Cambridge: 1975. The healing hand. Man and wound in the ancient world.

87. Gordan, Andrew H.; Shwabe, Calvin W. (2004). The Quick and the Dead: Biomedical Theory in Ancient Egypt. Egyptological Memoirs. Leiden: Brill Academic Publishers. p. 154. ISBN 978-90-04-12391-5.

88. Bryan, Cyril (1932). The Ebers Papyrus. New York: D. Appleton and Company.

89. Dollinger, André. “Herbal Medicine”. An introduction to the history and culture of Pharaonic Egypt. Kibbutz Reshafim. Retrieved 9 October 2015.

90. Parkins, Michael D.; Szekrenyes, J. (March 2001). “Pharmacological Practices of Ancient Egypt” (PDF). Proceedings of the 10th Annual History of Medicine Days. Calgary, Alberta, Canada: The University of Calgary. pp. 5–11.

91. Allen D. Spiegel and Christopher R. Springer, “Babylonian Medicine, Managed Care and Codex Hammurabi, circa 1700 B.C.,” Journal of Community Health 22 (1997): 73–74; Kriwaczek, Birth of Civilization, 198; Mujais, “Medicine and Divination,” 134.

92. Spyros G. Marketos, “The Parallels Between Asclepian and Hippocratic Medicine on the Island of Kos,” American Journal of Nephrology 17 (1997): 205.

93. Frank J. Anderson, An Illustrated History of the Herbals (New York: Columbia University Press, 1977) 2; R.R. Inskeep, “Health Hazards and Healing in Antiquity,” South African Archaeological Bulletin 24 (1969): 26.

94. Spiegel and Springer, “Codex Hammurabi,” 74.

95. Barbara Böck, “When You Perform the Ritual of ‘Rubbing’: On Medicine and Magic in

96. Ancient Mesopotamia,” Journal of Near Eastern Studies 62 (2003): 7–8.

97. Majno, The Healing Hand

98. https://www.statista.com/statistics/263962/number-of-chickens-worldwide-since-1990/

99. Kwiecinski J. The Dawn of Medicine: Ancient Egypt and Athotis, the King-Physician. Perspect Biol Med [Internet]. 2013 [cited 2017 Oct 20];56(1):99–104. Available from: http://muse.jhu.edu/content/crossref/journals/perspectives_ in_biology_and_medicine/v056/56.1.kwiecinski.html

100. Vassilyadi F, Panteliadou A-K, Panteliadis C. Hallmarks in the History of Enteral and Parenteral Nutrition. Nutr Clin Pract [Internet]. 2013 Apr 13 [cited 2017 Oct 20];28(2):209–17. Available from: http://journals.sagepub.com/doi/10.1177/ 0884533612468602

101. Sigerist HE. What medicine has contributed to the progress of civilization. Int Rec Med Gen Pract Clin [Internet]. 1955 Jun [cited 2017 Oct 20];168(6):383–91, Available from: http:// www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/13242210

102. Mann JE. Hippocrates, on the art of medicine. Introduction. Stud Anc Med [Internet]. 2012 [cited 2017 Oct 20];39:1–49. Available from: http://ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/22586886

103. Kock W. A survey of the history of medicine. Nord Medicinhist Arsb [Internet]. 1977 [cited 2017 Oct 20];5–17. Available from: http://ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/11627384

104. See von Staden H: Herophilus. The Art of Medicine in Early Alexandria, fragments 63a-74. Cambridge, UK, Cambridge University Press, 1989, pp 187–194, fragments 77a-78, pp 196–199

105. Cf Harris CRS: The Heart and the Vascular System in Ancient Greek Medicine. Oxford, UK, Oxford University Press, 1973, pp 211–213; von Staden H: Cardiovascular puzzles in Erasistratus and Herophilus. In XXXI Congresso Internazionale di Storia della Medicina. Bologna, Italy, Monduzzi Editore, 1988, pp 681–687

106. Cf Jackson R: Doctors and Diseases in the Roman Empire. Norman, Oklahoma/London, UK, University of Oklahoma Press, 1988, pp 112–129, On Anatomical Procedures VII.13. In Claudii Galeni Opera Omnia, Vol. 2. Edited by CG Kuhn. Leipzig, Germany, C Knobloch, 1821, pp 632–634.

107. Sokolowski F: Lois sacrees de l’Asie Mineure. Paris, France, Editions E de Boccard, 1955 (LSA); Sokolowski F: Lois sacrees des Cites grecques, Supplement. Paris, France, Editions E de Boccard, 1962 (LSS); Sokolowski F: Lois sacrees des Cites grecques. Paris, France, Editions E de Boccard, 1969 (LSCG);

108. LSCG 55, 57, 67, 97, 116, 124, 154, 156, 171; LSS 24,53,54, 91, 115, 119; LSA 12,51; cf von Staden H: Women and dirt, parts III–IV. Helios 19, 1992

109. строки Антигоны 999-1047

110. строки Ипполита 1437–1438

111. Callimachus: Hymn to Delos 206–211; [2] Herophilus: fragment 196, pp 367–368; cf Most GW: Callimachus and Herophilus. Hermes 109: 188–196, 1981; [2], pp 394–395 19. Teles: On Exile, p 31.9-10. In Teletis Reliquiae, 2nd edition. Edited by 0 Hense. Tubingen, Germany, JCB Mohr, 1909

112. Vernant JP: A la table des hommes. In La cuisine du sacrifice en pays grec. Edited by M Detienne, JP Vernant. Paris, France, Gallimard, 1979, pp 92–93; Durand JL: Betes grecques. Ibid, pp 141–143, 156–157; Vernant JP: Manger au pays du Soleil. Ibid, p 244

113. Bremmer, J. (1993). The Skins of Pherekydes and Epimenides. Mnemosyne, 46(2), fourth series, 234–236. Retrieved January 14, 2021, from http://www.jstor.org/stable/4432249

114. e Servius’ commentary on Virgil’s Aeneid 1.367; Appian: Roman History VIII (Libya), 1.1–5., Justin: Epitoma Historiarum Philippicarum Pompei Trogi, XVIII.5.8-11, Timaeus: 566F82 Jacoby. Cf Scheid J, Svenbro J: La ruse d’Elissa et la fondation de Carthage. Annales. Economies Societes Civilisations 2:328–342, 1985

115. Bachrach, Bernard S. Warfare in medieval Europe, c.400-c.1453. Bachrach, David S., 1971-. London. ISBN 978-1-138-88765-7. OCLC 961307661.

116. Smith, William, ed. (1870). Dictionary of Greek and Roman Biography and Mythology.

117. “Roman Medicine”. Ancient History Encyclopedia. Retrieved 2020-12-07

118. De Vos, Paula (2010). “European Materia Medica in Historical Texts: Longevity of a Tradition and Implications for Future Use”. Journal of Ethnopharmacology. 132 (1): 28–47. doi:10.1016/j.jep.2010.05.035. PMC 2956839. PMID 20561577.

119. Magiorkinis E, Sidiropoulou K, Diamantis A (January 2010). “Hallmarks in the history of epilepsy: epilepsy in antiquity”. Epilepsy & Behavior. 17 (1): 103–8. doi:10.1016/j.yebeh.2009.10.023. PMID 19963440. S2CID 26340115.

120. Temkin O (1 March 1994). The Falling Sickness: A History of Epilepsy from the Greeks to the Beginnings of Modern Neurology. JHU Press. p. Section 1. ISBN 9781421400532.

121. Israelowich, Ido (2015-01-23). Patients and Healers in the High Roman Empire. JHU Press. pp. 90–100. ISBN 9781421416281

122. Surendranath Dasgupta (1922). A History of Indian philosophy. 1. p. 284.

123. Kaviratna, Avinash C.; Sharma, P. (1913). The Charaka Samhita 5 Vols. Sri Satguru Publications. ISBN 978-81-7030-471-5.

124. Buck, William and van Nooten, B. A. Ramayana. 2000

125. Mitchell et al. 1999, стр. 1–2; Loewe 1993, стр. 197

126. Guilk, Robert van (2015). The Gibbon in China: An Essay in Chinese Animal Lore. E.J. Brill. p. 38. ISBN 978-7547507391.

127. Erskine, Andrew (April 1995). “Greece & Rome, 2nd Ser”. Culture and Power in Ptolemaic Egypt: The Museum and Library of Alexandria. 42 (1): 38–48

128. Wolfgang Uwe Eckart: Byzanz. Hüter des Wissens. In: Medizin im Mittelalter. Zwischen Erfahrungswissen, Magie und Religion (= Spektrum der Wissenschaften. Spezial: Archäologie Geschichte Kultur. Band 2.19), 2019, S. 20–27, hier: S. 21–25.

129. Pedanius Dioscurides – Der Wiener Dioskurides; Codex medicus Graecus 1 der Österreichischen Nationalbibliothek. Graz: Akademische Druck– und Verlagsanstalt (= Glanzlichter der Buchkunst. Band 8), Kommentar von Otto Mazal S. 3 f.

130. Geschichte der Medizin by Neuburger, Max, 1868–1955, стр 104, https://archive.org/details/geschichtedermed02neub

131. Las víctimas de hace 1.500 años ayudan a esclarecer la evolución de la peste, Un equipo de científicos secuencia el ADN de la bacteria que causó la pandemia en época del emperador Justiniano. Laura Rivas Martines. 2014

132. Keys, Davis (2000). Catastrophe: An Investigation into the Origins of Modern Civilization. Ballantine Books. pp. 296. ISBN 9788470398131

133. Keys, Davis (2000). Catastrophe: An Investigation into the Origins of Modern Civilization. Ballantine Books. pp. 23. ISBN 9788470398131.

134. Chronicle of Pseudo – Dionysius of Tell Mahre, Part III. Liverpool University Press. 1996. pp. 74–98. ISBN 978-0853237600.

135. Keys, Davis (2000). Catastrophe: An Investigation into the Origins of Modern Civilization. Ballantine Books. pp. 293. ISBN 9788470398131.

136. Georg Harig: Von den arabischen Quellen des Simeon Seth. In: Medizinhistorisches Journal. Band 2, 1967, S. 248–268.

137. Nidhal Guessoum (2010-10-30). Islam’s Quantum Question: Reconciling Muslim Tradition and Modern Science. I.B.Tauris. p. 63. ISBN 978-1848855175.

138. Nidhal Guessoum (2010-10-30). Islam’s Quantum Question: Reconciling Muslim Tradition and Modern Science. I.B.Tauris. p. 75. ISBN 978-1848855175.

139. Christensen 1993, p. 81.

140. Fuat Sezgin (1970). Ar-Razi. In: Geschichte des arabischen Schrifttums Bd. III: Medizin – Pharmazie – Zoologie – Tierheilkunde = History of the Arabic literature Vol. III: Medicine – Pharmacology – Veterinary Medicine. Leiden: E. J. Brill. pp. 276, 283.

141. Miller, Andrew C. (December 2006). “Jundi-Shapur, bimaristans, and the rise of academic medical centres,” Journal of the Royal Society of Medicine. 99: 615–617.

142. Miller, A. C. (2006-12-01). “Jundi-Shapur, bimaristans, and the rise of academic medical centres”. Journal of the Royal Society of Medicine. 99 (12): 615–617. doi:10.1258/jrsm.99.12.615. ISSN 0141–0768. PMC 1676324. PMID 17139063

143. “Islamic Culture and the Medical Arts: Hospitals”. www.nlm.nih.gov. Retrieved 2018-04-24.

144. See Florez, “Espana Sagrada”, XIII, 539; Heusinger, “Ein Beitrag”, etc. in “Janus”, 1846, I.

145. Islamic Medicine History and Current Practice, Husain F. NAGAMIA, MD, FRCS (Eng & Edin)

146. Nancy G. Siraisi 1990, p. 17–18

147. Nancy G. Siraisi 1990, p. 19–21.

148. The Medical Practitioners in Medieval England: A Biographical Register, Talbot, C.H. and E.A. Hammond, Wellcome Historical Medical Library, 1965, p. 106

149. Antonius Musa, Epistola de herba vetonica (19-22v). Folios 21v ligne ‘ et 22v ligne 7. De ponderibus medicinalibus, Bibliothèque nationale de France, Département des Manuscrits, Latin 6862

150. Marie-José Imbault-Huart 1983, p. 24

151. Bernard Lewis, Islam in History: Ideas, People, and Events in the Middle East, Open Court, 2011,

152. Chapter 14: “The Sultan, the King, and the Jewish Doctor”, pp. 183

153. the Middle East, Open Court, 2011, Chapter 14: “The Sultan, the King, and the Jewish Doctor”, pp. 175–1the Middle East, Open Court, 2011, Chapter 14: “The Sultan, the King, and the Jewish Doctor”, pp. 175–1

154. Nancy G. Siraisi 1990, p. 29–31

155. Sweet, Victoria (1999). “Hildegard of Bingen and the Greening of Medieval Medicine”. Bulletin of the History of Medicine. 73 (3): 389. doi:10.1353/bhm.1999.0140. PMID 10500336. S2CID 36792515

156. James Joseph Walsh, The world’s debt to the Catholic Church, The Stratford Company, 1924, p. 244

157. The history of the telescope by Henry C. King, Harold Spencer Jones Publisher Courier Dover Publications, 2003 Pgs 25–27 ISBN 0-486-43265-3, ISBN 978-0-486-43265-6

158. McCluskey, Stephen (1998). Astronomies and Cultures in Early Medieval Europe. Cambridge: Cambridge University Press. pp. 152–154. ISBN 978-0-521-77852-7.

159. THE RE-CREATION OF PANTEGNI, PRACTICA, BOOK VIII Monica Green стр.136) (Dictionary of Medical Vocabulary in English, 1375–1550: Body Parts, Sicknesses, Instruments, and Medicinal Preparations стр.299 и др.

160. Medieval Sourcebook: Usmah Ibn Munqidh (1095–1188): Autobiography, excerpts on the Franks.

161. Nutton, Vivian; Lawrence I. Conrad; Michael Neve; Roy Porter; Andrew Wear (1995). The Western Medical Tradition: 800 B.C.-1800 A.D. Cambridge: Cambridge University Press. p. 66. ISBN 978-0-521-38135-2.

162. McVaugh, Michael (January 11, 2000). “Surgical Education in the Middle Ages

163. Bylebyl, Jerome J. (1979). “The School of Padua: humanistic medicine in the 16th century”. Health, Medicine and Mortality in the Sixteenth Century

164. Warr, Cordelia (2014). “Wounds in the Middle Ages”. Farnham: Ashgate.

165. Dictionary of Medical Vocabulary in English, 1375–1550: Body Parts, Sicknesses, Instruments, and Medicinal Preparations, Juhani Norri, стр. 655

166. Multhauf, Robert (1954). “John of Rupescissa and the Origin of Medical Chemistry”. Isis. 45 (4): 366. doi:10.1086/348357. PMID 13232808. S2CID 19866672.

167. Park, Katharine (1995). “The Life of the Corpse: Division and Dissection in Late Medieval Europe”. Journal of the History of Medicine and Allied Sciences. 50: 113. doi:10.1093/jhmas/50.1.111. PMID 7876528.

168. Park, Katharine (1995). “The Life of the Corpse: Division and Dissection in Late Medieval Europe”. Journal of the History of Medicine and Allied Sciences. 50 (1): 114. doi:10.1093/jhmas/50.1.111. PMID 7876528.

169. Vincent Ilardi, Renaissance Vision from Spectacles to Telescopes (Philadelphia, Pennsylvania: American Philosophical Society, 2007), page 5

170. Glick, Thomas F.; Steven John Livesey; Faith Wallis (2005). Medieval science, technology, and medicine: an encyclopedia. Routledge. p. 167. ISBN 978-0-415-96930-7. Retrieved 24 April 2011.

171. Paul S. Agutter; Denys N. Wheatley (12 December 2008). Thinking about Life: The History and Philosophy of Biology and Other Sciences. Springer. p. 17. ISBN 978-1-4020-8865-0. Retrieved 6 June 2012.

172. Tsoucalas G, Karamanou M, Androutsos G (2011). “The eminent Italian scholar Pietro d’Abano (1250–1315) and his contribution in anatomy”. Ital J Anat Embryol. 116 (1): 52–5. PMID 21898974.

173. “Historical Estimates of World Population”. Census.gov. Archived from the original on 2 May 2019. Retrieved 28 April 2019.

174. Mario Timio, “Gentile da Foligno, a Pioneer of Cardionephrology: Commentary on Carmina de urinarum iudiciis and De pulsibus”, American Journal of Nephrology 19(1999:189–192) (on-line abstract).

175. “FRACASTORO [FRACASTORIUS] GIROLAMO [HIERONYMUS] (1483–1553)”. The Encyclopaedia Britannica; A Dictionary of Arts, Sciences, Literature and General Information. X (EVANGELICAL CHURCH to FRANCIS JOSEPH) (11th ed.). Cambridge, England: At the University Press. 1910. p. 772. Retrieved 5 March 2020 – via Internet Archive.

176. Girolamo Fracastoro Archived 2006-12-11 at the Wayback MachineThe Columbia Encyclopedia, Sixth Edition. 2001–2005.

177. Mahy BWJ. (2005) Introduction and History of Foot-and-Mouth Disease Virus. In: Mahy B.W. (eds) Foot-and-Mouth Disease Virus. Current Topics in Microbiology and Immunology, vol 288. Springer, Berlin, Heidelberg. https://doi.org/10.1007/3-540-27109-0_1

178. Szreter, Simon; Siena, Kevin (2020). “The pox in Boswell’s London: an estimate of the extent of syphilis infection in the metropolis in the 1770th”. The Economic History Review. n/a (n/a). doi:10.1111/ehr.13000. ISSN 1468–0289.

179. Ле Гофф Ж., Трюон Н. История тела в Средние века, 2016-08-13. – 157 с.

180. Demaitre, Luke (2007). Leprosy in premodern medicine: a malady of the whole body ([Online-Ausg.]. ed.). Baltimore: Johns Hopkins Univ. Press. p. 268. ISBN 9780801886133.

181. Byfield, Ted, Renaissance: God in Man, A.D. 1300 to 1500: But Amid Its Splendors, Night Falls on Medieval Christianity, Christian History Project, 2010, p. 37. ISBN 0-9689873-8-9

182. “Infectious Diseases at the Edward Worth Library: Treatment of Syphilis in Early Modern Europe”. infectiousdiseases.edwardworthlibrary.ie. Edward Worth Library. 2015. Archived from the original on 2015-05-05. Retrieved 2015-12-19.

183. Ugo Stefanutti, «BENIVIENI, Antonio», dans Enciclopedia Treccani, vol. 8: Dizionario Biografico degli Italiani, Rome, Istituto dell’Enciclopedia Italiana, 1966

184. Manuela Testa, «The 18th century. Clinical anatomy and the pathology of organs. Spallanzani. Jenner» History of Medicine, Università degli Studi di Cagliari (consulté le 10 novembre 2015)

185. Fenner F, Henderson DA, Arita I, Ježek Z, Ladnyi ID (1988). “The History of Smallpox and its Spread Around the World” (PDF). Smallpox and its eradication. History of International Public Health. 6. Geneva: World Health Organization. pp. 209–44. hdl:10665/39485. ISBN 978-92-4-156110-5. Retrieved 14 December 2017.

186. Byrne JP (2008). Encyclopedia of Pestilence, Pandemics, and Plagues: A—M. ABC–CLIO. p. 413. ISBN 978-0-313-34102-1. Archived from the original on 13 November 2013

187. London Plagues 1348–1665” (PDF). www.museumoflondon.org.uk. Museum of London. 2011. Retrieved 12 May 2019

188. Creighton, Charles (1891). A History of Epidemics in Britain. Cambridge, UK: Cambridge University Press. pp. 315–317.

189. Creighton, Charles (1891). A History of Epidemics in Britain. Cambridge, UK: Cambridge University Press. pp. 306–307.

190. Creighton, Charles (1891). A History of Epidemics in Britain. Cambridge, UK: Cambridge University Press. p. 305.

191. Davenport, Geoffrey; McDonald, Ian; Moss-Gibbons, Caroline (2001). The Royal College of Physicians and Its Collections: An Illustrated History. Royal College of Physicians. p. 26. ISBN 9780907383833. Retrieved 12 July 2017

192. A Short Hstory of Blood Pressure Measurement’ by Jeremy Booth (Royal Free Hospital School of Medicine, Pond Street, London

193. Lewis, O. (1994). “Stephen Hales and the measurement of blood pressure”. Journal of Human Hypertension. 8 (12): 865–871. PMID 7884783

194. Macklem PT (2010). “Stephen Hales, an unrecognized giant of medicine”. Osler Library Newsletter (114): 1–4. PMID 21542394.

195. “Vesalius at 500”. The Physician’s Palette. Archived from the original on 10 December 2014.

196. O’Malley, Charles Donald. Andreas Vesalius of Brussels, 1514–1564. Berkeley: University of California Press, 1964.

197. Bonnier Corporation (May 1872). “Popular Science”. The Popular Science Monthly. Bonnier Corporation: 95–100. ISSN 0161–7370.

198. Harcourt, Glenn (1 January 1987). “Andreas Vesalius and the Anatomy of Antique Sculpture”. Representations. 17 (17): 28–61. doi:10.2307/3043792. ISSN 0734–6018. JSTOR 3043792. PMID 11618035.

199. Moore, Norman (1887). “Clowes, William (1540–1604)”. In Stephen, Leslie (ed.). Dictionary of National Biography. 11. London: Smith, Elder & Co. pp. 132–134.

200. Boxer, C. R. (1963). Two pioneers of tropical medicine: Garcia d’Orta and Nicolás Monardes. London: Wellcome Historical Medical Library. стр.6

201. da Silva Carvalho, Augusto (1934). “Garcia d’Orta”. Revista da Universidade de Coimbra. 12: 61–246, 202–215.

202. Pearson, M.N. (2001). “Hindu Medical Practice in Sixteenth-Century Western India: Evidence from Portuguese Sources”. Portuguese Studies. 17: 100–113.

203. D’Cruz, Ivan A. (1991). “Garcia da Orta in Goa: pioneering tropical medicine”. British Medical Journal. 303(6817): 1593–1594. doi:10.1136/bmj.303.6817.1593. PMC 1676233. PMID 1773182.

204. Grove, Richard (1991). “The Transfer of Botanical Knowledge between Asia and Europe 1498–1800”. Journal of the Japan– Netherlands Institute. 3: 160–176.

205. D’Cruz, Ivan A. (1991). “Garcia da Orta in Goa: pioneering tropical medicine”. British Medical Journal. 303(6817): 1593–1594. doi:10.1136/bmj.303.6817.1593. PMC 1676233. PMID 1773182.

206. Oldstone, M. (1998). Viruses, Plagues, and History, New York: Oxford University Press.

207. McNeill, JR (2002). “Yellow fever and geopolitics: environment, epidemics, and the struggles for empire in the American tropics, 1650–1900”. History Now (Christchurch, N.Z.). 8 (2): 10–6. PMID 20690235.

208. McNeill, J.R. (2010). Moaquito Empires: Ecology and War in the Greater Caribbean, 1620–1914. Cambridge University Press. p. 259.

209. “Yellow Fever Attacks Philadelphia, 1793”. EyeWitness to History. Archived from the original on 2007-06-07. Retrieved 2009-08-14.

210. Sharp, John G.M. The Disastrous Voyage: Yellow Fever aboard the USS Macedonian & USS Peacock, 1822accessed 15 August 2020

211. Simmons CP, Farrar JJ, Nguyen vV, Wills B (April 2012). “Dengue” (PDF). The New England Journal of Medicine. 366 (15): 1423–32. doi:10.1056/NEJMra1110265. hdl:11343/191104. PMID 22494122.

212. Barrett AD, Stanberry LR (2009). Vaccines for biodefense and emerging and neglected diseases. San Diego: Academic. pp. 287–323. ISBN 978-0-12-369408-9. Archived from the original on 12 May 2016.

213. Raymond J. Seeger, Men of Physics: Galileo Galilei, His Life and His Works, Elsevier – 2016, p. 24

214. Wootton, David (2006). Bad medicine: doctors doing harm since Hippocrates. Oxford [Oxfordshire]: Oxford University Press. p. 110. ISBN 978-0-19-280355-9