Президентство Дональда Трампа началось со споров о количестве, в частности о количестве людей, присутствовавших на его инаугурации. В тот вечер газета «The New York Times» опубликовала цифры, согласно которым гостей на церемонии оказалось примерно втрое меньше, чем было на вступлении в должность Обамы в 2009 году, число которых, по некоторым оценкам, составило 1,8 млн человек. В подтверждение тому на суд публики явились изображения Национальной аллеи, куда более пустынной, чем в 2009 году. Это спровоцировало первую из множества пресс-конференций тогдашнего пресс-секретаря Белого дома Шона Спайсера. Он обвинил журналистов в стремлении «минимизировать беспрецедентную поддержку», которую снискал президент, и заявил, что собравшаяся толпа на самом деле была «самым большим собранием в истории инаугураций, и точка». В тот же день на собрании в штабе ЦРУ Трамп сообщил, что количество присутствующих было где-то между 1 и 1,5 млн человек.

Самые разные СМИ не замедлили подвергнуть Спайсера осмеянию. Не в последнюю очередь потому, что пресс-конференция проводилась в стиле пропагандиста, монотонно транслирующего линию партии, без разрешения журналистам задавать вопросы. Но в результате упорство Белого дома лишь возросло, что выразилось в появлении новых, пугающе философских оправданий. Советник Трампа, Келлиэнн Конуэй, резко опровергла обвинение Спайсера во лжи, заявив, что тот всего лишь озвучил факты, «альтернативные» тем, в которые верили журналисты. Через день на очередной пресс-конференции Спайсер сказал, что «иногда мы можем быть несогласны с фактами». Всего через 72 часа после принесения Трампом присяги создалось впечатление, будто Белый дом решил игнорировать понятие базовых критериев истины.

Начавшийся конфликт со СМИ как будто раззадорил президента, дав ему повод вернуться к эмоциональному и моральному популизму, так помогшему ему в ходе избирательной кампании. Фактически обоснованные, казалось бы, заявления прессы о посещаемости Трамп воспринял как предвзятость, элитизм и травлю. «Они нечестно унижают меня», – сказал он в интервью репортеру ABC News через несколько дней, подведя его к одной из галерей фотографий с инаугурации, видимо отражавшей столпотворение гостей под более подходящим углом. «Я назвал это морем любви», – сказал президент про фото. «Эти люди проделали путь из всех уголков страны, – а может быть, и мира, – непростой путь. И они были в восторге от моих слов». Для Трампа это не было простым «несогласием с фактами». Это было противопоставление двух эмоций: наглых ухмылок его критиков и любви его последователей. Хотя бы в этом он был прав.

Официальных данных о посещаемости инаугураций не существует. Служба национальных парков США перестала предоставлять свои оценки размеров толпы после скандала, разгоревшегося из-за численности участников «Марша миллиона мужчин», что в 1995 году привлек в Вашингтон множество афроамериканцев. Тогда служба насчитала примерно 400 000 посетителей, что (по очевидным причинам) дало повод слегка сомневаться в успехе этого события. Политические разногласия вокруг подобных обстоятельств побудили органы внутренних дел впредь более не заниматься никакими подсчетами.

Даже вне политики показатели численности толпы обычно весьма приблизительны: количество посетивших королевскую свадьбу в Лондоне, где в 2011 году венчались принц Уильям и Кейт Миддлтон, по разным оценкам, варьировалось от 500 000 до более чем миллиона человек. Самым объективным источником всегда были фото с аэростатов и спутников, сделанные по технологии, раньше созданной для слежки за советской армией, но и они не идеальны. Съемкам со спутника могут мешать закрывающие обзор облака, а плотность толпы искажается отбрасываемой телами людей тенью и цветом ландшафта, где они стоят.

Одной из ключевых особенностей толпы является то, что ее внешний вид может резко отличаться по плотности и размеру в зависимости от того, откуда на нее смотреть. Нет сомнений, что, выступая на фоне Капитолия в роли только что присягнувшего президента США, Трамп на самом деле видел уходящее вдаль тесное столпотворение. Так бы все и выглядело. Возможно, ему даже казалось, что посмотри журналисты с его точки зрения, они бы с ним не спорили. Организаторы маршей и протестов всегда были заинтересованы в завышении числа участников. Но, кроме этого, толпа выглядит (или кажется) гораздо больше с точки зрения тех, кто в ней участвует, чем тех, кто смотрит со стороны. Это можно считать неким подобием оптического обмана, но не обязательно обманом сознательным.

Распространение интеллектуальной техники в городской среде позволяет собирать больше данных для оценки перемещений людей, но это все еще неровня точной диаграмме. Можно отследить количество сигналов мобильников на определенной территории в конкретный момент времени или оснастить уличную инфраструктуру (например, фонарные столбы) специальными устройствами, но полученная информация по своей природе останется неточной. Это полезно для обнаружения резких скачков активности или движения, на что и нацелены технологии «умного города». Но тем не менее толпа так и остается стихией, не поддающейся объективной оценке.

Как бы абсурдно ни звучали заявления Трампа, Спайсера и Конуэй, все это в той или иной мере указывает на тот факт, что споры вокруг инаугурации явились иллюстрацией следующей темы: событие большого эмоционального значения, при котором эксперты оказались сравнительно бессильны в разрешении противоречий. Дело не просто в том, что толпа плохо поддается научным методикам обзора и подсчета. Слишком много стало голосов, не желающих подобного подхода в целом, среди которых организаторы, ораторы и прочие участники массовых собраний. Объективную, нейтральную точку зрения непросто найти и трудно отстоять.

Массовые шествия – явление столь же старое, как сама политика. Но после глобального финансового кризиса 2007–2009 годов они пережили новый всплеск популярности, в особенности на левом политическом фланге. Возникший в 2011 году протест против банков, движение Occupy Wall Street сделало массовые собрания центром своего политического предназначения, взяв холодный научный язык статистики и превратив его в знаменитый лозунг «Мы – 99 %». Политики левых взглядов, такие как Алексис Ципрас в Греции, Пабло Иглесиас в Испании и Джереми Корбин в Великобритании, дали новую жизнь тактике, где делается ставка на возможность собирать в публичных местах большие массы людей. И в этом случае масштабность шествий возбуждает ряд эмоций как у сторонников, так и у противников: энтузиазм, презрение, сопереживание, заблуждение, надежду и отвращение. Акции сторонников Корбина много раз сопровождались жалобами его последователей на некорректное их отражение в СМИ, несмотря на их видимую массовость.

Так какой же все-таки меркой можно оценить важность конкретной толпы? Насколько массовым должно быть шествие, чтобы считаться достойным освещения в СМИ? Что следует считать доказательством? Появление в сети Twitter фотографий, заявляемых как одно шествие, но на деле изображающих другое (обычно намного большее), только сгущает туман вокруг политики толпы. Насмешки идут со стороны тех, кто считает такие акции политически бессмысленными, исходя из контраста между успехами на улицах и успехами на избирательных участках. С другой стороны, анализ, последовавший за неожиданно высокими показателями Корбина на выборах 2017 года в Великобритании, показал, что его шествия оказали должное влияние на затронутых избирателей[5]. Но кто мог бы объяснить, как и почему?

Впечатление того, что мы вошли в новую эпоху власти толпы, усиливается ростом социальных сетей и их влияния. С XVIII столетия газеты и издательства обеспечивали сообщение по принципу «от одного ко многим», предоставляя информацию отдельным аудиториям читателей. Получатели в этих взаимоотношениях были в основном пассивны и, как следствие, в некоторой мере предсказуемы. Начиная с ранних 2000-х годов социальные сети обеспечили (а кое в чем и дополнили) данную систему связью по принципу «многие – многим», где информация гуляет по сети, подобно вирусу, намного менее предсказуемыми путями. Отдельные идеи или образы могут распространяться как будто сами по себе, заставая экспертов врасплох и вызывая экстраординарные ситуации в избирательных процессах. С целью обуздать вирусные и подражательные процессы в распространении контента были изобретены новые техники маркетинга и месседжинга. Со времен древности толпа была частью политики, но только в XXI веке в ее руках оказались средства для координации в реальном времени.

На первый взгляд споры вокруг размеров толпы, посетившей инаугурацию Трампа, могут показаться смешным конфликтом между фактами и вымыслом, реальностью и фантазией. Несерьезным противоречием, которое легко разрешило бы экспертное мнение, если бы только к нему отнеслись с должным вниманием. На деле же это служит нам отправной точкой к пониманию того непростого политического ландшафта, куда мы попали. Ландшафта, где нейтральные точки зрения пасуют перед куда большей значимостью чувств. Важность конкретной толпы в значительной степени существует лишь в восприятии наблюдателя. Где же в таком случае оказывается политика? И прослеживается ли в этой новой, хаотичной среде хоть сколько-нибудь заметная логика?

Эта логика, несомненно, есть, но, чтобы понять ее, нам следует отнестись к чувствам серьезно. В то же время мы должны временно вынести за скобки комфортные допущения представительской демократии. В знакомых нам идеях о власти в руках масс большинство людей согласно остаться дома и делегировать свои полномочия избранному представителю, судье, профессиональному критику, эксперту или комментатору. Предполагается участие профессионально управляемых партий, агентств, газет и издательств, через которых улаживаются разногласия, а правила игры для всех едины. Но чтобы это работало, большинство должно согласиться на молчание и довериться тем, кто говорит за них. Что, судя по всему, встречает все меньшую поддержку. По мере того как по всему миру падает доверие к политикам и к СМИ, растет популярность идей прямой демократии[6]. И нет оснований полагать, что эта тенденция в ближайшем будущем угаснет.

Когда политикой овладевает логика толпы, политика все меньше сводится к мирным выборам представительства и все больше – к мобилизации. На улице или в сети толпы не являются представителем кого-то другого, как то парламент для электората или судья для системы правосудия. Толпа не ставит цели высказываться от лица общества в целом, словно некая «генеральная совокупность» для социального опроса, как инструмент формирования представления, о чем думает нация. В чем толпы действительно значимы, так это в глубине чувств, что собрали столь много людей в одном месте и в одно время. Как и войны в воображении националиста, толпы позволяют всякому индивиду ощутить себя частью чего-то большего. Это обстоятельство необязательно значит что-то плохое, но оно сопряжено с рисками и оттого играет на наших нервах.

Критический вопрос с точки зрения политики в данном случае – кто или что обладает силой поднять народ? Как показал ряд мейнстримных политических кампаний, которые в последние годы спасовали перед лицом бунтов и новых конкурентов, обращение к объективности и доказательности редко мотивирует людей физически или эмоционально. Так что же толкает их на столь прямое противодействие и что ими при этом руководит? Этот вопрос волнует маркетологов, специалистов по брендам и связям с общественностью, не говоря уж о политиках. Социальные сети соревнуются за «взаимодействие» с аудиториями, стремясь удерживать наше внимание максимально долго, предлагая контент лишь как наживку. Когда слова и образы уже не более чем средство, чтобы мобилизовать или привлечь народ, не важно, насколько верно или объективно они отражают реальность. В этом и есть суть истерии вокруг «ложных новостей» и пропаганды. Однако все это мы уже проходили.

В 1892 году французский врач, исследователь медицины и по совместительству антрополог Гюстав Лебон ехал по Парижу верхом, но вдруг оказался сброшенным с лошади и чуть не погиб. После этого случая Лебон долго размышлял – а почему так произошло? Можно ли получить ответ на этот вопрос, изучив повадки лошадей? В поисках зацепок он принялся рассматривать фотографии животных, надеясь обнаружить физические признаки их психологии. Лебона сильно вдохновлял Чарльз Дарвин, чьи труды по выражению эмоций также опирались на визуальный анализ изображений. Рождение фотографии позволило науке объективно анализировать лица и эмоции. Впервые в истории даже мимолетное выражение лица можно было запечатлеть и изучить. Там, где раньше имелось место лишь теориям и описаниям, стал возможен гораздо более научный подход к изучению эмоций. Изучение лошадей все дальше увлекало Лебона в сторону вопросов психологии и того, как объяснить человеческое поведение исходя из физических и биологических факторов. Областью психологии, заинтересовавшей его в наибольшей степени, оказалась та, в которой он сегодня шире всего известен: поведение толпы.

Лично испытав на себе, как толпы могут влиять на инстинкты и поведение, Лебон жил в глубоком страхе перед их потенциалом. Получив в 1860-х годах в Париже медицинское образование, в начале Франко-прусской войны в 1870 году он возглавил полевой медицинский отряд. Унизительное поражение в войне и последовавшие летом 1871 года действия Парижской коммуны привили Лебону глубоко консервативные политические взгляды. Ему казалось, что Францию подвел дух пацифизма, привнесенный социалистическими идеями. Вера демократов и социалистов в народ означала отречение от военной силы и национальной гордости, которое, по мнению Лебона, необходимо было всячески пресекать. Под влиянием новых теорий об эволюции он подкрепил свою неприязнь к социализму рядом весьма сексистских и расистских идей о национальной культуре и военной мощи. Некоторые из них он почерпнул из лженауки тех времен, известной как краниология. Большую часть 1880-х годов Лебон провел в путешествиях по Азии и Северной Африке, где обнаружил массу антропологического материала для подобных изысканий.

В 1895 году Лебон написал свою самую известную книгу «Психология масс», предлагавшую исчерпывающий, хотя и пессимистичный, взгляд на механизмы психологии толпы. Главной характеристикой скопившихся вместе людей, утверждал Лебон, является замена множества индивидуальных «я» (а вместе с ними и тех логичных научных характеристик, что философы приписывают разуму человека) одной массовой психологией, потенциально способной заменить обыденное представление индивида о морали. «Существуют определенные идеи и чувства, – писал Лебон, – которые не появляются в сознании или не выражаются действиями иначе, кроме как в случае объединения индивидов в толпу»[7]. Когда это происходит, «способность к анализу и критическому мышлению, наличествующая у каждого из них поодиночке, пропадает»[8]. Предвещая будущие идеи Зигмунда Фрейда, Лебон считал, что толпа раскрыла опасную подноготную цивилизации, обычно скрытую самоконтролем индивида.

С точки зрения Лебона, республиканская Франция наглядно показала, что толпа – это постоянная угроза принципам истины и рассудка. «Когда структура цивилизации прогнила, именно массы всегда обеспечивают ее падение», – заявлял он[9]. Так происходит благодаря ряду механизмов, которые раскрывает «Психология масс». В первую очередь это ощущение огромной силы, создаваемое большим скоплением людей. Оно подталкивает индивидов к участию в действиях, которые в ином случае показались бы им необдуманными, аморальными или неловкими. Размер толпы имеет крайне важное значение, но влияние его заключается не в официальных статистических данных, а в эмоциональном уровне. Это и есть «море любви» Трампа. Именно размер толпы позволяет людям отойти от собственных персональных самоограничений и суждений, давая дорогу чувствам.

Милитаризм и ограниченность взглядов Лебона должны предупреждать нас об осторожности в обращении с его идеями. С его точки зрения, массы парижан отвратительны в своей глупости и недисциплинированности. Пессимизм Лебона в отношении культуры был еще мрачнее. Но его труды дают нам отправную точку для размышлений о политике толп. Для понимания поведения толпы нужно воспринимать ее как отдельный самодостаточный организм, со своими реакциями и странностями, – близко к тому, как когда-то Лебон хотел понять лошадь, что его сбросила. Чтобы стать частью толпы, говорит он нам, достаточно отбросить индивидуальность и погрузиться в общность больше, чем в себя. Из всего этого можно сформулировать такой стиль политической деятельности, где важнее не дебаты и законы, а физическое присутствие в нужном месте и в нужное время.

Но чем же это отличается от участия, скажем, в системе рынка или демократии? В конце концов, индивиды постоянно вступают в социальные институты, что сводят людей вместе, образуя нечто большее, чем просто сумму слагаемых. Согласно трудам Лебона, разница в том, что суть толпы в интимной связи, которую она создает между телами людей. Если в рамках рынка мы взаимодействуем через деньги, а в рамках демократии – через голосования, тексты и речи, толпа это в первую и последнюю очередь явление физическое. Она обеспечивает близость плоти, позволяя разнообразным чувствам проявляться и распространяться. Отдельные тела оказываются связаны в рамках единой нервной системы.

Те, кто 20 января 2017 года собрался на Национальной аллее, формируя «море любви» Трампа, могли посмотреть событие по телевизору или ограничить свое участие голосованием 8 ноября 2016 года, с последующим ожиданием того, какую политику станет вести Белый дом. Но они решили принести свои чувства, свои материальные воплощения на аллею. Аналогично основной целью движения Occupy было не раскритиковать Уолл-стрит, поспорить о финансовом регулировании или пролоббировать альтернативную экономическую политику, но, под стать имени, занять физическое пространство – использовать тела людей, чтобы сделать политическое поползновение неизбежным. Активисты других современных нам протестных движений, таких как Black Lives Matter или Greenpeace, используют присутствие людей, чтобы парализовать стратегически важную инфраструктуру (к примеру, аэропорты или хайвеи). Массовое молчание, в частности ежемесячные бессловесные шествия в память о жертвах пожара в Grenfell Tower в Лондоне, дает мощный посыл просто за счет того, что люди физически вместе. В пику страхам Лебона, история знает бесчисленные примеры мирного протеста толпы против угнетения. Их эмоции не меньше, чем при восстании, просто они другие.

Толпы ни в чем не аналогичны электорату, аудитории или читателям. Они не просто получают информацию, они реагируют. Одним из отличий толпы, считал Лебон, является ее подверженность влиянию процессов, схожих с заражением. В этом утверждении мы снова можем видеть влияние биологии на его убеждения: согласно им, идеи и эмоции распространяются в массах подобно инфекциям. «В условиях толпы любое чувство или действие заразно, – утверждал он, – и заразно в той степени, что индивид с готовностью жертвует своими личными интересами в пользу коллективных»[10]. В отличие от разумного публичного диалога, где для убеждения другого человека использовались бы аргументы и доказательства, в толпе зараза распространяется через ряд сознательных, бессознательных и телесных посылов. В рамках масс индивид не выбирает, принять ли ему идеи и поступки окружающих, его ими уносит. «Зараза столь сильна, – писал Лебон, – что способна навязывать индивидам не только конкретное мнение, но равно и определенные чувства»[11]. Толпа превращается в одну большую нейронную сеть, по которой чувство переходит от тела к телу с невероятной скоростью.

Лебон был убежден, что массы особенно чувствительны к впечатлениям, выражаемым ораторами, особенно теми, кто выглядит доминирующе и физически угрожающе. «Оратор, желающий направить толпу, должен злоупотреблять утверждениями, предполагающими насилие, – писал он. – Преувеличивать, утверждать, повторяться и ни в коем случае не пытаться что-то доказать логически – все эти методы убеждения хорошо знакомы тем, кто выступает на публичных собраниях»[12]. В присутствии подобного демагога массы проявляют заметное послушание, позволяя своим самым темным и примитивным инстинктам обратиться в сторону лидера. Этот популярный культ лидера похож на культуру военных иерархичностью и показательным насилием, но критически слаб, – согласно Лебону, – в дисциплине и организации, с которыми побеждают в войнах. Так, одаренные красноречием, но несдержанные персонажи могут получить в свои руки опасную силу.

В предположениях Лебона есть нечто парадоксальное. С одной стороны, он считал, что современные ему массы сделались под влиянием социалистических идей слабыми и пассивными, что народ более не годен для битвы. Но, с другой стороны, он разглядел скрытую в психологии толпы склонность к насилию, что может прорваться через верхний слой гражданской жизни в любой момент. Загадка масс людей заключалась в том, что те могли быть опасными, но в то же время трусливыми, реагировать как на избыток насилия, так и на его недостаток. Страх и агрессия часто идут рука об руку. Пессимист Лебон заключил, что толпа не годится ни для ведения войны, ни для поддержания мира. Однако более правильный подход к этой двойственности позволяет считать, что массы могут активно использоваться в целях, не относящихся к насилию. В частности, они позволяют выделить личные чувства страха и боли и отобразить их публично. Масса людей может собраться и создать угрозу; но они же способны собраться и продемонстрировать (или выразить солидарность) то, что находится под угрозой. Эта разница играет ключевую роль в создании политических альянсов и опровергает суждения тех, кто считает все популистские движения и действия толпы одинаковыми.

Лебон был прав в определении психологии толпы как отдельной сущности, проистекающей из нашего общего физического бытия, но его предположения о том, к чему это ведет, были излишне мрачными. Человеческое тело и его нервная система все же служат источником не только опасности и страха, но и сострадания. Способность чувствовать боль может спровоцировать паранойю и агрессию, но также сопереживание и осознание общей человечности. Если, как утверждал Лебон, психология масс обнажает те аспекты бытия человека, которые цивилизация подавляет, массы же могут использоваться для полезной терапии путем обращения к боли и страхам, что обычно не признаются. Обращаться к тем сторонам человечности, что издавна воспринимались как «иррациональные» рискованно. Но с ними надо что-то делать.

Столь восторженное отношение к чувствам масс может показаться странным, особенно для тех, кто привык понимать под политикой организацию партий, регулирование и принятие законов. В эпоху представительской демократии физическая мобилизация большого количества людей выглядит устаревшим явлением, интересным разве что меньшинству излишне пассионарных политических активистов. Но те процессы, что исследовал Лебон, можно проследить далеко за пределы политических собраний. Воистину, сегодня они влияют на нашу жизнь в гораздо большем количестве аспектов, чем он мог представить.

Современная нам тенденция «вирусного маркетинга» (скорее преследующая известных личностей, нежели публику в целом) является примером систематически распространяемых инфекций. По мере того, как наше поведение и общение все чаще подвергается цифровой обработке, как быстро продвигается развитие «эмоционального искусственного интеллекта» (или «аффективных вычислений»), становится возможным изучать движение чувств и эмоций внутри толпы с растущей научной точностью. Технологии цифрового «анализа чувств», использующие алгоритмы самообучения на контенте социальных сетей, движениях лиц и прочих телесных посылах, поднимают биологический подход Лебона к психологии на высоту целой индустрии маркетинговых исследований. Эмоциональное наполнение любого твита, взгляда или тона речи теперь может быть зафиксировано и проанализировано. Смарт-камеры способны распознавать лица в толпе, что было применено в пилотном проекте по наблюдению службами безопасности города Чунцин в Китае. В апреле 2018 года полиция города Наньчан применила аналогичную технологию, чтобы обнаружить подозреваемого в толпе на поп-концерте с 60 000 зрителей.

Современные политики понимают, что общественное мнение и впечатление часто меняют мелкие, с виду неинтересные вмешательства в большей степени, чем громкие формальные заявления. Страны с мажоритарной избирательной системой, как США или Великобритания, особенно подвержены влиянию тактики вирусных кампаний и внезапных столпотворений, коль скоро количество людей, на которых нужно воздействовать в ключевых регионах, чтобы повлиять на результат в целом, обычно довольно мало. Внимание к малозаметным, но влиятельным провокациям также характерно для теории подталкивания, когда законодатели стремятся оказать давление на наши суждения в быту, путем скрытого изменения того, как нам предоставляют возможность выбора. Из вышеприведенного следует, что логика толпы (как называл это Лебон) уже тесно вплетена в нашу повседневную жизнь, даже для тех, кто никогда бы и не подумал участвовать в шествии или пикете.

Многие из нас принимают тот факт, что мы подвержены эмоциональному заражению через повседневное общение. В самом деле, жить легче, когда тебя направляют социальные толчки и не нужно оценивать всякую ситуацию объективно. Было бы странно провести вечер в компании друзей, непрерывно отслеживая их с критической точки зрения, подвергая фактической проверке любое их утверждение и сопротивляясь всякому инстинктивному согласию или общему настрою. Для нас нет секрета в том, как мы физически чувствительны к социальным намекам вроде языка тела и даже к биоритмам, таким как сердцебиение. В личном или интимном общении это не важно. Но подозрения Лебона исходили из убеждения, что демократические движения проистекают из тех же эмоциональных, внушаемых сторон человеческой психики. В такой степени, что толпе важно не то, что было сказано, а какие чувства это вызвало. Фактически подобная заразность присуща не столько словесному, сколько визуальному и физическому взаимодействию. Когда идеи конвертируются в образы, а они влияют на наши чувства, последние начинают путешествовать внутри масс в форме «настроений», переходя от человека к человеку. Современная значимость логотипов и брендов, способных передавать идею или настроение без слов, лишь подтверждает, с какой силой визуальные образы могут влиять на поведение.

Вышеупомянутые принципы впервые стали доходить до будущих специалистов по рекламе примерно в то же время, когда Лебон сам занимался их разработкой. Исследования в области человеческого внимания, проводившиеся психологами в 1880-х годах, предполагали оценку передвижения взгляда в целях определения того, как разум реагирует на разного рода стимуляции. Первые эксперты по рекламе воспользовались этими технологиями, чтобы понять, как образы и бренды привлекают внимание потребителя. В 1928 году американец австрийского происхождения Эдвард Бернейс (племянник Зигмунда Фрейда) в своей работе «Пропаганда» предположил, что аналогичный научный подход достоин применения в политической сфере. Он предупреждал, что в плане анализа эмоциональной стороны общения политика отстала от бизнеса. Пока корпорации активно осваивали силу графики и звука, политики наивно цеплялись за слова, как главный инструмент влияния на публику. Бернейс был убежден, что демократия сможет выжить, только если политики прекратят беспокоиться о требованиях общественности и сосредоточатся на влиянии на настроение, тем самым добиваясь смирения народа со статус-кво.

Бернейс не видел противоречий между демократией и пропагандой, искренне веря, что его взгляд на науку об общественных отношениях необходим для спасения последней. «Нам необходима демократия лидерства, управляемая интеллигентным меньшинством, которое знает, как организовывать и вести за собой массы – утверждал он. – Что же это, власть посредством пропаганды? Если угодно, называйте это властью через просвещение»[13]. Бернейс полагал, что от демократии общество желает ощущения близости с его правителями. Не представительства или возможности высказаться, но чувствовать себя частью власти. Из этого следовало, что демократическими можно считать те правительства, которые понимают, как этого добиться. Альтернативы же были сопряжены с риском роста расхождений между несознательными, как считал Бернейс, желаниями народа и реальной политикой властей. В условиях всеобщего голосования пропаганда есть инструмент, необходимый для удержания демократии от скатывания в хаос.

Нужны ли вообще выборы или иные механизмы представительства для создания должной психологии масс, неясно. Одним из препятствий для политиков, как считал Бернейс, являлось то, что их общественное положение слишком облегчает привлечение к ним внимания, увеличивая вероятность освещения в СМИ и оставляя мало времени на размышления о более стратегическом подходе в обращениях к публике. Они медлительны в принятии на вооружение новых технологий связи с общественностью в силу своих устаревших представлений о представительской демократии и публичности в целом. Вопрос, которым они должны задаваться, утверждал Бернейс, это как лучше всего сочетать образы, звуки и выступления, чтобы добиться правильного настроения масс. Избрание президентом США бывшей кинозвезды Рональда Рейгана было бы, с точки зрения Бернейса, совершенно естественно. Когда в январе 2017 года в Овальный кабинет въехала звезда телевизионного реалити-шоу[14], закономерность стала еще очевиднее.

Сеть Интернет привнесла в мультимедийный аспект динамики масс новые формы, включая и те, что можно назвать «пропагандой». Тот факт, что Всемирная сеть является сферой как словесного, так и визуального общения, является ключевым в ее способности к влиянию на людей и их мобилизации. «Альтернативно-правое» движение сторонников превосходства белой расы родилось на онлайн-форумах, где посылы и настроения распространялись в виде картинок с мемами. Совсем не так действовали политические движения прошлого, чьей почвой были памфлеты, книги и статьи. Одно из исследований онлайн-пропаганды показало наличие трех десятков государств по всему миру, включая Россию и Китай, которые сознательно пользуются социальными сетями с целью манипуляции общественным мнением и поведением избирателей[15].

Современный страх перед пропагандой на деле указывает на более узкую проблему, в частности того, как быстро информация способна распространяться, если она выглядит и ощущается верной на визуальном и эмоциональном уровне. Исследования показали, что ложь распространяется по сети Twitter быстрее доказанных фактов[16]. И вновь мы оказываемся частью толпы Лебона, которым «фикция значима не меньше реальности». Читатель газеты «The Financial Times» может верить, что опирается лишь на факты, а никак не на образы. Но когда он размещает оттуда диаграмму в сети Facebook, то поступает так из-за уделенного там внимания данным и методологии или потому, что логотип и розовый фон внушают доверие? Становится все более очевидным тот факт, что образованная и проницательная публика обитает в своих отдельных пузырях распространения контента. Статистические же данные указывают на наличие определенных видов эмоционального резонанса, по-разному привлекающих или отталкивающих разных людей. Угроза появления «фальшивого» цифрового контента усиливается с ростом способности искусственного интеллекта к фабрикации видеозаписей.

По мере того как механизм заражения творит чудеса с людскими массами, отходят в сторону основополагающие западные понятия об индивидуальной анатомии («свободе воли»). Лебон уже не столько популярен среди читателей не за свои психологические исследования, сколько за утверждение, что вопрос главенства разума или тела так или иначе неоднозначен. Действия индивида внутри толпы «в гораздо большей степени зависят от спинного мозга, нежели головного», полагал он[17]. Нервная система, что создает боль, возбуждение, стресс, восторг, становится главным органом политической активности. Именно как существа, способные к чувствам, мы стали подвержены заражению настроением, а не как интеллектуалы, критики, ученые или хотя бы граждане. Это ставит под сомнение весь политический идеал информированного, рационального электората. Но для такого человека, как Эдвард Бернейс, это была куда более реалистичная основа для правления при демократии в эпоху всеобщего голосования и СМИ, чем публичные дискуссии. Вопрос в том, будут ли уроки психологии масс (и наука «пропаганды») должным образом усвоены лидерами, что еще верят в демократию, как оптимистично надеялся Бернейс, или это будет сделано их противниками.

Пока динамика толпы пронизывает всеобщую демократию, партии и лидеры должны стремиться мобилизовать, вовлекать общественность не просто на уровне политических предпочтений, но путем провоцирования энтузиазма и глубокого чувства участия. Популистские движения, как левые, так и правые, нарушают статус-кво посредством вливания в политический процесс все более широкого спектра чувств, страхов и физических потребностей. Как предупреждал Лебон, популизм может быть страшен в форме обозленной толпы. Но он же имеет потенциал повысить привлекательность и выживаемость демократии сверх пределов, диктуемых существующими парламентской и партийной системами. Динамика толпы помогает вернуть связь между политикой и глубинными человеческими потребностями, привнося общие чувства, в том числе общей уязвимости, непосредственно в общественную жизнь, не дожидаясь, пока журналисты или политики их там представят. Всплески популизма в Европе и США привлекли внимание к жизни и быту маргинальных слоев населения, до тех пор игнорировавшимся. Здесь определенно имеет место риск, но такова природа демократии.

Не следует думать, будто политика чувств априори предполагает преимущество за деспотичными «сильными» лидерами. Угроза такого исхода существует в отношении одной конкретной эмоции, а именно страха, который способен перерасти в опасность сам по себе. Исходя из всего, что описал Лебон, массы подвержены попаданию в порочный круг страха, где чувствительность к угрозам растет, а вслед за ней и истерия, до тех пор, пока просто ощущение насилия не произведет насилие реальное. Тогда нервные состояния могут балансировать на острие конфликта. Простое ощущение опасности производит растущую потребность в защите, которую деспоты компенсируют угрозами окружающим. Немалая часть нервозности, что одолевает демократию сегодня, проистекает не просто из того, что чувства заняли место рассудка, но скорее того, что возможные источники и природу насилия стало сложнее определить.

Когда 11 сентября 2001 года два гражданских авиалайнера врезались во Всемирный торговый центр, для насилия среди гражданского населения началась новая эра. Создавшийся настрой с тех пор проник в деятельность правительств, граждан и даже самих террористов. Последние и раньше искали способы или угрожали уничтожать здания с целью максимального публичного резонанса, но делали это с помощью средств, специально для того предназначенных: взрывчатки и огнестрельного оружия. 11 сентября отличилось тем, что таких средств не использовалось вовсе. В качестве снаряда применили гражданский самолет.

В дальнейшем террористы использовали таким образом и другой гражданский транспорт, в частности грузовики и легковые автомобили. Тактика въезда на машине в толпу впервые была опробована в Израиле, а впоследствии повторена в ряде таких городов, как Лондон, Нью-Йорк, Ницца и Стокгольм. Это негативно влияет на мирную социальную среду по ряду причин. Во-первых, подобная атака почти не требует от злоумышленника подготовки, тем самым снижая планку для в ином случае безвредного человека. Некоторые акты подобного рода были сразу названы «терроризмом», но оказались действиями психически неуравновешенных индивидов или простыми автоавариями. Во-вторых, такие события провоцируют подсознательное ощущение, что опасность может явиться откуда угодно, привнося риск в обыденные действия, такие как поход по магазинам или прогулка по городу. Более того, даже самое невинное поведение способно спровоцировать паранойю, если воспринимать его соответствующим образом.

Главным эффектом подобных событий является напоминание гражданам об их уязвимости вне зависимости от того, насколько богато или сильно их правительство. Там, где у террористов не хватает обычного оружия или политического влияния, спецслужбам, как ни парадоксально, сложнее с ними справиться. Конечно, несравнимо более разрушительные теракты все еще совершаются в бедных странах с использованием более традиционных средств вроде бомб и взрывчатки. Но эффект от атак в Европе был в первую очередь психологическим, так как привел к подрыву авторитета власти как гаранта безопасности. Когда при насилии отказываются от обычного оружия и используют вместо него другие средства, возможности служб безопасности значительно уменьшаются. Порочный круг страха упрочивается, а чувствительность к опасности растет.

Тенденция к использованию повседневных вещей в качестве оружия стала расхожей частью политического лексикона. Обитателей Кремля обвинили в попытках направить социальные сети на нарушение процедуры выборов и создание сумятицы в СМИ. Как и автомобили с самолетами, Facebook и Twitter могут применяться в качестве инструментов для диверсии или даже насилия, так как дают возможность распространять волнение и страх. Интернет-тролли отыскивают в сети мирные площадки и дискуссии, где изобретают инновационные способы сеять хаос просто потому, что могут. Ключ к использованию обычно безобидного инструмента во вред состоит лишь в том, чтобы рассматривать его с иной стороны, не в обычных целях, а в полном спектре возможных эффектов. В той же степени, при должном подходе, любые мирные занятия можно рассматривать как возможность посеять хаос и насилие, особенно при столпотворении. Службы безопасности просто неспособны предвидеть все возможные варианты того, что в первую очередь опирается на бесконечную изобретательность человеческого воображения.

Медиатехнологии играют здесь важную роль. Атаки 11 сентября 2001 года планировались с расчетом на телеэфир, с учетом которого между двумя ударами по Всемирному торговому центру была сделана пауза в 15 минут. Смартфоны и соцсети существенно расширяют набор действий, которые можно запечатлеть и показать на весь мир. Это позволяет совершать мелкие теракты и диверсии где угодно и рассчитывать осветить их как крупное событие. Когда есть возможность сделать очевидцем весь мир, бесчинства исподтишка становятся еще привлекательнее. Похожая проблема проявляется и в общественных дискуссиях, когда кто-то вмешивается, просто чтобы оттянуть внимание, без оглядки на сопутствующий ущерб. С другой стороны, обвинение выступающего в стремлении использовать какую-то проблему в своих целях предполагает его действия из нечистых побуждений (иными словами, вранья), что типично для политических дискуссий в сети.

Использование повседневных вещей в роли оружия размывает грань между войной и миром, привнося страх в политическую жизнь. Оно создает неоднозначность в понимании источников и природы насилия, отделяя их от признанных групп и явлений. Ханна Арендт вывела полезное отличие между понятиями «власти» и «насилия», которое проливает свет на причины нарастающего отдаления между вооружением и организацией. Власть, утверждала она, подразумевает способность к организации больших групп людей с привлечением правил, инфраструктуры и лидерства. Она обладает конструктивностью. Включает в себя бюрократические институты, планирование, соглашения и законодательство. Все это требует затрат на содержание. Власть не всегда ведет к желаемой цели, но не обходится без аккуратного собрания политических ассоциаций и иерархий, а в первую очередь самого по себе государства. Власть может опираться на военную силу, если речь идет об оккупации какой-то территории, а также в миротворческих целях. В своих действиях власть предсказуема и очевидна, что создает общее впечатление реальности и нормальности происходящего.

Насилие, в свою очередь, есть не более чем инструмент: оно подразумевает применение оружия, чтобы заставить кого-то действовать против воли. Оно ничего не строит, а лишь пользуется сиюминутной возможностью. Бомбардировки с воздуха являются примером чистого насилия, стремящегося уничтожить, не помышляя завладеть. «Насилие всегда способно разрушить власть, – писала Арендт, – из дула винтовки рождается самый действенный приказ, приводящий к самому немедленному и полному повиновению. Но власть родиться оттуда не может никогда». Это важное замечание для нашей задачи понять современные политические проблемы. Во множестве отношений мы гораздо лучше научились нейтрализовать возможности для насилия (с обычным оружием и без), нежели насаждать власть. Хотя они не всегда используются, тем не менее они есть и определяют политический настрой.

Арендт утверждала, что на практике власть и насилие почти всегда идут рука об руку. Правительства стараются легитимизироваться посредством законов, процедур и выборов («власть»), но вместе с тем пользуются тюрьмами и спецслужбами («насилие»). Террористы добиваются известности через насилие, но обычно тоже имеют стратегию, лидеров и спонсоров для достижения своих политических целей. Но факт превращения вещей в оружие указывает, что насилие стало проявляться независимо от власти. Такие средства, как автомобили и соцсети, используются во вред, просто потому что это возможно. Кибератаки и взлом порой случаются исподтишка, но, как и направление автотранспорта в толпу, призваны указать на слабость цели. По мере того, как люди все больше ощущают бессилие – в особенности если это еще и кажется по какой-то причине унизительным, – тенденция использования вещей мирного назначения в качестве оружия лишь возрастает. Распространение хаоса есть альтернатива контролю над порядком.

Эффект от подобной тактики в первую очередь психологический, но это не повод не считать такие случаи проявлением насилия. Урон наносится ощущениям безопасности и доверия, которые позволяют разношерстному социуму существовать, и на чье место приходит нервозность. Власть гражданских и демократических институтов распадается, не оставляя себе замены. Акты насилия не всегда являются причиной снижения доверия к правительству, но они – часто нарочно – поддерживают и ускоряют его.

Вопрос в том, как мы поступаем с ощущением физической уязвимости? Какую динамику толпы оно производит? Лебон полагал, что массы быстро переходят к насилию, особенно если их ведет за собой безрассудный и харизматичный лидер. Он опасался, что в толпе личное ощущение слабости способно внезапно обернуться «чувством неодолимой силы, что позволяет поддаться инстинкту, который в одиночестве был бы подавлен»[18]. Коллективное ощущение положения жертвы может нарастать вплоть до появления агрессии. Политические шествия могут создать настрой воинственного или мятежного формирования, чтобы показать потенциал собранной физической силы. Ультраправые группировки Польши и Венгрии использовали массовые шествия как тонкий намек на вероятность насилия, несмотря на то, что поддержка авторитаризма в этих странах не выше среднего и ниже, чем в Великобритании[19]. Гибель Хетер Хайер в Шарлотсвилле, штат Вирджиния, в августе 2017 года из-за столкновения с быстро ехавшим автомобилем прямо во время протеста против шествия сторонников превосходства белых, явилась шокирующей демонстрацией насилия, которое может быть нарочно вызвано в местах большого скопления людей.

Настроение озлобленной толпы способно быстро перерасти в желание и торжество конфликта как средства для общего ободрения и очищения. Сам Лебон видел войну как полезный антидот против социализма и избыточной демократии. Националисты давно жаловались на влияние пацифистов, «либеральных элит» и (в последнее время) «политическую корректность» как факторы подавления единства и боевого духа народа. Известный ТВ-персонаж, знаменитый националист и бывший советник Трампа Стивен Бэннон резко высказывался о моральном стержне американского общества, который, по его мнению, ослаб под гнетом глобализации и может быть восстановлен лишь войной. «Есть ли еще та твердость, – вопрошает он, – то упорство, что мы видели на полях брани?»[20] Единственный способ вновь их обрести, на взгляд Бэннона, это вновь вступить в бой.

Тем не менее ощущение уязвимости часто имеет весьма разнообразные последствия. Недавняя история знает случаи, когда массы собирались для противодействия насилию, а не ради него. Движения за гражданские права и антивоенные движения породили много величайших демонстраций послевоенной эры. В 2018 году шествия «Марша за наши жизни» прошли с протестом против слабых законов о регулировании огнестрельного оружия, сразу после школьной стрельбы в Паркленде, штат Флорида, выведя на улицы сотни тысяч людей. Перед лицом насилия эти массы несли другие эмоции, не воинственные, но вопреки, собрав множество людей вместе, как знак общей человечности, а не общей угрозы. От физической уязвимости не уйти, а потому вопрос в том, как научиться с этим жить. Важным преимуществом масс, что выступают против насилия, является то, что их чувства не эксклюзивны: создаваемый ими настрой имеет потенциал отвечать человечности в целом, а не уникальному положению замкнутой группы жертв.

Не существует единственного верного способа отличить толпу «за насилие» от таковой «против». Как сказал Мартин Лютер Кинг, «бунт – это язык, на котором говорят неуслышанные». Когда речь идет о привлечении внимания или обращении к массам, нарушение порядка имеет свою особую силу. Злоба и ярость более чем способны направлять людей и координировать их, особенно в сети. В условиях «экономики внимания», когда все СМИ находятся в состоянии конкуренции, выражение недовольства привлекает больше взглядов, нежели спокойствие и рассудительность. Исследования социальных сетей показывают, что вирусное распространение текстов более интенсивно, если там наличествует большая доля «моральных эмоций»[21]. А потребность во внимании тем более является движущей силой всех троллей. Движения за гражданские права, кампании в защиту окружающей среды и мирные протесты обычно не могут полностью отказаться от тактики хаоса, который бы помог собрать больше людей. Однако мы можем задаться вопросом, толпа собралась, чтобы указать на страдание или чтобы создать угрозу? Стремится она внушить страх или противостоять ему? Эти отличия в корне определяют сущность демократических движений и политических требований, что могут последовать после.

Впечатление, что обычные слова становятся оружием, служащим для подрыва доверия и распространения страха, стало повсеместным в эру социальных сетей, в эпоху троллинга. Частью проблемы является то, что мы никогда толком не знаем, где граница между насилием и просто словами. Особенно это сложно в сети, где метафоры на тему насилия обычное дело, но угрозы все еще могут считаться преступлением. Студенты университетов вызвали к себе неприязнь со стороны старшего поколения и консерваторов, взявшись за такие практики, как «отлучение» от медиаплощадок тех, кто показался «оскорбительным», использование «trigger warning» для обвинений в том, что определенный культурный контент содержит признаки насилия, и создание «безопасных пространств» («safe spaces»), где определенные политические взгляды считаются неприемлемыми. С точки зрения множества критиков, все это чистой воды цензура и не может служить оправданием для ограничения свободы слова. Более обоснованными эти тактики выглядят как инструменты привлечения, посредством которых группировки определяют, с кем им делить пространство и внимание.

Преображение публичных дискуссий в нечто наподобие театров военных действий часто провоцировалось шовинистическими идеологиями, стремящимися в первую очередь устрашить и унизить своих противников. Такие деятели, как Майло Яннопулос и Джеймс Делингпол из «Breitbart»[22], посчитали нужным понимать демократию как поле брани, где сильный должен задавить слабого. Порой они прибегают к более пацифистским идеям «свободы слова», когда им это выгодно, но превращение интеллектуальной дискуссии в форму насилия практиковалось этими агрессорами не в меньшей степени, чем столь ненавистными им «снежинок». Утекшая в сеть переписка между Бэнноном, тогда еще автором «Breitbart», и Яннопулосом, датированная концом 2016 года, включала в себя следующие сентенции:

Кто после этого сможет хоть сколько-нибудь уверенно заявлять, что метафоры про насилие не связаны с насилием реальным?

Такова неприятная реальность, с которой предстоит бороться. Злоба, запугивания и ложь, что прокрались в СМИ и гражданское общество, подрывают институты, не создавая им альтернативы, способны придать толчок в крутое пике страха и взаимных подозрений. Ультраправые политики, часто имеющие косвенную поддержку масс на улицах и в сети через запугивание, успешно ведут за собой тех, кто обездолен или чувствует бессилие. В Европе Евросоюз играет роль козла отпущения для националистов, объясняющих, почему их общество не становится богаче и безопаснее. Выражаясь словами Арендт, насилие становится привлекательным, когда власть кажется недоступной в силу того, что «элиты», видимо, все присвоили себе. Сопротивление этим националистическим поползновениям не может опираться просто на разгон непокорных масс. Ему необходимо определить иной набор чувств, чтобы создать иной тип масс.

Спустя три месяца после инаугурации Трампа новая толпа наводнила город Вашингтон. «Марш за науку»[24] был заявлен, как «первый шаг в глобальном движении в защиту жизненно важной роли науки в наших здоровье, безопасности, экономике и государственном строе».

Отчасти данное шествие было ответом на серию тревожных назначений и реформ, осуществленных администрацией Трампа и угрожавших публичному статусу и финансированию научных исследований в ряде областей. Одним из таких шагов было назначение известного противника вакцинации и конспиролога Роберта Кеннеди-младшего председателем комиссии по «безопасности вакцинации и научной благонадежности». Среди прочих были урезаны бюджеты НАСА и Агентства по охране окружающей среды США (АООС) в части климатических научных исследований.

С более широкой точки зрения это шествие продемонстрировало разочарование в том, что новая администрация сочла возможным воспринимать доказанные наукой истины как личные взгляды и мнения ученых. Американские консерваторы уже бросали вызов влиянию современной науки в ряде областей, особенно биологии, где теория эволюции ставит под сомнение религиозные верования. Но восхождение Трампа как будто лишь ухудшило проблему, не просто посеяв сомнения там, где ученые видели факты, но привнеся хаос в политический дискурс, как если бы «реальность» совсем прекратила накладывать какие-либо ограничения.

В противовес этому откату назад «Марш за науку» продемонстрировал, что эксперты тоже могут иметь поддержку населения. В эпоху политики масс, когда эмоции выше доказательств, шествие вышибало клин клином. Похожие тенденции выявил марш «За единую Европу», прошедший месяцем ранее в Лондоне, где сторонники Евросоюза собрались, чтобы показать свою собственную популярность в период, когда националистические движения, поддерживавшие Брекзит, казалось, доминировали на британской политической арене. Но у «Марша за науку» нашлись и критики. Необычным стало то, что большая часть критики исходила от тех самых людей, которых шествие было призвано защитить.

Одним из таких критиков был профессор физики Джеймс Гейтс, ведущий специалист по теории струн и бывший советник Барака Обамы:

Тот же вопрос часто ставился перед движениями вроде Occupy, когда их винили в отсутствии позитивной повестки. Но ученых скорее раздражало само впечатление, будто они ведут себя вызывающе, но не рационально. Эксперт в области политики в отношении науки Роджер Пилке-младший утверждал, что ученым следовало «более научно» подходить к использованию публичных кампаний, и хотя сам марш был законной формой демократического волеизъявления, нашлось не так уж много доказательств тому, что оно помогло достичь целей, какими бы они ни были.

«Марш за науку» был открыт для всех и проходил сразу в нескольких городах. Он не был собранием лишь ученых и технократов, хотя нечто подобное уже имело место в феврале 2017 года в Бостоне, по случаю ежегодного собрания Американской ассоциации содействия развитию науки. Защитники «Марша за науку» могли возразить, по-своему логично, что их шествие послужило точкой сбора для тех, кого волнуют вопросы климата, школьного образования и вакцинации – не говоря уж о стабильном потоке лжи, который продолжает исходить из Белого дома. Даже если марш мог показаться каким-то нарушением общественного порядка, то, не исключено, так было к лучшему.

Самый большой риск, связанный с акциями подобного рода, заключается в превращении здравого смысла и объективности в политические ценности, неотличимые от любых прочих – ценности, которые необходимо обосновывать, защищать и строить на их основе коалиции. Вступая на путь политических акций и политической полемики, ученые рискуют превратить «факты» в такой же предмет политических противоречий, каким их уже считают религиозные консерваторы, отрицатели климатических изменений и прочие конспирологи. Беспокойство вызывается тем, что поддержка науки становится лишь очередной формой общих взглядов и эмоциональных тенденций, замкнутых в конкретных культурных прослойках и регионах, но нигде более. Как мог бы предупредить сторонников «Марша за науку» Лебон, вы обращаетесь к эмоциональной силе толпы на свой страх и риск. И если уж ринулись в гущу политики настроений и предположений, то не сможете в любой момент вернуться к объективности и здравому смыслу. Если считать, что в толпе чувство заменяет рассудок, то, вероятно, «Марш за науку» прямо вредит собственной цели.

Согласно идеалистическим представлениям современной науки, ученые не похожи ни на представителей масс, ни на политиков, поскольку способны отличать собственные эмоции от строгих наблюдений. Им дано различать, что есть факт, а что – вопрос личных взглядов, этики или эмоций. Это обусловлено тем, что, входя в лабораторию или отправляясь на полевые исследования, ученый может отвлечься от личного и выполнять функцию нейтрального звена между собираемыми данными и их интерпретацией, которая в итоге появляется в научных журналах. В отличие от цифровых СМИ, ученые стараются не торопиться: эксперт осуществляет сбор данных аккуратно, анализирует их критически, а затем делает выкладки в определенной стандартом форме, не делясь первыми попавшимися впечатлениями, что пришли ему на ум. Похожим образом, выступая в роли советников, ученые должны стремиться быть, как это называет Пилке, «честными брокерами», нейтральным звеном между теми, у кого есть политический вызов, и теми, кто разрабатывает законы. Ученых должны заботить лишь доказательства, лежащие прямо перед ними, а не эмоциональная атмосфера вокруг них. Способность экспертов держать под контролем – а часто и игнорировать – собственные чувства играет критически важную роль в создании их научного авторитета.

Иными словами, ученые претендуют на наше доверие и уважение, обещая представлять суждения без искажений. Их данные являются достоверным отражением природы. Их публикации – достоверной интерпретацией данных. А их роль советников у законодателей – естественным продолжением этой интерпретации. Доверие к науке – это доверие к способности людей понимать и записывать события объективно, оставляя при себе собственные эмоции и предпочтения. Когда ученые объясняют нам, что происходит, мы готовы «принять их слова на веру», не пытаясь каждый раз проверить всё самостоятельно. Аналогичное доверие оказывают профессиональному журналисту, бухгалтеру или врачу, ожидая от них достоверного (пусть и в рамках специальности) описания того, что они увидели и поняли. Таким же образом мы полагаемся на чиновника или офицера полиции, полагая, что их записи будут правдиво отражать реальные факты. Именно эта способность четко и надежно интерпретировать устные свидетельства и письменные документы тут же испаряется, по мнению Лебона, как только человек делается частью толпы. Именно это происходит в наши дни, по мере того как доверие к базовым институтам представительской демократии и профессиональным СМИ снижается.

Журналисты, судьи, эксперты и прочие разного рода «элиты» сегодня под огнем. Все меньше и меньше людей верит в их независимость. Их способность отражать истину нейтрально, будь они учеными, профессионалами, журналистами или политическими советниками, теперь ставится под сомнение в среде тех, кто более эмоционален и в большей степени себе на уме. С точки зрения многих популистов, элита журналистики изображает независимость, но определенно предпочитает политиков, близких им самим в плане образования и культурных особенностей, не желая ставить под сомнение привилегии последних. Ученые-климатологи утверждают, что предоставляют факты, но затем – как кажется их критикам – идут на поклон к экологическим НКО. Экономисты претендуют на «научность», но ведут себя враждебно по отношению ко всякому, кому не дана истина об очевидной пользе свободы торговли. Обвинения сводятся к тому, что все они, в некотором смысле, пользуются своим общественным положением в частных интересах. Проще говоря, сплошные лицемеры. И, по наблюдениям Арендт, если и есть на свете вещь, всегда готовая превратить внимание в озлобление, – даже пуще несправедливости, – это лицемерие[25].

Порой всплывает вопрос, почему антипатия в отношении «элит» редко проявляется в неприязни к богачам. Каким образом такие толстосумы, как Беппе Грилло, Аррон Бэнкс, Андрей Бабиш или Питер Тиль, могут называть себя лидерами движения против элит? Ответ: в отличие от журналиста, правительственного клерка, члена парламента или юриста, богач никогда не стремится выступать от чьего-либо имени, кроме своего. Они не претендуют на публичный статус, а следовательно, не могут быть лицемерами. Очевидная заносчивость эксперта или политика сводится к попытке представлять бестелесную, беспристрастную точку зрения, недоступную обычному предпринимателю, потребителю, участнику толпы или пользователю Twitter. Так, в тот момент, когда любая из этих фигур собирает свою толпу или демонстрирует эмоции, ее противники считают себя правыми.

Популизм как слева, так и справа есть на деле протест против тех или иных систем общественного волеизъявления, – по сути разоблачение наших «представителей» как лояльных лишь себе циников и лицемеров. Взаимоотношения между политиками и народом, «основными СМИ» и реальными событиями, наукой и реальностью – все это начинает рассматриваться как мошенничество. Когда доверие к одной из этих групп элиты разрушается, имеет место эффект и в отношении репутации прочих. Когда люди перестают доверять системам представительства в целом, а в особенности системе политической, им перестает быть интересно, что считается «правдой», а что «ложью»[26]. Когда сами основы государственного строя лишаются доверия, лжецы получают слушателей и даже уважение.

Фраза «Не моим именем!» стала одним из самых популярных лозунгов на антивоенных протестах, предполагающих, что наши так называемые избранные представители на деле представляют вовсе не нас. Марин Ле Пен отлично воспользовалась культурной близостью между французскими политиками и крупнейшими газетами, назвав их «медиаполитической системой» или просто «la caste». Когда репортеры новостных агентств Восточного побережья, таких как CNN или «New York Times», появлялись на шествиях сторонников Трампа, те регулярно обзывали журналистов «The Clinton Media». Это показало, что те 61 % населения, что в 2016 году проголосовали за Трампа, не доверяют СМИ, в отличие от 27 % – избирателей Клинтон[27]. Сам термин «политкорректность» теперь может использоваться, по сути, против всякого, кто считает, что публичные высказывания не должны быть такими же, как мнение в личной беседе.

По мере того как техническая разница между личным и публичным рушится, становится все сложнее поддерживать идеал «беспристрастных» народных избранников. С субъективной точки зрения личная неприязнь в отношении ученых столь же сильно вредит репутации их исследований, как и критика их научных методов[28]. Вездесущие цифровые СМИ привели к тому, что личные позывы и причуды публичных фигур оказываются общеизвестными, давая поводы желающим бить тревогу и разоблачать и делая скандал почти неотъемлемой частью общественной жизни. Все эти мелочи в итоге помогают разрушению веры в саму возможность действовать «в интересах общества» и отказываться от личных чувств и желаний. В противовес этой якобы показухе толпа является тем, чем себя и заявляет: рой человеческих тел, собравшихся вокруг общих чувств, дела или лидера. Никакого представительства нет, лишь мобилизация с той достоверностью эмоций, которая технократам и элитам, видимо, не дается.

Дилемма, которую проиллюстрировал «Марш за науку», постоянно встает перед многими экспертами и профессионалами, когда те сталкиваются со своими современными противниками: сохранять впечатление рациональности и называться за это «холодным», «наглым» или «чуждым» или же показать какую-то страсть и в итоге считаться ничем не лучше своих критиков. Это та нерешаемая дилемма, которую тролли стараются реализовать в сети, демонстрируя враждебность, вызывая ответную реакцию, чтобы потешаться над жертвой. Это ловушка, из которой нельзя просто сбежать.

В большинстве случаев самым мудрым будет вообще не ввязываться. Однако это же дает сигнал, что общественное положение и статус экспертов уже не те, что раньше. Это показывает, что политика масс и мобилизации, описанная здесь, теперь неизбежна, даже для тех, кто предпочитает действовать исключительно исходя из объективных «фактов». Экспертам некуда деться, кроме как признать «платформу», которую они себе избрали, решить, с кем они ее делят и насколько это мудрое решение. Но вероятно, это давно назревшее побуждение очнуться для тех, кто едва ли когда-нибудь обращал внимание на политический эффект тех знаний, что они производят, а потом делят с публикой. Если даже независимым экспертам приходится защищать свое общественное положение путем мобилизации народной поддержки, нет сомнений, что мы являемся свидетелями существенного исторического сдвига.

Многим хотелось бы, чтобы обычная политика выжила путем простого повторного признания уже существующих центров экспертизы и технократического управления. Такой возможности нет. Ученые могут не считать себя активистами, но им надо с чего-то начинать, и «Марш за науку» стал первым примером того, что из этого получилось. Сама возможность «нейтральной» точки зрения поставлена под сомнение различными экономическими и технологическими обстоятельствами, которые необходимо осторожно отследить и понять. Изоляция знания от ощущения более не очевидна. Политика масс понемногу вкрадывается в сферы, когда-то доступные лишь экспертам и официальным представителям, неся множество ужасающих, но, не исключено, и позитивных последствий.

Современная мечта об объективном, технократическом правительстве находится под серьезной угрозой. Но если мы хотим понять почему, нам всем в первую очередь необходимо уделить больше внимания происхождению авторитета экспертов и сопутствующего ему идеала «неполитизированного» взгляда на мир. Полезной стороной сегодняшней турбулентности является то, что она заставляет нас по-новому взглянуть на институты и традиции, которые мы ранее принимали как должное. Стремление возвысить факт над ощущением имеет долгую историю, сокрытую политикой. Если можно спасти или вернуть хоть что-то из былого идеала беспристрастной экспертизы, нам необходимо понять его происхождение. И вместе с тем мы узнаем, что «факты» никогда не появлялись из ниоткуда, но суть продукт грамотного дизайна институтов, который тем не менее сегодня нуждается в обновлении.

В декабре 2009 года Национальное ревизионное управление Великобритании (НРУ) опубликовало доклад, в котором давалась оценка эффективности государственных расходов по одной из статей. В этом нет ничего примечательного. Делать оценки эффективности реализации и последующих эффектов от общественных проектов – это прямое назначение НРУ, аналогично Счетной палате в США. Эта работа важна, но не зрелищна, и привлекает мало внимания СМИ. Но доклад декабря 2009 года оказался намного более заметным, наиболее чувствительным в части фундаментальных функций современного государства. В нем давалась оценка эффективности затрат на решение правительства провести санацию банковской системы осенью 2008 года, но выводы были более далеко идущими. Эта оценка также позволила увидеть, какова политическая власть экспертов, которая, как потом станет ясно, имеет отношение к поискам как мира, так и истины. Негативная реакция в их отношении может показаться иррациональным отрицанием самой истины, но чаще это отрицание более широкой политической платформы, с которой осуществляется управление обществом. Здесь на кону не только истина, но и то, каким образом формируются чувства безопасности и доверия.

НРУ оценило средства на спасение банков в 850 млрд фунтов стерлингов – в то время почти половина ВВП страны. В эту сумму также вошли приобретение долей в банках RBS, Lloyds, Northern Rock, обеспечение гарантий, страхование активов, обеспечение ликвидности и ссуды финансовому сектору. Правительству удалось это сделать благодаря значительному росту займов у населения, и в результате за период 2007–2011 годов национальный долг Соединенного Королевства почти удвоился. Спасение финансового сектора получилось беспрецедентным и драматичным и было достигнуто путем ряда срочных решений, принятых узким кругом политиков и советников, часто поздно ночью или по выходным, когда банки были закрыты. Скорость и масштабы происходящего заметно превосходили стандарты обычной бюджетной программы. Тем не менее в НРУ пришли к выводу, что, исходя из доступных свидетельств, меры были «оправданны».

850 млрд фунтов стерлингов хватило бы на содержание всей Национальной службы здравоохранения в течение примерно восьми лет, а потому знание, что деньги истрачены не зря, успокаивает. С другой стороны, каково было экспертам проводить аудит столь эпохального предприятия? Был ли у них выбор, могли ли они сделать какой-то другой вывод, с учетом того, что стояло на кону? В НРУ понимали, что действуют за пределами того, что любой аудитор в состоянии научно объяснить. «Трудно представить масштабы последствий для общества и экономики, если бы позволили разориться основным банкам», – признавал доклад. Вероятно, аудитору в самом деле трудно дать научные объяснения, опираясь на публичные отчеты и цепочки документов. Но это доступно для всякого, кто хоть немного пытается осознать масштабы роли банков в поддержании общества таким, каким мы его знаем. Давайте ненадолго попробуем представить себе это.

Банковский кризис осени 2008 года случился после годичного периода, в течение которого банки все с меньшей охотой давали кредиты друг другу (это явление известно под названием «кредитный кризис»). Если бы банкам позволили разориться, доверие к банковской системе скорее всего исчезло бы. Начались бы давки в отделениях банков, остановить которые можно было бы лишь закрыв двери, вместе с этим прекратив выдавать любые кредиты. Со стороны клиентов было бы логично изъять из банкоматов как можно больше наличности, пока банкоматы не опустеют. Банки не станут их снова заполнять, а обработка платежей будет приостановлена. Без банков, которые могли бы обеспечить общество займами и наличностью, способность потребителей и бизнеса приобретать что-либо друг у друга продержалась бы несколько дней.

Внезапно так называемые «развитые» капиталистические общества оказались бы охвачены проблемами личного выживания. В наш век «поставок с колес» супермаркеты не запасают продуктов больше, чем населению хватило бы на несколько дней. Вероятно появление взаимоотношений вроде мирного бартера, но появятся они не сразу и едва ли будут способны содержать сложные цепочки поставок и индустриальное производство, что позволяют членам современного общества пребывать сытыми и в тепле. В то же время антиутопические фантазии о людях, мародерствующих ради выживания, станут правдоподобнее. Вернутся примитивные формы самозащиты и самообеспечения. Поддержанием порядка могла бы заняться армия, если бы только гражданское общество не было так раздроблено.

Предположительно, именно вышесказанное было тем, что подразумевали в НРУ, говоря о грозных последствиях не только для экономики, но и для общества, если бы правительство не сделало то, что сделало. Чрезвычайность финансового кризиса стала напоминанием о хрупкости социальной стабильности и центральной роли денег в поддержке взаимного доверия. По сути, деньги это лишь обещание («Обязуюсь выплатить предъявителю по его требованию…», как говорится на британских банкнотах), которому необходимо доверие. Благодаря сложным механизмам банковской системы и государственным законам, это обещание стало достойным передачи между незнакомыми людьми. Если же денег не станет, сама возможность цивилизованного и мирного обмена может последовать за ними. К примеру, выбор, перед которым летом 2015 года Евросоюз поставил правительство Греции, был таким – либо согласиться на денежную помощь, но под большие обязательства, либо, откажись они от первого, получать помощь гуманитарную для разрешения социальной катастрофы, неминуемо случившейся бы после финансового коллапса. Таким образом, деньги являются главным миротворцем.

Но когда напряженность от финансового кризиса спала, из тени на свет попали технократы из самого сердца нашей финансовой системы, вышедшие из тяжелых времен намного более могущественными, чем до них. Массовые гражданские беспорядки были предотвращены, но круговорот денег оставался на волоске от высыхания еще несколько лет. Как говорилось в одной известной метафоре, финансовая система пережила подобие сердечного приступа, и восстановление было долгим, коль скоро механизмы, ответственные за перекачку денег по жилам страны, – иными словами, банки, – оставались в критическом состоянии[29]. За исцелением довелось надзирать центральным банковским органам и их никем не избранным экспертам, чьей задачей было не дать системе снова развалиться.

Методика, примененная в Великобритании и США, а потом и Еврозоне, называлась «количественным смягчением». Она предполагала закупку банками активов пенсионных фондов на сотни миллиардов фунтов стерлингов. Согласно этой стратегии, деньги прокачиваются через банковскую систему (при этом пенсионные фонды остаются при своем), что, как предполагалось, со временем возродит банковское кредитование. Но главным секретом данной практики явилось то, что центральные банки изначально сидели без денег: те были созданы путем приписывания цифр к балансам на счетах пенсионных компаний, добавляя аналогичную прибавку к обязательствам в своей финансовой отчетности.

Подобным образом были аккумулированы значительные суммы: 4,3 трлн долларов в США, 2,4 трлн долларов в Еврозоне и 400 млрд фунтов стерлингов в Великобритании. Если считать целью предотвращение еще одного финансового инфаркта, то все сработало, однако польза для экономики в более широком смысле была в лучшем случае неопределенной. Последствия банковского краха все еще отзывались резким падением прибыли и производительности, особенно в Европе. Язык экономики оказался недостаточно способен отразить всю степень случившегося шока, из-за чего в ход пошли метафоры жизни и смерти. Энди Халдейн, главный экономист «Bank of England», пояснял, что экономические потрясения, подобные случившимся, страна видела только во времена войны[30]. Но именно экономисты из центральных банков и казначейств обрели достаточную силу, чтобы протолкнуть нас через это опасное время. Им была поставлена задача принимать решения быстро, с максимальными последствиями, но почти без шанса на консультацию или публичное обсуждение. Неужели это все, что можно было ожидать от экспертного сообщества?

Подобные события типичны для недоразумений и противоречий, ныне опутавших политические позиции экспертов и способных вызвать подозрительность и презрение к последним. Появление количественного смягчения совпало с тем, как Чайная партия в США зациклилась на объявлении такой политики чистейшим примером государственной коррупции, посредством которой финансовые и правительственные элиты получили возможность безнаказанно залезть в карманы своих сограждан. Не помогла и чрезвычайная сложность реформы. Немногие экономисты оказались способны высказать заметную уверенность в предсказании возможного исхода. Когда реформа была завершена, «Bank of England» на собственном сайте признался, что «сложно сказать, сработало ли количественное смягчение и насколько хорошо». Одним из неоспоримых преимуществ новой реформы было обогащение богатых за счет роста стоимости активов (включая недвижимость), еще больше усилилось ощущение, будто имеет место заговор элит против простого народа[31]. Что еще могло побудить экономических технократов и впредь оставаться объективными и аполитичными?

Еще более захватывающим обстоятельством во всей этой истории было то, как сошлись в ней воедино вопросы экономической экспертизы, вроде построения моделей или анализа рисков, и чрезвычайное положение в стране. Только что мы доверяли экспертам, обещавшим дать нам объективную картину мира; теперь же мы позволили им принимать решительные меры против угроз самой ткани цивилизованного общества. Финансовые регуляторы и центральные банки нанимают специалистов, исходя из их познаний в экономике и математике, но на сей раз эти специалисты оказались в гораздо более ответственном положении.

Растущая доля экспертов, подобранных по политическим критериям, в государственных органах (в Великобритании таких экспертов называют «специальными советниками») в сочетании с политически ангажированными кружками в гражданском обществе привели к тому, что сегодня поиски фактов и поиски власти часто пересекаются. Карьерный рост, связующий технические реформы и коммуникативные способности с высшими коридорами власти (на примере Эмманюэля Макрона и Дэвида Кэмерона), разрушил «аполитичный» образ экспертов в глазах очень многих. Популисты правого крыла сделали своей мишенью центральные банки, когда видеоролик кампании Трампа в 2016 году обвинил Джанет Йеллен (в то время главу ФРС) в сговоре с воротилами Уолл-стрит, а британский евроскептик Джейкоб Рис-Могг назвал Марка Карни, главу «Bank of England», «противником Брекзита». Технократы более не изолированы от политики, и любые попытки представить объективность бесстрастной перестали восприниматься всерьез.

Чтобы понять совместную эволюцию экспертного сообщества и современного государственного устройства, следует начать со времен, когда война и мир были переплетены куда более смертельно, нежели сегодня, а вопросы истины касались жизни и смерти. Состояние постоянной физической угрозы и нервозности со временем привело стремление к миру в положение основного политического приоритета в Европе. За каких-то пятьдесят лет зародились ингредиенты, что в итоге составят технократию и станут истинной основой современного государства. В Великобритании она будет включать в себя бюрократические гражданские службы, экономических советников-экспертов, профессиональную контрактную армию, государственное финансирование науки и основание «Bank of England». В этом узком историческом окошке теснятся корни современных нам элит и умов. И что в действительности демонстрирует нам история, так это то, что многие наши надежды на «истину» подогреваются страхом насилия не в меньшей степени, чем жаждой познания.

Пока в Англии на протяжении 1642–1651 годов бушевала гражданская война, философ Томас Гоббс жил во Франции, где работал над серией философских сочинений. Кульминацией этой работы в 1651 году стал шедевр Гоббса – «Левиафан». Эта книга навсегда определила ландшафт современной политической философии. К моменту ее написания Гоббс уже разменял седьмой десяток и вел весьма насыщенную жизнь. Он давно служил репетитором у графа Девонширского, что давало ему возможность наблюдать английскую политику тех дней с недоступной простому обывателю перспективы. Благодаря этим связям Гоббс еще юношей объездил всю Европу, познакомившись в ходе своих путешествий с несколькими первопроходцами современной науки, в том числе с Фрэнсисом Бэконом (у которого позже служил секретарем). В 1630-х годах Гоббс познакомился с анатомом Уильямом Гарвеем, первооткрывателем системы кровообращения. Не исключено, что философ впоследствии даже пользовался услугами великого доктора.

Гоббсу довелось жить во времена самых долгих и кровавых религиозных войн, когда-либо бушевавших в Европе. Начавшаяся в 1618 году Тридцатилетняя война разгорелась на почве разногласий между католическими и протестантскими германскими княжествами, но втянула в свою орбиту также Швецию, Данию, итальянские государства и Польшу. Сошедшиеся на полях сражений армии вели себя жестоко и непредсказуемо, не упуская случая ограбить и подвергнуть насилию попавшихся под руку мирных граждан. Религиозная рознь послужила триггером войны, но ее сутью быстро стали вопросы территориального и династического доминирования. На момент заключения знаменитого Вестфальского мира в 1648 году, заложившего основы современного нам понимания национального суверенитета, война унесла жизни восьми миллионов человек.

Во Францию Гоббса привела простая и универсальная эмоция: страх. Благодаря своим политическим связям и положению он имел возможность наблюдать вблизи, как в Англии на протяжении 1630-х годов нарастали противоречия между парламентом и королем. И хотя Гоббс пытался придерживаться нейтралитета в этом конфликте, одна из его работ, опубликованная в 1640 году, была истолкована как выступление в защиту короля. Гоббс действительно имел тесные связи с королевской семьей, что позволит ему стать учителем математики принца Уэльского, будущего короля Карла II, когда оба они окажутся в изгнании во Франции. Кроме того, Гоббс все больше подозревал, что его труды могут быть истолкованы как атеистические, и это послужит поводом для его ареста. В 1640 году Гоббс покинул Англию.

Политическая и религиозная обстановка в Европе середины XVII века была такова, что ряд интеллектуальных и философских направлений были весьма рискованными. Поставить под сомнение политический авторитет церкви (что и делал Гоббс) означало навлечь на себя обвинения в атеизме. Доминирующие философские школы того времени, унаследовавшие идеи еще у Аристотеля, сами раздирались жестокими теологическими противостояниями, касавшимися природы морали и базовых представлений о сущем. Под знаменем одной истины против другой бушевали настоящие битвы. Гоббс не испытывал ничего, кроме неприязни, к «школярам», разжигавшим эти начетнические диспуты. В конце концов он был убежден, что философия и наука призваны создавать основу для мирного сосуществования, а не для жестокого конфликта. Уже по этой причине его идеи сегодня стоит воспринимать всерьез.

Гоббс был глубоко впечатлен открытиями анатомов, вроде Гарвея, и астрономов, таких как Иоганн Кеплер и Галилей. Главным залогом научного прогресса, как ему казалось, было принятие математики и геометрии в качестве основы для всякого утверждения. Идет ли речь о вращении планет или циркуляции крови (или, как мы увидим позже, обращении денег), в основе всегда одно и то же: не абстрактные моралистические спекуляции, а законы математики, управляющие движущимися телами. Геометрия раскрывает базовые правила физической реальности.

Было бы неверно говорить, что изучение математики или геометрии противоречит религии. Пионеры науки, в том числе сэр Исаак Ньютон и Бэкон, верили, что постижение физической механики природы есть путь приближения к Богу. Для множества протестантов, в особенности для кальвинистов, изучение математики было примером «благих трудов», достойных божественного одобрения[32]. Согласно этому философскому подходу, созданный Богом мир есть машина, предназначенная для использования людьми, и понять ее устройство – наша моральная обязанность. Гоббс в какой-то степени соглашался с этим, утверждая, что геометрия «единственная наука, которую до сих пор Богу угодно было пожаловать человеческому роду». Однако он не собирался привлекать для объяснения математики и геометрии теологию[33]. Разум должен оперировать только светскими понятиями.

Обращаясь к разуму, Гоббс верил, что философия могла бы направлять научный интерес. Наука же, как мы теперь знаем, в те времена называлась «натурфилософией», поскольку еще не исключила из своего ведения чисто философские проблемы – вроде вопросов о природе причинно-следственных связей или свободы. Философы сумеют раскрыть законы природы в том лишь случае, утверждал Гоббс, если будут придерживаться строго рационального мышления. Его он понимал как нечто подобное математическим вычислениям, но необязательно именно в цифровой форме, а в том смысле, что в ходе этих «вычислений» одно утверждение аккуратно выводится из другого[34]. Такой способ мышления неизбежно был медленным и мучительным. «Рассуждать» означало мыслить строго определенным образом, подобно возведению здания из строительных блоков, и каждое предположение должно было быть достаточно прочным, чтобы послужить основой для другого. Цепочка математических заключений рвется, если хотя бы одно звено оказалось неверным. Нельзя понять ни движение планет, ни работу человеческого тела, если при этом не будет уделено пристальное внимание причинам и следствиям, связующим каждое физическое движение со следующим. Вселенная представала необъятным бильярдным столом, по которому тела двигались, временами отскакивая рикошетом друг от друга в заранее предсказанных направлениях. Гоббс был оптимистично убежден, что его квазиматематический метод работает, и считал, что на вопросы натурфилософии могут быть получены ответы, с которыми каждый сможет (и должен будет) согласиться. Если консенсуса удастся достичь в базовых вопросах истины, конфликты исчезнут.

Если реальность есть лишь совокупность геометрических, механических движений, которые могут быть поняты путем рациональных вычислений, то чему нас учит физическое восприятие мира? Что наши чувства (senses) – зрение, слух, обоняние – могут сделать для научного прогресса? В 1630-е годы этот вопрос вызвал один из самых сложных экзистенциальных кризисов в истории западной мысли. Французский философ Рене Декарт драматически поставил под сомнение картину, которую рисовали ему его глаза. Откуда мне знать, вопрошал Декарт, что наблюдаемое мной есть реальность, а не просто иллюзия, подобная снам? Если прут, погруженный в воду, кажется искривленным, так должен ли я доверять информации, что я получаю через глаза? В конце концов, как мне понять, существую ли я вообще?

Знаменитый способ, который Декарт избрал для того, чтобы разорвать этот порочный круг сомнений, свелся к предположению, что самого наличия этих сомнений достаточно, дабы доказать свое существование – если не как физического объекта, то, во всяком случае, как мыслящего существа: «Я мыслю, следовательно, существую». Однако в этом случае, объяснял Декарт, реальность мыслящего, метафизического разума (в которой я убежден) и реальность ощущающего, физического тела (в которой я не уверен) предстают как бы двумя параллельными планами бытия. Мое «я», понимаемое как разум или как личность, существует абсолютно независимо от тела, в котором этому «я» пришлось оказаться физически. И ровно в такой же степени это «я» могло бы существовать и вовсе без тела – отсюда проистекает вера Декарта в бессмертие души. С его точки зрения, рациональная мысль может постичь истину, однако ко всему, что доходит до нас посредством физических ощущений – будь то зрительные образы, звуки или боль, – следует относиться с подозрением. «Для разума нет знания более доступного, чем он сам», но все остальное сомнительно[35].

Декарт тем не менее был в некотором роде одержим состоянием своего тела. Разум и тело, может, и сделаны из разного теста, но первый зависит от последнего. Он тревожился о своем физическом здоровье и близости смерти, не мог перестать думать о вопросах долголетия. Трагедия человечества заключалась в наличии бессмертной субстанции (разума), заключенной в смертной (теле). Хотя сам он и не верил в моральную самостоятельность животных, Декарт был убежденным вегетарианцем и питался растительной пищей с собственного огорода, – он полагал, что это добавит ему здоровья и долголетия. Прожить до ста лет казалось ему достижимой целью, хотя со временем пришлось от нее с досадой отказаться ввиду того, как медленно развивалась медицина. Пневмония отняла жизнь у Декарта в пятьдесят три года.

Хотя Декарт и не изобрел полностью современный идеал рационального научного разума, он дал ему важнейшее философское определение. Разум становится обсерваторией, через которую физический мир – отдельный от разума и отличный от него – можно подвергнуть наблюдению, критике и наконец воссозданию в виде научных моделей, которые можно записать на бумаге и распространить. Научный идеал объективности, нейтральный взгляд на природу происходит из утверждения, что люди способны обозревать вещи с высоты отдельной, непричастной позиции и взаимодействовать с тем, что они видят, посредством фактов и форм. Разум, подобно фотоаппарату, создает зрительные отражения явлений, которые (в форме графиков, статистических данных и тому подобное) смогут впоследствии сыграть роль доказательств. Как видно из данной метафоры, философия Декарта тяготела к взаимодействию с миром через зрение, ставя вопросы о том, каким образом изображения свечи или трости можно сопоставить с реальностью. Еще менее ясно, насколько способны быть источником достоверного знания прочие человеческие ощущения – такие как осязание, обоняние или интуиция.

Данная философия сыграла критическую роль в развитии современной науки и экспертизы. Она открыла возможность управляемого, рационального взгляда на явления. Но за это приходится платить. «Я», каким его рисует Декарт, воспринимается как обособленная, бескровная сущность, удаленная от физического мира и превращенная в чистого наблюдателя. Чувства есть лишь оформление реальных вещей и не играют принципиальной роли в том, кто мы есть. (Один из соблазнов, которые предлагает толпа, в понимании Гюстава Лебона – то, что она обещает избавить нас от этой одинокой, внешней по отношению к миру позиции и сулит нам воссоединение нашего телесного и эмоционального «я».) Философия Декарта есть удаление от повседневного бытия и снижение значимости ощущений и ощущаемого.

Что касается этого разделения разума и тела, то Гоббс взял многое у Декарта. Пережить ощущение (например, изменение температуры или цвета) не значит в самом деле обрести знание в той же степени. Наши ощущения окружающего мира суть лишь напоминание о том, что человеческое тело само по себе является физическим объектом, подчиненным законам геометрии, как и вся остальная природа. На мой глаз попадает свет, отчего в глазу происходят изменения, создающие ощущение, называемое нами зрением. Удовольствие и боль относятся к нервной системе и позволяют телу механически реагировать на различные раздражители. Мы вольны изучать эти законы, – как Гарвей анализировал кровообращение, – но не должны относиться к ощущениям как к чему-то достоверному и однозначному. Хорошее понимание математики и рационализм на основе причинно-следственной связи позволят ученым пролить свет на фундаментальные законы природы. Но Гоббс думал, что они это смогут лишь в том случае, если приложат максимум усилий к интеллектуальному суждению, а не к тому, как явления выглядят. Разум как бы отталкивает ощущения в сторону.

Но что, если бы люди не внимали рассудку? Что, если бы они предпочитали верить глазам и внутреннему чутью? Этот самый страх подтолкнул Гоббса к тому, чтобы покинуть пределы философии природы и перейти в поле политики. Найденные им ответы окажутся среди наиболее убедительных в истории политической мысли и послужат напоминанием нам, что проблема истины всегда была неотделима от политических вопросов. Они проливают свет на самые базовые функции государства как такового: почему, к примеру, правительства посчитали, что не было никакой альтернативы спасению банков? Чего им было бояться? Ответ на этот вопрос, если опираться на суждения Гоббса, крайне важен.

Угрозой, нависающей над всяким человеческим социумом, осознал он, является то, что люди не всегда используют язык общения стабильным и надежным образом. Сам человек может мыслить рационально и достоверно, но его слова подвержены неверному толкованию. Отдельные носители разума способны достичь научной и философской однозначности (как сказал Декарт), но они не могут делиться такими мыслями телепатически. Если вы спросите меня, какого цвета небо, я могу стремиться ответить честно, но в результате все равно выдам описание, отличное от вашего. Особенно проблематичны чувства, утверждал Гоббс, так как нам не дано знать, используем ли все мы язык эмоций одинаковым образом. Математика обладает преимуществом, поскольку ее язык однозначен, что избавляет от недоразумений, а естественные науки (такие как астрономия), основанные на математике, более способны к тому, чтобы развиваться стабильно и осознанно. Вот факт, который давно признан в качестве одного из величайших достоинств монетарной рыночной экономики, предполагающей социальное взаимодействие без недопонимания: 5$ – это универсальный и однозначный символ. Однако считать всякое человеческое изречение полностью надежным рискованно.

Далее он продолжает несколько более пессимистично:

В своих размышлениях о человеческой психологии Гоббс столкнулся с еще большей опасностью: заносчивостью. Поскольку люди могут знать наверняка лишь собственные мысли и то, как те к ним приходят, они склонны неизбежно предпочитать свое собственное представление об истине какому-либо другому. «Но с трудом поверят, что имеется много людей столь же умных, как они сами. И это потому, что свой ум они наблюдают вблизи, а ум других – на расстоянии», – утверждал Гоббс[38]. Человеческие создания страдают от врожденной проблемы избыточной самоуверенности, что усложняет построение доверия и мирного обмена. Угроза, которую мы представляем друг для друга, как видел Гоббс, не в том, что кто-то из нас кого-то сильнее, а потому будет тех притеснять, а в том, что всякий способен уверовать, что именно он лучше, умнее или достойнее прочих. Сложность для нас, людей, состоит в том, что все мы – по крайней мере в части наших природных способностей и талантов – слишком похожи. Стоит добавить сюда оружие, и любой сможет стать как агрессором, так и жертвой. Сильные так же уязвимы, как и слабые.

Моральные кодексы бессильны перед лицом данной проблемы. Это утверждение было особенно провокационно для религиозных «школяров» времен Гоббса. Такие слова, как «хорошо» и «плохо», развились в качестве обозначений для ощущений удовольствия или боли, но в словах языка морали (таких как «долг» или «обещание») нет ничего, что действительно бы принуждало нас подтверждать слова делом. В конце концов, я могу заслуживать доверия, но если я заподозрю вас в обратном, для меня будет логичным разорвать всякое соглашение, заключенное между нами. Когда я даю вам слово в чем-то, мои намерения серьезны, но как мне знать то же самое о вас? Суть проблемы в том, что нам не дано знать, будут ли обещания исполнены. С этим напрямую боролись власти, когда представляли себе обрушение банковской системы в 2008 году: если не будет денег, откуда возьмется доверие?

Неизбежность насилия, рассуждал Гоббс, обеспечивается не столько тем, что кто-то из людей силен и агрессивен, а тем, что большинство людей слабы и трусливы. Если мы с вами боимся друг друга, в моих интересах атаковать вас, в ином случае рискуя самому быть атакованным. Слабые опасны не менее, чем сильные, и, наверное, даже более, так как у них изначально больше причин бояться. Эта подноготная порой всплывает в цивилизованном обществе, воплощаясь насилием от рук верующих в заговор конспирологов, террористов и троллей, считающих, что их жизни или образ жизни под угрозой. Простой урок в том, что насилие очень часто является продуктом страха. Первым шагом на пути предотвращения конфликта является побороть эти чувства.

Несмотря на человеческое благородство, Гоббс видел это состояние взаимного подозрения как постоянную уязвимость к скатыванию в насилие. Он пришел к выводу, что насилие является состоянием души (в основном паранойей) в той же степени, что и физическим действием: «понятие войны состоит не в происходящих боях, а в явной устремленности к ним»[39]. Нехватка безопасности столь же ощутима, сколь осознаваема. Это «природное состояние», где правят взаимное недоверие, ложные обещания и постоянная возможность насилия, Гоббс описывал мрачным красками: здесь «каждый является врагом каждого», а жизнь «беспросветна, тупа и кратковременна». Предложения Гоббса о том, как избежать этого кошмара, стали поворотным моментом в истории политической философии.

Гоббс заявлял, что есть лишь один возможный способ избежать жизни в постоянном страхе: необходимо, чтобы «люди назначили одного человека или собрание людей, которые явились бы их представителями; чтобы каждый подчинил свою волю и суждение воле и суждению носителя общего лица»[40]. Проще говоря, требуется создать некий институт, которому все будут подчиняться, исходя из того, что он будет добиваться единственного исхода, несомненно желаемого всеми, а именно мира. Не важно, что эта личность или собрание делают помимо этого, покуда они предлагают нам защиту друг от друга, мы должны повиноваться. Нам необходимо взять эти колючие, спорные вопросы на тему «хорошо» и «плохо» и передать их на решение третьему лицу. Это самое лицо Гоббс называл «суверен», а мы теперь знаем как государство.

Ныне нам известно, что лишь 30 % человеческого мозга занято рациональным мышлением, в то время как прочие 70 % отведены под основные функции физической защиты и управление остальным организмом. Когда возникает чувство опасности, мы заметно сильнее фокусируемся на физической реакции и выживании, нежели на спокойном научном наблюдении. Именно так паника распространяется среди масс людей, как было в давке на Оксфорд-серкус в ноябре 2017-го или в аэропорту имени Кеннеди в августе 2016-го. Задача всякого, кто желает жить в обществе, построенном на основе разума – предотвратить активацию физической тревоги. Телесные порывы и угрозы должны оставаться вне политики. Нервы следует успокоить, так чтобы реакции были медленнее и разумнее.

Гоббс рассматривал страх смерти как чувство, которое нам всем суждено испытать и от которого мы все желаем спастись. Никому не выгодно жить в состоянии физической, эмоциональной неопределенности. Каждый страшится собственного физического уничтожения более всего и сделает все возможное, чтобы его избежать. Покуда этот страх не изжит, рассуждал Гоббс, никакие другие формы цивилизации или прогресса невозможны, будь то научные, экономические или культурные. Всякий заинтересован в том, чтобы бежать из этого порочного круга, как ради других, так и себя. Эта базовая, оголенная идея личного интереса слегка выше инстинкта самосохранения, является основой представлений Гоббса о законе, власти и правосудии.

Как же государство может спасти нас от проклятия взаимного подозрения? Станут ли наши обещания вдруг заслуживать доверия лишь в силу существования правительства? Ответ Гоббса в том, что, в отличие от неформальных соглашений наподобие рукопожатия, закон подкрепляется страхом наказания. И хотя я не могу быть полностью уверен, что вы сдержите свои обещания и обойдетесь со мной честно, я могу не сомневаться, что вас будет пугать сила закона, так как страх перед насилием универсален. Страх, эта примитивная человеческая эмоция, – та самая, что подтолкнула Гоббса к побегу во Францию, – становится единственной аксиомой, на которой возможно построить институты закона и цивилизованного общества. Наша общая смертность обеспечивает базис для общей политической системы, и как результат, становятся возможны обязывающие обещания. Вместо страха перед друг другом мы боимся общей силы. Чувство паранойи уступает чувству уважения.

Для того чтобы эти принципы работали, государство должно обладать абсолютной властью, иначе как быть уверенным, что всякий прочий член общества боится его так же, как мы? Данное утверждение создает дискомфорт, вызывая ассоциации с тоталитаризмом, но оно же отражает железную логику, пронизывающую все политические рассуждения Гоббса. После всех своих выводов об уязвимости из-за словесных обещаний и взаимного доверия он, в сущности, поставил читателя перед выбором одного из двух. Либо жить в обществе, где все право на насилие присвоено одному органу и тот направляет его на поддержание мира для всех; либо в обществе, где люди сохраняют некоторое право на насилие, но при этом всякое взаимодействие сопряжено с потенциальным риском. Третьего не дано. Все или ничего. Только организация единой, абсолютной суверенной власти спасет всех нас от куда худшей судьбы, а именно от вечной оглядки в ожидании вероятной атаки и переживаний о том, кому же мы действительно можем доверять.

Жестокое противоречие в центре рассуждений Гоббса может быть использовано для оправдания любых экстраординарных и чрезвычайных мер просто потому, что это необходимо ради поддержания мира. По мере появления новых рисков и угроз государство вынуждено изыскивать новые способы сохранить свою монополию на насилие. Выкуп банковских активов перед лицом потенциально катастрофических последствий иных решений стал образцовым тому примером. Как еще бы люди давали надежные обещания, если бы банкоматы пустовали, а банковские карты не работали? В этот век терроризма государство вынуждено расширять свой круг чрезвычайных полномочий просто для сохранения гражданского общества. Появление так называемых «несостоявшихся государств», таких как Нигерия или Судан, что находятся где-то между двух полюсов Гоббса, «цивилизованного общества» с одной стороны, и «каждый является врагом каждого» с другой, являет собой один из наиболее странных вызовов его мировоззрению. Новые, менее осязаемые формы насилия, такие как «кибератака» или «hate speech», расширяют ответственность суверена Гоббса на все новые сферы жизни. Как следствие, меры, на которые государству приходится идти ради гарантий защиты, тоже зачастую выходят за пределы законного определения его полномочий.

Одно из законных стремлений, следующих из данного политического идеала, заключается в том, что мы способны достичь четкого разделения между ситуациями войны и мира. Государства делят свои физические силы на две категории: те, что используются для поддержания мира внутри границ (полиция, тюрьмы, условные сроки и освобождения и т. п.), и те, что применяются для войны за рубежом (армия, шпионы, лагеря военнопленных и пр.). Установление подобного деления и создание параллельных правовых систем для надзора над гражданской и военной деятельностью стали одними из важнейших достижений в соглашениях, что принесли мир в Европу второй половины XVII века. Признание гражданских лиц нонкомбатантами, то есть выведение их из числа участников войны, служит поддержанию данного раздела по меньшей мере в традиционных боевых ситуациях.

Четкая грань между военным и гражданским насилием несет с собой огромную символическую силу. Тюремные голодовки 1981 года, в ходе которых умер член Ирландской республиканской армии Бобби Сэндс, начались из-за споров о том, следует ли обращаться с такими заключенными как с обычными преступниками (на чем настаивало британское правительство)? Или отнести их к «особой категории», приблизив к военнопленным (как требовала ИРА)? При обычных же обстоятельствах важнейшим и весьма символичным моментом перед началом боевых действий является объявление политическими лидерами войны прежде, чем передать ответственность в руки генералам для планирования атаки.

Однако благодаря ряду тенденций сегодня граница между гражданским и военным вмешательством размыта. Прицельные атаки дронов, к примеру, предполагают внимательную слежку за человеком в течение нескольких месяцев с целью сбора улик, как если бы это делала полиция, прежде чем уничтожить его в ходе военной операции. Они ближе скорее к покушению на убийство, нежели традиционным боевым действиям. Российское правительство практикует «полный спектр» враждебных вмешательств, сея хаос среди врагов внешних и внутренних. Может, это и незаконно, как применение нервно-паралитического яда в Великобритании в марте 2018 года, но термина «война» тут явно недостаточно. Так происходит множество так называемых «войн», на которых не ведется «традиционных» боевых действий – таких как «война против наркотиков», «кибервойна» или «информационная война». Государства становятся все более нервными по мере того, как все сложнее понять, где начинается и кончается война и как определить противника. Эта неоднозначность возможна и в обратном случае, когда военные подразделения используются за океаном в роли миротворцев и сил правопорядка, как если бы были частью гражданской власти.

Несмотря на склонность Гоббса к абсолютизму, остается еще одно право, от которого никто из нас не может отказаться, каких бы приказов ни получили. Хотя государство может причинять нам боль тем или иным способом, иногда справедливо, иногда не очень, никому нельзя приказать навредить себе. Причина у этого проста: государство изначально необходимо нам именно потому, что мы все боимся насилия и желаем его избежать. Шкурный интерес, в самом животном, физическом смысле, является точкой отсчета всякой идее правосудия и власти, и было парадоксальным представить себе, чтобы закон требовал от кого-то действовать себе во вред. Сегодня существует ряд юридических реализаций данного права, как то 5-я поправка к конституции США (о защите подозреваемых от самообвинения) или «право хранить молчание», предоставляемое подозреваемым при задержании под стражу.

Там, где Гоббс начинает с концепции об эгоистичном, трусливом индивиде, из которой потом продолжает свои рассуждения, зародилась грубая основа возникшей затем либеральной традиции мышления. Это касается и экономики, в части свойственного ей предположения, что каждый из нас стремится получить максимум выгоды. Однако если бы возникли свидетельства того, что индивид по природе своей не столь эгоистичен и труслив, если бы, наоборот, мы часто вредили бы себе и активно искали опасность, иногда доводя свой альтруизм до самопожертвования, то одна из главных основ философии Гоббса мгновенно бы ослабла. Толкай нас ощущение бренности не на предпочтение защиты, а напротив, на, казалось бы, нерациональные увлечения, ритуалы и желания, – что впоследствии наблюдали Зигмунд Фрейд и другие, – доводы о «суверене» действуют не так убедительно, как представлял себе Гоббс. Феномен существования самоубийц-подрывников иллюстрирует одну из подобных сложностей в гоббсовском понимании политики, демонстрируя способность человека сознательно уничтожить самого себя. Утверждение, что Брекзит есть акт коллективного членовредительства, к примеру, подразумевает, что это просто нелепо. Но что, если есть вещи, за которые кто-то находит уместным пострадать?

Ставя в приоритет защиту человеческой жизни любой ценой, суждения Гоббса оставляют философский вакуум в вопросах о смысле жизни. Определяя смерть лишь как нечто, подлежащее избеганию и отдалению, они не справляются с добавлением в общую картину глубинной человеческой потребности в том, чтобы смерть была значимой и запоминающейся. Самое важное, в них нет места героизму, который способен (к лучшему или худшему) играть в нашей психике роль не меньшую, чем нужда в защите[41]. Пацифизм Гоббса легко понять в силу разрушений, причиненных гражданскими и религиозными конфликтами, которым он пришелся современником. Но его стремление устранить насилие из всех сфер гражданских и политических отношений, кроме как государственного правосудия, явно не учитывает тот аспект человечности, что заставляет нас искать конфликта, наивно стремясь к славе или большей безопасности. Кто сказал, что избегать смерти всегда лучше, чем бросать ей вызов?

На первый взгляд Гоббс кажется глубоко пессимистичным мыслителем. Его вера в людей, в их способность сдерживать данные друг другу обещания столь мала, что он считал необходимым наличие вселяющего ужас третьего лица, устанавливающего правила для всех. Гоббс предлагал тяжелый выбор: подчинись абсолютной власти «суверена» или готовься к резне. События гражданской войны в Англии и длительных религиозных войн на континенте наглядно показали, что моральные и духовные идеалы провоцировали насилие в той же степени, в какой и предотвращали его. Авторитеты церкви и протестантских сект больше разделяли народ, нежели объединяли его.

С другой стороны, Гоббс придерживался крайне прогрессивного и оптимистического идеала того, как, руководствуясь здравым смыслом (особенно здравым смыслом таких философов, как он сам), уйти от всего этого бесконечного насилия. Его суждения предполагают, что государство может действовать на благо нас всех, без фаворитизма, суеверий или предвзятости, покуда все мы готовы признавать его. Пусть люди и обречены на недоверие и обман, но в наших силах организовать набор общественных институтов, что спасут нас от войны. Он закончил «Левиафан» следующей фразой:

Гоббс бросал вызов всякому несогласному. Наивысшим достижением здравого смысла является консенсус.

Данное видение не предполагает демократии. Тем не менее, в отличие от множества политических мыслителей до него, Гоббс стремился брать в расчет интересы каждого члена общества. Государство-устрашитель, что виделось ему, не представляло интересы народа тем образом, какой сегодня мы ожидаем от парламентов и лидеров в эпоху всеобщего голосования. Взамен этого используется иная форма представления: мы все соглашаемся доверить государству решать за нас любые вопросы добра и зла. Это ближе к тому, как юрист представляет клиента или родитель представляет ребенка. Иными словами, когда кому-то другому можно доверить действовать в наших интересах, с чем он справится даже лучше нас. Чтобы люди могли так жить, доверие совершенно необходимо. Но зависит ли оно от силы? Многие бы возразили, что нет.

Представим себе реальный пример доверия. Корпорация сообщает своим акционерам, что за текущий квартал им будет выплачено меньше дивидендов ввиду падения продаж. Акционеры это принимают. Некий ученый заявляет, что его группа добилась некоторого прогресса в изучении рака, что с большой вероятностью послужит улучшению методов лечения в будущем. Газеты сообщают об открытии, публика в восторге. Где-то сгорает дом, после чего хозяин отправляется в страховую компанию и требует денег. И получает их. Для всего этого необходим высокий уровень доверия и веры в истинность сказанного. Обещания даются, принимаются и сдерживаются. И царит мир. За счет чего это возможно?

В каждом случае ответ – в повышении веса простых слов, сказанных участниками событий. Для этого были изобретены определенные инструменты и методики. Предприятия ведут счета, применяя профессиональные бухгалтерские приемы, позволяющие проверять их. Ученые проводят эксперименты с использованием оборудования и добровольных участников, и результаты этих исследований публикуются в научных журналах. Страховая компания рассчитывает профили риска для различных непредсказуемых ситуаций. Множество этих приспособлений и методов записи также зародились в XVII веке, позволив по-новому взглянуть на мирное социальное взаимодействие, как опирающееся не на законы, но на факты. Покуда индивид готов наблюдать и честно фиксировать факты, последние будут говорить сами за себя. Люди бывают лживы, но факты – никогда.

Если принять убеждения Гоббса как должное, то доверие будет возможно только благодаря законам, установленным могущественным государством. Это утверждение должно было бросить вызов религиозным конфессиям, чьи несовместимые идеи истины и греха принесли так много насилия всей Европе. Однако они же были угрозой для нарождавшегося класса, члены которого считали, что им можно доверять в том, что они поступают честно и говорят правду, исходя из мотивов, почти не связанных с верой. Пока философы вроде Декарта ставили под сомнение свидетельства собственного зрения, появились небольшие группы новаторов, считавших, что им удалось разработать методики, позволяющие фиксировать свои ежедневные впечатления достоверным образом. То были люди с большим опытом в абстрактных проблемах из области геометрии и философии, которые впредь станут известны как эксперты. Доверие возможно, считали они, даже без государства, которое его насаждает. Это дело могут взять на себя профессиональные инструменты и приспособления. Перо, бумага и валюта были достаточны для гарантии выполнения обещаний.

Факт есть подвид сообщения, свободный от интерпретации автором[42]. Сообщивший о факте становится лишь проводником между тем, как дело обстоит на самом деле, и тем, что об этом узнают все остальные. В противоположность самым страшным опасениям Гоббса надежность фактов подразумевает способность человека верить своим глазам и сообщать об увиденном в достоверной и строгой форме, хотя и при помощи стандартизованных методик фиксации происходящего. Гоббс очень боялся, что людям от природы присуща заносчивость, и они всегда склонны доверять своей точке зрения больше, чем чужой. А еще они нарушают свои обещания. Но благодаря фактам я могу доверять вашей версии событий, как своей. Конечно, факты также требуют от нас порядочности и скромности. Не важно где, в журналистике ли, науке или официальной статистике, объявление о факте – это всегда в некотором роде обещание, а именно: «Я даю тебе честное слово, что это на самом деле произошло». Факты обладают множеством свойств, присущих денежным знакам, в частности они перемещаются между незнакомыми людьми без риска сомнений в их честности, вместе с тем укрепляя доверие.

По мере того как религиозные войны XVII века утихали, стал намечаться ряд тенденций, свидетельствующих о том, что доверие могло бы быть достигнуто между специалистами по бухгалтерскому учету. Способность купечества взаимодействовать мирно и честно (при этом участники часто не были знакомы друг с другом) явилась подтверждением силы технологий отчетности. Распространение коммерческой деятельности, подкреплявшееся нарождающимся классом страховых агентов и бухгалтеров, воспринималось как явление нового образа жизни, свободного как от насилия, так и от государственного контроля[43]. Эти люди освоили иной способ восприятия мира, и в рамках этого подхода информацию полагалось собирать и фиксировать настолько точным и стандартизированным образом, насколько вообще возможно. Купцы получили возможность вести бизнес на огромных расстояниях и взаимодействовать, минуя культурные и религиозные границы, без риска сомнений в их честности. Честное слово сменилось честной отчетностью. Занимаясь в основном рутинными материями фактов и схем бухгалтерии, эти странники приходили к мировоззрению и стилю жизни мирному и прозрачному, хотя и в какой-то степени лишенному глубинного метафизического смысла.

Это купечество стало ядром читательской аудитории первых газет, что стали появляться на севере Европы в первой половине XVII века. Немало таких изданий выходило в Голландии, тогдашнем центре мировой торговли, а к концу столетия газеты широко распространились в таких городах, как Лондон или Бостон. Еженедельная, а потом и ежедневная периодика стала еще одним практическим примером, который показал, что текст, излагающий факты, может использоваться для формирования объективного и беспристрастного отражения бытия в отличие от теологического, в большей степени ритуального применения письменности. Новости стали новым способом изобразить мир в том виде, который никто не мог бы оспорить.

Хотя в 1670–1680-х годах появлялось все больше памфлетов на финансовые темы, что знаменовало рождение экономики как науки, следует иметь в виду, что большинство этих сочинений публиковались анонимно[44]. Это было проявлением морального неприятия со стороны публики, которое преследовало финансовых экспертов весь XVII век. Но оно же стало симптомом качества предлагаемого анализа, доверие к которому зависело от достоверности вычислений, а не от имени автора. Механизмы отделения утверждений от личности автора, который их проделал, сыграли критическую роль в рождении стиля объективной экспертизы. Современная нам система «слепого» перекрестного рецензирования, в которой научные статьи проверяются перед публикацией специалистами, не знающими имени коллеги – автора статьи, есть наследие первых, анонимных форм анализа.

Тем временем набирала обороты научная революция. Основание Лондонского королевского общества в 1660 году положило начало образованию института вокруг экспериментальных методов естественной науки. В сущности, это был неформальный кружок, организованный физиком Робертом Бойлем в расчете на публичное (в том числе и королевское) одобрение научных опытов, которые проводил Бойль и его товарищи. Чтобы научный эксперимент стал признанным способом получения истины, требовались институции, которые обеспечивали бы формальное наблюдение над экспериментом, фиксация результатов и донесение их до публики. На самом первом собрании Лондонского королевского общества было принято соглашение, что все аргументы будут приняты во внимание и зафиксированы, а записи будут открыты для других научных сообществ Европы[45]. Этот радикальный шаг практически запрещал секретные каналы обмена научной информацией и тайное хранение записей, типичные для средневековых школяров. Открытость, пусть и в пределах этой новой экспертной элиты, стала восприниматься как двигатель прогресса, позволивший связывать одно научное открытие с другим.

Принцип, согласно которому знание является общественным достоянием, выполняет важную политическую функцию, которая сегодня становится все более заметной по мере того, как все больше сил угрожают ей. Лишь когда знание зафиксировано в записи, а запись предоставлена публике, может существовать консенсус в отношении природы истины. Истина не зависит от способа ее хранения. Если же данные накапливаются, приватизируются и держатся в секрете (как это делают такие цифровые платформы, как Uber и Facebook, собравшие огромный массив сведений), они не принесут политической пользы в плане поддержания согласия с истиной. В конце концов, слова «истина» и «доверие» имеют в английском языке общий корень. Научная революция изменила не только методы изучения природы, но и степень взаимного доверия на основе публично доступных записей.

Точно так же как финансовая отчетность позволила купечеству предоставлять объективные данные о своих намерениях, экспериментальные сообщества (а впоследствии журналы) позволили это новой научной элите. Бойль понимал сходство между отчетами Лондонского королевского общества с отчетностью коммерсантов и рекомендовал пользоваться услугами последних в части хранения и распространения научных данных, в том числе и передачи их за океан[46]. Отсутствие у купечества философских или теологических интересов позволяло купцам отлично выполнять роль собирателей как коммерческой, так и научной информации. Внимательность к повседневным аспектам жизненного опыта и склонность к методичному фиксированию деталей были редким и полезным сочетанием способностей.

Центральный научный принцип Лондонского королевского общества был противоположен философии Гоббса[47]. Последний утверждал, что свидетельства наших чувств являются ненадежными, спорными, но скрытые под тканью мироздания законы, – а именно геометрия, – есть материи неоспоримые. В свою очередь, Бойль считал, что вопросы глубинных причин и следствий являются философскими и открыты для обсуждения, но в части наблюдений может иметь место лишь полный консенсус. Лишь когда все люди наблюдают какое-то явление одним и тем же определенным образом, им следует согласиться, что это неоспоримый факт. Более того, их описание произошедшего может считаться достоверным для любого не очевидца при условии, что это описание было зафиксировано и опубликовано должным образом. Таким образом, у ученых есть возможность убедить нас в фактах, касающихся бактерий, климатических явлений или безопасности нового лекарства, невзирая на то, что большинство из нас никогда не видело соответствующих доказательств лично.

Здесь важную роль играет предосторожность. Чтобы обеспечить возможность проведения экспериментов и наблюдения за ними должным образом, потребовались своды правил. Был изобретен общепринятый метод документирования экспериментов. Члены Лондонского королевского общества были вправе спорить на теоретические темы, но обязались соблюдать методики проведения экспериментальных работ по всей строгости. Не позволялось оспаривать то, что наблюдал и доказал другой член общества. Тем не менее Гоббс не был доволен кружком Бойля (во вступлении в который ему было публично отказано), утверждая, что их консенсус по результатам экспериментов возможен лишь благодаря закрытости общества. Не каждому позволялось наблюдать эти эксперименты, а значит, истина была продуктом научной олигархии в количестве 55 осторожно отобранных участников. Экспериментаторы узурпировали право описывать природу за закрытыми дверями, ожидая, что остальное общество поверит им. В глазах Гоббса получилась система представительства (как природы, так и гражданского волеизъявления), лишенная законных ограничений.

Множество современных нам атак на авторитет научных экспертов в какой-то степени похожи на подозрения Гоббса к Лондонскому королевскому обществу. Впечатление, будто эксперты – это такая «привилегированная» элита, которая берется нас всех учить, во что верить, популярно среди ряда реакционных и популистских движений, на манер Чайной партии и правой альтернативы. Доминик Каммингс, лидер кампании Vote Leave, что призывала к выходу Великобритании из Евросоюза, часто игнорирует обвинения в «cargo-cult science» – риторике, в которой общепризнанные научные круги сравниваются с религиозными культами, недоступными для критики со стороны «профанов». Скептицизм в отношении глобального потепления отталкивается от идеи, что климатологи действуют в своих интересах и подбирают лишь такие свидетельства, что подтверждают факты, уже принятые ими за априорную истину. Тем не менее, когда ученые не демонстрируют консенсус, их обвиняют с другой стороны, подчеркивая политизированность их исследований. Подобные атаки призваны поставить под сомнение способность ученых отделить личные мнения и предпочтения от научных наблюдений, выставляя научные институции как нечто вроде кружков по интересам.

Чтобы защититься от подобных обвинений, ученым издавна приходилось убедительно разделять свои возможности к наблюдению и личные амбиции. В частности, они попытались отвергнуть предположение Гоббса, согласно которому человеческим существам свойственны спесь и склонность считать свои впечатления более достоверными, чем чужие. Лондонское королевское общество установило слегка сомнительный этический приоритет скромности и старалось не привлекать лишнего внимания. В непреклонном, пуританском неприятии излишеств, общество в своем первоначальном уставе заявило, что «во всех экспериментальных докладах… суть фактов следует излагать кратко, безо всяких прелюдий, оговорок или риторических прикрас»[48]. Это позволило ученым придерживаться идеи того, что они всего лишь наблюдают и фиксируют явления природы, не преследуя личного прославления. Бойль описывал свой проект в религиозном ключе как скромную попытку приблизиться к Богу:

Из этих слов следует, что ученый желает лишь отдать дань уважения великому творению перед ним.

Однако хотя от ученых не ожидали тщеславия, они были обязаны относиться друг к другу с глубочайшим уважением. Полное неприятие насилия было одной из основ. Научное сообщество Англии XVII века многое почерпнуло из принципов «gentility», которое стало распространяться после воцарения королевы Елизаветы[50]. Статус «джентльмена» предполагал высокую степень моральной ответственности, особенно в отношении правдивости. Если джентльмен давал слово, то делал все, что было в его силах, дабы сдержать его, чего бы это ни стоило. Преувеличение и нечестность в изложении фактов были противны джентльменской традиции в той же степени, что и нарушение честного слова. Что самое важное, обвинить другого джентльмена во лжи было наиболее серьезным прегрешением из всех возможных. Эта норма действует в британском парламенте и поныне, запрещая депутатам обвинять друг друга во лжи.

Данный риторический стиль гражданской и – что важнее – мирной полемики был принят в рядах Лондонского королевского общества, где его использование давало участникам (большинство из которых были джентльменами) возможность вежливо обсуждать научные вопросы, не опускаясь до грубой ссоры. Родился новый стиль речи и спора, позволявший одному ученому критиковать теоретические выводы и суждения другого, не выдвигая претензий к чертам характера и намерениям последнего. Подобные нормы этикета, эволюционировав, превратились в современные правила научных выступлений и обеспечили недопущение личных предпочтений и чувств в область несогласия. Привнесение их туда, к примеру, путем предположения, что эксперт руководствуется некими личными амбициями или обидами, лежит в основе стратегии тех, кто желает подорвать авторитет научного сообщества. Распространение цифровых носителей и неизбежных утечек личной переписки явилось для них даром свыше, позволив исказить «джентльменский» идеал обезличенной, объективной критики порой до неузнаваемости.

Гоббс рьяно отвергал убеждения Бойля. Однако во множестве отношений их стремления были похожи. Они помогают нам нащупать то самое основание, что сегодня под угрозой. В период затишья после завершения ряда жестоких конфликтов на религиозной почве оба деятеля стремились найти некую нейтральную и надежную основу для светского общества, с которой все могли бы согласиться независимо от чувств и мнений. Для Гоббса это было современное государство, чья законная сила изгонит из политики страх и насилие. Для экспертов вроде Бойля или представителей торгового сословия это были методики беспристрастного наблюдения, измерения и классификации. В обоих случаях цель была одна: добиться мирного соглашения и избежать разрушительных последствий моральных и теологических распрей. Их поиск предполагал найти что-то, чего нельзя было бы оспорить, но при этом не Бога.

Общим для них был и политический подход: оба требовали от широких масс позволить узкому кругу элит производить суждения от их лица. Гоббсовский суверен был бы представителем общественности в деле определения справедливости, а научное сообщество – в определении бытия. Остальные же полагались бы на эти элиты в производстве для нас общего природного и социального окружения, которое всякий был бы готов (в принципе) принять. Важной тут является вера в язык как нейтральный и обезличенный инструмент, позволяющий достигать соглашения при правильном его применении. Профессионалы от науки, закона и экономики обучены использовать язык каждой области в строгом, независимом стиле, предположительно неуязвимом к политическому и культурному влиянию. В подобной перспективе отличительная особенность юристов и экспертов в том, что они могут говорить непредвзято и аполитично. Этот гамбит лег в основу социального мира.

Интеллектуальным наследием XVII столетия было сомнение в человеческих чувствах и попытка поставить их под контроль. Декарт совершил свой философский прорыв, усомнившись в объективности зрения. Великим страхом Гоббса был (как позже выразился Франклин Делано Рузвельт) «страх себя»: страх и подозрения растут, пока насилие не станет полностью ощутимым. Нарождающиеся экспертные сообщества изобрели методики превращения своих мимолетных субъективных впечатлений в объективные данные, доступные проверке. Все это строилось на положении, что то, что мы видим, чувствуем и желаем, способно сбить нас с пути. Исходя из этого, правительственные элиты и эксперты обещают нам соблюдать четкую грань между личными чувствами и желаниями и долгом.

Наблюдаемая нами сегодня неприязнь к элитам подогревается впечатлением, что обещания более ничего не стоят. Особый статус, приданный судьям, государственным служащим и ученым, все чаще не признается законным. Разоблачения их личных нарушений морали в СМИ, утечки и социальные сети еще больше усложняют задачу сохранения отличия данных персонажей от остальных. Их претензия на представление наших интересов становится не более чем ширмой для их собственных политических стремлений. Предположительно объективная позиция начинает казаться эмоционально отстраненной и чужой. Ключевое ожидание XVII века, что слова и цифры станут нейтральным инструментом для формирования общественного консенсуса, перечеркивается, когда культура элит уже не более, чем очередное закрытое сообщество, на манер перехваленного гольф-клуба, или, даже хуже, заговор.

Было ли неизбежным подобное проявление реакции? Основной слабостью и правительства, и экспертного сообщества является их слияние, что порождает цинизм. Как писала Ханна Арендт, «едва ли какая-то фигура в политике вызывает больше справедливых подозрений, чем профессиональный рассказчик истины, обнаруживший некое счастливое совпадение между истиной и [политическими] интересами»[51].

Какие-то формы познания смогли получить большую политическую силу, чем другие. Политики часто принижают значимость вопросов морали, используя аргументы в стиле «свидетельств» и «то, что работает». Как показывает случай с центральными банками и глобальным финансовым кризисом, предоставление фактов и законотворчество более не имеют меж собой четкой границы. В долгосрочной перспективе это приводит к невозможности определить, кто является беспристрастным наблюдателем, а кто судьей и автором решений. Подобное совмещение политической власти и научного авторитета получило имя технократии.

Английская гражданская война закончилась в 1651 году. Через три года после Вестфальского мира подошла к концу и Тридцатилетняя война. Заметным признаком последовавших десятилетий стала скорость, с которой появилось современное понятие государства, обладающего множеством характеристик, известных сегодня. Вестфальский мир породил основной принцип современных международных отношений: всякое государство признается полным и неоспоримым сувереном в пределах своих общепризнанных границ. Отход от него означал перемещение из состояния «мира» в состояние «войны», без всяких юридических градаций между ними. Появилось четкое понимание того, в каких случаях правильно (или неправильно) применять силу, и гоббсовское видение однозначных, утвержденных законом центров силы стало нормой.

До тех пор армии, как правило, состояли из подданных и наемников монарха, набирались и оплачивались по мере возможности и управлялись по воле своего венценосного покровителя, как на родине, так и за рубежом. Военных использовали в различных ситуациях, но для них не существовало никакой разницы между миром и войной. Солдаты пускали в ход доступные им средства, чтобы вымогать ночлег и пищу у местного населения (в том числе соотечественников), сея страх на своем пути. Однако в Англии 1680-х годов корона стала зависеть от парламента, который должен был разрешить монарху собрать и оплатить армию, а солдаты стали размещаться за государственный счет. Военные получили новые и определенные обязанности в период мирного времени – поддерживать общественный порядок, подавлять бунты и препятствовать контрабанде – наподобие того, что потом станет ответственностью полиции. Инструменты насилия были приведены под ограничения со стороны закона и парламента. Видение Гоббса, где мир обеспечивался силой, становилось реальностью.

Чего Гоббс не предвидел, так это больших возможностей, открывшихся в рамках этих событий перед новыми экспертными сообществами, ко многим из которых он относился с подозрением. В частности, различные методики, характерные для торгового учета, стали неотъемлемым элементом этого нового государства в части сбора, хранения и публикации сведений экспертным организованным образом. К примеру, в 1660 году правительство Англии привлекло к бюрократической работе всего-навсего 1200 чиновников[52]. К 1668 году только сбором налогов занималось более 2500 человек, а в 1720 году на постоянной государственной гражданской службе состояло более 12 000 чиновников. Все решения об общественных тратах концентрировались в руках Комиссии при казначействе на протяжении 1670-х годов и детально записывались для нужд парламента. В то же время централизации подвергся сбор налогов, до середины века производившийся ненадежными руками частных наемников, раскиданных по всей стране. Проще говоря, государство стало превращаться в бюрократию администраторов, письмоводителей и счетоводов, какой мы его теперь знаем.

Главным катализатором для столь быстрого роста административных возможностей являлось желание монарха воевать, пусть даже под контролем закона и парламента. Там, где когда-то властью короны можно было собрать и обеспечить войско по мере потребности, часто обещая солдатам и спонсорам будущие трофеи, военное дело стало подотчетно более системному фискальному и парламентскому надзору. Потребовались прозрачная система налогообложения и профессиональная армия. Члены парламента запрашивали свидетельства того, как расходуются военные средства, и оформленный балансовый отчет. Если же государству для войны требовалось занять крупную сумму денег, заем следовало формально зафиксировать, пользуясь теми же бухгалтерскими методами, которые изобрели торговцы. Сегодня мы знаем это явление под названием государственного долга.

В 1694 году был основан «Bank of England», призванный собрать дополнительные средства для войны с Францией и ставший доверенным посредником между коммерсантами Лондона и королем Вильгельмом III. Параллельное развитие воюющего государства и рыночного капитализма привело к тому, что последний стал совершенствовать ряд методов ведения учета, призванных убедить кредиторов в платежеспособности заемщика. Примитивные формы экономического и общественного учета позволили королю воевать и дальше, но теперь в более точной, фактической, поддающейся учету манере.

Однако рост роли экспертизы в правительстве отразился не только на новых способах ведения и оправдания войны. Под конец XVII века стал расцветать интерес к общественному применению математики – и не только из-за появления новых рабочих мест в области государственных финансов и налогообложения. Вне государственной сферы, часто под крышами кофеен, развивалась новая интеллектуальная культура, в центре которой находилось решение задач с помощью математики. Как современные нам предприниматели Кремниевой долины, работающие над новыми методами анализа данных в поисках следующей «большой идеи», эти скромные круги готовились перевернуть мир. Отталкиваясь от примера финансовой отчетности, показавшей новые социальные возможности, даваемые использованием чисел для отражения общественной жизни, они сочетали это с верой в математику. К началу XVIII века это привело к тому, что джентльмены и их клубы создавали целые библиотеки «полезного знания», справочной литературы и периодики с фактами и диаграммами, используя эти библиотеки как для справок, так и в качестве символа статуса.

Этот новый интеллектуальный стиль хорошо отразил Уильям Петти, человек, чья головокружительная карьера – служба на торговом флоте, научная и государственная деятельность – превратила молодого человека скромного происхождения в весьма богатую и политически влиятельную персону. Неутомимый Петти испытывал свой интеллект в медицине, картографии и экономике, перенося идеи из области в область и обратно. Перемещаясь из страны в страну, из одного элитного круга в другой, он состоялся как политический и интеллектуальный деятель. Петти никогда не задерживался в конкретной области достаточно, чтобы оставить какие-либо великие труды, но играл важнейшую роль в сужении разрыва между интеллектуальными кругами и государством, закладывая при этом основы для в некотором роде социальной науки.

Родившись в 1623 году, он впервые поступил на службу в четырнадцать лет в должности юнги на корабль, курсировавший по маршруту между южным побережьем Англии и северным побережьем Франции. Проявив ранние задатки коммерсанта, Уильям Петти использовал свое положение, приторговывая собственным товаром с немалой прибылью.

В возрасте двадцати лет Петти перебрался в Голландию, где изучал математику и анатомию. Во всеоружии этих технических знаний он направился в Париж, где его познакомили с Гоббсом. Эти двое не имели между собой почти ничего общего: молодой человек, впечатлительный и охотно осваивающий новые методы исследований – и ученый, доживающий шестой десяток и полный угрюмого скепсиса в отношении всех этих новомодных экспериментов. Но Гоббса заинтересовала механика зрения, а Петти умел проводить вскрытия зрительных органов. В 1645 году он стал секретарем и помощником Гоббса, поставляя последнему схемы устройства человеческого глаза, которые Гоббс использовал для построения геометрических теорий о зрении.

Время, проведенное Петти в Голландии, позволило ему познакомиться с самой продвинутой финансовой и технической культурой того времени. Богатство, которое торговля дала этой стране, глубоко впечатлило Петти и заставило задаться вопросом, который впоследствии ляжет в основу экономики и экономической политики: из чего составляется такого рода процветание и как этому может содействовать правительство? Большая часть Европы XVII века страдала от постоянных разорений, часто связанных с чумой и плохими урожаями, которые то и дело приводили к народным восстаниям. Борьба за благосостояние в Англии была угрозой миру в той же степени, что и все остальное. Получение более точного представления об этом, как того хотел Петти, было и политической, и научной необходимостью. Не имея в полной мере ни абстрактного мировоззрения кабинетного ученого, ни практичного ума коммерсанта, Петти проложил путь посередине, сформировав собой пример сочетания приверженца прогресса и технократа, стремящегося применять научное знание для общественного развития.

В 1646 году Петти вернулся в Англию, где поступил в Оксфорд, а впоследствии стал одним из основателей Лондонского королевского общества. Его практические и методологические инновации были направлены на пересмотр управления с точки зрения технической реализации, но никогда на знание как таковое. К примеру, в 1647 году он выступил с докладом, в котором предложил, чтобы больницы вели систематические истории болезни пациентов. Это не только позволило врачам «обозревать историю болезни в наиболее точном и последовательном виде», но и дало возможность государственным чиновникам отслеживать тенденции в общественном здравоохранении и их зависимость от погоды[53]. Факты начали превращаться в основу прогресса.

В 1655 году, работая медиком в армии Кромвеля в Ирландии, Петти выиграл конкурс на научную работу, которая должна была предложить способ оценки площади недавно захваченных территорий, которое правительство Англии могло бы использовать для справедливого распределения земли между солдатами и поселенцами. Работа Петти, известная как «Downs Survey», стала вехой в области практического применения математических методов в политике. Это был прорыв не только из-за скорости исполнения работы (13 месяцев), но и потому, что методика оценки была понятна солдатам, которые в результате могли осознанно согласиться с ее результатами. Сам Петти получил в награду обширные владения в Ирландии и прожил в Дублине до 1665 года.

Математика и анатомия оставались коньком Петти на протяжении всей его жизни. Сочетая две дисциплины, он стал делать шаги и в направлении экономики. Одним из уроков, которые он выучил у Гоббса, было убеждение, что мироздание состоит из физических тел, движущихся согласно геометрическим закономерностям. Инновацией Петти было применение того же самого подхода к изучению общества, или, как он это назвал, «политическая анатомия». Аналогия между человеческим телом и «общественным» позволила ему воспринимать экономическое благосостояние как здоровье общественного организма. Таким образом, в здоровом обществе все его элементы функционируют корректно, а между ними, подобно крови, циркулируют деньги. Метафора о «сердечном приступе», поразившем финансовую систему в 2008 году, была бы для Петти совершенно ясна. Для понимания того, как можно вырастить богатое политическое тело, открытия, сделанные анатомами и медиками вроде Гарвея, следовало повторить в общественной жизни. Здоровье «тела политики» требовало политической медицины.

Это подразумевало, что математика – не только средство осознания ключевых механизмов окружающего мира, как полагали Гоббс и Декарт. В сочетании с коммерческим интересом и изобретательным умом она могла дать новые методы для регулирования и совершенствования общества. Подобно технократам XXI века, готовым решать любые задачи с помощью «аналитики данных», Петти двигало желание применить математику в политической и административной сферах жизни. Как и в случае с современным преклонением перед информационными технологиями, это было обусловлено еще и модой: в большинстве работ Петти утверждается, что правительства должны опираться на факты и схемы даже там, где в то время просто не было возможности для сбора данных. Есть и свидетельства того, что Петти выдвигал математически недоказанные предположения с целью компенсировать обширные пробелы в доступных ему сведениях, при этом продолжая восхвалять точность и достоверность.

Однако сформированное им видение с тех пор осталось образцом для любого эксперта на государственной службе. Самая известная работа Петти «Политическая арифметика» была написана в 1672 году, но впервые опубликована анонимно в 1683 году. В ней Петти определял свой метод следующим образом:

Теперь это кажется очевидным подходом к общественной политике. В конце XX века это стало известно как «доказательная политика». Но в 1670-х само предположение о том, что политические вопросы можно решить на основе фактов, выраженных цифрами, звучало радикально. Даже если амбиции Петти порой превосходили его собственные технические возможности, он представил новый тип современного политического советника, способного оценивать и критиковать, исходя не из собственных амбиций или религиозных убеждений, а из математических методов и фактов. Таков был самый первый технократ.

Стремление к миру и практика «политической арифметики» принципиально дополняют друг друга. Математический подход к обществу возможен, только когда в этом обществе достигнут определенный уровень социальной стабильности. В таком случае вместо вспышек военных конфликтов, где объективные «факты» сложно определить, общество можно подвергнуть измерениям, математическому анализу. Эксперты вроде Петти имели привилегии в относительно стабильном гражданском обществе, в то же время внося лепту в эту стабильность. Когда война переместилась в отдельную юридическую плоскость, а армия стала более профессиональным, формально организованным институтом, политика физической силы, включая все ужасы, страшившие Гоббса, стала все меньше угрожать повседневной жизни. С чего же вдруг тогда технократы вообще могут обратить на себя чей-то гнев? В конце концов, именно на интеллектуальных наследников Петти сегодня регулярно наклеивают ярлык самодовольных представителей либеральной элиты.

«Политическая арифметика» Уильяма Петти была началом научной дисциплины, которая со временем превратилась в политэкономию, а затем в экономическую науку. Идея о том, что числа могут описывать общество столь же эффективно, как и окружающий мир, за последние триста лет принесла государствам ощутимые преимущества в плане здоровья и благосостояния. Однако есть здесь и несколько более темная подноготная. Проект, за который Петти удостоился самой большой награды и известности, был реализован в рамках жестоких политических репрессий. Исследование «Downs Survey» проводилось сразу после крайне жестокого подавления Кромвелем Ирландского восстания, в результате чего погибло полмиллиона человек.

История того типа экспертизы, в котором Петти стал первопроходцем, тесно переплетена с историей рабства и колониализма. Поскольку если государства и эксперты заинтересованы в картировании общества с целью оптимизации налогообложения и социальных улучшений, они испытывают еще большую потребность в изучении чужих земель и народов, которые хотели бы захватить. Геометрия и картография сыграли незаменимую роль в открытии, а затем в истребительной колонизации Нового Света. Страховой рынок Лондона, способствовавший превращению города в столицу мировых финансов, родился в кофейнях, куда часто захаживал Петти и ему подобные во второй половине XVII века. Основными клиентами страховщиков были коммерсанты, нуждавшиеся в помощи для подпольного учета на кораблях, перевозивших рабов. Переписи, опросы и карты всегда были в цене у тех, кто желал повелевать народами, которые иначе не узнать и не понять. Потребность в формировании картины мира может проистекать из стремления завладеть этим миром.

Хотя технократическое государство действительно способно к установлению мира в пределах своих границ, оно менее добродушно, когда дело касается крайностей в политическом неравенстве. Прослойка экспертов и джентльменов не бывает открыта для всех и способна на активные репрессии. Эта дискриминация незаметна тем, кто вращается внутри подобных клубов и сообществ, но для населения колоний потенциал насилия в рамках экспертных исследований, экспериментов и измерений всегда был очевиден. Колонии управлялись без внимания к разделению между военными и гражданскими инструментами власти, а грань между поддержанием общественного порядка и военным столкновением была размыта. Развивающиеся страны использовались как объекты для экспериментов в области экономической политики, проводимых с целью вернуть полученное знание в центры образования. Политическая оппозиция в отношении экспертного познания была всегда, но просто была вне поля зрения большинства жителей Запада.

Тем не менее изменение, происходящее в последние годы, заключается в том, что большие пласты населения стран Запада стали воспринимать экспертизу так же. Утверждения специалистов – особенно технократов из правительства – встречаются в штыки, как если бы это были полуколониальные меры подавления. Даже когда люди не ощущают насильственного притеснения, они чувствуют себя малозначимыми и мелкими с точки зрения стиля, в котором знание излагается экономистами, статистиками и финансистами. Следуя традиции, которая изначально стремилась погреться в лучах славы Бога или хотя бы суверена, элитные сообщества фокусируются на абстрактных объектах познания, совершенно забывая о повседневных бедах простых людей. Отказ от эмоций, когда-то лежавший в основе их авторитета, теперь стал поводом обвинить их черствости и корыстолюбии.

Эта проблема особенно выражена в Евросоюзе, где технократы из Еврокомиссии кажутся еще более далекими от народа, чем их коллеги на национальном уровне. Национализм, вновь поднявший голову в ряде регионов Европы в XXI столетии и особенно заметный в Венгрии, Польше и Австрии, отчасти является реакцией на ЕС как источник недемократичного технократического давления. Исследования показывают, что европейские элиты рассматривают Евросоюз совершенно в ином свете, нежели рядовые европейские граждане[55]. Элиты ценят объединенную Европу прежде всего как средство обеспечения мира, – фундаментальную цель по Гоббсу, – в то время как остальная публика чаще видит в этом отмену национальных границ, что ведет к иммиграции, кризису с беженцами и единой валюте. Мир как объективная реальность не смог предотвратить нарастающее чувство страха.

Культурное и политическое обособление центров экспертизы от прочих компонентов общества привело к ситуации, риторически схожей с колониализмом, когда экспертные и научные методы управления воспринимаются как рука какого-то чужого государства-Левиафана. Современная правительственная бюрократия начинает выставляться врагом, как в случаях, когда Стивен Бэннон (который и сегодня работает в Белом доме) заявляет, что кабинет министров Трампа будет стремиться к «деконструкции административного государства», а основной адвокат Брекзита Рис-Могг обвиняет казначейство Великобритании в «подделке графиков» ради своих политических целей.

Идея нативизма, согласно которой нацию пора вызволить из-под власти элит, перекликается с риторикой антиколониального национализма. Провинциальная неприязнь к университетам и метрополиям коренится в медленно растущем ощущении, будто узкая прослойка технократов управляет страной в своих личных интересах[56]. Движения этнонационалистов и расистов теперь перенимают язык прав меньшинств и политики самоопределения, чтобы протестовать против того факта, что теперь они обездолены.

Подобные протофашистские поползновения шокируют, но у них успешно получается злоупотреблять экономическим и политическим неравенством, что провело черту между центрами власти элит и широкими массами. Это проявление глубокой неприязни в отношении институтов власти вроде Еврокомиссии, которым пользуются такие политические партии, как Национальный фронт во Франции и Лига Севера в Италии. Однако в основе этого процесса лежит убеждение, что сведения экспертов неточны, ангажированы и возможно даже фальшивы. Эксперты и законодатели могут много говорить на темы безработицы или экологии, но они не знают на собственном опыте, каково это быть безработным или проживать в сельском поселении где-то в глуши. Таков, во всяком случае, политический настрой.

В этом упадке политического рассудка виновны технократические перегибы. Примеры вроде выкупа активов банков и количественного смягчения, привлекшие столько гнева со стороны активистов Occupy и Чайной партии, создают путаницу в вопросе, что именно считается «политическим», а что «экспертным». По мере того как партийная политика приобретает более профессиональный характер, становится все сложнее увидеть какую-то разницу между народными избранниками и их экспертными советниками. Быть специалистом, претендующим на владение «фактами», стало одним из основных путей в политику, где принято представлять «народ». Для многих государство стало игрой не для всех. С точки зрения таких критиков, разница между политиком и экспертом стала иллюзией.

Невозможно представить себе демократию, в которой не было бы разногласий. Большинство из нас рассматривает способность порождать и сохранять мирный диспут как позитивный атрибут политической системы. В то же время никакой конституционный строй не выживет, если все считать вопросом мнений или обсуждений. Прежде чем станет возможен демократический процесс, должна быть некая общепризнанная отправная точка, с которой будут считаться все. Чтобы мирная политическая дискуссия стала возможной, что-то должно оставаться вне политики. Например, экономика и статистика. Сегодня это настолько обыденные и непримечательные аспекты общественной жизни, что мы едва замечаем важную роль, которую они играют в поддержке демократического процесса. Когда все работает как надо, цифры, отражающие ВВП, инфляцию, прирост населения, здравоохранение, продолжительность жизни, безработицу и разрыв в доходах, предстают простыми и неоспоримыми фактами. Пока могут продолжаться споры по вопросам «морали», таким как права животных или эвтаназия, фактические показатели, за которыми надзирают эксперты, остаются той сферой, где от публики ожидается консенсус. Статистика же приносит пользу, ограничивая поле демократического разногласия. Описывая объективные характеристики экономики и общества, она позволяет гражданам и политикам соглашаться по меньшей мере в том, какой мир их всех окружает.

Это еще одно наследие научной революции, произошедшей в XVII веке. Образование правительства в то время опиралось не только на систематическое ведение учета силами централизованной администрации, но также на появление начинающих экономистов и счетоводов. Основополагающее назначение статистики и связанных с ней дисциплин никогда не сводилось к достижению некой эзотерической математической достоверности (хотя это направление безусловно имело своих героев), но также к созданию новой основы для общественного консенсуса и мира.

Однако наблюдается все больше признаков того, что статистика и экономика теряют свою способность прекращать споры. Подобно экспертам, которым все сложнее сохранять впечатление отстраненности, официальные цифры больше существуют вне политического поля. С точки зрения широких масс населения стран Запада, статистика служит интересам элит, предлагая такое видение мира, которое приемлемо и приносит выгоду лишь привилегированным культурным прослойкам. В США вера в достоверность статистики сильно привязана к политической карте: в 2016 году 86 % проголосовавших за Хиллари Клинтон выразили доверие к экономическим данным федерального правительства в сравнении со всего 16 % избирателей Дональда Трампа[57]. В Великобритании эмоциональные последствия иммиграции вызывают массовое недоверие к официальным данным: 55 % граждан считают, что правительство скрывает правду о числе иммигрантов в стране, притом у старших поколений этот показатель еще выше[58].

Часть ран, от которых страдает технократия, она нанесла себе сама. Риторическая мощь цифр, особенно связанных с экономикой, часто так соблазнительна, что политики и общественные деятели начинают чрезмерно опираться на статистику, вплоть до ее искажения ради своих политических амбиций. Чем вступать в политические дебаты с моральной или политической позиции, проще привести выкладки какого-нибудь экспертного или экономического анализа и надеяться, что аудитория поленится пойти и проверить его. Эти цифры вполне могут быть получены из достоверных источников, таких как статистические агентства или университеты, но впоследствии стать еще более сомнительными по мере перехода по цепочке упоминаний в СМИ и в политических заявлениях. В Великобритании 90 % населения доверяет Национальной статистической службе, но лишь 26 % согласны, что правительство честно представляет данные, полученные оттуда[59]. С учетом падения доверия также и к СМИ, способность цифр обеспечивать в широких массах согласие и доверие в опасности, коль скоро очень немногие обладают навыками и временем, чтобы опираться на оригинальные источники и экспертный анализ. Сайты, посвященные проверке фактов, в какой-то мере еще держат оборону, но они существуют лишь потому, что общественная жизнь сегодня пропитана цифрами и для большинства совсем исключить экспертный взгляд почти невозможно.

Это объясняет, почему кампании и движения, не имеющие видимой опоры в статистической или экономической достоверности, тем не менее добиваются политического успеха. Правительство Великобритании предполагало, что референдум 2016 года о членстве в Евросоюзе будет разрешен в пользу той стороны, что сможет продемонстрировать более убедительный экономический анализ, и это обеспечит победу противникам выхода. Так же, как это произошло накануне референдума по независимости Шотландии, Treasury Bank of England сделал мрачный прогноз о перспективах выхода из Евросоюза. Предположительно независимые эксперты слетелись со всех уголков политического спектра, чтобы высказать свою поддержку членству в Евросоюзе, исходя исключительно из данных. Были напечатаны плакаты с именами сотен экспертов со всего мира, возражавших против выхода. Подобные практики предполагают принуждение людей к согласию под давлением некой объективности и предвидения. Противники из числа националистов окрестили это «проекцией страха»: предположительно беспристрастный анализ оказался умело переиначен в попытку эмоционального манипулирования.

Что большинство кампаний мейнстрима сильно недооценили, так это степень недовольства людей заявлениями и предсказаниями экспертов и то, как мало значения имеют сегодня различия между понятиями «политик» и «эксперт». По мере того как политика приобретает все более профессиональный характер, а высокообразованные и привилегированные специалисты свободно перемещаются между сферами исследований и политики (что обеспечивается сетью консалтинговых и лоббистских центров), становится все менее важно, претендует ли выступающий на нейтральную экспертную позицию или на политически ангажированную. В случае Брекзита в число «экспертов» на стороне Евросоюза входила Кристин Лагард, директор Международного валютного фонда – организации, едва ли достойной звания института, лишенной всякого политического видения того, как миру следует управляться. Сами эксперты могут сохранять определенный кредит доверия, пока не выходят за пределы своих исследовательских отделов или независимых офисов. Но как только их голос и их данные оказываются связаны с политическими дискуссиями, они получают от масс то же подозрение, что и политики.

Едва ли было бы правильным считать, что влияние статистики на демократический процесс хоть когда-нибудь было определяющим. Избиратели, как правило, не изучают партийные манифесты объективно и досконально, дабы потом отдать свой голос наиболее экономически рационально. Но когда доверие к правительствам упало, статистика с экономикой стали порой вызывать чуть ли не гнев со стороны несогласных с ними, как если бы сам по себе акт привнесения в политическую дискуссию статистики и расчетов был признаком некого элитизма. Предположение, что общественность будет организованно следовать совету экономических аналитиков, стало казаться каким-то неуважительным и лишенным сопереживания. Те, кто идет против «большого правительства», часто стараются увести общественные финансы из статистических исследований, так что некоторые статистики опасаются за дорогие государственные переписи в будущем.

По вопросу иммиграции аналитический центр British Futures провел опрос фокус-групп на тему того, как лучше всего поступить с иммиграцией в Великобританию. Они узнали, что аргументы, опирающиеся на статистические данные (к примеру, что миграция является положительным фактором для ВВП), чаще вызывали гнев, когда люди немедленно отвечали, что эти цифры сфабрикованы правительством в целях проведения либеральной промигрантской политики. Однако качественные, анекдотические или культурные свидетельства (к примеру, истории о поселении в стране конкретных мигрантов) вызывали обратную, куда более теплую реакцию. Когда в 2014 году Найджел Фарадж, тогдашний лидер Партии независимости Соединенного Королевства, выступавшей против иммиграции, сказал, что в политике есть важные вещи помимо роста ВВП, его сочли сумасшедшим. Через каких-то пару лет это утверждение стало общим местом по всему политическому спектру.

Так или иначе, в начале XXI века статистические предсказания не всегда приносили пользу. Как сама по себе однозначность прогнозов оказывается искажена политиками и медиа, так и их последующие неточности подвергаются повтору и завышению в целях разжигания скандала. Тем не менее, общественное доверие к цифрам получало ущерб по мере того, как статистические прогнозы и заявления оставляли желать лучшего. Мировой финансовый кризис начался в глубинах самой финансовой системы, далеко за пределами поля зрения большей части общества, но вскоре проявил себя в виде критического фиаско в цифровых расчетах со стороны кредитно-рейтинговых агентств и инвестиционных аналитиков. Социальные опросы стали еще одной областью математического моделирования в числе тех, что дали сбой в последние годы, коль скоро не позволили своевременно предвидеть такие феномены, как неожиданный всплеск поддержки Дональда Трампа и Брекзита в 2016 году или Джереми Корбина в 2017-м.

Правдивы ли еще цифры? Дают ли они по-прежнему адекватное представление о ситуации? Ответ сильно зависит от того, кто и как произвел расчеты. Достоверность статистики и экономики имеет серьезное значение в том, как мы достигаем общественного консенсуса касаемо правительства. В какой-то степени здоровый скептицизм в отношении экспертизы и количественных показателей с точки зрения демократии не вреден и позволяет сместить споры и разногласия в области, ранее доступные только экономистам и техникам. Неприязнь к экспертам предполагает новые политические возможности. Демократия, без сомнения, становится более живой, захватывающей, хотя и более рискованной, по мере того как падает авторитет статистических свидетельств. Эмоции при вторжении в политику открывают более широкие перспективы. Недовольные этим эксперты хотят прекратить спор. Но сложно сказать, чем это закончится. Возможно ли, что мы в отношении социальных и экономических реалий разделимся на два совершенно разных течения, закрепленных медиапузырями из единомышленников, публикующих только те свидетельства, которые подтверждают их мнение? Чтобы понять различные силы, угрожающие современной статистике, нам следует пролить свет на некоторые ее допущения, слишком часто оставляемые без внимания.

Если бы вам нужно было представить общество в цифрах, с чего бы вы начали? Стартовая задача – определить, какие именно политические обстоятельства заслуживают расчетов. Споры моралистов издавна вращались вокруг вопроса о том, что следует считать, а что нет. С 1978 года во Франции запрещен сбор демографических данных по национальному признаку, поскольку такая статистика может быть использована в расистских целях. Однако этот закон имеет и обратный эффект, значительно усложняя выявление признаков системного расизма в экономике и обществе. Феминистки давно критикуют официальные экономические данные за то, что они не учитывают очень важный вид труда, – так уж исторически сложилось, что женского: работу по поддержанию домашнего очага. Итак, каков должен быть первый шаг в представлении общества в цифрах?

Бенджамин Франклин говорил, что в жизни есть только две неизбежные вещи: смерть и налоги. Обе они стали плодородным поприщем в истории современных статистических методов, но в особенности первая. Одной из первых задач статистики было постичь науку о смерти. Это вполне логично, если принять во внимание, какой высокой была смертность во времена научной революции.

Томас Гоббс определил одну самую основную человеческую черту, которая является общей для всех людей: мы все опасаемся за свои жизни. Что бы мы ни ценили, кроме этого, будь то искусство, религиозные убеждения, моральные принципы, собственная физическая неприкосновенность всего дороже. Задача правительства, как определил Гоббс в 1651 году, заключается в защите жизни и минимизации смерти. В интересах собственного населения задача современного правительства заключается в минимизации насилия и конфликтов в своих границах.

Однако в середине XVII века насилие было не единственной угрозой человеческой жизни, и даже не самой важной. В те времена примерно 40 % европейских детей не доживали до пятнадцати лет из-за таких болезней, как скарлатина, коклюш, грипп, оспа и пневмония[60]. Регулярные эпидемии чумы в значительной степени влияли на численность населения, особенно в крупных городах вроде Лондона, что в свою очередь оказывало негативное воздействие на экономическую активность и способность правительства собрать армию, когда это было необходимо. Смерть косила общество волнами и всплесками, а люди лишь гадали о закономерностях подобных явлений. Одна популярная теория предполагала, что эпидемии были более выраженными в те годы, когда происходила смена монарха. Другие толковали их частоту в апокалиптическом, религиозном ключе, опасаясь конца света. Только вместе с выходом революционной работы за авторством торговца по имени Джон Граунт были предприняты хоть какие-то усилия для получения какого-то научного взгляда на происходящее.

Граунт родился в 1620 году и в молодости был успешным мануфактурщиком, торговал тканями и галантереей. Его лавка, расположенная рядом с королевской Биржей, находилась в деловом сердце Лондона, по соседству с финансовыми учреждениями и кофейнями, в которых изобретались и обсуждались практические приложения математики (впоследствии Граунт потерял весь свой бизнес в Великом пожаре Лондона).

Граунт стал успешным членом гильдии мануфактурщиков, через которую он обзавелся связями в мире политики и финансов. В 1650-х годах у него сложилась близкая дружба с Уильямом Петти, который повлиял на Граунта своими убеждениями в том, что перспективы математики и анатомии можно применить в отношении общества и правительства. Будучи сам коммерсантом, Граунт обладал мировоззрением и математическими навыками, востребованными в нарождающейся научной культуре.

Научный прорыв и наиболее примечательный вклад Джона Граунта в рождение статистики оказался возможен благодаря тому, что уже существовала система учета смертей, пускай довольно жуткая и далекая от оптимальной. С 1652 года лондонские приходы собирали информацию об умерших путем отправки по домам «поисковиков», как правило старух, которые ходили по городу, регистрируя мертвые тела и узнавая обстоятельства смерти. Раз в неделю они обходили улицы, выкрикивая «выносите ваших мертвых», чтобы потом решить непростую задачу осмотра погибшего. Записи о причинах смерти были туманны и часто сводились к простому «от старости» или «внезапно», хотя иногда попадались и несколько более медицинские предположения вроде «от запора» или «от заворота кишок». Качества этим сведениям не прибавлял и тот факт, что поисковики не чурались взяток, позволяя семьям удержать в тайне и не допустить попадания в публичные сводки таких причин смерти, как сифилис.

В 1650-х годах Граунт стал все больше интересоваться этими «биллями о смертности», как их тогда называли. Он осознал, что эти документы могли бы со временем послужить для более математического, дисциплинированного анализа, если бы только их можно было собрать вместе и системно изучить. Обработав сведения о смертности со всего Лондона за последние семьдесят лет, Граунт сумел определить закономерности, которые в ином случае не были бы заметны, опровергая прежние теории о том, как эпидемии перемещаются и что способствует их вспышкам. Посредством базового математического моделирования он рассчитал вероятность смерти в различных возрастных группах и как следствие ожидаемую продолжительность жизни. В 1662 году он представил свои изыскания в Лондонском королевском обществе, а затем они были опубликованы под заголовком «Естественные и политические наблюдения над списками умерших». Это был один из первых документов современной демографии.

Как и Петти, Граунт занимал в общественной жизни неоднозначное положение. Он не был ни студентом, ни аристократом, ни государственным чиновником или философом. Не был Граунт и ученым, хотя после успеха его инновационной работы по статистике вскоре получил приглашение вступить в Лондонское королевское общество. Даже бизнесменом его было трудно назвать, хотя коммерческая жилка была важным компонентом фактического, цифрового подхода, примененного им к своей теме. Вместе с Петти Граунт стоял у основ культуры законотворческой экспертизы, в рамках которой общественно активные граждане использовали свои познания в математике для улучшения работы правительства, в то же время позиционируя себя «вне политики».

Угрожавшая населению Лондона чума вынудила короля Карла II изыскивать технические способы предсказания вспышки прежде, чем та случится. Граунт считал, что его таблицы смертности могут позволить это. Хотя его помощь так и не была в полной мере использована, он представил королю экспертные, фактические оценки населения Лондона в том виде, в каком раньше не бывало. Они включали в себя рождаемость, хотя свидетельства о таковой были значительно слабее, чем о смертности. Суть его работы заключалась в применении математического метода к фундаментальному вопросу человеческого общества: кто живет, кто умирает и почему? Философский вопрос Гоббса о том, как добиться минимальных условий для жизни, стал превращаться в научный.

Есть ряд причин, по которым государства заинтересованы в здоровье, многочисленности и долголетии своего населения. Это влияет на их способность эффективно вести войну. Что еще интереснее, это влияет на потенциал нации в части производства богатств посредством коммерции и сельского хозяйства – а эти богатства можно облагать налогами. Эта идея впоследствии станет отправной точкой для экономической науки, и Петти стремился донести ее до людей уже в 1670-х. В своей работе Петти и Граунт отталкивались от предположения, что даже несчастные случаи, которым подвержены люди и их семьи, подчинены законам, на которые можно было пролить свет – если бы только удалось собрать достаточно данных в стандартизированной форме, чтобы потом применить к ним математическую модель. Оба они в большой степени полагались на аналогию между человеческим телом и «политическим телом» общества. Граунт, к примеру, сравнивал Лондон с головой нации, предупреждая, что «голова сия растет втрое быстрее, чем тело, коему она принадлежит».

Подобные проекты опирались и ныне опираются на ряд ключевых предположений. В первую очередь, что отдельные люди могут восприниматься как предсказуемые или механические тела в рамках значительно большей совокупности тел, подчиняющихся математическим законам словно катающиеся по столу бильярдные шары. Это возможно только, если принять простейшее предположение о человеческой психологии, что всякий должен реагировать на свое окружение одинаково. Исходя из этого, люди так же подчинены законам причины и следствия, как и все в природе.

Гоббс предоставил наиболее лаконичный вариант как раз такой психологии, а именно, что люди больше всего хотят жить – и жить в безопасности. Но он добавил небольшое предостережение между строк, намекая на то, что потом станет предметом экономической науки:

Под «всеми благами жизни» подразумевалось, что в жизни мало безопасности, нужен достаток. Формировалось экономическое представление об индивиде, как упорно трудящемся, ищущем удовольствий субъекте, стремящемся максимально эффективно потреблять и копить. Эта идея о том, что значит быть человеком, не нереалистична, а скорее неполна. Однако изолированный принцип гедонизма (по которому мы все ищем удовольствий и избегаем боли) дал экспертам основу для математического метода предсказания и моделирования человеческого поведения.

Рассмотрение смертности в математической перспективе позволяет пролить свет на законы демографии. Но оно почти не принимает во внимание индивида, который потерял любимого человека или сам встречает смерть. Каждая смерть становится лишь единицей данных в некой большей математической модели, фактом в общей системе численности населения. Таблицы смертности полезны тем правителям, что ищут, как лучше править городом или разобраться с такой проблемой, как чума, и могут принести пользу обществу, если позволят улучшить законы. Однако они ничего не дают в поиске цели и смысла жизни. По мере того как государства выглядят со стороны все более искусственными, появляется чувство, будто они не заботятся о людях как таковых. Главная экзистенциальная проблема заключается в том, что жизненные перспективы элит отличаются от них у простого народа.

Мы ежедневно сталкиваемся с тем, что общественная жизнь преисполнена моральных и культурных нюансов, неподвластных арифметике. Кто кому чем обязан? Что говорит одежда человека о нем самом и его культуре? Как личные принципы и убеждения влияют на наши политические стремления? По большей части статистика и экономика не принимают это во внимание. Только исходя из предположения, что каждый по своей воле согласится работать за деньги, мы можем применять статистическое понятие «безработицы». Лишь предположение о том, что всякий индивид желает платить при покупке как можно меньше, позволяет считать рыночные цены достоверным показателем ценности товаров. Все, что нарушает это упрощенную модель человеческой психологии, создает проблемы и в статистике, и в экономике. Представление об обществе как о машине, подчиняющейся собственным внутренним геометрическим законам, требует, чтобы ее отдельные части работали автоматически и предсказуемо.

Подобное упрощение человеческого существования по определению грубо. Нет никакой гарантии, что представлять общество в виде статистических показателей – ВВП, продолжительность жизни, уровень грамотности и т. д. – предпочтительнее, чем делать это в более романтизированной манере, возможно, подключая внимание к истории и культурной идентичности нации и вызывая много больший эмоциональный резонанс. Одно самое важное оправдание подобного подхода в том, что благодаря его «меньшей научности» правительство станет «более научным», принимая законы, делающие жизнь лучше для всех нас. Первые статистики XVII века изучали закономерности уровня смертности или урожайности, желая не только впечатлить коллег, но и потому, что верили в силу этих цифр для изменения будущего к лучшему. Сама по себе идея статистического измерения и анализа связана с мечтой о коллективном прогрессе.

Когда Граунт разрабатывал свои таблицы смертности, коллективной сущностью был город Лондон, в основном потому, что именно там церковные приходы отряжали поисковиков, которые оформляли первоначально билли о смертности. Но по мере того как на протяжении XVIII века статистика становилась настоящей общественной наукой, под носителем общественного прогресса все чаще понимали нацию в целом. Национальная статистика позволяла узнать, богатела страна или беднела, имел место рост населения или спад, поднималась торговля или падала. Вместе с появлением в XVIII веке газет национального масштаба статистика сыграла важнейшую роль в рождении идеи национального гражданства, которое охватывало все население, а не только крупных собственников и дворян.

Идея прогресса стояла в центре политического и философского мировоззрения Просвещения, охватившего Европу во второй половине XVIII века и достигшего своего зенита во время Французской революции в 1789 году. Согласно ему, история считалась разворачивающимся повествованием, которое человек теперь мог искажать в угоду своим целям благодаря чудесам современной науки, аргументированной дискуссии и политическому упорству. С такой точки зрения мы находимся на пути из прошлого, окутанного подозрениями и невежеством, в будущее, где правят свобода и здравый смысл, и все потому, что мы развили способность понять, как все работает. Но где же свидетельства того, что так и есть? Где доказательства, что участвует вся нация? Измерив то, как долго люди живут, богаты ли они, образованны ли, статистика дает ответ.

Постреволюционная Франция не случайно сразу же взяла курс на создание новых, строгих стандартов статистики, открыв в Париже первое официальное статистическое агентство в 1800 году. Производство объективного отражения общественной жизни было одним из основных компонентов республиканского идеала управления государством от лица всех. Статистика получила квазидемократические цели, позволив представлять интересы всего населения. С появлением в XX веке международных стандартов измерения статистика дала государствам возможность сравнивать показатели друг друга, показывая, развивается Франция быстрее или медленнее Германии. После 1945 года обновленное стремление к социальному и экономическому прогрессу получило толчок в виде свежей волны статистического оптимизма. Новообразованные структуры вроде Организации Объединенных Наций и ОЭСР продвигали разнообразные индикаторы национального прогресса, в первую очередь ВВП. В который раз опыт ужасающего и затянувшегося насилия породил новый интерес к экспертизе.

Как и всякое коллективное устремление, подобный идеал национального прогресса требует определенного содействия. Если мы хотим воспринимать «экономический рост» или «увеличение продолжительности жизни» как достойные цели на национальном уровне, нам необходимо принять, что они, улучшения, могут наступить усредненно и в совокупности, а не для каждого отдельного члена общества в равной мере. Сам факт того, что уровень детской смертности находится на историческом минимуме, не значит, что дети больше не гибнут. Прошлогодний прирост экономики в 3 % не означает, что в стране нет мест, где стали бы жить еще беднее. Существовать в современном индивидуалистическом обществе значит жить в постоянном потоке прогнозов, усреднений и оценок рисков, которые все дают понять, как обстоят дела в целом, но ничто из этого не гарантирует конкретного исхода для нас лично.

В большинстве случаев мы готовы с этим мириться. Мы можем верить, что правительство повысило безопасность на дорогах, изучив статистику ДТП, но при этом сознавать, насколько велик для нас шанс погибнуть в автокатастрофе. Показатели безработицы могут показать, что рынок труда здоров, даже если лично мы испытываем трудности в поиске работы. В том и заключалось изначальное соглашение, предлагавшееся Граунтом и Петти, по которому, если мы будем исследовать общество математически, мы в теории сможем сделать его лучше. Однако это неизбежно выводит за скобки какие-то личные перспективы, в том числе вполне искренние чувства. Статистика склонна предполагать, что именно численные совокупные и усредненные показатели имеют политическое значение, но было бы наивно считать, что людям недоступны иные политические и моральные приоритеты и нет других способов осознать или представить нацию.

Первыми пользователями статистических исследований были государства и правители. Землемерные исследования в Ирландии проводились Петти по заказу Кромвеля. Граунт надеялся предоставить техническое решение королю Карлу II. Во Франции маркиз де Вобан убеждал короля Людовика XV учредить ежегодную перепись населения, обещая, что монарх сможет «за час лишь обозреть нынешнее и прежнее состояние великого королевства, главой которого он является, и самолично узнать в точности, чем составляется его величие, его богатство и его силы»[62].

С точки зрения ранних правительств современного типа, статистика также предоставляла полезные инструменты контроля, помогающие вести учет изменений в торговле и демографии, а также оценивать поступление средств от налогов и пошлин, попутно ведя борьбу с контрабандой.

Но на этом история того, как цифры изменили нашу политику за последние 350 лет, не заканчивается. Со временем статистика и статистики стали стремиться служить также и обществу, предоставляя картину общества журналистам, академикам и в целом гражданам, нередко способами, идущими против интересов действующей власти. В отличие от данных, собираемых разведкой или корпорациями, статистика накапливается в какой-то степени и для публикации. Это еще один более демократичный способ, которым математические выкладки могут помочь в решении центральной задачи Гоббса по сохранению социального мира. Они предоставляют общую картину мира, с которой люди, как правило, соглашаются.

Статистические органы, финансируемые правительством, но не зависящие от него, играют важную роль в том, чтобы официальные цифры сохраняли какой-то кредит доверия в публичных дебатах. Эти показатели могут быть использованы не только для целей государства, но и для критики последнего, к примеру, журналистами. После публикации статистики та открыта для интерпретации и применения. Официальные статистики способны даже сами высказывать критику в адрес правительства. Будучи премьер-министром, Дэвид Кэмерон получил множество писем от главы статистического ведомства Великобритании, опровергавших политические заявления премьера. Тот факт, что агентства вроде Бюро трудовой статистики США публикуют данные по конкретному долгосрочному графику, значит, что на них не влияют сиюминутные политические обстоятельства.

Со временем государства утратили монополию на статистические исследования. В конце XIX века реформаторы вроде Чарльза Бута в Лондоне и Уильяма Эдуарда Бёркхардта Дюбуа в Филадельфии стали самостоятельно собирать и публиковать независимые данные с целью предоставить более объективный взгляд на бедность и общественные проблемы. Это указывает на еще одно ключевое значение статистики в понимании прогресса. Сделать что-то объектом статистического анализа означает заявить о его значимости; если правительство не заинтересовано оценивать что-то, активисты и реформаторы часто будут иного мнения. Начиная с 1960-х годов был создан ряд «социальных индикаторов», таких как «качество жизни», чье назначение было бросить вызов доминированию экономических показателей в публичных политических дебатах.

В 1970-х годах было основано движение «радикальной статистики», желающее поставить экспертизу на службу особенно прогрессивным политическим целям. Французский экономист Тома Пикетти продемонстрировал неодолимую силу статистики в деле привлечения внимания к вопросам морали, опубликовав свой бестселлер 2015 года «Капитал в XXI веке», состоящий в основном из статистических исследований по теме неравенства. Движения активистов, ставящие целью подсчитать то, что кроме них никто не подсчитает – исчезновения мигрантов по всему миру или потери гражданского населения в Ираке, – предоставляют твердые факты там, где иначе были бы лишь моральные сомнения. Усилия так называемых «статистических активистов», использующих анализ данных для координации тех или иных социальных движений, идут еще дальше[63].

Несмотря на уверенность, с которой официальные статистики способны возражать правительству, взаимоотношения между государством и независимыми экспертами находятся в хрупком балансе, который легко нарушить. Позиция независимого эксперта может показаться парадоксальной, коль скоро, с одной стороны, такие, как он, просто предоставляют расчеты и факты в отрыве от персональных и политических интересов; с другой стороны, сама по себе идея статистики как науки связана с прогрессивной верой в то, что общество можно изменить к лучшему. Культура экспертов, родившаяся в XVII столетии, воспринимала общество лишь как еще один физический объект для наблюдения и измерения, подобно анатомии человека или движению планет. Однако те же эксперты сами живут в обществе и получают выгоду от его прогресса, тем самым в теории конвертируя свое влияние в деньги и власть. Такая же двойственность вредит экспертизе и сегодня.

Цифры позволяют нам воспринимать бытие объективно, но обратная сторона медали заключена в том, что они исключают чувства. Для того чтобы определить статистические закономерности, влияющие на демографию Лондона, Граунт был вынужден игнорировать эмоциональное и религиозное значение смерти, личные трагедии и скорбь, связанные с потерей ребенка или взрослого. Ему также пришлось оставить без внимания жуткие, страшные детали того, как чумные трупы представали перед поисковиками, которые освидетельствовали покойников. Обсуждать проблему с помощью цифр стало способом показать свою объективность и аполитичность, сфокусированность на фактах и невосприимчивость к впечатлениям. Это дает математике подобие авторитета, не всегда заслуженного, так как просто приводить цифры означает претендовать на неоспоримую истину, рядом с которой «менее экспертный» подход должен отойти в сторону, дабы не вставать на пути прогресса. Таким образом сама по себе объективность становится оружием, которое используется для лишения несогласных права голоса.

Едва кого-то удивит то, что политики, лица гражданского общества и бизнеса хотят злоупотреблять риторической магией чисел в своих целях, давая взятки консультантам, чтобы те искажали статистику с учетом их интересов. Показатели можно специально подобрать с целью формирования повода, а затем упаковать в привлекательную инфографику, способную «продать» аргумент. Коммерческие консультанты могут за деньги собирать якобы объективную базу свидетельств, и некоторые из них более пристрастны, чем прочие. Такие манипуляции долго остаются незамеченными, но со временем выливаются в кризис экспертизы. За 350 лет с момента своего рождения статистическая экспертиза не раз была жертвой собственного риторического успеха. Цифрам было оказано столько доверия, что всякий нуждающийся в последнем (из добрых побуждений или нет) так или иначе обрамляет себя покровом математических обоснований. Однако неясно, работает ли до сих пор эта уловка.

К 2016 году ВВП Соединенных Штатов был почти втрое больше, чем в конце 1970-х. ВВП рассчитывается как общая сумма национальных, государственных расходов, инвестиций и торгового баланса (экспорт минус импорт) и представляет все это одним цифровым показателем. Немалая часть этого улучшения обусловлена увеличением численности населения, но тем не менее ВВП на душу за этот период тоже показал впечатляющий рост, более чем удвоившись с примерно 25 000 $ в 1978 году (в современных долларах) до более чем 50 000 $ в 2016-м. После Великой рецессии, последовавшей сразу за ипотечным и банковским кризисами 2007–2009 годов, американская экономика восстановилась и стабильно росла весь второй президентский срок Барака Обамы. Инфляция оставалась низкой в начале XXI века, а прирост рабочих мест в последние годы президентства Обамы сохранялся.

Эти экономические индикаторы кажутся противоречащими современной политической риторике и демократическим протестам в США. Президентская кампания Дональда Трампа опиралась на чувство гнева от того, что Америка «уже не та», что она страдает от последствий идеологии открытого глобального рынка, позволившего привлекательным рабочим местам утечь за океан. Обещание Трампа «Снова сделать Америку великой» отсылало к ушедшему золотому веку американской экономики, когда отечественные предприятия производили товары для почти всего мира, а рабочему классу предоставляли непыльный, стабильный и долгосрочный заработок. Возвышение Трампа выглядело симптомом ярости и скорби по утраченному достатку и самоуважению. Как же, несмотря на позитивную картину, даваемую ключевыми экономическими индикаторами, Трамп смог направить на состояние американской экономики столько злости? Почему экономические факты не преуспели в убеждении народа в том, что все в порядке?

Отчасти ответ на это заключается в неравенстве. Показатели вроде ВВП отражают данные в совокупности, а ВВП на душу населения – в среднем на человека. Но разделяющий эффект экономического неравенства таков, что совокупные и средние показатели больше не убедительны. Исследования показали, что хотя доходы населения США выросли на 58 % в период между 1978 и 2015 годами, доходы наиболее бедной половины на деле снизились на 1 % за то же время[64]. Прирост был сконцентрирован среди тех, кто находился на вершине распределения дохода: 10 % людей, занимающих топовые должности, разбогатели на 115 %, а 0,001 % из них за то же время получили невероятные 685 %. Чем богаче был человек, тем быстрее росли его доходы и благосостояние.

Практическое толкование этих данных указывает, что половина населения США не испытывала никакого экономического прогресса в течение почти сорока лет. Всякий раз, когда Рональд Рейган, Джордж Буш, Билл Клинтон, Джордж Буш-младший или Барак Обама делились хорошими новостями «об экономике», они говорили о чем-то, вообще не имевшем отношения к половине всего населения. Подобное стечение обстоятельств удивительно. Может ли тогда хоть для кого-то быть неожиданностью, что беднейшие 50 % утратили интерес к экономической статистике, производимой политиками и экспертами. Кроме того, учитывая, что по мере подъема к вершине спектра доходов неравенство только растет, всякий среди обеспеченных 50 % испытывал разочарование в том, что богател медленнее, чем люди выше его по статусу.

Стоит покопаться в том, на чем основаны эти топовые индикаторы, как история становится еще сложнее, и мы видим, каким лоскутным одеялом выглядит прогресс с точки зрения географии США. Где-то около ста лет, вплоть до 1980-х годов, богатые и бедные штаты постепенно сближались экономически, отчего неравенство регионов уменьшалось. Но начиная с 1990-х годов этот процесс пошел вспять[65]. Экономические судьбы богатых урбанизированных побережий и бедных регионов Среднего Запада и Юга стали двигаться в противоположных направлениях. Это обеспечило ясные политические последствия. На президентских выборах Трамп победил в 2 584 округах против 427 у Хиллари Клинтон, но именно эти последние обеспечивают 64 % ВВП США[66].

Похожая история случилась в Великобритании, для которой характерно самое резкое географическое неравенство в доходах между бедными и богатыми регионами из всех стран Западной Европы, что прямо повлияло на исход референдума по Брекзиту в 2016 году. Доход на душу населения в западном Лондоне в восемь раз превышает аналогичный показатель в долинах Уэльса – одного из самых лояльных к Брекзиту регионов страны[67]. В годы правления коалиционного правительства в 2010–2015 годах средний доход одного домохозяйства в Лондоне вырос на 14 %, зато в Йоркшире и Хамбере, так же активно выступавших за Брекзит, упал на 8 %.

Экономика Великобритании является пятой в мире, но у большинства ее регионов ВВП на душу населения ниже среднего по Европе, однако это затушевано непропорционально высоким благосостоянием и продуктивностью Лондона[68]. Расквартированные там СМИ и политики не имеют сведений из первых рук о происходящем за пределами богатых мегаполисов, однако доминирующие экономические индикаторы им тоже не помогают. По стране в целом совокупные и усредненные показатели дают не такую уж плохую картину. Настоящая же история творится на субнациональном уровне.

Говоря обо всем этом другими словами, видение нации в целом как принципиального и естественного носителя коллективного прогресса сегодня не всегда верно. Для кого-то прогресс ускорился, но для кого-то он вообще остановился. Статистика родилась во времена, когда современное национальное государство становилось окончательной и неоспоримой единицей политической географии, но глобализация и цифровые технологии нарушили этот ход вещей – не столько за счет снижения значимости географического положения, сколько за счет концентрации сил и ресурсов в больших городах и агломерациях. Во многих отношениях жизнь горожан Манхэттена имеет гораздо больше общего с жизнью обитателей центрального Лондона, Барселоны или Парижа, чем с жизнью американцев в глубинке Огайо. Усредненные и совокупные национальные показатели более не отражают живую реальность в той степени, что раньше.

В отдельных случаях статистические модели ушли еще дальше от жизненных ситуаций по мере того, как мировоззрение экспертов сместилось на более крупные правительственные масштабы. Введение евро означало, что финансовым регуляторам Европы стало нужно фокусироваться на экономических показателях (безработица, рост и в особенности инфляция), отражающих деятельность полумиллиарда человек. Многопрофильные организации, такие как Мировой банк или МВФ, рассматривают мировую экономику как единое целое. И вновь поверхностные индикаторы скрывают под собой частности. Одно знаменитое исследование показало, что за период 1998–2008 годов все сегменты мирового населения стали богаче, кроме двух: беднейшие не показывали вообще никакого роста, как и те, кто оказался между 75 % и 85 % спектра доходов[69]. Это разделение включает в себя множество людей из нижней половины общего списка развитых стран. Со времени финансового кризиса дела шли еще хуже: 70 % развитого мира находилось в стагнации с 2005 по 2014 год, а в Италии у 97 % домохозяйств доходы в этом периоде вообще не росли[70].

Изменения в экономической географии стали одним из ключевых стимулов возрождения национализма в XXI веке. Политическая реакция против экономической технократии была не удивительна и даже необходима, чтобы встряхнуть, разбудить демократию. Экономисты продолжали рассказывать о торговле как о позитивном феномене, что верно лишь в контексте. Это маскирует тот факт, что часть рабочих в некоторых регионах терпят от свободной торговли явные убытки, как и утверждали авторитарные лидеры вроде Трампа и Марин Ле Пен[71]. Внимательное изучение президентских выборов в США показало, насколько важную роль эти локальные очаги поражения сыграли в результате. Среди решивших гонку округов Среднего Запада, качнувшихся от Обамы к Трампу, большинство наблюдало закрытие промышленных производств прямо во время избирательной кампании[72]. Аналогично иммиграция рассматривается как позитивный вклад в средний ВВП, но это не означает отсутствие определенных сегментов местных рынков труда (в основном вокруг низко-оплачиваемых мест), страдающих из-за возросшей конкуренции[73].

Цифровые показатели, взятые в среднем или совокупно, предполагают естественные колебания благоприятных факторов. У кого-то этот год будет неудачным, а следующий – наоборот. Какой-то город может сегодня потерять рабочие места, а завтра их как-то компенсировать. Сложности появляются, когда отдельным регионам не везет постоянно, что подрывает авторитет, а не исключено и достоверность, статистики. Верхние показатели вполне могут указывать на общий прогресс в то время, как у большинства населения беда. В Великобритании с 2007 по 2015 год экономика в среднем росла на 1 % ежегодно, пока средняя заработная плата по стране падала теми же темпами весь этот период[74]. Если отдельные люди ощущают себя за пределами аналитики, даваемой экономистами и статистиками, с какой стати им прислушиваться к экспертам? Когда широкие массы населения не являются выгодоприобретателями от модели социального и экономического прогресса и страдают, весь смысл основанного на цифрах экспертного государственного управления ставится под сомнение.

Есть еще одна проблема, стоящая перед статистикой сегодня. Выражаясь абстрактно, она заключается в следующем: статистика доказала свою высокую эффективность в определении числа человек, входящих в некую категорию, но показала себя куда слабее в измерении того, как интенсивно что-либо влияет на них или их чувства. Статистика предполагает размещение людей по категориям, определенным экспертами, как то «трудоустроен – безработный», «консерватор – лейборист», «женат – холост». В оригинальном случае Граунта все было четко. Довольно легко определить, заслуживает кто-то галочки в графе «умер» или в графе «жив». Но в других случаях культурные и экономические изменения стали сопротивляться жестким, порой двоичным разделениям, на которых строятся статистические классификации. Идентичности сделались более сложными, а стили жизни менее предсказуемыми. Научное видение общества как физического объекта, составляемого из отдельных тел, движущихся предсказуемо, подобно шарам на бильярдном столе, стало сложнее поддерживать. Вмешиваются более хаотичные аспекты общественной жизни, которые в обычном случае статистика вынуждена не принимать во внимание.

Взять, к примеру, ситуацию с опросами общественного мнения. Последние несколько лет социологи терпели с ними масштабные, постыдные неудачи, особенно в Великобритании, где они опростоволосились на выборах 2015 и 2017 годов, а также с референдумом по выходу из ЕС в 2016-м, хотя там ситуация была чуть лучше. Главная задача организаторов опроса – определить, кто же именно пойдет голосовать, а это существенно зависит от возраста, культурных особенностей и класса. Иными словами, проблема социологов не в том, чтобы определить чьи-то электоральные предпочтения (определить это не так уж трудно), но узнать, насколько для человека важно вообще пойти и проголосовать. По мере того как вовлеченность в политику падает, эта проблема начинает играть критическую роль в исходе выборов.

Проблема усиливается растущей сложностью получения репрезентативной выборки. Много лет организаторы опросов полагались на телефонные интервью по случайно выбранным номерам, но людям сильно надоела эта практика и многие просто вешают трубку. Невероятно, но в 1980 году на интервью по телефону откликалось 72 % вызываемых абонентов, а в 2016-м – только 0,9 %[75]. Проще всего получить выборку из тех, кто изначально имеет интерес к политике и по определению с большей вероятностью проголосует. Социологи оценивают прежние проценты явки различных групп населения, но они могут меняться в обоих направлениях. Политическая отчужденность проявляется в неявке на выборы, но если лидер кампании сумеет превратить отчужденность в гнев, то это быстро отзовется в избирательной системе. Именно это произошло в ходе кампаний Трампа и Брекзита в 2016 году и лейбориста Джереми Корбина в 2017-м, тем самым нарушив прогнозы. В ночь референдума о выходе Великобритании из ЕС первым знаком его успеха сверх прогнозов были сообщения о повышенной явке: настрой «против» ЕС был сильнее, чем «за», и это привело на участки людей, которые обычно вообще не ходили голосовать. Ситуацию изменил не только демографический охват, но и сила эмоций. В случае с Корбином большинство центров общественного мнения сильно недооценили возможную явку избирателей от 20 до 40 лет, значительно возросшую в сравнении с выборами 2015 года. Способность лейбористов мобилизовать поддержку в свою пользу, обеспеченная уличной агентурной сетью и каналами в социальных сетях, о чьем существовании эксперты зачастую не знают, оказалась фактором, который архитекторы моделей не смогли учесть.

Аналогичные сложности имеют место и в определении безработицы. Сама категория «безработный» появилась ближе к концу XIX столетия, когда стало ясно, что отсутствие работы – это не аморальность индивида, но следствие того, насколько востребован данный труд в целом по стране. Так же, как у Граунта, который когда-то стал рассматривать смерть как нечто, зависящее от определенных, математически вычисляемых закономерностей, заметных, если взять факты в совокупности, ранние исследования по безработице показали, что опасность оказаться без работы есть результат глубинных процессов, в которых индивид – лишь пассивная жертва.

С подобной точки зрения рабочая сила – это относительно однородная масса работников, ожидающая трудоустройства, с различными наборами навыков, но в конечном итоге подчиненная тем же рыночным законам спроса и предложения, как любой другой товар. И снова, рассмотрение рынка труда с точки зрения средних и совокупных показателей не всегда в помощь тому, кому не повезло потерять работу. Однако что-то реальное статистика отражает, коль скоро природа трудоустройства может быть подведена под экспертную классификацию. Самые важные и простые отличия в ней между теми, кто работает («трудоустроен»), кто в поиске работы («безработный»), и теми, кто не работает и не ищет («иждивенец»).

Эти категории более не имеют четких границ. Традиционно женщины относились к третьей категории, работая дома в роли матерей и домохозяек, но вне рынка труда. В силу экономических и культурных причин это ушло в прошлое. В результате возникают случаи, когда в обществе становится меньше «иждивенцев» (все больше женщин работают), но все еще много «безработных» (мужчинам трудно найти работу) и тому подобное. Большой проблемой, преследующей развитые капиталистические экономики, является неполная занятость, а именно, когда люди имеют какую-то работу, но ее недостаточно.

Неполно занятые не считаются «безработными», что позволяет политикам утверждать, будто статистика рынка труда выглядит позитивно, – но эти данные не отражают, сколько рабочих испытывают проблемы на новом рынке труда. Они часто оказываются на неподходящей работе, не защищенной социально, временной, с зарплатой, недостаточной, чтобы покрыть содержание дома и семьи. Это работа, которая не придает особого достоинства, чувства собственной ценности или улучшений по ходу жизни, делая индивида все большим скептиком в отношении заявлений о прогрессе и экономическом росте. Психологический ущерб от такого трудоустройства может быть велик и способен доставлять большой стресс по мере того, как люди то работают, то нет, без четких перспектив, и одним из его результатов может быть отказ от труда со ссылкой на слабое здоровье. Иногда неполная занятость проявляется в возникновении самозанятости, еще одной туманной категории, которая может маскировать факт того, что люди не в полной мере пользуются преимуществами рынка труда.

В результате глобального финансового кризиса множество правительств пошли на чрезвычайные меры в надежде вернуть своим экономикам стабильность и рост. После глубокой рецессии 2008–2009 годов многие итоговые показатели указывали на их успех. Инфляция оставалась низкой, трудообеспеченность на севере Европы и в США восстановилась, а ВВП стал расти, пусть и медленно. В какой-то степени на поверхности последствия кризиса были устранены. Но внутри дела обстояли совсем иначе. Качество рабочих мест падало, расходы на жизнь росли, правительственная поддержка сокращалась, а люди занимали все больше денег, чтобы компенсировать их нехватку. При росте повседневных расходов, превышающем рост зарплат, и попытках правительств выжимать все больше эффективности из работников госсектора, эмоциональный и физический эффект от экономической жизни становился все хуже. Уровни задолженности граждан продолжили расти, и, хотя это имеет прямое влияние на социальное и психологическое благосостояние, это никогда не считалось принципиальным показателем экономического прогресса и редко попадало в заголовки новостей[76]. Правительствам удалось восстановить экономику до здорового состояния на объективный взгляд, но очень большому количеству людей так совсем не казалось.

Во многих обществах положительные показатели безработицы стали подобием иллюзии, которая может долго поддерживать текущую политику, но в конечном итоге ставит доверие к экономической политике под вопрос. Согласно прописным истинам экономики, если безработица низкая, то зарплаты должны расти в силу снижения предложения на рынке труда. Но если на самом деле рабочие занимаются менее престижным трудом, с сокращенной неделей, за меньшие деньги и без психологической мотивации к труду, итоговые показатели безработицы ничего не стоят. Они превращаются в форму пропаганды, которая работает в части убеждения и подтверждения, но не может претендовать на достоверное отражение положения дел.

Графики понижения уровня безработицы в Европе и Северной Америке позволили политикам продолжать выступать с хорошими новостями. В 2017 году в Великобритании был зафиксирован самый низкий уровень безработицы за последние сорок лет. Но за этими цифрами стоят более печальные истории, варьирующиеся от страны к стране. Во Франции и Италии большие массы молодежи не включены в статистику по безработице просто потому, что бросили искать работу. Великобритания избегала безработицы путем создания множества низко квалифицированных, малопродуктивных рабочих мест, в то же время испытывая стагнацию продуктивности, не виданную за последние двести лет. В Соединенных Штатах меньше мужчин ищет работу потому, что на рынке труда в целом меньше мужчин. В 2017 году доля взрослых американцев на рынке труда была самой низкой за последние сорок лет. Отчасти за это в ответе уход на пенсию поколения бэби-бума, но кроме того – болезни, инвалидность, заключения под стражу и наркозависимость.

Мираж низкого уровня безработицы является еще одним примером того, как можно разрушать представление о мире через статистику. В молодых экспертных кругах XVII столетия геометрия была последней инстанцией истины об окружающем мире. Экономика и другие общественные науки количественного толка являются ныне живущим наследием того мировоззрения. Но по мере того, как жизненные впечатления разнятся вследствие неравенства (особенно с точки зрения географии, разрыва между городом и селом), а стили жизни и общественные институты становятся более гибкими и менее управляемыми, способность инструментов из XVII века давать убедительную и связную картину прогресса более не надежна. Эксперты вольны продолжать смотреть на общество через призму статистики, но, если используемая ими классификация не охватывает ничего значимого, им незачем ожидать от публики доверия. Одним из последствий таких поползновений является рост интереса к иным, менее математическим взглядам на политику и общество.

В славные деньки 1990-х, когда мировая экономика была на подъеме и глобализация стала основой политического консенсуса свободного рынка, финансовые новаторы предложили новый рецепт процветания отдельных городов и регионов в эпоху открытых границ. Ссылаясь, в частности, на «Кремниевое болото» вокруг Кембриджского университета или на «Исследовательский Треугольник», такие гуру, как Ричард Флорида, Майкл Портер и Чарльз Лидбитер, утверждали, что героями историй экономического успеха будущего сделаются города и бизнес-кластеры, которые привлекают высокообразованных, социально раскованных работников, готовых общаться неформально и обмениваться идеями. Подобные центры инноваций чаще всего будут появляться вокруг университетов. С помощью крепких социальных связей между предпринимателями, учеными-академиками и венчурным капиталом можно было бы перейти в новую эру процветания, основанную лишь на идеях и воображении. Возникла идея об «экономике знаний», сердцем которой стал бы «креативный класс» из открытых, юных выпускников с высокой мобильностью. Ключом к этому были города, университеты и прочие места скопления людей.

Данное видение не было ошибочно, но имело ограниченную применимость. Да, безусловно, с ранних 1990-х города вроде Лондона и Нью-Йорка быстро росли, как в плане благосостояния, так и населения, с побочным эффектом в виде обширных кризисов нехватки жилья. Нашлось также несколько более не промышленных городов, которые смогли позиционировать себя как «хабы» для креативности и инноваций, среди них, пожалуй, самым знаменитым был Бильбао на севере Испании, воспользовавшийся преимуществом в виде известнейшего памятника архитектуры за авторством Фрэнка Гери. Но что гуру не смогли предусмотреть (или не считали нужным), так это то, что подобные прорывы вызовут обострение ранее незаметного культурного и экономического деления, которое рассекло множество обществ Запада напополам, особенно в англоязычных странах. Растущее благосостояние городских интеллектуалов контрастировало с падающими заработками в большинстве аграрных, истощивших свой потенциал добывающих и промышленных регионов. Городам, когда-то построенным вокруг шахт, верфей и заводов, было сложно воспринимать мультикультурализм или красивую архитектуру как основу для экономической стратегии.

Когда регуляторы стали рассматривать знание и культурное разнообразие как ценные экономические активы, конфликт между столичными и провинциальными ценностями усилился, добавив к набору уже существующих моральных противоречий экономическое неравенство. Еще одно проявление данного разделения имело место между выпускниками и не выпускниками. Это противоречие существовало в американской политике с 1960-х годов и ныне в какой-то степени определяет электоральное распределение, при котором демократы держат за собой побережья, большие города и наукограды, а республиканцы в той или иной мере доминируют во всем остальном. Однако похожее разделение в итоге появилось во множестве европейских стран по мере деиндустриализации.

География референдума 2016 года по выходу Великобритании из ЕС наглядно показала: не считая Шотландии и Северной Ирландии, зонами с большинством против отделения оказались крупнейшие города (Лондон, Манчестер, Лидс, большая часть Бирмингема), высокотехнологичный бизнес-кластер вдоль долины Темзы и небольшие университетские города (Норидж, Лестер, Эксетер, Оксфорд, Кембридж). Однако почти вся остальная Англия проголосовала за отделение. Еще одним фактором, обостряющим конфликты в Великобритании и США, стало то, что они делят общество практически пополам, поскольку примерно 50 % молодежи там получает высшее образование, а другие 50 % – нет. В последующие годы, когда все внимание политиков сосредоточилось на развитии «конкурентных преимуществ» больших городов, университетов и бизнес-кластеров, демократические протесты и угрозы вызвали новый интерес к жизням тех, кто оказался исключен из данной – преимущественно урбанистической – модели прогресса.

То, как мы относимся к сведениям от экспертов, в том числе статистике, определяет и то, какую жизнь мы выбираем и как ее воспринимаем. Привилегированная часть общества, для которой социальный и экономический прогресс все еще остается реалистичной перспективой, включает множество людей, живущих за счет производства экспертных данных – в том числе это государственные служащие, ученые, бизнес-консультанты и финансисты. Научная модель общества, заложенная Граунтом и Петти, продолжает обеспечивать для большинства из них приемлемую картину мира, которая затем транслируется изданиями вроде «New York Times» или «The Economist». Но как же остальные? Какого рода перспективы и анализ оказываются за пределами экспертного взгляда через призму средних и совокупных показателей? И как нам понять, что это нечто большее, чем просто ложь?

Среди тех, кому не довелось оказаться в поле зрения прогресса как «экономики знаний», индивид чаще является объектом экспертного исследования, нежели пользователем. По мере того как культурное и экономическое преимущество все больше концентрируется вокруг больших городов и университетов, экспертное познание стало чем-то, что более привилегированные делают с теми, кому повезло меньше. Бюрократия и количественные исследования становятся способами сбора данных о населении, но при этом никто не хочет узнавать людей, прислушиваться к ним. Математическое, абстрактное восприятие мира становится возможностью избежать любого столкновения с тем, как он воспринимается и ощущается всяким, кто обитает за пределами центров экспертизы. Рене Декарт заложил основы современной философии, поделив все вещи на то, что мыслит (res cogitans), и то, что просто существует физически (res extensa), определив при этом человека в обе категории. Однако культурное расслоение, которое мы наблюдаем в наших обществах сегодня, в том и заключается, что какая-то часть населения имеет статус res cogitans, а какая-то лишь res extensa: кто-то из нас мыслители, а кто-то – просто тела.

Что-то подобное имеет место, когда мы взаимодействуем с окружающей природой. Сама идея «природы» как механического объекта, который можно зондировать и изучать путем лабораторных экспериментов, требует, чтобы мы обозревали ее отстраненно. Таким окружающий мир представляется тому, кто надежно защищен от него стенами университета, лаборатории или границами районов, где обитает элита. Но для тех, чья повседневная жизнь неотделима от капризов погоды, от мира животных и растений, природа – не просто набор теорий и фактов. Разрыв между городом и фермой в нашей политике подтверждает это: одна часть общества познает окружающую среду по книгам, пока другая использует ее и сосуществует с ней. Забота «об окружающей среде» часто оказывается моральным или интеллектуальным приобщением к тому, на прямую встречу с чем никогда не рассчитываешь. Политический вопрос тут состоит в следующем: каким образом уменьшить пропасть между «природой», как ее понимают и теоретически осмысляют эксперты, и повседневной сельской жизнью?

Идея экспертизы всегда предполагала четкое выделение тех, чей опыт следует считать достоверным объективным знанием, что с самого начала демонстрировало Лондонское королевское общество. Но рассвет «капитализма знаний» означает, что культурный элитизм становится также и экономическим, а это рано или поздно превращается в политическое расслоение и неприятие. В эпоху индустриального капитализма XIX и начала XX столетий жили люди, которые накапливали состояния, но были и те, кто, не обладая большим состоянием, претендовал на позицию знающего, как сделать общество лучше. Однако сегодня привилегии богатства и образования усиливают друг друга: высокообразованные консультанты, юристы и инвестиционные аналитики в то же время являются основными выгодоприобретателями капитализма.

Для тех, чьи жизни, казалось бы, не затрагивает улучшение показателей ВВП или уровня безработицы, альтернативные способы осознания общей идентичности и истории не только приемлемы, но необходимы. Одним из самых эффектных, очевидно, является национализм, который предлагает взгляд на жизнь с точки зрения культурных и мифологических понятий. Прославленный теоретик национализма Бенедикт Андерсон утверждал, что нации – это «воображаемые сообщества», в которых большое число людей верит в миф о том, что у них есть нечто общее. По словам Андерсона, распространение в XVIII веке общенациональных газет позволило людям разобщенным, которые в жизни никогда бы не встретились лично, обрести общие символы и нарративы. Статистика отрицает подобный коллективный «прыжок веры», ставя под сомнение фантазии о воинском величии и экономической мощи. Противопоставляя националистическим мифам холодные факты, свидетельства макроэкономических преимуществ иммиграции, статистика представляет угрозу для смысла жизни множества людей, а потому часто встречает активное сопротивление или просто игнорируется.

Ирония заключается в том, что национализм как историческое явление намного моложе статистики. Идея единой нации, связанной общими традициями и общими эмоциями, сформировалась в XVIII веке, почти на 200 лет позже рождения статистики. Как утверждал историк Эрик Хобсбаум, до Французской революции не имелось никакого понятия о «существовании наций как чего-то независимого от государств»[77]. Наполеоновские войны породили первых национальных героев (таких как Нельсон) и первые армии, набранные по национальному признаку. Таким образом, технократический идеал современного государства как собирателя фактов, составляемого из администраторов, является куда более древним реликтом истории, чем романтические идеалы крови и почвы, к которым апеллируют персонажи вроде Марин Ле Пен или Виктора Орбана.

Романтическое и статистическое восприятия нации скрещивают копья вокруг вопросов истории, особенно в том, что касается далекого прошлого. Для тех, кто соглашается с экспертными взглядами технократического правительства, настоящее объективно лучше прошлого, а будущее будет объективно лучше настоящего. Это не только впечатление или мнение, но часто подкреплено фактами. Статистика, составленная исходя из данных экономики, медицинских или поведенческих исследований, позволяет это подтвердить, с учетом или без учета рецессии или других неожиданностей, что время от времени тормозят прогресс.

Напротив, в воображении националиста лучшие дни сообщества уже в прошлом, во временах, когда нация вела победоносные войны, а культурная идентичность была нерушима. Для того, у кого сорок лет подряд не росла зарплата, а престиж профессии ниже, чем он был у родителей, такой подход вызывает симпатию, которую никогда не смогут вызвать факты или графики. Попытки убедить таких людей, апеллируя к статистической объективности, – все равно что сыпать им соль на рану.

В экспертном взгляде на экономику нет ничего интуитивного, часто он как раз противоречит интуиции. Основное положение экономики гласит, что там, где каждый «сам за себя» в условиях конкурентного рынка, общий итог для общества будет положительным. Аргументы в пользу свободной торговли и гибкости рынков строятся на этом научном предположении, подтвержденном свидетельствами экономической статистики. Эксперты утверждают, что свободный рынок – это «игра с общим положительным итогом» (против «игры с нулевым итогом»), где какая-то часть игроков может невероятно разбогатеть, однако никто другой от этого не пострадает. Исходя из этой концепции, бедняку не стоит испытывать неприязнь к богачу, коль скоро прибыль одного не является убытком для другого.

Рациональное, с точки зрения экономиста, данное утверждение психологически наивно. В первую очередь в нем игнорируется тот факт, что экономика – это не только вопрос содержания и выживания, но и игра статусов, влияющая на нашу самооценку. Эксперименты и социальные исследования показывают, что сравнение с другими крайне важно для человеческого благополучия. Если мои статус и богатство не меняются, а ваши постоянно растут, это плохо повлияет на мою самооценку[78]. Чувство неприязни, быстро растущее в условиях «капитализма знаний» и направленное на городские «либеральные элиты», не просто иррационально, а отражает основные моменты того, как мы переживаем неравенство как моральный стимул.

Одно из психологических исследований, проведенное среди тех, кто в 2016 году голосовал за Трампа, показало, что эти люди переживали «относительную депривацию» на уровне выше среднего. Это значит, что они не были обязательно бедными (на деле многие из них были довольно богатыми), но ощущали, будто их кто-то обскакал[79].

Исследования европейского популизма, как левого, так и правого толка, выявили, что он набирает популярность скорее из-за роста безработицы, нежели из-за абсолютного ее показателя. Из этого следует, что наиболее политически значимым являются не бедность или безработица как таковые, а моральный ущерб в результате отчуждения от труда[80]. Психологический ущерб от неравенства не является прямым: он проявляется через мелкие повседневные переживания, подрывающие самооценку человека.

Предположительно более рациональным «либеральным элитам» соблазны зависти и презрения также не чужды. Зачем современные банкиры и генеральные директора устанавливают себе оклады намного больше, чем нужно для удовлетворения практически любых их нужд или слабостей? Ответ лежит не в плоскости экономики, а в области моральной психологии: их чувство самооценки определяется не расчетом своих совокупных накоплений, а ревнивым сравнением с коллегами и с собственными прошлыми заработками. В этом отношении лицемерие привилегированных элит ощущается вполне явно. В повседневной жизни индивида экономика ощущается как «игра с нулевым итогом», где одна сторона побеждает, а другая проигрывает вне зависимости от того, что говорят эксперты. Это чувство в одинаковой степени сильно и у богатых и у бедных. В своей жизни мы все подвержены этой логике презрения, даже те, кто взирает на существование других людей с холодной, научной объективностью.

Неизбежно наступает момент, когда люди больше думают о воздаянии, которое постигнет чрезмерно обласканных судьбой власть имущих, нежели о собственном росте и развитии. После утечки нефти в Мексиканском заливе в 2010 году корпорация BP потратила несколько миллиардов долларов на выплату внесудебных компенсаций местным рыбакам. Но для одного владельца креветочной фермы из города Гранд-Айл, штат Луизиана, этого оказалось мало:

На первый взгляд фермер просто жаждал мести. Если же взглянуть более снисходительно, то мы понимаем, что принципы правосудия и справедливого воздаяния в экономике действуют так же естественно, как и везде, и ущерб не сбалансировать одними только деньгами. Так или иначе, в полностью рациональной экономике слова этого рыбака звучали бы нелепо. Однако это требование отлично понял бы Гоббс, ведь сила закона ко всем должна применяться в одинаковой степени. Однако подобное часто не в состоянии понять наш все более технократический правящий класс.

Экспертные суждения, исходящие из цифровых показателей, не способны измерить это явление. Они не дают осмысленного объяснения, почему чье-то экономическое или социальное положение ухудшилось; они могут точно сказать, что никто не виноват. Когда Граунт в 1662 году применил математические методы к объяснению динамики смертей, он добился крупного научного прорыва в изучении смертности, но только за счет того, что вынес за скобки более осмысленное, более гуманное понимание боли и смерти, которое и позволяет пережить потерю. Всякий подход, который может учесть страдание, будь то религиозный, националистический или милитаристский, достигает цели, какой научная перспектива достичь не может. Экономисты могут сколько угодно утверждать, что свободный рынок есть путь к улучшению жизни для всех, но реалии капитализма порой создают впечатление скорее войны, чем мира.

Отчасти предназначение статистической экспертизы заключается в том, чтобы избавить государственное управление от моральных вопросов о справедливости, виновности и наказуемости и позволить правительству действовать исходя строго из фактов. Но это требует от политиков отвернуться от глубинных истин о человечности и от повседневных впечатлений взаимодействия с рыночной стихией. Все это отбрасывается как «эмоциональное». Чувство от потери работы ощущается скорее как осуждение или наказание, нежели как показатель недостаточной эффективности. Если чей-то доход откатывается до уровня нескольких прошедших лет, психологическим эффектом будет ощущение провала, даже наказания, особенно если СМИ и политики продолжают озвучивать свидетельства прогресса и процветания.

Культура потребления, эксплуатирующая образы абсолютно счастливых и здоровых индивидов, изначально призвана вызывать ощущения неправильности и самодискриминации. Воспоминания о процветающих городах, ныне заброшенных, реальны и болезненны, даже когда оплетены прочими эмоциями и более личными историями. Упадок добычи угля создает, пожалуй, особенно болезненное чувство утраты, отчетливо наблюдаемое в таких регионах, как Саксония, Аппалачи, Уэльс и Эльзас, коль скоро ресурсы конечны и невосстановимы. Статистическая наука об обществе, за которой надзирает узкий круг экспертов, никогда не справлялась с отстранением от этих моральных и эмоциональных реалий. Во времена, когда общенациональный прогресс имеет более широкий охват, политика лучше защищена от основных инстинктов, касающихся несправедливости, наказания, страха и безопасности. Технократическое правление – это хороший способ удерживать эти несознательные аспекты политической психологии вне поля зрения, но сами они никуда и никогда не исчезают.

Эти обычно незримые варианты восприятия и понимания сегодня вновь всплыли на поверхность, отчасти выражаясь в возвышении популистских партий и лидеров, которые противостоят технократической политике и ее постоянной опоре на статистические свидетельства. Так происходит не потому, что людям неинтересна «истина» или не хватает образования. Есть все основания полагать, что высокообразованные жители Сан-Франциско, Парижа и Милана воспринимают свои собственные удачи и неудачи в примерно такой же морализирующей, а иногда и презрительной манере. Неспособность поддерживать убедительную, научную картину прогресса является отражением социальных и экономических условий, возникших в последние сорок лет, в той же степени, что и крушением авторитета экспертизы.

Но существует еще одна конкретная закономерность, которая играла особенно важную роль в развитии более конфронтационного стиля политики, отрицающего утверждения статистиков и экономистов. Она возвращает нас к вопросу, занимавшему Декарта и Гоббса и лежащему в основе надежд на прогресс: до какой степени мы можем сохранять свои живые чувствующие тела? То, как неравенство и несправедливость влияют на нас физически, – определяя, как, когда и от чего мы страдаем или умираем, – может нанести наибольший ущерб надеждам на научно управляемое общество. Когда наши физические тела направляются политическими и экономическими силами – именно тогда чувства на самом деле встают во главе политики.

То, что люди чувствуют по поводу человеческого тела, как своего, так и чужого, является центром одного из влиятельнейших политических расколов нашего времени. Растущая политическая поляризация может быть связана с различными формами культурного деления, например, город против деревни или люди с высшим образованием против тех, кто его не имеет. Но есть нечто более странное в том, что касается тела. Свидетельства со всей Европы и США показывают, что у людей, которых вербуют националисты вроде Дональда Трампа или Марин Ле Пен, прогнозы по здоровью и продолжительности жизни значительно хуже среднего. Районы экономического упадка в деиндустриализованных регионах, таких как Эльзас, Западная Виргиния или Южный Уэльс, особенно страдают в этом отношении. Увеличение продолжительности жизни либо стагнирует, либо, как в некоторых случаях, пошло вспять.

Психологи заметили, что кроме прочего националисты больше тяготеют к «авторитарным ценностям». Предсказуемо, это включает в себя недоверие к избранным представительствам и основным СМИ. Однако вдобавок к этому имеет место особое отношение к телам других людей: носители авторитарных ценностей чаще склонны поддерживать смертную казнь, телесные наказания детей и пытки. Опросы в Великобритании, к примеру, показали, что 28 % граждан считают, что «пытки работают», а 27 % – что их следует разрешить. Однако среди сторонников Партии независимости Соединенного Королевства эти цифры составляют 53 % и 56 % соответственно, указывая на то, что некоторые из участников относятся к пыткам скептически, но все равно полагают нужным их допускать[82]. Таково политическое видение, в котором причинение физической боли, а то и смерти, и есть правильный принцип работы властей, будь он реализован в рамках системы уголовного наказания, школы, служб безопасности или в кругу семьи.

Такие убеждения полностью отрицают несколько столетий прогресса. Появление в конце XVII столетия экспертов было началом конца неоправданных, кровожадных форм наказания, которые позже были определены конституцией США как «жестокие и необычные». По мере того как роль бюрократии в государстве возрастала, насилие применялось со все большей осторожностью и в строго определенных целях. Обаяние авторитаризма строится на идеале воскрешения более интуитивной, раскованной формы власти, которая может позволить решать вопросы жизни и смерти публично, дать выход злобе. На этой воображаемой политической арене все очень просто. Вина должна подразумевать боль, невиновность – комфорт, а в итоге справедливость наконец-то торжествует.

Данный феномен озадачивает, но имеет объяснение. Желание подвергнуть физическому наказанию отчасти произрастает из ощущения собственной уязвимости – чувства, которые вы испытали в детстве, если вас подвергали телесным наказаниям. Еще это может быть особенностью возраста, как в силу более традиционных взглядов на наказания у старших поколений, так и более ясного осознания последними собственной смертности и хрупкости. Эксперименты показывают, что тяга к авторитарным ценностям может быть вызвана одним лишь напоминанием о смерти. Это означает, что все мы подвержены дрейфу в сторону более жесткой, суровой точки зрения всякий раз, когда вновь ощущаем непредсказуемость бытия[83]. Так развивается порочный круг, где страх порождает стремление причинить боль, что в итоге снова порождает страх.

К данному синдрому существует и более оптимистичный подход, который может дать ряд ценных политических уроков на будущее. Находясь на той странице истории, где доверие к политикам, журналистам – а в некоторых странах даже к судебной системе – падает, полезно будет отметить редкие исключения из общей закономерности. Врачи и медсестры пользуются уважением и доверием в степени, высокой независимо от культурных и политических различий[84]. В ходе референдума по выходу Великобритании из Евросоюза кампания в пользу независимости отметилась обещанием вернуть из Брюсселя расходы на 350 миллионов фунтов стерлингов в неделю и вместо этого отдать их Национальной службе здравоохранения. Фактическая неточность данной суммы навлекла гнев сторонников ЕС, но им также следовало бы задуматься, почему эта служба обладает такой политической значимостью и резонансом среди народа. Ощущение личной хрупкости может быть направлено в пользу политики сильной руки. Однако его же можно направить и в пользу профессий и организаций, что дают защиту.

Достижение альтернатив авторитаризму строится на второй из этих двух возможностей. Уязвимость и смертность человека является всеобщим состоянием, создающим страх и подозрительность в той же степени, что симпатию с сопереживанием. Но озабоченность вызывает тот факт, что отдельные прослойки населения больше других испытывают боязнь уязвимости, что поднимает вопросы здоровья, возраста, физического ухода и физического же наказания на новый уровень влияния на политической арене. В контексте длинной истории медицинского прогресса причины этого не очевидны. Мы живем в исключительное время, когда смерть можно отсрочить, а процессы телесного упадка предотвратить и поставить под контроль на длительное время. Благодаря открытию в середине XX века пенициллина, целые группы заболеваний исчезли с лица планеты. Изобретение же лекарственных форм контрацептивов вскоре после этого означало, что самые важные проблемы человеческого существования – создание и сохранение жизни как таковой – теперь оказались под нашим сознательным контролем в невиданной ранее степени.

Однако многие из нас ощущают жизнь по-иному. Именно это создает большую часть неопределенности и турбулентности, которую мы наблюдаем в нашей политике. Подобные чувства можно отметать, как нерациональные. Можно указывать на факты – насколько дольше и комфортнее стала жизнь человека за последние столетия. Но там, где речь идет о теле, чувства не вынести за скобки: именно наши нервные окончания сообщают критически важную информацию, от которой зависит выживание. Мы чувствуем голод и едим. Мы стараемся не касаться предметов, которые кажутся нам очень горячими. Эволюция научила нас бежать от ситуаций сиюминутной опасности. Невозможно оценить чью-то личную боль и смерть с объективной научной позиции. Для тех, кто, следуя Декарту, признал «разум» и «тело» фундаментально разными сущностями, нервная система всегда представляла философскую проблему. Взаимодействие физических ощущений, психологических эмоций и политической ангажированности делает это философское разделение неопределимым.

Прогресс в медицине был значителен, в особенности с середины XIX века, когда научные открытия впервые существенно поменяли медицинские практики. Эти достижения стали возможны благодаря отделению вопросов анатомического строения от моральных и политических, которое позволило ученым изучать человеческий организм во многом так же, как они могли бы исследовать растения, планеты или скопления горных пород: не спеша, объективно и беспристрастно. Современное нам переплетение физических недугов, неприязней и страхов с политикой дает основание полагать, что стремление разделять политику и анатомию уже не так успешно, как когда-то. Да, мы оказываем большое доверие профессиональным медикам, но, наверное, это скорее из нужды в заботе и благодарном слушателе, нежели исходя из фактов, которыми они владеют.

Так тело стало одним из ключевых полей битвы, где эксперты сражаются с альтернативными взглядами на мораль, эмоции и политику. Это выражается во всех известных диспутах на тему гомеопатии и вакцинации, где авторитет науки напрямую ставится под сомнение со стороны законченных философских систем и теорий заговора. И эти конфликты продолжат бушевать. Но есть и нечто менее очевидное, но способное в итоге сыграть более важную роль для нашей политики. При всех достижениях научного прогресса некое беспокойство сопутствует принципам, на которых строился прогресс и способы распределения благ, от него получаемых. В рамках ряда развитых обществ люди выражают меньше стремления воспринимать физическое здоровье и долголетие как проблемы, решение которых является прерогативой исключительно научного сообщества. Чтобы понять, в чем дело, нам необходимо еще раз присмотреться к тому, как впервые появился экспертный взгляд на мир.

В XVII столетии смерть посещала семьи и сообщества с регулярностью, которую трудно даже представить с высоты процветания XXI века. Рост интенсивности торговых перевозок и урбанизация в конце XVII века значили увеличение частоты эпидемий чумы. Считалось нормальным передавать новорожденным имена и одежду умерших братьев и сестер. Не имея возможности как-то контролировать эти частые трагедии, люди обращались за объяснениями к морали и религии. Одним из популярных верований предполагалось, что болезни и потери в семье были наказанием за грехи в прошлой жизни.

На заре научной революции английский философ и первопроходец научного метода Фрэнсис Бэкон описал новое видение того, что мог предложить врач:

Однако в те времена это было едва ли не научной фантастикой. В медицинском мышлении все еще доминировали идеи Аристотеля, в которых человеческое существо рассматривалось как единая система тела и души. Сочинения Галена, греко-римского врача и натурфилософа, чьи труды высоко ценились в поздней Античности, предлагали похожее, системное видение тела. Его теориями предполагалось, что наличествует связь между здоровьем различных внутренних органов и личными качествами человека и что существует две параллельные системы кровообращения, одна из которых управлялась печенью, а вторая – сердцем. Выводы Галена определяли западные взгляды на физическое здоровье человека на протяжении примерно 1300 лет. Но чего в конечном итоге не хватало и ему, и Аристотелю, так это занятий, остававшихся под запретом большую часть этого времени: вскрытия мертвых тел. Возможность заглянуть под кожу произвела бы революцию в изучении тела и заботе о нем.

В Европе исследования с использованием мертвых тел находились под запретом 1 700 лет, вплоть до XIV века. В то время как древние теории о физиологии и здоровье могли опираться на исследования животных, человеческое тело оставалось закрытым для науки. Все, что находилось за пределами внешнего вида, было предметом теоретических спекуляций. Начиная с XIII века религиозные запреты на анатомические исследования стали ослабевать, за чем последовало основание первых университетов, а город Болонья стал центром анатомической мысли того времени. Однако вскрытия человеческих тел не сразу пошатнули авторитет древних идей. Исследования проводились в виде публичных лекций, чьей целью было скорее проиллюстрировать набор существующих теорий, нежели узнать что-то новое. Одним из первых, кто в конце XVI века стал практиковать более современный, исследовательский подход, стал нидерландский врач Андреас Везалий.

Благодаря его примеру XVII столетие стало свидетелем целого ряда прорывов в анатомической науке, очень кстати для которых оказалось изобретение в 1600 году микроскопа. Уильям Гарвей фундаментально опроверг физиологическую теорию Галена, создав в 1628 году точное описание кровеносной системы. Труды Томаса Сиденхема во второй половине XVII века заложили основы современного понимания заболеваний как предмета тщательных исследований в части их характеристик вне зависимости от личности заболевшего или более широкого социального значения. Эти ученые рассматривали каждую часть тела как отдельный механизм, связи которого с остальным организмом требовалось именно открыть, а не вывести из существующей теоретической базы. Данные прорывы внесли свой вклад в понимание тела, которое в те же времена развивалось философией Рене Декарта и Томаса Гоббса; последний действительно стремился изучать все новейшие сведения по анатомии на то время.

Декарт предложил определенную систему взглядов, где разум и душа – это бессмертные метафизические сущности, но плоть есть лишь безвольная машина, подчиняющаяся геометрическим законам движения. Наши тела реагируют на удовольствие положительно, а на боль – отрицательно, но это есть лишь следствие их природного строения и не имеет морального или философского значения в степени большей, чем факт того, что вода обращается в пар по достижении определенной температуры. То, что делает нас людьми – что делает нас нами, – не имеет к нашим физическим телам никакого отношения. Говоря словами самого Декарта:

Аналогично неизбежный упадок и окончательная смерть тела не имеют сами по себе никакого фундаментального значения. И коль скоро само тело считается не более чем очередным объектом, движущимся в пространстве физического мира, следуя законам причины и следствия, болезни и смерть также не играют какой-либо моральной или теологической роли. Парадоксально, но ради достижения прогресса в медицине и предотвращении смерти значимостью физического тела как такового необходимо было значительно пренебречь.

В результате данного разделения между телом и душой современная медицина смогла позволить себе оставить вопросы религии и морали в стороне. Авторитету Церкви она угрозы не представляла, а потому последняя, как правило, не имела к медицине претензий. Однако простой люд не был так спокоен. Несмотря на снятие формальных запретов на исследование мертвых тел, общественное мнение зачастую возражало против данной практики, что постоянно усложняло ученым их работу. Отношение к усопшим как простым физическим объектам казалось тяжелым нарушением некоего интуитивного морального запрета. Опубликовав свой труд на тему кровообращения, Уильям Гарвей даже потерял часть своих клиентов, которые всерьез боялись того, что он начнет проверять свои диковинные физиологические теории на них. Новый вид экспертизы в медицине снискал малую популярность в обществе, и семейные врачи продолжали по требованию своих пациентов предлагать народные средства лечения и объяснения вплоть до середины XIX века.

Очевидным преимуществом анатомической науки, в том числе практики вскрытия человеческих тел, является продление жизни и возможность лучшей заботы о здоровье, как и предвидел Фрэнсис Бэкон. Современный идеал медицины построен на особой модели взаимоотношений между доктором и пациентом, с которой все мы близко знакомы сегодня. Пациент предоставляет некий симптом (боль или наблюдение за тем, что произошло с ним), который доктор использует для диагностики заболевания или какого-либо иного биологического объяснения. Человек, не являющийся экспертом, отталкивается от поверхностных явлений и ощущений, в то время как медик обращается к тому, что сокрыто и имеет место где-то внутри нашей анатомии. Таким образом и составляется диагноз.

В данном случае имеет место существенный кредит доверия, коль скоро доктору позволено решать, какое заболевание или же биологическое нарушение стоит за определенным симптомом. В какой-то степени пациент должен отказаться от собственного представления о том, что с ним не так. Это доверие заработано веками упорной борьбы, но в конечном счете оно произрастает из осязаемых преимуществ как личных, так и общественных, которые медицина смогла предоставить. Обычная жизнь человека стала более долгой и менее болезненной.

Однако сопротивление медицинским исследованиям иллюстрирует важный момент, касающийся статуса экспертов в культурном восприятии прогресса. Современное нам медицинское видение тела, как обезличенной физической сущности, не ощущается интуитивно верным. Даже сегодня оно часто отталкивает нас, когда речь идет о нашем собственном теле или телах наших близких. Так, нам все еще необходимо давать свое согласие прежде, чем наши останки могут быть использованы в научных или медицинских целях, и это согласие получает общественное одобрение как поступок альтруистический, даже гражданский. Это позволяет предположить, что обычно мы не воспринимаем наши тела лишь как некий органический инструмент по Декарту и Гоббсу. Как и не считаем свою смерть (или происходящее с нами после нее) обычным физиологическим явлением, которое просто следует по возможности отдалять или контролировать какими-либо доступными для экспертов средствами. Чтобы наблюдать анатомию человека с чисто научной точки зрения, нам требуется действовать в ущерб инстинктивным формам памяти и скорби, от которых часто трудно отвернуться.

Несмотря на научные прорывы XXI века в части отдаления и предсказания смерти, она остается частью нашей жизни. Это все еще предмет для толкования, источник смыслов и ритуалов в большей степени, чем что-либо еще. Современные здравоохранение и медицина смогли добиться отделения человеческого тела – и его судьбы – от более широких вопросов морали и политики, но сделано это было на основе того же прогрессивного соглашения, что дало ход прочим формам экспертизы со времен Гоббса: что даже если жизнь утратит всякий смысл и восторг, нам так или иначе гарантируют ее продление. Так же, как Гоббс и позднейшие экономисты предполагали, что желание жить и получать удовольствие является общим для всех свойством, идея медицинского прогресса полагает, что мы поступимся нашими верованиями и ритуалами, лишь бы жить дольше и лучше. Коль скоро сегодня некоторые сообщества демонстрируют нужду в чем-то более символичном, порой даже более вредном для них самих, причиной этого может быть тот факт, что правительства и эксперты не были способны исполнять свою часть сделки. Это и проявляет себя в манифестах тех политических движений, что отрицают саму идею прогресса.

После внезапных итогов выборов президента США в 2016 году журнал «The Economist» опубликовал любопытный анализ на тему возможных причин победы Трампа, где основное внимание было уделено нескольким решающим штатам:

В отчете всего лишь приводились некоторые статистические корреляции и не предлагалось никаких теорий о том, что могло бы спровоцировать нездоровых людей поддержать Трампа. Тем не менее там указывалось на закономерность, которую было сложно игнорировать всякому, кто хотел бы понять географию и культуру правого популизма. Физическое здоровье сторонников Трампа было в заметно худшем состоянии, чем у избирателей Клинтон. Прежде чем разбираться, что может стоять за данным наблюдением, рассмотрим еще несколько свидетельств того, как прогресс в здравоохранении остановился и был обращен вспять.

Границы, поделившие Америку надвое, на либералов и консерваторов, городских и деревенских, на людей с высшим образованием и без него, по всей видимости, также проявляют себя в состоянии здоровья граждан. Известное исследование 2015 года, опубликованное аналитиками в сфере здравоохранения Энн Кейс и Энгусом Дитоном, показало неожиданное увеличение смертности среди белых американцев средних лет не испанского происхождения, вызванное рядом факторов, в том числе передозировкой наркотиков, сердечными заболеваниями, алкоголизмом и суицидом[88]. После десятилетий роста продолжительности жизни всех слоев населения США, согласно отчету, в данной группе люди начали чаще умирать в конце 1990-х годов. К 2015 году этот показатель стал падать[89]. Последующий анализ показал, что отмеченные Кейс и Дитоном тенденции имели место в первую очередь в сельской местности, особенно в экономически отсталых регионах, таких как Аппалачи, пострадавших от закрытия заводов и шахт[90].

Никакая другая страна в мире не испытала похожего роста смертности, какой обнаружили Кейс и Дитон в США XXI века. Единственный пример такого роста после Второй мировой был в России начала 1990-х годов, где падение коммунизма и массовая безработица среди мужчин привела к скачку гибели молодых людей. В основном это было связано с растущим потреблением очень дешевого, некачественного и опасного для здоровья алкоголя. Ожидаемая продолжительность жизни в России обрушилась с 70 лет в 1989 году до 64 в 1995-м[91]. Однако имеются тревожные тенденции и в других местах.

В Великобритании ожидаемая продолжительность жизни росла на протяжении почти ста лет, пока не прекратила рост в 2010 году[92]. Географ Дэнни Дорлинг обнаружил, что Соединенное Королевство столкнулось с ростом смертности и падением продолжительности жизни в 2015 году во многом из-за урезания расходов на социальную поддержку пожилых[93]. Это был один из самых больших скачков смертности со времен появления первой достоверной статистики в 1830-х годах[94]. По словам Дорлинга, «Дэвид Кэмерон покинул пост в июне 2016 года, когда продолжительность жизни в стране падала. Ни один премьер-министр со времен войны не доводил дело до столь ужасного исхода»[95].

Разрыв в продолжительности жизни также стал расти с 2012 года, после некоторого сокращения в начале 2000-х[96]. Это привело к ситуации, когда житель Челси может рассчитывать дожить до 83 лет, в то время как старожилу Блэкпула приходится ориентироваться на 74. Особенно озадачивает то, что пока уровень смертности среди молодых людей стабильно снижался на юге Англии, на севере он рос с 2011 года[97].

Последствия урезания публичных расходов (или «аскетизма»), введенного в начале финансового кризиса, были замечены по всему миру в виде роста частоты смертей и падения общего уровня здоровья, особенно на юге Европы. Исследование 2011 года показало, что примерно 10 000 самоубийств по всему миру были вызваны мировым финансовым кризисом[98]. В Греции за период с 2007 по 2009 год частота сведения счетов с жизнью выросла на 20 %[99]. Европейский аскетизм возымел серьезные психологические последствия, ударившие по возможностям людей с инвалидностью вести достойный образ жизни и проявившие себя в падении показателей питания и общественного здоровья. Прирост продолжительности жизни во Франции сошел на нет после 2011 года. В Великобритании сокращение расходов на здравоохранение и социальную поддержку в ответе за еще 120 000 смертей[100]. Рыночная система здравоохранения в США демонстрирует соответствующие суровые последствия, имея на 40 % больше «отвратимых» смертей (на душу населения) каждый год в сравнении с Европой[101]. Штаты – единственная страна, где частота материнских смертей при родах росла последние 30 лет. Считалось, что эта тенденция связана с растущим числом рожениц, уже имевших к моменту родов проблемы со здоровьем[102].

Этот неожиданный рост смертности в различных областях позволяет предполагать нарушение основного соглашения, лежащего в основе идеи коллективного прогресса. Живя в обществе под управлением централизованного технократического государства, мы пренебрегаем своими мечтами о героизме и экзистенциальной драме, ожидая взамен стабильного улучшения в части физического и экономического комфорта. Эксперты, что определяют современный порядок, на которых мы полагаемся в управлении экономикой, общественными службами и здравоохранением, мало что могут предложить по части моральной или философской мотивации. Подобно купцам XVII века, чья практика учета воодушевила первых статистиков и ученых-экспериментаторов, современная медицина изображает мир в прозаической, фактической форме, неспособной отразить надежды, страхи и смысл, связанные с нашим физическим состоянием. Но условия прогресса предполагают, что безопасность, здоровье и благосостояние важнее фундаментальных верований или культурного романтизма. Если эти показатели снижаются, хотя бы и для конкретных слоев населения, нам не следует удивляться, что они же охотнее прочих отворачиваются от современного проекта прогресса.

У того, как люди встают на сторону популистских движений, в особенности авторитарного толка, есть бессознательная, телесная сторона. Она подогревается социальным неравенством здоровья, как оказалось, типичным для ряда националистически настроенных сообществ. К примеру, на президентских выборах 2017 года Марин Ле Пен привлекла на свою сторону столько молодежи, сколько не смогли большинство партий Европы с похожей идеологией, но все эти молодые люди проживали в регионах, где уровень здравоохранения и продолжительности жизни был ниже среднего[103].

Ожидание, если не надежда, что демократия может быть пространством, где люди взаимодействуют посредством разумного, словесного диалога, оказывается под угрозой, когда мы осознаем, что человек в одинаковой степени подвержен влиянию как своих предпочтений и ценностей, так и физического состояния. Тем не менее растущая политическая важность для современного нам реакционного популизма таких вещей, как проблемы со здоровьем, возраст и смертность, указывает на то, что имеет место кое-что еще. Опыт ощущения собственного физического распада провоцирует у людей нужду в совершенно ином политическом устройстве – таком, при котором эксперты и технократы окажутся не у дел.

Среди находок, обнародованных Кейс и Дитоном в статье 2015 года, имелся факт роста числа американцев, живущих с хроническими болями. В наибольшей степени он был выражен у той же части населения, где увеличивалась смертность, а именно среди белых мужчин средних лет. Это неудивительно, ведь с возрастом заболевания встречаются все чаще, и стареющая Западная Европа в целом демонстрирует рост показателей боли. В Великобритании от трети до половины всего взрослого населения жалуются на необходимость регулярно употреблять обезболивающие, а среди лиц старше 75 лет этот показатель приближается к двум третям[104]. Достижения медицины в поддержании человека живым обладают побочным эффектом усиливающейся со временем физической боли. Общественное и анатомическое значения так же являются ключевыми в понятии психосоматического здоровья, т. е. того, как разум и тело взаимодействуют друг с другом. Там, где боли удается слить воедино физические и психологические ощущения, она ставит под сомнение фундаментальные принципы современной науки. По мере взаимопроникновения категорий «разума» и «тела» нас в большей степени определяют наши нервы.

Боль всегда озадачивала философов и политиков. В то время как телесные раны и заболевания можно наблюдать со стороны, болевые ощущения – дело личное, а потому отделяют пострадавшего от остальных. В силу своей природы они не всегда поддаются адекватному выражению. Исходя из этого свойства боли теоретик культуры Элейн Скарри определяет чувство сильной боли как «крушение мира»[105]. Пострадавший видит себя наедине со своими ощущениями и зависит от того, могут ли окружающие верить и сопереживать ему. По словам Скарри, «чувство боли позволяет осознавать факт; жалобы на боль вызывают сомнение»[106].

Это порождает особую политику, коль скоро неизбежно чьи-то страдания кажутся искренними, а чьи-то – преувеличением. Она подразумевает разность взглядов на то, кто заслуживает сострадания и в какой степени, вопрос, достаточный для формирования не пересекающихся политических позиций. К примеру, американские консерваторы исторически склонны к более жестким взглядам, согласно которым страдающие от боли меньше заслуживают симпатии или облегчения[107].

Декарт пытался определять боль как явление чисто физическое, со своей особой неврологической структурой. Иной подход шел бы вразрез с принципом разделения миров разума и тела, на котором строилась его философия. На взгляд Декарта, боль являла собой систему коммуникации в пределах тела, сравнимую с системой сдержек и противовесов, распространяющих информацию с целью избегать повреждений. Таким образом, она не является чем-то, воздействующим на наши души или личности.

Такая позиция является здравой с точки зрения изучающего тело анатома, но ее практически невозможно придерживаться тому, кто сам испытывает боль. Та пробивает себе прямой путь между реалиями тела и разума, поглощая нас. Существует множество свидетельств тому, что люди, живущие с хронической болью, более склонны страдать от психических расстройств, таких как депрессия[108]. Для них же характерно чаще демонстрировать пессимизм в отношении будущего, как личного, так и общественного. Много эффективных методик купирования хронической боли (особенно в области спины и шеи) в основе своей опираются на психологию, часто побуждая пострадавших изменить отношение к своим ощущениям с помощью техник позитивного мышления и упражнений, чтобы в итоге попытаться перебороть – или, в виде альтернативы, принять – боль как часть своей жизни и личности. Осознание того, каким образом физическое страдание воздействует и на тело, и на разум, совершенно не подразумевает преуменьшение реальности или серьезности боли; наоборот, так ее еще сложнее пережить.

Переживание и выражение болевых ощущений также имеет свойство различаться в зависимости от национальных и культурных традиций. Исследование, опубликованное в конце 2017 года, раскрыло, что примерно треть американцев и австралийцев сообщали, что в последний месяц их «часто» или «очень часто» посещали боли в теле. Аналогичный показатель в Китае составил 19 %, в Южной Африке – 11 % и всего 8,5 % в Чехии[109]. Простого объяснения, почему это важно, нет, но эти различия связаны с рядом экономических и психологических факторов, в числе ожидания людей относительно системы здравоохранения. Менталитет потребителя, который настаивает на полной удовлетворенности, может приводить к тому, что боль становится труднее проигнорировать или пережить. Нервная система не настолько защищена от культурного влияния, как мог бы желать того Декарт.

По очевидной логике боль может служить медицинским симптомом, полезным для постановки диагноза, особенно в сочетании с другими симптомами. Однако данный подход не так уж прямолинеен. В-первых, встает тот же вопрос на тему того, чьи жалобы на боль заслуживают доверия, а чьи – скепсиса. Боль не «проявляет» себя так, как это делают сыпь или лихорадка. Докторам предпочтительнее опираться на симптомы видимые и объективные, а не на то, что потребовало бы от них сопереживания. Во-вторых, хотя боль и может указывать на некую глубинную проблему, исторически во врачебной практике не всегда было принято бороться непосредственно с ней, часто в силу приписывания ей полезных терапевтических свойств. Вплоть до второй половины XX века способность тела к болевым ощущениям обычно рассматривалась как признак здоровья, который не следует нарушать анестезией или анальгетиками. Потому вмешательство в нервную систему с их помощью считалось вредным и неестественным. Открытие в середине XIX века эфира и хлороформа обеспечило докторам и хирургам совершенно иной подход к пациенту, предоставив новый способ экспертного контроля над нервной системой. Однако большую часть того столетия медики избегали применения подобных анестезирующих средств, несмотря на их доказанную эффективность[110].

Тем не менее в последние десятилетия, в силу того что показатели физических страданий выросли, а голос пациента в здравоохранении стал весомее, значение боли изменилось. Культурная трансформация 1960-х совпала с ростом внимания к субъективным переживаниям пациентов, помимо их объективного физического состояния. Вопрос о влиянии заболевания на «качество жизни» пациента стал приоритетным, особенно ввиду того, как в обществе быстро распространялось потребительское мышление[111]. Все это неизбежно вело медиков в область психосоматики, поднимая такие вопросы, как впечатления пациентов от процесса лечения, насколько они счастливы, как их недуг повлиял на свободу или способность получать удовольствие.

С целью получения возможности научного подхода к переживаниям исследователями были разработаны методики опроса. Большую роль сыграл созданный в 1971 году «Мак-Гилловский болевой опросник», где предлагался набор прилагательных и степеней сравнения, с помощью которых пострадавшие могли бы дать своим ощущениям какое-то объективное описание. Это возымело необычный эффект превращения словесных выражений чувств в способ констатации медицинского факта.

После 1960-х в западном обществе участие в облегчении боли стало представляться как моральный долг. Это прямо противоречило традиционалистским и религиозным взглядам, в соответствии с которыми болевым ощущениям негласно приписывалась важная регуляторная функция по удержанию человеческих свобод и желаний в узде и поддержанию некоторой дисциплины. Боль, испытываемая раковыми больными, стала считаться бессмысленной и антигуманной, и это дало новый повод для того, чтобы добиваться возможности использовать весь ассортимент анальгетиков, в особенности опиатов. К последним врачебное сообщество относилось с большим подозрением еще с конца XIX века, когда были изобретены героин и морфин, известные своими эффектами привыкания. Применение опиатов в ходе американской Гражданской войны возымело последствия в лице 400 000 зависимых, а эксперты вплоть до 1960-х годов рассматривали эти наркотические вещества как естественную опасность для общественной морали.

Опиаты снова проникли в медицину лишь в 1970-х, когда на терминальных стадиях рака стали использовать морфин, поначалу в британских хосписах. Это делалось исходя из этического предположения, что если пациент уже умирает, его зависимость не играет роли. Этот проблеск света в медицинской репутации опиатов открыл возможность значительно более широкого признания рецептурных обезболивающих. При поддержке фармацевтических компаний анальгетическое лобби вскоре стало утверждать, что опиаты не настолько опасны с точки зрения привыкания, какими их долгое время считали, а зависимость можно контролировать различными способами. На протяжении 1980-х годов производители лекарств и сообщества пациентов требовали, чтобы производные опия прописывались не только онкологическим больным, но и другим пациентам, в частности с болями в спине. За 30 лет, к 2011 году случаи назначения врачами опиатов (и их аналогов-опиоидов) участились в 35 раз, при этом 90 % прироста имело место в развитых странах[112]. Знаменитый опиоидный анальгетик оксиконтин запускался в продажу с большой помпой и обещанием, что его замедленное действие устраняло эффект привыкания. Данное свойство оказалось быстро утеряно после обнаружения пользователями возможности вводить его внутривенно в измельченном виде. Применение оксиконтина взлетело в США с 670 000 назначений в 1997 году до 6,7 млн всего через пять лет, составив 90 % прибыли своего производителя Purdue[113].

Научное понимание боли также претерпело значительные изменения. Попытки Декарта считать ее неотделимой от физических реалий были признаны ошибочными после появления в середине 1960-х годов новой неврологической парадигмы, известной как «воротная теория»[114]. Ученые стали приходить к выводу, что боли, которые мы воспринимаем как «физические» (к примеру, из-за больной спины), по своей природе не отличаются от «психологических» (вроде чувства одиночества или скорби от потери близких). И тело, и разум испытывают страдания посредством одних и тех же неврологических механизмов. Таким образом, становится невозможным изолировать область медицины от более широкой культурной и политической проблематики, но, с другой стороны, проще понять, почему они могут пересечься. Тот факт, что маргинальные слои населения испытывают больше хронических болей, может быть отражением их бесправия и изоляции в той же степени, что и объективного состояния их здоровья[115].

Воротная теория предоставила медицинское подтверждение и объяснение тому, что страдающие от боли люди, а также народы множества не западных культур признавали всегда: физическое и психологическое нельзя полностью разделить. В 1976 году Международная ассоциация по изучению боли предложила следующее определение боли:

Этот подход не является типичным для экспертного исследования. Субъективные переживания, эмоции и описания – это удел художников, психоаналитиков или священнослужителей, но не докторов или анатомов. Какая польза может быть от эксперта там, где именно сами по себе чувства являются проблемой?

С одной стороны, применение современной науки в деле понимания и устранения боли кажется гениальным использованием медицинской экспертизы. Что может быть важнее облегчения людских страданий? Таков был еще один путь, следуя которому послевоенное общество расширило анатомию человека с целью контроля над своим физическим благополучием. Но, с другой стороны, новая тенденция к концентрации на борьбе именно с болью (а не заболеванием) серьезно нарушает ключевые положения об авторитете медицинской экспертизы. Если боль имеет как физиологическую, так и культурную природу, то сложно определить, где кончается медицина и начинается политика. Физическое ощущение превращается в эмоциональный жест.

Более того, растущая роль боли как медицинской проблемы на деле обусловлена не увеличением ее ценности, как симптома, несмотря на многократные усилия, предпринятые в 1990-х годах Американским обществом боли с целью признания ее пятым показателем жизненно важных функций[117]. Так делалось исходя из убеждения, что боль – это плохо, и в жизни человека ее быть не должно. Этот подход в большой степени строился на морали, но не относился к тому, что доктора, физиологи и философы традиционно продвигают. Современное нам технократическое государство обещало защищать людей от избегаемого ущерба, в частности насилия, нищеты или болезней, но речь не шла о гарантиях полного отсутствия боли.

В 1960–1970-х годах, по мере того как борьба с болью становилась политическим вопросом для сообществ пациентов и профессионалов от здравоохранения, экспертное понимание депрессии подвергалось параллельным изменениям. Со времен появления в конце XIX века психоанализа психоаналитики и психиатры никогда не пытались решать проблему несчастья как таковую, но исследовали ее с целью понять и устранить глубинные неврозы, что могут быть ее причиной. Счастье же никогда не ставилось итоговой целью: согласно знаменитым словам Фрейда, назначением психоанализа является возможность перевести «истерическое страдание в обычное человеческое несчастье». Однако рост влияния «позитивной психологии» в 1960-х, за которым последовал резкий разворот американской психиатрии в сторону медицинских теорий о душевных заболеваниях, означал, что профессиональные взгляды на депрессию к 1980 году полностью изменились.

Чтобы помочь психиатрам и прочим медикам оценивать тяжесть тех или иных случаев, были введены новые термины и вопросники для измерения депрессии. Одним из таких стала изданная в 1961 году «Шкала депрессии Бека», а в целом они стали использоваться как основа для диагностики. Вместо того чтобы рассматривать страдание как поверхностное проявление некого глубинного расстройства (так поступал Фрейд, а за ним весь XX век прочие психиатры), оно само признавалось расстройством. Задача терапевтического вмешательства сделалась более ясной: устранить несчастье и вызвать счастье[118]. Выбор – использовать ли для этого лекарства или «исцеление речью» (в частности, когнитивно-поведенческую психотерапию) – делался в зависимости от того, что именно позволит эффективнее всего улучшить настроение пациента. К 1990 году развилась целая индустрия консультантов, гуру, идей и статей по самодисциплине и самопомощи, построенная на положении, что несчастье суть явление нездоровое и наносящее ущерб, тогда как счастье – это проявление физического здоровья и экономический фактор.

Так же как физическая боль пациента становилась социальной, психологической и культурной проблемой (и вопросом соблюдения его потребительских и гражданских прав), психические заболевания все чаще понимались в физическом ключе, в частности как нейрохимическое расстройство. В сущности, два феномена стали взаимно растворяться друг в друге. Разделение между разумом и телом, на котором строились идеалы познания, стало размываться, попутно оказывая влияние на значение диагноза. Идеал последнего предполагает метафору глубины: пациент сообщает описание поверхностное, тогда как врач владеет знанием о том, что внутри. Когда первый просто требует «чтобы перестало болеть» или «сделайте меня счастливым», он просит не объяснить диагноз, а просто прекратить его страдания. Граница между тем, что внутри тела, и тем, что снаружи, начинает терять свою четкость. Где после этого остается профессиональная функция доктора? Просто бороться с симптомами, чтобы люди чувствовали себя лучше?

Этот новый подход, направленный на облегчение боли и борьбу с несчастьем, является сигналом о наличии некоторой культурной и политической проблемы. В самую первую очередь он лишает страдание всякой широты толкования или контекста, в том числе научных. Боль остается лишь бессмысленным, сугубо личным феноменом, а ее носитель может только надеяться на ее устранение. В прежние эпохи боли приписывалось моральное значение, как форме религиозного воздаяния за грехи. Сами термины «боль» (pain) и «наказание» (punishment) изначально имели схожее значение, и это отводило боли несколько более важную роль в отражении человеческой и общественной жизни.

Современная медицина ставит под сомнение такие морально-религиозные убеждения, но изначально, как и они, она сама давала объяснение страданию, будь оно телесное (заболевание) или душевное (невроз или психоз). Может это и не так успокаивает, как религиозные догматы или поучительные притчи, но помогает перевести внимание от боли и горя к какому-нибудь органу или воспоминаниям, что могли бы их вызывать. Боль требует объяснения и оправдания. Критически важной частью обаяния авторитарных лидеров являются их обещания переопределить общие правила и обоснования того, как распределяется страдание в обществе, исходя из традиций и устаревших принципов наказания.

После того как боль и депрессия оказались в серой зоне между «разумом» и «телом», между «симптомом» и «заболеванием», им стало недоставать адекватного объяснения. Ни психология, ни физиология более не способны полностью их охватить. И то, и другое являются чисто психосоматическими событиями или фазами в жизни индивида. Экспертиза доктора, который зрит в корень в поисках внутренних причин, заменяется поверхностным сопереживанием надзирателя за болью, что раздает людям таблетки, чтобы помочь им пережить сегодняшний день. Результат выражается в полном отсутствии смысла. Исследования показали, что те, кто страдает от хронической боли, склонны бороться с ней путем более широкого понимания ее как фактора своего жизненного пути. В таких случаях ей отводится роль некой стихийной силы, что нарушает их самовосприятие[119]. Больные же хронической депрессией могут вести о ней дневник, отчасти чтобы лучше понять свое расстройство, но кроме того затем, чтобы постичь некое социальное, биографическое значение своего недуга. Однако в итоге это совершенно иная реакция, которая не предполагает поиска объяснений посредством современной науки, но наоборот – она направлена против самой идеи здоровья и прогресса и ищет не удовольствия, здоровья или счастья, а контроля.

Первая мировая война оказала мощное влияние на теорию Зигмунда Фрейда о бессознательном, подведя его к вопросу о центральной роли удовольствия и сексуальности в его модели психики. За 25 лет до войны Фрейд уже разработал собственный подход к пониманию разума, основанный на положении, что поведение человека определяется животными позывами и инстинктами, среди которых самый важный – сексуальный. Мотивационную силу сексуальности Фрейд называл «принципом удовольствия». Его более известные теории, такие как эдипов комплекс, не кажутся нам научно обоснованными, однако Фрейд рассматривал их как проявление наших глубинных биологических инстинктов. Однако вызванные войной разрушения заставили Фрейда предположить, что у человеческой натуры есть и другая сторона, которую нельзя свести к принципу удовольствия.

Феномен, получивший известность под именем «контузия» (shell shock), проявлялся у солдат, вернувшихся с фронта в чрезвычайно нервном состоянии, часто доходившем до немоты и паралича. Некоторые страдали от физических тиков, отражавших пережитые или увиденные ими травмы. В то время подобное поведение нередко воспринималось как проявление трусости, и тысячи контуженных были расстреляны по законам военного времени. Однако после войны симптомы не прекращались. Пережив в окопах множество бомбежек, пострадавшие не могли адаптироваться к гражданской жизни и оставались в напряжении, как будто все еще жили под обстрелом. Подобные симптомы раньше наблюдались у выживших после крушения поезда, а потому были ассоциированы с физическим ранением. Однако эти солдаты Первой мировой не всегда имели раны. Наблюдая подобные случаи, Фрейд пришел к выводу о необходимости пересмотреть движущие силы человеческой жизни. В 1920 году он опубликовал знаменитое эссе «По ту сторону принципа удовольствия», где описал новую (и более мрачную) теорию бессознательного.

В этой работе Фрейд опирался на пример своего племянника, за которым он наблюдал, пока тот играл у себя в кроватке. Среди игрушек ребенка была катушка, обвитая ниткой, которую он раз за разом выбрасывал наружу и говорил «прочь», прежде чем притянуть ее за нитку обратно. Хотя малыш явно не желал на самом деле выбросить игрушку, Фрейд задавался вопросом, что заставляло его продолжать играть таким образом. «Неприятный характер переживания не всегда делает его непригодным в качестве предмета игры», – заметил Фрейд[120].

Похожим образом взрослых часто привлекают картины или театральные постановки, которые воспроизводят болезненные для них впечатления. Фрейд понял, что бессознательная часть психики его собственных пациентов постоянно возвращает их к прошлым травмам посредством снов и оговорок во время сеансов психоанализа. Исходя из этих примеров он пришел к выводу, что люди склонны к «навязчивому повторению» неприятных ситуаций, тем самым позволяя себе сменить роль пассивной жертвы на роль активного виновника. Подобное повторение дает нам ощущение контроля над ними, что часто может быть привлекательнее, чем удовольствие.

Фрейд находил то, что он описывает, действующим на бессознательном уровне. Определенно, жертвы боевых психических травм, которых он встречал в послевоенной Европе, были не властны над своими симптомами. Однако их как будто тянуло вести себя так же, как если бы они до сих пор находились в окопе, тянула какая-то сила, чего доктора и психиатры не могли понять. В дополнение к «принципу удовольствия», что заставляет нас удовлетворять свои желания, Фрейд предложил более разрушительный, саморазрушительный инстинкт, согласно которому мы стремимся «восстановить прежний порядок вещей», кроме того, наделяющий нас ощущением большего контроля над процессом[121]. Ученый утверждал, что мы готовы поступиться своими удовольствиями и безопасностью, даже вплоть до стремления к собственной гибели, покуда события развиваются по нашей воле. Это противоречит одному из фундаментальных принципов, на которых строится современное общество, а именно, – согласно Гоббсу, – что человеческие существа в первую очередь стремятся избегать страданий и продлевать собственную жизнь.

Спустя полвека после публикации работы Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия» некоторые из симптомов, которые демонстрировали ветераны Первой мировой войны, стали наблюдаться в США среди солдат, вернувшихся из Вьетнама. Казалось, будто они постоянно заново переживали свой боевой опыт, вели себя агрессивно и непредсказуемо, при этом неспособны были описать словами, что они делают или чувствуют. Незначительных событий в повседневной гражданской жизни было достаточно, чтобы спровоцировать неадекватные реакции, как если бы пострадавшие до сих пор участвовали в боевых действиях. Психиатры 1970-х попытались исследовать и понять гормональные и неврологические причины данного синдрома, который получил имя посттравматического стрессового расстройства (ПТСР). В 1980 году он стал официальным психиатрическим диагнозом.

Несмотря на весьма спекулятивный характер своей теории, Фрейд смог нащупать нечто важное о расстройствах, подобных ПТСР: бывают такие страдания, которые нельзя легко позабыть, они удерживают нас в прошлом против воли. Наши нервы оказываются перенастроены на тот уровень постоянной опасности, к которому мы адаптировались. Современные неврология и психиатрия подтверждают некоторое сходство ПТСР с «навязчивым повторением», на сей раз формулируя объяснение в контексте нейрохимии и того, как гормоны выделяются в кровоток. Научные исследования стресса показали, что, когда внезапно встает вопрос о нашем выживании, человеческое тело вырабатывает большие дозы адреналина, которые позволяют нам быстро отреагировать на надвигающуюся угрозу[122]. Это часто называется переходом в режим «бей или беги» и рассматривается как критически важное эволюционное достижение для животных, проводящих жизнь под угрозой атаки хищников.

Когда опасность миновала, в кровь выделяется гормон кортизол, который понижает уровень адреналина в организме и возвращает нас в нормальное состояние (хотя у этого есть побочный эффект в виде постепенного затвердевания артерий, отчего стресс считается вредным для сердца). Однако если этот режим «бей или беги» активируется слишком часто или слишком резко, в организме развивается подобие зависимости, а выработка кортизола становится менее продуктивной, чем раньше. События, которые напоминают пострадавшему о прошлых травмах, могут немедленно спровоцировать воспроизведение его прежней реакции на них, вызвав страшную панику. Симптомом, позволяющим диагностировать ПТСР, является уровень кортизола ниже среднего показателя.

ПТСР может препятствовать нормальным эмоциональным реакциям на повседневную жизнь, вплоть до того, что пострадавший перестает воспринимать обыденность. Но хотя травмы прошлого бывают весьма жуткими, они же способны служить источником ощущений и стимулов. Пострадавший бессознательно стремится к стрессовым ситуациям ради того, чтобы ощутить хоть что-нибудь. Альтернативой этому является тяжкий эмоциональный вакуум. Исследования ПТСР показали, что больные обладают чрезмерно развитой способностью к эмоциональным, импульсивным реакциям, но ценой сопереживания. Рассматривая данный феномен, используя спекулятивные термины Фрейда или с точки зрения современной науки, мы поймем, что он являет собой колоритный пример того, как медицинское видение в человеке существа, озабоченного лишь здоровьем и удовольствием, может быть сломано.

То, что ПТСР впервые был обнаружен у солдат и ветеранов, не удивительно. Эти люди пережили ситуации, сопряженные с постоянной угрозой для жизни. В условиях боевых действий каждый шорох может означать смертельную опасность, и в результате стресс становится нормой. По мере того как в 1980-х годах данный синдром диагностировался у все более широких слоев пациентов, это позволило заглянуть в жутковатый мир насилия, с которым люди сталкиваются или которое наблюдают в своей повседневной жизни, никак не связанной с войной. Среди них оказались пострадавшие после агрессивных, насильственных взаимоотношений и нападений, часто демонстрировавшие симптомы, похожие на симптомы у ветеранов войны, в том числе постоянную готовность быстро реагировать на опасность. Однако сходные варианты поведения были найдены у людей, не имеющих травм, а просто излишне привыкших к среде с постоянно повышенным стрессом. Исследование на тему «привыкания» к смартфонам показало, что лишенный гаджета человек становится тревожным и беспокойным, преувеличенно реагируя на раздражители похожим на ПТСР образом[123]. Проблема та же: мы слишком привыкли к постоянному взаимодействию в сети и нам сложно настроиться на более медленное и предсказуемое окружение. Жизнь в потоке постоянно обновляющейся «в реальном времени» информации предполагает постоянную готовность отреагировать.

У ПТСР есть и более глубокое психологическое измерение, что делает невозможным сведение синдрома лишь к физическим причинам и следствиям. Некоторые виды травм вызывают данный синдром с большей вероятностью, чем другие, и это различие имеет психологическую природу. Ключевой вопрос состоит в том, могла ли жертва сохранить хоть какое-то ощущение контроля над ситуацией или нет. Исследования автокатастроф показали, что пострадавшие, которые в результате аварии были заблокированы в машине, получают диагноз ПТСР намного чаще, чем те, кому в похожей ситуации удавалось сразу выбраться. Общей нитью через множество различных случаев развития данного синдрома проходит тот факт, что выживший ощущал себя после травмы совершенно бессильным. Именно это чувство бессилия такие пациенты постоянно проигрывают в своем воображении и от него всегда готовятся защищаться. Это затянувшееся ощущение полной беззащитности обеспечивает постоянный приток в кровь гормонов стресса, от которых в конце концов развивается зависимость.

По этим причинам симптомы ПТСР могут развиться даже тогда, когда явно определить травму, ставшую причиной, нельзя. Родитель, постоянно обеспокоенный безопасностью своего ребенка, старшеклассница, уверенная, что все ее друзья негативно оценивают ее внешность в соцсетях, или кто-то, регулярно подвергаемый издевательствам и дискриминации – все они могут демонстрировать признаки данного синдрома. Эти случаи лишь малая доля массы путей, через которые экономическое неравенство и политическая маргинализация отпечатываются на теле и его симптомах, вызывая почти непрерывную тревогу. В каждом случае имеет место продолжительное критическое неравенство в силе и ощущение, что бежать некуда. В более широком смысле ПТСР привел к обсуждению проблемы того, что симптомы могут иметь своим «триггером» повседневные ситуации. Это породило скандалы в университетских кампусах, где периодическое использование понятия «trigger warning» (в отношении определенных высказываний и тем) стало вызывать проблемы со студентами, не желающими соприкасаться с идеями, которые кажутся им агрессивными[124].

ПТСР поставил вопросы, значение которых простирается далеко за пределы проблем психиатрии, тем самым нарушив традиционные представления о причинении страданий. Данная категория диагнозов может касаться любого из нас, ставя перед нами вопросы о границе между словами и насилием, и можем ли мы быть уверены в том, где кончается одно и начинается другое[125]. Попутно под удар попадает Декартово понимание тела, как полностью механического объекта, отдельного от «я». Но ровно то же делает абсолютистское стремление к «свободе слова», за которую критики понятия trigger warning так яро выступают. Современные неврология и психиатрия ясно демонстрируют физическую сторону эмоциональных травм, но насколько в точности внимательными к чувствам окружающих мы должны быть в таком случае? Это стало одним из самых горьких противоречий нашего времени, у которого нет простого решения. Очевидно лишь, что те, кто потешается над «снежинками», утверждая, будто свобода должна позволять ранить чужие чувства в любой степени, в итоге участвуют в карикатуре на «просвещение», которая слепо игнорирует многочисленные свидетельства единства эмоционального и физического, но не практические случаи того, как слова угрозы оказываются сопряжены с насилием.

Отчасти благодаря таким культурным противоречиям ПТСР как синдром получил куда более широкое политическое и культурное значение. Он ставит непростые вопросы о природе насилия и роли чувств в общественной жизни, разводя по разным полюсам поколения и идеологические лагеря. Тем не менее он дает нам возможность понимать и осмысливать боль и раны современного мира. Понимание того, как переплетаются бессилие, воспоминания, стресс и навязчивое повторение, дает мощную модель, с помощью которой можно понять суть множества современных форм несчастья. Потребность в том, чтобы чувства и уязвимость воспринимались всерьез, вне зависимости от медицинского диагноза, на деле являет собой необходимость понимания, что смысл и воспоминания играют важную роль для проблем, которые просто не могут быть решены экспертами.

ПТСР – не такой уж частый диагноз, хотя его распространенность среди определенных слоев населения – в особенности среди девочек старших классов – вызывает сильное беспокойство. По разным оценкам, 70 % американцев пережили какую-то «травму» в своей жизни (к примеру, нападение или автокатастрофа), из них примерно пятая часть впоследствии получила ПТСР. Но в случае последнего ранние спекуляции Фрейда о «навязчивом повторении» дают нам понять, что суть травмы не в боли, а именно в бессилии, что оставляет беззащитным перед болью, даже если имеет место лишь ее возможность. «Навязчивое повторение» или постоянные всплески гормонов «бей или беги» являются способами, которыми разум и тело несознательно стремятся вернуться в прошлое, но на сей раз с некоторой степенью контроля и подготовки.

Психологические примеры поиска контроля над страданием могут наблюдаться и в иных условиях и при ином поведении. Эти случаи могут показаться противоречащими основным положениям о человеческих рациональности и эгоизме. Возьмем, к примеру, причинение вреда собственному телу. На протяжении примерно 30 лет после Второй мировой войны типичные формы членовредительства, фиксировавшиеся врачами и психиатрами, включали в себя отравления и попытки суицида, после которых пациент срочно доставлялся в госпиталь для спасения[126]. Верно или нет, это часто воспринималось как «крик о помощи», иными словами, использование собственного тела для выражения несчастья и поиска заботы. Это был отчаянный, но все же социальный поступок, в котором собственная плоть использовалась для передачи другим какого-то сообщения. Но начиная с 1970-х годов психиатры стали замечать иные формы членовредительства, ныне классифицируемые как «нанесение себе повреждений без цели суицида» (обычно порезы), совершавшиеся пациентами в одиночестве, видимо, без намерения что-то выразить.

Такие действия, как нанесение себе порезов, сегодня обычно понимаются, как попытка достичь какого-то эмоционального самоконтроля, подавить ощущение напряженности или получить эмоциональный стимул. В прямой противоположности «крику о помощи» этот вид членовредительства действует как вентиль, регулятор чувств, давая пострадавшему контроль над своими страданиями и отвлекая от пустоты. Как писал клинический психолог Джей Уоттс, «членовредительство часто случается там, где оно кажется последней доступной формой свободы»[127].

Данный феномен типичен для заключенных, но также распространен среди свободных людей (в особенности молодых женщин и девушек), которые ощущают себя в ловушке строгих стандартов внешности и поведения. Переводя психологический ущерб в физический, членовредитель придает своим страданиям осязаемое воплощение, которое он сам может увидеть. Это позволяет ему убедиться, что и он, и его чувства действительно реальны, и часто становится основой для некоего ритуала, с которым повседневная жизнь снова делается управляемой.

Похожая проблема контроля характерна для скачка смертности среди мужчин средних лет, обнаруженного Кейс и Дитоном. Одной из мрачных деталей их исследования было установление факта, что налицо не просто падение продолжительности жизни, а активное участие погибших в своей преждевременной смерти. Подобно тому, как внезапный всплеск смертности в России начала 1990-х был тесно связан с алкоголем, молодые и средних лет американцы все чаще оказывались жертвами собственных решений и поведения. Преобладание наркотических передозировок, алкоголизма и суицида в их печальных судьбах впоследствии получило название «смерти от отчаяния». Данная вспышка членовредительства в США ныне имеет серьезные демографические и экономические последствия, выражающиеся в падении средней продолжительности жизни и сокращении рынка труда. Подобная статистика обычно наблюдается лишь в контексте войн или масштабных эпидемий.

Появление на рынке оксиконтина дало старт эпидемии злоупотребления опиоидами, которая шагает по Америке с конца 1990-х годов по сей день, увеличивая число передозировок. За период 1999–2017 годов более 200 000 американцев стали ее жертвами[128]. Это более чем втрое превышает потери США во Вьетнамской войне. К 2017 году передозировка опиоидами была основной причиной смерти американцев младше 50 лет. В отличие от прежних эпидемий подобного рода, в основном не выходивших за городскую черту, данный случай возымел место в первую очередь в пригородных районах и экономически депрессивной сельской местности, пошатнув стереотипы в отношении наркозависимых. Среди большей части мужчин трудоспособного возраста, покинувших рынок труда, почти половина принимает рецептурные анальгетики[129]. Это была эпидемия, в которой фармацевтические промышленность, ведомства и некоторые врачи изначально были заинтересованы, из-за чего новая волна зависимости распространялась в американском обществе без насилия, которое обычно сопутствует запрещенным веществам типа крэка-кокаина. Смертность от передозировок оказалась зеркальным отражением частоты рецептурного назначения этих лекарств (в частности, с 1999 по 2008 год в штате Огайо оба показателя выросли на 300 %[130]). Масштабы данного кризиса захватывают дух. В 2008 году количество смертей от передозировок опиатов в Огайо превысило таковое от автомобильных аварий; в 2015 году национальный итог смертей от передозировки превысил число убитых из огнестрельного оружия.

В какой-то степени опиоидный кризис в США – это симптом потребительского капитализма. Унаследованные от 1960-х годов идеи того, что никто не должен страдать от боли, совпали с циничной гонкой фармацевтических компаний за прибылью. Большинство из этих прописываемых анальгетиков были доступны зависимым благодаря «предприимчивым» докторам, готовым действовать в обход закона. Конечно, опиаты вызывают страшную зависимость, но то, что делает ее столь устойчивой, не может быть полностью сведено к химическим процессам в головном мозге. Вредные привычки подобного рода (с наркотиками или без) также удерживают человека благодаря контролю, который тот имеет во время действия эффекта, по отрезвлении обращающегося полным бесправием.

Учитывая то, до какого рабского состояния порой доводит зависимость, может показаться странным ассоциировать ее с чувством контроля, однако для тех, кому жизнь кажется лишенной всякого смысла, она дает им место в мире и превращает их собственное тело в источник комфорта. Привязанность к игровым автоматам, к примеру, никак не связана с результатом игры (как правило, неудачным), но ее неотъемлемой частью является спокойствие, которое игрок чувствует, пока огоньки мигают, а кнопки щелкают. Это состояние называют «быть в зоне»[131]. Зависимые от героина нередко признаются, что находят большее удовлетворение в ежедневных ритуалах образа жизни наркомана в целом, нежели в ощущениях непосредственно от наркотика. Именно эти аспекты зависимости могут оказать наибольшее сопротивление, и именно с ними программы по реабилитации ведут самую жесткую борьбу с целью предотвратить их в долгосрочной перспективе. Проходящий лечение зависимый нуждается в новой истории собственной жизни, которую необходимо постоянно себе повторять в надежде, что в нее получится поверить.

В дискуссиях на тему общественного здоровья и благосостояния большая часть вышесказанного упускается. Упрощенное предположение сводится к тому, что тот, кто беден и отвержен, тот и тянется к наркотикам и алкоголю – просто ради того, чтобы почувствовать себя лучше. Однако истина, иногда жестокая, состоит в том, что люди не просто желают получить побольше удовольствий. Они не хотят большего здоровья или большего долголетия, даже если бы у них и была такая возможность. В обществе, которое не придает страданиям никакого внутреннего смысла, а лишь признает необходимость их устранения, самой большой потребностью некоторых людей является возможность взять свою боль, свои травмы под собственный контроль – сделать их своими. Если для этого надо слегка приблизить смерть, так тому и быть. Прогрессивное положение о том, что всякий желает себе долгой и здоровой жизни, может быть психологически не столь очевидным для тех, кто не понимает, в чем глубинный смысл их страданий.

Большинству людей повезло, и они не столкнулись в своей жизни ни с ПТСР, ни с наркозависимостью, ни с потребностью в членовредительстве. Но логика, объединяющая эти беды, не полностью определяется конкретными диагнозами или нейрохимическими процессами. Все вместе они доносят до нас важное свойство политики чувств: на свете есть нечто худшее, чем боль – и это полная потеря контроля. В мире, который постоянно осыпает нас раздражителями и потребностями, взятие под контроль своих чувств дает облегчение, пусть даже это будет сознательное причинение себе боли или, наоборот, рискованная анестезия. Подобное отчаяние может выражаться и в политическом поведении, при котором ущемленные в правах группы готовы пойти на ущерб своему благосостоянию, лишь бы иметь хоть немного власти над своим будущим. Лучше уж быть виновником, чем вечной жертвой, даже если это во вред самому себе.

Страдая эмоционально или физически, люди будут искать обоснование своим чувствам. Но целью этого поиска также является их признание. Одним из самых значительных преимуществ популистских вождей, как слева, так и справа, всегда была способность посещать экономически обездоленные регионы и демонстрировать сопереживание тем, кого в иных случаях игнорируют или отвергают. Более мейнстримовые, профессиональные политические деятели неспособны сделать это столь же правдоподобно. Политические угрозы статус-кво, создаваемые неожиданно вспомнившими о средствах массовой информации персонами – маргиналами от бизнеса и политики, выполняют важную функцию, давая голос страданиям, которые обычно никто не слышит. Подобно физической боли, что поддается контролю путем придания ей обоснования, длительные социальные или психологические страдания делают людей необычайно отзывчивыми ко всякому, кто готов хотя бы дать им имя. Вожди-популисты становятся более страшными, когда они забирают тревогу и бессилие и превращают эти чувства в ненависть.

В поисках сопереживания люди могут разбрестись по ряду политических направлений, и национализм тут одно из самых притягательных. Опросы регулярно показывают, что сторонники националистических партий уверены: их страна со временем становится все хуже, а в старое время было лучше. Вожди подобного толка дают обещание вернуть все как было, включая все формы жестокости, – такие как смертная казнь, непосильный физический труд, патриархальное доминирование, – все, что прогресс отправил в историю. По причинам, которые понял бы Фрейд, это не просто желание получать от жизни больше удовольствия, но глубинное стремление восстановить политический строй, который можно понять, несмотря на его суровость. Это отрицание прогресса во всех его формах.

Не в меньшей степени беспокоит еще и то, по меньшей мере на уровне слов, что это отрицание мира. По мере того, как язык политики становится все агрессивнее, а нападки на «элиты» все громче, демократия начинает понемногу двигаться в сторону насилия, параллельно с тем, как все больше инструментов и институтов становятся чьим-то оружием. Как возможно желать такого? Какая эмоциональная логика стоит за этим? Война, в воображении националиста, как минимум также предлагает некую форму эмоционального и общественного единения, которую не дают коммерция или демократия. Война обеспечивает страданиям признание, объяснение и понимание, которых не получить от профессиональных экспертов и политиков. Одна из любопытных черт национализма состоит в том, что хотя он апеллирует к великим битвам и героям, чаще всего он разжигается поражениями и страданиями, которые формируют идентичность сильнее, чем победы. Для патриотов-романтиков Великобритания никогда не была «более британской», чем при эвакуации из Дюнкерка или под немецкими бомбами «Блица». Общая идентичность Юга США выкована памятью о поражении в Гражданской войне, скорбью движения «Lost Cause», состоящего из писателей и мыслителей. На более физиологическом (буквально) уровне давно замечено, что ранения, полученные в бою (где это происходит ожидаемо и по понятной причине), не заставляют на самом деле страдать в той степени, в какой представляется обычному гражданину в мирное время. Война придает страданию смысл.

Важнейшим достижением научной экспертизы и современной системы управления начиная с середины XVII столетия было создание основ гражданского взаимодействия, при котором насилие исключено. Граница между миром и войной была проведена однозначно, а уважение общества к фактам усиливало эту однозначность. В XXI веке существует множество сил, готовых испытать эту границу на прочность, в том числе технологии и военные стратегии, размывающие пограничную зону. Однако существуют и эмоциональные причины, которые делают это размытие возможным. Одним из притягательных свойств войны, во всяком случае, как идеи, является то, что, в отличие от гражданского общества, задуманного мыслителями вроде Гоббса, она представляет собой форму политики, где чувства действительно играют важную роль.

В 2013 году российский военачальник Валерий Герасимов опубликовал судьбоносную статью, где утверждал, что «в XXI веке прослеживается тенденция стирания различий между состоянием войны и мира. Войны уже не объявляются».

Пример Арабской весны 2011 года привел Герасимова к выводу, что «не-военные» средства ведения войны в будущем могут стать большей угрозой для государств, чем традиционные военные. Он рассуждал, что любой политический строй имеет критически уязвимые точки, о которых его лидеры могут не знать в силу того, что никогда не думали о них в контексте войны. При правильно подобранных инструментах и целях даже мелкие вредительства могут иметь значительные политические последствия.

В глазах широкой публики данная статья стала способом понять тактику и стратегию России в контексте кибератак и прочих недружественных шагов, предпринятых в том числе и с целью нарушить процедуры выборов в странах НАТО. «Доктрина Герасимова», как ее стали называть, помогла объяснить, зачем Россия (как кажется со стороны) прибегает к столь широкому спектру невоенных средств, таких как троллинг в соцсетях, утечки данных и «фальшивые новости», с целью разжигания гражданских и политических противоречий. Раз основанного на фактах консенсуса становится достичь все сложнее, одной из причин может быть то, что существуют некие крупные силы международного масштаба, сознательно этого добивающиеся.

Доктрина Герасимова, если ей верить, затрагивает вопросы как мирной жизни, так и войны. Коль скоро военная стратегия реализуется посредством механизмов, традиционно относимых к категории экономических или гражданских, но используемых как оружие, в сфере мирного взаимодействия тоже нарастают противостояния и неопределенность. Подобные закономерности уже сейчас можно заметить по тому, как маргинальные группировки и тролли используют публичные дискуссии как способ ведения войны, переходя на личности публичных фигур с целью опорочить или запугать их. Даже безо всякого вмешательства со стороны России в предвыборных кампаниях применяются мощные цифровые технологии, позволяющие выделить очень малые социальные группы, на которые стоит целиться, а затем мобилизовать большое число сторонников, чтобы отправить их стучаться в двери домов нужного района. Подозрения в «русской пропаганде» лишь отвлекают от того факта, что бизнес и политические партии уже незримо ткут через Facebook сеть коммуникации с тысячами различных психологических профилей. Атмосфера секретности вокруг этих новых стратегий и технологий позволяет считать, что они имеют отношение к традициям как мира, так и войны.

Для ведения войны необходимы знания, хоть и не совсем такие, к каким мы привыкли в мирное время. Факты, предоставляемые экономистами, статистиками и учеными, помогают стремиться к миру тем, что могут дать общую картину бытия, с которой все будут согласны. Вопрос истины удаляется из политической сферы, что спасает нас от того типа конфликтов, что разрывали Европу в первой половине XVII века. С данной точки зрения мы можем воспринимать факты как своего рода соглашения, гарантии, даваемые экспертами обществу и друг другу на предмет того, что их записи являются достоверными и не искажены в угоду личным или политическим предпочтениям.

На войне используются познания иного рода. В ходе боевых действий самые ценные сведения (касающиеся тактики, технологий, перемещений и т. д.) часто держатся в секрете, при этом предпринимаются сознательные усилия дезинформировать противника. Целью является победа, а не консенсус. Одной из ключевых проблем на войне является необходимость гарантировать, что критически важная информация доступна в нужное время и при этом не перехвачена. Такой роскоши, как неторопливые, рассудительные, открытые дебаты, на которых строился научный прогресс, позволить нельзя. Наука и экспертиза могут многое предложить правительству и оборонным ведомствам в военное время, но тогда, принимаясь за военные задачи, им приходится жертвовать множеством своих фундаментальных принципов. Во главу угла встает оперативность исследований и консультаций. Если война проиграна, правота уже не имеет значения.

Кроме разведданных, совершенно иную, но не менее важную роль на войне играют эмоции. Боевые действия требуют агрессивности, солидарности и веры в собственное превосходство, порой до расчеловечивания врага. На протяжении всей истории военачальники уделяли внимание не только численности и физическому состоянию своих солдат, но и их боевому духу. Соответственно, усилия по подрыву морали противника стали важным оружием любой войны. Доктрина Герасимова обращает внимание на стародавнюю истину о том, насколько ценными могут быть пропаганда и психологические атаки в деле подавления противника.

Война поднимает важность чувств до уровня, нехарактерного для мирного времени, двумя путями. Во-первых, у наших эмоций и физических ощущений появляется фундаментальное значение. Храбрость, упорство, оптимизм и агрессия – важнейший ресурс в любом сражении. У противника же сознательно провоцируют страх, боль и пессимизм. Все те вещи, которые эксперты обязуются не принимать во внимание в ходе объективного обследования явлений, становятся на войне важными инструментами. Естественные психологические процессы, которые Томас Гоббс хотел унять, – заносчивость, подозрительность, недоверие и агрессия, – возвращаются, когда общество переходит от мирной жизни к состоянию войны. Хорошо это или плохо, но война способна вызывать эмоции в степени, которую не в состоянии обеспечить коммерция и рациональные дебаты.

Во-вторых, чувства становятся источником информации, своего рода маяком, как если бы кто-то на ощупь искал путь по темной комнате. В условиях отсутствия фактов, пользующихся общим согласием, каждой из сторон приходится полагаться на сочетание собственных сведений и инстинктов. На войне информация не всегда бывает точной, а потому внутреннее чутье и прочие ощущения играют свою роль: тело становится источником ценных данных. При быстро происходящих сценариях, в особенности при участии боевой авиации, требуют развития новые технологии, такие как радар, чтобы заметить надвигающуюся угрозу, пока не слишком поздно. Дополнение человеческих органов чувств с помощью аппаратуры для распознания угроз является столь же важным приоритетом для инноваций в военной сфере, как и разработка нового вооружения.

Таким образом, предположение Герасимова о том, что грань между войной и миром размывается, имеет значительные последствия с точки зрения роли знаний и эмоций в обществе. По сути, генерал подрывает идею экспертного знания, как чего-то вне пределов сферы конфликта, ставя на ее место идею иную, в которой знание используется как оружие. Когда это происходит, факты подвергаются манипуляции с целью достижения максимального эмоционального эффекта (позитивного или негативного), а чувства становятся ценным средством ориентирования в быстро меняющейся обстановке. Самая серьезная угроза здесь состоит не в потере нами уважения к истине, а в том, что истина стала предметом политики, который не столько решает, сколько усиливает разногласия, давая ход конфликту. Именно это может быть предметом изысканий российских оборонных стратегов.

Доктрина Герасимова отдельно затрагивает проблематику социальных сетей и кибервойн. Но лежащее в ее основе предположение не ново. Формальное обязательство разделять «войну» и «мир», принятое европейскими государствами в середине XVII века, может и сохранилось риторически, но подразумеваемая им грань уже размывалась целым рядом технических и административных новшеств, перекрестно охватывавших армию, правительство, бизнес и снова армию. Если мы хотим понять силы, противостоящие сегодня экспертизе, и новые формы познания и чувств, которые угрожают дискредитировать самих экспертов, нам необходимо взглянуть на политику с совершенно иной стороны: не как на альтернативу войне (как надеялся Гоббс), а как на составную часть войны. Местом, с которого мы начнем, будет пик эпохи Просвещения, когда в обиход вошла совершенно новая форма политического лидерства. Человеческий рассудок достиг своего триумфа над суевериями и божественным правом не ранее, чем была открыта сила человеческих чувств и эмоций как средства доминирования и подавления в условиях нового порядка.

В 1792–1815 годах Европа пребывала в состоянии практически бесконечных войн – самый длительный период кровопролития с окончания Тридцатилетней войны в 1648 году. Источником этого затяжного конфликта стала Французская революция, а его центральной фигурой был Наполеон. По относительно новым для того времени стандартам или даже по стандартам Тридцатилетней войны, эти противостояния не были особенно кровавыми[132]. Однако их наследие навсегда изменило принципы ведения войны, лидерства, деления на нации и государственного управления. Когда-то затяжные конфликты XVII века подготовили почву для прихода совершенно нового типа политической власти – централизованно технократического, реализуемого исходя из набора фактов и схем. Похожим образом и Наполеоновские войны положили начало новой эре, явившей собственный, неповторимый подход к познанию и экспертизе.

Преимущество французов в тот период заключалось в их способности превратить революционный пыл масс в воинский боевой дух. До сих пор множество европейских армий состояло из стареющего дворянства при поддержке банд «нежелательных элементов» – мелких преступников и иностранных наемников, обученных за деньги подчиняться офицерскому составу. Размеры армий были сравнительно невелики, а конфликты разрешались на небольшой территории за короткое время. Поддержание дисциплины являлось для руководящего дворянства постоянной проблемой, а вероятность дезертирства была высока. В сравнении с тем, что пришло на смену, ставки и цели оставались незначительны, часто сводясь к мелким ссорам среди правителей, все равно не способных позволить себе риск серьезных потерь. Но в 1793 году новая Французская республика представила подход, изменивший это навсегда: воинская обязанность. Уже через год армия французов насчитывала 800 тысяч человек, более чем втрое превзойдя самые крупные силы Людовика IV.

Принцип воинской обязанности значительно увеличивает потенциальную численность армии, но при этом меняет саму ее природу. Вместо обучения специалистов и отбора талантливых бойцов призывная система опирается на национальный дух и энтузиазм общества. Новое, особое внимание уделяется общей культурной идентичности и чувствам обычных людей. По мере того как все больше мужчин уходит служить, женщины и дети мобилизуются для нужд экономического производства. Когда все население становится потенциальным военным ресурсом, каждый член общества приобретает ценность. В отличие от подхода к смертности, представленного демографами вроде Джона Граунта, при котором смерть рассматривалась как искомый показатель для вероятностных вычислений, гражданская мобилизация дает жизни смысл, а каждой смерти – потенциальную значимость. Демограф отразит вашу кончину в статистике; военачальник обеспечит вашему имени место на монументе. Мрачным, трагическим следствием данного революционного идеала является то, что в будущем, по мере продвижения технологического прогресса, для большинства участников боевых действий война становилась все менее героической.

Обладая единственной в Европе призывной армией, французы смогли позволить себе новый набор тактических приемов, к которым их оппоненты были совершенно не готовы. В контраст устаревшему и предсказуемому стилю прежних небольших сражений XVIII века, войска Наполеона выдвигались огромной массой, устраивая мелкие диверсии и вступая в стычки по множеству направлений. Молодость участников военных формирований такого типа была преимуществом, особенно проявившимся в столкновении с армиями Пруссии, все еще опиравшимися на аристократический идеал боевых действий, доставшийся от предыдущих поколений. Войска Наполеона стали одной из первых демонстраций принципа, важность которого со временем только росла, а к концу XX века стала подобием идеологии: принципа мощи распределенной сети. До Французской революции ни одно государство не концентрировало ради военных нужд таких административных ресурсов, в масштабах нации мобилизуя лошадей, текстильное производство и сельское хозяйство и вводя прямое регулирование потребительского спроса (рационирование) среди гражданского населения. Отсюда появилась потребность в формировании совершенно нового стиля государственного управления и политического лидерства.

Как сопротивляться такой кампании? В период между 1804 и 1812 годами, когда французские армии вдоль и поперек рассекали Европу, на этот вопрос не было очевидного ответа. После вторжения в Испанию в 1808 году среди местного населения образовалось движение сопротивления, действовавшее посредством мелких диверсий. Эти бойцы получили имя «герильеро». В 1811 году, понеся многократные унизительные поражения в схватках с французами, прусские генералы стали задаваться вопросом, не требуется ли их стране такая же мобилизация населения. Но у них не было возможности создать в обществе необходимый, по их мнению, националистический настрой. Вызванные Французской революцией политические и технические преобразования, дополненные стратегическим гением Наполеона, невозможно было повторить. Так Бонапарт сумел покорить Европу своей воле.

Однако для Карла фон Клаузевица Наполеоновские войны стали девственным полем для теоретических изысканий. Клаузевиц завороженно наблюдал Наполеона, будучи не просто страстным поклонником императора французов, а чем-то гораздо большим. Поступив на службу в прусскую армию одиннадцатилетним юношей, в 1793 году в возрасте двенадцати лет Клаузевиц впервые поучаствовал в бою с французами. Еще через пару лет ему довелось наблюдать свою страну за подписанием унизительного (как ему казалось) мира с Францией. Согласно условиям договора, Пруссия обязывалась не вмешиваться в завоевательные походы Наполеона в Европе, что оказалось для юного свидетеля очень болезненным. Как писал он своей жене в 1809 году, «моя отчизна нуждается в войне, и – скажу прямо, – лишь война одна способна вести меня к счастливой цели».

Его жажда сражаться была столь велика, что Карл в том же году попытался вступить в армию Австрии, а позже поступил на службу к русским, что позволило ему наблюдать поражение Наполеона, так сказать, «из первых рук».

Клаузевица воспитывал отец, который, сам будучи военным, привил сыну восприятие прусской армии как эталона воинской доблести. Но головокружительные победы Наполеона вызвали у Карла чувство стыда и восхищения одновременно. Пока Бонапарт продолжал свое восхождение, Клаузевиц учился в Прусской военной академии, позже став в ней директором. Студентом Клаузевиц посещал лекции по философии, где познакомился с трудами Иммануила Канта и его последователей-идеалистов. Но больше всего Клаузевица занимал анализ новой военной машины, сокрушившей Европу. Французская революция изменила столь много, гений Наполеона был столь велик, а последствия для всех европейских стран от Гибралтара до Москвы оказались столь разрушительны, что возникла необходимость разработки совершенно новой военной науки.

Самым важным наблюдением Клаузевица была невероятная мощь призывной, народной армии, особенно в условиях националистического порыва. Данное открытие он сделал рано, в ходе травмирующих событий своего первого военного сражения: «Имелось в виду небольшой вспомогательной армией дать перевес одной из сторон в разгоревшейся гражданской войне, а навалили себе на плечи огромное бремя борьбы со всем французским народом, выбитым из равновесия политическим фанатизмом»[133]. Способность повести на войну целую нацию восхищала его. Благодаря Французской революции «война сразу стала снова делом народа, и притом народа в 30 миллионов человек, каждый из которых считал себя гражданином своего отечества»[134]. В эту новую эпоху война сделалась почти демократической. Население страны стало не просто разрозненной массой, которую надо направлять и подавлять, а стратегическим ресурсом. Если другие страны, в особенности Пруссия, не смогли бы создать у своего населения похожее желание воевать, у них не было бы никакого ответа угрозе Наполеона.

Помимо огромных человеческих ресурсов, Клаузевица глубоко поразил новый характер войны под руководством Наполеона. Речь шла не просто о широко известной способности Бонапарта мобилизовать население, а об административных возможностях современного государства. Было нечто новое в том, как Наполеон покорял Европу, перемещаясь с беспрецедентной скоростью и избегая конфликтов, когда не было решающей вероятности победы. Французы организовали длинные линии снабжения, позволявшие обеспечивать армии даже на сотни миль в глубь вражеской территории, при этом регулируя быт в тылу. «Система Шаппа» – оптическая телеграфная сеть, позволявшая передавать несложную информацию на большие расстояния посредством чередуемых сигналов, – действовала по всей Франции с 1792 года. Наполеон использовал эту новую технологию, чтобы протянуть аналогичные линии связи в Италию, Пруссию и Голландию с целью координации военных сил.

Тактически Наполеон уделял большое внимание перекрытию вражеских линий связи и снабжения продовольствием, тем самым обратив военную силу против инфраструктуры. Подобно грядущим «тотальным» войнам XX века, данный подход превращал войну в соревнование по осведомленности и логистике, вовлекая в процесс гражданские правительственные структуры. Наполеон был политиком в не меньшей степени, чем генералом, но его политические амбиции предполагали построение империи. Он сражался не только ради славы, но для достижения четко определенных целей, и продолжал сражаться, пока не добивался их. Данное наблюдение привело Клаузевица к выводу, принесшему ему наибольшую известность: «Война есть продолжение политики другими средствами».

Книга, из которой взята данная цитата, писалась в виде ряда неопубликованных эссе начиная с 1816 года и заканчивая смертью автора от холеры в 1831 году; позже эти заметки были собраны вдовой Клаузевица и изданы под заголовком «О войне». Некоторые из симпатизирующих автору читателей усмотрели тут влияние Канта, особенно в методе, которым книга сплетает вместе абстрактные принципы с практическими реалиями. В более же скептических отзывах Клаузевица часто осуждают как своего рода нигилиста, который превозносит насилие и чьи изыскания в области теории стратегии послужили канвой для жутких событий Первой мировой войны (хотя не все военные историки согласны с данным утверждением). Его определение войны – «акт насилия с целью заставить противника выполнить нашу волю» – было брутальным в своей простоте, а сам он считал (в сравнении с менее масштабными войнами прошлого), что современное военное противостояние по-настоящему заканчивается лишь тогда, когда одна из сторон полностью истощена[135].

В остальном же Клаузевица можно сравнить с консультантом по менеджменту, помогающим руководителям, ответственным за принятие решений, беспристрастно взвешивать затраты и доходы тех или иных вариантов дальнейших действий. После окончания Вьетнамской войны его труды стали обязательными к изучению в военных колледжах США, когда Пентагон стремился пересмотреть ключевые принципы стратегии атаки и защиты. Утверждать, что «война есть продолжение политики другими средствами» – значит признавать, что боевые действия есть лишь одно из множества средств достижения определенных целей, которое следует применять исходя из рациональной необходимости. Генерал Герасимов рассуждал именно в этом духе, из-за чего обозреватели окрестили его доктрину «клаузевицианской». Данная идея сводит войну к чему-то административному, превращая насилие в один из множества инструментов в распоряжении государства для достижения какой-то задачи. Если что-то и пугает в работе Клаузевица, так это не столько его прославление войны, сколько холодный и расчетливый ее анализ – и это несмотря на многократный опыт наблюдения ее ужаса с малых лет.

Но почему мы сегодня обращаемся именно к идеям Клаузевица? Каким образом этот уязвленный прусский офицер с непреодолимой тягой к войне может помочь понять нашу современность? Самым первым ответом, по меньшей мере на уровне риторики, будет то, что «войны» с некоторых пор врываются в нашу жизнь с пугающими регулярностью и разнообразием, теперь вовлекая в себя традиционно «гражданские» культуру и политику. Современные нам государства участвуют во множестве новых войн, одна другой неосязаемее: «война против террора», «война против наркотиков», «кибервойна». Гражданское общество и демократия тоже преподносятся как «войны», благодаря «культурным войнам», рассекающим американскую политику еще с 1960-х, и Алексу Джонсу, печально известному праворадикальному шоумену и конспирологу, который предупреждает слушателей: «За ваш разум идет война». Альтернативные правые винят левое крыло в том, что они представляют собой «воинов социальной справедливости». В начале XXI века уже не столько война есть продолжение политики другими средствами, сколько «политика есть продолжение войны другими средствами», хотя, где именно заканчиваются средства «мирные» и начинаются «насильственные», становится все менее ясно.

Конечно, большинство таких «войн» на самом деле не войны вовсе, а только преподносятся таковыми с целью мобилизовать сторонников и запугать противников. Однако публичная и экономическая сферы все больше становятся организованными вокруг принципов конфликта, принципов атаки и защиты, в то время как все меньше доверия оказывается голосам тех, кто претендует на непричастность, например, популярных журналистов и судей. Мобилизация сторонников и диверсии в отношении противников стали средствами политического и экономического соревнования. Способность фактов и экспертизы разрешать споры раз и навсегда уже не так очевидна. Преподнесение политических, культурных и экономических конфликтов как «войн» находит свой отклик, и нам следует задуматься почему.

Если мы хотим понять, каким образом чувства, страдания и нервы готовятся устанавливать свои порядки в мире вокруг нас, нам нужно посмотреть на эту ситуацию изнутри, понять ее привлекательность и логику так же хорошо, как и ее угрозу. Она не является просто иррациональной или нигилистической, но обладает своей, особой природой, которая подрывает множество ключевых политических и философских положений экспертизы XVII века и приводит вместо них новые. На смену четкому делению между войной и миром по Гоббсу приходит постепенная милитаризация политики. На месте же Декартовой независимости разума от тела появляется образ человеческого существа, одержимого инстинктами и эмоциями. Гражданские методики сбора знаний, такие как ведение отчетности и научные публикации, заменяются военными, такими как сбор разведданных, принятие решений в реальном времени и устройства слежки. Истина становится союзником храбрости.

Выступая в феврале 2002 года на пресс-конференции по Ираку, тогдашний министр обороны США Дональд Рамсфелд представил публике философский анализ, с тех пор ставший его неотъемлемым наследием:

Эта тройственная классификация Рамсфелда стала поводом для шуток, кого-то поразила, а кого-то даже впечатлила. Однако она не принимала во внимание важнейшую для войны четвертую категорию, которая занимает службы и безопасности, и разведки: неизвестные известные. Это то, что кто-то где-то знает, но которые «мы» (кем бы мы ни были) на данный момент узнать не можем. Если посмотреть немного под другим углом, существование оружия массового поражения в Ираке, о котором давал свой комментарий Рамсфелд, было «неизвестным известным». Иными словами, кто-то точно знал правду об программе вооружения (или ее отсутствии), просто это был не Пентагон.

Часто говорят, что одной из первых жертв всякой войны является правда. Если придерживаться стандартов науки XVII века, согласно которым знания экспертов открыты для научных исследований и отделены от эмоций и политики, война действительно может нанести истине огромный ущерб. Однако война также была катализатором для множества важнейших научных и технологических прорывов прошлого века. Электронно-вычислительные машины явились продуктом скачка исследований во времена Второй мировой войны, в то время как последовавшая за этим кибернетика выросла из усилий, предпринятых для разработки более точных противовоздушных орудий. В контексте Холодной войны новыми областями пополнились психология и экономика (в частности, теория игр). Наконец, многим из нашего научного понимания климата мы обязаны военным США и их усилиям в части шпионажа за ядерным арсеналом русских и изучением радиоактивных осадков после ядерных испытаний[136].

В противовес идеалу истины XVII века в военное время наука и техника стали гораздо ближе. То же верно и для корпоративных научных подразделений, где «не заказанные» исследования не редкость, но и от них всегда ожидают технической, политической и экономической выгоды. Это не познание ради знаний. Сам термин «ученый» был впервые использован лишь в 1830-х годах во времена Промышленной революции. Его назначением было отделить тех, кто производит новые знания, от инженеров и предпринимателей, их применяющих, – в каком-то смысле знание теперь было инструментом. Социальные и поведенческие науки, получившие финансирование во времена Холодной войны, позволили сформировать четкие и рационально обоснованные рекомендации по стратегическому принятию решений. Наука стала заниматься манипулированием и «вооружением» природы не в меньшей степени, чем изучением. В конфликтных ситуациях цель состоит не в представлении интересов мира, а в получении контроля над ним.

Но чтобы действительно оценить всю важность роли войны в мутациях науки, нам надо задуматься о смысле понятия «неизвестных известных» как решающей стратегической проблеме. В своих размышлениях о природе войны Клаузевиц признавал, что есть один брутально простой вопрос, больше прочих определяющий исход войны: война чаще всего выигрывается той стороной, у которой больше всех солдат как на поле боя, так и в резерве. Ход отдельных сражений может быть переломлен за счет тактического мастерства или банальной удачи, но численное преимущество всегда рано или поздно побеждает, когда перевес в пользу одной из сторон станет достаточно велик. Упадок и последующее поражение Наполеона в 1812–1815 годах произошли именно потому, утверждал Клаузевиц, что он наконец столкнулся с более многочисленным населением России.

С точки зрения Клаузевица, война – это игра в цифры. Но в отличие от рынка, где бухгалтеры и экономисты предоставляют беспристрастную финансовую отчетность, доступную для публичного изучения, эта игра не опирается ни на какие авторитетные источники данных. Здесь нет аналога Национальной статистической службы или Лондонского королевского общества, которые могли бы объективно измерить численное различие между сторонами. В данном отношении эта проблема похожа на вопросы о численности толпы. На войне цифры важнее всего, но их трудно получить и им рискованно доверять. Примерно так же, как Гоббс рассуждал об индивидуальной психологии в «естественном состоянии», военачальник может быть уверен в численности и возможностях своей стороны, но в то же время не иметь никакой уверенности насчет планов противника. Однако в противовес диагнозу того же Гоббса (о том, что неопределенность ведет к агрессии) Клаузевиц опасался, что наиболее вероятным результатом такой параноидальной ситуации для обеих сторон будет либо бездействие, либо отступление, по мере того как распространяются слухи о преувеличенной численности врага. Ключевой проблемой любой стратегии является принятие решений в условиях, когда факты попросту недоступны.

Будучи сам солдатом, Клаузевиц неоднократно попадал в ловушку неверных разведданных, в итоге относился к роли разведки с подозрением. Тем временем понесенные на войне потери долгое время оказывалось невозможно измерить аккуратно, и очень важно было даже занизить их с целью поддержания боевого духа. «Большинство известий [во время войны] ложны, – утверждал Клаузевиц, – а человеческая опасливость черпает из них материал для новой лжи и неправды»[137]. Если бы какой-нибудь генерал изволил дожидаться объективных свидетельств своего преимущества, скорее всего, он никогда бы не вступил в бой. Такого рода фактической истины на войне просто не достать, а потому нужен иной стимул к действию. Усилия по вычислению наилучшей стратегии занимают ценное время, и скорость жизненно важна.

Наверное, недоверие Клаузевица к военной разведке и было обоснованно во времена Наполеоновских войн, до наступления эпохи железных дорог и электрического телеграфа. Но по мере того, как росли возможности быстрого распространения знаний, все больше увеличивалась стратегическая важность разведданных. Первые разведывательные службы были основаны европейскими правительствами в 1850-х годах. Новинки информационных и коммуникационных технологий могут быть применены на войне, но некоторые из них намного полезнее прочих. Самыми важными являются те, что позволяют определить намерения противника и скрыть деятельность своей стороны. Война – это игра не только в цифры, но в обнаружение и осведомленность. Оперативность знания часто бывает полезнее, чем его точность. Война существенно поощряет те технологии, что позволяют ускорить получение и обработку информации. Современная зависимость от данных «в реальном времени», которые транслируют уличные экраны, бегущие строки и наши собственные гаджеты, – это отдаленный потомок подобного военного мышления, не склонного верить, что обстоятельства могут оставаться неизменными в течение ненулевого отрезка времени.

Стремление к быстрой разведке значительно повлияло на роль знаний в обществе. Когда знания начинают ценить не за публичную достоверность, а за оперативность, соответственно изменяется статус науки и экспертизы. Эти преобразования идут двумя путями. В рамках первого разведка становится формой слежки, майнинга и обнаружения. Вместо того чтобы стремиться формировать «зеркало» для общества или природы, как изначально старался поступать эксперт XVII века (будь то во славу Бога или суверенного государства), предполагается, что кто-то где-то уже что-то знает и уже что-то делает, и это знание следует опознать и выследить. Эта задача похожа на то, что в цифровую эпоху стали называть «добыванием данных» (Data Mining).

Клаузевиц считал, что человек, достойный называться военачальником, должен обладать неким нюхом на подобные вещи. Он писал:

Частью этого качества является понимание того, на что именно следует обращать внимание в сложном и быстро меняющемся окружении. Метафора Клаузевица о «чутье» – ключевая, и она предполагает, что нос может быть более полезным инструментом восприятия мира, чем глаз. В отличие от визуальных образов или звуков запах обычно не служит основой для объективного знания или фактов, чаще участвуя при мгновенном распознавании. Показания очевидца или газетная статья вряд ли будут опираться на обоняние как на существенное подтверждение произошедшего. Однако благодаря своей скорости и мгновенности распознавания обоняние становится незаменимым средством определения конкретных мест, еды и имущества, с уровнем точности, который не перевести в объективный факт. Наша зависимость от обоняния определенно не столь сильна, как от зрения, но это не значит, что она меньше. Люди, утратившие чувство запаха, могут быть глубоко несчастны, коль скоро им сложнее найти интересные впечатления в разных занятиях.

С точки зрения военных, «нюх на истину» все чаще воспринимался как технологический вызов, особенно с появлением в XX веке боевой авиации. Множество наиболее революционных военных технологий за последние сто лет относятся к устройствам обнаружения. К примеру, не считая радара, во времена Холодной войны разрабатывались системы противовоздушной обороны, впервые ставшие использовать ЭВМ и орбитальные спутники для отслеживания перемещений противника. Или взять созданную Пентагоном в ранних 1960-х всемирную сеть сейсмологических центров, которая должна была обнаруживать тайные подземные испытания ядерных зарядов, проводившиеся Советским Союзом[139]. Получившаяся инфраструктура принесла пользу и науке, позволив в итоге сейсмологам подтвердить ряд геологических теорий о тектонических явлениях.

Холодная война была эпохой непрерывных шпионских триллеров, подслушивающих устройств, а временами и вовсе безумных попыток хоть как-то влезть во вражеские головы, вплоть до попыток использования экстрасенсов в начале 1970-х годов. Задачей медиумов было почувствовать, чем занимаются СССР и его союзники. Шпионские самолеты и спутники предоставляют свой вариант «объективности» о том, что касается действий противника. Одной из центральных технологических задач, вставших перед Пентагоном в ходе Вьетнамской войны, была разработка способов обнаружения в джунглях вражеских солдат, в том числе с помощью различных «вынюхивающих» устройств, предназначенных для поиска подземных туннелей и определяющих присутствие человека.

«Война против террора» сформировала свой, особенный подход к «неизвестным известным», известный под благозвучным названием «расширенные методы допроса». В январе 2002 года юридический советник президента Буша-младшего Альберто Гонсалес представил свой печально известный меморандум, оправдывавший применение таких методов, как пытка водой. Его аргументация опиралась на утверждения о том, что угроза со стороны таких террористических организаций, как «Аль-Каида», совершенно беспрецедентна и с ней нельзя бороться традиционными военными или разведывательными методами. Как утверждал Гонсалес, «природа этой новой войны требует особого внимания к другим факторам, таким как возможность быстро получать информацию от захваченных террористов и их спонсоров с целью предотвращения новых жестоких преступлений в отношении американских граждан»[140].

Тот факт, что Гонсалес считал приоритетом скорость получения информации, а не ее качество, многое говорит о том, что происходит с экспертизой в условиях войны. Нельзя точно сказать, действительно ли пытки мотивированы потребностью в истине, а полезность получаемой «истины» редко можно сразу определить однозначно. Однако по меньшей мере с точки зрения того уровня, где этому было дано одобрение, предположение таково, что жертва обладает некой информацией, и только интенсивные физические и/или психологические страдания способны убедить ее рассказать все быстро. На роль консультантов для разработки методов пыток ЦРУ пригласило ученых-психологов, тем самым показав еще один страшный пример того, как научная экспертиза может быть использована для противостояния признанным угрозам безопасности. В контексте войны технологический потенциал в области определения лжи и чтения мыслей всегда был особенно соблазнителен.

Второй путь, по которому война преобразует роль знаний в обществе, является обратной стороной первого. Так же, как новые технологии обнаружения необходимы для раскрытия сведений противника, конспирация и шифрование нужны, чтобы скрыть собственные военные тайны. При первом приближении это подразумевает засекречивание военных планов и приготовлений, но по мере того, как интеллектуальные ресурсы для войны становятся более распределенными, нужды секретности все глубже входят в сферу науки и экспертизы. Сравнительные преимущества в развитии науки и техники следует защищать, даже если для этого потребуется скрывать их от остального научного сообщества.

Вопросы национальной безопасности могут приводить к установлению индивидуального контроля над учеными, как произошло в конце Второй мировой войны, когда и Америка, и СССР стремились захватить немецких экспертов-ракетчиков, участвовавших в создании баллистических ракет ФАУ-2. В эпоху маккартизма конца 1940-х и 1950-х годов ФБР следило за деятельностью американских ученых как никогда раньше. Для СССР ученые представляли специфическую проблему: с одной стороны, они играли важнейшую роль в Холодной войне и космической гонке, но с другой – по определению были сообществом, наиболее склонным призывать к большей открытости, особенно в 1960-е. В 1968–1969 годах советское правительство организовало чистку научного сообщества, при этом работы лишились сотни научных сотрудников.

Американское правительство начало расширять законодательство о секретности еще со времен Первой мировой войны, сначала засекретив области особого военного значения и запретив некоторые формы публичных высказываний, а впоследствии, в ходе Второй мировой войны и после нее, наложив гриф секретности и на академические исследования[141]. Удивительным обстоятельством процесса разработки атомной бомбы был тот факт, что этот процесс удалось полностью скрыть от общественности, и это несмотря на участие в нем 125 000 человек на протяжении двух с половиной лет с лишним и стоимость более 2 млрд долларов[142]. «Война против террора» позволила секретности еще больше проникнуть в гражданскую общественную жизнь, что проявилось в 2001 году принятием Патриотического акта, разрешившего правительству распространять секретность на «уязвимости и возможности систем, установок, инфраструктуры, проектов, планов или защитных служб, имеющих отношение к национальной безопасности».

Налицо ощутимый конфликт между идеалом научного прогресса XVII века и параноидальными научными потребностями государства в войне (или квазивойне). Целью первого было обеспечить основу для общественного консенсуса в форме фактов, статистики и правил, и как следствие основу для мира. Соглашение об истине неосуществимо, если факты не являются достоянием публики, даже если структуры, ответственные за их производство и обнародование (вроде Лондонского королевского общества, статистических ведомств или газет), остаются закрытыми. Публичность статистики, экономики, экспериментальных наблюдений и философских суждений играет ключевую роль в их авторитете, коль скоро именно их открытость для критики и дальнейшей проверки позволяет им сохранять свою значимость.

Факты такого рода являются «известными известными», извлеченными из большего «известного неизвестного», которое мы зовем «природой» или «обществом». В свою очередь секреты («неизвестные известные») хоть и могут быть необходимы для обеспечения безопасности или военного преимущества, они никогда не дают надежной основы для мира. Влияние и популярность теорий заговора в американской общественной жизни отчасти является признаком того, какой властью обладают военные и разведывательные ведомства над государством и, в более широком смысле, гражданским обществом США.

Нет смысла отрицать, что статистика играет незаменимую роль в современной войне, особенно начиная со Второй мировой. Изначальная потребность в измерении общенациональной продуктивности экономики (теперь известной как ВВП) проявилась именно в то время и была вызвана тревогой, что итог войны в конечном счете будет зависеть от того, какая сторона имеет большие производительные силы. Воздушные бомбардировки обострили проблему, так как в том числе они имели своей целью гражданскую и промышленную инфраструктуры, на которые опирается все остальное общество. Экономическая статистика раскрывает факты огромной потенциальной важности. Статистические методики, такие как «анализ выгод и затрат», также сыграли центральную, хоть и противоречивую роль в предоставлении данных для принятия решений во время Вьетнамской войны, в частности по выбору конкретных тактик и целей для бомбовых ударов.

Однако авторитет и ценность этих методик существенно меняются в контексте тех или иных военных нужд. От них не требуется производить факты, как публично доступные свидетельства для обеспечения общего согласия. Их задача – позволять военным стратегам быстрее принимать решения. Во время Второй мировой войны Уинстон Черчилль и его научный советник лорд Линдеман организовали собственное статистическое ведомство, отделенное от остального правительства[143]. Черчилль был готов позволять своему кабинету министров выражать серьезную обеспокоенность о производительных силах страны, а сам тем временем получал сверхсекретные экономические сводки, из которых следовало, что ситуация лучше, чем полагало общественное мнение. В 1945 году в Потсдаме Черчилль в разговоре со Сталиным пошутил, что Линдеман был его собственной версией гестапо[144]. Часто он попросту отвергал статистические выкладки экспертов, мотивируя это своим с ними несогласием, и нанимал научных советников, которых на самом деле не собирался слушать, лишь чтобы убедить организации вроде Лондонского королевского общества, что их экспертиза высоко ценится.

Одна из проблем военных разведданных и секретных разработок заключается в том, что сложно понять, будут ли они хоть чем-то полезны. Публичные процедуры критики и рецензирования не просто служат для подтверждения экспертных заключений. Они также позволяют определять и устранять ошибочные заключения. Научные эксперименты претендуют на «воспроизводимость» другими учеными. Современная наука развивалась в тандеме с журналами, цитированием и двойным слепым рецензированием, служившими подкреплением академическим изысканиям и репутациям. Если все это убрать, в итоге останется нечто куда более близкое к заговору.

Таким образом, военные разведданные («intelligence») заметно отличаются от фактов того рода, что предоставляются статистиками, академическими исследователями и профессиональными журналистами. Сам термин «intelligence» происходит от латинских слов «inter» (между) и «legere» (выбирать), что подразумевает значение «нечто, позволяющее нам выбирать между» – принять решение или сориентироваться. Назначение разведданных не столько в том, чтобы достоверно отражать мир, как, по мнению экспертов и натурфилософов, изначально и следовало делать, сколько в том, чтобы разрешать дилеммы и адаптировать стратегию в ситуациях высочайшей срочности. Как и все на войне, они ценятся лишь в контексте ускорения принятия решений и победы над врагом; насколько они «истинны», общественность определить не в состоянии в силу окружающей их секретности. Разведданные в большей степени являются подлежащим накоплению ресурсом, сродни вооружению и экипировке, нежели набором фактов для обнародования. Прежде всего они – источник конкурентного преимущества, предназначение которого наше выживание и их уничтожение.

К концу XIX века гипотеза Рене Декарта о разделении разума и тела разрушалась под действием широкого набора научных, философских и социальных поползновений. Рождение в 1870-х годах современной психологии подразумевало изучение умственных процессов с использованием научного подхода, фокусируясь на внешних индикаторах внимания, таких как движение глаз. Открытие новых психических заболеваний вроде неврастении и истерии выявило новые перспективы биологического исследования разума, получившие развитие в психиатрии у Эмиля Крепелина и в психоанализе Зигмунда Фрейда. Развитие же рекламной индустрии и культуры потребления само по себе строилось на идее того, что желания и предпочтения людей могут быть сознательно спровоцированы внешними силами.

Совокупный эффект от этих изменений подталкивал к пониманию мышления как научно обозримого феномена, не в полной мере отличного от прочих анатомических процессов. Физические движения и симптомы теперь могли быть классифицированы с точки зрения желания или намерения человека. Особенно яркие возможности это открыло для нарождающегося искусства маркетинга, чье предназначение заключалось в знании и прогнозировании желаний потребителей. Впоследствии этим также заинтересовались политические партии и лидеры, которые стали полагаться на психологов и социологов, чтобы те сообщали бы им, что на уме у народных масс. В эпоху МРТ– и ЭЭГ-сканеров, предоставляющих картину мозговой активности для дальнейшего использования врачами, психиатрами, философами и маркетологами, Декартово понимание разума как полностью личной и неосязаемой сущности более не выдерживает критики. Теперь мы можем заглянуть в чью-то внутреннюю жизнь без необходимости описывать ее словами.

В условиях, когда Декартово раздвоение на разум и тело теряет актуальность, эмоции получают совершенно новое значение. Начиная с 1870-х годов стали проводиться различные исследования тел людей и животных исходя из их способности проявлять умственную активность – но именно эмоциональную, а не рациональную или когнитивную. К примеру, Чарльз Дарвин в своей книге 1872 года «О выражении эмоций у человека и животных» уделял основное внимание фотографиям выражений лица и тела, полагая, что «когда мы испытываем душевное возбуждение, движения нашего тела носят соответствующий этому состоянию характер»[145].

В 1884 году психолог и философ Уильям Джеймс опубликовал революционную статью «Эмоция». В ней он предполагал, что эмоции, которые мы считаем присущими нашему разуму, на деле исходят от наших тел. В первую очередь нечто затрагивает нас физически, и только уже потом мы замечаем, как это повлияло на наши психологические ощущения. Как писал Джеймс: «Мы опечалены, потому что плачем, приведены в ярость, потому что бьем другого, боимся, потому что дрожим»[146]. То, что мы зовем «чувствами» в смысле эмоций, в конечном счете не отличается от того, что у нас ассоциируется со вкусом или осязанием.

Наука об эмоциях теоретически может быть мощным инструментом политического контроля потому, что она соединяет наши «наружную» и «внутреннюю» жизни. Методики обнаружения эмоций представляют собой угрозу для приватности, позволяя компаниям вроде Facebook отслеживать социальное поведение в поисках признаков того, что люди чувствуют. Растущая индустрия маркетинговых исследований использует «эмоциональный искусственный интеллект» с целью определить признаки эмоций по телу, лицу, глазам и поведению в сети Интернет. Эти методы также создают угрозу (или по меньшей мере искажение) демократии, так как позволяют влиять на психологию толпы стратегически – практику, известную как пропаганда. Все эти тревоги совсем не новы, хотя новейшие технологии «эмоционального ИИ», «анализа лица» и «аффективных вычислений» по понятным причинам их усилили.

Эксперты, что появились под конец XVII века, могли предоставить объективное отражение человеческих существ с точки зрения статистики и анатомических фактов. Но у них не было ни желания, ни способа раскрыть внутренние эмоциональные состояния людей. К концу XIX века времена изменились, и научный подход стал применим к ряду новых вопросов: что люди хотят, к кому они себя причисляют, что они чувствуют? Маркетологи были среди первых, кто освоил эти методы, но не первыми, кто выразил потребность в них. И вновь необходимость раскрыть «неизвестные известные» чужих умов и эмоций оказалась рождена на войне. Раз преимущество Наполеона отчасти было обусловлено энтузиазмом в рядах его огромной армии, лидерам следовало бы относиться к чувствам населения намного более серьезно.

Согласно теории Клаузевица, существует три основных фактора, определяющих исход войны. Есть правительственный элемент, от которого в целом зависят стратегия, планирование и логистика. Есть военный элемент, для которого все определяется комбинацией математической вероятности (в основном определяемой количеством ресурсов и живой силы) и удачи. И, наконец, есть эмоциональный элемент: какую степень храбрости и неприязни к противнику возможно получить? Именно это Французская революция реализовала среди населения, не оставив ни единого шанса странам-противницам. Как набор общих чувств, национализм начинался в контексте общенародного революционного порыва, и лишь намного позже его стали признавать традиционалисты с целью укрепления политического строя[147].

Суть войны, как считал Клаузевиц, заключается в попытке физически уничтожать силы противника до тех пор, пока тот не утратит возможность перевооружиться и нанести ответный удар. Он писал:

В этих словах есть нечто брутально физическое: тела против тел, причиняющих, – на деле ищущих, – ранения и боль. Клаузевиц имел возможность наблюдать это из первых рук: ужасы боевых столкновений не были ему в диковину. Его волновала другая проблема – каким образом огромная армия людей может быть втянута в подобный конфликт вопреки их личным интересам. Он был озабочен тем, что менталитет гражданской и купеческой жизни вел к ослаблению боевого духа:

Суровую потребность войны в живой силе можно удовлетворить, рассуждал Клаузевиц, только если людям будет преподан должный эмоциональный настрой. Это не было вызовом чисто физическим или психологическим, но распределенным в обеих сферах, как потом будет сформулировано Дарвином и другими. Если люди утратят желание сражаться и убивать или оптимизм в отношении исхода битвы, то поражение неизбежно. Позже проблема будет отчасти решена с помощью фармакологии, в частности когда американская гражданская и Франко-прусская войны привели к значительным прорывам в области обезболивания, и в случае недавних вложений Пентагона в разработку подавляющих страх препаратов. Обретение контроля над нервами, как лидеров, так и последователей, давно входит в амбиции военных исследований.

И все же источники храбрости разнообразны и не ограничиваются лишь телом или полем брани. Есть определенные меры, которые военачальник может оперативно предпринять, чтобы повлиять на чувства армии, и Клаузевиц считал, что эмоциональное состояние солдат должно учитываться при выборе тактики. К примеру, те тактики, что демонстрируют большой оптимизм, чаще провоцируют смелость и энтузиазм, чем оборонительные. За несколько лет до того, как эмоции стали для психологов объектом лабораторных исследований, Клаузевиц предлагал клинический и стратегический подходы к психологическому взаимодействию, позволявшие умело провоцировать определенные переживания, тем самым меняя поведение.

В более широком смысле проблема боевого духа (как показал период после Французской революции) состоит в том, что на деле он во многом зависит от национальной культуры. «Моральные силы насквозь пропитывают всю военную стихию», начиная с административного планирования, продолжая стратегическими операциями и заканчивая отдельными стычками. Наполеон был первопроходцем в использовании пропаганды, ради которой он выпускал правительственную газету «Le Moniteur Universel» («Универсальный вестник»), сообщавшую новости – реальные и сфабрикованные – о его военных победах французской общественности. «Имеет значение не то, что является истиной, – замечал Наполеон, – а то, в какую истину верит народ».

На заре Наполеоновских войн центральной проблемой национальных государств Европы, с точки зрения Клаузевица, был вопрос о том, как создать такое общественное настроение, которое позволило бы объединить народ и государство в деле реализации единой военно-политической программы. Как потом подтвердят «тотальные» войны XX века, если на кону само существование нации, каждый мужчина, женщина и ребенок получают свою роль в борьбе. Именно это более всего занимает мечты ностальгического национализма и определяет его.

Догадки Клаузевица были во многом пророческими. По мере того как разрушительный потенциал войны увеличивался, вместе с ним росла важность боевого духа. С появлением в XX веке воздушных бомбардировок масштабы разрушений расширились далеко за пределы традиционного поля брани. Авианалеты ставят своей целью уничтожение экономической инфраструктуры столь же регулярно, как и военных объектов, стирая разницу между «комбатантами» и «некомбатантами», по меньшей мере с точки зрения жертв. Если за время Первой мировой войны потери гражданского населения составили лишь 5 % от общего числа погибших, то в военных конфликтах 1950-х этот показатель вырос до 50 %, а в современных – все 80 %[150]. Способность воздушных бомбардировок вселять ужас в гражданское население всегда была частью их предназначения: центральная задача стратегического применения авианалетов состоит в постепенном ослаблении психологической стойкости гражданского населения. С самой первой бомбы, сброшенной с самолета итальянского пилота Джулио Гавотти над Ливией в 1911 году, через «Блиц» Второй мировой войны и ковровые бомбардировки Северного Вьетнама в 1965–1968 годах этот способ ведения боевых действий всегда предполагал нанесение ущерба разуму не в меньшей степени, чем телу.

Таким образом, для страны, ставшей жертвой бомбардировок, мораль гражданского населения становится ценным источником сопротивления. Именно в преддверии Второй мировой войны политики начали активно отслеживать и провоцировать общественные настроения, так как боевой дух граждан стал рассматриваться как критически важный ресурс для войны. Пропаганда может быть представлена логическим распространением рекламных методик на политику, как и утверждал Эдвард Бернейс. Однако это также означает расширение военных технологий эмоциональной координации на гражданское население.

Существует военная необходимость в науке чувств, что помогла бы сформировать высокий боевой дух и ослабить влияние физической боли и страха. Сама по себе численность солдат самый важный ресурс для мобилизации, как утверждал Клаузевиц. Но они должны быть энергичными, агрессивными и желательно невосприимчивыми к боли. Клаузевиц подозревал, что ключевую роль в этом могло бы сыграть желание прославиться. «Из всех высоких чувств, наполняющих человеческое сердце в пылу сражения, – утверждал он, – ни одно, надо признаться, не представляется таким могучим и устойчивым, как жажда славы и чести»[151]. При наличии достаточной общей культурной идентичности, боль и страдания можно представить источником не только страха, но и славы.

Клаузевиц призывал к осуществлению программы национальной, культурной активизации, которая позволила бы пруссакам сравниться с французами в их массовом военном энтузиазме[152]. Методики, предназначенные для поднятия боевого духа населения, вышли за рамки одной лишь лингвистики и нашли применение образам и звукам. Немалую роль в этом сыграло и то, что в первой половине XIX века почти 50 % жителей Западной Европы были неграмотны. Задачей государства в мирное время стала физическая и психологическая подготовка народа к следующей войне, с ожиданием, что каждый раз она будет все больше и больше задевать гражданскую жизнь. Если «война есть продолжение политики другими средствами», то равно и политика есть не более чем прелюдия к войне.

В те времена, до появления современных средств массовой информации, возможности пропаганды были существенно ограниченны. Консервативный национализм при жизни Клаузевица был практически оксюмороном и стал внушать доверие лишь с приходом массовой грамотности ближе к концу XIX века, когда массовое же образование и СМИ позволили формировать общенациональные традиции и мифологию. Одной из сложностей, стоявших до тех пор перед государствами вроде Пруссии, являлось то, что очень мало людей видели хоть какие-то причины идентифицировать себя с родной национальной культурой (если она вообще существовала) в большей степени, чем с французской. С учетом романтизма вокруг Французской революции и Наполеона, этих причин часто было очень мало. Тем не менее Клаузевиц считал, что существовала еще одна эмоциональная реакция, которую разом мог испытать целый народ и в теории она могла бы быть преобразована в могучий военный ресурс. Этой эмоцией была досада.

Будучи сам участником боевых столкновений и потерпев ряд поражений от французов, Клаузевиц оказался подвержен существенным психологическим последствиям. Он заметил, что опыт поражения оставлял куда более продолжительный эмоциональный эффект, чем победа. «Падение побежденного ниже уровня первоначального равновесия и много больше подъема над ним победителя», – замечал Клаузевиц[153]. На культурном и психологическом уровне итогом войны по своей сути является то, кто был уничтожен, а не кто получил выгоду. В более прозаическом контексте это догадка, которую потом подтвердили поведенческие экономисты. Эксперименты показали, что при прочих равных люди придают больше значения сохранению имеющегося, чем получению взамен чего-то равноценного. Как сказали ли бы те же поведенческие экономисты, в основе своей мы являемся «не склонными терять» существами. В то время как победа приносит радость и быстро принимается как должное, опыт поражения формирует нашу идентичность, давая путь меланхоличной ностальгии.

Как ни парадоксально, это тоскливое чувство проигрыша может иметь свой мобилизующий эффект при условии, если его правильно направить. Клаузевиц размышлял о том, «не пробуждает ли проигранное генеральное сражение такие силы, которые иначе никогда не появились бы в жизни»[154]. Боль поражения создает ощущение себя жертвой, через которое начинает формироваться национальная сплоченность. Переживание прошлых поражений – или даже сознательное воспроизведение таких же боев – имеет потенциал из-за «чувства мести и жажды возмездия», что появляются сразу после напоминания[155].

Демагоги от политики прекрасно это понимают. Националистические партии по всей Европе добиваются поддержки, направляя свои призывы напрямую тем слоям местного населения, что сильнее прочих ощущают свои бесправие и непризнание, навязывая мысль, что для их нации это унизительно. Столичные «элиты», «глобалисты» и Европейский союз обвиняются в том, что они унижают национальные достоинства, растворяя государственные границы и продаваясь идеям глобализации. Владимир Путин наводняет российское телевидение посылами о том, каким унижениям подвергался русский народ в руках Запада. Слоган кампании Дональда Трампа в 2016 году «Сделаем Америку снова великой» предполагал, что Америка переживает упадок как нация. Трамп сумел извлечь максимум политических и эмоциональных преимуществ из перечисления явных поражений США на мировой арене. Китай с Мексикой украли у страны рабочие места на производстве, НАТО паразитирует на ее военной мощи, а иммигранты устраивают беспорядки в американских городах.

Парадоксальный эффект досады и возмущения состоит в возможности превратить силу в ощущение бессилия, и наоборот. Частью переживаний, к которым сегодня обращаются популисты правого крыла, является ощущение того, что остальной мир относится к богатым странам потребительски, а мигранты и нации победнее злоупотребляют их щедростью и «политкорректностью». Клаузевиц жаловался, что «миролюбие» демонстрируют лишь страны, уже добившиеся триумфа, – и это также их слабость. С другой стороны, быть маленьким и слабым тоже имеет свой притягательный потенциал, если единственной целью является причинить ущерб сильному. Причина, по которой партизан-герильерос, компьютерных хакеров, террористов-смертников и интернет-троллей так сложно обезвредить, заключена в том, что они изначально обладают очень малой силой. Все, что у них есть, – это негодование. Результатом тому становится асимметричная война, где сильный борется с беспорядочными атаками слабых.

Что понимал Клаузевиц, но часто не осознавали мыслители более коммерческого и прогрессивного толка, это то, что в страданиях и поражениях есть политическая энергия. Она может иметь куда большее психологическое влияние, чем понятие узкого «личного интереса», которое согласно общепринятому среди экономистов и законотворцев положению управляет нами. Диверсии и саботаж в сфере бизнеса обретают ореол героизма, если позволяют выпустить накопившееся возмущение в сторону главенствующих сил. Это чувство может даже стать поводом для причинения вреда себе, если одновременно будет причинен вред другому. В одних случаях это проявляется в фанатизме террориста-смертника. В других выглядит как абсурдные действия себе во вред, в чем экономисты часто обвиняют Брекзит и прочие примеры протекционистской политики. К примеру, Венгрия получает от Евросоюза субсидии в размере 5 % от своего ВВП, но тем не менее ее премьер-министр изображает Брюссель цитаделью некой имперской силы, помыкающей гордым венгерским народом. Мировые элиты опасаются, что если популистские движения начнут угрожать глобализации, хуже станет всем. Однако есть в ощущении поражения нечто мобилизующее и входящее в привычку, нечто, которое нельзя устранить одним лишь предложением большего прогресса.

Наполеоновский идеал «великого лидера», будь тот демагогом, военачальником или администратором, обладает особым видом авторитета, который нарушает комфортные представления информированной публики демократического толка. Дело не в том, что подобные персонажи не заинтересованы в фактах, а скорее в том, что у них хватает упрямства придерживаться своих убеждений и стратегий, даже когда этих фактов нет. Клаузевиц уважал в Наполеоне способность подчинять ход политических событий своей воле. Тем, кто проявляет себя на войне, хватает ясности ума и силы, чтобы обходиться без четкого объективного знания и все равно продолжать борьбу. Словами самого Клаузевица, «чтобы успешно выдержать эту непрерывную борьбу с неожиданным, необходимо обладать двумя свойствами: во-первых, умом, способным прорезать мерцанием своего внутреннего света сгустившиеся сумерки и нащупать истину; во-вторых, мужеством, чтобы последовать за этим слабым указующим проблеском».

Исходя из данного рассуждения, признаком высокого интеллекта является способность игнорировать большую часть происходящего и фокусировать внимание лишь на том, что оценивается как важное. Интеллект – это не столько знание фактов, сколько ориентирование, навигация по этому безумному миру. Лидерам необходимо извлекать связную истину из хаоса чувственных впечатлений и слухов. С появлением во время Второй мировой войны теории информации это станет известно как различение «сигналов» среди «шума».

В основе такого понимания лидерства, будь оно реализовано политиком, военачальником или администратором, лежит определенный идеал познания, который более не рассматривает разум как средство представления окружающего мира, как это было для Гоббса и Декарта. Вместо этого он становится оружием, направляемым в том числе умы других людей. На примере Наполеона лидер не обозреватель, а протагонист, действующий вне рамок фактов или религии. Согласно наблюдениям Эрика Хобсбаума, Наполеон был единственным в свое время примером, «…когда простой человек стал более великим, чем те, кто имел право носить корону в силу своего рождения… он был образцом человека, порвавшего с традициями для достижения своей мечты»[156].

Ключевым психологическим атрибутом такого персонажа является не честность, но «решимость», способность не точно описывать окружающий мир, а подчинять его. Впоследствии бесчисленные учебники по «лидерству» пытались сформулировать, что главная проблема ориентирования в быстро меняющихся стратегических ситуациях состоит в том, как скомбинировать инстинкты, эмоции и знания для мгновенного принятия решений. На войне или в деле технологических диверсий правил никаких нет, и задача лидера устанавливать и насаждать их силой своего интеллекта. Говоря словами Клаузевица, в пылу сражения хороший военачальник сохраняет психологическое спокойствие, «как стрелка компаса на корабле, волнуемом бурей»[157]. В этой метафоре лидер сам становится истиной.

Для пропаганды различие между «фактом» и «вымыслом» становится неважным, что порождает тревогу. Словесное послание превращается скорее в набор инструкций или приказов, нежели в набор фактов, хотя эти самые инструкции и приказы подобраны с тщательным вниманием к эмоциональному и психологическому состоянию слушателей. Когда политика становится формой военного противостояния, слова делаются подобны оружию, выбранному за его мощь, как в отношении своих (которых надо воодушевить и раззадорить), так и чужих (которых надо уязвить и деморализовать). Знание, в свою очередь, в меньшей степени ценится за свою точность и больше – за то, как оно помогает лидеру, принимающему решения, ориентироваться в хаосе. Концепция разведданных предполагает, что нам необходимо сделать выбор и последовать либо по одному, либо по другому пути. Бездействие недопустимо.

Идеал знания XVII века опирался на определенную Гоббсом проблему того, как сдерживать обещания. Достоверное отражение бытия, будь оно предоставлено торговцами, статистиками или натурфилософами, было тем, что позволяло добиваться согласия между чужими друг другу людьми. Экспертное знание принимает форму обещания: доверяй мне, это факты. Но то, что имеет место в современных военном деле и корпоративной стратегии, является не столько основой для социального консенсуса, сколько инструментами социальной координации. Основное наставление любого лидера – следуй за мной. Вопрос состоит не в том, все ли согласны с положением дел, а в том, как физические, интеллектуальные и эмоциональные порывы каждого могут быть объединены в подобие некоего альянса друг с другом. Чувство, создаваемое великими лидерами, это не столько доверие, сколько преданность.

Достигается это путем применения ряда психологических, управленческих и риторических техник, среди которых маркетинг, пропаганда, ура-патриотизм и провокация глубинных возмущений. Слова делаются инструментом доминирования; по той же причине они действительно способны эмоционально ранить. Невербальные символы и медиа, нацеленные непосредственно на наши чувства, становятся еще более важными в борьбе за мобилизацию и контроль людей. Знания и методы, изначально требовавшиеся на войне, теперь являются частью повседневной гражданской жизни, отчасти потому, что метафоры о «войне» взяты на вооружение популистами, конспирологами или троллями. Но внимание к оперативности и стратегической полезности знания более не характерно лишь для вопросов безопасности или обороны. Теперь это касается также и того, как бизнес поддерживает свое преимущество и общественное влияние. Образ лидера наполеоновского типа, что полагается на свое «чутье» и меняет мир вокруг себя, теперь ценится у предпринимателей больше, чем у военных. Продвижение этого культа предпринимательства стало одним из наиболее значимых интеллектуальных намерений XX века.

Сооснователь PayPal и один из ранних инвесторов Facebook, Питер Тиль, один из самых известных поклонников венчурного капитала в Кремниевой долине, не раз был замечен в активном поиске возможностей установления связей между технологическими компаниями и администрацией Трампа. Известен он и своими безумными идеями и футуристическими прожектами, в том числе предположением о том, что смерть может стать вещью «необязательной», как только естественные процессы получится полностью изучить и остановить. Питер Тиль выражал интерес к явлению «парабиоза», практикующего забор крови у молодых людей с последующим переливанием пожилым с целью омоложения. Его самым большим политическим опасением является то, что политика демократов со временем задавит экономическую свободу. Тиль считает, что этому необходимо противиться путем строительства плавучих городов в океане и расширения капиталистического развития в космос[158].

Кроме того, Тиль исповедует собственную философию познания, на которой строится его вера в предпринимательство. В своей книге «От нуля к единице» он пишет:

Весь мир состоит из бесчисленных секретов, ожидающих раскрытия и эксплуатации предпринимателями, которые будут ревностно охранять их как основу для строительства будущих бизнес-империй. Действительно амбициозный делец, или «основатель», как предпочитает называть их Тиль, начинает с того же вопроса, что и офицер разведки: что есть нечто, о чем мне никто не говорит.

В этом контексте традиционные научные исследования, что проводят в университетах, имеют ограниченную ценность. Ученые предоставляют множество фактов, которыми можно делиться, но часто не имеют склонность опознавать и хранить секреты. Напротив, Тиль заинтересован в знаниях публично не общепринятых, а порой даже отвергаемых мэйнстримными экспертами:

В 2010 году он заявил, что будет финансировать новую программу академического членства (фелло), в которой 24 молодым людям предлагалось по 100 000 долларов при условии, что те бросят колледж и будут стремиться к своим мечтам иными способами. Когда знание начинает цениться за даваемые им конкурентные преимущества, научный идеал общественного консенсуса пропадает. Вместо этого истина и разведданные подлежат накоплению и максимальной эксплуатации.

Бизнес превращается в подобие военной кампании, где уловки и обман основное оружие, а цель состоит в уничтожении конкурентов в той же области. В глазах Тиля такие люди, как Джефф Безос из Amazon или Марк Цукерберг из Facebook, стремятся злоупотреблять своими секретами до самого конца и в итоге уничтожить всех возможных соперников. Если же монополия кажется чем-то несправедливым или опасным, как традиционно считают экономисты и сотрудники регулирующих ведомств, то ответ Питера в таком случае брутален: «Конкуренция – для неудачников». Предприниматель-победитель становится фигурой наполеоновского типа, который меняет мир, полагаясь на силу своей воли. Подобно одаренному военачальнику, основатель сочетает инстинкты, интеллект и стойкость духа, чтобы пройти по пути, большинству людей недоступному, в процессе «нарушая» имеющийся статус-кво и создавая новый.

В какой-то мере философия Тиля является агрессивной экстраполяцией ряда тенденций, имевших место в середине XIX века. С индустриализацией, а после нее образованием профессионально управляемых корпораций развилась потребность в инженерном знании, как частного актива, во избежание его эксплуатации конкурентами. Фраза «интеллектуальная собственность» впервые возникла в одном американском юридическом заключении в 1845 году и через 15 лет начала распространяться по Европе. Через короткое время после этого были законодательно признаны понятия коммерческой тайны и бренда. Имея достаточную юридическую защиту и развитые управленческие структуры, корпорации вскоре смогли осуществлять научные исследования в частных коммерческих целях, точно зная, что результат останется их «собственностью». Идеал XVII века, согласно которому экспертное знание относится к общественному достоянию, потеснила индустриальная альтернатива, где наука превратилась в инструмент получения прибыли. Множество современных проблем, связанных с принципом коммерческой тайны, – к примеру, когда фармацевтические патенты препятствуют доступной медицине или когда цифровые алгоритмы не являются публично прозрачными, – можно отследить с конца XIX века, когда бизнес впервые стал рассматривать знание как незаменимый источник конкурентного преимущества.

Однако мировоззрение Тиля идет дальше надежной защиты интеллектуальной собственности и монополии. Бизнес, приносящий большую часть прибыли Тиля (согласно оценкам, около 2,6 млрд долларов), называется Palantir – это компания, которая пользовалась финансированием со стороны ЦРУ, специализируется на анализе данных и обеспечивает компьютерную безопасность пограничных служб по всему миру, включая Данию и Великобританию. Изначально создававшийся с целью консультаций американских военных по вопросам борьбы с терроризмом и антиправительственными движениями, Palantir занимается теперь прочесыванием огромных массивов данных, – любых данных, с целью обнаружения подозрительных закономерностей.

С тех пор компания неоднократно применяла свои методики военной разведки для гражданских целей: в 2018 году стало известно, что она тайно предоставляла полиции Нового Орлеана аналитику в части «интеллектуальной охраны», по которой возможность причастности горожан к бандитским группировкам вычислялась по шаблонам поведения, а не по замеченным преступлениям. В случаях вроде этого миры бизнеса и военной стратегии действительно начинают сближаться. Секретность меняющего мир предпринимательства в теории становится трудноотличимой от таковой у разведывательной службы. В своих периодических философских размышлениях Тиль высказывал глубокую неприязнь к пацифизму, а в особенности – к Томасу Гоббсу, которого он обвиняет в склонности ценить «трусливую жизнь» больше «героической, пусть и бессмысленной смерти»[161]. Таким образом, его превознесение хаоса, основной этос всех стартапов Кремниевой долины, приобретает качества геополитической угрозы.

Тиль олицетворяет определенную крайность либертарианского бизнес-мышления. Однако его успехи и идеи иллюстрируют неизбежные вопросы о роли знания и экспертизы в обществе: какие виды знаний мы ценим и почему? Начиная с 1980-х годов правительства множества стран сознательно стремились поощрять коммерческое применение научных знаний с целью развития «экономики знаний». Отношение к знаниям как к частным экономическим активам привело к широкому распространению консалтинговых услуг, до такой степени, что к концу 1990-х годов одна шестая всех выпускников Оксфорда, Кембриджа и университетов из американской Лиги плюща выбирали карьеру в управленческом консалтинге[162]. В постиндустриальных обществах «креативные индустрии» стали рассматриваться как золотоносные жилы, при условии, что законы об авторском праве были достаточно строгими, чтобы защитить их активы.

Университеты принялись через поощрение, а часто и по требованию, больше подражать поведению коммерческих структур и уделять больше внимания коммерческой ценности образования и исследований. Соответственно, студентам предлагается вести себя подобно потребителям или инвесторам, стремясь получить образование с целью максимизировать свою ценность на рынке труда. Рейтинги университетов позволяют возможным абитуриентам оценивать ценность той или иной квалификации исходя из удовлетворенности студентов и будущего заработка. Изменения в законодательстве, такие как принятый в 1980 году в США судьбоносный акт Бэя – Доула, создали стимул для исследователей чаще патентовать свои находки, а не делиться ими безвозмездно с остальным научным сообществом, как было заведено столетиями. Рынок определит ценность знания, а именно, какую пользу оно принесет в части эффективности, удовлетворения потребителей и производства богатства. Но насколько далеко мы готовы пойти по пути Тиля? Дойдем ли мы до заступничества за секретность и частные «истины»?

Когда знание рассматривается в первую очередь как инструмент бизнеса, инстинкт требует еще более быстрого развития и лучших способов его добычи и контроля. Словно на войне, целью является не общественное согласие, а быстрая реакция на меняющееся окружение. Военные методы просачиваются в мир бизнеса, попутно размывая грань между «войной» и «миром», формируя культуру экономической борьбы. Существует длинная история того, как искусство лидерства и тимбилдинга неоднократно переходило туда и обратно между корпоративной и военной сферами. Но недавно распространившиеся инфраструктуры слежения предоставляют скрытые формы наблюдения невероятной коммерческой ценности. К примеру, в 2017 году выяснилось, что технология самолета-шпиона, разработанная для Агентства национальной безопасности с целью наблюдения за мобильными телефонами с воздуха, использовалась частной компанией Acorn для сбора «коммерческих разведданных» о привычках, связанных с шопингом[163]. Тем временем государство все больше полагается на технологии и услуги частных компаний вроде Palantir при выполнении своих ключевых функций по охране границ и ведению войны.

Идеал обоснованных фактов опирается на их публичность, благодаря которой они могут быть проверены и дополнены. Сегодня он подвергается атакам со стороны различных сил, в том числе бунтующих популистов, ставящих под сомнение легитимность и нейтралитет экспертного знания. Однако ему также угрожает враждебная философия, которая подобно теории войны Клаузевица рассматривает знание как оружие против врагов, а вовсе не как основу для мира. Как и на войне, знание такого рода должно быть оперативным, полезным и секретным, чтобы противники не добрались до него раньше. Смекалка и инстинкт играют важную роль, когда успех зависит от определения настроя масс и влияния на него. Разница в данном случае в том, что участники боевых действий сходятся скорее в индустриальном конфликте, чем на войне в прямом смысле. Ареной таких противостояний является рынок, чьи постоянно меняющиеся цены заменяют обществу нервную систему, передавая информацию от узла к узлу в реальном времени, никогда не засыпая или останавливаясь. Истоки данной философии, чье знамя Тиль несет по миру, находятся в Вене 1920-х годов.

Первая мировая война поставила перед внутренними экономиками беспрецедентные задачи по управлению и реструктуризации. Она потребовала от правительств перенаправить ресурсы на производство боеприпасов и ввести регулирование потребительского спроса. Небывалое количество женщин перешло на рабочие специальности и стало участвовать в таких новых для себя отраслях экономики, как транспорт и машиностроение. Призывные армии мобилизовали 60 миллионов человек по всей Европе. Кроме того, это была первая война, где проводились бомбардировки с воздуха, новшество, которое потребовало для военных нужд еще больше гражданских ресурсов и инфраструктуры. Политики принялись требовать более оперативных и детальных статистических отчетов о производительности ключевых отраслей, предваряя статистические инновации Второй мировой. В силу необходимости перед государством встала задача экономического планирования и мобилизации целых отраслей.

Практически сразу после Первой мировой войны австрийский философ Отто Нейрат представил оптимистический анализ, озаглавленный «Военная экономика». Он утверждал, что война оказала положительный эффект в виде переноса внимания от денежной ценности товаров на внутренние нужды населения и государства. Даже такая страна, как Австро-Венгрия, только что проигравшая войну, может в итоге стать сильнее, благодаря усвоенным урокам эффективного управления собственной экономикой. Как странно бы это ни звучало, война может «быть даже в какой-то мере спасением». Военная экономика показала, что государства способны управлять индустрией более эффективно, чем частный бизнес, так как на них не влияли взлеты и падения рыночной экономики. Нейрат заключил свой труд по-своему логичным вопросом: «Может ли такой же или даже лучший результат быть достигнут мирным путем?»[164] Иными словами, может ли экономика военного времени продемонстрировать превосходство социализма?

В ответ на этот вопрос через год был опубликован памфлет, содержавший решительное «нет». Он назывался «Экономические вычисления в социалистическом содружестве», а его автором был экономист либертарианского толка Людвиг фон Мизес. Во время Первой мировой войны Мизес служил в армии, а также занимал должность экономического советника при военном ведомстве Австрии. Его послевоенная карьера в Вене сочетала преподавательскую деятельность и посты на государственной службе. Он прославился как один из величайших защитников свободного рынка, строя свои суждения на основе доводов, изложенных в трудах своего вдохновителя, экономиста Карла Менгера. Кроме того, Мизес был евреем, из-за чего в 1940 году был вынужден бежать из Австрии в США.

Впоследствии Мизес сделался кумиром американских либертарианцев, включая многих из числа самых рьяных антиправительственных деятелей нашего времени, таких как Рон Пол и братья Кох, которые внимательно изучали его труды в 1960-х. В 1982 году в городе Оберн, штат Алабама, был основан институт Людвига фон Мизеса, чьей задачей стало продвигать прорыночное и антиправительственное мышление. Его труд «Экономические вычисления в социалистическом содружестве» опроверг утверждения Нейрата во времена, когда социализм быстро набирал популярность в так называемой «Красной Вене». Попутно это заложило основы совершенно нового понимания достоинств свободного рынка, которое впоследствии проложило себе дорогу в политические программы Маргарет Тэтчер и Рональда Рэйгана. Как и его будущие последователи, Мизес испытывал сильнейшее отвращение к социализму, вплоть до того, что поначалу он рассматривал фашизм как допустимый способ противостояния поднимающейся красной волне.

Хотя рассуждения Мизеса были сложными и разносторонними, в центре их находилось простое утверждение о преимуществах свободных рынков: они рассчитывают ценность товаров в реальном времени. Именно оперативность и чувствительность рынков играла ключевую роль. Не исключено, правительства и могут разобраться, сколько боеприпасов надо произвести в нужное время/место, прикинуть, сколько нужно хлеба, чтобы накормить население во время войны. Однако сначала им нужно собрать данные, построить математические модели, а затем произвести вычисления. Факты подобного рода производятся не быстро. К тому времени, как эксперты закончат оценку того, что надо производить, мир будет уже другим. Мизес утверждал, что экономика свободного рынка способна на значительно лучшие результаты, чем плановая, потому что позволяет ценам постоянно расти и падать в ответ на огромное количество выборов, желаний и ожиданий населения.

Мизес признавал, что в случае очень простой экономики (например, небольшое аграрное сообщество) или при условии, что нужды людей годами не меняются, принятие экономических решений можно централизовать вокруг небольшой группы планировщиков. Однако в условиях индустриального производства, обеспечивающего население страны, эффективное экономическое планирование потребует невероятно сложных вычислений, выполняемых с невозможной скоростью. Добавить сюда технологический прогресс, и ситуация станет слишком комплексной для экспертных расчетов. Социализм, как утверждал Мизес, был не столько этически или политически неприемлемым (хотя таким он его тоже считал), сколько невозможным с научной и технической точек зрения ввиду ограничений человеческого разума. В условиях централизованной плановой экономики «всякое экономическое преобразование становится проектом, успех которого нельзя ни оценить заранее, ни соизмерить впоследствии, – писал он. – В итоге получается лишь блуждание во тьме»[165]. Определяющей проблемой индустриальной экономики является то, что она меняется слишком быстро и непредсказуемо, чтобы справиться с ней одним лишь человеческим умом.

Скорость вычислений была не единственным преимуществом свободного рынка по Мизесу. Рынки также очень эффективны в адаптации к огромному числу вкусов и мнений, так как реагируют на предпочтения потребителя. Мизес утверждал, что сформировать какие-либо объективные факты о потребительских нуждах и желаниях практически невозможно. Что я хочу потреблять, является для меня совершенно субъективным вопросом; нет способа доказать, что мои предпочтения верны или более правильны, чем ваши. В этом смысле Мизес был релятивистом, считавшим, что не существует объективного способа соизмерить правильное количество товара, которое следует произвести. Рынки, в свою очередь, избавляют нас от необходимости приходить к общему согласию по поводу того, что нам нужно. Подобно успешно проведенной военной операции, рынки координируют народ без необходимости в консенсусе.

В контексте «Красной Вены» 1920-х годов и сразу после революции в России Мизес критикой социализма поднял интеллектуальный шторм. Это спровоцировало ряд ответов не только от интеллектуалов и не только из Австрии, но и со всей Европы, что продолжалось годы и впоследствии стало известно как «дискуссия об экономическом расчете в социалистической экономике». Экономисты социалистического толка рьяно боролись, дабы доказать, что в принципе экономику можно планировать эффективно даже без свободных рынков в сигнальной роли, хотя расчеты и правда потребуются бесчеловечно сложные. Другие отчасти согласились с доводами Мизеса и развили идею «рыночного социализма», при котором ключевые решения о производстве принимаются правительственными экспертами, но вопросы распределения остаются в руках рынка. Этот спор шел и временами возобновляется до сих пор каждый раз, когда новые достижения в области производительности компьютерных вычислений создают впечатление технической реализуемости социализма.

Однако Мизеса волновало не только разрушение идеи экономического планирования. Он также расчищал площадку под определенный тип экономического лидерства, на которой персонажи вроде Тиля выстроили целые системы убеждений: предпринимательство. Оно все еще оставалось вариацией планирования, но действовало в частном секторе, с частным капиталом по частным ценам. Особой ценностью предпринимателей, как считал Мизес, было не то, что они четко знали, какие методики сработают и какие товары будут продаваться, а то, что они были готовы действовать даже если готовы к этому не были. У них хватало смелости идти на значительные риски и (вместе со своими инвесторами) принимать последствия неудачи. Имелся стратегический и храбрый склад ума, который в иных случаях встречался на поле боя. И действительно, он был очень схож с качествами, что так восхищали Карла фон Клаузевица в великих военачальниках.

Действовать предпринимателям позволяют не факты и не профессиональные навыки, а впечатления и информация, которые пока еще не посетили окружающих. Как на войне, оперативность, секретность и храбрость важнее всего. Аналогия между великими новаторами от бизнеса и военачальниками стала явной благодаря другому венскому экономисту, испытывавшему похожий энтузиазм по поводу чистого капитализма, Йозефу Шумпетеру. Как он писал в начале 1930-х, «…подобно тому, как военные действия должны быть предприняты согласно стратегической обстановке, даже если нет никаких данных, какие можно было бы добыть, так же и шаги в экономической жизни необходимо делать без детального анализа предстоящих поступков. Таким образом, успешность всякого дела зависит от интуиции»[166].

Предвещая современное нам восхищение личностями Стива Джобса и Марка Цукерберга, Шумпетер был заинтригован выдающимися психологическими качествами подобных персонажей. Их мотивацию составляли не только деньги, но «воля завоевателя: стремление сражаться, доказать свое превосходство над другими», полагал он[167]. Австрийская экономика, как стало впоследствии известно, стремилась направить аристократический, военный этос в сферу предпринимательской борьбы, и государству следовало серьезно посторониться.

Единственные факты, принимаемые во внимание в пылу подобных противостояний, это рыночные цены. Однако цена – факт очень любопытной природы, совсем не такой, как факты, что эксперты XVII века стремились защитить. Во-первых, в обществе свободного рынка нет эксперта, чтобы следить за ценами. В отличие от фактов статистики, отчетности, анатомии или окружающего мира, которые осмысливаются, формируются и проверяются экспертами, цены растут спонтанно. Именно за это Мизес относился к ним так положительно. Во-вторых, пока рынки становятся все свободнее и аморфнее, цены меняются почти постоянно. Достаточно вспомнить современные нам цены на биржах, которые постоянно в движении и требуют новых технологий вроде тикерных аппаратов и цифровых экранов, чтобы гарантировать, что отображаемая цена является текущей. Таким образом, это очень странного рода факт. Цена мало чем может помочь в разрешении споров или неопределенностей и всегда предлагает преимущество тому, кто реагирует быстрее всех.

Австрийские сторонники свободного рынка не утверждали, что предприниматель всегда прав. Но они заявляли, что только система гибких цен могла гарантировать, что ошибки будут обнаружены. При социализме, согласно их суждениям, плохая экономическая идея или негодный продукт могли получить ход, потому что имели полную поддержку со стороны государства. Но в конкурентной экономике неудачные стратегии и технологии быстро прекратят использоваться, при этом предприниматели и инвесторы потеряют деньги. Таким образом, капитализм был формой дарвинизма, в котором постоянные нарушения порядка ведут к формированию все более сильной системы. Это игра смекалки, чутья и предвидения, в которой побеждает тот, чьи инстинкты показывают себя наиболее дальновидными и надежными.

С точки зрения Мизеса и его сторонников, Нейрат сделал на примере экономики военного времени неправильные выводы. Он сфокусировался на расширенной роли государства в состоянии войны, предполагая, что оно сможет и дальше производить и распределять блага в мирное время. Мизес, в свою очередь, извлек совершенно иной урок: капитализм уже подобен войне, что ведется между предпринимателями, чьи храбрость, новшества и капитал сталкиваются на поле брани. Как и на войне, здесь мало фактов, на которые можно положиться, и все сводится к самообладанию, стратегии и интуиции. Никаких реальных ранений никто друг другу, конечно, не наносит, но ставки должны быть настолько высоки, насколько возможно. Ключевой задачей правительства является не производство или распределение товаров, но защита права частной собственности. Учитывая важность идеи и изобретений для такой системы, это право будет вынуждено силой распространиться и на интеллектуальную сферу. Мизес отчетливо понимал, что по своей сути это был вопрос физической силы: «Всякая собственность проистекает из захвата и насильственного удержания», – утверждал он[168]. Но без этой защиты не получится капитализма; а без капитализма не будет ни экономического прогресса, ни свободы личности.

В течение десятилетий после смерти Мизеса в 1973 году вдохновленные его идеями либертарианцы боролись за расширение влияния частных экономических сил в рамках все более агрессивных и часто успешных кампаний. Кампании эти изображают практически любое налогообложение и регулирование заговором социалистов, которые спят и видят, как бы уничтожить свободу личности. Как было обнаружено историком Нэнси Маклин и журналисткой Джейн Майер, американские организации, такие как Институт Катона, «Reason Foundation» и «Liberty Fund», прилагали огромные усилия при щедрой поддержке богатых доброжелателей в борьбе с социальным и экологическим контролем со стороны государства на самом базовом уровне. Право корпораций причинять ущерб окружающей природе и своим собственным сотрудникам отстаивается как основной принцип свободы, альтернатива которому государственный социализм. Избрание Барака Обамы в 2008 году с его планами по спасению финансовой системы и обеспечению социального медицинского страхования стало катализатором для грозной мобилизации экономических и интеллектуальных мускулов, питаемой либертарианской идеологией.

Победил Мизес в «дискуссии об экономическом расчете в социалистической экономике» или нет, дело не в этом. Что более важно, сделав центральной проблему быстрых вычислений, он определил условия, на которых этот спор происходил. Согласно трудам историка экономики Филипа Мировски, совершив это, он определил шаблон, по которому мэйнстримная экономика будет развиваться всю вторую половину XX века, особенно в США[169]. В согласии с критикой Мизеса в отношении Нейрата экономисты все больше рассматривали свою профессиональную область с точки зрения информатики и воспринимали рынки как узлы обработки информации. Мировски отмечает, что начиная с 1960-х годов экономисты, занятые темой информации, стали доминировать в списках нобелевских лауреатов, помогая заложить интеллектуальные основы возрождения политических программ свободного рынка в 1970-х и далее. Многие из них являлись относительно традиционными представителями своей профессии, полагавшимися в моделировании рыночных сил на математические формулы. Однако среди них оказался также и Фридрих фон Хайек, лауреат Нобелевской премии 1974 года, в чьих трудах мы можем обнаружить более оригинальный и преобразующий подход к философии познания, который, вполне возможно, представляет собой самый значительный – и судьбоносный – в XX веке вызов основам и авторитету публичной экспертизы.

В начале XX века, проводя юность в довоенной Вене, Хайек обзавелся противоречивым отношением к традиционному академическому образованию. Его отец был доктором, но всегда мечтал быть ботаником, и он стал рассматривать университетскую карьеру как предмет своих стремлений. Однако найти конкретную область, что смогла бы удержать внимание Хайека, не удалось. В школе у него имелся некоторый интерес к биологии, в особенности к теории эволюции Дарвина, но в большей степени он тянулся к практическим видам занятий вроде скалолазания и театра. Хайек разделял интеллектуалов на два разных вида: на «мастеров своей темы», имеющих авторитет в определенной области знаний, и «головоломов», которые играют с проблемами, но не всегда хорошо знают предмет. Себя он, не сомневаясь, причислял ко вторым.

Его неоднозначное отношение к университетам и профессиональным знаниям впоследствии повлияло на основы его философии. Как теоретик, Хайек восхищался ролью интеллектуалов в обществе и считал, что идеи определяют и принципы законодательства, и общественное здравомыслие. С другой стороны, он очень опасался – вплоть до паранойи – потенциала, которым они и эксперты обладали в части создания и оправдания основанных на тирании политических систем. В конечном счете его труды сводятся к защите практических навыков и инстинктов, характерных для бизнесменов, и атакам на заносчивость экспертов и теоретиков, претендующих на понимание функционирования общества.

Во время второй половины Первой мировой войны Хайек служил в австро-венгерской армии на итальянском фронте. Вскоре после войны он, поддавшись тогдашней моде на социалистические идеи, короткое время считал себя их последователем и впервые столкнулся с экономической теорией. Однако критика плановой экономики за авторством Мизеса поменяла его идеологическое мировоззрение. В 1922 году Хайек наткнулся на книгу великого либертарианца под названием «Социализм» (расширенный вариант памфлета, написанного в ответ Нейрату) и нашел изложенную в ней логику крайне убедительной. Как он вспоминал впоследствии: «Социализм обещал воплотить наши надежды на более рациональный, более справедливый мир. А затем вышла эта книга. Наши надежды были перечеркнуты»[170].

В 1920-х годах Хайек в итоге познакомился с Мизесом лично и сделался его ассистентом, перед тем как пойти работать младшим лектором в Венский университет в 1926 году. Он никогда не придерживался либертарианских политических убеждений в той же степени, что Мизес, хотя позже все же получил свою долю славы у сторонников свободного рынка, среди которых были Рональд Рэйган и Маргарет Тэтчер. Последняя известна тем, что однажды прервала законотворческий диспут Партии консерваторов, с силой швырнув им на стол копию труда «Конституция свободы», написанного Хайеком в 1960 году, со словами «Вот, во что мы верим». Он стал кумиром для поборника свободного рынка, американского мыслителя Милтона Фридмана, который возглавлял влиятельную «чикагскую школу» экономики при университете Чикаго, где Хайек провел 1950-е годы. Классическое произведение 1944 года «Дорога к рабству» сделало его в США культовой фигурой. Хотя в те времена идеи свободного рынка не были популярны в мире, а сам Хайек воспринимался как идеологический чудак большинством экономистов, в Чикаго имели иное мнение.

Однако самый значимый этап его карьеры пришелся на промежуток между знакомством с Мизесом в Вене и Фридманом в Чикаго, когда в 1930–1950-х годах он работал в Лондонской школе экономики (ЛШЭ). Множество опубликованных им статей во время службы в ЛШЭ подпадали под тематику шедшей тогда «дискуссии об экономическом расчете в социалистической экономике». Хайек поставил себе четкую задачу поддержать идеи свободного рынка и продолжить начатый Мизесом критический демонтаж социализма. Однако, занимаясь этим, он также разработал теорию познания, доводы которой распространялись далеко за пределы экономики и бросали вызов политическому положению экспертов в целом. В противовес романтическому идеалу интеллектуала, непричастного искателя истины, Хайек ставил циничный вопрос о том, какую пользу приносит знание и кто на самом деле получает от этого выгоду. При этом претензия экспертов на аполитичность (по меньшей мере в том, что касается экономических и социальных моментов) была поставлена под сомнение, и в итоге их впервые стали в чем-то подозревать.

В 1936 году Хайек был приглашен в ЛШЭ выступить с инаугурационной лекцией, для которой он выбрал тему «Экономика и знание». Данное выступление содержало в себе центральную часть утверждения, что появится через девять лет в его статье «Использование знания в обществе». Там Хайек, ясно осознавая возможную негативную реакцию, высказал следующее:

Именно этот последний вид знания используется предпринимателями и управленцами, когда они, к примеру, «полностью используют станок с неполной загруженностью или находят, как лучше употребить чье-то мастерство»[172]. Предвещая то, что впоследствии станет выражением неприязни к «либеральным элитам», Хайек позволил себе заметить, что «сегодня стало модно принижать важность [этого] знания». Борьба с этой «модой» станет одной из его основных политических и философских задач.

Как и Мизес до него, Хайек обращал особое внимание на то, что центральной проблемой всего экономического управления является изменчивость. Постоянно появляются новые идеи, методы и предпочтения потребителей. Оборудование ломается в неожиданных местах. Случайные происшествия вроде перебоев с электричеством или аномальной погоды нарушают наши планы непредсказуемым образом. Согласно Хайеку, эта постоянная неопределенность является здоровым состоянием, так как поощряет разнообразие и конкуренцию. Единственная альтернатива – это полутоталитарный сценарий, в котором все организуется посредством централизованной диктатуры.

Из-за неопределенности те люди, что способны решать проблемы и реагировать на обстоятельства, ценятся значительно выше, чем абстрактные теоретики или эксперты. Совладание с неизвестными и непредвиденными обстоятельствами требует таких качеств, как гибкость и стойкость, которые не всегда связаны с научным подходом. К примеру, статистик может заметить «законы», по которым работает экономика, но такие, как он, менее полезны, чем управленцы, предприниматели и инженеры, применяющие свои знания на деле в определенных конкретных ситуациях. На каком основании мы полагаем, что знания статистика об экономике «лучше» и «ближе к истине», чем знания отдельно взятого бизнесмена о том, что происходит прямо сейчас? Для Хайека ответ находился в снобизме «интеллектуалов» по отношению к практическим и специальным знаниям.

Одной из причин такого отношения было то, что практический навык сложно высказать или записать словами. Это знание, находящееся непосредственно у своего носителя и которым нельзя напрямую поделиться с общественностью посредством публикаций или дебатов. Познания успешного предпринимателя, подобно таковым у умелого механика или военачальника, не являют собой набор фактов или находок. Это не отражение окружающего мира, а способность манипулировать им. Данный феномен иногда называют «воплощенным» или «неявным» знанием. Это знание не что, а как. Во времена, когда школ ведения бизнеса и профессиональных квалификаций в университетах почти не было (особенно в Европе), Хайек полагал, что подобное знание очерняется интеллектуалами за отсутствие объективности. Однако именно из-за скромности и ограниченности такого знания он считал, что оно представляет гораздо меньшую политическую опасность, чем знание экспертов, что стремятся поставить на службу обществу свои фактические и теоретические изыскания.

Тем не менее Хайек пошел дальше. Дело было не только в том, что такое знание трудно поддается передаче или публикации; значительная доля его ценности состоит в недоступности. Именно это дает предпринимателям преимущество перед конкурентами. Знание должно признаваться частным активом, иначе вечное соревнование предпринимательского капитализма не сможет продолжаться. Как до него Мизес и Шумпетер, Хайек настаивал, что каждый делец обладает слегка отличающимися перспективой, преимуществами и догадками, и единственный способ их упорядочить – это позволить рынку расставить все по местам. По тому же принципу усилия с целью определить общепризнанные, известные всем факты оказывают на предпринимательство подавляющее воздействие. Стремиться к консенсусу – значит давать ход социализму. Это выставляет экспертов в новом свете, коль скоро сам по себе поиск общего видения бытия становится угрозой свободе как таковой.

На протяжении 1930-х и 1940-х годов Хайека все больше беспокоили социалистические симпатии интеллектуалов. Он связывал это со склонностью к «обобщению» – предположению, что существуют законы, по которым живет общество в целом и развивается история в целом. То, что начинается лишь как «воображаемая схема для интерпретации» социальных сдвигов, становится в руках интеллектуалов набором объективных фактов, объясняющих, почему события развиваются так, а не иначе[173]. С точки зрения Хайека, это совершенно ненужный шаг. Если требуется понять экономические и социальные изменения, гораздо лучше будет обратиться к людям, что эти изменения провоцируют – потребителям, предпринимателям, управленцам, – нежели к экспертам, что смотрят на происходящее с некой надуманной позиции нейтральной объективности.

Хайек утверждал, что, когда эксперты ищут объективности, они теряют из виду прочие точки зрения на окружающий мир. Убеждая себя, будто это поиск знаний на общественных началах, они на деле не заинтересованы в понимании того, что это самое общество думает или хочет. Он полагал, что публичное признание звания эксперта несло в себе опасность, так как приводило к монополии на способ определения фактов. По мере того как государства вкладывали все больше средств в научные исследования, формировалась опасная олигархия, в рамках которой неявные или, наоборот, открытые социалисты позволяют своему «объективному» взгляду определять государственное управление.

Благодаря контролю над общественными институтами интеллектуалы встречают минимум сопротивления. Хайека волновал консенсус среди элиты знаний. Идеи и знания должны признаваться достоверными лишь после проверки в конкурентной среде, с противниками. Согласно Хайеку, чтобы добиться прогресса, нам следует полагаться не на отдельных ученых, а на соревновательную среду в целом, где деятели науки будут противостоять друг другу[174]. Но что, если научный истеблишмент в большинстве своем соглашается с чем-то, например с проблемой глобального потепления или последствиями курения табака? Должно ли понятие «ученого» быть расширено так, чтобы нашлись голоса против? Немало вдохновлявшихся Хайеком либертарианцев сказали бы, что да.

В части практических действий Хайек боролся с монополией экспертов на различных фронтах. Он был в числе основателей «Общества за свободу в науке», созданного в 1940 году в Великобритании с целью борьбы против влияния марксизма на научную политику. В 1947 году он организовал общество «Мон Пелерин», международный аналитический центр, чьей задачей стало возрождение либерального и либертарианского мышления и сопротивление поползновениям в сторону социализма в послевоенном мире. Это общество, среди членов которого были такие экономисты, как Мизес и Фридман, и известные философы, такие как Карл Поппер и Майкл Полани, стало одной из основных структур, посредством которых идеи свободного рынка циркулировали десятилетиями и привели к власти Рэйгана и Тэтчер. Но кроме того, оно продемонстрировало практическое отражение критических доводов Хайека об экспертизе. То, что главенствующие академические и правительственные институты оказались коррумпированы иллюзиями «объективности» и «общественного интереса», означало необходимость создания сопротивления посредством формирования совершенно новой инфраструктуры производства знаний. Монополию, навязанную интеллектуалами в публичной сфере, можно было сломать только путем создания конкуренции.

На протяжении последующих десятилетий общество «Мон Пелерин» стало образцом для различных аналитических центров «новых правых», таких как «Heritage Foundation» в США, «World Economic Forum» в Швейцарии и «Centre for Policy Studies» в Великобритании. Как и Хайек, этими вновь созданными организациями часто двигало подозрение, что университеты и медиакорпорации были безнадежно закрепощены своим собственным стремлением к «объективности» или «непредвзятости», что на деле значило лишь социализм. Исследовательские институты, поддерживаемые частными пожертвованиями, стали возможностью обхода существующих каналов интеллектуального обмена, часто минуя публичную сферу вообще. Для интеллектуалов, воспринимающих идеал общественного знания как опасный социалистический самообман, частные и даже секретные площадки политических дискуссий выглядят вполне логичным решением. Проводимые братьями Кох саммиты, где спонсоры из числа крупного бизнеса делятся политическими идеями, даже прославились использованием генераторов белого шума с целью исключения лишних свидетелей, тем самым подняв стремление к приватности на новую высоту[175].

Сегодня данная тенденция подкрепляется в Америке мощной индустрией частных благотворительных трастов, перенаправляющих огромные денежные средства на особые научные программы без всякой ответственности или публичности. Принадлежность к благотворительности позволяет их донорам уменьшить свои налоги, что в интересах либертарианцев вроде Кохов. Темпы роста этих финансовых субъектов поразительны: в 1930 году в США было зарегистрировано 200 частных фондов, но в начале XXI века данная цифра превысила уже 100 000, с общей стоимостью активов более 800 млрд долларов[176].

Негласное предположение идей Хайека состоит в том, что традиционные университеты подобны картелям, вступившим в сговор против общества и узурпировавшим право контролировать факты. С этой радикальной точки зрения монополия – это не обязательно плохо, если она достигнута через креативность и готовность к рискам. Но академические круги защищены от рыночной конкуренции лишь на основании исторически сложившихся привилегий и ложных идей об общественных интересах. Они ничего не сделали, чтобы заслужить это преимущество, и разрушить этот картель посредством добавления новых соперников будет в интересах общества. Коммерческие университеты, финансируемые частным капиталом аналитические центры и консалтинговые агентства, наверное, не имеют доступа к истине в большей степени, чем традиционные общественные институты. Но посредством привнесения большего разнообразия политических идей и мнений они разрушают интеллектуальный картель экспертов, заменяя его чем-то более рыночным.

С точки зрения бизнеса такое привнесение «конкуренции» в научные исследования принесло существенные дивиденды, пусть и ценой страшных социальных и в теории катастрофических экологических потрясений. Нефтяные компании вроде «Exxon» имели возможность, благодаря непрозрачным финансовым посредникам, таким как «Donors Trust», направлять средства в пользу исследовательских институтов и полуакадемиков, что были готовы противоречить общему консенсусу по поводу того, что сжигание ископаемого топлива провоцирует глобальное потепление[177]. Впервые узнав о научной связи между ископаемым топливом и глобальным потеплением в 1977 году, компания «Exxon» потратила колоссальные средства на поиск возможностей скрыть или поставить под сомнение эти свидетельства[178]. Персонажей, выглядевших экспертами, выставляли на публичных дебатах с целью дать голос «другой стороне» спора, где эта самая другая сторона была организована строго для получения финансовой выгоды.

Фальшивую науку можно победить. Проблема в том, что это требует времени. Там, где одна сторона занята проектом представления и всеми силами стремится произвести максимально точные записи и иллюстрации климата, а другая занята проектом мобилизации и стремится победить в борьбе за общественное мнение, первые будут очень уязвимы. Со временем альтернативный взгляд будет разоблачен как ложный, но, как часто бывает, уже поздно. В случае с глобальным потеплением может быть уже совсем поздно. Так или иначе, знание стало приобретать характеристики оперативности и своевременности, что 350 лет назад, когда создавались наши идеалы научной экспертизы, было немыслимо.

Начиная с 1975 года, когда послевоенный политический консенсус начал уходить, идеи свободного рынка, популяризованные Хайеком, привлекли внимание популярных политиков. К тому времени попытки управлять национальными экономиками, исходя из кейнсианства, уже несколько лет перестали давать результат. Связано это было как с технологическими и политическими проблемами, так и непредвиденными событиями вроде внезапного скачка цен на нефть осенью 1973 года. В том же году были упразднены фиксированные курсы валют, а следом и контроль движения денежных знаков через границы. Как итог, ценность денег стали определять международные рынки, а не политики. Контрреволюция против амбиций деятелей публичного экономического планирования шла вовсю, а идеи Мизеса, Хайека и Фридмана стали резко набирать популярность. К началу 1980-х годов социальные опросы впервые показали, что американцы доверяют бизнесу больше, чем правительству. Победы Рэйгана и Тэтчер, обещавших возродить престиж предпринимательства и свободного рынка, были знаком того, что появилась новая интеллектуальная традиция.

Однако было бы ошибкой предполагать, что данный сдвиг включал в себя замену политических механизмов один к одному. Имело место не просто замещение старой идеологии новой. Происходило нечто еще более фундаментальное, в соответствии с долгосрочным видением Мизеса и Хайека. Когда экономисты Австралии приводили аргументы в пользу свободного рынка, то никогда не касались прироста благосостояния или качества продукции, даже если они сами в это верили. Более судьбоносным и вызывающим беспокойство утверждением было то, что так снизили потребность в публичной, централизованной экспертизе как таковой. Можно пойти дальше и сказать, что тем самым снизили потребность в истине. С того времени, как Мизес в 1920 году написал свой памфлет об экономическом расчете, развился идеал, согласно которому рынки при условии относительного невмешательства со стороны правительства могли бы стать организующим принципом для в ином случае беспорядочного, недальновидного, просто недалекого общества. Пока есть возможность мирным путем координировать людей в реальном времени, нужны ли вообще эксперты и их факты?

По этому поводу Хайек рассуждал в своем труде «Дорога к рабству». Даже если бы общество стало опираться на узкие практические знания предпринимателей и потребителей, отказалось от теорий и фактов, предоставляемых работающими на государство «интеллектуалами», остался бы вопрос, кто же будет координировать большие массы населения? Если бы люди не признавали научный консенсус или истину, что тогда будет обеспечивать их мирное взаимодействие? Тот вопрос занимал Томаса Гоббса в далеких 1640-х. Но там, где он отдавал эту роль законам суверена, который заставлял бы людей держать свои обещания под страхом насилия, Хайек возлагал надежды на рынок, поддерживаемый государством в части защиты частной собственности.

В глазах Хайека гениальность рынков заключается в том, как мало они требуют от людей, собственно, знать или понимать. Чтобы работал рынок безалкогольных напитков, нет необходимости в человеке, который понимал бы систему в целом. Не нужно «экономистов по напиткам». Необходимо лишь, чтобы люди, при желании, приобретали напитки, а производители и ретейлеры стремились получить прибыль. Цены сделают все остальное. Если эксперты действительно хотят быть нейтральными, им следует не пытаться понять, что происходит, а просто сосредоточиться на создании условий для конкурентной среды.

Таким образом, рынок является институтом эпохи «постправды», который избавляет нас от необходимости взирать на него объективно. Будет даже лучше, если мы станем игнорировать факты о системе в целом и будем уделять внимание лишь той части, что нас касается. С точки зрения Хайека, рынок делает то, чем отказываются заниматься интеллектуальные элиты, а именно – учитывает чувства, инстинкты и точки зрения обычных людей. Покуда эксперты или политики не вмешиваются, рынки имеют свойства антиинтеллектуального популизма. И это хорошо.

Исходя из этих рассуждений, рынок – это своего рода механизм массового отслеживания, чья задача определять настроения и изменения в обществе. Как если бы непрерывно шло голосование или опрос, только с преимуществом того, что он всегда дает результат в реальном времени и отражает текущее положение вещей. Когда что-то происходит, например стихийное бедствие или объявляют о принятии нового закона, можно сразу же посмотреть на реакцию рынков. Слухи о надвигающемся дефиците или изменениях правил могут вызывать у них мгновенную реакцию. В роли механизмов оперативного отслеживания рынки действуют не столько как средство получения фактов, сколько как индикатор наших чувств. Именно на этом моменте вера в рынок пересекается с популизмом и национализмом, коль скоро ее последователи воспринимают политику не более чем как координацию общественных масс через общие чувства. Этими чувствами эксперты вытесняются из поля зрения публики.

Деятели вроде Уильяма Петти и Джона Граунта разработали первые формы социальной науки, представляя общество подобием человеческого тела, где деньги и товары циркулируют подобно крови. Целью изучения «политической анатомии» стал поиск «лекарств», необходимых для поддержания данного тела в добром здравии. Адаптируя ту же метафору, мы можем заключить, что Хайек видел в рынках нервную систему общества, информационную сеть невероятной сложности и скорости, основой гениальности которой является ее распределенная натура. Чем искать информацию об этой системе знаний, с целью управлять ей, лучше просто признать, какой чудесный источник оперативных данных та собой представляет.

Когда рынок берет ответственность за знание на себя, задачей человека остается лишь делать предпочтения и следовать им. Нет необходимости обосновывать их рационально или объективно. С точки зрения Хайека, предпочтения определяются «эмоциями и порывами», а с различиями между «плохими» и «хорошими» решениями, «верными» и «неверными» мнениями рынок разберется сам[179]. В обществе, построенном по такому принципу, все превращается в пиар-борьбу, где правительства и корпорации манипулируют своим имиджем с целью заслужить симпатию инвесторов и потребителей. Нет никаких фактов, только тренды и ощущения. Подобно военачальникам, отдельным банкирам приходится учитывать влияние своих заявлений и решений на общественное мнение, взвешивая каждое озвучиваемое слово на предмет того, как его воспримут рынки. Политики и корпоративные руководители вынуждены прилагать огромные усилия, чтобы не «оговорить» свои акции или валюту и поддерживать «уверенность» в будущем. Реальность существует в глазах инвестора, кредитора или покупателя. «Рыночная разведка» подразумевает предвидение того, какое желание или настроение следующим получит распространение.

Начиная с 1970-х годов банки стали разрабатывать комплексные математические модели для вычисления рисков, связанных с возможными исходами в будущем, которые позволяли переводить абстрактные риски – такие, как плохая погода, неурожай или падение курса валют, – в продукт, что можно было бы купить или продать на открытом рынке. Эти «деривативы» – еще один пример, как рынки подрывают авторитет экспертов. Экономисты и математики, разрабатывающие подобные инструменты, не претендуют на знание того, что есть или что в итоге будет, а лишь рассчитывают математическую вероятность того, что может быть, дабы потом заработать на этом словно в тотализаторе. Для некоторых случаев, например, мало зарабатывающий американец задолжает по ипотеке, нет необходимости знать больше. Естественно, это также налагает пугающе большую ответственность на всякого, кто берется делать вычисления относительно данного риска. Экономические выгоды тех институтов и специалистов, что конструируют и продают подобные страховые продукты, слабо поддаются исчислению. Разительное откровение заключается в том, насколько больше можно заработать денег на том, чего узнать нельзя, а именно будущее, чем на том, что можно.

Жить в обществе свободного рынка, порожденном потрясениями 1970-х и существующем поныне, значит жить в состоянии постоянной готовности реагировать и адаптироваться. Круглосуточные новостные каналы в прямом эфире отображают отчеты финансовых рынков. Компании нанимают футуристов, предсказателей трендов и обозревателей горизонтов, чтобы те помогали представить, что может получить распространение. Процветающая индустрия управленческого консалтинга и аутсорсинг исследований снижают потребность бизнеса в содержании собственной внутренней экспертизы. Словно на войне, больше всего значат те разведданные, которые доступны оперативно и позволяют реагировать настолько быстро, насколько возможно. Высокочастотные трейдеры возводят данный принцип в абсолют, вкладывая миллионы в оборудование (как то частные линии связи и географически выгодно расположенные компьютерные сервера), позволяющее им и их алгоритмам адаптироваться под изменения цен на считаные миллисекунды раньше остальных участников рынка.

В таких условиях отдельный индивид должен уделять меньше внимания поиску правды или объективности и больше стараться адаптироваться. В обществе под управлением свободного рынка каждому человеку надо думать о том, как прорекламировать себя в глазах работодателей или клиентов. Образование начинает цениться не столько за сопутствующие ему знания, сколько за то, как оно повлияет на перспективы трудоустройства обучаемых, для которых обаяние, гибкость и технические навыки не менее важны, чем традиционные виды профессиональной или интеллектуальной квалификации. То, что называется «networking», на практике означает искать знание, которым другие не обладают: в конкурентной среде ценны именно те сведения, которых нет в публичном доступе. Слухи обладают куда большим потенциалом для прибыли, чем опубликованные факты. Каждый жизненный выбор делается в контексте конкуренции и того, как выделиться среди противников благодаря квалификации, обаянию и работе над собой.

Проникнув в традиционные сферы научной деятельности, рыночный этос оказал ряд противоречивых эффектов. Из-за новой необходимости публиковать и/или патентовать результаты исследований как можно быстрее, чтобы раньше других застолбить какую-то предметную область, ускорилась академическая жизнь. В соревновательном стремлении совершать открытия побыстрее, со временем заметно снизилось качество патентуемых работ[180]. Университетам приходится тратить много сил на имидж и маркетинг, постоянно борясь за возможность «отличиться» на общем рынке образовательных и исследовательских услуг. Ученых оценивают и награждают в соответствии с общепринятыми критериями продуктивности, вынуждая их проводить больше исследований за меньшее время без оглядки на то, как это повлияет на качество результата. Чтобы сохранить свое место в эпоху фактов реального времени, университетам приходится не искать причины или закономерности, стоящие за происходящим хаосом, а быть готовыми в любой момент реагировать на постоянно меняющийся мир.

Подозрения, которые Хайек питал в отношении общественной экспертизы, стали своего рода самовоплощающимся пророчеством. Преобразования в университетах начинаются с предположения, что исследователи и преподаватели действуют в своих интересах, пользуясь своим общественным положением и протекцией, чтобы сопротивляться давлению конкурентов. Потом появляются метрики и таблицы лиг, чья цель заставить их руководствоваться индикаторами вроде «удовлетворенности учащихся» и «трудоустройства выпускников», что, как и требовалось, провоцирует поведение в духе традиционных корпораций. Чем дальше, тем сложнее доказать отличие университетов от частного бизнеса, а сравнение их с коммерческим сектором (не в пользу первых) становится интуитивно очевидным шагом. От ученых требуют предоставлять свидетельства экономической и прочей выгоды от их работы, руководствуясь необходимостью спустить их с небес на землю (в Великобритании это называют «impact»). Это лишь закрепляет представления о знаниях как о практическом инструменте выполнения конкретных задач, а поиски «фундаментального» знания – это только казенная индульгенция.

Рынок не предлагает и не требует никакого консенсуса по поводу происходящего. Однако он может служить для координации комплексного множества противоречащих друг другу точек зрения, настроений и идей, взамен избавляя правительства и экспертов от необходимости брать ответственность на себя. Покуда каждый включен в единую информационную сеть, сиречь рынок, все личные взгляды равноправны и нет нужды в различиях между «истиной» и «заблуждением», «объективностью» и «субъективностью». Как выражался Хайек, «знание и невежество вещи относительные»[181]. Мы всего лишь делаем ставки, и со временем определяется победитель. Проблема же данного интеллектуального эгалитаризма состоит в том, что в материальном плане он никоим образом не связан с эгалитаризмом как таковым.

Наполеона сделало столь невероятным в глазах его почитателей то, что он показал, как за счет лишь силы воли и стратегического гения можно перекроить всю карту Европы. Он был лидером, бросившим вызов самой природе политического бытия, ввергнувшим в хаос целые страны и стремившимся создать новый мир. Наполеоновский менталитет начинается с отказа принимать существующее положение вещей и признавать его постоянным. В конечном итоге Наполеон потерпел поражение, но фиаско это лишь один из возможных исходов такого акта неприятия. Война не просто усложняет определение фактов, но сменяется длительным периодом полной неопределенности конечного итога.

Похожая закономерность относится к теории эволюции Дарвина. Всякий эволюционный прорыв является результатом не предсказуемых и повторяющихся процессов, а причудливых отклонений. Чтобы биологический мир преобразился, должны иметь место случайности и нарушения, меняющие порядок вещей. Можно даже сказать, что подобные «ошибки» становятся основой для совершенно нового будущего. Подавляющее большинство их ведут в никуда. Но время от времени одна из них преображает мир. Что-то, начавшееся с ошибки, позже становится нормой благодаря своим превосходящей силе и способности к адаптации. Так статус-кво оказывается переопределен отклонением от нормы.

Похожий идеал изменения через отклонения знакомая нам группа венских интеллектуалов XX века надеялась защитить как основной принцип свободного общества. Хайек называл конкуренцию «процессом открытия», посредством которого познается бытие. Философ Карл Поппер, его друг и последователь, в своей знаменитой книге 1945 года «Открытое общество и его враги» утверждал, что признаком научного прогресса являлась не его истинность, а открытость для «фальсификации» альтернативными утверждениями. Критически важно оставить людям свободу говорить то, что не считается «истиной», коль скоро только так у нас есть возможность узнать, способны ли наши воззрения выдержать критику. Подобно генетической мутации сегодняшнее заблуждение со временем может оказаться ближе к правде. Шумпетер, в свою очередь, утверждал, что предприниматели создают внутри экономики «креативный беспорядок», сдвигая один набор признанных методик и институтов и заменяя его другим. Настоящую опасность для Запада представляют усилия правительств и экспертов усмирить эти процессы отклонения.

Однако данная философия не проводит никаких четких различий между соревнованием интеллектуальным и экономическим. С момента, как мы начинаем полагаться на дарвинистские процессы мутации и вытеснения, стремления к богатству, власти и истине постепенно сливаются воедино. Это представляет собой очевидные прямые угрозы роли фактов в обществе. В конце концов, если ценность знания определяется в первую очередь рынком, то вопрос не в том, насколько достоверно оно описывает мир, а каков его маркетинговый потенциал. До 2007 года инвестиционные банки имели возможность обманывать своих клиентов за счет привязки неочевидных рисков к продаваемым ими деривативам. Однако это имело успех лишь потому, что эти самые деривативы были проанализированы профессиональными специалистами по кредитным рейтингам, выставлявшим им оценку AAA, что означало минимальный риск. Таким образом рейтинговые агентства зарабатывали, получая от инвестиционных банков вознаграждения за это. Как правильно заключил Мизес, рынок – это пространство субъективных впечатлений и мнений. «Истиной» может быть что угодно до тех пор, пока оно не вытеснено чем-то другим.

Более того, в чистом виде идеология свободного рынка делает социальный дарвинизм принципом организации общества, что неизбежно приводит к резкому росту неравенства. Согласно ему после потрясений 1970-х годов «проигравшими» оказались те группы населения и отрасли, которые не успели сделать нужный шаг или изменится, такие как корабелы из Глазго или автомобилестроители из Мичигана. Дело не в том, что западные отрасли совершили какую-то ошибку или вдруг сделались менее продуктивными, а в том, что они упустили шанс измениться и в итоге стали ущербными в сравнении с конкурентами. Как и в условиях естественного отбора, постоянство – значит уязвимость. С данной точки зрения, те регионы, социальные группы и культуры, связанные с упадочными отраслями, утратили свое значение в общем состязании. Вытесненные и отброшенные, они более не имеют веских причин существовать в своем нынешнем виде.

Атаки на социальное здравоохранение США сопряжены с очевидными рисками в отношении смертности среди бедных слоев населения. Согласно одной из оценок 2017 года, если бы Республиканская партия сумела упразднить программу «Obamacare», в ближайшее десятилетие погибло бы 208 500 человек[182]. Возникает вопрос, рассматривают ли это либертарианцы как нечто однозначно плохое – находят ли они эти жизни достойными продолжения? Или же они довольны этой своего рода рыночной евгеникой, где конкуренция определяет успех и провал на биологическом уровне? Последствия для физического и душевного здоровья от условий постоянного состязания и снижающиеся шансы «выигрыша» со временем становятся все более явными. Рост присутствия в жизни физической боли, особенно в США, является симптомом перенапряжения умов и тел. Среди героев тысяч трагических историй, сопутствующих американской опиатной эпидемии, есть множество молодых людей, которые начали пользоваться обезболивающими, чтобы справиться с физическими нагрузками от игры в футбол[183], так как спорт виделся им единственным способом попасть в колледж. Ирландия, пусть в меньшем масштабе, пострадала от аналогичной проблемы с обезболивающим «кодеин».

По мере развития постиндустриальной экономики все больше людей оказываются загнаны в ситуации, когда им остается полагаться на свои тела как на последнее средство, работая велокурьерами или вовлекаясь в проституцию, просто чтобы выжить. Так называемая «гигномика», где цифровые площадки формируют сверхгибкие и низкозарплатные рынки труда, где продаются небольшие отрезки почасовой работы, рассматривает труд как нечто, не обладающее никаким социальным значением сверх собственной рыночной цены. Склады корпорации Amazon управляются с минимальным вниманием к различиям между человеком и машиной, что выражается в посещениях уборной по расписанию и разработках нательного оборудования, что будет направлять каждое мелкое движение по максимально продуктивной траектории. С точки зрения либертарианства, единственное значимое социальное различие имеет место между ничтожным меньшинством облеченных властью предпринимателей-визионеров и миллионами бесправных людей под их контролем.

В более утрированном понимании видений Мизеса и Хайека прогресс гарантируется в том смысле, что сильные и богатые вольны менять мир так, как пожелают. Эти новоявленные Наполеоны доказали свое превосходство над остальными и в силе, и в способности адаптироваться, а их богатства – тому подтверждение. К 2018 году половина богатств всего мира оказалась в руках всего сорока двух персон, демонстрируя распределение, какого не видали с ранних годов XX века[184]. Джеф Безос, основатель Amazon и самый богатый человек на свете, ныне каждую минуту зарабатывает в разы больше, чем среднестатистический американец за год.

Сегодня частные семейства и компании (включая хедж-фонды и приватные фонды акций) контролируют активы и деньги в таком масштабе, который большую часть XX века был доступен лишь корпорациям с присутствием на бирже, которые возлагали на управленцев определенные обязательства в части прозрачности и фидуциарных функций. На старости лет Хайек совершенно открыто выражал свою симпатию к неравенству, идущему через поколения, намекая на евгеническое оправдание наследования:

В наш новый век колоссальных личных богатств миллиардеры, владеющие частными компаниями, такие как братья Кох, или Роберт Мерсер, хедж-фондовый миллиардер, спонсировавший различные альтернативно-правые и популистские кампании, включая издание Breitbart, обладают огромной политической автономией без необходимости доводить до общественности, как они ею пользуются. Facebook и Google теперь размещены на рынке акций, но их основатели сохраняют за собой мажоритарные доли. Для этих новых олигархов семья становится самым важным политическим и экономическим институтом, и они сделают все, чтобы эти крайности неравенства пережили их самих. Если в их возможности не входит добиться настоящего бессмертия (вроде того, на которое надеется Питер Тиль), то образование династии становится лучшим способом оставить финансовое и генетическое наследие.

Жить в мире, построенном по принципу дарвинизма, некомфортно всем, в том числе победителям. Даже великие триумфы конечны – как убедился сам Наполеон. «Основатели» и олигархи, что теперь доминируют над нашими экономиками, ощущают это так же глубоко, как и все. Зачем еще им так стремиться удержать свое богатство подальше от налоговиков, копить его для своих детей и внуков? Откуда такая неприязнь к естественному процессу старения? Те же психологи, открывшие склонность людей обращаться к авторитаризму, когда им напоминают о смерти, также обнаружили тенденцию к изменению характера в сторону материализма и стяжательства[186]. В бесцельной тяге к накопительству они видят способ отрицать собственную смертность. Отсюда же проистекает ненависть многих людей к налогам на наследство, вне зависимости от того, достаточно ли оно у них велико, чтобы таковыми облагаться.

В финансовой среде наблюдается яркое воплощение той австрийской экономической программы, с постоянно колеблющимися ценами, реагирующими на каждый слух и каждую крупинку информации, награждая самого шустрого из инвесторов до тех пор, пока этот самый инвестор не оказывается на деле компьютерной программой. Те, кому доводится работать на передовой финансового трейдинга высоких ставок, редко рассматривают свое дело беспристрастным, объективным взглядом экономического эксперта, предпочитая говорить об этом как о подобии физической схватки, проверке самообладания. Даже физическое тело трейдера становится ресурсом, требующим поддержания и оптимизации с использованием препаратов, помогающих увеличить продуктивность и внимательность. Для тех, кто противостоит друг другу в такой среде, эмоциональные ресурсы, такие как храбрость, амбициозность, самооценка и банальная жадность, становятся бесценны. Все направлено на подавление непрерывной тревоги, вызванной тем, что мировой рынок – это машина, которая никогда не останавливается.

Однако нетрудно рассудить, что финальным состоянием этой австрийской идеологии является система, начинающая, наоборот, уничтожать рынок, во всяком случае, в его обычном понимании, согласно которому компании состязаются за возможность продавать что-то одному и тому же набору потребителей. Новые частные империи строятся для противостояния другим частным империям, атрибуты которых характерны скорее для государств, чем для типичного бизнеса. Миллиардер Илон Маск, к примеру, перехватил инициативу у НАСА и Европейского космического агентства и сделал полет на Марс частью личных предпринимательских амбиций. Взаимоотношения Amazon с розничным рынком уже походят скорее на вассальные, нежели конкурентные. Такие компании, как «Palantir» и «SCL», что при поддержке Мерсера основали фирму «Cambridge Analytica», подминают под себя коммерческую, политическую и военную стороны разведывательных операций. Право на насилие, задуманное Гоббсом строго для суверена, постепенно сползает в частные руки по мере того, как войны, тюрьмы, иммиграционная политика и пограничный контроль все больше обеспечиваются частными подрядчиками. Появляются нарушители порядка, стремящиеся свергнуть все существующие частные империи, лишь чтобы стать в итоге частным императором. Тот факт, что корпорации ныне практикуют все формы отслеживания, которых либертарианцы боялись со стороны правительства, не позволяет сомневаться в этом видении. Основным центром этих наполеоновских сотрясателей основ является Кремниевая долина, где главной целью является сформировать глобальную нервную систему, еще более чуткую к нашим чувствам, чем свободный рынок.

Отвечая на вопросы в ходе встречи на Facebook в июне 2015 года, Марк Цукерберг очертил свое пугающее видение дальнейших направлений деятельности его компании:

Подобное предсказание на тему телепатического общения оказалось не просто научной фантастикой, а чем-то вроде основ кадровой стратегии Facebook. Были размещены вакансии, где требовались инженеры для разработки «инновационных неинвазивных нейровизуализационных технологий» и «реалистичных гаптических симуляций полного погружения». Нейровизуализация – это технология обнаружения конкретных мыслей посредством сканирования мозга, а гаптика – наука о тактильном взаимодействии человека и компьютера. Одним из знакомых нам ее продуктов является манипулятор типа «мышь». Наконец компания Facebook вскоре наняла Марка Шевилета, прикладного нейробиолога из Университета Джона Хопкинса, и Регину Дуган, бывшую главой Агентства перспективных исследований в области обороны США (DARPA). По должности им было положено руководить разработкой «технологий плавного слияния физического и цифрового миров».

Появляются технологии, ограниченно заменяющие чтение мыслей. DARPA вложила 60 млн долларов в разработку сред взаимодействия типа «мозг-компьютер», а размещенный в Бостоне стартап «Neurable» работает над созданием средств отслеживания «намерений» пользователей в виртуальной реальности[187]. Илон Маск основал компанию Neuralink для разработки технологии «нейролент», которые будут опираться на вживление чипов непосредственно в мозг, тем самым объединяя компьютеры и мышление. Среди проектов Дуган для Facebook была разработка устройств, с помощью которых пользователи могли бы отправлять короткие «текстовые сообщения» одной лишь силой мысли и «слышать» их сами посредством ношения вибрирующего браслета[188]. Обсуждая в 2017 году эти новые технологические горизонты, Дуган привнесла красивый мультикультурный аспект в видение, изложенное Цукербергом пару лет назад: «Может статься, я смогу подумать что-то на китайском, а вы сразу же почувствуете это по-испански».

Если вынести за скобки продвинутые технические детали идей Цукерберга, его прогнозы пролили свет на философскую и этическую стороны его собственного мировоззрения. С его точки зрения, телепатия станет ультимативной коммуникационной технологией, к которой стремятся все взаимоотношения и которую Facebook желает сделать доступной. Все это принижает роль обычных языков человеческого общения, будь то в письменной или устной форме, как неэффективных и неполноценных, – тупиковой ветви технического развития. Пиковая форма коммуникации не будет предусматривать никакого символизма вообще, но даст ощущение абсолютной социальной близости, возможно даже любви.

В остальном же Цукерберг изложил свое видение неизменной миссии Facebook, а именно, «сделать нас ближе и построить глобальное сообщество», не просто обеспечивая лучшее качество связи и простоту обмена информацией, но создание своего рода «значимых групп», служащих основой для человеческой привязанности и самоидентификации[189]. Согласно Марку, прогресс – это движение в сторону все большей социальной и психологической близости. Конечная же цель состоит в том, чтобы устранить все границы, отделяющие одно сознание от другого, и принести нечто вроде блаженного единства, где даже никому и не требуется более говорить или водить пальцем по экрану. Это также приведет к чистейшей близкой связи между Facebook и его пользователями.

Телепатию можно представить как форму сопереживания, подобную физической близости. Но она же может служить средством перехвата чьих-то мыслей против воли и шифрования связи в стратегических целях. В более агрессивном контексте мысли в голове кого-то другого и есть своего рода секрет, для обнаружения или передачи которого требуются специальные методики. Невербальные способы общения давно играют важнейшую роль при ведении войны, как в координации союзников, так и в диверсиях у врага. Холодная война стала современницей массы безумных экспериментов в области телепатии. В 1964 году советские исследователи вживили электроды в мозг крольчихи, чьих детенышей забрали на подводную лодку в тысячах миль от нее и убили их там. Согласно ученым, мозг матери испытал болезненный укол точно в момент гибели крольчат[190].

В меморандуме 1972 года говорится, что Разведывательное управление Министерства обороны США обеспокоено возможностью того, что в СССР действительно сумели освоить методики гипноза и телепатии[191]. Одним из страхов было то, что благодаря им найдутся способы сознательно усыплять американских солдат посредством внушения на большом расстоянии. Во времена Корейской войны идея «промывания мозгов» вызвала панику среди чиновников Министерства обороны США, подозревавших, что коммунисты могли похищать и каким-то научным способом обращать бойцов противника в свою идеологию без их ведома. В рамках попытки выбить клин клином, DARPA обратилось к израильскому медиуму, сгибателю ложек Ури Геллеру, с целью оценить возможность использования его методик для нанесения урона советскому оружию.

Благодаря техническим прорывам, достигнутым в Кремниевой долине, фантазии о коммуникации «из мозга в мозг» становятся реальностью, не требующей паранормальных явлений. В отличие от идей времен Холодной войны понятие телепатии, к которой стремятся деятели вроде Цукерберга и Маска, предполагает заменить символические коды человеческой культуры и политики (которые мы сознательно воспринимаем, толкуем и понимаем) на биологические в сочетании с компьютерным программным обеспечением. Прямое сообщение будущего от мозга к мозгу будет опираться на подобие языка, только не того, который большинство людей способно понять, просто увидев его. Так, средства коммуникации окажутся приватизированы.

Такое количество новшеств Facebook вызывает глубокую тревогу за неприкосновенность личной жизни. Сразу же возникает вопрос, сумеет ли пользователь подобных технологий избежать того, что все его мысли окажутся прочитаны и разглашены? Каждый из нас имеет множество мыслей, которыми не готов делиться при общении. В Facebook говорят, что эти технологии будут перехватывать только те мысли, «которые вы уже решили озвучить, отправив их в речевой центр вашего мозга», но что остановит их от сбора дополнительной информации? Они отказались говорить, будут ли эти средства использоваться для рекламы, которая так или иначе является коммерческим назначением Facebook[192]. Наверное, в понимании Цукерберга «ультимативная коммуникационная технология» и предполагает объединить нас в сплоченные группы, но куда более вероятно, что она станет просто более продвинутой реализацией маркетинговой инфраструктуры.

В более широком философском смысле вызывает страх перспектива формирования общества, где люди являются считываемыми блоками данных без всякого понятия личной жизни. Общение становится сугубо физическим феноменом, в рамках которого наличествует передача данных с одного носителя на другой с максимальной эффективностью, исключая всякую неоднозначность смысла или понимания. Речь, к примеру, в таком случае рассматривается как процесс связи между мозгом и голосовыми связками, что производят вибрации, воздействующие на барабанные перепонки и так передающие информацию в другой мозг. Мышление и общение сводятся к их нейробиологическому пониманию, сенсорным сетям их обработки и передачи. Как следствие, эти сети могут подлежать технологическому усилению и совершенствованию, подобно использованию трости и ношению очков.

Труды Чарльза Дарвина и других ученых в области экспериментальной психологии 1870-х годов начали процесс обращения разума в нечто, доступное для наблюдения посредством физических и поведенческих индикаторов. Но XXI век является свидетелем окончательного разрушения его Декартова понимания как частной, метафизической сущности. Это оказывает преобразующее влияние на саму природу познания, которое проникает в наши политику и культуру комплексными и сбивающими с толку путями. Вместо разума, что фиксирует переживаемый опыт, и заслуженных индивидов, признаваемых экспертами, остается просто мозг, физический орган, который получает впечатления и передает выражения. Познание предполагает обнаружение закономерностей среди миллиардов этих впечатлений, однако это задача, с которой компьютеры справляются лучше людей.

В условиях переосмысления наших мыслей и слов как физических действий «объективность» их позиции становится менее достоверной. В конечном счете, если мышление – физический процесс, как оно может быть изолировано от чувств и намерений? Почему следует отгораживать мысли от остального тела, с которым они связаны посредством нервной системы? Претензии экспертов на способность разделять «ощущение» и «познание» становится невозможно обосновать, а их беспристрастная нейтральная позиция есть не более чем одно из множества эмоциональных состояний. Речь и мысль теряют свою основополагающую изобразительную роль (зеркальное отражение бытия) и оказываются всего лишь элементом поведения, который подлежит отслеживанию с целью обнаружения чего-то значимого. Самый важный же вопрос в том, кто владеет оборудованием для слежки и ставят ли они своей целью сопереживание или еще больший контроль? Наиболее вероятный ответ: им нужно и то, и другое.

Компьютеры, как и сети, соединяющие их между собой, изначально служили инструментами ведения войны. Начиная с ранних 1940-х до середины 1960-х годов потребности армии США являлись основанием для разработки электронно-вычислительных машин, при этом академические центры (в первую очередь MIT и Стэнфорд) и коммерческие компании (в первую очередь IBM) стали основными получателями прибыли. Самые первые компьютеры были сконструированы во время войны ценой огромных денег с целью добиться более высокой точности противовоздушных орудий. Во время Холодной войны угроза катастрофической атаки с воздуха привела к созданию в конце 1950-х годов автоматизированной системы SAGE (Semi-Automatic Ground Environment) – центра контроля, выполненного в виде комнаты, напичканной экранами и прочими средствами визуализации, предназначенного для обнаружения приближающихся бомбардировщиков. Оборонные ведомства США впервые решили соединить университетские компьютеры в середине 1960-х годов, исходя из предположения, что вычислительная сеть будет менее уязвима для ядерного удара, чем один центральный узел, таким образом создав предшественника сети Интернет.

Лишь необходимость времен Второй мировой войны, а затем угроза взаимно гарантированного уничтожения Холодной войны обеспечили достаточную политическую заинтересованность в самом по себе создании ЭВМ. Развязанный Третьим рейхом конфликт связал научное и военное сообщества крепким альянсом, который по меньшей мере в США существует до сих пор. Основанный в 1940 году Национальный исследовательский комитет по вопросам обороны США определил шаблон для нового стиля инвестиций в науку, которые характеризовались большими бюджетами и высокими рисками. Часто они были засекречены и преследовали цели, связанные с неотложными национальными потребностями. Впоследствии это стало называться «Большая наука». Кроме того, это явление имело междисциплинарный характер, объединяя усилия «фундаментальных» и «прикладных» ученых в манере, необходимой для разработки вычислительных устройств. В тех условиях срочности вопросы «теории» и «реализации» решались одновременно. То, как цифровая культура оказалась мостом между материальным миром технологий и абстрактным миром кодов и символов, является наследием времен, когда высокотехнологичная война свела за одним столом механиков, математиков и философов.

Логику, стоящую за этим технологическим новшеством, в какой-то степени мог бы понять Карл фон Клаузевиц. Компьютеры служат обеспечению вечных логистических потребностей в управлении собственными военными ресурсами и прогнозировании действий противника. Как и полагал Клаузевиц, хороший военачальник должен «учуять истину». Большая часть разработанных после 1940 года вычислительных мощностей была предназначена для отслеживания происходящего, чтобы помочь тем, кто принимает решения, ориентироваться в быстро меняющемся враждебном мире. Проблема, вызванная воздушными бомбардировками, быстро сменившимися угрозой атомных бомб и баллистических ракет (впоследствии скомбинированных в ядерные баллистические ракеты), состояла в том, что обычное человеческое восприятие и познание более не позволяло в должной мере отследить действия противника.

Однако электронные вычисления вышли далеко за пределы воображения Клаузевица в части механизации мышления как такового. В первые годы после окончания Второй мировой войны различные математики, философы и психологи стали размышлять о том, реально ли человеческое мышление и общение смоделировать посредством математических формул. Британский математик (а впоследствии знаменитый победитель шифров) Алан Тьюринг в своей статье «О вычислимых числах» представил концепцию «Машины Тьюринга», которая могла быть запрограммирована на исполнение базовых команд в ответ на различные символы, подаваемые ей в неизвестном заранее порядке. Хотя в реальности машина никогда не конструировалась, ее принцип проиллюстрировал скачок от абстрактных математических вычислений к их технологической реализации. Для программирования таких машин необходим человек, но сами они способны выполнять различные вычисления без посторонней помощи.

Сегодня идея программируемой машины столь знакома нам, что мы часто не замечаем специфических предположений, лежащих в ее основе. Во-первых, она полагает вычисление такой же деятельностью, как и любая другая. Как писал в 1948 году Уильям Росс Эшби, британский психиатр, лично знавший Тьюринга, «мозг есть устройство не думающее, а действующее»[193]. Мыслительные процессы являются задачами, которые могут быть разделены на последовательности отдельных подзадач: это и подразумевается под цифровой обработкой чего-либо. Эти подзадачи могут быть объединены в код, и машина сможет исполнять их по одному. Вера Марка Цукерберга в телепатию принципиально полагается на идею о том, что «мысли» – это не более чем последовательности физических действий, шаблоны которых потенциально возможно прочесть как улыбку на лице или подлежащее взлому зашифрованное сообщение. Понимание значения вещей на деле лишь вопрос распознавания шаблонов, то есть порядка следования. С данной точки зрения любое понимание и толкование сродни разгадке шифра.

Во-вторых, программист инструктирует компьютер подчиняться определенным правилам, которые затем преобразуются в исполняемые команды. Всякая деятельность регулируется иерархически, как у военных. Данные инструкции вместе составляют реальность, которая – хотелось бы – более послушна желаниям командира. Основная лингвистическая форма языка вычислительной машины это «СЕЙЧАС ДЕЛАЙ ТАК». И программист, и военачальник испытывают опасения, что инструкции могут быть переданы недостаточно ясно и наступит хаос. Клаузевиц предупреждал о проблеме «трения», которая тормозит военные планы, когда те встречаются с беспорядочно меняющимся миром. Хорошие инструкции настолько просты и ясны, насколько возможно, и содержат минимум риторических и эстетических излишеств.

Ничто из этого не нуждается в языке общения в его общепринятом понимании. Успешность коммуникации зависит от того, насколько эффективно она дошла из точки А в точку Б. Семафорные линии Наполеона проходят через всю Европу («телеграф Шаппа») посредством цепочки механических движений. Человек передает инструкции автомобилю, вращая руль и нажимая на педали. Смартфон сообщает своему владельцу информацию, вибрируя у него в кармане. Есть множество «интерфейсов», посредством которых осуществляется взаимодействие человека с компьютером, и экраны с текстом – это лишь частный случай. Задачей гаптики, в той ее части, что исследует Facebook, является делать границу между человеческим и цифровым все менее и менее заметной.

Понимание коммуникации в таком полувоенном контексте имеет серьезное влияние на понимание природы знания и экспертизы. С данной точки зрения главная способность человеческого разума или эксперта не формировать достоверную картину бытия, а эффективно выдать или выполнить команду. Аналогично встает политический вопрос не о том, «могу ли я верить, что этот человек говорит правду?», а «приведет ли меня этот человек к моей цели?». Если колоритным примером знания середины XVII века является карта, построенная в соответствии со строгими законами геометрии, ее эквивалентом из XXI века будут Google-карты, технология, которой нужно указать лишь наш пункт назначения, который затем будет преобразован в последовательность команд повернуть влево или вправо. Мы сообщаем Google-картам желаемую цель, а они обеспечивают нас инструкциями. Функция этой технологии не в том, чтобы получить отражение реальности, а в том, чтобы следовать плану.

В ходе Холодной войны ожидания военных от компьютеров продолжали расти. Если SAGE требовалось, чтобы за данными о воздушных аппаратах следил человек, системы, разработанные в 1960-х годах, снизили его участие в механизмах ядерной защиты. Теперь компьютеры потенциально могли сами обнаруживать приближающиеся ракеты и самостоятельно инициировать ответ. Эти машины были достаточно велики, чтобы занимать целую комнату, потребляя огромные количества электроэнергии и вложенных в науку денег. Но военные исследователи утверждали, что только когда интеллектуальные системы защиты перейдут на сверхчеловеческий уровень, Запад будет защищен от возможной советской атаки.

Сбор разведданных и эффективные коммуникации давно являются необходимыми для успешного ведения войны. Но после того, как бомбардировки с воздуха уступили место угрозе межконтинентальных баллистических ракет, чтобы контролировать последние, военные технологии превзошли способности человеческого разума. Эти угрозы повысили приоритет таких научных направлений, как информатика, теория игр, бихевиоризм и когнитивистика в рамках оборонной политики США. Там, где столь много зависит от одного конкретного решения (как характерно для ситуаций с участием ядерного вооружения), вопрос «рациональности» действий требует решения с помощью наилучших механических и математических средств из возможных.

Аналитический центр «RAND Corporation» получил известность за свои разнообразные симуляции ядерной войны, разработанные с целью определения оптимальной стратегии на случай, если таковая война когда-нибудь случится. «Виртуальная реальность» изначально задумывалась как способ тестирования различных военных стратегий ввиду отсутствия права на ошибку в реальном мире. Наполеон превратил войну в противостояние между населениями стран, Холодная война довела это до состязания национальных разведывательных инфраструктур как в плане шпионажа, так и по части «искусственного интеллекта». Данная парадигма жива и по сей день. Владимир Путин выразил точку зрения, регулярно продвигаемую такими, как Илон Маск, что в XXI веке будет доминировать та страна, которая сумела опередить остальные в развитии искусственного интеллекта[194].

Первоначальным вопросом, который ставил Тьюринг, было – может ли машина «мыслить», и сам он утверждал, что да. Но эта проблема быстро развернулась в другую сторону и превратилась в спекуляцию на тему того, какой «машиной» является разум. В период 1940–1959 годов, когда компьютеры стали наделяться едва ли не метафизическими, человеческими свойствами, ученые-когнитивисты представляли людей как информационные контуры. Разум и машина оказались доступными для прямого сравнения, и встал вопрос о том, что из них лучше для чего подходит. Там, где стоит задача, требующая скоростных вычислений или математического моделирования (что характерно для отслеживания и прогнозирования воздушных атак), машина неизбежно превосходит своего создателя. После того как компьютеры смогли «учиться» широкому спектру человеческих языков, благодаря проектированию их по принципам, схожим с устройством человеческого мозга, все больше культурных форм коммуникации стало можно оцифровать. В какой-то момент данной тенденции развития единственной функцией человека останется иметь чувства, намерения и желания, а техника сделает все остальное.

Одно из самых привлекательных свойств компьютеров, с точки зрения различных предпринимателей из Кремниевой долины и идеологов вроде Рэймонда Курцвейла, состоит в том, что им не нужно умирать, как происходит с человеческим телом. Таким образом при должном улучшении человек мог быть жить намного дольше или даже вечно. Если технологии позволят делиться мыслями с другим мозгом напрямую, то в какой-то момент человеческий разум получится загрузить в компьютер целиком, где его жизнь будет потенциально бесконечной. Эта безумная фантазия, известная как «сингулярность», симптоматична для фундаментально военного предназначения ЭВМ, изначальный смысл существования которых заключался в том, чтобы любой ценой сохранить «наше» существование и уничтожить «их». Перефразируя Гоббса, это мечта о жизни как «беспросветной, тупой и долговременной». Здесь мы наблюдаем еще одно проявление социального дарвинизма, где истина определяется банальным выживанием перед лицом угроз, а не рассудком или консенсусом.

Сразу после окончания Холодной войны было до конца не ясно, для чего сеть Интернет могла сгодиться в роли гражданской технологии, если не считать работу специалистов по информатике из научных учреждений. Запуск Всемирной сети в 1990 году стал началом короткого периода идеализма, в сравнении с которым трудно было представить что-то более отличное от паранойи предыдущей эпохи, двигавшей раннее развитие вычислительных сетей. Мечты об электронной демократии рисовали общественную жизнь, охватывающую всех и сразу. Главным препятствием для достижения этого был «цифровой раздел» между теми, у кого подключение есть и у кого нет. Следовательно, доступ в Интернет следовало рассматривать как базовое демократическое право. Так вычислительные сети стали представляться чем-то в духе эпохи Просвещения, продвинутой формой печатного станка или парламента, или, не исключено, даже комбинации их обоих. Так или иначе, предполагалось (оптимистически), что у них появится представительская демократическая функция.

Сегодня Интернет прочно зарекомендовал себя гражданской технологией, посредством которой мы совершаем покупки, общаемся, встречаемся и получаем доступ к любому «контенту». Распространение смартфонов в XXI веке привело к тому, что проблема «цифрового раздела» уже не так существенна. Благодаря растущему разнообразию физических цифровых инструментов мы также находимся на связи со своим городским окружением, материальными приспособлениями и телами, подчас способами, почти нам незаметными. Но что становится все более ясно теперь, когда оптимизм вокруг «киберпространства» и «виртуального общества» поутих, так это что Интернет сохранил в себе кое-что от своего военного назначения. Будучи на службе у крупного бизнеса вроде Facebook или у правительственных ведомств, он остается самым эффективным инструментом слежки, обнаружения и контроля.

То, как мы оплетены цифровыми сетями через приложения и площадки, основывается на обещании более эффективной координации: мир станет для нас не более понятным, а более послушным. Uber, к примеру, избавляет пассажира от необходимости знать номера такси, адреса или карту, заменяя это все технологией команды. Телепатия по Цукербергу – тоже одна из команд, позволяющая «пользователю» А отправить мысль гражданину Б с минимумом усилий и внимания. Конечно, в процессе этого компании, которые обеспечивают данные способы сообщения, стремятся изобразить себя столь необходимыми для социальной среды, что конечные средства контроля являются их прерогативой.

Цифровые сети определенно имеют возможность произвести новые формы познания, благодаря данным, что мы теперь регулярно оставляем о себе, но лишь малая часть этих сведений оказывается обнародована. Секретность Кремниевой долины привлекает теорий заговора не меньше, чем оборонные ведомства времен Холодной войны в 1950-х и 1960-х годах. По своей природе технология сетей Интернет предназначена не для поддержки научных идеалов основанного на фактах консенсуса и объективности, а для реализации военных представлений об эффективной координации, необходимой для победы. Ее ключевые преимущества заключаются в скорости и чувствительности к изменениям, что позволяет ей предоставлять знания, скорее необходимые для войны, нежели поддерживающие мир.

Большинство пользователей смартфонов и Интернет знают, что эти технологии являются инструментами слежки, даже если мало кто из нас находит время об этом подумать. Бесплатные службы, такие как социальные сети или поисковые системы, имеют свой заработок за счет сбора и анализа данных, которые потом используют, продавая пространства для таргетированной рекламы. Как сказал эксперт по приватности Брюс Шнайер, «слежка является бизнес-моделью Интернета»[195]. Это вызывает ряд политических вопросов по поводу того, как эти компании воспользуются этой новой силой. В частности, Google, Apple, Facebook, Amazon и Uber получают беспрецедентные данные о наших мыслях, чувствах, перемещениях, взаимоотношениях и предпочтениях в таких деталях, какие никогда не были доступны традиционным социологам, статистикам или маркетологам. В сочетании с аналитическими алгоритмами способности «больших данных» к прогнозированию невероятны, а потенциал применения и злоупотребления вызывает опасения. Судьбоносные решения в том, что касается законодательства, управления персоналом, потребительского кредитования, контртерроризма и много чего еще, все могут приниматься исходя из анализа данных, но эта сила часто не видна и в основном кроется в непрозрачном коммерческом секторе[196].

«Большие данные» с традиционной статистикой объединяет одно – и то и другое строится на цифрах, но их политические различия колоссальны. Традиционные научные организации, такие как Лондонское королевское общество и национальные статистические ведомства, предполагают наличие небольшой группы экспертов, производящих знания, которые потом делаются доступными для широкой публики. Это может вызвать недовольство, если кто-то из членов общества почувствует себя вне поля зрения произведенных фактов. В случае с «большими данными» все практически наоборот: широкая публика своими поисковыми запросами, перемещениями и статусами в Facebook все время производит знания, которые затем становятся доступны небольшой группе экспертов. Коль скоро это коммерческий ресурс, никакой нужды разглашать эти данные нет.

Чтобы действительно понять преображающую мир силу Кремниевой долины, необходимо рассматривать амбиции этих компаний шире, чем в плане политики и экономики. Хотя комментарии Цукерберга о телепатии звучат несбыточно, они также отличаются впечатляющей честностью в отношении конечных стремлений Интернет-корпораций вроде Facebook. Их настоящая цель – обеспечивать инфраструктуру, через которую люди взаимодействуют с окружающим миром. Это вмешательство в одинаковой степени и философское и технологическое, из-за чего компьютеры оказываются замешаны в базовые отношения между «разумом» и «миром», что доставили Декарту столько сомнений еще в 1630-х годах. Согласно данному видению, когда разум пожелает чего-то узнать, он обратится к Google; когда захочет с кем-то пообщаться, он воспользуется Facebook. Если нам захочется оказаться где-то в другом месте, мы кликнем по иконке Uber; а когда захочется просто чего-нибудь, Amazon это доставит. И так далее.

Чтобы убедиться в успехах данного проекта на сегодняшний день, достаточно взглянуть на то, сколько людей в вагоне метро погружены в свои телефоны и сколько переходит улицу, уткнувшись в экран. Наша «зависимость» от своих устройств провоцирует навязчивое культурное беспокойство по поводу того, что мы не успеваем замечать, пока копаемся в сети. Если мы будем рассматривать эти устройства чисто в контексте знаний или контента, что они нам предоставляют, словно высокотехнологичная замена газетам, то мы недооцениваем их силу. Соблазн смартфона происходит из его военного происхождения: экран показывает мир, послушный нашим командам. Прокручивание и «свайпинг» удерживают наше внимание до тех пор, пока заложенные в приложение и платформу функции не расплываются в постоянное, беспорядочное использование. Смартфоны вызывают привыкание за счет того, что они взаимодействуют с нами физически (в данном случае через наши руки) в той же степени, что и ментально, через наши глаза и умы. Мы все больше изучаем свои экраны скорее из-за того, что они под нашим контролем, нежели из-за информации, которая на них отображается.

В долгосрочной перспективе экраны тоже станут недостаточно удобны для реализации амбиций быть связующим звеном между миром и разумом. Технологии распознавания речи, используемые в Amazon Echo и Apple Siri, делают возможным считывание мыслей и желаний акустически, превращая их в данные. Amazon запатентовала технологию определения личности говорящего в любой момент и постепенного формирования профиля его личности и предпочтений. Демонстрируя любопытную смесь сенсорных метафор, она известна как «голосовой сниффинг». Нательные устройства, такие как Apple Watch и Fitbit, отслеживают показатели, даваемые нашими телами, когда те реагируют на различные продукты или окружение. Amazon Dash – это небольшое устройство, которое крепится к стене и снабжено кнопкой, чтобы нажимать ее всякий раз, когда пользователь замечает, как дома что-то закончилось, после чего в Amazon сразу отправляется заказ. Все эти технологии делают одну вещь – минимизируют шанс, что индивид попытается выразить свои мысли в какой бы то ни было среде, не относящейся к тому, чем владеет используемая платформа. Разумеется, все, что может напрямую обращаться к «мыслям», как только те появляются в мозгу, будет реализовано самым оперативным способом.

Инфраструктура, создаваемая в Кремниевой долине, далека от фантастических антиутопий XX века с их тотальной правительственной слежкой и жестокой тайной полицией. В той же степени она не похожа на статистические методики, такие как переписи, голосования и опросы, которые требуют, чтобы специалисты шли в народ и задавали вопросы, порой создавая респондентам неудобства. Разница в том, что мы сознательно принимаем цифровую слежку в свой быт, потому что она обещает нам контроль над нашей жизнью. Она позволяет нам выдавать команды вроде: «Нужно больше чистящих средств на кухню!», «Вызови мне такси!», «Расскажи прогноз погоды!». То, как мы принимаем растущее глобальное доминирование Uber и т. п. в основном потому, что они дают нам возможность немножко подоминировать самим над таксистами, информацией и материальными ценностями, являет собой мрачное отражение человеческой психологии.

Все, что мы делаем, оставляет отпечаток. Этот отпечаток – данные. Но данные такого рода не во всем похожи на знания или факты. Это скорее ближе к следам, оставленным на пляже: свидетельство некого физического действия в прошлом. В случае технологических гигантов Кремниевой долины этот гипотетический пляж открыт для широкой публики, но находится в частной собственности, что дает владельцам право анализировать следы на песке. В утопии Цукерберга и других всякая мысль или эмоция, проскользнувшая в наших умах, будет оставлять следы, открывая глубины человеческой психологии для инспекции невиданных масштабов. Критики Кремниевой долины порой утверждают, что данные должны принадлежать пользователю в прямом смысле, коль скоро мы их произвели (как если бы заказ на Uber был сродни написанию стихов). Но если аналогия с пляжем верна, будет ли разумным утверждать, что мои следы – мои, особенно если песок не мой? В этом главная загадка данной проблемы. В отличие от статистиков или социологов Кремниевая долина стремится не составить точный портрет общества, а обеспечивать инфраструктуру, от которой мы все зависим и которая при этом будет фиксировать наши перемещения и настроения с наивысшей чувствительностью.

Прорывы в области методик машинного обучения увеличили чувствительность сверх пределов человеческого сознания. «Анализ чувств» включает в себя алгоритмы обучения по обнаружению разного рода эмоций в предложении, которые могут применяться для отслеживания эмоций, выражаемых в Twitter, Facebook, электронной почте или (благодаря технологиям распознавания речи) телефонном разговоре. «Аналитика лиц» реализует нечто похожее в части определения чьих-либо чувств исходя из движений на лице, и, по-видимому, теперь может использоваться для определения сексуальной ориентации[197]. Вся область «аффективных вычислений», преобразившая маркетинговые исследования, использует машинное обучение, чтобы позволить компьютерам определять эмоции по языку тела и поведению. Большое разнообразие точек данных анализируются одновременно, наши предпочтения в покупках могут коррелировать с нашими привычками в общении, а те с политическими убеждениями. Одно из исследований показало, что усредненный пользователь смартфона трогает свое устройство 2 617 раз в день, и каждое из этих касаний является своего рода точкой данных, полагая, что все они попали на сенсорные поверхности[198]. С учетом того, сколько внимания уделяется физическому телу как объекту цифрового отслеживания, больше нельзя назвать сеть Интернет чем-то «виртуальным» или «нереальным».

Чем дальше наблюдение проникает в наши жизни и культуры, тем более эмоционально интеллектуальными будут становиться машины. Расположенная в Бостоне и специализирующаяся на аффективных вычислениях компания Affectiva в 2017 году хвасталась, что проанализировала 4,7 млн лиц из 75 стран[199]. Еще одна компания, рожденная в Вашингтонском университете под названием Megaface, располагает базой данных из 5 млн изображений 672 000 людей. Ира Кемемахер-Шлицерман, профессор информатики и консультант в Megaface, утверждала, чтобы дать ход практическому применению, нам необходимо протестировать распознавание лиц в планетарном масштабе – тестирование в больших масштабах позволяет обнаруживать успехи и недостатки алгоритмов распознавания[200]. Бесконечное расширение слежки оправдывается тем, что это помогает машинному обучению.

Аналоговые статистические методики, такие как опросы, требуют от нас выражать свои взгляды и предпочтения в сознательной, связной и объективной манере, часто давая себе время на размышления. Цифровые же платформы, напротив, ожидают лишь того, чтобы мы продолжали проявлять эмоции и требовать, чего хотим и как, а алгоритмы отследят закономерности в получившемся хаосе. Не нужно заранее определять конечное число каких-либо классификаций или категорий (таких как «трудоустроен», «безработный», «самозанятый»). Чтобы зафиксировать чувства, тем не нужно быть осознанными или вербальными. Все может быть определено исходя из слов, изображений и следов, оставшихся после нас.

Аналитики данных теперь имеют огромное преимущество перед традиционными технократами и бюрократами. Неприязнь к экспертам проистекает из глубинного ощущения того, что в своем внимании к математическим законам и моделям те мало заинтересованы в конкретных людях, их желаниях, страхах и жизнях. Facebook не страдает от подобного отчуждения, поскольку его «фасад» и «тыл» совершенно различны. Его пользователи выражают себя собственными словами и чувствами, предоставляя уникальные биографии. Но за кулисами все это собирается вместе и подвергается математической обработке. По мере того как вычисления становятся все сложнее и сложнее, пользователь уже даже не ощущает в этом никакой математики.

Любопытной особенностью аналитики «больших данных» является то, что занятым в этой сфере специалистам не так уж важно, от кого получены данные, от людей, частиц в атмосфере, автомобилей или бактерий. Профессионалы в области анализа данных чаще более подкованы в математике и физике, нежели в социологии. Они производят знания о нашем поведении, но никак не претендуют на экспертное мнение о людях, шопинге, финансах или градостроении. Им нет до нас никакого дела. Их умения относятся скорее к изучению тех аспектов бытия, что уже переведены в численные величины, чем изучению бытия как такового.

Это приводит к появлению нового типа экспертов, отличного от того, который появился в XVII веке. Они не изучают природу или общество так, как делали их предшественники, а обнаруживают закономерности в данных, уже зафиксированных компьютерами. В отличие от ученого аналитик данных сравним скорее с библиотекарем, т. е. с тем, кто обучен ориентироваться в обширной коллекции уже записанной информации. Разница в том, что архив данных растет с огромной скоростью, постоянно пополняясь благодаря множеству неодушевленных устройств их сбора, и может быть проанализирован только алгоритмически.

Возьмем для примера психологию. Наука о данных раскрывает много такого, что может заинтересовать психологов, ввиду способности алгоритмов распознавать эмоции, шаблоны поведения и тревоги среди населения. Facebook изначально построен так, чтобы формировать осмысленные с точки зрения психологии данные, что позволяет их рекламодателям попадать в целевую группу с огромной точностью. После выборов в 2016 году в США сообщалось, что можно было выбрать любую из 175 000 версий политической рекламы и направить ее подходящему человеку, исходя из 300 его «лайков»[201]. И тем не менее аналитикам данных не требуется никаких теоретических знаний о том, как формируются политические взгляды и что это вообще такое. Равно как и не нужно им никакого заранее определенного представления о том, что стоит изучать. Они лишь определяют, как различные закономерности в поведении, изображения и слова могут коррелировать в пределах определенной части населения.

Основное отличие «больших данных» (их размер) в то же время является их ключевой проблемой. Задачей аналитика является содействие извлечению чего-то значимого из набора данных при игнорировании всего остального. Ценность его заключается в отбрасывании огромных массивов бесполезной информации, оставляя лишь то, что заслуживает внимания[202]. Однако если у них нет никакого реального интереса к рассматриваемой теме (кроме математического), то у них нет и собственного понимания того, что есть «значимое», – как следствие, они действуют на усмотрение клиента. Иначе же в работу будут вклиниваться их собственные предубеждения и предположения, минуя сознательное осмысление и критику[203].

Клиентов, использующих услуги науки данных, постоянно становится все больше. «Quants» могут делать большие деньги, работая на банки с Уолл-стрит и хедж-фонды, разрабатывая алгоритмы для анализа динамики цен. Проекты типа «умный город» полагаются на датологов в деле обнаружения закономерностей в беспорядочных передвижениях городского населения, ресурсов и транспорта. Фирмы, подобные Palantir Питера Тиля, помогают службам безопасности определять вероятные источники угрозы, выделяя опасные шаблоны поведения. И наконец, существуют темные конторы вроде Cambridge Analytica, предоставляющие потенциальным клиентам услуги по формированию обращений к определенным избирателям. В каждом из этих случаев аналитик данных может дать совет, что сделать с целью послужить определенным интересам или идеям, но такие, как он, редко подкованы в производстве фактов как основы общественного консенсуса.

Коммерческие аналитические компании неизбежно сталкиваются с проблемами коммерческой тайны и клиентской конфиденциальности. Но если дело касается «больших данных», нет ясности, что на самом деле должен означать «факт»: смысл того, что отражают данные, зависит от предмета поисков, которые зависят от того, кто вы такой. Познание такого рода преследует стратегические цели, а не служит формированию общей картины мира. Какая истина скрыта в обширных массивах беспорядочных данных, отчасти зависит от того, что там ищут. Там, где хранится столько свидетельств наших поведения и историй поиска, записанных автоматически, у людей циничных появляется возможность способствовать формированию неполного и лживого портрета личности или события. Это опасно сочетается с расистской и националистической политикой, что стремится преувеличить культурные и моральные барьеры, используя для этого тщательно отобранные образы. Нет даже необходимости фабриковать свидетельства, когда извлечение значимых данных проделано с достаточной степенью политической предвзятости.

В условиях отсутствия стратегических целей находки датологии демонстрируют странную банальность, если не очевидность. Google может сообщить нам, что люди ищут «лекарство от гриппа» раньше, чем заболеют. Uber известно, что потребность в такси в центре Манхэттена наиболее высока в определенное время ночи по пятницам. Facebook знает, что мужчины сорока лет в одном из пригородов Бристоля любят крафтовое пиво и группу Radiohead. Ничего из этих фактов не значит ничего особенного. Однако для всякого, кто ищет способ предугадывать и контролировать такие вещи (и делать это оперативно, в реальном времени), эта информация имеет колоссальную ценность.

Центральной проблемой в традиционной статистике является необходимость гарантировать, что их наборы данных и модели являются репрезентативными. Если необходимо провести опрос среди группы населения (к примеру, посредством голосования), требуется приложить усилия, чтобы ее состав приблизительно отражал общие пропорции в составе общества. Методики репрезентативной выборки стали использоваться с 1920-х годов и сыграли важнейшую роль в появлении опросов общественного мнения. Достижение репрезентативности является поистине демократическим стремлением, коль скоро ставит своей целью гарантировать, что факты в равной степени учитывают всех членов общества, хотя по ряду причин этого может и не получиться. Электронный анализ, в свою очередь, обычно принимает данные в том виде, в каком они были зафиксированы. Вопрос, кого или что эта выборка «представляет», – дело второе. Таким образом соблюдать интересы граждан в данном случае становится сложнее.

Взамен электронный анализ предлагает невероятную чувствительность к изменчивости настроения и поведения, что проявляется в предпочтениях потребителей, потреблении электроэнергии, да и вообще любым движениям и мыслям, способным оставить какой-то след. Вместо того чтобы изучать «репрезентативную выборку», датология предполагает наблюдение за максимально большим количеством людей, которое у технологических гигантов, как Amazon, Google, Facebook и т. п., поистине огромно. Эти платформы не только отслеживают поведение пользователей далеко за рамками своего штатного применения (к примеру, Uber продолжает следить за пользователем после завершения поездки, а Facebook – за тем, какие веб-страницы посещаются кроме него), а некоторые формируют профили по людям, не имеющим у них учетной записи, исходя из следов, оставленных теми в других местах. Столь масштабная слежка позволяет создавать невероятно детальные профили тех, на кого она направлена, но, как правило, она не используется для формирования достоверного портрета общества в целом. Анализ данных не дает исчерпывающих фактов, таких как «безработица среди молодежи» или «грамотность», но обнаруживает кластеры чувств и трендов, которые могут стать целью для рекламы или политической кампании.

Такая эмоциональная чувствительность позволяет реализовать теоретически жесткие формы контроля в интересах тех, кто стремится повлиять на публику. В 2017 году Facebook выпустили закрытый отчет для рекламодателей, где хвалились тем, что добились возможности определять подростков, переживавших «уязвимость», «беспомощность» и «потребность в стимуле уверенности в себе», полагая, что они будут более чуткими к определенным видам рекламы[204]. Не будь он слит в мае 2017 года одной из австралийских газет, этот метод маркетинга так и остался бы в тайне от общественности, – еще одним «неизвестным известным», определяющим наше повседневное окружение.

Цифровые технологии привели к тому, что практически любая культурная особенность может быть численно измерена. Аппаратные возможности, позволяющие собирать и анализировать такие сведения, были разработаны перед лицом определенных угроз с воздуха, для борьбы с которыми оказалось мало человеческого разума и традиционной экспертизы. Сегодня наша повседневная жизнь структурируется по методикам разведки, разработанным для планирования и предотвращения ядерных ударов. В результате, хотя некоторые аспекты нашего быта становятся все более и более послушны нашим спонтанным личным порывам, перспектива мирного консенсуса кажется все менее заметной. Тем временем возможности мобилизации людей в полувоенной манере достигли беспрецедентных технических высот. Одним из последствий этого стало то, что политические дискуссии, в особенности те, что ведутся преимущественно в сети, начали больше походить на конфликты.

Вычислительные сети всегда были связаны со специфическим юмором. На протяжении большей части своей истории программисты шутили друг с другом, находя забавным тот факт, что они способны общаться непонятным для остального общества способом. Для развлечения коллег некоторые фрагменты кода могли содержать каламбуры. Классическая надпись на футболке компьютерного гика гласит «There’s no place like 127.0.0.1». Эта шутка отсылает к факту того, что 127.0.0.1 является самым типичным адресом для локального хоста, также известного как «home».

В данном случае юмор делает то, что может иметь серьезные политические последствия. Во-первых, он служит усилению общей идентичности в узком кругу людей. Подобно техникам, передающим компьютерам инструкции, они служат передаточным звеном между стоящими над ними лицами, принимающими решения, и средствами исполнения этих решений. Хотя программисты почти не имеют контроля над системой в целом, они все еще способны на саботаж. Внутренний юмор гик-культуры часто касается способов незаметного вредительства и затягивания.

Однако гиковский юмор делает и кое-что еще. Он играет на факте использования двух разных типов языка. Есть язык человеческой культуры, включающий в себя метафоры, образные представления и поэтические описания, как способ объять сложность человеческих переживаний. И есть язык машин, в котором каждый маленький фрагмент информации является исполняемой командой и ссылается лишь на внутренне вычислимые данные и алгоритмы. Программисты (кодеры) способны переключаться между ними и шутить по поводу возникающих недоразумений и путаницы. Выражения, характерные в одной области, могут показаться смешными при переносе в другую.

То же самое справедливо и для других сообществ, чьей средой общения являются в основном компьютерные сети, таких как геймеры. Видеоигры содействуют появлению своеобразного веселого нигилизма, в котором значение чего-либо зависит лишь от его влияния на результат. Насилие становится сугубо практической вещью, лишенной всяких этических противоречий, во многом повторяя идеал войны по Клаузевицу. Типичный образ геймера представляет собой молодого человека, окопавшегося у себя в спальне и ничего не знающего о физических реалиях войны. (В век ударных беспилотников и автоматизированного вооружения вторжение в другую страну можно проводить из центра управления в Неваде, не исключено, как раз это теперь и есть военные реалии.) Тем не менее раздел между «виртуальной реальностью» игры и «материальной реальностью» внешнего цивилизованного мира позволяет иронизировать о том, как черты одной могут переноситься в другую и наоборот шутки ради.

По похожим причинам юмор всегда играл центральную роль в развитии интернет-троллинга, и именно здесь становятся заметны кое-какие связи с нашей политической культурой в широком смысле и проблемами, которые Интернет для нее создает. Шутки и мемы позволяют троллям создавать ощущение сообщества, возводя вокруг себя культурную крепость посредством хитрых форм шифрования. Как и кодеры с геймерами, они действуют в сетевой среде, где главными являются набор очков и влияние на результат. Когда же дело доходит до контакта с обычными пользователями Интернета, использующими компьютеры для повседневных социальных занятий, как то организации событий, размещения фотографий своих детей или скорби о почивших близких, эффект может быть разрушительным. На деле троллинг является гражданской формой партизанской войны (герилья), когда те, у кого нет никаких формально признанных власти или статуса, используют единственную в своем распоряжении способность, а именно саботаж. Это может доставить некоторое веселье, но фактически не дать никакого результата, кроме подчеркивания уязвимости социальных обычаев и институтов к троллингу. Тролли используют в роли оружия обыкновенные культурные образы и коды лишь для того, чтобы узнать, как далеко это может зайти.

Различные аспекты культуры троллей проникли в мэйнстримный политический дискурс, становящийся все более организованным вокруг мемов и саботажа оппонентов. Споры в Twitter часто принимают характер этакой игры с целью подвергнуть других пользователей осмеянию или «уделать» их, указывая на внутренние противоречия в том, что они сами написали. Те, кто в сети искренне апеллирует к морали, обвиняются в «показной добродетели» (virtue signalling), как если бы весь диалог был состязанием, где каждый ход имеет цель добиться стратегического преимущества. Провокация оскорблений часто воспринимается как форма победы, что нередко доходит до запрещенных законом крайностей в виде угрожающих или просто злобных сообщений, что сегодня регулярно приходят публичным фигурам, особенно женщинам и борцам за гражданские права. Эти сообщества часто стремятся нанести максимально возможный ущерб (используя слова как оружие), чтобы затем немедленно отступить на альтернативную позицию, согласно которой это все просто «шутка» и «свобода слова» (выдавая слова за безвредные символы).

Центральным оружием в арсенале тролля являются злоупотребления общепринятыми нормами анонимности и идентификации для достижения разрушительного эффекта. Эти нормы играют (или играли) абсолютно ключевую роль в том, как изначально формировались экспертные сообщества, и действуют по следующим принципам. Аргумент или научное утверждение выставляется для оценки прочими участниками, но без особого внимания к имени автора, а порой вообще без какого-либо авторства (в научных публикациях это происходит посредством слепого рецензирования). Текст оценивается сам по себе, и если он признан правильным, то личность автора раскрывается и его публичная репутация улучшается. Это деликатное сочетание анонимности и публичного признания является наследием этикета XVII века, на который эксперты с большим трудом пошли, чтобы никогда не приписывать своим коллегам плохие намерения или характер. Аналогично в журналистике, где имя автора сопровождает текст, но достоверность рассказанного не связывается с моральными качествами журналиста.

Тролли доводят до предела свою анонимность и делают то же самое с публичностью жертвы, даже если та вовсе не ищет публичного признания. Такие платформы, как Twitter, позволяют индивидам легко вступать в публичные дискуссии, не раскрывая своей личности. Крайней формой реализации подобного дисбаланса в культуре троллей является «doxing», когда обнародуется чья-то личная и не размещенная в сети информация сознательно и со злым умыслом разглашается. «Call-out culture», где личности людей публично раскрывают, а затем позорят в сети за их идентичность или мнение, стала серьезной проблемой, особенно в студенческой среде. Тем временем становится обнародовано все больше информации о публичных фигурах, вплоть до той степени, что о них уже практически невозможно судить лишь по публичным выступлениям. Архивы социальных сетей и утечки электронной почты позволяют миру обозревать и критиковать их поведение вне зависимости от того, имеет это непосредственное отношение к их публичному статусу и репутации или нет.

В ходе скандала из-за взлома электронной почты, известного как «Climate-gate», имела место утечка тысяч электронных писем из отделения климатологии британского Университета Восточной Англии за период 2009–2011 годов, целью которой было подорвать как авторитет науки о климате, так и нейтралитет, объективность самих климатологов. Эта форма троллинга следует логике шифрования и перехвата, используя последние как орудие культурной войны. Противник делается настолько прозрачным, насколько возможно, а виновник остается в тени. Форумы, что традиционно рассматривались как цивилизованные места для разумного диалога, оказались переосмыслены в арены атак на личность.

Неравенство в анонимности обостряется концентрациями личного богатства, которое может быть использовано в тайных политических целях. Базовые понятия об ответственности и прозрачности стали помехой в этих битвах разоблачений и очернений. Вот почему призраки России и частных денежных мешков преследуют нас, пока мы ищем объяснения политическим потрясениям и хаосу: оба фактора являются превосходной базой для ведения информационной войны в силу своей неподвластности ограничениям общественных норм. Доклады об альянсах между Кремлем, миллиардерами с их частными компаниями (в противовес акционерам корпораций), Wikileaks и фирм вроде «Cambridge Analytica» порой ощущаются как теории заговора потому, что все эти сущности, по своему определению и устройству, не подвержены никакому экспертному или законному надзору. Если идеал публичного предоставления фактов с целью нахождения мирного консенсуса стал источником стратегической уязвимости, западные демократии в большой беде.

Как и множество прочих бунтарей, тролли стремятся не получить силу, но причинить страдания. Слова вместо применения в роли средств изображения и разъяснения становятся инструментами насилия, которыми отыскивается и затем эксплуатируется уязвимость человека. Либертарианцы могут заявить, что эмоциональные страдания «не насилие», но этому противоречит поведение троллей, стремящихся причинить их с воинственным и садистским упорством. Печально известный альтернативно правый тролль Майло Яннопулос, привлекший массу внимания своим крайним сексизмом, склонен часто глумиться над теми, кого он обидел, заявляя, что ему нет дела до ваших чувств. И тем не менее карьеры таких персонажей, как Яннопулос, целиком зависят от предположения, что чувства людей имеют значение, иначе его оскорбления не получили бы такого внимания. Целью таких, как он, является причинение реального ущерба.

Как ряд государств убедились в ходе борьбы с герильей или воюя на «войне против террора», бороться с бессильными крайне сложно, так как у них нет очевидных организационных центров. Это в точности повторяет изначальное обоснование создания Интернета: если Америка подвергнется ядерной атаке, ее вычислительные мощности будут распределены среди множества узлов и в итоге будут более устойчивы. Но главным наследием этой военной технологии в политике было то, что она стала крайне полезной всякому, кто чувствует себя отверженным и покинутым, как средство получения внимания и причинения разрушений. Клаузевиц писал, что дезорганизованная, но мотивированная армия являлась грозным противником. Когда эмоции на высоте, строгая иерархическая организация не так уж необходима.

Интернет оказался очень эффективен в деле подрыва существующих демократических институтов, но в куда меньшей степени полезен при формировании новых. Он может свергнуть старые системы представительства, но все еще остается загадкой, какие новые структуры придут (если придут) на смену старым. Это включает в себя атаки на «основные СМИ», в ходе которых «непричастность» и «объективность» последних легко высмеять и опорочить, виня отдельных журналистов в лицемерии и привилегированности. Общепринятые политические механизмы и избирательные процессы могут быть «взломаны», как в буквальном смысле (как обнаружилось в ходе президентской кампании Хиллари Клинтон 2016 года), так в более образном, как некогда невозможные кандидаты вроде Джереми Корбина и Дональда Трампа сумели подмять под себя институты, что до тех пор сторонились их. В каждом случае логика одна, а именно – механизмы представительства, будь то партии, вещательные корпорации, эксперты, все признаются коррумпированы своей собственной властью и должны быть распущены. В таких ситуациях технология Интернета прекрасно сочетается с антиэлитарными инстинктами популизма, в особенности со свойственными национализму обидами.

С точки зрения самого тролля, воспринимать политику как военный конфликт более честно, чем в плане поиска консенсуса или мира. «Нейтральная» позиция, будь она принимаема журналистами, экспертами или вождями, осуждается как притворство. Как только сами по себе слова становятся инструментом насилия (что проистекает как из популизма и политики идентичности, так и из логики ЭВМ), придерживаться объективной или независимой позиции в политической дискуссии становится невозможно. Каждое высказывание так или иначе становится стратегическим ходом, что тролли с удовольствием демонстрируют, прочесывая прежние заявления публичных персон в поисках несоответствий.

Обратной стороной такого диалога-войны является диалог-сопереживание. Когда появляется некий набор пространств, где различия выражаются в форме насилия (метафорически или нет), создается другой, где во главе угла сопереживание. Высказанное Марком Цукербергом желание объединить людей не просто в глобальную информационную сеть, но в более «значимые группы» предполагает, что любой человек хочет иметь минимум конфликта в своей жизни, что со временем приведет к полной, молчаливой близости между мозгами. «Наш успех строится не только на том, можем ли мы записывать видео и делиться ими с друзьями, – пишет он в своем открытом письме 2017 года. – Дело в том, строим ли мы сообщество, которое содействует нашей безопасности». Однако чем это в конечном итоге отличается от проектов националистов с их целями объединить людей вокруг общих страхов и недовольства? В среде, характеризуемой открытостью и глобальной связанностью, соблазн закрытых сообществ становится еще сильнее, не только для слабых и обиженных, а также (или в особенности) тех, кто боится утратить свои власть, богатство и расовые преимущества. В то же время аргумент о «свободе слова» сложился в нигилистическое либертарианство культуры троллей, а аргумент о «сообществе» превратился в крайне защищаемое превознесение близости.

Корпорации, владеющие средствами производства данных, собирают в своих руках беспрецедентную власть. В каком-то смысле это традиционная власть монополии, так как позволяет контролировать цены товаров и услуг (таких как реклама) способами, о которых предупреждают экономисты, говоря о монополистах. Как и многие богатые корпорации, они используют свои деньги в попытках повлиять на политику и гражданское общество не всегда очевидным образом. «Google Transparency Project», целью которого было призвать Google к ответственности, раскрыл, что у 330 научных статей, опубликованных в период 2005–2017 годов и затрагивавших связанные с гигантом общественно-политические проблемы, 54 % работавших над ними академиков получали финансирование от самой корпорации, и большинство из них этот факт скрыло[205]. Подобная власть спровоцировала некоторых людей сравнить эти новые платформы с нефтяными конгломератами прошлого. Но это не отражает природы полувоенной силы, что на кону в деле цифровизации повседневной жизни.

Секретность может быть компенсирована проектами открытых данных, в которых информация собирается общественными институтами (вроде государственных ведомств или муниципальных органов) и обнародуется как публичное достояние. Ее также можно предотвратить посредством сотрудничества академиков-исследователей и коммерческих платформ. Twitter, к примеру, делает значительную часть своего «потока» данных доступной для публичного анализа, а Google разрешает пользователям искать тренды в общей истории поиска. Компании вроде Facebook наняли специалистов для анализа своих данных, и многие из этих экспертов также могут публиковаться в научных журналах. Однако эти процессы продолжают затормаживаться неоднозначностью публично-частных партнерств. К примеру, ИТ-инфраструктура, используемая для реализации проектов электронного правительства или «умных городов», поставляется из коммерческого сектора, а компании, что это обеспечивают, часто оставляют за собой право контроля над результирующими данными. Правительство США практикует аутсорсинг информационных служб в областях, критических для национальной безопасности, к примеру, позволяя ЦРУ размещать свои засекреченные системы на серверах, предоставляемых «Amazon Web Services».

Среди ситуаций, которых мы не знаем, выделяется то, как эффективно платформы способны влиять на наше поведение, эмоции и предпочтения. Эта неопределенность обостряется маркетинговой бравадой компаний вроде «Cambridge Analytica», которая неоднократно преувеличивала свое политическое влияние. Большинство коммерческих веб-сайтов постоянно участвуют в малых формах социальных экспериментов с целью узнать, какой из двух визуальных дизайнов даст больше кликов или покупок (практика называется «A/B testing»). Это довольно невинно, но в сочетании с искусственным интеллектом, способным интерпретировать текстовый и визуальный пользовательский контент, и добавлением анализа прочего поведения где-то еще вызывает у людей обоснованные опасения в возможностях социального контроля. Ощущение паранойи окружает сегодня некоторых технологических гигантов, особенно Facebook, продавший прокремлевской «ферме троллей» рекламного пространства на 100 000 долларов прямо в канун президентских выборов 2016 года, контент которой увидело 126 млн американцев. Это позволяет предположить, что Facebook мог быть активно замешан (или получателем прибыли) в производстве «ложных новостей».

В одной из интерпретаций считается, что Facebook необходимо делать своих пользователей все более ветреными и эмоциональными, чтобы позволить Цукербергу удовлетворить свои технологические амбиции. Во-первых, потому, что только имея доступ к колоссальному количеству выражений лиц, эмоциональных текстов и эмодзи, искусственный интеллект может научиться понимать человеческих существ. Наши ярость, радость, печаль и ужас обеспечивают машинам материал, по которому они обучаются вести себя подобно человеку. Во-вторых, выражая наши самые искренние чувства, мы выдаем очень четкие данные о себе, с помощью которых можно продать больше рекламы. «Экономика внимания», над которой Facebook имеет огромную власть и монополию, является непаханым полем для агрессивного и асоциального политического выражения, превращающего ярость и шок в общее дело. Независимо от высказанных Цукербергом политических взглядов, есть неоспоримые пересечения между финансовыми интересами его компании и интересами политических экстремистов.

В результате получается сценарий, схожий с контрольным залом SAGE в конце 1950-х годов, только теперь по экранам перед командирами летают не самолеты, а поведенческие и эмоциональные тренды. Политическая суматоха и эмоциональные потрясения могут рассматриваться как погодные явления, отслеживаться в реальном времени и изучаться на предмет повторяющихся шаблонов. Кремниевая долина, без сомнения, дала жизнь своим собственным элитам и экспертам, но те не вмещаются в шаблон мэйнстримных политических и профессиональных элит, не обладают формой экспертизы, похожей на таковую статистиков, ученых и экономистов, впервые возникших в XVII столетии. Центральное различие состоит в том, что там, где традиционные элиты стремятся монополизировать средства представления (как журналисты, политические представители, ученые, статистики и т. д.), их цифровые наследники стремятся монополизировать средства контроля. Подобно военачальникам, но в гражданской жизни, они копят разведданные, но демонстрируют относительно слабый интерес к фактам в их общепринятом понимании.

Хотя мы не знаем точно, насколько эффективны эти манипулятивные методики, ясно, что они преображают ход политических кампаний. Массовая демократия в эпоху широковещательных СМИ включала в себя обращения к грандиозным массам населения (хотя и направленные в первую очередь на решающих избирателей в решающих штатах). Это понемногу замещалось посланиями к узким кругам населения, подобранным с огромной точностью, невидимой для всех остальных. Страх состоит в том, что с куда более отточенными эмоциональной проницательностью и демографическим отбором станет возможным сформировать такой эмоциональный триггер лично для каждого, чтобы заставить или изменить свой голос, или вообще не пойти голосовать. Facebook является средой, которая больше прочих обслуживает и нормализует политику «собачьего свистка», в рамках которой контент может быть специально подобран для мобилизации отдельных получателей, минуя СМИ.

Опасность, что кроется в современных обществах, состоит в том, что технологии можно неожиданно перенацелить на насилие. Гражданские институты, поколениями воспринимавшиеся как должное, внезапно окажутся уязвимыми к атаке после того, как лишь один элемент головоломки встанет не на то место. Растущая сложность технологий увеличивает возможности слабых в части организаций агрессивных и разрушительных вмешательств независимо от того, будут их потом называть «взломами», «терроризмом» или «кибервойной». Цифровизация повседневной жизни создает впечатление новых возможностей для насилия, на самом деле лишь немного усиливая кого-либо другого, кроме технологических гигантов, что владеют новой инфраструктурой и контролируют ее. Это выливается не столько в физические столкновения, сколько в повышенное нервное напряжение.

Сеть Интернет оказалась отличным орудием саботажа. Она обеспечивает нас инструментами, позволяющими атаковать друг друга словесно и эмоционально, и помогает политическим нарушителям ломать статус-кво. Многие традиционные отрасли оказываются из-за нее не у дел либо в полной зависимости от инфраструктуры, предоставляемой компаниями вроде Amazon и Facebook. Не имея права голоса в принятии решений о направлениях деятельности или управлении этими инфраструктурами, пользователям остается только по мере возможности злоупотреблять ими, а не улучшать и защищать. Это контрастирует с эпохой Просвещения XVIII века, где протагонисты интеллектуальной и политической сферы общественной жизни всегда были отчасти заинтересованы в защите ее институтов, таких как свобода печати и научные дебаты.

Сеть Интернет предлагает нам вместо общества набор игр в войну для развлечения, дружбы, удобства или чтобы спустить эмоциональный пар. Вызывает беспокойство наличие в списке игр демократии, а некоторые «игроки» имеют возможность приобрести более мощное оружие, чем все мы. Грань между политикой и насилием размывается по мере того, как целью дискуссий становится причинить эмоциональные страдания и расшатать согласие. Нередко бывает увлекательно наблюдать, как «элиты» оказываются повержены потому, что они недооценили сочетание возмущения бессильных и насилия со стороны новых вычислительных инструментов в действии. Но деление между «миром» и «войной», которое было центральной опорой политической философии Гоббса, при этом становится слабее.

Мы регулярно слышим о том, что элиты и эксперты утратили доверие народа. Но за этим расплывчатым утверждением теряются кое-какие изменения в том, как это доверие оказывается. По всему миру под наибольшей угрозой находится репутация организаций, чья профессиональная обязанность быть представителем общества: в первую очередь это СМИ и выборные органы[206]. Соединение правительственной и технократической власти вызывает подозрения, особенно там, где полномочия охватывают сразу ряд больших и непохожих друг на друга групп населения, как в США или Евросоюзе. Подобного рода недоверие особенно сильно проявляется в экономически стесненных регионах, иногда вплоть до неприятия представительной демократии в целом.

Рассмотрим теперь несколько областей, где эти тенденции не выражены. Люди продолжают демонстрировать глубокое доверие военным, докторам и медсестрам, значительно превосходящее подобные чувства к другим экспертам или чиновникам. Сторонники популистских партий также в большей степени, чем остальное население, склонны высказываться за альтернативы представительной демократии. К примеру, в Испании 88 % тех, кто поддерживает левую партию «Подемос», предпочитают более широкое использование прямой демократии, т. е. плебисциты. Примерно 42 % сторонников Сильвио Берлускони и Партии независимости Соединенного Королевства склоняются в сторону некой формы автократии, где сильный лидер принимает решения без вмешательства парламента или судебной системы[207].

Хотя эти мнения происходят из разных концов политического спектра, тем не менее есть закономерность. В отличие от элит, чья работа с виду сводится к одним только словам, те, в чьи обязанности входят наши спасение и защита, все еще пользуются значительным уважением, в особенности когда дело касается человеческого тела, не важно, в больнице или в бою. По мере того как вера в народных избранников слабеет, симпатия к этим героическим персонажам может даже расти. В масштабах Европы было проведено исследование, показавшее, что из-за безработицы люди начинают доверять парламенту меньше, а полиции – больше[208]. Проблемы испытывают те элиты, чья история началась в XVII веке: журналисты, эксперты, чиновники. Именно в их задачи изначально входило создавать описания, карты, статистические модели окружающего мира, которые все остальные члены общества должны были принимать, исходя из незамутненности этой информации личными чувствами и предубеждениями. Социальные сети внесли свой вклад в продолжающийся сегодня упадок доверия к экспертам, но это не единственная причина.

Данный разрыв кое-что говорит о роли скорости в нашей политике. Определение фактов и государственное управление могут проявлять себя медленным и неблагодарным занятием. Зачастую кажется, что занятые в этой сфере люди глухи и черствы по отношению к серьезности актуальных человеческих нужд и чувств. Популизм обращается к потребности в моментальных изменениях, происходящих почти с военной оперативностью, ломающих ограничения здравого смысла и необходимости в сборе свидетельств. Провалы технократической политики серьезны и реальны, но опасность в том, что именно ими злоупотребляют политические движения, в которых прежде всего ценится быстрота действий, а не достоверность информации или демократическое согласие, неизбежно требующие времени. Сходство между технологическими гигантами Кремниевой долины и фашизмом состоит в их обоюдном стремлении решать проблемы немедленно, не утруждаясь обсуждением последних. Именно такой менталитет набирает популярность в наши дни.

Уменьшение неравенства и экономическое процветание могли бы существенно помочь в удержании этих тенденций под контролем. Но ни то, ни другое не позволит ни всецело замедлить их, ни обратить вспять. Сегодня мы наблюдаем переломный момент. Проект, начатый в XVII веке, в рамках которого индивидам в составе элит оказывается доверие знать, докладывать и судить от нашего имени, может оказаться более не приемлемым в долгосрочной перспективе, во всяком случае, не в современной его форме. На фоне политической реакции против технократов имеет место более глубокая философская перемена, которая меняет роль чувств и знаний в обществе. Центральная идея амбиций Декарта, Гоббса и научных первопроходцев состояла в том, что «природа» рассматривалась как отдельная сущность с отстраненной объективной точки зрения. Наделенные привилегией индивиды пользовались бы своим мастерством слова и цифр с целью формирования картины бытия, обладающей всеобщим согласием, тем самым поддерживая мир. Знания, полученные с помощью геометрии, анатомии, астрономии и статистики, опирались на положение о том, что природа была дарованной нам Богом машиной, что извечно работала по незыблемым законам, которые людям было дано обозревать, но не дано менять. И отныне это более не так.

Появление в 1940-х годах ядерного вооружения радикально изменило наши представления о возможных масштабах насилия, равно как и политическое положение ученых и природы. Первым и очевидным качеством атомной бомбы была создаваемая ею экзистенциальная угроза для жизни гражданского населения, окончательно стершая грань между «комбатантом» и «нонкомбатантом», что медленно истончалась еще со времен Французской революции. Однако вторым было происхождение этой угрозы: сама по себе физическая материя. Физики сумели выпустить на волю насилие особого рода, что присутствовало в окружающем мире всегда, но никогда раньше не провоцировалось. В противовес прогрессивному идеалу науки, это было научное знание, назначением которого являлось истребление. Если кто-то в тот момент все еще продолжал питать иллюзии о врожденном гуманизме западной науки, более он этого делать уже не мог.

Еще одной способностью этого оружия было менять основные циклы окружающей среды непредсказуемым и пугающим образом. Ученые столкнулись с трудностями моделирования выпадения «радиоактивных осадков», вызванных новым видом вооружения, который они же помогли разработать. Катализатором для существенных прорывов в ранней вычислительной технике послужило создание в 1950-х годах водородной бомбы, поскольку Министерство обороны США стремилось рассчитать вероятные последствия ее использования. Тогда же ученые заметили, что ядерные испытания послевоенного периода способствовали росту содержания углерода в атмосфере Земли и начиная с 1950 года стали отслеживать его[209]. В рамках данной практики было обнаружено, что океаны поглощают гораздо меньше углеродных соединений, чем считалось ранее. Это значило, что сжигание ископаемого топлива тоже могло способствовать нарушению глобального климата. Кроме роста панических настроений в обществе, вопросы по поводу вызываемых атомным оружием радиоактивных осадков спровоцировали первые попытки отслеживать атмосферу планеты в трех измерениях.

Если научная революция XVII века позволила добиться подчинения природы гражданскому контролю, то различные военные революции XX века направили науку в обратном направлении, к открытиям способов разъярить природу и спровоцировать на насилие. И действительно, причинение экологического вреда было важной частью планов Холодной войны. Вплоть до ранних 1960-х годов чиновники американских оборонных ведомств продвигали исследования в области контроля над погодой в надежде получить возможность сознательно насылать на противника стихийные бедствия. США были обвинены в совершении в ходе Вьетнамской войны «экоцида», в рамках которого с помощью химиката, известного как агент «оранж», уничтожались леса, а реки сознательно загрязнялись и перенаправлялись с целью сделать окружающую среду непригодной для обитания[210].

Сегодня природное насилие вторгается в гражданскую жизнь на различных неожиданных фронтах вне зависимости от наличия военного конфликта. Штормовые явления, ранее появлявшиеся раз в тысячу лет, становятся обыденной новостью. Климат Земли уже на 0,85 °C теплее, чем он был в 1880 году; только срочное понижение доли парниковых газов в атмосфере позволит избежать потепления до потенциально катастрофического уровня к концу XXI века. Даже показатели, признанные максимально допустимыми в рамках Парижского соглашения (примерно на 1,5–2 °C выше в сравнении с доиндустриальной эпохой), могут оказать на уровень моря и сельское хозяйство влияние, которое приведет к массовым миграциям, голоду и войнам за ресурсы. Для таких городов, как Нью-Йорк с его береговой линией в 520 миль, поднимающиеся океаны представляют особенную опасность. Повышение глобальных температур уже значительно отразилось на общественном здоровье в виде учащения проблем с жарой среди пожилых людей и ускоренного распространения лихорадки денге[211].

И если это было недостаточно страшно, стабильно растет сопротивляемость болезней лекарствам. Применение антибиотиков в сельском хозяйстве в сочетании с неправильной утилизацией отходов приводит к образованию целых болот, загрязненных препаратами, подходящих для развития новых мутаций «супервредителей». В 2017 году число погибших из-за антибиотико-резистентных инфекций составило примерно 700 000 в год по всей планете, но нынешние тенденции позволяют предполагать рост этого показателя до 10 млн к 2050 году. Сегодня антибиотики являются необходимым гарантом безопасности множества стандартных медицинских процедур, от кесарева сечения до удаления аппендицита и химиотерапии. Изобретение, оказавшееся самым полезным в деле спасения и продления человеческой жизни за последние 400 лет, становится все менее эффективно.

Тем временем появляются знаки того, что наша экосистема превращается в нечто, ранее учеными не наблюдавшееся. Исследование летающих насекомых в Германии показало, что за последние 27 лет их стало меньше на 75 %[212]. Будучи опылителями для флоры и добычей для остальной фауны, они играют важнейшую роль в балансе биосферы, тогда как в целом этот класс животных составляет примерно две трети всей жизни на Земле. Данное открытие заставило одного ученого выразить беспокойство об «экологическом Армагеддоне», но четкого объяснения происходящему нет. Наиболее вероятными виновниками являются пестициды, что указывает на то, насколько близко научные «прорывы» и попытки контролировать природу стоят у истоков кризисов, с которыми мы сегодня сталкиваемся.

Отчасти виной тому гордыня западной науки. Вера в то, что естественные процессы могут быть прозрачны с точки зрения рационального человеческого разума, аналогична такой же вере в возможность бесконечного разорения и потребления природных ресурсов. Характерное для XVII века восприятие природы и политики как отдельных параллельных миров, связь между которыми обеспечивают эксперты, более не выдерживает критики, коль скоро теперь природа стала грубо и неожиданно вторгаться в те сферы цивилизации, где ее никогда не ждали. Это показывает, что индустриальная революция пробудила нечто не менее жестокое и опасное для человеческой жизни, чем любое другое оружие. Глобальное потепление являет собой один из тех случаев, которые эколог Роб Никсон называет «медленным насилием», но медленное оно лишь относительно человеческой жизни[213]. В масштабах же геологической истории это было подобно огнестрельному ранению. При этом природа стала постоянным участником политики, но не цивилизации. Описанное Гоббсом природное состояние, где «каждый является врагом каждого», вновь возвращается, но теперь с участием множества разных комбатантов, не являющихся людьми.

В 2000 году эколог Пауль Крутцен и специалист по химии атмосферы Юджин Стормер заявили, что Земля вступила в новую эпоху, которую они окрестили «антропоцен», исходя из того, что ее климат необратимо изменился в результате человеческих (антропных) действий. Накопление углекислого газа в атмосфере и пластика в океане, производство все новых радиоактивных материалов способствовали эпохальному сдвигу. Не считая геологической значимости, оно возымело глубокую философскую и политическую важность: природа не есть нечто чистое и отдельное от культуры, но уже несет на себе клеймо человеческих деяний. Другие ученые указывали на 1945 год, как ключевой в воцарении антропоцена, когда события в Хиросиме наглядно показали способность людей к быстрому уничтожению своего собственного мира.

Суть в том, что более не представляется возможным удерживать окружающий мир в пределах определенных экспертами четких категорий, обозревать посредством аккуратно спланированных экспериментов и подвергать математическому моделированию. Природа более не дожидается терпеливо, пока ее представят фактами и схемами, она требует внимания в соответствии с ее собственными безумным расписанием и беспорядочной географией. Научный вопрос о том, что является объективной истиной, более нельзя отделить от неотложных политических вопросов по поводу того, как нам мирно выживать. Проблемы вроде глобального потепления и антибиотической резистентности дали начало фазе, характеризуемой тем, что двое научно-политических мыслителей назвали «постнормальной наукой», где «факты неоднозначны, ценности спорны, ставки высоки, а решения нужны срочно»[214].

Говорить, что «факты неоднозначны», не значит поддерживать цинизм в отношении климатологии или любой другой науки. Это значит признавать, что события развиваются так быстро и с такой сложностью, которая не может быть легко разрешена традиционным авторитетом экспертов. Проблемы касаются областей естественных и общественных наук одновременно. Не существует простых устройств измерения или экспериментальных условий вроде тех, что 350 лет назад дали старт научной революции. Сегодня мы живем с последствиями предыдущих научных прорывов. В случае «постнормальной» науки мало что остается неизменным достаточно долго, чтобы стать источником бесспорной истины, а публика, которую надлежит убеждать, является смешением из экспертов и не экспертов. Эта среда привлекательна для конспирологов и лоббистов, что сеют сомнения в научном консенсусе и стремятся поставить под вопрос всякую научную деятельность как таковую.

Избрание в США президента, который считает, что «идею глобального потепления выдумали китайцы, чтобы сделать промышленность США неконкурентоспособной», вызвало шок у всех, кто поверил свидетельствам об последствиях парникового эффекта. Заявление Трампа о том, что Соединенные Штаты выйдут из Парижского соглашения, в сочетании с нескрываемой поддержкой связанных с добычей и потреблением угля отраслей стало проявлением реакционных сил в решающий момент истории земного климата. Однако это же послужило напоминанием о том, как переплетены сегодня между собой неотложные политические и научные проблемы. Как же быть? Этот вопрос порождает глубокую и непростую дилемму.

Первый путь – это возобновить и даже усилить борьбу за научные институты и объективность, как требуют того персоны вроде гарвардского психолога Стивена Пинкера и британского биолога Ричарда Докинза. Перед лицом националистической реакции эта стратегия опирается на факты, как единственное средство сопротивления. Они предполагают, что непревзойденный потенциал рациональной дискуссии среди квалифицированных экспертов спасет нас от демагогов и националистов. Следовательно, идеалы профессионализма и экспертизы, а именно направление объективного знания на службу интересам общества, необходимо защищать любой ценой. Для более агрессивных защитников западного прогресса рационализм становится подобием оружия, которое надлежит использовать против критиков и скептиков на крупных дискуссионных площадках и в рамках «рынка идей».

Это обновленное усердие в пользу научной экспертизы явно направлено на борьбу против лжи конспирологов и СМИ с дурной репутацией посредством твердых свидетельств академической науки – методических, аполитичных, объективных. Проверка фактов, доказательная политика, статистика, диагностика, экспертный аудит, инициативы прозрачности и критическое рецензирование – все это инструменты, с помощью которых лжецы и манипуляторы будут найдены и смещены. Подобный новый подход также потребует отхода от тактик, связанных с «политикой идентичности», в частности «no-platforming»[215] и «safe-spaces»[216] в кампусах, чьей целью является исключать неприятные идеи и точки зрения. Доводы против подобных практик сводятся к тому, что интеллектуальная дискуссия не предполагает насилия и любые ограничения для нее дают дорогу цензуре.

Подобная рационалистическая бравада предполагает, что при достаточной свободе слова консенсус будет восстановлен, если люди станут придерживаться определенных правил поведения, подобных тем, которым должны были следовать джентльмены из Лондонского королевского общества в 1660 году. Так факты пересилят вымысел, а истина свергнет ложь. Как мы знаем, что вода вскипает при 100 °C, так и объективность должна окружать знания о климате, физиологии или, раз на то пошло, экономической политике. В пику тем, кто желает политизировать «факты», политические институты должны продвигать беспристрастную, аполитичную, упорную натуру рационального эксперта. Демократия пойдет следом.

Громкие заявления, часто сопровождающие подобные доводы, отчасти призваны прикрыть неудобную правду о том, что претензии элит на объективность становятся более уязвимыми. Они игнорируют те многочисленные силы, что уже более века постепенно подрывают философию познания XVII века, рассматривающую разум как нейтральное «зеркало». В последние несколько лет нейробиология, согласно трудам португало-американского ученого Антонио Дамасио, продемонстрировала невозможность изоляции рациональных и эмоциональных функций головного мозга друг от друга. Самая известная книга Дамасио носит название «Ошибка Декарта». Хотя это исследование вызвало большой восторг в мире коммуникаций и маркетинга еще в 1990-х годах, ее культурные и политические последствия только сегодня стали осознаваться в полной мере. Грань между тем, что мы чувствуем по поводу чего-то, и тем, что мы рационально об этом думаем, стабильно разрушается, и распространение в нашем физическом окружении все более интеллектуальных устройств и сенсоров еще лишь дополнительно усиливает этот процесс.

Если авторитет экспертов нельзя обеспечить лишь регалиями, наверное, его можно восстановить в пылу публичных дебатов. До сих пор полемические защитники научного подхода, такие как британский журналист и бизнесмен Мэтт Ридли, продвигали «свободу слова» как самый основополагающий принцип западной цивилизации. Однако сама идея «свободы слова» сегодня стала ловушкой. Неофашистские и альтернативно правые движения теперь используют ее для нападок на так называемую «политкорректность», оправдывая принципом свободы самовыражения угрозы и оскорбления в адрес меньшинств. Новое движение, известное как «новый атеизм», возглавляемое Докинзом, имеет подозрительные сходства с националистическими и исламофобскими аналогами, а именно глубокую неприязнь в отношении политики идентичности. Если когда-то интеллектуальная свобода продвигалась в Европе как право публиковать тексты с критикой в отношении власти, теперь она связана с лживыми доводами вокруг «права оскорблять». Современное нам искажение понятия «дебатов», как зрелища, в ходе которого интеллектуальные «тяжеловесы» сходятся в «поединках», основывается на исторически сомнительном предположении, что прогресс и просвещение в основе своей приводятся в движение посредством конфликта. Вместо того чтобы возрождать здравый смысл, явление неторопливое и направленное на выработку консенсуса, эта новая индустрия идей довольствуется просто несогласием.

Тем временем «свобода слова» стала маской для корпоративных лоббистов, что, прикрываясь данным принципом, распространяют идеи, способствующие продвижению своих экономических интересов. Суметь спровоцировать экспертов занять позицию зримого лицемерия, в рамках которого те не сомневаясь отрицают определенные взгляды и мнения, отказываясь даже спорить (что позволяет выставить их нетерпимыми), означает полную победу для тролля и либертарианских кругов. Если необходимо спасти оригинальные принципы свободы в интеллектуальной сфере общественной жизни, их нельзя сводить к этическому оправданию беспорядочных оскорблений и хулиганства.

Даже на самом базовом философском и психологическом уровне идея того, что мы можем провести некую абсолютную черту между словом и делом (а значит, и возможностью причинения физического вреда), ушла в прошлое. По мере того как «язык» тел, мозгов и природы становится все более читаемым, а взаимодействие «социальных» и «физических» человеческих ощущений видно все более ясным (как демонстрирует пример ПТСР), идеал «свободы слова», как чего-то по определению более высокого, чем наше физическое существование и окружающий мир, ныне является пережитком. Нам следует найти способ жить в этой обстановке и доверять организациям, таким как студенческие общества, чтобы в ней ориентироваться.

Наглядным примером ученого XVII века являлся джентльмен, который владел определенными манерами формальной речи и был способен высказываться о своих наблюдениях, в то же время исключая из повествования себя. В основе этого лежал хрупкий баланс между анонимностью и признанием. Однако этот неизбежно элитарный подход оставляет задачу представлять общество и природу лишь группе избранных. Узкое, привилегированное меньшинство наделяется правом выражать истину. Возмущение, вызываемое данным обстоятельством в некоторых отверженных политических кругах, указывает на важную ситуацию. Сегодня, в цифровую эру, мы наблюдаем полный спектр СМИ и полуэкспертов, заполняющих разрыв между теми, кто все еще тянется к оставшемуся с XVII века идеалу аполитичных фактов, и теми, кто ему противостоит. Мы можем примкнуть к первым, но больше не избежим конфликта с последними. Для большей части населения становится невозможным отличить «настоящую» экспертизу (представленную званиями, методами и прозрачностью) от альтернативы, предлагаемой лоббистами и подкупленными кем-то аналитиками.

Данная путаница указывает на совершенно иную перспективу: следует ли поборникам науки и рационализма перейти на более очевидные политические пути защиты своих методов и ценностей, как случилось, к примеру, с «Маршем за науку» в 2017 году? Или же уступить давлению своих противников и показать, что эксперты на деле ничуть не лучше, не спокойнее и не объективнее, чем кто-либо еще? Реальность такова, что у экспертов нет выбора, коль скоро их монополия на средства представления со временем разрушилась. Им нельзя просто ждать, пока она сама собой восстановится, без участия в политическом процессе, по меньшей мере. Но именно там защитники экспертизы часто показывают себя слабее всего. Именно потому, что они провели последние 350 лет, отказываясь включать политику в свой проект, сегодня у них не получается понять причин своего политического отдаления от народа. В свою очередь, популисты понимают культурную подноготную авторитета экспертов слишком хорошо.

Доверие к научному сообществу все еще высоко, но оно несет в себе мало эмоциональной привлекательности, в отличие от национализма, героизма и ностальгии. Несмотря на свое солидное образование, элиты демонстрируют очень слабое понимание причин этого. После нескольких столетий веры в то, что факты могут говорить сами за себя, их способность защищать свою политическую точку зрения сильно пострадала. Такие события, как «Марш за науку» в апреле 2017 года, могут быть признаком нового вида мобилизации в защиту экспертизы, но сами по себе они неадекватны. Элиты сами ограничивают себя упрощенным пониманием того, чем привлекателен национализм и какую истину он предлагает. Технократы полагают, что популисты – это просто плохие политики с хорошими речовками, веселыми шествиями и большей терпимостью к откровенной лжи. Суждения о сторонниках популизма часто еще жестче и предполагают либо полное отсутствие независимого мышления, либо просто неизлечимое лицемерие.

Совершенно иное видение проблемы открывается после принятия во внимание ключевых исторических и философских характеристик национализма, неразрывно связанных с культурной и психологической динамикой современных методов ведения войны. Их признание не делает нас сочувствующими национализму и расизму, не говоря уж о симпатии к ним. Но позволяет снять завесу тайны над политическими движениями, сегодня воспринимаемыми как «иррациональные». Во-первых, следует задуматься о том, что изначально национализм возник, как левоориентированный революционный феномен (ввиду Французской революции), обещающий равенство и братство посреди экономических систем, в иной ситуации эти понятия разрушающих. Имеющиеся в нем эмоции не являются просто трюком экспертов по маркетингу, но относятся к реальной тяге к единству и народной власти, которая обычно не получает удовлетворения. Подобные потребности не утолить «свидетельствами», потому что они изначально не предполагают нужды в чем-то объективном. Частью соблазна войны является то, что она дает то ощущение единства и общего дела, которое нельзя свести к фактам.

Во-вторых, неявное обещание национализма – как и меняющей мир войны в духе Наполеона – в том, что обычные жизни индивидов обретают предназначение. Великий лидер, зовущий на тотальную войну, обещает спасение от пустоты гражданской повседневности, в которой смерть – лишь конец бессмысленного существования. Вместо этого жизнь каждого будут ценить, помнить и почитать в веках. При отсутствии религии война обеспечивает ритуалы и институты для утоления и публичного признания страданий. Чтобы понять внесистемный национализм, мы должны задаться вопросом, откуда страдания происходят и почему существующие политические и медийные структуры не дали этому большей огласки или не почтили в должной мере их память. Часть этого ответа скрывается в связях, что пролегают между слабым здоровьем, растущей смертностью и симпатиями к авторитаризму.

Можно признавать факты достоверными, а экспертов достойными доверия, но, когда ощущается упадок сообщества и значимости существования, авторитаризм и национализм становятся более привлекательны политически и этически. Когда вся экономическая и политическая система кажется прогнившей, самый наглый лжец может озвучить негласную правду. Если есть что-то более важное для человеческого благополучия, чем достаток, то это самооценка. Люди, испытывающие ее упадок, не важно по какой причине, часто наиболее чувствительны к националистической риторике. Для тех, чья жизнь проходит в страхе и боли, идея полувоенной мобилизации приобретает почти терапевтическое значение, помещая их чувства в состав чего-то общественного. «Прогресс» не признает и тем более не вознаграждает страдания, а наоборот, сторонится их. Героизм же, пусть потенциально связанный с физическим и эмоциональным насилием, делает обратное, а потому гораздо более привлекателен.

Во второй половине XVII века, после гражданских и религиозных войн, состояния «войны» и «мира» стали удерживать на расстоянии с помощью ряда новых институтов. Но есть предел тому, насколько успешно это разделение может поддерживаться, коль скоро методы и психология войны постепенно перевоплотились в экономических, политических и гражданских структурах. Сегодня война того или иного рода кажется почти неизбежной. Если принимать во внимание такие вещи, как «кибервойна» или используемый Россией стратегический подход «полного спектра», она уже идет. Если мир больше не такой уж мирный, а война более не так уж воинственна, может ли быть так, что война даст более значимую и эффективную картину для решения наиболее волнующих проблем современности? Не пора ли тогда взять пару приемов из арсенала националистов и популистов? Принять, что мы все живем в состоянии полувойны, пусть даже с совершенно иными формами насилия в сравнении с теми, которые Гоббс так отчаянно желал искоренить из политической жизни в далеком 1651 году? Помимо восстановления роли фактов и экспертизы, возможно, «культурные войны» должны вестись в обе стороны. Это необязательно так ужасно, как звучит.

Первым моментальным преимуществом такого подхода будет избавление от необходимости устанавливать базовый публичный консенсус относительно фактов. Главная проблема в состоянии войны состоит в сборе разведданных и гарантии, что на их основании можно предпринимать действия. Знания, полученные таким образом, не нуждаются в обнародовании, на деле часто оставаясь в состоянии «неизвестного известного» – или просто секрета. Его главное достоинство состоит в чувствительности и оперативности. Тем временем публичное знание предназначается как для мобилизации людей, так и для предоставления информации о фактах. Потребность в более быстрой и интерактивной политике не собирается утихать. Вопрос в том, можно ли ее направить на цели, не связанные с насилием.

Хотя сегодня может показаться, что у нас мало возможностей для неторопливых, вдумчивых и рассудительных дискуссий по каким-то проблемам, наподобие тех, что начали свой путь в клубах и кофейнях торговой Европы XVII века, мы более чем обеспечены средствами оперативного обнаружения и анализа. Общественные дебаты имеют своим пределом неразрешимые конфликты, но разведывательные возможности бизнеса, вычислительной техники и военных расширяются все время. Хорошая новость в том, что, по меньшей мере в части технического обеспечения, у нас вряд ли будут большие возможности для преодоления неопределенностей и опасностей антропоцена. Даже если консенсус по поводу природы и общества кажется как никогда далеким, координация ответных действий все еще очень даже вероятна. В нашем распоряжении глобальная информационная нервная система, позволяющая отслеживать изменения и реагировать на них с огромной скоростью. Примером тому служит то, как финансовые рынки используются в роли инструментов экологической политики, когда создаются новые рынки с деривативами в части углеродных выбросов в надежде, что настроения и игры разума в экономике однажды спонтанно выведут нас на приемлемый путь. Но этого недостаточно.

Примерно в 2008 году ряд писателей и публицистов стал высказывать предположения, что только государственно организованная мобилизация военного типа, эквивалентная таковой во времена Второй мировой войны, могла бы предотвратить рост показателей глобального потепления до уровня угрозы серьезных отрицательных последствий для цивилизации. Как писал эколог Билл Маккиббен в 2016 году, «дело не в том, что глобальное потепление подобно мировой войне. Это и есть мировая война… Вопрос в том, готовы ли мы сражаться?»[217] Альтернативой «сражаться» является смириться с температурной разницей с доиндустриальной эпохой в 2 °C или более, что, в придачу к полному затоплению множества прибрежных городов, сделает современные глобальные темпы сельскохозяйственного производства недостижимыми. Следовательно, сражаться необходимо.

«The Climate Mobilization» – группа экологических активистов, которая стремится использовать уроки Второй мировой войны с целью оценить, как на практике может быть реализована ускоренная декарбонизация экономики. Они указывают на то, как производители автомобилей оперативно переориентировались на производство вооружений, как на пример вероятной широкой «мобилизации», включая дивестиции и реинвестиции. Подобное действие требует очень существенного вмешательства государства вплоть до использования 45 % общего ВВП. (Затраты США на оборону в 1944 году имели максимум в 44 % ВВП.) В «The Climate Mobilization» утверждают, что в данном случае, в отличие от Второй мировой, в этой войне не будет ни насилия, ни «расчеловечивающей пропаганды». Но учитывая, сколько миллиардов долларов потратили воротилы с рынков ископаемого топлива на скептические научные исследования и лоббизм в пользу отмены регулирования, информационная контратака тоже может оказаться необходимостью.

Пентагон уже входит в число правительственных ведомств, относящихся к глобальному потеплению серьезно. В директиве 2016 года «Об адаптации и стойкости к изменениям климата» Министерство обороны поставило вопрос об изменении климата как об одной из главных угроз мировой безопасности. Этот документ сразу же был встречен в штыки защитниками ископаемого топлива, в том числе «Heritage Foundation». В NATO также отметили глобальное потепление как «приумножитель угрозы». Когда Хиллари Клинтон баллотировалась на пост президента, ее кампания делала ставку на объявление «войны» изменению климата и в какой-то момент даже было обещано оборудовать в Белом доме «climate war room». Клинтон усилила напор, когда рассказывала о масштабах угрозы, пообещав – без толку, конечно, – обеспечить установку полумиллиарда новых солнечных панелей в течение ее первого президентского срока.

Разговоры о военной мобилизации и глобальных интересах США в части безопасности, как об источниках надежды, звучат странно. Тем не менее, в сравнении с отдельными прогнозами последствий глобального потепления на ближайший век теперь надежда может выглядеть и так. То, что политические экономисты Джефф Манн и Джоэл Уэйнрайт назвали «климатическим Левиафаном», не очень похоже на приятную картину, но это и не худший сценарий из возможных[218]. Стоит экзистенциальная проблема, по своим масштабам выходящая далеко за рамки обычного технократического управления с целью оптимизации экономического производства или достижения относительного роста показателей здравоохранения. Появление в нашей политике агрессивной силы в лице самой природы требует практического ответа. Успех популистов, как левых, так и правых, должен преподать нам урок, что потребность в перемене курса и достижении коллективной безопасности для людей гораздо важнее таковой в проверке фактов.

Пожалуй, самым неотложным вопросом «климатической мобилизации» является то, следует ли технологии, предназначенные для истребления жизни, переработать для ее поддержания и защиты, как человеческой, так и всей остальной. Как и в ситуации «тотальной войны», задача заключается в координации экспертов и любителей в рамках общего дела. «Гражданская наука» и «гражданская журналистика» могут показаться мягкой, если не сомнительной формой мобилизации, но они играют важнейшую роль в сочетании политики и научной деятельности. Мониторинг воздуха «своими руками», практикуемый активистами, уже внес свой существенный вклад в создание публичного внимания к отдельным местам применения фрекинга и выбросам транспортных средств в городских центрах[219]. Открытие того факта, что численность летающих насекомых в Германии упала на 75 %, было изначально сделано благодаря клубу энтомологов-любителей, устанавливавших ловушки в сельской местности. Основы самой по себе науки о климате были заложены в результате ряда совместных действий между местными метеорологами, космическими агентствами и службами мониторинга атмосферы времен Холодной войны[220].

Будучи участниками массовой мобилизации, эксперты должны выражать свои политические взгляды и чувства более открыто. Это непростое дело, так как подтверждает подозрения популистов в наличии у экспертов собственных целей, но тем более необходимо правильно их озвучивать. По правде говоря, наука всегда шла рука об руку с моралью. Первые попытки смоделировать природные механизмы имели обоснование в протестантской теологии, где «полезное знание» об окружающем мире рассматривалось как способ стать ближе к Богу. Какой аналог этому существует сегодня? Нам должны рассказать. В рамках проекта «Это ли ты чувствуешь?» были собраны рукописные письма от климатологов, где они описывали свои чувства по поводу своей работы. Кто-то пишет: «Это, вероятно, первый раз, когда меня попросили описать, что я чувствую, а не что я думаю» по поводу глобального потепления. В письмах часто встречались слова «перегружен», «устал», «напуган», но встречаются также несколько упоминаний «надежды» и «восторга».

Эпоха антропоцена дает науке возможность играть новую политическую роль, которая позволит ей обращаться к эмоциям, в ином случае переходящим в более диким формам политики. На протяжении всей своей истории современная наука была уязвима к обвинениям в равнодушии, аморальности и невнимании к обычным людям. С их точки зрения, наука превращает природу в нечто механическое, абстрактное и далекое. Но переплетение науки с политикой, особенно в условиях буйства климатических проблем, положит этому конец. Отряды спасения уже в пути, и эксперты там на первых ролях. Могут потребоваться новые разновидности «скорой помощи», предназначенные для защиты людей и природы от разрушений и предотвращения продолжения последних. По мере эскалации экологических проблем спасательные операции будут играть в обществе все более важную роль. Ученым приходится работать со смертными системами, упадок и исчезновение которых является эмоциональной проблемой, а потому должен получать должное признание.

Разделение между крупными городами и сельской местностью играет центральную роль в культурных и политических конфликтах, что преображают демократии по всему миру. Хотя экономические факторы тут важны (основные мегаполисы стали точками роста, в то время как маленькие города и села страдают), но существенно более важен разрыв в представительстве. Слишком часто люди из сообществ, расположенных вдалеке от столиц, сталкивались с отношением, будто с ними не о чем говорить. Их знания и культура не ценились крупными СМИ, университетами или экспертными сообществами, а скорее наоборот, провинция была пассивным получателем подачек и информации. Экологические происшествия времен расцвета антропоцена теоретически способны это изменить: те, кто живет и работает вплотную к природе, не копят факты и теории о ней на расстоянии, но обладают навыками, ценность которых может возрастать по мере того, как природа создает все больше политических проблем. Аналогично «гражданской науке», применение не экспертного знания, разбросанного среди сельского населения, будет не только необходимо, но и политически выгодно.

Что в первую очередь позволяет военный склад ума, помимо агрессивных технологий и стратегий, так это скорость ответа. Потребность, которую популисты стремятся, а технократы не способны удовлетворить, являет собой нужду в действиях, которые предпринимаются незамедлительно, а не потом, когда будут собраны все свидетельства. Согласно наблюдениям бывшей сотрудницы Пентагона Розы Брукс, одной из причин, по которой военные все дальше запускают свои щупальца в законодательство США, является то, что «американцы все чаще воспринимают военных как универсальный инструмент для починки всего, что оказывается сломано»[221]. Проблема исправления насильственных и взаимно разрушительных отношений с окружающей природой обладает уникальной исторической важностью. Кто бы ни взялся за ее решение, даже не имея отношения к военным, им придется стать чем-то, по множеству характеристик на них похожим.

Благодаря стремительному прогрессу «нейросетевых» алгоритмов искусственного интеллекта (или машинного обучения), сегодня мы стоим перед вероятной перспективой того, что компьютеры сравняются по возможностям с человеческим разумом. Сегодня это, пожалуй, самая неприятная перспектива для экспертов, ввиду устаревания широкого набора «беловоротничковых» и наукоемких рабочих мест. Профессиональная деятельность журналистов, юристов, бухгалтеров и архитекторов уже находится под угрозой автоматизации, коль скоро машинное обучение становится все более сложным, отчасти благодаря огромным массивам производимых нами данных. Риски по части национальной безопасности и финансовой стабильности все чаще соизмеряются посредством аналитики данных.

Отчасти неприязнь в отношении профессиональных кадров и высокообразованных элит основывается на впечатлении, что их высокооплачиваемые услуги защищены от потрясений, связанных с технологическими переменами, с помощью некого картельного сговора, но подобные привилегии не вечны. Одного взгляда на сводку новостей по теме надвигающейся революции роботизации достаточно, чтобы предположить, что эксперты и профессионалы могут стать больше не нужны. Довольно сложно претендовать на авторитет в обществе, опираясь на свои знания, когда машины обладают гораздо большим объемом информации и несравнимо более высокой скоростью ее обработки. Пройдет не очень много времени, и мы начнем опасаться, что компьютеры станут в точности имитировать мимику и поведение человека, при этом являясь его намного более совершенной альтернативой. Страх перед роботами всегда двойственен, предполагая и полное их сходство с нами, и невероятную разницу. Что у нас осталось свойственного нам, как виду?

Существует одна проблема, что стоит перед человечеством и, вероятно, никогда от него не уйдет, к которой компьютеры не имеют никакого отношения: как давать обещания. Эта проблема доставила Гоббсу больше всего тревог в том, что касается людей в «природном состоянии». Он опасался, что, хотя для всех было бы лучше всегда сдерживать свои обещания друг перед другом, не будет возможности проверить, так ли все поступают. Одних лишь слов для этого недостаточно. Насилие быстро вернется, сетовал он, если только какая-нибудь могучая третья сторона – современное государство – не обеспечила бы набор правил, насаждаемых силой, которые позволили бы обещаниям (как то контрактам) быть надежными. В 1880-х годах с этим соглашался, пусть и с налетом цинизма, философ Фридрих Ницше, который писал:

Несмотря на пессимизм Гоббса или сарказм Ницше, акт обещания обладает уникальным, почти волшебным свойством. Будучи данным ребенку или любимому человеку, или заявленным перед публикой, оно обладает особенной обязывающей силой. Не то чтобы его нельзя было нарушить, но такой шаг воспринимается как определенного рода нарушение, способное оставить эмоциональные и культурные раны.

Экспертные сообщества, образовавшиеся при жизни Гоббса, на деле были лишь очередным решением диагностированной им проблемы. Самым важным для публичного статуса счетоводов, естествоиспытателей, статистиков, журналистов и анатомов являлось то, что они давали обещания исходя из увиденного, пользуясь стандартизованными методиками ведения записей и отчетности. Мы подвержены влиянию героических историй об одиноких гениях, но ключевую роль в научной революции сыграло институционное новшество, позволившее судить о свидетельствах и доводах исходя из характеристик, согласованных определенными правилами, а не морального облика того, кто их предоставляет. Результатом было знание, но необходимым условием являлась система доверия. Достижение таких организаций, как Лондонское королевское общество, состояло в формировании культуры давания и сдерживания обещаний среди избранной группы участников, а затем сообщения и обнародования достоверной информации об этом.

Способен ли компьютер дать обещание? Это интригующий философский вопрос. Если бы в «Google DeepMind» взяли данные о 100 млн сделанных кем-то «обещаний» (каких-нибудь юридических контрактов, неформальных соглашений по электронной почте, видеозаписи с «деловыми рукопожатиями» или друзьями, обещающими быть где-то в условленное время) и подали бы это на вход ИИ, что бы тот с ними сделал? Понял ли бы? В каком-то смысле, да. Несомненно, рукопожатия, подписи на контрактах и телесные признаки искренности несложно «изучить». Но что потом? В отличие от игры в состязание, где стоит задача превзойти оппонента, обещание предполагает единовременный прыжок веры, не обоснованный стратегическими вычислениями или проницательностью. Выражаясь иначе, обещание, которое целиком можно свести к стратегическим вычислениям или проницательности, в сущности, таковым не является. По этой причине трудно представить, чтобы компьютер когда-нибудь в самом деле научился давать обещания.

Мировой финансовый кризис 2007–2009 годов, оставивший после себя длительную экономическую стагнацию, произошел в результате стабильного разложения культуры обещаний в финансовом секторе. Чудовищной, хотя и весьма прибыльной ошибкой было переосмысление долга как актива, который рассматривался скорее как источник будущего дохода, нежели своего рода межличностная связь, сохраняющаяся через время. «Секьюритизация» займов, благодаря которой право получать доход от должника может быть переоформлено и продано, привела к тому, что банкиры перестали интересоваться, был ли способен получивший деньги заемщик отдать долг. Неспособность последнего это сделать была лишь возможностью для разработки новых страховых продуктов, нацеленных на покрытие данного риска, которые тоже становились ценными активами для покупки и продажи. Организации, созданные для поддержки доверия и исполнительности, оказались попросту «разыграны» банкирами ради прибыли и в итоге уничтожены. Мечта Фредерика фон Хайека заменить экспертное суждение рыночными индикаторами сбылась, но оставила общество почти без всякой опоры, когда рынок лопнул.

Социально-коммуникационные платформы, такие как Facebook, делают нечто столь же циничное. Взаимоотношения доверия, дружбы, от которых люди зависят и получают комфорт, становятся основой для слежки и затем рекламного бизнеса. Связи, что соединяют нас друг с другом, оказываются «секьюритизированы» и проданы маркетологам или политическим пропагандистам. Facebook – это поразительная, с конкретным умыслом выстроенная машина вовлечения. Но она достигает своих результатов лишь благодаря уже существующим между нами привязанностям и заботе друг о друге, в придачу к несколько более эгоцентричной склонности к тщеславию. Внедрив себя в нашу повседневную общественную – и все больше политическую – жизнь, Facebook получил уникальную в своем роде глобальную силу, но какой урон при этом понесли социальное и политическое доверие?

Если посмотреть с альтернативной точки зрения, финансовая секьюритизация и Facebook являются примерами использования повседневных обещаний и обычаев как оружия. Они злоупотребляют нормами доверия и ослабляют их, не формируя подходящей замены. Долги, жилищный вопрос, дружба и демократия являлись частью нашей жизни тысячи лет; вклад финансового сектора или Кремниевой долины за последние тридцать лет свелся к поиску способов их расшатывания и манипуляции ими, из-за чего общество уже не чувствует себя в должной безопасности. Изобретение Facebook или концепции ипотечных ценных бумаг не произвело на свет ничего постоянного, но многому причинило ущерб. Согласно признакам, описанным Ханной Арендт, это логика насилия. А не власти.

Рассматривая экспертов лишь как носителей знания, мы упускаем из внимания кое-что по-своему более важное в том, что касается их роли в обществе: они служат для преодоления конфликтов. Религиозные войны XVII века были преодолены, хотя и оставили после себя ужасные страдания. Культурные и информационные войны нашего столетия тоже можно превозмочь, но для этого мы должны отбросить образ героического искателя научной истины. Нам необходимо осторожно и конструктивно подумать о том, какие институты мы можем сформировать, чтобы поддержать культуру обещания сегодня.

Хотим мы того или нет, стартовой точкой данного пути будет та же, что и у Гоббса: современное государство, устанавливающее законы, насаждаемые сувереном. Трудно даже представить, как обещания могут даваться в сегодняшнем сложном обществе без использования контрактов, прав и статутов, закрепленных законами суверена. Только закон действительно способен противостоять давлению быстро нарастающей волны алгоритмических мощностей. Вне зависимости от того, как сложны машины, их собственники и операторы все так же обязаны отзываться на законные требования.

Сложно представить, как гигантские технологические платформы могут контролироваться иначе как посредством законного вмешательства. Понимание популизма, как внеклассовой мобилизации против концентрации власти в руках «элит», зародилось в Канзасе в 1880-х годах на фоне недовольства монополией железнодорожных и нефтяных компаний. Вскоре после этого последовало принятие современного антитрестового законодательства, которое позволило разъятие значительных экономических сил путем законного вмешательства. Расформирование картелей и монополий стало для лидеров множества политических партий способом демонстрировать свои популистские качества вплоть до 1970-х годов[223]. Однако после этого законы о конкуренции в Европе и США начали становиться все более технократическими в своей сути, фокусируясь на нюансах экономической эффективности, совершенно незаметных и непонятных для широкой публики. Экспертиза (а в частности, комплексные области экономики и теория игр, определяющие современное антитрестовое законодательство) сделала регулирование менее прозрачным в глазах общественности. Тем временем монополии процветали, при этом среди главных выгодоприобретателей были гиганты Кремниевой долины.

Новая волна популистских законных интервенций XXI века могла бы вмешаться во власть новых монополистов и не только посредством их разделения. Одной из политических опасностей Facebook, к примеру, является то, что у члена общества нет доступных способов увидеть весь спектр рекламы, распространяемой в рамках политических кампаний, а вместо этого видно лишь то, что подобрано для него лично. Общественная жизнь отображается в виде, персонализированном под каждого отдельно взятого пользователя, и нет возможности охватить ее общую картину. Восприятие платформ как «информационных фидуциаров»[224] или насаждение принципов «нейтралитета платформ»[225] (по аналогии с нейтралитетом сети) являются возможными путями вмешательства в их деятельность законными средствами. Одним из предварительных условий такой возможности будет необходимость для регуляторов отойти от своих узкоопределенных экономических критериев того, что в первую очередь следует считать проблемой. Мечта Кремниевой долины о машинах – посредниках между разумом и миром будет перечеркнута, если ограничить деятельность компаний специфическими рынками и четко сформулированными человеческими нуждами.

Большая часть привлекательности популистов, как левого, так и правого толка, обеспечивается их готовностью давать обещания. Те часто могут быть безрассудными, подобно тем, что давал Дональд Трамп в ходе кампании по деиндустриализованным регионам Среднего Запада, сообщая о намерении вернуть рабочие места на традиционном производстве. Но для тех, кто изучал сторонников таких политиков, эффективность данной риторики вполне объяснима. Социолог Арли Рассел Хохшильд провела исследование жизни энтузиастов Чайной партии в Луизиане, в ходе которого раскрылась «подноготная» их политических взглядов[226]. На фундаментально эмоциональном уровне эти люди ощущали, что было нарушено некое базовое моральное соглашение, в силу чего их тяжелый труд более не позволял им считаться уважаемыми гражданами. Главное (во всяком случае в том, что касается их политической реакции на это), что в неисполнении обещания они обвинили не бизнес, а правительство.

В данной обстановке законодатели должны вновь открыть в себе политическую способность давать простые, реалистичные и меняющие жизнь обещания. Либо это, либо националисты покажут им, как это делается. Сложные правила, выстроенные экспертами при помощи мудреных механизмов подачи и моделирования, не могут удовлетворить сегодняшние запросы. Сегодня растущей политической привлекательностью обладает законодательство, построенное на принципах универсальности – равенстве всех перед законом. Неожиданный всплеск популярности британской Лейбористской партии на выборах 2017 года был достигнут посредством крайне простых обещаний, не содержавших никаких условий или оговорок, таких как полностью бесплатное питание в школах, бесплатное высшее образование для всех и так далее. Большую часть привлекательности «универсального базового дохода» составляет простота идеи платить всем определенную сумму денег без каких-либо оговорок. Достаточно простые и универсальные обещания способны выдержать политические атаки и искажения в СМИ даже в эпоху усиливающейся онлайн-пропаганды.

В политике всегда подвизалось полно лжецов и нарушителей обещаний. Конечно, и сегодня там есть просто возмутительные лгуны, а кое-кто из них сделался очень могущественным и влиятельным. Но одним из условий, почему так получилось, было то, что политика (и, в частности, законотворчество) превратилась в технически слишком сложную, чтобы сохранять адекватное отношение к реальности. Лучшим способом прервать этот цикл цинизма и недоверия стало бы наличие лишь одного-двух законов, столь простых и столь доходчивых, что они могли бы воссоединить слова избранных представителей и переживания граждан. Если бы в 2009 году правительства применили «вертолетные деньги» вместо количественного смягчения, то на каждом сберегательном счете появилась бы некоторая фиксированная сумма, реализованная теми же техническими средствами. Неизвестно, сработало ли это (кто знает, сработало ли количественное смягчение?), но явно имело бы популистские свойства с ценным символизмом.

Общества и ранее возвращали себе способность давать широкие обещания, как законно, так и нет. Но обычно это случалось после длительных войн. Рождение современного государственного управления и научной экспертизы произошло после религиозных и гражданских войн XVII века. За разрушениями в результате Второй мировой войны последовали беспрецедентные усилия по обеспечению мира на международном уровне (самым важным было образование Организации Объединенных Наций) и мира внутри стран, достигнутого за счет расширения социального здравоохранения и политики государства всеобщего благосостояния. Нет причин полагать, что возможности создавать новые институты на основе общественных договоров и мира больше нет. Сегодня угрозы мирной жизни сложнее ощутить и отследить, они действуют глобально в цифровой, эмоциональной сфере, даже в атмосфере. Текущее направление движения ведет от метафорических и квазивойн к буквальной войне. Вопрос в том, реально ли это предотвратить посредством установления нового набора международных и социальных гарантий сегодня, тем самым не реагируя на насилие, но предупреждая его.

Что делает объективные факты возможными? Ближайший ответ заключается в умениях, методах и финансировании профессиональных исследований и публикаций. Все эти вещи планомерно подрывались сочетанием технологического развития, рыночных сил и политической оппозиции. Есть большой соблазн думать, что все это реально просто отменить. Что, если бы мы могли вернуться немного назад, скажем, в бурные деньки 1990-х? Однако опять же, зачем останавливаться на этом – почему бы не откатиться к 1950-м годам, когда американская наука купалась в военных инвестициях времен Холодной войны? Идея о том, что здравый смысл можно собрать по кусочкам путем уничтожения чужеродных сил, вторгшихся в политику, и в итоге восстановить нормальное состояние, довольно соблазнительна. Но несмотря на привлекательность, это в конечном счете очередная форма ностальгии. Более того, она извлекает из прошлого неверные уроки. Сегодня перед нами стоит проблема, как определить и открыть общий мир будущего, населенный существами, которые чувствуют и мыслят, а не как вернуть прежнюю власть элит. То, что известно как объективность, есть лишь один из способов разрешения споров и, в идеале, избегания перехода к насилию. Экспертиза играет незаменимую роль в этой восстановительной работе, но она не может претендовать на монополию в описании природы и общества. Еще меньше мы можем полагаться на экспертов в ответах на спорные вопросы демократии.

Категорическое разделение между «рассудком» и «чувством» более не действительно, поскольку Декартова идея бестелесного рационального разума мертва. Однако мы все еще в состоянии определить отличия между различными скоростями реакции и стремиться защитить неторопливость. Импульсивные реакции часто агрессивны и трусливы, а потому тот, кто осторожен, может быть более внимательным и восприимчивым к контексту. Феномены «ложных новостей» и «постистины» на деле лишь симптомы того, что споры ускорились до степени, позволяющей лишь поверхностные суждения. В краткосрочной перспективе этим силам можно противостоять проверкой фактов, но серьезная задача формирования и защиты более медленных видов дискуссии имеет политическую природу. Чтобы в будущем демократия ощущалась – и была – менее воинственной, слова должны перестать быть оружием и снова занять место инструмента создания обещаний. Однако это будет работать только в том случае, если чрезвычайность нашей социальной, экономической и экологической ситуации будет восприниматься всерьез, а чувства, ею провоцируемые, получать должное признание.

Банальное воссоздание прежней политической модели вместе с заложенными в нее поначалу латентными, медленно развивающимися конфликтами обречено на провал. 1990-е годы не являются моделью грядущего в большей степени, чем 1950-е или 1920-е. Альтернативой будет провести следующий мысленный эксперимент: представим, что мы сегодня только что вышли из некой войны, какие новые правила и политики следует применять для установления мира? Избежание насилия потребует сделать скачок воображения в устройство будущего, а не цепляться за прежнее. Существующие центры элитарной власти сегодня должны открыть свое мировоззрение пониманию неких процессов, которые они раньше отбрасывали как «иррациональные» или «постправду», и использовать свое значительное влияние в пользу иного социального и экономического строя.

В данном эксперименте может помочь идея ненасилия. Это не то же самое, что «свобода слова», «рационализм», «права человека» и еще что-то из прочих тотемных реликвий западной цивилизации. Под «ненасилием» обычно понимают формы протеста в духе Махатмы Ганди и Мартина Лютера Кинга. Это означает активное и физическое общественное вмешательство с целью обобществления и защиты человеческих и нечеловеческих тел, находящихся под угрозой. Можно также добавить разнообразные службы спасения, в рамках которых эксперты и волонтеры оперативно предотвращают ущерб. Необходимость признания того, что людей надо мобилизовать, показывает, где залегает политическая надежда на будущее. Ошибкой прогрессивных методов государственного управления, таких как экономика и статистика, будет предположение, что деятельность человека сводится к гедонистическим порывам, требующим все большего удовлетворения. Однако избавление от страданий и страхов является гораздо большей силой в человеческой психологии и, без сомнения, более политически эффективной. Люди могут быть мобилизованы против несправедливости, даже если та не имеет отношения к агрессии.

Современный идеал цивилизации, столь убедительно описанный в трудах Гоббса, состоит в том, что каждый имеет право на жизнь и безопасность. Он всегда подразумевал исключение (колонизованных и порабощенных стран, не говоря уж о не человеческих жизнях), но сегодня такая цивилизованность больше рискует быть брошенной, нежели расширенной. Мы живем во времена, когда продолжительность жизни в бедных регионах (многие из которых, стоит заметить, встали на сторону популистов правого крыла) падает, но при этом миллиардеры Кремниевой долины ярко спекулируют и делают финансовые вложения в разработку инноваций, способных продлевать человеческую жизнь. Это уже не просто экономическое неравенство. Это экзистенциальное неравенство, которое является движущей силой политических конфликтов обитаемой нами эпохи.

Там, где жизнь не получает адекватной поддержки по медицинской и научной части, наличествуют широкие возможности для неких сил явиться и предложить помощь в более глубоком этическом и метафизическом смысле, при этом обещая исключительные формы защиты. Идеи национального единства и общности имеют важные материальные стороны и не могут быть поняты только на уровне фактов. Современный национализм тесно связан с такими проблемами, как физические страдания, старение, хронические болезни и ощущение полного отсутствия смысла, в ином случае они находят отдушину в зависимости и саморазрушении, посредством которых можно достичь хотя бы слабого чувства значимости и личного контроля. Нужда в насилии часто является искажением потребности в безопасности. Пока переживания по поводу болезней и смертности продолжают разделять нас, как это происходит сегодня, политику так и будут сотрясать силы, которые кажутся «иррациональными», в том числе национализм. Изменить это сумеет только какой-то новый, всеобъемлющий подход к обеспечению здравоохранения.

Тем временем политика тоже становится все больше организована вокруг жизненно необходимых потребностей и нужд, относящихся к вопросам жизни и смерти. Движение «Black Lives Matter» демонстрирует пример политических явлений, которые, вероятно, будут доминировать в XXI веке, нацеленных на обличение неравенства в защите жизни как таковой. Основная претензия «Black Lives Matter» брутально проста: американский Левиафан не справляется со своей задачей защищать все жизни одинаково. Приумножение числа и масштабов подобных политических требований в ближайшие годы почти неизбежно, особенно в условиях учащения массовых миграций из-за изменений климата. Для того, чтобы политизироваться, угрозе жизни необязательно быть такой явной, как в случае с «Black Lives Matter». «The Missing Migrants Project» ставил своей целью посчитать количество мигрантов, которые погибли или пропали без вести во время миграции, изначально в ответ на разрастающийся гуманитарный кризис, связанный с потоплением лодок в Средиземном море. Применительно к ретроспективе, согласно оценкам проекта за период 1997–2017 годов, в ходе миграций пропало 60 000 человек.

Можно представить себе более широкие меры безопасности, призванные снизить эти риски, но подобные действия вероятнее всего помогут богатым странам, желающим держать мигрантов подальше. В противовес этому, признание общей и равной человечности является куда более захватывающим этическим и политическим требованием. Так или иначе, именно оно будет становиться все более насущным в ближайшие десятилетия, особенно в условиях сокращения на планете пригодных для обитания территорий. Вопрос в том, могут ли разрозненные движения, основанные вокруг требования равных прав на жизнь и безопасность, объединить усилия, и до какой степени. Оно могло бы стать стимулом для иного варианта популизма на Западе, построенного на искреннем признании, что множество маргинализированных групп населения страдают от текущей модели прогресса морально и физически. Оказавшись лицом к лицу со свидетельствами, какой ущерб экономические проблемы и нищета причиняют общественному здоровью, американский эксперт по здравоохранению Тед Шрекер предположил, что новый популизм может организоваться вокруг просто крика: «Стойте, вы убиваете нас!»[227] Первым шагом к предотвращению ущерба является простое его признание.

На фоне таких шагов становится сложно продолжать верить в оставшееся от эпохи Просвещения видение человечества, осваивающего возможности современных науки и техники с целью движения вперед, как объединившихся существ одного вида. Последствия современных науки и техники включают в себя самые большие из угрожающих нам сегодня опасностей. И впредь продолжат существовать ультрапривилегированные элиты, которые будут стремиться (и в основном добиваться) к накоплению ресурсов и плодов научного прогресса в форме лучшей защиты себя от стихийных бедствий, изоляции от политических потрясений и более долгой, здоровой жизни. Новое поколение высокотехнологичных предпринимателей-наполеонов исполнит свои мечты прожить по 150 или 200 лет, а то и дольше. Возможно, эти «основатели» построят империи, которые их переживут. Кто-то сможет ухитриться колонизировать Марс, как и должны, согласно Илону Маску. Если это и есть будущее прогресса, то оно не может быть чем-то положительным для большинства людей, и главным стимулом человека будет бегство от судьбы, ожидающей всех остальных. Либертарианская мечта в итоге сводится к размежеванию социального и научного прогресса.

На что похожа надежда после ее отделения от некого постоянно движущегося предела технологического контроля над природой и все большей продолжительности жизни меньшинства? С точки зрения разума националиста, прогресс значит лишь приумножение вещей: дольше жизнь, больше благосостояния, больше удовольствий. Подобный идеал требует от нас холодного, неэмоционального взгляда на историю – как объективно лучше дела обстоят сейчас, чем в прошлом. Но страх, боль и досада никогда не были полностью побеждены, равно как и не получится их замолчать в долгосрочной перспективе. В данный момент, когда эти силы, по-видимому, вновь вторглись в нашу политику, у нас есть возможность прислушаться к таким свойствам человеческой природы и понять их, чем либо иметь больше фактов с одной стороны, либо больше лжи с другой.