Камилла выглянула из своего кокона в усеянную звездами черноту, дожидаясь, пока мгновение ужаса рассеется, оставив в награду толику умиротворения. Каждая минута, проведенная в сознании, лишь попусту истощала ее ресурсы и увеличивала риск засечь ее по тепловому следу, но Камилла не осмеливалась погружаться в анабиоз, как следует не убедившись в том, что ее тело закреплено достаточно надежно, чтобы пережить хотя бы одно столкновение. Если она вывалится наружу при первом же ударе, все еще оставаясь в сознании и все еще находясь в зоне видимости Весты, то у нее, возможно, еще останется шанс добраться до дома. На всем остальном протяжении пути это бы означало верную смерть.

В любом из направлений кокон лишь на несколько сантиметров превосходил габариты ее костюма, а его толстые акриловые стенки сводили на нет кристальную прозрачность смотрового щитка, вынуждая Камиллу довольствоваться замыленной и искаженной картиной. Эластичные фиксаторы не давали ей свободно болтаться внутри этого пластмассового гроба, но поскольку он был приклеен аккурат к полюсу вращения десятиметровой базальтовой глыбы – которая крутилась с такой величественной неторопливостью, что Камилла сбивалась всякий раз, когда пыталась отследить вращение звезд – ее собственное ерзанье заметно перевешивало какую бы то ни было центробежную силу. Она перестала реагировать на каждое проявление сводящего с ума зуда, но боялась сохранять чрезмерную неподвижность в ногах, чтобы не столкнуться с болезненной судорогой, которую ей не удастся преодолеть в такой тесноте.

Она повернула голову влево и, опираясь на фиксаторы, стала разворачивать свое тело в противоположную сторону, пока ей не удалось рассмотреть внизу фрагмент Весты, кривобокий полумесяц, практически рассеченный надвое горизонтом ее глыбы. Сколько еще ее друзей бы погибло прежде, чем ей удалось бы снова увидеть этот мир? Сложив губы, она дунула, пустив струю воздуха вдоль своего лица, чтобы смахнуть слезы.

Шея начала ныть, и Камилла повернула голову в другом направлении, чтобы дать мышцам возможность восстановиться. Справа от нее силуэт гелиоприемника будто вырезал в звездном небе черную дыру в форме эллипса. Камилла заметила на его темном фоне какой-то проблеск – вероятно, это был солнечный свет, отразившийся от еще одной глыбы, выступавшей в качестве груза, но она не смогла определить, экспорт это или импорт; одной и той же оболочкой из белого полимера покрывались и вестианский камень, и церерский лед. В каждом из миров было слишком много одного ресурса и слишком мало другого, поэтому в течение многих поколений жители астероидов обменивались ими в соотношении тонна к тонне, обращая собственный шлак в соседское богатство. Но ее теперешняя поездка автостопом нарушала симметрию, ведь никто не заказывал и не санкционировал экспорт каменной глыбы, которой она воспользовалась в качестве буксира.

Накатившее на нее головокружение схлынуло, оставив после себя ощущение звона в ушах и зажатого в тиски желудка. Она снова обратила взгляд в сторону Весты, и увидела, как ее родной мир безмятежно плывет вдоль края глыбы. Удар, которого она так боялась, миновал; срикошетившие оболочки настолько смягчили столкновение двух каменных громад, что оно устроило ее телу не большую встряску, чем неистовый ответ на подачу в сквоше. Но каким бы слабым ей ни показался сам удар, ее буксир испытал лобовое столкновение с равным по массе блоком льда, и теперь, подобно шарикам в космической колыбели Ньютона, у двух тел не было иного выбора, кроме как обменяться своими состояниями движения: лед занял ее место на парковочной орбите, в то время как она сама набрала едва заметную скорость в направлении Цереры.

Камилла облегченно всхлипнула. Ей еще предстояло испытать столкновения со вспомогательными глыбами, переправлявшими импульс от все более далекой ледяной реки, но более жестких толчков можно было не ждать. Поделка Гюстава выдержала проверку.

Теперь каждый вдох был на вес золота. Камилла обратилась к контроллеру кокона и приказала ему приступить к работе.

Она расслабилась и позволила фиксаторам оттянуть свои конечности от верхней стенки, которая неожиданно потеряла прозрачность, погрузив ее в темноту. Благодаря вакуумной прослойке между ее костюмом и этим панцирем, температура внешней оболочки могла опуститься значительно ниже температуры анабиоза, а расположенная за ее спиной каменная глыба была достаточно массивной, чтобы поглотить то мизерное количество тепла, которое выделялось ее телом, и практически полностью скрыть ее тепловой след.

Когда на локте открылся венозный клапан, исходящий поток жидкости был практически неосязаем; потрясение наступило в тот момент, когда та же самая жидкость вернулась в ее тело уже будучи охлажденной. Когда она прилаживала насос, пять градусов по Цельсию не производили настолько скверного впечатления; поскольку в ее клетках не было кристаллов льда, которые могли бы разорвать их стенки изнутри, коктейль из медпрепаратов даже не нуждался в антифризе. Ее продрогшая плоть, впрочем, не понимала плюсов и минусов: Камилле просто казалось, что ей нанесли такую глубокую и острую травму, что всякая граница между внутренним пространством ее тела и внешним миром исчезла, открыв дорогу потопу из ледяной воды, захлестнувшей ее изнутри.

– Береги себя, – пробормотала она. Эти слова она слышала от своей матери, а та, в свою очередь, от своей. Камилла повторяла их, пока не онемели губы. Пять лет тому назад ей довелось лечить одного молодого любителя увеселительных угонов, костюм которого разорвался вдоль руки, из-за чего камни на поверхности Весты соприкоснулись с оголенной кожей, вызвав некроз из-за обморожения. И вот теперь она сама была пригвождена к радиатору, который мог с легкостью до капли высосать все тепло ее тела, превратив в мешок, набитый пурпурно-черным мороженым. Она лично проверила насос и препараты, но жидкость, текущая в ее венах не будет иметь никакого значения, если термостат кокона выйдет из строя и ее тело охладится до наружной температуры.

Гюстав обещал ей, что в момент угасания сознания она почувствует эйфорию, но он бы сказал, что угодно, лишь бы не дать отступиться от задуманного. В конечном итоге ее панику смягчило простое притупление чувств – отсутствие сигналов от тела, которое мало чем отличалось от начала обычного сна.

Когда темнота в глубине ее глаз стала сгущаться, Камилла взглянула вниз и представила грядущее путешествие – медленный спиральный путь к Церере, сотню легких толчков, тысячу дней, пролетающих в тишине. Ее страх исчез, сейчас она ощущала лишь печаль и стыд. Ее побег был свершившимся фактом, но сама битва продолжится и без нее.

– К нам пожаловал транзитчик, – сообщил помощник Анны.

– Покажи. – Перехватив оверлей, Анна пристальным взглядом изучила инфракрасное изображение обшивки груза. Зеленоватое пятно четко выделялось на фоне синего квадрата – однако легенда, соотносившая оттенки цветов с числами, указывала на то, что разница в температуре между ними составляла лишь долю градуса.

– Сколько времени потребуется на восстановление? – спросила она.

– Ориентировочно в течение сорока пяти минут мы сможем отсоединить капсулу жизнеобеспечения и доставить ее в шлюз. Я уже оповестил медицинскую бригаду.

Анна переключилась на карту управления движением в порту. Тягач, передавший изображение транзитчика, в настоящий момент буксировал базальтовый куб на орбиту с непрерывной тягой, которая позволяла грузу парить на высоте всего в несколько сотен метров над поверхностью. Два робота, специализированных на добыче ископаемых, уже ждали снаружи у входа в ближайший шлюз, готовые взлететь и приступить к работе. Автоматизированные системы проверки самого тягача, как правило, отличались высокой надежностью, но при мысли о том, что могло произойти, если бы транзитчика не заметили, по коже Анны поползли мурашки. На подлете к цели капсула должна была включить радиомаяк и начать прогреваться до подходящей для человека температуры, но прежде, чем стало понятно, что в некоторых случаях этого не происходит, оборудование, не рассчитанное на обращение с таким деликатным грузом, насмерть раздавило троих транзитчиков.

Суетливо повернувшись в своем гамаке, Анна, наконец, приняла решение и выбралась наружу. – Я собираюсь встретиться с медбригадой у шлюза, – сказала она своему помощнику; выйдя в коридор, она стала двигаться вдоль опорного каната, перебирая его руками, пока не набрала скорость, достаточную для скользящего полета. Хотя протокол и не требовал ее присутствия, Анна несла ответственность за выздоровление пациента, и ей казалось неправильным прохлаждаться в своем кабинете, пока жизнь человека висела на волоске.

Мимо нее пронеслись стены из серого камня: все это была вестианская горная порода. Люди без дела слонялись в коридоре и болтали, бросая сердитые взгляды в ответ на ее неуместную спешку. Анна ухватилась за канат, чтобы скорректировать свой спуск и набрать скорость. – Как проходит извлечение? – спросила она у своего помощника.

– Роботы на месте, но в данный момент все еще анализируют капсулу.

– Что с медицинской бригадой?

– Они должны быть у шлюза в течение десяти минут.

Когда Анна прибыла на место, бригада занималась подготовкой оборудования. Ее помощник представил сотрудников, добавив к их лицам подписи с именами; Анна поприветствовала их простым кивком.

– Ваш первый транзитчик? – спросил Петр, слегка удивившись тому, что директор порта решила составить им компанию.

– Да. – Анна не считала себя обязанной что-либо объяснять, но в то же время хотела ясно дать понять, что пришла сюда учиться, а вовсе не мешать. – Я на этой работе всего шесть дней – очень многое до сих пор в новинку.

– Теперь это просто рутина, – заверил ее Петр. – И если капсулу удается заметить, то у черпаков для мороженого шансы обычно выше, чем у комариных куколок. – Анна еще не встречалась с этой терминологией, но все же переборола желание выразить насчет нее свое мнение. – Яговорил людям, чтобы они попытались передать это вестианцам, – добавил Петр, с ноткой разочарования в голосе. – На больничной койке этот процесс в тысячу раз безопаснее, чем в глубоком космосе. Им всего-то и нужно включить маяк, а все остальное предоставить нам.

– Процесс идет небыстро, – ответила Анна. Даже если к совету прислушаются, пройдут годы, прежде, чем он хоть как-то скажется на состоянии прибывающих пассажиров. Не говоря уже о той колоссальной веры в спасательную команду, без которой было бы сложно распрощаться с отголосками собственной автономии, остающейся после того, как ты соглашался на подобную авантюру.

Роботы приступили к отсоединению капсулы. Через общий с машинным зрением оверлей Анна наблюдала, как один из них разрезает оболочку груза, а второй тем временем хватает непрозрачный цилиндр. Вслед за картой напряжений в стенках капсулы, сформированной отраженными ультразвуковыми сигналами, и МРТ, выявившей нетронутый защитный костюм и облаченное в него живое существо, поверх обычного спектрозонального видеоряда расцвели синтетические изображения. Большую часть длинного списка показателей Анна проглядела лишь вскользь, но судя по резюме, предназначенному для неспециалиста, содержание белков в крови указывало на то, что за время пути транзитчик не сталкивался ни со сбоями системы жизнеобеспечения, ни с какими-либо вредными для здоровья воздействиями.

Робот, удерживавший капсулу, поднялся над грузовым блоком, продолжая работать даже в движении: ярко-красный разрез, отмечавший тепловой след лазера, рос в длину параллельно оси цилиндра. Когда до Анны донесся едва слышимый удар, с которым робот прибыл на место назначения, и жужжание открывающейся наружной двери воздушного шлюза, контур прямоугольного отверстия был почти готов.

Аккуратно опустив капсулу внутрь шлюза, робот ретировался. Анна закрыла оверлей и перевела взгляд на противоположную часть тамбура в тот момент, когда Петр, Алекс и Елена собрались у внутренней двери. С протяжным, медленным вдохом воздух ворвался в вакуум шлюза.

Когда открылась раздвижная дверь, Алекс вошел внутрь и вытащил капсулу, крепко обхватив ее сзади. Закрепившись на полу при помощи присосок на подошвах, он удерживал капсулу на месте, пока Петр разрезал последний сантиметр, не дававший отделить белую пластиковую панель; затем он снял ее, воспользовавшись вакуумной присоской. Ухватившись за опорный канат, Анна поднялась выше, чтобы занять более удобную наблюдательную позицию.

Елена прикрепила зонд к внешней поверхности костюма, в который был облачен транзитчик; чтобы провести анализ ей потребовалась минута, после чего она принялась откручивать болты, удерживавшие шлем.

Среди трех деловитых фигур, загородивших ей обзор, Анна мельком уловила лицо молодого мужчины. Его закрытые глаза будто покрылись слоем клея; следов экссудата на них заметно не было, но на веках виднелись странные морщинки, которые не должны были сохраняться длительное время, если бы кожа могла разгладиться самостоятельно. Впалые щеки на вид поросли темной двух-трехдневной щетиной, которая выглядела более зловещей, чем борода Рипа ван Винкля, которая, по идее, должна была отрасти за время путешествия. Препараты и холод замедлили обмен веществ до такой степени, что для поддержания жизнедеятельности в течение трех лет хватало внутривенного [1]ециклера с единственным топливным элементом и килограммом запасных медикаментов – но даже если пассажир не сделал ни одного вдоха за весь путь с Весты, его тело по-прежнему испытывало течение времени.

Анна ощутила внезапную неловкость из-за своего вуайеризма; она опустилась на пол и отвела взгляд. Через несколько минут медики извлекли мужчину из капсулы и положили его на реанимационную тележку, которую они прикатили к шлюзу. Пассажир был по-прежнему одет в свой костюм, но один рукав был отрезан. Елена соединила порт-систему, пристегнутую к его плечу, с новой трубкой, и насос внутри тележки с жужжанием приступил к работе.

Петр подошел к Анне.

– Похоже, с ним все будет в порядке. Признаков ишемии или тромбов нет, и судя по показаниям дозиметра, все это время он был хорошо защищен от излучения. Но мы все равно доставим его в больницу и проведем полное обследование.

– Когда он придет в себя?

– Через пару дней. Ради его же блага в этом деле лучше не спешить.

– Конечно. – Он пожала ему руку. – Спасибо.

ливье развел руками.

Да. А еще есть допы, которые помечают в радиусе видимости всех, кто отвечает эстетическим предпочтениям пользователя, чтобы потенциальный объект страсти не проскользнул незамеченным в тот момент, когда владелец допа отвлекся. Если ты собираешься судить о всей Весте по самым идиотским допам, которые есть на рынке, то с тем же успехом можешь прямо сейчас вскрыть себе вены.

амилла была непреклонна.

– Ты читал «Новое правосудие»?

– По диагонали, – признался Оливье. – Оно написано настолько тупо, что я уже на половине потерял терпение.

Камилле доводилось видеть, как эксцентричные тирады по самым разным поводам получали массовое признание, а затем угасали, предаваясь забвению, однако прошло уже полгода, а манифест Денисона до сих пор не разделил судьбу большой части вирусного бреда. Во время колонизации Весты основатели заключили соглашение, решив, что их потомки имеют равные права на богатство, которое должно было принести это смелое начинание. Но если вклад всех остальных синдикатов заключался в тех или иных материальных ресурсах – будь то корабли, доставившие колонизаторов к месту назначения, или роботы, выкопавшие первые поселения и шахты, то на долю Сивадье пришелся опыт и интеллектуальная собственность. Другие основатели, по-видимому, достаточно высоко оценили эти заслуги, чтобы с радушием принять своих коллег в новое сообщество, но Денисон придерживался другой версии истории, считая, что в основе их партнерства лежало вымогательство. Разве справедливо, что Изабель Сивадье со своими приспешниками пробили себе дорогу, не имея ничего, кроме знания кое-каких методов добычи ископаемых, которые они в попытке нажиться на аренде держали мертвой хваткой, в то время как все остальные заплатили свою долю честными деньгами, выраженными в тоннах груза, доставленного на орбиту?

– Помнишь, о чем говорится в последнем предложении? – спросила она.

Оливье покачал головой.

– Пора бы Сивадье вернуть свой долг. С процентами.

– И добиться этого он собирается… как? – Оливье напустил на себя самое хмурое выражение в духе «крутого парня». – Эй, Денисон, где твоя армия?

– Где твои счетоводы, – поправила его Камилла.

Оливье рассмеялся.

– Точно. – Он перегнулся через стол и поцеловал ее.

Стол протестующе зажужжал, пока Оливье не убрал локти, дав открыться служебному люку; из глубины стола поднялись дымящиеся ароматные блюда. Пододвинув к себе тарелку, Камилла подумала: Никто не собирается разрывать контракт, который уже больше века составлял самую суть их мира. И никто не станет лишать меня еды из-за того, что я родилась не в той семье.

Петр улыбнулся.

– Всегда пожалуйста, мадам директор.

Подняв руку в знак прощания с остальной бригадой, Анна развернулась и ушла, оставив работу на их усмотрение. Легкая издевка Петра, вероятно, была заслуженной: ее присутствие не принесло никакой пользы. Но до тех пор, пока порт не будет полностью передан в руки машин, она оставалась знаковой фигурой системы. За эту привилегию она платила третью часть своего дохода; если не относиться к работе всерьез, то зачем вообще тратить на нее время?

– Дармоедка, – пробормотал кто-то. Негромко, но в то же время достаточно близко от уха Камиллы, чтобы у нее не осталось сомнений в том, что целью этой издевки была именно она.

Она обвела взглядом толпу студентов, пытавшихся выбраться наружу через двери лекционного зала. Один из них, обернувшись, смерил ее презрительным взглядом и снова повернулся к ней спиной.

– Как ты меня назвал? – спросила она, повысив голос, чтобы ее было слышно на фоне всеобщей болтовни, но не настолько громко, чтобы закатить сцену. Незнакомец ничего не ответил и мгновение спустя исчез из виду, затерявшись в толпе.

Оливье коснулся ее локтя.

– В чем дело?

– Ты слышал, что он сказал?

– Нет.

Камилла повторила услышанное ею слово. От одного только его упоминания ей стало не по себе.

Оливье состроил надменную гримасу.

– Не обращай внимания.

– Так говорил Денисон, – сказала она в ответ. – А теперь этим словом пользуются другие люди.

– Денисон с головой не дружит. Никто его не воспринимает всерьез.

– Кроме тех, кто к нему прислушивается. – Камилла почувствовала, как по ее коже пробежал холодок. – Я с этим парнем даже словечком не обмолвилась! Откуда он узнал, кем были мои предки в четвертом поколении?

Оливье молчал.

– Откуда? – не унималась Камилла. – Если бы он не знал, то не стал бы сразу об этом говорить.

– Давай возьмем чего-нибудь перекусить, – предложил он.

В столовой Оливье показал ей доп, отобразив описание в общем оверлее.

– Он оценивает степень родства между конкретным человеком и каждым из основателей, используя лицевые метрики. Но этим методом пользуются уже много лет; Денисон тут ни при чем.

Камилла прокрутила описание до списка доступных модов.

– Вот только теперь его можно настроить так, что он будет помечать в твоем поле зрения всех людей, предки которых с вероятностью более 50% принадлежали синдикату Сивадье.

Оливье развел руками.

– Да. А еще есть допы, которые помечают в радиусе видимости всех, кто отвечает эстетическим предпочтениям пользователя, чтобы потенциальный объект страсти не проскользнул незамеченным в тот момент, когда владелец допа отвлекся. Если ты собираешься судить о всей Весте по самым идиотским допам, которые есть на рынке, то с тем же успехом можешь прямо сейчас вскрыть себе вены.

Камилла была непреклонна.

– Ты читал «Новое правосудие»?

– По диагонали, – признался Оливье. – Оно написано настолько тупо, что я уже на половине потерял терпение.

Камилле доводилось видеть, как эксцентричные тирады по самым разным поводам получали массовое признание, а затем угасали, предаваясь забвению, однако прошло уже полгода, а манифест Денисона до сих пор не разделил судьбу большой части вирусного бреда. Во время колонизации Весты основатели заключили соглашение, решив, что их потомки имеют равные права на богатство, которое должно было принести это смелое начинание. Но если вклад всех остальных синдикатов заключался в тех или иных материальных ресурсах – будь то корабли, доставившие колонизаторов к месту назначения, или роботы, выкопавшие первые поселения и шахты, то на долю Сивадье пришелся опыт и интеллектуальная собственность. Другие основатели, по-видимому, достаточно высоко оценили эти заслуги, чтобы с радушием принять своих коллег в новое сообщество, но Денисон придерживался другой версии истории, считая, что в основе их партнерства лежало вымогательство. Разве справедливо, что Изабель Сивадье со своими приспешниками пробили себе дорогу, не имея ничего, кроме знания кое-каких методов добычи ископаемых, которые они в попытке нажиться на аренде держали мертвой хваткой, в то время как все остальные заплатили свою долю честными деньгами, выраженными в тоннах груза, доставленного на орбиту?

– Помнишь, о чем говорится в последнем предложении? – спросила она.

Оливье покачал головой.

– Пора бы Сивадье вернуть свой долг. С процентами.

– И добиться этого он собирается… как? – Оливье напустил на себя самое хмурое выражение в духе «крутого парня». – Эй, Денисон, где твоя армия?

– Где твои счетоводы, – поправила его Камилла.

Оливье рассмеялся.

– Точно. – Он перегнулся через стол и поцеловал ее.

Стол протестующе зажужжал, пока Оливье не убрал локти, дав открыться служебному люку; из глубины стола поднялись дымящиеся ароматные блюда. Пододвинув к себе тарелку, Камилла подумала: Никто не собирается разрывать контракт, который уже больше века составлял самую суть их мира. И никто не станет лишать меня еды из-за того, что я родилась не в той семье.

По дороге в больницу Анна настояла на том, чтобы сделать крюк и посетить фруктовый рынок.

– Думаешь, его плохо кормят? – пошутила Хлоя.

– Это просто знак внимания, – ответила Анна, перебирая кучку слив. Ее помощник принялся показывать для каждого фрукта комментарии, касающиеся его питательной ценности, но Анна жестом убрала данные из поля зрения. Сейчас имели значение лишь форма и цвет, а эти качества она могла оценить самостоятельно.

– Он ведь на самом деле не болен, – заметила Хлоя, как будто это имело какое-то отношение к уместности подарка. – Каждый транзитчик проходит через одни и те же стадии. Это совершенно нормальный процесс.

– Ясно. Значит, провести три года под капельницей, заменяющей пищу и воздух – пара пустяков; это настолько же естественно, как пубертат или менопауза.

Хлоя стояла на своем.

– Вестианцы называют свои капсулы жизнеобеспечения «коконами». Так что они наверняка воспринимают этот процесс как своеобразную метаморфозу.

– Ты ведь принесла мне цветы, когда у меня родился Саша, – вспомнила Анна. – Разве я была больна?

– Нет.

Анна выбрала две сливы, два яблока и два мандарина. Новоприбывший вряд ли бы смог столько съесть, но меньший презент произвел бы жалкое впечатление. – Купи их, – сказала она своему помощнику. Сложив фрукты в рюкзак, она оттолкнулась от лотка, в спешке чуть не пролетев мимо опоры, которая была ее целью. Хлоя догнала ее, и, изящно кувырнувшись в воздухе, ухватилась за канат рядом со своей спутницей.

Когда они вошли в больницу, Анна начала сомневаться в правильности своего решения. У ее помощника не возникло проблем с бронированием визита, а значит, и сам транзитчик, и его врачи наверняка дали на это свое согласие, но что, если она повела себя слишком назойливо? Большинство новоприбывших имели немало связей среди укоренившихся на Весте эмигрантов, а те немногие, у кого их не было, могли обратиться к профессиональным соцработникам, чтобы облегчить вступление в церерское общество. С какой стати этот человек захочет видеть какого-то постороннего бюрократа, решившего заявиться к нему безо всякой причины с гостинцами, в которых хватит растительных волокон, чтобы пробить еще одно отверстие в его атрофировавшейся прямой кишке.

Они свернули из коридора в палату. Большинство коек были закрыты разделительными шторами, но им не пришлось долго искать того, кто нуждался в их компании.

– Анна? – Транзитчик лежал в приподнятом положении, опираясь на стопку подушек, и смотрел на нее сияющим взглядом. Помощник Анны снабдил его лицо подписью «Оливье Дрилле», но иконка, появившаяся рядом с именем, предупреждала о том, что аналогичное пояснение не дошло до собеседника из-за какой-то ошибки.

– Верно, – ответила Анна – по-французски, надеясь, что он не сочтет это снисходительным. На секунду она была смущена тем, что система не смогла справиться со всеми тонкостями, но потом уверенность вернулась, и она представила ему Хлою. Анна закрепила свои подошвы при помощи присосок и подошла к кровати, готовая подать руку, но затем Оливье наклонился вперед и обнял ее.

– Спасибо, что пришли, – сказал он, одобряя выбранный ею язык.

– Не за что, – ответила Анна. Хлоя дружелюбно улыбалась, сохраняя дистанцию. – Как вы себя чувствуете?

– Все еще немного не в себе, но мне сказали, что это нормально. – Он выглядел болезненно исхудавшим, но, с другой стороны, его всего пять дней тому назад извлекли из капсулы.

Немного помедлив, Анна достала из рюкзака фрукты. Поблагодарив ее, Оливье положил их в висевшую у кровати сетку.

– У вас есть друзья на Церере? – спросила Хлоя.

– Конечно. Они были здесь этим утром. – Улыбка не сошла с его лица, но прежней радости в ней уже не было. – Ввели меня в курс дела.

Анна решила закрыть эту тему. С Весты уже давно не приходило хороших вестей, а наверстать три года одним махом было слишком тяжело.

– Значит, вы директор порта? – спросил он.

– Да.

– То есть получается, что именно вы пропустили меня на Цереру?

Анна рассмеялась.

– Полагаю, что официально так и есть. Но моя заслуга не так уже велика: я бы не задержалась на этой работе, если бы решила отправить вас обратно вместе с очередной глыбой льда.

Оливье повернулся к Хлое.

– Можно узнать, чем вы занимаетесь?

– Ничем таким, за что мне приходилось бы платить, – ответила Хлоя.

– Логично.

– Как долго вас здесь продержат? – спросила Анна.

– Еще пару дней.

– Вам есть где остановиться?

Оливье кивнул.

– Я могу поселиться у друга.

– Очередь на жилье сейчас не такая уж и длинная, – обнадежила его Анна. – Через пару месяцев у вас будет собственный уголок.

– Спасибо. – Казалось, что он чувствует себя стесненным, будто подобная перспектива была чем-то вроде досадной расточительности. Анна слышала, что на Весте «Сивадье» уже много лет отказывали в новом жилье. Она подумала, не сострить ли в ответ, что большая часть стройматериалов так или иначе будет получена с его родного астероида, но потом испугалась, что собеседник может счесть такую шутку легкомысленной.

– Если сейчас «интеллектуальная собственность» стала для нас объектом порицания, – рассуждала Марке, – то насколько нелепым и тошнотворным должны выглядеть поиски культурно обусловленных оправданий тому, как Сивадье воспользовались этой идеей, чтобы силой пробиться в проект освоения Весты. Да, они были участниками соглашения, основанного на взаимном согласии. Но каковы были шансы добиться справедливого решения в условиях порочной правовой системы – допускавшей покупку и продажу идей, принадлежащих всем без исключения людям по праву рождения?

К началу перерыва в вещании Оливье был настроен оптимистично.

Здесь, конечно, есть кое-какая бравурная риторика, но эти туманные формулировки, как мне кажется, сводят ее на нет. И ведь при желании они вполне могли бы привести примеры конкретных проблем той эпохи: есть исследования, которые показывают, что люди действительно погибали из-за неоправданно высокой стоимости анализов на патентованные онкогены.

– Но точность побуждает искать отличия, – сказала в ответ Камилла. – Технологии добычи ископаемых довольно сложно спутать с медицинскими.

– В отличие от технологий добычи и военных преступлений?

– В этом и суть, – решила Камилла. – На самом деле здесь нет никакого сопоставления; людям просто предлагается провести ассоциацию между двумя понятиями. Но стоит копнуть глубже, и наткнешься лишь на тупой буквализм.

Представитель противоположной стороны, Давид Делиль, начал свое выступление с демонстрации документов, подтверждающих его происхождение, доказывая тем самым, что на него налог распространяться не будет. Возможно, его душу грело сделанное перед всеми заявление о том, что он действует исключительно из принципа, но у Камиллы подобная попытка увязать моральный вес человека с его родословной вызывала лишь разочарование.

В своем ответе Делиль попытался переиграть Марке с помощью ее же тактики: «Я согласен, что чудовищные моральные ошибки наших предков остались в прошлом, и именно поэтому считаю, что предложенный акт коллективного наказания должен быть отклонен. Истории также известны случаи, когда победители накладывали на побежденных несправедливые репарации. Разве мы хотим, чтобы нас воспринимали так, как мы сейчас воспринимаем их – мелочными, мстительными, алчными и, в конечном счете, губительными для самих себя?»

Камилла прижалась лицом к подушке, чтобы не закричать. Все это барахтанье в Нюрнберге и Версале выглядело до ужаса благородным, но практически не оставило времени на обсуждение самой проблемы.

Когда это тягостное действо подошло к концу, Оливье предложил ей опубликовать ответное сообщение. Он знал, что Камилла делала заметки, когда еще надеялась поучаствовать непосредственно в дебатах.

– Я не готова, – ответила она. – К тому же их никто не смотрит – разве что ответ появляется сразу, без задержки.

– У нас еще есть время, – возразил он. – Давай, я тебе помогу.

Они состряпали ответ за полчаса, и вышло не так уже плохо. Первая волна давно прошла, но интерес к дебатам не утихал, и спустя пару часов люди начали просматривать ее сообщение.

– Теперь ты знаменита, – пошутил Оливье, когда счетчик перевалил за сотню.

– Знаменита словами о том, что патенты на добычу полезных ископаемых на астероидах не отсрочили искоренение малярии. Для своего следующего трюка я, пожалуй, обращусь к взаимосвязи владения кошками с человеческими жертвоприношениями. – Она повернулась к Оливье. – Скажи мне, что все это просто плохой сон.

– Сначала дождись сцены, в которой я голым стою на краю Реясильвии1.

– Я серьезно.

– Ты на полном серьезе думаешь, что спишь?

– Мне на полном серьезе нужно знать, что это невозможно.

Оливье поморщился.

– «Невозможно» – слишком уж сильное слово. А моя репутация предсказателя пока что оставляет желать лучшего.

– Так что мы будем делать, если налог одобрят?

Он взял подушку у нее из рук и приложил к подбородку.

– Будем шлепать друг друга, пока не проснемся.

В день голосования Камилла работала в вечернюю смену в клинике неотложной помощи. Начиналось все спокойнее обычного, поэтому она занялась пересмотром записей по предыдущим пациентам. Она настроила доп для чтения так, чтобы поле зрения очищалось при малейшем намеке на движение поблизости, но час проходил за часом безо всяких изменений, и в итоге она сама закрыла окно допа, чтобы отдохнуть, и остановилась взглядом на пустом коридоре.

К ней направлялась согнувшаяся в три погибели женщина, которая держалась за живот, морщась от боли. Камилла вышла навстречу с томографом в руке. Она терпеть не могла пользоваться присосками в спешке, но еще досаднее было бы не рассчитать прыжок и врезаться лбом в пациента с разорвавшимся аппендиксом.

– Вы можете рассказать, что случилось?

Женщина со стоном помотала головой.

– Когда начались боли?

Ответа так и не последовало.

– Вы не могли бы убрать руки, чтобы я провела сканирование?

Женщина подняла глаза на Камиллу.

– Нет.

– Почему же?

– Ты не заслужила права ко мне притрагиваться. Я обращусь в другую клинику.

– Прощу прощения? – Камилла как раз собиралась сказать, что может пригласить более опытного коллегу для консультации в режиме удаленного присутствия, но ее неразговорчивая пациентка, наконец, прояснила ситуацию.

– Ты меня слышала, дармоедка. – Отвернувшись, женщина зашаркала прочь, продолжая демонстрировать бессвязную пантомиму недомогания, но уже через несколько метров рассмеялась и перешла на нормальный шаг.

Камилла уже давно приучила себя не ругаться на пациентов, обливавших ее рвотой. Выработанная дисциплина помогла ей не проронить ни слова по пути к своему посту.

За весь год Камилле не приходилось сталкиваться с настолько загруженной сменой. Люди шли к ней, прихрамывая, охая и вопя. Кому-то помогали здоровые друзья, кто-то приходил своими силами. Некоторые заявлялись группами и подражали симптомам друг друга – делая вид, что стали жертвами одной и той же дефектной партии алкоголя.

Камилла добросовестно обслуживала всех пациентов, разгадывая по мере необходимости их шарады. Во время осмотра большинство шутников довольно быстро доходили до того момента, когда они начинали демонстративно изучать лицо врача и, выяснив, кем были ее предки, с отвращением шарахались от Камиллы. Лишь немногие продолжали свою скверную игру после того, как она выясняла, что с ними все в порядке, но стоило ей предложить им консультацию другого врача, как они неизменно отвечали отказом и ретировались.

Зловредные флэш-мобы уже давно стали оружием обиженных, бессловесных подростков с мышлением стадных хищников. Она не чувствовала физической угрозы; расположенный в углу клиники робот-охранник доказал свое умение справляться с пациентами, которые действительно находились в измененном состоянии сознания и пытались ее схватить, заколоть или придушить. Но несмотря на фасад профессионализма, который Камилла поддерживала на работе, часть ее не смогла удержаться от фантазий, в которых она хватала одного из этих самодовольных клоунов за плечи и кричала ему прямо в лицо: «Что с тобой не так? Мои предки зарабатывали на жизнь своим умом. С какой стати мне просить у тебя за это прощения, если твоих собственных природа, как я вижу, обделила мозгами?»

За двадцать минут до конца смены в клинику ввалилась группы из четырнадцати человек – молодых и в основном мужчин. Они бессвязно лепетали, строили рожи, смеялись и плакали. Для начала Камилла выбрала одного из них, но не добившись вразумительных ответов на свои вопросы, отвела его в смотровую кабинку и задернула занавески.

Пока он сам сидел в страховочной привязи, свесив голову и бесцельно блуждая взглядом, в кабинку начали пробираться его спутники. Камилла вывела окно с видеотрансляцией от робота; он уже задержал четверых – больше его руки не позволяли, – но никто из них не вел себя настолько агрессивно, чтобы дать повод применить более весомую силу или успокоительные.

Камилла развернулась и встала лицом к незваным гостям.

– Убирайтесь отсюда! – резко сказал она. – Я пытаюсь помочь вашему другу.

Ближайшая к ней женщина непонимающе уставилась в ответ. Камиллу колотила дрожь. Никто не тронул ее и пальцем, не угрожал, но часть ее уже предугадывала подобный исход, задаваясь вопросом, было бы решение позвать на помощь, чтобы справиться с этими полумертвыми тряпичными куклами, воспринято как проявление слабости и некомпетентности.

Светящийся квадратик в углу ее поля зрения мигнул и исчез; связь с роботом пропала. Она попыталась восстановить соединение, но все средства связи дали сбой. Клиника была оснащена дюжиной камер видеонаблюдения, но Камилла не знала, используют ли они радиосвязь или оптоволокно.

Позади нее раздался голос мужчины в страховочной привязи.

– Надеюсь, мы не причинили вам больших неудобств. Мы кое-что отмечали, и празднование, похоже, вышло из-под контроля. – Сейчас его слова звучали с идеальной четкостью.

Камилла повернулась к нему.

– Если с вами все в порядке, то, может быть, уже свалите на хер?

– С удовольствием. – Он выбрался из страховочной привязи и встал рядом с ней, приклеившись подошвами к полу. – А вы не собираетесь спросить, что именно мы праздновали?

Камилла не ответила. Поглазев на нее несколько секунд, мужчина улыбнулся и вывел своих спутников из кабинки.

Дождавшись, пока они уйдут, Камилла проверила соединению с сетью; связь восстановилась. Она открыла новостную ленту и вывела результаты. Голосование завершилось: налог на Сивадье был одобрен большинством голосов, составившим пятьдесят два процента.

Она вошла в туалет и уселась в одной из кабинок; в ее случае это был единственный способ избежать вездесущих камер. Обхватив голову руками, она зарыдала от ярости

– Просто так уж здесь все устроено, – сказала Хлоя. – Это не подарок, а просто политика.

– Тогда я благодарен вам за вашу политику, – сказал в ответ Оливье.

– Нам, пожалуй, стоит дать вам отдохнуть, – решила Анна. – Ваши средства связи, скорее всего, еще не готовы, но если вам кто-нибудь понадобится, можете обратиться ко мне.

Оливье протянул ей руку.

– Рад был познакомиться с вами обеими.

– Ваша спутница не смогла прийти? – спросил Оливье у Анны.

– Она не любитель таких мероприятий. – Хлоя не объяснилась и не принесла извинений, поэтому Анна не была настроена выдумывать их за нее.

– У вас есть дети? – спросила Селин.

– У меня есть сын.

– Вы можете не кривя душой сказать, что не ставите его благополучие выше других людей?

– Конечно нет! – ошеломленно воскликнула Анна. – Но я никогда не рассчитывала на то, что церерское общество в целом будет относиться к нему по-особенному. Можно любить своего ребенка сильнее других и в то же самое время доверять власть системе, которая считает всех детей взаимозаменяемыми.

– Только, если вы никогда не чувствовали разницу, – заметила Селин.

Анне хотелось сказать, что если церерская система не дала ей почувствовать упомянутую разницу, это лишь добавляло очко в ее пользу. Но она не знала, какие незажившие раны скрывались за фанатизмом этой женщины.

– Довольно с нас политики, – сказал Оливье. – Пора к столу.

Когда Анна вернулась домой, Хлоя разглядывала какой-то оверлей. Он не был приватным, но Анна даже не глядя могла сказать, что именно он транслировал.

– В таком масштабе они даже за месяц едва успевают сдвинуться с места, – задумчиво произнесла Хлоя, поднося к оверлею большой палец, чтобы оценить размеры соответствующего фрагмента траектории.

– Или за десять лет, – добавила Анна.

– Ему надо было остаться дома и просто заморозить себя до тех пор, пока межзвездные путешествия станут выгодными на практике. Через сотню лет мы наверняка разгадаем секрет загрузки сознания.

– Но ведь это бы выглядело слишком просто – лежать и ждать, пока остальные все сделают за тебя.

Хлоя отрывисто рассмеялась. – Чем отправиться в лежачий трехтысячелетний круиз? Когда единственное, что может помешать тебе отстать от остальных – это крах цивилизации?

– Если Веста нас чему-то учит, он, вполне возможно, принял верное решение.

Хлоя закрыла оверлей и повернулась к Анне. – Ну так как прошла вечеринка?

– Было интересно.

– Веста не твоя проблема, – напрямую сказала Хлоя. – Тебе не стоит вмешиваться.

– Я не вмешиваюсь. Или ты думаешь, я планирую отправиться на секретную миссию, чтобы попытаться свергнуть вестианских угнетателей.

– Никто из нашей семьи не полетел бы на бредовое задание, верно?

– Теперь вестианцы – часть нашего сообщества, – сказала Анна. – Чего ты хочешь – чтобы все держались особняком в своих маленьких гетто?

Хлоя тяжело вздохнула. – Здесь они вряд ли страдают от травли. Твоя помощь им не нужна.

– Кто говорил о помощи? – возразила Анна. – Мне просто хочется время от времени общаться с людьми, которые отличаются жизненным опытом. Я не понимаю, почему ты так… этому противишься. – Она чуть не сказала «ревнуешь», но затем решила, что это было бы излишней провокацией с ее стороны.

– То есть Веста катится к черту, но это еще не повод проявлять бдительность?

– Это повод попытаться понять происходящее.

– Я не хочу этого понимать, – ответила Хлоя.

– Ты не хочешь понимать?

Хлоя продолжала стоять на своем. – Здесь им всегда рады. Я никогда не откажу им в помощи. Но я не хочу чувствовать их боль, представлять себя на их месте или смотреть на мир их глазами.

Анна была озадачена. – Потому что…?

– Потому что это первый шаг пойти вслед за ними по наклонной – увидеть мир таким, каким его видят они.

– По-твоему, война – это инфекция, и мы можем подцепить ее, просто разговаривая с ними?

– Я знаю, ты считаешь меня фанатиком, но на самом деле все наоборот – я считаю, что вестианцы ничем не отличаются от нас. Их жизнь была ничем не хуже нашей – такой же безопасной, такой же процветающей – и так же, как и у нас, в их сообществе было полно скучающих людей без определенной цели, так и не сумевших придать своей жизни хоть какой-то смысл. Но потом они поняли, что эту пустоту можно заполнить – нужно просто выдумать конфликт, занять одну из сторон и стоять на своем, невзирая на обстоятельства. Ты, возможно, считаешь, что мы неуязвимы перед такой угрозой, но лично я так не думаю.

– Я не думаю, что мы неуязвимы, – возразила Анна, которая теперь была рада, что Хлоя не пошла вместе с ней на вечеринку. – Я просто не считаю эту проблему заразной болезнью. А ты только что предложила диагноз. Если предупрежден – значит вооружен, то разве лишняя информация о Весте – это плохо?

– Но твоя цель не информация. Ты же не собираешься писать диссертацию на тему вестианской войны.

– И правда. Тогда в чем моя цель? Может, ты объяснишь?

Хлоя немного помолчала, будто взвешивая за и против честного ответа. – Мне кажется, ты ищешь себе новую семью, – ответила она. – Саша тебя покинул, а со мной тебе скучно. Вот ты и хочешь снова стать частью чего-то большего.

Оливье проводил ее в полную людей квартиру. Тихая ударная музыка с незнакомым ритмом почти терялась на фоне голосов гостей, а из кухни доносился дурманящий аромат специй для жарки. Когда Оливье принялся знакомить ее с остальными, Анна подумала, стоит ли вежливо напомнить ему о том, что она и без того видит имена окружающих людей; но он почти наверняка знал об этом и раз уж решил снабдить ее этими вербальными подсказками, перебивать его было бы просто грубо.

– Мы с Лореном знаем друг друга уже много лет, еще с Весты, – объяснил Оливье, имея в виду хозяина квартиры. – Я бы вряд ли осилил медшколу, если бы он не развил во мне конкурентную жилку.

Лорен по-братски обнял Оливье за плечо. – Я просто рад снова увидеть его здесь, в целости и сохранности. А скоро придет и черед Камиллы.

Улыбка сошла с лица Оливье. – До этого еще больше года.

– Время пролетит быстро, – стоял на своем Лорен. – Не успеешь оглянуться, и она будет стоять на этом самом месте.

Оливье, похоже, не нашел особого утешения в этой гиперболе. – Похоже, что ваши силы вернулись, – сказала Анна. – Судя по вашей походке, вы как будто только что сошли с парома.

– Мышцы почти не успевают атрофироваться, – объяснил Оливье. – С биологической точки зрения все путешествие равносильно нескольким дням постельного режима.

– Но гравитация у нас все-таки сильнее.

– На шестнадцать процентов? – Он оглядел свое до нелепости исхудавшее тело. Думаю, эту разницу я компенсировал кое-чем другим.

Раздался звонок, и Оливье, извинившись, отошел.

– Ваша подруга Камилла… в пути? – спросила Анна у Лорена.

– Да. Она покинула Весту почти два года тому назад.

– Не представляю, как кто-то может на такое решиться, – призналась Анна. – Мне не по душе даже выход на поверхность.

– У вас бы не было выбора, – обходительно ответил Лорен.

Анне не хотелось его обижать, но она все же не была уверена, что его слова следует воспринимать буквально. – Что бы вам грозило в случае поимки?

– Мятежники приговариваются к пожизненному заключению. И это в лучшем случае. Люди постоянно гибнут во время арестов.

– Но ведь так не может продолжаться вечно, – возразила она. – Должен же быть способ уладить разногласия.

– Должен, – согласился Лорен. – Но мы не можем согласиться на меньшее, чем полное восстановление равноправия, а этого в ближайшем будущем не предвидится.

Когда Оливье вернулся, Анна заметила, что с полдюжины человек повернулись к ним, прислушиваясь к беседе. – Нам повезло, – сказала она. – Наши основатели, по крайней мере, позаботились о том, чтобы такого не случилось.

– Вы правда в это верите? – вежливым, но недоверчивым тоном спросил Оливье.

Анна замешкалась, пытаясь решить, не будет ли такое сравнение воспринято, как провокация – но собравшиеся здесь люди, как ей казалось, вряд ли бы стали относиться к разрушившей их жизни системе, как к апогею цивилизации. – Богатство, которое нам дает Церера, не воспринимается, как чье-то наследие, – ответила она. – Основатели рассчитывали получить выручку от своих инвестиций, и в этом их ожидания оправдались – но в то же время они были согласны с тем, что Церера не возникла на пустом месте, благодаря их капиталу. Если этот астероид кому и принадлежит, то явно не потомкам тех, кто первым добрался сюда со своими роботами; он принадлежит тем, кто соглашается здесь жить и вносит свой клад в развитие общества.

– А что, если люди сочтут, что какая-то группа этого не делает? – спросил в ответ Оливье. – Создает проблемы вместо того, что помогать обществу развиваться?

Анна склонила голову, признавая справедливость его замечания. – Да, такое возможно. Но это, по крайней мере, будет зависеть от нашего собственного поведения, а не от людей, живших сто лет тому назад. Я считаю, что мы унаследовали сильную склонность к утилитаризму; если бы нам пришлось выбирать между гражданской войной и попустительством кажущемуся нарушению правил, большинство из нас, как мне кажется, выбрали бы второе.

Лорен улыбнулся. – Но ведь у этого есть и оборотная сторона, не так ли? Если бы большинство вестианцев были настоящими утилитаристами, они бы «простили» наш «долг»…, а если бы мы сами были настоящими утилитаристами, то проглотили бы свою гордость и просто заплатили налог. В общем и целом превращение десятой части всех граждан в людей второго сорта с чуть меньшим доходом едва ли можно сравнить со страданиями, к которым приведет война.

Прежде, чем Анна успела сформулировать дипломатичный ответ, одна из наблюдателей, Селин, вмешалась в их разговор с пренебрежительной репликой: «Утилитаризм хорош для теоретиков, а не для живых людей».

– Серьезно? – Анна потеряла интерес к дипломатии и пошла на поводу у более воинственных черт характера. – И как же в таком случае живым людям следует выбирать, например… политику в области здравоохранения? Если минимизация вреда в масштабах целого сообщества так наивна и утопична, означает ли это, что вы бы остановились на варианте, который гарантирует наилучший исход для горстки людей, приближенных к принятию решений? Или предпочли бы результат, в которой могла бы вылиться возня за монополизацию ресурсов под лозунгом «бесплатно для всех»?

– Разумеется, все мы предпочитаем более равномерное распределение благ, – ответила Селин. – Но вовсе не потому, что, в первую очередь, обращаем внимание на метрики каких-то статистиков. Для большинства все сводится к грамотной, но эгоистичной заинтересованности в политике, которая не отдает предпочтений любимчикам.

Спорить с ее словами Анна не могла, но это замечание едва ли исчерпывало картину в целом. – И никто не испытывает эмпатии за пределами своего ближнего круга? Никто не думает о справедливости?

– Нам стоит нацелиться на систему водоснабжения, – предложил Лорен. – Ничего серьезного – хватит и слабого энтеротоксина.

– Слабого? – В устах Мирей это слово прозвучало, как нечто постыдное. – Может, тогда не стоит и пытаться? Все равно никто ничего не заметит.

– Пару дней рвоты и диарреи они, я думаю, заметят, – возразил Лорен. – Я имел в виду «слабый» по сравнению с дикой холерой.

Камилла пришла в ужас. – А как быть с детьми? Как быть с больными? Даже если ты никого не убьешь по ошибке, риск все равно слишком велик.

– Они должны знать, на что мы способны, – холодно заметила Мирей. – Они должны знать, что никто не сможет расслабиться и просто жить своей жизнью.

– Но что именно мы пытаемся этим сказать? – не унималась Камилла. – Что в следующий раз мы применим нечто посерьезнее и причиним реальный вред? – Она не собиралась безропотно соглашаться с результатами голосования, но пока что не утратила ощущение соразмерности. – Если бы я была уверена в том, что кто-то угрожает массовыми убийствами, то сама бы отдала свой голос, чтобы этих людей упрятали за решетку. С тем же успехом мы можем прямо сейчас отправиться в тюрьму.

– Нам нужно продемонстрировать, что мы в состоянии причинить людям неудобство, не более того, – сказал Оливье. – Мы хотим стать раздражителем, который будет терзать человеческую совесть – а не смертельной опасностью, которую они захотят истребить на корню.

Камилла разделяла это мнение, но придумать даже малозначительную диверсию, которая бы впоследствии не разрослась до настоящего кошмара, было непросто. Вестианцам с ранних лет внушался разумный страх перед окружавшей их агрессивной средой – и колония не пощадила бы человека, решившего похимичить с системами, защищавшими ее от холода и космического вакуума.

Лорен вытянул руки и слегка подпрыгнул, чтобы прижаться ладонями к потолку. Несмотря на то, что все время, которое они просидели в квартире Оливье – без малого три часа – ушло на разговоры, Камилла чувствовала себя более уставшей, чем после десяти часов работы. Она надеялась, что встреча поможет им встряхнуться, избавив от наступившего вслед за голосованием ощущения тревоги, но пока что лишь усилила ее собственное чувство беспомощности.

– Что, если мы просто сделаем воду алой? – предложил Лорен. – Мы могли бы воспользоваться безвредным пищевым красителем, проверенным с N-ой точностью, чтобы исключить риск побочных эффектов.

Мирей тяжело вздохнула, но Камилла понимающе рассмеялась. – Мне нравится эта идея! С одной стороны, это всего лишь легкомысленный розыгрыш, поэтому любой, кто отнесется к нему чересчур серьезно, выставит себя на посмешище. Но пока краситель не пройдет через всю систему водоснабжения, люди будут только об этом и думать. Хотите испить нашей крови? Пожалуйста – вот на что она похожа.

– Посыл звучит вполне справедливо, – согласился Оливье. – Но как быть с логистикой? Как нам раздобыть такое количество красителя? И как добавить краситель в воду, чтобы система его не отфильтровала – и не вызвала слив нескольких миллионов литров воды, заподозрив, что очистители дали сбой?

– Как оценивается качество воды? – поинтересовался Лорен. – Могут ли они проверять только ожидаемые загрязнители?

Камилла уже искала ответ. – Помимо серии специфических тестов, нацеленных на нескольких сотен веществ, которые могут содержаться в церерском льде, они также используют хроматографию и масс-спектрометрию. Появление нового пика поднимет тревогу…, но нам, возможно, удастся обойти систему, используя ее слабые места. – В аналитической химии не существовало машины, способной перечислить абсолютно все содержащиеся в образце вещества, не делая никаких предположений о его составе.

– Вы говорите о том, чтобы сделать воду красной, – сказала Мирей. – Думаете, для того, чтобы это заметить, действительно потребуется спектрометрия?

– Хмм. – Камилла была почти уверена в том, что за потоком воды не будут наблюдать люди; кто бы стал платить за такую работу? Однако в присутствии видимого красителя зашкалит даже простой оптический сенсор, проверяющий мутность воды.

– Есть ли способ отсрочить изменение цвета? – спросил Оливье. – Может быть, использовать прекурсор, который превращается в краситель позже, по ходу движения воды?

– Превращается во что и при помощи чего? – насела на него Мирей.

– Не знаю. При помощи какого-нибудь медленного катализатора?

– Это уже становится нереалистичным, – неохотно признала Камилла. – Любое вещество в больших количествах, неважно алое или нет, будет сложно произвести, сложно доставить и сложно провести через фильтры водоочистки. – Первоначальная идея Лорена была более практичной в одном отношении: действие токсина исходило из биологической активности, а не объемных физических свойств, и использовало для усиления эффекта чувствительность человеческого тела.

– Нам надо сбить с орбиты несколько блоков льда, – сказала Мирей.

Лорен рассмеялся. – У тебя, наверное, припасена парочка лишних ракет?

– Нет, – ответила Мирей, – но взломать систему управления струйными рулями не так уж сложно. Если нам удастся нарушить ориентацию блока, то следующий удар собьет его с курса. Все компоненты, благодаря которым работает торговый цикл, разработали Сивадье – посмотрим, как люди без него проживут.

– Мы могли бы продержаться на оборотном водоснабжении, не так ли? – Оливье открыл оверлей. – О. Но недолго. И все-таки…

Камиллу встревожил уже тот факт, что они вообще рассматривали этот вариант. – Мне кажется, устраивать дефицит воды – это чересчур, – твердо заявила она.

Мирей потеряла терпение. – Ну хорошо, Златовласка[3] каково твое идеальное решение?

Камилла отчаянно ухватилась за первый пришедший в голову ответ. – Биологическое, как и предлагал Лорен…, но более хитрое, более безопасное, более точное. Биологическое, но безвредное.

Мирей нахмурилась. – И что это значит?

В течение нескольких долгих секунд Камилле было нечего добавить.

Но затем ее осенило.

– Дай-как я проверю твой скафандр. – Гюстав жестом подозвал Камиллу.

Она осторожно направилась к нему, ступая по полу мастерской. Ботинки считывали ее походку и рассчитывали момент изменения адгезии почти так же точно, как и ее собственная обувь, но из-за дополнительной массы и громоздкости скафандра процесс все равно казался менее надежным, чем обычная ходьба. – Думаете, он недостаточно умен, чтобы провести самотестирование? – Этому скафандру было почти сорок лет. Они купили его на «сером» рынке и покрасили черной как смоль краской.

– Ума ему должно хватить, но если это не так, он может просто не понять своей глупости. – Гюстав был достаточно стар, чтобы знать эту модель на личном опыте. – Разведи руки в стороны.

Когда Камилла сделала, как он просил, Гюстав нагнулся и приложил ухо рядом с правым локтевым суставом. Она не знала, удивляться ли этому или беспокоиться. – Поэтому я нахожусь под давлением выше внешнего? Чтобы вы могли искать протечки на слух?

– Шшш. – Закончив проверку, он выпрямился.

– Что произойдет, если снаружи я получу пробой?

– Если объект будет небольшим и медленным, ткань восстановится сама собой.

– А если он будет большим или быстрым?

– Тепловое трение приведет к мгновенному возгоранию. Ты обуглишься за долю секунды. – Гюстав улыбнулся. – Что гораздо лучше, чем медленная смерть от удушья.

– Само собой.

Камилла выходила на поверхность четыре раза, когда еще была ребенком. От первого путешествия захватывало дух, следующие два были довольно волнительными, но на четвертый раз все эти приготовления и предписанные техникой безопасности проверки показались слишком большой платой за пейзаж, который она могла с большей четкостью увидеть с помощью оверлея. Ей, однако же, никогда не было страшно: она верила, что ни мать, ни учителя не станут подвергать ее реальной опасности. Гюстав, пожалуй, мог позаботиться о ее безопасность лучше любого из экскурсоводов, которым она доверяла свою жизнь. Однако сам факт, что она действовала тайно, вызывал в ней тревогу, явно непропорциональную какой бы то ни было разумной оценке рисков.

Плюс то, что сегодня ей впервые в жизни предстояло покинуть поверхность Весты.

Гюстав помог ей пристегнуть газоструйные рули. Их суммарного со скафандром веса оказалось достаточно, чтобы голени и поясница заболели от непривычной нагрузки. – Орбиту ледяного куба я ввел вручную, – сказал он. – Она будет стерта, как только ты закончишь. Если тебя поймают, скажи, что просто захотела полетать над шахтами. Портовые системы не смогут опровергнуть твои слова; без маяка ты будешь слишком медленной и темной, чтобы они тебя засекли.

– Ясно. – Изначально в воображении Камиллы им предстояло раздобыть робота, который и должен был выполнить всю работу, но по размышлении почти не удивилась тому, что найти подержанную модель с отключенными предохранителями и журналом событий – готовую без какой-либо отчетности выполнить любой приказ своего хозяина, будь то помощь с необычной работой по дому или забивание случайных прохожих до смерти – было просто невозможно.

Ее сетевой интерфейс подключился к реактивным двигателям. Камилла открыла оверлей, и Гюстав объяснил ей назначение всех элементов управления. Он мог бы выполнить эту миссию с закрытыми глазами, но страховочный маячок, имплантированный в его тело, не позволил бы ему действовать скрытно.

– Есть вопросы? – спросил он.

Камилла покачала головой. Он проводил ее к воздушному шлюзу.

Каждый цикл любого из шлюзов отмечался в журнале событий, но за несколько дней до этого Гюстав доставил в мастерскую грузового робота, и теперь пятнадцатиметровый бегемот был готов вернуться на поверхность. Включиться он должен был только по возвращении в свою рабочую среду; так что если Камилла будет действовать быстро, выдать ее он не сможет. Она забралась на машину и спряталась за гигантскими сложенными захватами; на вид они были похожи на гаечные ключи кинг-конговского размера. В шлюзе имелись камеры, но Гюстав заверил ее, что ее укромное место будет скрыто расположенной над ней громадой робота.

– Удачи, – прокричал он вслед.

Включившаяся конвейерная лента потащила робота вперед. Сама поездка была такой же плавной, как и пешая прогулка, и хотя в момент перехода на конвейер шлюза шасси слегка скрипнуло и задрожало, момент входа в шлюз Камилла почти не заметила. Когда позади закрылась раздвижная дверь, интерфейс скафандра отметил падение внешнего давления, и мир звуков сжался до одного ее дыхания.

Она почувствовала, как начал подниматься огромный гидравлический лифт, но как только он пришел в движение, оно стало почти неощутимым, и Камилла даже не могла точно определить, прибыла ли на место, пока внешняя дверь не поднялась достаточно высоко, и сквозь нее внезапно ударил солнечный свет. Камилла заставляла себя лежать, распластавшись по корпусу робота, как пугливый таракан. Дождавшись, пока конвейер высадит ее бездушного носителя на камне, она переползла назад и спрыгнула на поверхность. Помедлив несколько секунд, пока дверь не опустится достаточно низко, чтобы скрыть ее от камер внутри шлюза, она развернулась и энергично зашагала по серому базальту, сосредоточившись на рельефе местности и отказываясь смотреть вверх.

– Ну ладно, – пробормотала она. Похлопав себя по ремню с инструментами, она убедилась, что не потеряла полезный груз по дороге, превратив всю миссию в бессмысленную трату времени, затем обратилась к навигационной системе и приказала приступить к выполнению полетного плана Гюстава. Секунду или две вокруг нее кружились фрагменты космического мусора – потрескавшиеся обсидиановые осколки, улавливавшие солнечный свет, – а затем она начала подниматься.

Ремни под мышками взяли на себя большую часть веса, вдавившись в тело, в то время как ноги продолжали неловко висеть в пустоте; казалось, будто ее поднимает неуклюжий гигант, который не смог как следует обхватить ее вокруг талии. Прежде, чем она успела взглянуть с высоты на окружавшую шлюз территорию, горизонт опустился ниже ее лицевого щитка, и все поле зрения заняло звездное небо.

Камилла сосредоточилась на навигационном оверлее. Ледяной куб, который Гюстав выбрал в качестве ее цели, уже преодолел последнее соударение и медленно двигался по высокой орбите, дожидаясь, когда его заберет грузовой робот. На изображенной перед Камиллой схеме уже было показано сближение ее предполагаемой траектории с орбитой, однако для того, чтобы сравняться с кубом по высоте и скорости потребуется почти полчаса.

Приток адреналина, вызванный ее незаконным выходом на поверхность, пошел на убыль, уступая место трезвому беспокойству. Но сейчас ей оставалось лишь довериться словам Гюстава, утверждавшего, что со стороны она выглядела достаточно невзрачной и медленной, чтобы обратить на себя внимание специализированных систем наблюдения – в первую очередь, они были озабочены грузом, ориентация которого могла нарушиться из-за проблем с тормозящим соударением, нежели любителями увеселительных вылазок, о которых люди постоянно сплетничали друг с другом, не предпринимая против них никаких реальных мер.

Она приблизилась к цели с «темной» стороны; блок находился в собственной тени и оставался невидимым на фоне черного неба, пока Камилла не приблизилась настолько, что освещенная звездами оболочка приняла вид бледно-серого шестиугольника – обретая видимые черты, он приближался к ней с угрожающей скоростью до тех пор, пока Камилла не начала сбрасывать скорость. Навигатор аккуратно вывел ее на совмещенную орбиту, но прежде, чем вернуть управление, предусмотрительно оставил зазор около десяти метров.

Камилла приказала реактивным двигателям придать ей небольшое ускорение в направлении ближайшего ребра куба. Уголки оболочки были усечены в форме треугольников – именно там, защищенные от лобовых столкновений с соседними блоками, располагались струйные рули. Крошечные индикаторы сопровождения, установленные рядом с каждым из рулей, обращали внимание только на небольшую группу опорных звезд; ей оставалось лишь следить за тем, чтобы не закрыть ее своим телом.

Она двигалась так медленно, что, раскинув руки, сумела закрепиться на поверхности при помощи присосок еще до того, как коснулась куба своим туловищем. Оболочка затормозила ее движение, но затем срикошетила, и когда толчок не сдвинул Камиллу с места, ее потянуло вперед, после чего весь цикл повторился несколько раз, пока она не обратилась к программному обеспечению рулей, воспользовавшись функцией «умной» амортизации. Остановившись, она ухватилась за куб и, усилием воли убедив себя в том, что с ней ничего не случится, если она отпустит одну руку, отключила адгезию правой перчатки и запустила руку в пояс с инструментами.

Распылительный пистолет не смог бы пробить оболочку блока – но она почти наверняка была усеяна крошечными отверстиями от микрометеоритов. Камилла поводила над ней струей теплого пара; с холодной поверхности поднялись клубы тумана, который даже вышел за пределы тени, украсив небо кусочком радуги – бледной, но совершенно фантастической на фоне звезд.

Какое бы количество примеси не попало в лед, ее концентрация наверняка будет крошечной, однако, разрабатывая вещество, Камилла позаботилась о том, чтобы оно не связывалось с абсорбционными очистителями и пробоотборниками, с которыми ему предстояло встретиться по мере прохождения воды через систему очистки. Единственное, к чему оно было готово прилипнуть, – это конкретная разновидность ворсиночных клеток, выстилающих человеческий кишечник.

Израсходовав весь распылитель, Камилла сверилась с часами. Еще сорок минут уйдет на то, чтобы вернуться на поверхность, но ей бы все равно пришлось ждать больше часа, прежде чем рабочий график Гюстава позволит ему провести через шлюз очередного робота.

– Ну как, видишь? – с нетерпением спросила Камилла. – Вот здесь! Она коснулась нужного места.

Оливье по-прежнему молчал. Возможно, его глазам требовалось больше времени, чтобы адаптироваться к темноте.

– О, точно. – Он нервно рассмеялся и несколько раз провел большим пальцем вперед-назад по внутренней части своей руки – будто пытаясь стереть флюоресцентную каллиграфию.

– Бува J вышла немного корявой, – посетовал он.

– Нет, просто ты как-то странно напряг мышцы, – возразила Камилла. – Морфогены лучше тебя умеют измерять нормальные расстояния между клетками.

– Так когда же проявится твоя надпись?

– Кто знает? Не все получат достаточную дозу.

– Думаю, мне следует провести тщательный осмотр, – сказал Оливье.

Камилла разделась в темноте и легла рядом с ним на кровать. Она думала, что поиск будет не более, чем игрой, но через несколько секунд Оливье торжествующе закричал и подвел ее к зеркалу. Буквы шли наискосок в нижней части ее спины. Выбор места и ориентации оказался слишком сложной задачей; в итоге они решили отдать предпочтение контролю над содержанием, пожертвовав точностью расположения надписи.

– J’accuse[4] – прочитала она, убеждаясь в том, что перевернутая вверх ногами надпись действительно была правдоподобной копией оригинала. – Это лучше, чем ставить всем на лоб клеймо, – решила она. – Половина всего веселья в эффекте неожиданности.

– Веселья? – Оливье помедлил. – Надеюсь, именно так люди это и воспримут.

– Это веселее, чем шесть часов холеры или шесть недель без воды.

– Я не критикую сам план, – сказал он. – Но первой мыслью большинства реципиентов, возможно, будет вовсе не «Ура! У меня нет холеры!»

Камилла фыркнула. – Ну и на хер их, если шуток не понимают. Мне тоже было не смешно, когда меня окружила толпа в пункте неотложной помощи.

– Знаю.

В дверь позвонили. Оливье мельком взглянул на оверлей, соединенный с камерой у входа. – Лорен? – пробормотал он.

– Не обращай на него внимания, – предложила Камилла. – Не всем из нас надо сравнивать татуировки.

Лорен принялся стучать в дверь. Оливье направился ко входу, чтобы ему открыть, а Камилла тем временем привела себя в порядок.

Она слышала, как двое мужчин разговаривают, но голоса были слишком тихими, чтобы разобрать слова; в интонациях, однако же, не было и намека на жизнерадостное настроение или повод для праздника, а когда она присоединилась к ним в гостиной, атмосфера оказалась довольно мрачной. – В чем дело? – строго спросила она.

– Мирей погибла, – ответил Лорен.

– Что?

Оливье, сгорбившись, сидел на диване, потеряв дар речи, не в силах взглянуть ей в глаза.

– Как? Что произошло?

– Она была в ночном клубе, – сказал Лорен. – Болтала о налоге, глумилась кое над кем… – Он осекся, но Камилла поняла, кого Лорен имел в виду – людей, у которых на открытом участке коже неожиданно появились светящиеся слова.

Лорен продолжил. – Ее друг сказал, что она кричала: «Только представьте, что будет дальше!»

Камилле показалось, что она бредит. – Но что они с ней сделали? – Бросили выпивку в лицо? Пару раз ударили кулаком?

– Они вытащили ее на улицу и стали избивать. К моменту, когда их оттащили роботы, у нее уже был тромб и перелом черепа. Около часа назад она скончалась в больнице.

– Десять за неделю, – с пониманием дела присвистнул Петр. – Это новый рекорд.

Анна наблюдала, как новый стажер по имени Антон вытаскивает капсулу из шлюза. – Если объем работы растет слишком быстро, я могла бы порекомендовать третью бригаду в качестве резерва, – сказала она.

– Думаю, вам стоит так и сделать, – согласился Петр. – Безусловно. – Он улыбнулся и, понизив голос, добавил: «Признание того, что мои услуги пользуются спросом, возможно, даже даст мне кое-какие налоговые льготы».

– Цель вовсе не в этом, – ответила Анна, оскорбленная намеком на то, что тем самым окажет ему услугу. С другой стороны, он, вероятно, просто пытался ее подколоть.

Изнутри капсулы послышался слабый стук. Петр вздохнул. – Вот почему я не люблю комариных куколок. Se calmer! Se calmer![5]Анна оставила его в покое и направилась в свой кабинет. На полпути, когда она парила посреди коридора, ее помощник подал голос.

– У меня есть новости, которые, как мне кажется, вы захотите увидеть.

Он редко обращался к Анне без разрешения, когда она находилась в пути. Ухватившись за веревку, она остановилась. – Покажи мне.

Местный канал новостей передавал репортаж по данным некоего, якобы незаинтересованного, источника с Весты. За две недели до этого на астероид прибыл паром Аркас, совершавший рейсовый перелет; время, которое он провел в порту, прошло без инцидентов, но теперь вестианские власти утверждали, что на его борту находились сотни «военных преступников», и требовали, чтобы Аркас вернулся и передал этих людей для совершения правосудия.

Анна висела на веревке, не зная, как относиться к этой новости. Вестианцы тщательно осматривали всех, кто прилетал и улетал на этих судах – а обмануть их процедуры идентификации было не так-то просто, ведь иначе не было бы никакой необходимости путешествовать транзитом по каменной реке. Даже встревоженные Сивадье с кристальной чистой совестью, которым всего лишь хотелось покинуть астероид, крайне редко пользовались услугами парома; по словам вестианских друзей Анны, большинство из них были слишком напуганы тем, что их могли вывести из очереди и обвинить в том, чего они не совершали.

После окончания смены она наведалась в гости к Оливье, чтобы услышать его мнение о случившемся. – Люди, за которыми они охотятся, не попали на борт парома с самой Весты, – объяснил он, передавая ей кофе. – Аркас забрал их из дальнего космоса.

– Вы хотите сказать, что их сняли с грузовых блоков! – Анна уже была готова впечатлиться их смелостью, но Оливье опроверг ее догадку.

– Нет, это нерационально. Эти люди не были транзитчиками – они дожидались парома в заранее оговоренном месте встречи.

В фактах он, похоже, был уверен. – Значит, эти события не застали вас врасплох? – спросила она.

– Я не знал о самом плане заранее, – ответил Оливье. – Я же не какой-то вестианский стратег в изгнании! Я просто знаю людей, которые за последние несколько дней разговаривали с пассажирами Аркаса.

– Ясно. Так… кто же те люди с Аркаса, которых так не терпится вернуть обратно вестианской службе безопасности? – Анна осеклась. – Вы можете мне это рассказать?

– Теперь в этом нет никакой тайны. Их главная цель – человек по имени Тавернье. Он и есть тот самый стратег. Примерно год назад его личность была раскрыта, и с тех пор он, скорее всего, находится в бегах.

– Почему он просто не стал транзитчиком?

Оливье пожал плечами. – Возможно, его время посчитали слишком ценным, либо он сам был слишком важен, чтобы идти на такой риск.

– Я удивлена, что владельцы парома на это согласились, – сказала Анна. После остановки на обратном пути их бы ждала, как минимум, напряженная обстановка.

– Владельцы живут на Марсе, но их симпатии на стороне сопротивления, – объяснил Оливье. – Полагаю, они решили, что игра стоит свеч. Веста не в состоянии бойкотировать их компанию; это бы подорвало колонию не меньше, чем война с Церерой.

– Я иногда задумывалась, следует нам использовать торговлю льдом в качестве рычага воздействия, – призналась Анна. – Мы могли бы пережить нехватку новых стройматериалов…

– Это было бы безумием, – прервал ее Оливье. – Даже если закрыть глаза на задержку между самим решением и его конкретными последствиями, могу вам гарантировать, что невинные люди начнут страдать от жажды гораздо раньше тех, кто находится у власти.

– Ясно. – Анна поставила пустую кружку из-под кофе и протерла глаза. – Ну что же, Аркас явно не станет разворачиваться прежде, чем доберется до нас. Так что если они действительно хотят заполучить этого Тавернье, им придется направить требование об экстрадиции.

Оливье удивился. – Мне кажется, они уже поняли свое положение на этом фронте. Суды отклонили сколько, штук пятьдесят таких требований?

– Каждый случай рассматривается индивидуально, – настоятельно заметила Анна. – Если у них есть реальные доказательства, что он замешан в военных преступлениях, его возврат – не такое уж невозможное дело.

– Мне кажется, у вестианской службы безопасности на этот счет будет другая точка зрения.

– Может, и так, – сказала Анна. – Но что еще они могут сделать?

Оливье замешкался – будто от неуверенности в том, что она задала этот вопрос на полном серьезе. Но затем он понял, что Анна имела в виду ровно то, что сказала.

– Отправиться в погоню, – ответил он. – Устроить на него охоту.

– Десять лет – это не ерунда, – осторожно заметил Лорен. – Это максимально возможный срок.

– За непредумышленное убийство! – Лицо Селин исказила презрительная гримаса. – Мне тоже стоит перерезать глотку нескольким налогерам – интересно, посчитают ли и это непредумышленным убийством?

Сестра Мирей, Анжелика, обняла свою мать, но Селин отбросила ее руку. Камилла уже начала жалеть, что они не выбрали в качестве места встречи чей-нибудь дом; кафе находилось достаточно близко к зданию суда, чтобы семья погибшей могла забрести в него, еще не успев опомниться от шока – но в то же время было слишком публичным местом для событий, которые стали разворачиваться после того, как этот шок развеялся.

К Селин подошел мужчина, который поглядывал на них с расположенного неподалеку столика. – Мне очень жаль вашу дочь, – сказал он. – Я впервые испытала такую злость и стыд, когда услышал об этом в новостях.

Селин смотрела прямо сквозь него.

– Я решил присоединиться к «Справедливой доле», – добавил он. – Я уже какое-то время думал об этом и теперь…

– Да иди ты на хер! – закричала Селин. – Хочешь сделать мне одолжение – принеси нож!

Отшатнувшись, мужчина выбежал из кафе. Оставшиеся посетители отвели глаза.

– Хорошо, что я сам в нее не вступил, – прошептал Оливье. Камилла протянула руку и стукнула его по ноге. Члены СД соглашались делить суммарные налоговые обязательства поровну, независимо от своего происхождения. В последний, когда о них слышала Камилла, в СД вступили почти пять процентов свободного от налогов населения Весты – из солидарности и упрямого пренебрежения к «Движению нового правосудия», – но всего лишь около одной десятой Сивадье, на которых, ко всему прочему, оказывали немалое давление, вынуждая покинуть организацию. Ей казалось крайне несправедливым списывать со счетов идею как снисходительный жест, но теперь, когда СД напомнила о себе сразу после убийства, мысль о ней становилась вдвойне оскорбительной для тех, кто в принципе был настроен принимать чужие слова за оскорбление.

Селин принялась рыдать, захлебываясь от долгих, гневных всхлипов. Камилла не могла найти слов, которые бы имели хоть малейший шанс облегчить боль этой женщины.

Если бы она не запустила вирус граффити, Мирей, возможно, до сих пор была бы жива. Но как именно должны были поступить Сивадье? Молча и безропотно смириться с текущим положением дел, при том, что СД лишь усугубляет ситуацию, сводя на нет любые заявление о реальном ущербе? Десять процентов, пять процентов, один процент… нет никакой разницы. Либо с делением будет покончено, и они снова станут полноправными вестианцами, наравне с другими жителями – либо останутся дармоедами, паразитами и вредителями. Объектами травли.

Спустя сорок минут у Оливье закончилось терпение. Он наклонился к Селин и тихо произнес: «Извини, но у нас скоро смена в больнице», заодно включив в свою ложь и Камиллу.

Селин безучастно кивнула, но Анжелика поднялась и поцеловала их обоих в щеку. – Нам нужно разрядить атмосферу, – тихо сказал Оливье, когда они поспешили на выход. – Нельзя допустить обострения, каким бы безобидным оно ни казалась.

Камилла нахмурилась. – А ты теперь раздаешь приказы?

– Нет, просто высказываю свое мнение.

– То есть ты считаешь, что мы от страха должны сидеть сложа руки?

– Оливье резко остановился, едва не столкнувшись с ней на веревке. – Я потратил целый час, выслушивая речь о перерезании глоток, – сказал он. – Наша последняя попытка закончилась смертью одного из нас и назначением нового главы безопасности. Разве это не говорит тебе о том, что нам нужно лучше продумывать свои действия?

– Это вне твоего контроля, – сказала Камилла. – И моего тоже. Мы спланировали всего одну крошечную акцию, но никто не ставил нас во главе всего движения.

– Я никогда и не думал, будто мы что-то там возглавляем. Я просто пытаюсь вести рациональную дискуссию о тех вещах, которые мы, как мне кажется, должны пропагандировать. – Судя по голосу, он был озадачен и даже немного уязвлен.

– Кое о чем я тебе не рассказала, – призналась Камилла. – Они бы мне не позволили, потому что ты еще не прошел полную проверку. Так что это должно остаться между нами.

В ответ Оливье пристально посмотрел на Камиллу. – Проверку? Кем?

Она огляделась; в пределах слышимости, насколько она могла судить, никого не было. – Есть другая группа, куда больше нашей. Они появились сразу после референдума. Им известно, что вирус – дело наших рук…, и на прошлой неделе ко мне обратился один из их вербовщиков.

– То есть теперь ты часть этой группы? И должна была держать это от меня в тайне? – Оливье издал отрывистый смешок недоверия, которое заглохло, превратившись в гнев.

Камилла не знала, как объясниться, избежав неприятной ситуации. – Поскольку ты не потомок Сивадье, у них немного разыгралась паранойя – на тот случай, если ты окажешься кем-то вроде…

– Шпиона?

– Да. Я говорила им, что это просто нелепо, но они ответили, что я вряд ли могу быть объективной.

– И как конкретно они собираются проверить, действительно ли я выступаю против налога на Сивадье или ловко начал пудрить мозги одной из них за два года до того, как этот налог появился – и все ради того, чтобы проникнуть в несуществующее на тот момент движении и саботировать его изнутри? – с презрительной холодностью спросил Оливье.

Камилла покачала головой. – Понятия не имею.

– Возможно, это мне следует устроить им проверку. Даже если они сами не занимаются шпионажем, я, возможно, не захочу иметь отношения к их грандиозным планам.

– Мне не стоило об этом рассказывать, – отчаявшимся голосом заявила Камилла. У них есть свои процедуры, и нужно быть уверенным насчет каждого. Насколько мне известно, они вполне могли потратить вдвое больше времени, чтобы навести справки обо мне.

Лицо Оливье смягчилось. – Ну да. Возможно, мое эго лишь немного задето. Он глянул в конец коридора. – Нам надо идти, иначе мы наткнемся на кого-нибудь из знакомых, и нас подловят, как лжецов-дезертиров. А кто знает, как с такими людьми обойдется наш новый главнокомандующий.

– Ты слышала о военном судне, которое выдвинулось с Весты? – спросила Хлоя, когда Анна вошла в дверь.

– Да. – Эту новость ей сообщили не меньше дюжины раз – и она уже бросила всякие попытки убедить людей в том, что выражение «военное судно» было здесь совершенно ни к месту. Изначально Сцилла была паромом, курсировавшим по маршруту Марс-Веста-Церера, но уже как десять лет была выведена из эксплуатации. Тот факт, что ее действительно отремонтировали и обновили, оказался сюрпризом даже для тех, кто следил за подобными вещами, а о ее текущих возможностях не было известно никому. – Но у нас нет никаких оснований считать, будто она сможет угнаться за Аркасом, или подобраться к нему достаточно близко, чтобы причинить хоть какой-то ущерб.

– Возможно, – неохотно согласилась Хлоя. – Но если Сцилла не сможет догнать их в полете, она вполне может запросить стыковку в нашем порту.

Ни о чем другом Анна сегодня и не думала. – Вход свободен для всех – если мы можем гарантировать, что у гостей при себе нет оружия. – Такова была официальная политика; все разночтения, понятное дело, заключались в слове «гарантировать». – Если они хотят обратиться в суд, если у них есть ордер с именем Тавернье…

Хлоя рассмеялась. – А как насчет вируса с именем Тавернье?

– По-твоему, они настолько бесцеремонные? – Плюхнувшись на диван, Анна почувствовала, как расположенная под кожей коллоидная жидкость вначале поддалась, а затем стала более жесткой. – Просто заявятся сюда и убьют его?

– Если это сойдет им с рук, то почему бы и нет?

– Агенты вестианской службы безопасности, разгуливающие по Церере, вряд ли смогут как следует затаиться. Если им так хотелось его прикончить, стоило заплатить тому, кто уже находится здесь.

– Верно. – Хлоя открыла оверлей от специалиста по космонавигации, который следил за движением обоих кораблей. – Так что на самом деле они, возможно, рассчитывают на перехват. Это не такое уже невозможное дело. – Величины погрешностей на всех проекциях по-прежнему были довольно большими.

Анне стало дурно.

– Ты ведь понимаешь, что у них нет ни единого шанса взять Аркас на абордаж? – Это было не просто ее собственное доморощенное мнение; тот же самый специалист в деталях расписал им отвлекающие маневры, благодаря которым на борт не смог бы проникнуть даже робот. – Если «план перехвата» и существует, он будет означать полное уничтожение судна.

Хлои обдумала ее слова. – Если только люди, которых они преследуют, не решат сдаться. Если бы мне пришлось выбирать между арестом и гибелью вместе с восемью сотнями пассажиров, я бы попыталась свести кровопролитие к минимуму. Не говоря уже о том, чтобы ухватиться за призрачный шанс спастись самой.

– Само собой. – Если не считать успешного спасения бегством, это был наилучший исход, который только могла себе представить Анна. – Но вопрос в том, действительно ли у них будет шанс взглянуть на ситуацию в таком ключе. Сцилле пришлось бы выдвинуть свое предложение в тот самый момент, когда люди на борту Аркаса будут готовы признать, что у них нет иных вариантов, кроме этих двух.

Хлои мрачно улыбнулась. – Но какие именно люди на борту Аркаса? Самые разыскиваемые вестианские преступники, экипаж, решивший взять на себя риск, подобрав их в космосе, или остальные пассажиры – которые, может быть, даже не знают, во что ввязались? Потому что если решать придется последним, то они, вполне вероятно, захотят как можно раньше остановить корабль и выдать преступников властям.

Если нам удастся вывести из строя оба коллектора, выработка электроэнергии упадет на тридцать процентов. – Николас сделал паузу, как бы ожидая услышать залп восторженных оваций, но его команда потенциальных диверсантов просто смотрела на него с тревогой на лицах.

– Но достичь этой цели мы сможем лишь при помощи дисциплины, – продолжал он. – Ничего нельзя записывать. Ничего нельзя хранить на каком бы то ни было устройстве. Навигация будет осуществляться исключительно вручную и на глаз. Если какое-то оборудование попадет в руки противника, там не должно быть данных, которые могли бы вывести на нас.

Камилла потеряла терпение; Николас говорил уже пятнадцать минут, но так и не затронул самого важного вопроса. – Коллекторы наверняка будут охраняться, – заметила она.

– Вас это не касается.

– Прошу прощения?

Николас посмотрел на нее со смесью раздражения и жалости. – Вам нужно сосредоточиться на ваших собственных инструкциях – не более того. Относительно своей роли в нашей миссии вы получите предельно четкие разъяснения, но если вы начнете рассуждать о посторонних вещах, это лишь помешает выполнению ваших основных обязанностей.

– Если меня схватят или убьют, это тоже может помешать выполнению моих обязанностей, вам так не кажется?

Оливье бросил на нее беглый взгляд, который отчасти выражал поддержку, а отчасти умолял сбавить обороты.

Руководитель их ячейки поднялся со своего места и сделал несколько шагов внутри круга, передвигаясь при помощи присосок. – То, что вы провернули со льдом, стало неплохой визитной карточкой. Никто не забыл проявленной вами инициативы. Но в нашем движении нет места для примадонн со смешанными приоритетами. Вам нужно сосредоточиться на вашем собственном задании и не рассчитывать на понимание плана в целом.

Камилла почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Смешанные приоритеты? Она бы с радостью заплатила утроенный налог за право рассмеяться в лицо каждому шуту, который бы сказал нечто подобное. Но именно таким был теперешний порядок вещей. Не обращая внимания на взгляды смущенных товарищей, она спокойно посмотрела в глаза Кодовому Имени Николас.

– Я понимаю, – ответила Камилла. – Я знаю, как исполнять приказы.

Три дня спустя, лежа в постели в квартире Оливье, они сравнивали выданные им роли. Камилле предстояло повредить кабель данных, которые, как она предполагала, был частью новой радиолокационной системы; для этого ей даже не пришлось бы выходить на поверхностью. Оливье, вооруженного устройством, которое он еще даже не видел, направляли к одной из тарелок. Было сложно представить, как бомба могла нанести серьезный ущерб сооружению такого размера, учитывая, что в космосе нет воздуха, способного стать переносчиком ударной волны, а сама тарелка настолько хрупкая, что любое локализованное усилие не разнесет ее на кусочки, а просто порвет в одном месте. Впрочем, после некоторого обсуждения – и сопротивления настойчивому желанию поискать в сети что-то, способное уличить его в содеянном, – Оливье пришел к выводу, что его «груз» может представлять собой нечто вроде генератора электромагнитных импульсов. Достаточно сильный индуцированный ток мог расплавить тонкую сетку, удерживавшую мембрану тарелки, и превратить ее в изорванную тряпку, которая могла деформироваться под действием одного только солнечного ветра.

– Это нечестно, – сказала Камилла. – Ты рискуешь куда больше остальных.

– Так же, как и ты – во время операции с вирусом.

– Теперь все иначе.

Оливье рассмеялся. – Да ладно, не будь такой жадиной! Весельем надо делиться!

Камилла приложила руку к его щеке. – Раньше, если бы меня поймали, я вполне могла сойти за любительницу покатушек. Мне бы никто не причинил вреда. Но это времена прошли, дорогой.

Оливье немного помолчал. – Но это, тем не менее, послужит доказательством, – добавил он.

– Доказательством чего?

– Что я верен делу, несмотря на ущербную родословную.

Камилла помрачнела. – Да на хер все это! И туда же пусть идут все идиоты с этого булыжника, которые никак не могут расстаться с мыслями о чистоте рода.

Оливье просто улыбнулся, не обратив внимания на ее выпад. – Наша цель вполне безобидна, – задумчиво произнес он. – От тридцатипроцентного урезания электроэнергии никто не умрет. Просто это их не на шутку разозлит, и они, наконец-то, поймут, что к проблеме нужно относиться на полном серьезе. – Месяц назад он предлагал сложить оружие; теперь же его слова звучали так, будто он пытался распалить самого себя, чтобы вжиться в свою новую роль.

– Главный вопрос в том, что означает относиться к проблеме всерьез: отменить налог или встать в позу, – заметила Камилла.

– Встать в позу из-за одного процента общего дохода?

– Дело не в деньгах, – ответила она. – Дело в том, как сильно они прикипели к словам Денисона. Их семьи обвели вокруг пальца, заставив провезти сюда дармоедов, и в течение ста лет это преступление оставалось безнаказанным. А теперь правосудие, наконец, восторжествовало – разве могут они после этого вернуться к старым порядкам?

– Кому есть дело до правосудия, когда не работают игровые серверы?

Камилла ткнула его с напускной укоризной. – Ты такой циник!

– А ты такая примадонна.

Она пихнула его в руку – с достаточной силой, чтобы заставить Оливье поморщиться. – Мои приоритеты будут поприоритетнее твоих приоритетов.

– А, но ведь в приоритизации приоритетов важен приоритет паритета.

– Я дам тебе сто долларов, если ты прокричишь это на следующем собрании нашей ячейки, сразу же как только Николас упомянет «СП».

Поразмыслив над ее условиями, Оливье сделал встречное предложение: Тысяча долларов – и мне придется это делать, только если он повторит эти слова три раза.

– Трус.

– Скупердяйка.

– Ну ладно, – согласилась Камилла. – Тысяча долларов. Я в деле.

– Гюстав на Аркасе! – восторженно объявил Оливье. – Гюстав! – Он обнял Анну за плечи и расцеловал ее в щеки.

– Чудесно, – ответила она. Хотя Анна и не представляла, кого они имеют в виду, новость, насколько она могла судить, была хорошей. Она проследовала за Оливье в квартиру; в гостиной собрались с полдюжины его друзей, и все они выглядели такими же радостными, как и он сам.

– Гюстав Бодель – это тот, благодаря кому большинству из нас удалось сбежать, – объяснил Оливье. – Он тайно вывел на поверхность сотни человек и помог им добраться до грузовых блоков. Возможно даже тысячи, если учесть тех, кто еще в пути.

– Мы только что узнали, – добавил Лорен. – Он не числился в списке «преступников», которых требовала вернуть вестианская служба безопасности, так что другие пассажиры просто умолчали о том, что он находится на борту.

– Понятно. – Анна не знала, как именно ей следовало отреагировать. – Я рада, что вашему другу уже почти ничего не грозит.

– Почти? – В отличие от нее, Стефан не отличался осторожностью в выражениях. – Остановить Аркас можно лишь при условии, что на борту Сциллы есть целая армия инженеров, которые все это время в поте лица трудились над созданием нового супероружия… и смогут подготовить его к развертыванию в ближайшие три дня.

Анна не собиралась спорить и портить собравшимся настроение. Аркас приступил к торможению, готовясь к встрече с Церерой, в то время как Сцилла продолжала лететь вперед на всех парах – за счет одной только этой стратегии расстояние между кораблями быстро сокращалось. Преследователи, строго говоря, не отказались от возможности пристыковаться к Церере; они всегда могли лечь на обратный курс, затратив больше времени и энергии. Их поведение, тем не менее, доказывало, что они не оставили надежду подойти к Аркасу достаточно близко, чтобы пустить в ход свою разрушительную мощь.

– Гюстав справится, – настаивала Моника, будто навыки, благодаря которым многие из товарищей этого человека в целости и сохранности добрались до Цереры, теперь могли каким-то образом сыграть на руку ему самому.

– Во всей этой истории с транзитчиками меня всегда ставил в тупик один вопрос, – призналась Анна. – Почему власти не стали пристальнее следить за грузом после того, как узнали о происходящем?

– Потому что всерьез останавливать транзитчиков никто из них не собирался, – ответила Селин. – Если Сивадье хотели улететь, туда им и дорога.

– Но мне казалось, что власти хотели взять транзитчиков под арест.

– Если бы мы попытались в открытую попасть на борт парома, у них бы не было выбора, – объяснил Лорен. – Или если бы они узнали, что кто-то из верхушки сопротивления направляется к грузовому блоку, то наверняка бы устроили слежку. Но пешкам, которые ничего не решали, разрешалось улизнуть. Таков был выбор: либо покинуть Весту по самому долгому и опасному пути, либо рискнуть и надеяться на лучшее, когда за тобой придут.

Анна хотела заметить, что канонизированный ими Гюстав, вероятно, не сталкивался с особыми рисками, если власти сами хотели, чтобы он препровождал Сивадье в изгнание, но вовремя спохватилась. Какие бы требования на нее ни возлагали правила приличия, держать язык за зубами ей следовало хотя бы из скромности. Какие бы риски вынесла она сама, если бы оказалась по ту сторону каменной реки?

– Думаю, теперь мне ясно, кто станет почетным гостем на вашей торжественной встрече, которую вы устроите через три дня, – сказала она.

Камилла плавно скользила в воздухе, направляясь домой из клиники по своему обычному маршруту; люди, которых она встречала по пути, казались незнакомыми, но ей, тем не менее, не давал покоя вопрос: могли ли они оказаться чуть более внимательными, чем она сама. Возможно, она и правда произвела едва заметное впечатление человека, который в это время зачастую пользовался таким маршрутом. Проблема, стало быть, заключалась в том, была ли нить случайных наблюдателей сплетена достаточно плотно, чтобы по ней можно было просчитать ее движения.

Отправиться к нему домой она не могла: сейчас это бы вызвало излишние подозрения. Недостаток подробностей в новостном сюжете мог оказаться намеренной тактикой, призванной спровоцировать ответную реакцию. Камилла положила голову на руки и спрятала лицо, пытаясь не поддаваться соблазну. Если бы он был на свободе и в безопасности, то связался бы с ней при первой возможности. Если он был арестован, его имя обязательно будет обнародовано во время первого слушания. Так или иначе ей оставалось только проявить терпение и ждать.

Она легла на диване, не выключая новости на тот случай, если будут объявлены какие-то подробности случившегося. Вот и все, – решила она. Они заявили о себе, сделали широкий жест, дальше лезть на рожон было слишком рискованно. Мирей погибла, а кто-то попал за решетку. Кто бы это ни оказался, цена уже была слишком высока. Пусть налогеры наслаждаются победой еще десяток лет или даже целое поколение, пока не найдут новый способ потешить свое эго с еще большим удовлетворением.

В дверь постучали, тихо и неуверенно. Еще не успев осознать причину, Камилла почувствовала, как кровь отлила от ее лица; ей подумалось, что это Лорен, который принес плохие новости. Она не смогла заставить себя свериться с камерой видеонаблюдения; пролетев через всю комнату, она просто распахнула входную дверь.

– Я знаю, что уже поздно, – сказал Оливье, – но мне надо было увидеться с тобой.

Дождавшись, пока за ним не закроется дверь, Камилла расплакалась.

– Что такое? – поддразнивая, спросил он. – В чем дело? Не переживай за того парня, мы найдем ему хорошего адвоката.

– Что там произошло?

– С ним? Без понятия. У меня все прошло гладко. Может быть, нам и не удалось завалить игровые серверы, но рано или поздно кто-нибудь выложит в сеть снимки расплавленной тарелки, и тогда грянет так, что мало не покажется.

– Нам придется… – Камилла нерешительно умолкла.

– Продолжать давить на этих ушлепков? Само собой! – Оливье зафиксировал ступни при помощи присосок и с восхищением поднял ее на руки. – Теперь на Весте не осталось безопасных мест. Вот что им нужно понять. Все в наших руках!

Когда наступил нужный момент, она не могла с уверенностью сказать, что окружающие ее камеры были выведены из строя помехами; ей сказали, что интерференция затронет только конкретные устройства, в то время как персональная связь будет работать, как обычно. Блокировка, тем не менее, должна была охватить достаточно большую площадь, чтобы охранные роботы не смогли сразу же заметить ее присутствия; учитывая, что из системы видеонаблюдения исчезнут целые десятки километров коридорного пространства, слепая зона не даст никаких подсказок насчет места вторжения.

Дождавшись, пока вокруг нее не останется ни души, Камилла схватилась за опорный канат и ускорила движение, несколько раз толкнув свое тело вперед. Пролетев мимо поворота, ведущего к ее дому, он продолжала двигаться по коридору еще около ста метров, пока не оказалась у входа в технический туннель. Красная предупреждающая надпись гласила, что вход закрыт для посторонних лиц, однако в лабиринте коридоров таких туннелей были тысячи – и даже граффити-вируса оказалось недостаточно, чтобы подтолкнуть инженерно-технический отдел к установке люков с биометрическими замками. Ей оставалось лишь надеть латексные перчатки, которые она прикарманила на работе, и, раздвинув пару цепей, проскользнуть внутрь.

Ширина туннеля составляла около трех метров; в его центральной части не было опорных канатов, а освещение и вовсе отсутствовало. Роботы, которые занимались техобслуживанием, и изредка наведовавшиеся сюда люди-рабочие, приносили источники света с собой, Камилла же, как только стал меркнуть свет расположенного позади коридора, переключилась на пассивное тепловое зрение. В инфракрасном свете окружающая обстановка напоминала картину эндоскопического сканирования, на которой опалесцентное свечение стен обнажало следы пульсирующей сосудистой системы города. Под действием силы тяготения она стала опускаться вниз, пока не нашла опору в виде равноотстоящих поручней, расположенных на дне – холодные силуэты на фоне подступавшего к ним сзади тепла – впрочем, точно такие же поручни находились на всех восьми гранях туннеля, имевшего в поперечном сечении вид восьмиугольника. При такой симметричной архитектуре чувство вертикали давало осечку, и часть ее мозга начинала воспринимать ось туннеля как «верх».

После того, как ей запретили пользоваться чипом инерционной навигации, единственным способом ориентации оставался подсчет пройденных люков. Ни один из них не вел к чему-то стратегически более важному, чему труба системы отопления; кабель, по которому передавались данные радиолокационной системы, пролегал вдалеке от подобных незащищенных мест, куда могли проникнуть чьи-то любопытные ручонки. Насчитав семьдесят третий люк по левую сторону, она ухватилась за поручень и, остановившись, распахнула его резким рывком.

Камилла осмотрела светящиеся трубы и более темные трещины в расположенной перед ней породе, вспоминая описание нужной щели со слов Николаса: «треугольное отверстие в левой верхней четверти, с температурой заметно выше фоновой». Естественная порода, в толще которой располагались эти трубы, прилегала к ним отнюдь не идеально – как прилегал бы на ее месте застывший вокруг труб бетон; какой бы точностью ни отличались роботы, построившие туннели, впоследствии в прорытом ими пространстве стали возникать бесчисленные изъяны и незапланированные пустоты: появлялись они по мере того, как осыпались или обваливались кусочки камней, не желавших сохранять идеальную геометрическую форму, которую им придали алмазные буры. Камилла не представляла, кто первым составил карту этого лабиринта из микротрещин и ходов – или каким образом эта карта попала в руки ее руководства – но переживать об этих мелочах предстояло кому-то другому. У нее была всего одна цель – как следует выполнить отведенную ей работу, чтобы Оливье смог без лишних рисков осуществить свою часть плана.

Крот, которого она выкашляла из укромного места, представлял собой устройство размером меньше сантиметра. Хотя у него не было других вариантов, кроме как использовать инерционную навигацию вкупе с предустановленными координатами, крот был оснащен защитой, расплавляющей устройство при попытке взлома, которая бы вряд ли произвела благоприятный эффект, окажись он внутри ее черепа. Камилла отогнала очередную волну переживаний: Можно ли идентифицировать человека, напечатавшего крота? Пусть его собрали не из фабричных компонентов, исходные материалы так или иначе должны были нести на себе определенный отпечаток. Но это была не ее проблема.

Камилла сдавила среднюю часть крота, чтобы активировать устройство и дождалась, пока он не начнет шевелиться, подтверждая успешную загрузку. Затем она протолкнула его в трещину. С секунду он оставался на месте, совершая волнообразные движения, а затем скрылся в глубине.

Закрыв люк, Камилла развернулась и направилась обратно так быстро, как только смогла. Она опережала график на десять секунд – но даже с учетом этой форы у нее в запасе оставалось лишь три минуты, прежде чем, согласно их оценкам, будет обнаружено и выведено из строя достаточно глушителей, чтобы ее движения снова стали видимыми. Ей нужно было вернуться домой, покинув поле зрения камер, так как в противном случае программное обеспечение, отвечающее за систему видеонаблюдения, заметит нестыковку в движении и выделит ее из общей массы как требующую более пристального внимания.

У входа в технический туннель она остановилась в темноте и прислушалась. По коридору эхом разнеслось бренчание натянутого опорного каната. Прождав показавшиеся вечностью секунды, пока мимо нее не пролетит тело случайного прохожего, она подалась вперед – и сразу же вернулась в свое укрытие. К ней медленно – мучительно медленно – приближались чьи-то голоса.

Камилла съежилась в тени, краешком глаза наблюдая, как уходят секунды. Чтобы добраться до дома, у нее оставалось чуть больше двух минут. Меньше двух. Полторы минуты.

Олухи, наконец-то, прошли мимо. Камилла дождалась, пока они не отойдут от туннеля на достаточное расстояние, чтобы у нее появился шанс избежать подозрений в том, будто она нагнала их, появившись из ниоткуда. Одна минута. Как быстро ей придется мчаться домой и насколько невинный вид она смогла бы придать такому поведению? Удалось бы ей не оставить в их памяти иного впечатления – как только власти призовут граждан сообщать о любых подозрительных личностях – помимо размытых очертаний женщины, которая пронеслась мимо, вполне вероятно, ощутив острую потребность в уборной?

Войдя в коридор, она поняла, что опоздала. Схватившись за опорный канат, Камилла осторожно придала своему телу ускорение, позаботившись о том, чтобы находившиеся впереди люди почувствовали ее приближение, но не догадались, когда именно она начала их преследовать; ей, впрочем, было ясно как день, что если она попытается добраться до дома за оставшиеся пятьдесят секунд, то ее бегство неизбежно осядет в памяти оказавшихся поблизости людей.

Приближаясь к этим копушам, Камилла заметила, как один из них обернулся и посмотрел на нее. Выражение на лице мужчины было нейтральным, но отнюдь не враждебным. Всего в группе было шесть человек, которые приятно проводили время за неспешной беседой. Они находились почти у самого поворота, ведущего к ее дому.

Камилла немного замедлила ход, дожидаясь, пока они не пройдут развилку, после чего ускорилась и подобралась ближе, вслушиваясь в разборчивые обрывки разговоров, возникавшие на фоне перекрывающих друг друга голосов и условных обозначений, понятных лишь посвященным. Тридцать секунд. О времени работы глушителей можно было только гадать; возможно, за ней уже пристально наблюдают. А может быть, у нее в запасе есть еще сорок или пятьдесят секунд.

Она поравнялась с группой.

– Прошу прощения? – Двадцать секунд.

– Да? – Выражение на лице женщины было открытым и доброжелательным; они не собирались относиться к ней с пренебрежением, обрекая весь план на неудачу. Камилла представила скальпель, разрезающий ей глазное яблоко, чтобы не дать себе расплакаться слезами благодарности.

– Я слышала, вы упоминали «Хрустальные павильоны», и мне просто захотелось узнать ваше мнение.

– Вы не читаете отзывы игроков? – спросил какой-то мужчина, выразив своим тоном скорее недоумение, чем подозрение.

– Понимаете… – Камилла неопределенно пожала плечами, не намекая открыто, что эти отзывы могли оказаться сфабрикованными. – Я собиралась выделить день, чтобы ее опробовать, но мне так часто доводилось чем-то увлечься и по полной вложиться в свой интерес, а месяц спустя обнаружить, что все это не более, чем… – Она снова ограничилась жестом. Она не знала нужного жаргона, а попытавшись импровизировать, поставила бы себя в глупое положение.

Поприветствовавшая ее женщина сочувственно закатила глаза. – Я тоже через это проходила.

Камилла отделилась от своего тела и стала управлять им, как марионеткой, заставляя выполнять все необходимые движения и прибегая к речи лишь в крайнем случае, когда промаслить взаимодействие с собеседниками по-другому не получалось. Группа друзей, горячо рекламировавших свою любимую тему, буквально приросла к одному месту и никуда не спешила. Учитывая, что их скорость, по ее собственным наблюдениям, все время менялась, они вполне могли оказаться на этой развилке гораздо раньше, еще во время работы глушителей – достаточно рано, чтобы столкнуться с Камиллой, когда она возвращалась домой с работы, и вместе с ней задержаться здесь на несколько минут ради общей беседы. Если на момент включения камер она будет казаться вовлеченной в их разговор, то, скорее всего, не вызовет никаких подозрений.

Пытаться обратить других в свою веру фанаты «Павильонов», наверное, могли до бесконечности, но именно она будет вызывать подозрение, если не выкажет желания вернуться домой. Услышав достаточно подробностей, чтобы со всем правдоподобием заявить, будто уговоры перебороли ее сомнения насчет пробного запуска игры, Камилла откланялась, на прощание горячо поблагодарив своих собеседников.

Улыбка непроизвольно осталась на ее лице и после того, как она своим обычным шагом направилась домой; не было нужды придумывать какую-то другую маску специально для камер. Когда она закрыла за собой дверь, фрагменты похвал в адрес игры все еще крутились у нее в голове. При следующей встрече с этими людьми притвориться уже не получится: ей точно придется опробовать эту игру лично.

Но не сейчас. Резкое изменение в характере пользования сетью – в то самое время, когда саботажники, вполне вероятно, отчаянно пытались разузнать, не выбыли ли из строя серверы, потреблявшие самую большую долю электроэнергии – могло, как минимум, превратить ее во второстепенную подозреваемую, за которой имело смысл понаблюдать на регулярной основе.

Приняв душ, она открыла оверлей с новостной лентой, чтобы посмотреть его за ужином. Пока что все самое интересное происходило где-то в другом месте: обзор недавних подвижек в различных политических диспутах на Земле занял больше получаса. Камилла сидела, дивясь самой мысли о том, что когда-то считала жизненно важным быть в курсе всей этой чепухи. Если говорить о влиянии на ее жизнь, Земля с тем же успехом могла и вовсе находиться в другой звездной системе.

Наступила полночь, а самой сенсационной новостью о событиях самой Весты по-прежнему оставалось неожиданная победа в волейболе. Она подумала о том, чтобы закрыть ленту и отправиться к Оливье; он говорил ей, что все это действо, по его представлению, должно было закончиться за пару часов, и хотя визит в такое время был бы отклонением от их привычного распорядка, он бы вряд ли настолько выделялся на фоне общего шума, чтобы запятнать ее репутацию.

Наконец, диктор сообщил: «Подозрительный мужчина был арестован при попытке проникнуть обратно в город с поверхности после предпринятой им атаки на ключевые объекты инфраструктуры. Инженерно-технический отдел подтвердил, что почти за пятьдесят минут до этого солнечный коллектор вышел из строя, но им удалось сохранить уровень энергоснабжения за счет имеющихся резервов – предотвратив тем самым широкую огласку диверсии, чтобы создать условия для принятия оперативных мер, в рамках которых все еще ведется работа. Слушание по делу подозреваемого состоится в течение восьми часов; новые обвинения, как ожидается, поступят в течение ближайших дней».

На этом все. Ни имени, ни лица, ни заснятых очевидцами кадров ареста или последующих перемещений заключенного. Новостная программа переключилась на другие темы, а Камилла продолжала таращиться на сменявшие друг друга изображения, поначалу будто онемев, но затем с ее губ посыпались едва слышные ругательства. Ее плечи задрожали, но она заставила себя сидеть неподвижно. Если это Оливье, то он, по крайней мере, еще жив. Если же саботажником оказался кто-то другой, то случиться могло все что угодно.

– Аркас, вам разрешается совершить стыковку в доке номер семнадцать. Вы подтверждаете получение посадочного маршрута?

– Подтверждаю. Спасибо, Церера. Увидимся через два часа.

Изображение капитана Бертона мигнуло и погасло. Анна почувствовала, как болит ее челюсть и с недоумением задумалась: неужели во время всего разговора на ее лице сияла идиотская улыбка? Ее помощник мог взять всю процедуру на себя, но она бы ни за что не простила себя, если бы проспала этот исторический момент в гамаке, пока машины обменивались друг с другом данными.

– Входящий звонок со Сциллы, – сообщил ее помощник.

– Ха! – Анна с восхищением хлопнула себя по колену. – С такой скоростью им немного рановато резервировать стыковочный док.

– Вы сами ответите на звонок или это следует сделать мне?

Анна взяла себя в руки. – Я отвечу.

Перед ней появилось лицо мужчины средних лет с пометкой «Капитан Виейра». Он замешкался, по-видимому, сбитый с толку несинхронностью их зрительного контакта; Сцилла по-прежнему находилась далеко позади Аркаса, отчего временной лаг ощущался гораздо сильнее.

– Я вас слушаю, Сцилла, – ободряюще сказала Анна. – Ситуация обескураживающая, но мы постараемся вам помочь.

– Церера, я хочу обратиться с вам с просьбой. Прием.

Анна едва не улыбнулась; ей еще не доводилось участвовать в разговоре, который требовал подобных формальностей.

– Сцилла, пожалуйста, озвучьте свою просьбу. Прием.

– Аркас находится на пути к вашим стыковочным докам. Мы передали в правоохранительные органы Цереры документы, согласно которым на борту парома находится более двухсот военных преступников. В соответствии со сказанным мы просим вас отказать Аркасу в стыковке. Прием.

Анна справилась с искушением опуститься до обычного сарказма. – Представители правоохранительных органов уведомили руководство порта, что подобные вопросы подлежат решению только в судебном порядке. У меня нет распоряжений отвечать Аркасу отказом. Прием.

– Церера, я прошу вас пересмотреть свое решение. Прием.

Анна нахмурилась, на мгновение лишившись дара речи.

– Сцилла, ваша просьба отклонена. Аркас получил разрешение на стыковку. Это не подлежит обсуждению. Прием.

Лицо Виейры не выразило удивления ее ответом, но зачем ему в таком случае было тратить время на все эти формальности? Ради того, чтобы самую малость поубавить гнев кого-то вышестоящих чинов, недовольного тем, что он дал своей жертве сбежать?

– Церера, считаю нужным сообщить, что мы внесли ряд корректировок в наш исходящий грузовой поток. Прием.

Сначала Анна засомневалась, не послышалось ли ей, но качество аудиопотока было безупречным. Получалась какая-то бессмыслица – разве что он угрожал обстрелять ее каменными блоками, поддавшись до странности беспомощному приступу раздражения?

– Сцилла, не могли бы вы объяснить суть этих корректировок? Прием.

– Мы перенесли оси вращения на другие грани блоков. Все остальные параметры остались без изменений. Прием.

Виейра продолжал смотреть на нее с невозмутимым выражением лица. Анна воспользовалась фильтром, чтобы скрыть свою реакцию, даже не успев в полной мере осознать значимость его слов.

Транзитчики путешествовали на каменных блоках, оставаясь приклеенными к осям вращения. Несмотря на то, что оставшиеся четыре грани куба, заключенного в защитную оболочку, испытывали соударения с другими блоками, «северный и южный полюсы» оставались в безопасности в течение всего рейса.

– Сцилла, какова цель этих корректировок? Прием.

– Обеспечить равномерный износ защитных оболочек, – ответил Виейра.

Ориентация оболочек систематически менялась при их повторном использовании в конце каждого рейса. В качестве оправдания эта фраза не выглядела и наполовину правдоподобной.

– Сцилла, не могли бы вы предоставить журнал корректировок? Прием. – Какие бы изменения ни внесли вестианцы, топлива, оставшегося в струйных рулях, должно было хватить, чтобы обратить их вспять.

– Церера, мы будем рады выполнить вашу просьбу, если вы выполните нашу. Прием.

Внутренности Анны будто сковало льдом. Хотя у этого разговора с самого начала не было иной цели, какая-то часть ее сознания упорно продолжала надеяться на то, что он каким-то образом свернет с намеченного пути – что формальность их общения уже сама по себе не позволит пригрозить массовой расправой.

– Сцилла, мы свяжемся с вами в ближайшее время. Конец связи. – Оборвав связь, она прокричала своему помощнику: «Вызови мне грузового инженера!»

Мира терпеливо слушала, пока Анна сбивчиво объясняла ей ситуацию.

– Они действительно могут это сделать? – спросила Анна. – Без нашего ведома, без нашего разрешения?

– Все меры безопасности направлены против вмешательства со стороны третьих лиц, – ответила Мира. – А за исходящий груз, пока он не войдет в пространство, подконтрольное получателю, отвечает экспортер.

– Но если они передали команды струйным рулям…, в них же должны сохраниться журналы изменений, которые мы можем считать?

– Нет, если вестианцы их стерли или повредили. Дайте мне секунду. – Мира отвернулась, переключившись на другой оверлей. – Я только что отправила запрос нескольким ближайшим блокам; чтобы сигнал дошел до остальных, потребуется некоторое время. У тех, что я вижу, в журналах нет ни одной записи.

Анна воспряла духом. – Это может означать, что они блефуют? Что никаких разворотов не было?

– Журналы не должны быть пустыми – в них должны иметься записи корректировок, которые центрируют положение граней перед каждым столкновением на пути блока. С уверенностью можно сказать только одно – журналы стерты.

– Твою мать. – Анна выбралась из гамака, чтобы встать на пол при помощи присосок, но теперь ей казалось, будто земля уходит из-под ног.

– Постойте, я могу проверить уровень горючего, – сказала Мира.

– Его нельзя сфальсифицировать?

– Нет, если только они не спланировали все это еще три года тому назад, когда пополняли запас топлива в начале путешествия. Я могу запросить уровень горючего непосредственно через аппаратную часть рулей, а количество, которое должно было потребоваться для настоящей балансировки, нам известно.

Анна ждала. Это был блеф, должен быть блеф. Если они действительно хотели устроить охоту на транзитчиков, то могли сделать это в любой момент. Тот факт, что Оливье, Лорен и другие беженцы сейчас находились в безопасности на Церере, доказывал, что вестианцы не убивали своих врагов, когда те пытались улизнуть.

Мира снова повернулась к Анне. – Я обнаружила потерю горючего, причина неясна. Но этого достаточно, чтобы сделать то, о чем они говорили.

– Это доказывает, что они не блефовали?

Мира помедлила. – Нет. Они могли потратить то же самое количество топлива на бессмысленные корректировки, которые в сумме просто компенсируют друг друга.

Анна отчаянно пыталась найти выход. – Предположим, что они действительно развернули блоки. Каков самый быстрый способ точно определить грани, на которых находятся транзитчики?

– Тепловой след с такого расстояния не засечь. Нам пришлось бы запустить зонд для облета грузового пояса.

Столкновения происходили раз в несколько дней – а теперь каждое из них с вероятностью один к четырем могло стоить жизни одному из транзитчиков. Облет при помощи зонда займет не один месяц.

– Мы могли бы повернуть пару неосевых граней каждого блока в осевое положение, – предложила Мира. – Выбирая их случайным образом. Если вестианцы действительно развернули каждый блок, то так мы хотя бы вернем в безопасное положение половину транзитчиков.

Идея привела Анну в ужас – и одновременно показалась до крайности соблазнительной. Азартные игры с человеческими жизнями на кону были достойны презрения, но лучше уж русская рулетка, чем пуля в каждой каморе. Вот только… нельзя было сказать наверняка, убирают ли они пули или, наоборот, добавляют. – Что, если вестианцы не разворачивали блоки? Или развернули только часть? – Ответный ход спасет половину транзитчиков на перевернутых грузах, но для тех, кто находился на незатронутых блоках, эффект со 100%-ой вероятностью окажется прямо противоположным.

– Тогда нам крышка, – неохотно признала Мира.

– Неужели мы больше ничего не можем сделать со струйными рулями? – умоляюще произнесла Анна. – Может быть, сдвинуть блоки с орбиты, чтобы они не столкнулись? Или перевернуть их на ребро?

– Для первого нам просто не хватит горючего. А столкновения, при которых удар не распределяется по всей грани, могут, как известно, раздробить и сам груз, и вспомогательный блок. У транзитчиков в таком случае, возможно, есть небольшой шанс выжить, при условии, что капсулы останутся невредимыми, и мы сумеем их выследить – но опять же, если мы проделаем это с тем, кто изначально находился в безопасном осевом положении…

Анна молчала; идей у нее не осталось. Если вестианцы могли удаленно стереть журналы событий, то наверняка пропатчили управляющую программу, чтобы та отклоняла любые не авторизованные ими команды струйным рулям. Возможность хакнуть их в ответ не исключалась, но какой в этом смысл? Без точного знания блоков, изменивших ориентацию, любой маневр имел шансы усугубить ситуацию.

– Как думаете, сколько транзитчиков сейчас в пути? – спросила Мира.

Число прибытий возросло до одного-двух в день, но с тех пор, как эти люди покинули Весту, конфликт только обострился. – Три тысячи, четыре тысячи, – предположила Анна. Ее ноги начала сводить судорога, но она продолжала стоять, будто прикованная.

– Вы можете… провести переговоры? – неуверенно спросила Мира. – Может быть, Аркас согласится выдать людей, на которых выписаны ордера?

– Я с ними поговорю.

Анна вызвала капитана Бертона.

– Скажите им все, что потребуется, – ответил он. – Скажите им, что когда они совершат стыковку, мы все будем ждать их на Церере у входа в шлюз, прямо в наручниках.

– Давать такие обещания бессмысленно. – Что, если вы минуете Цереру и согласуете добровольный осмотр парома командой Сциллы?

Бертон покачал головой. – Осмотр судна их не интересует. Если они сумеют подойти к нам на расстояние, с которого мы не успеем увернуться от их ракет, то просто разнесут нас на куски.

– Я понимаю, что такой риск есть, – признала Анна. – Но ведь есть тысячи транзитчиков…

– И это не я ставлю их жизнь под угрозу! – огрызнулся в ответ Бертон. – Я несу ответственность перед пассажирами и командой. Если вы просите меня совершить самоубийство, прихватив их всех с собой, то я, при всем уважении, вынужден ответить отказом.

– И как же поступите, если я аннулирую ваше разрешение на стыковку?

– Пристыкуюсь несмотря ни на что. Вряд ли вы успеете заблокировать каждый док.

– Мне не нужно блокировать доки. Я могу просто перекрыть все шлюзы. – Анна чувствовала, как в ее шее пульсирует кровь. Она грозила захлопнуть дверь перед лицом людей, которые обратились к ней в поисках защиты. Нуждаясь в защите. – Если вы не сможете зайти на посадку, то что, по-вашему, случится, когда мимо пролетит Сцилла?

– Вы просто бросите нас на произвол судьбы? Позволите им убить восемьсот человек?

– А вы позволите им убить четыре тысячи?

– Вы не знаете, блефуют ли они на этот счет, – ответил Бертон.

– А вы не знаете, что они откажутся от осмотра корабля, – возразила Анна. Никто не обязан был погибать. Все, что требовалось – это организовать мирную встречу.

– Мы идем на посадку, – заявил Бертон. – То, что вы сделаете со шлюзами, останется на вашей совести.

Оверлей закрылся. Анна почувствовала, будто осела от удара. Она не могла принимать такие решения – но кому еще их перепоручить? Это была ее и только ее работа.

Она закрыла глаза. Тот факт, что из-за Оливье ей казалось, будто она знает этих людей, лишь усугублял положение. Разве могла она стоять в стороне и просто смотреть, как вестианцы раздавят Камиллу этими булыжниками? А войти с ними в сговор и не пустить Гюстава на Цереру, продержав его взаперти, пока Сцилла не разнесет Аркас на куски?

Числа не оставляли повода для сомнений. Если только Виейра не лгал. Но ведь и угроза Аркасу могла оказаться надуманной. При прочих равных она была обязана встать на защиту транзитчиков. Если только Виейра не собирался сжульничать, оставив данные о разворотах блоков при себе. Но с какой стати ему это делать? Зачем Весте без особой нужды настраивать против себя все обитаемые миры?

Но разве тот же самый страх ответных санкций не должен был в любом случае помешать им устроить массовую казнь транзитчиков – даже если бы Аркасу было предоставлено убежище? Их слова просто обязаны быть блефом.

Но она это не знала. Не могла знать.

– Вызови Аркас, – сказала она своему помощнику. – До запланированной стыковки оставалось меньше девяноста минут.

Бертон появился перед ней с непроницаемым выражением лица.

– Мы можем подсунуть им фальшивку? – спросила она. – Выставить все так, будто вам отказали в стыковке – а на самом деле вывести всех в скафандрах? Аркас выйдет на временную орбиту, Сцилла пролетит мимо и… сделает то, что собиралась…, но на борту уже никого не останется. Мы тайно проведем вас внутрь и спрячем до тех пор, пока не сможем гарантировать безопасность транзитчиков.

Бертон замешкался. Анна попыталась расшифровать выражение его лица. Похоже, он не нашел ничего оскорбительного ни в самом плане, ни в рисках, с которыми была сопряжена эвакуация, но все же посчитал нужным взвесить за и против.

– Хорошо, – ответил он. – Нам это по силам.

Анна велела своему помощнику передать Сцилле, что Аркас не будет совершать стыковку, а затем приказала ему скоординировать процедуру эвакуации с навигатором парома.

Покидать Аркас, пока он не вышел на орбиту вокруг Цереры и не заглушил двигатели, было нельзя, но люди, по крайней мере, могли облачиться в скафандры и быть наготове, а их газоструйные рули – запрограммированы на доставку своих владельцев к шлюзам. Для этого пассажирам не потребуется никаких специальных умений или опыта, при условии, что Бертон и его экипаж удержат их от паники и не дадут наделать глупостей. Потребуется какое-то время, чтобы провести восемьсот человек через десять подходящих шлюзов – но здесь требовалось лишь терпение. В скафандрах они могли продержаться на поверхности Цереры в сто раз дольше, чем требовалось.

Анна пристально разглядывала изображенные перед ней проекции – аккуратную вереницу восьмисот тонких, как волосок, траекторий, отделившихся от круговой орбиты Аркаса, как нити паутины. Она чуть не сдала этих людей вестианцам. Теперь ее обязанностью было встретиться с ними лицом к лицу, поприветствовать их на входе в порт, как бы сильно ее ни донимали кричащие в голове вопли стыда и смущения.

Она медленно двигалась по коридорам; спешить, а значит, и скользить по воздуху, было ни к чему. Она подумала о той радости, которую увидит на лице Оливье при мысли о встрече с Гюставом. Хлоя винила Анну в том, что она ищет себе новую семью, но разве это было так уж плохо? Она была не в состоянии понять, через что прошел Оливье, но зато могла встать рядом с ним, порадовавшись, что ни ему, ни его товарищам не грозила опасность, и что со временем к нему вернется даже Камилла. Она бы никогда не разлюбила Сашу, но…

– Эвакуация началась, – сообщил ее помощник. Анна задержалась в коридоре, изучив оверлей, который транслировался портовым радаром. Реальность оправдывала прогноз, разворачивая перед ней точно такую же элегантную паутину.

– Входящий звонок со Сциллы.

Анна удивилась; она не рассчитывала услышать ответ прежде, чем Аркас разлетится на миллион осколков.

Я отвечу, – сказала она.

Перед ней появился Виейра. Анна не могла прочесть выражение на его лице, но оно явно не сияло триумфом победителя.

– Стало быть, вы сделали свой выбор, – сказал он. – Прием.

– Да. Аркас на орбите. Стыковки не будет. Прием.

– Мы все видим, – отрезал Виейра. – Вы эвакуируете людей. Вы укрываете преступников. Прием.

– Это неправда! – возразила Анна. – Прием.

– О чем вы только думали? – с упреком спросил он. – Мы находимся достаточно близко, чтобы различить скафандры. На данный момент их… тридцать семь. Прием.

По данным оверлея Анны их число равнялось тридцати девяти – но он определенно видел происходящее своими глазами, а не просто строил догадки. Бёртон наверняка знал, что этим все закончится. Может быть, он и задумался – на пару секунд – о том, как бы следовало организовать эвакуацию, чтобы все пассажиры были скрыты от Сциллы позади Цереры, но быстро понял все безнадежность такой затеи.

Молчание нарушил сам Виейра. – Вы не выполнили нашу просьбу, – сообщил он. – И мне очень жаль, но я не могу выполнить вашу. Сцилла Церере, конец связи.

Анна следила за трансляцией наблюдательного робота, показавшего ей бледную точку грузового блока, возникшего на фоне звезд. Остатки капсулы жизнеобеспечения были замечены с расстояния в пятьдесят тысяч километров, не оставив каких-либо сомнений насчет судьбы ее обитателя, но идентифицировать его на такой дистанции не представлялось возможным.

Тонкие обломки белого пластика и более темных композитных материалов, погруженные в оболочку груза, образовали знакомую картину разлета осколков в виде фрагментированных эллиптических колец. Робот сфокусировался на точке, расположенной примерно в метре от центра, положившись на накопленный флотом опыт относительно места, в котором с наибольшей вероятностью можно было обнаружить образцы тканей. Анна заметила небольшой островок блестящих серых чешуек в тот же самый момент, как программное обеспечение пометило его как объект, требующий более пристального изучения. Учитывая задержку во времени, ей редко удавалось внести вклад в сам процесс поиска, и все же стоять у робота над душой было отнюдь не бесполезным занятием: в тех редких случаях, когда их собственные стратегии давали сбой, человеческий глаз оказывался весьма кстати.

Ее догадка насчет чешуек оправдалась; на подготовку и секвенирование ушло полчаса. В базе родственных маркеров нашлось единственное и вполне однозначное совпадение: Тьерри Роко, двадцать девять лет. Результаты ДНК-анализа подтверждались датой отлета с Весты, которая соответствовала текущему местоположению блока.

Анна передала запись главному судебно-медицинскому патологу порта, чтобы убедиться в ее правильности, прежде чем оповещать членов семьи. Затем она отключила оверлей и качнулась из стороны в сторону, чтобы подавить приступ паники.

Когда в дверь позвонили, она взглянула на время. Прошло уже больше двух часов, а Анна до сих пор не понимала, что делает. Она перевела взгляда на изображение с камеры видеонаблюдения.

– Я буду стоять здесь, пока ты меня не впустишь, – сказал Оливье.

В последний раз, когда Анна попыталась поймать его на блефе, он простоял там несколько часов. Она открыла дверь и отошла в сторону.

Оливье подошел к дивану и сел. – Мне бы хотелось, чтобы ты посетила на поминки.

– Нет.

– Решать тебе. Но я бы хотел, чтобы ты пришла.

– Я не могу. Это было бы оскорблением для всех ее друзей.

– Они относятся к этому иначе, – ответил он. – Поверь, если бы все было так, как ты говоришь, я бы не стал подвергать тебя такому испытанию.

Анна покачала головой. – Я не могу.

– Я убедил еще троих отказаться от иска, – сказал Оливье. – Остается еще семь человек, но я не оставлю попыток. Они просто взбесились из-за того, что вестианцы все еще недосягаемы для их суда, но все, кто был на полном серьезе готов со мной поговорить, в итоге признали, что приговор против тебя не принес бы им никакого удовлетворения.

– У них есть на это право, – ответила Анна. – Тебе не стоит им мешать.

– Право? – Оливье состроил гримасу. – Единственное, чего они добьются, победив в суде, так это сделают Цереру более уязвимой перед будущими вымогательствами.

– У нас есть особое название для неспособности принять решение с учетом всеобщего блага – черты характера, которая заставляет человека ставить свои личные представления о том, что правильно, выше любых объективных критериев результата. Оно звучит как «моральное тщеславие». На Церере это едва ли не самое страшное обвинение. Так что на мой взгляд, у этих истцов есть довольно-таки неплохой шанс на успех.

– И ты правда хочешь стать показательным примером? Хочешь, чтобы другие люди боялись поступить, как ты?

Ответа у Анны не было. – Что я сделала? Убедила себя в том, что эвакуация останется незамеченной, что я смогу спасти Аркас безо всяких последствий.

– Ты взяла на себя риск, – твердо сказал Оливье. – Но приняла верное решение.

– Если бы я этого не сделала, погибших бы было на несколько тысяч меньше. Я видела их останки, размазанные по оболочке груза.

Оливье поднялся на ноги и подошел к Анне. – Выслушай меня. Алгоритмы, которые сравнивают числа и принимают все решения на этой основе, небесполезны – но если лицемеры, обвиняющие тебя в «моральном тщеславии», действительно хотят, чтобы все подчинялось такому порядку вещей, им следовало бы просто поставить свой миропомазанный алгоритм во главе общества и объявить, что проблема решена раз и навсегда. Отказав Аркасу в стыковке, ты бы не сделала выбор в пользу большего блага – ты бы просто лишила и себя, и всех остальных церерцев того, что придает всем этим числам хоть какой-то смысл.

Анна расплакалась. Оливье обнял ее за плечи. – Я не знаю, как мне следовало поступить, – сказала она. – Не знаю.

Оливье дождался, пока она не умолкнет. – Приходи попрощаться с Камиллой, – попросил он. – Нельзя просто сидеть здесь, считая тела. Приходи к нам и послушай о том, как она прожила свою жизнь.