Перевод: И. Савельева

Cкриптор: Lucius_Eternal

Вычитка и вёрстка: Cerberus Asterott

Это легендарное время.

Галактика в огне. Грандиозные замыслы Императора о будущем человечества рухнули. Его возлюбленный сын Хорус отвернулся от отцовского света и обратился к Хаосу. Армии могучих и грозных космических десантников Императора схлестнулись в безжалостной братоубийственной войне. Некогда эти непобедимые воины, как братья, сражались плечом к плечу во имя покорения Галактики и приведения человечества к свету Императора. Ныне их раздирает вражда. Одни остались верны Императору, другие же присоединились к Воителю. Величайшие из космических десантников, командиры многотысячных легионов — примархи. Величественные сверхчеловеческие существа, они — венец генной инженерии Императора. И теперь, когда воины сошлись в бою, никому не известно, кто станет победителем.

Миры полыхают. На Истваане V предательским ударом Хорус практически уничтожил три верных Императору легиона. Так начался конфликт, ввергнувший человечество в пламя гражданской войны. На смену чести и благородству пришла измена и коварство. В тенях поджидают убийцы. Собираются армии. Каждому предстоит принять чью–либо сторону или же сгинуть навек.

Хорус создает армаду, и цель его — сама Терра. Император ожидает возвращение блудного сына. Но его настоящий враг — Хаос, изначальная сила, которая жаждет подчинить человечество своим изменчивым прихотям. Криками невинных и мольбам праведных вторит жестокий смех Тёмных богов. Если Император проиграет войну, человечеству уготованы страдания и вечное проклятие

Эпоха разума и прогресса миновала. Наступила Эпоха Тьмы.

Тревога отравила воздух и сделала его горьким.

Это был страх, приводящий толпу в неистовство. Страх, от которого горели дома. Страх, попирающий закон и порядок, заставляющий брата идти против брата.

Страх перед ним. Перед его пришествием.

Ясновидец услышал звон колокола, шагая по улицам, черным от сажи спешно возведенного завода. Военная машина работала и здесь, как и во всяком другом мире его осажденной Галактики, поглощая жизни людей и выплевывая вместо них пули. От громкого нестройного звона невольно сжимались зубы и напрягались нервы. Он не имел отношения к религии, поскольку религия умерла. Звон колоколов пророчил гибель, он эхом раскатывался по всему району, между висящими трупами, между развалинами домов, порождая дальнейшие акты насилия и отчаяния.

— Конец близок! Он среди нас! — завывал оборванец, перешедший ясновидцу дорогу.

Судя по одежде, бедняга был литейщиком пуль. Его пальцы почернели от работы, но, предавшись отчаянию, он забросил все дела.

— Он пришел!

Брызги слюны скапливались на его нижней губе. Глаза горели лихорадочным огнем.

Один из сопровождающих вышел вперед, чтобы убить предсказателя, но ясновидец поднял руку, остановив его.

— Эти варвары ничем не отличаются от животных, — проворчал воин, не скрывая презрения.

— Возможно, — ответил ясновидец, — но они просто напуганы. А ты никогда не испытывал страха, экзарх?

Пристыженный воин поспешил занять свое место в свите.

Ясновидец обратил взгляд на бродягу, безмерно изумленного их странной речью — и языком, и манерой произношения, — и прижал к его лбу два пальца. Тот согнулся, упал на землю и замер.

— Нам некогда их всех успокаивать, — сказал воин, наблюдавший за ним. — Наш путь ведет к насилию.

Ясновидец вздохнул и кивнул:

— Как и каждый путь, уже пройденный нами.

Даже в этом захолустном мире приметы распада были очевидны. Знамена, провозглашающие верность Терре, гнили в грязи сточных канав. Мраморные статуи, увековечившие образ Повелителя Человечества, были сброшены с пьедесталов и едва виднелись под слоями пыли и сажи. Даже законники со своими палицами и щитами не могли навести порядок. А просвещение это обещало когда–то, но вместо него вернулись старые боги. И не только здесь, а повсюду. С ними нагрянуло безумие, обратившее людей друг против друга. Хаос.

Ясновидец знал обо всем этом. Все это он предвидел.

В отблесках далекого пляшущего пламени бесновались тени собравшихся мятежников. Жажда крови так сильно овладела толпой, что крики грозили заглушить звон колоколов.

Ясновидец поднял взгляд к линии горизонта, нарушенной красными отсветами отраженного огня. Между двумя башнями разрушенной казармы виднелся силуэт повешенного. На фасаде здания остался горделивый символ в виде сжатого кулака, держащего весы. Изображение оскверняло бранное слово, намалеванное краской. На теле повешенного были заметны следы побоев. Вместо глаз блестели свежие раны, одежда превратилась в обгоревшие лохмотья.

Ясновидец отвел взгляд. Рука крепче сжала посох. Крики вдали стали громче.

— Пойдем, они скоро вернутся.

— Нам нечего их бояться, — фыркнул воин.

— Верно, экзарх. Но эти люди повидали уже достаточно кровопролитий.

Совершенно нагой, он лежал в бьющемся сердце своего мира. Окруженный пламенем, едва очнувшийся от утробной дремы, он должен был умереть. Дым из открытых фумарол[1] окутывал его медленно пробуждающееся тело, скользил по блестящей, словно полированный оникс, коже. Он поднялся из лавовой колыбели так легко, словно из бассейна с холодной водой. На коже не виднелось ни шрамов, ни ожогов. Несмотря на колоссальный жар, он был полностью обновлен и невредим. Воздух, дрожащий от жара, насыщенный вулканическим пеплом, не годился для дыхания. И все же он дышал. Жил.

Хотя он вышел из колыбели полностью зрелым и невредимым, поначалу он шагал с трудом, как будто заново учился ходить. Он посмотрел на свои руки, огрубевшие от физического труда. Намного крупнее, чем у обычного смертного, они явно принадлежали великану, очень долго проспавшему, как в волшебных сказках древности. И он знал, что где–то здесь, точно в сказках, живут драконы…

Примитивные ступени, больше похожие на нагромождение каменных плит, вывели его из лавовой кальдеры вниз на вулканическое плато, где, развернутый наподобие одеяла, лежал плащ из шкур змиев. Гигант не знал, как плащ оказался здесь, но не сомневался, что он предназначен ему. Поэтому он вышел на плато, дошел до накидки и поднял ее, а затем набросил на смуглые плечи. Его глаза сверкнули в тени капюшона, оценивая гору.

На плато стоял огромный утес, зазубренный и грозный, с вершиной, скрывающейся за облаками серного дыма. Прожилки обсидиана сбегали вниз по его склонам, словно притоки невероятной реки. У подножия утеса они расходились по плато, и каменная поверхность напоминала здесь древнюю карту. Гигант провел пальцем по одной из линий, будто простым прикосновением мог прочитать ее историю. Плато отозвалось в руке вибрацией низкого гула, напоминающего о землетрясениях и древних зверях.

Хищники тоже были гигантами. Они тоже спали, но, вероятно, никогда не просыпались. Он ощутил их враждебное равнодушие к нему, угрозу, слишком незначительную, чтобы обращать на нее внимание. Это воспоминание повлекло за собой другое, которое заставило гиганта потянуться рукой к обломку камня, торчащему в его груди. Он почти забыл о нем, словно о незаметной занозе, только теперь вызвавшей раздражение на коже. Его пальцы едва успели прикоснуться к неровным краям камня, как вдруг раздался голос:

— Ты провел здесь несколько дней, Вулкан.

Гигант резко повернулся, глаза угрожающе сверкнули дьявольским огнем.

— Эта впадина, пусть громадная, была твоей могилой и твоей кузницей, — произнес иссохший старик.

Он сидел на корточках на верхушке скалы посреди моря лавы, окружающего плато. Его скрывали дым и потоки горячего воздуха, поднимающиеся от раскаленного камня, но он сидел там, глядя на собеседника. Он был реальным.

Губы великана шевельнулись:

— Я… — Процесс формирования слов тоже поначалу показался незнакомым, разговаривать тоже пришлось учиться заново. — Я Вулкан.

Это откровение сопровождал новый выброс пепла, едкого и колючего.

Но слова прозвучали как утверждение, а не вопрос.

Старик неторопливо кивнул. Он оперся на тонкий корявый посох, как нельзя лучше соответствующий своему хозяину, — закутанному в одеяния местного племени, сухощавому и босоногому, со смуглой, почти как у гиганта, кожей. На лице темнели отметины, начертанные сажей, и Вулкан знал, что это ритуальные знаки, но не мог вспомнить, что они означают. Старик прищурил глаза — миндалевидные, переливающиеся яркой голубизной. Во взгляде светилась энергия, удивительная при таком хрупком теле.

— Кто ты? — подозрительно спросил Вулкан.

— Я Смертельный Огонь, — ответил старик и отвесил неглубокий, но исполненный почтения поклон. — Здравствуй, Владыка Змиев.

— Смертельный Огонь — это гора, — возразил Вулкан, обводя жестом окрестности.

Старик снова кивнул:

— Да, я и есть гора, а гора — это я.

— То есть ты это так понимаешь?

— Будем считать, что да. Это намного проще, чем все иные объяснения.

— Откуда тебе известно мое имя?

— Я узнал это точно так же, как и то, что ты провел здесь несколько дней, Вулкан. Это самая глубокая кузница. Ты называешь ее Утробой, это место известно тебе и горе, его хранящей. Возможно, со временем о ней узнают отцы других, но пока — только ты.

Он снисходительно улыбнулся. Вулкан нахмурился:

— Не понимаю.

Его пальцы отодвинулись от горчащего в груди осколка.

Старик слегка повернулся и указал на камень посохом.

— Осколок осколка осколка, — таинственно произнес он. — Он ранил тебя. Убил тебя. На время.

— Значит, я мертв? — спросил гигант, отдернув руку, словно прикосновение к осколку снова могло призвать смерть. — И это преисподняя?

— Да, место действительно суровое, верно? — Старик улыбнулся. — Но нет. Совсем не так. Ты возродился, Вулкан. — Он показал на колыбель, откуда поднялся гигант. Она покоилась на вершине скалы, торчавшей из моря лавы и соединенной с плато каменными ступенями. Лава кипела и пузырилась, застывая тягучими потеками на поверхности темной скалы. — Я наблюдал, как ты входил в огонь, а затем появлялся из него. Ты возрождался, доходил до плато и возвращался. Никогда прежде ты не добирался до утеса и не поднимал свою старую мантию. Только молот.

Вулкан опустил взгляд на накидку из кожи змиев и запахнул ее плотнее.

— Какой молот? — спросил он.

Но его взор уже перешел со старика на узкую каменную тропу, ведущую с плато к сводчатому проходу и пещере, где отраженным огнем поблескивал металл.

Наковальня.

На ней лежала подсечка, инструмент кузнеца.

На шее Вулкана на цепочке висел талисман. Металл был прохладным, хотя еще недавно находился в лаве.

— Это я?..

— Выковал? Да, ты. Ты работал над ним несколько часов, хотя и не сознавал, что вкладываешь в свой труд.

Гигант снова посмотрел на старика:

— Я ничего такого не помню.

— Но ты помнишь все остальное, не так ли, Вулкан?

Тот опустил угрюмый взгляд на свои мозолистые руки, руки кузнеца, как будто их вид мог заполнить провал в памяти. Красивая подвеска была изготовлена из позолоченного металла, который смог выстоять перед кровью горы. В центре располагалось выпуклое изображение клыкастого змия, его окружало семь молотов.

— Их называли черными кузнецами, — пробормотал он. — Их, мастеров Ноктюрна, обрабатывавших металл еще в древности, до того, как мой отец меня отыскал.

— Твой отец? — многозначительно повторил старик.

— Мой создатель, — поправился Вулкан. — Я Его воин. Полководец Его армий. Я помню… Истваан, а потом… — Его лицо потемнело от воспоминаний. — Были свет и боль, — пробормотал он, нежно поглаживая пальцами талисман. — Макрагг… Я был на Макрагге. Копье, рожденное молнией…

Он отпустил талисман и потянулся к осколку, пронзившему грудь, но не дотронулся до него. Взгляд гиганта встретился со взглядом старика, не сводившего с него глаз.

— Я Вулкан. Я умер, по–настоящему умер, и вернулся.

В его памяти всплыла часть старой пословицы с Ноктюрна, упоминающей мертвецов. Они никогда не возвращались. Вернее, не возвращались такими, как прежде. Воспоминание предвещало боль.

Старик протянул руку за свой каменный столб, к другому краю обширного моря лавы.

Следуя за его жестом, взгляд Вулкана остановился на изгибе угольно–черной скалы, едва выступающей из магмы подобно плавнику. Раньше он не видел ее, хотя знал, что скала всегда была здесь. Странные руны, высеченные на поверхности камня, неярко светились.

— Ты должен выбрать темную тропу, Владыка Змиев. Она ведет к гибельному месту, но это твой путь.

Он говорил уверенно, хотя и с печалью в голосе.

— Мой путь?

— Твоя судьба.

Вулкан резко повернулся.

— Что тебе об этом известно? — с неожиданной яростью спросил он. — Ты, наверное, порождение моего больного разума. Такое я уже видел.

— Уверяю тебя, я настоящий, и я говорю правду. И ты сам это знаешь. — Он ткнул пальцем в сторону камня. — Это врата, волшебные врата, как ты мог бы сказать. Граница между царствами.

— И я должен пройти в эти врата?

— Ты чувствуешь, как возвращается твоя сила, Вулкан?

Тот опустил взгляд на свои руки, обдумывая ответ, потом сжал кулаки.

— Да.

— Хорошо. Под этой полостью есть склеп. Тебе придется взломать его, чтобы пройти сквозь врата.

Вулкан посмотрел вниз и увидел начало другой тропы, поглощенной лавой, но ведущей вниз с плато к тому месту, где якобы находились врата.

— Как?

Старик показал рукой на кузницу:

— Ты выковал не только талисман, Владыка Змиев. Смотри внимательнее.

На наковальне лежал огромный молот, двуручное оружие с оскаленной головой дракона на одном конце и торчащим шипом на другом.

«Урдракул, — пронеслось в мозгу Вулкана. — Опаляющая Длань».

— Ты должен спуститься в огонь, до самого низа этого озера… и расколоть дно.

— И открыть то, что лежит под ним?

— Да, но не сейчас. Твои сыновья уже близко.

Вулкан кивнул.

— Мои сыновья… — Он приложил руку к стене лавовой полости. — Ноктюрн снова погружается в дремоту. — Долгий выдох выровнял его дыхание. — Смертельный Огонь, — снова заговорил он, — зачем я здесь?

Но старик уже исчез, и Смертельный Огонь снова замолчал.

Эзекарр взрыл очередную порцию грязи и протащил свое тело по выжженной земле аванпоста. Колючая проволока разорвала эластичный уплотнитель на левой руке и прочертила тонкие серые царапины на броне цвета морской волны. Она опутала его, колючки впивались все глубже, отыскивая слабые места, крепко цепляясь и потихоньку выдавливая из него жизнь, словно питон, обвившийся вокруг своей жертвы.

Он слышал грохот их подошв по оружейным ящикам, слышал жужжание и треск клинков, режущих импровизированные заграждения.

Эзекарр продолжал ползти, чувствуя, как сквозь прореху в бронированной перчатке набивается грязь. Он где–то потерял палец. Возможно, при взрыве болт–снаряда. Он не мог вспомнить, когда это произошло. И еще он лишился ног, по крайней мере той части, что ниже коленей. Окровавленные обрубки, покрытые машинным маслом и грязью, ничем не могли помочь при движении. Неровные края искореженного металла брони цеплялись за проволоку, вызывая гримасу боли, когда колючки впивались в плоть.

Он посмеялся бы над их наглостью, если бы смерть не была так близко. А может, еще и посмеется, встретив своих убийц. Этим хладнокровным ублюдкам очень не понравится его непостижимое веселье. Им не понять. Война и потери лишили их такой возможности.

Где–то прогремел взрыв. Эзекарру не удавалось определить, что приглушило звук: плотная пелена дыма, большое расстояние или его слабеющие чувства. Он знал только, что враги уже внутри, за кордоном, который так яростно пытались удержать он и его братья. Стремительная атака произошла ночью. Недостаток света не мог стать препятствием для воинов обеих сторон, но он в некоторой степени замаскировал приближение этих фигур в черной силовой броне и превратил налетчиков в силуэты, неотличимые от силуэтов союзников. Атакующие получили секундное преимущество, а легионеры способны на многое даже в такой короткий отрезок времени.

Он и его братья промедлили. Не по обычным стандартам, конечно, а по тем, которые имели значение, — стандартам, позволившим их врагам прорваться.

Все началось с обстрела. Растягивающаяся линия огня издевательской усмешкой вспыхнула на северной стороне, где прежде располагался промышленный комплекс. Эзекарр со своими братьями еще днем сровнял его с землей залпами «Медуз», а потом рейдом танков «Поборник» с бульдозерными отвалами, сгребавшими мусор и оставшиеся тела. Это заняло несколько часов. Из местного населения были сформированы рабочие бригады. После заката, меньше чем за час после начала конфликта, когда численность и моральный дух сил обороны планеты упали до критического уровня, уцелевшие шестнадцать местных гарнизонов нарушили верность Терре и принесли присягу магистру войны, хотя сам он находился еще на противоположном краю сегментума.

Повсюду, словно ряды копий, выросли модульные наблюдательные вышки. Общественные здания и ангары были опустошены, укреплены и превращены в склады оружия. То, что не поместилось внутри, сложили и закрепили на муниципальной площади, где валялась обезглавленная статуя генерал–губернатора, которого постигла та же самая участь. Останки скульптуры превратились в щебень под гусеницами «Поборников».

Все это было сделано быстро, грубо и эффективно, но без излишнего кровопролития, а в результате получился центр снабжения размером в несколько городских кварталов. Эта операция была обозначена «Секундус». Эзекарр знал, что существует и «Прим», и «Терциус». Начальную стадию вторжения спланировали заранее. И успех превзошел ожидания.

Все это было тогда. А теперь он полз и еще был способен иронично отмечать, что оборона, построенная его братьями, обескровила его почти до смерти. Сквозь быстро рассеивающееся облако дыма он увидел перчатку брони цвета морской волны и решил, что пришло подкрепление. Он потянулся к ней, хотя усилие вызвало новую волну боли от натянувшейся проволоки.

Перчатка оказалась в его руке, но в то же мгновение он понял, что она уже не прикреплена к своему владельцу. Эзекарр с отвращением отбросил окровавленный обрубок. Судорожно втянув воздух, он продолжал извиваться, стараясь выпутаться из колючей проволоки, как вдруг в горле возникло жжение. Потом стало трудно дышать. Удушающий газ. Фильтр его шлема, вероятно, вышел из строя. Еще движение, и треснувшая линза рассыпалась. Мир стал настолько ярче, что свет причинял боль одному глазу.

Да, шлем определенно сломан.

Он уже поднес руку к застежке, чтобы снять его, когда заметил над собой тень. В нос ударил запах масла и сажи. Он посмотрел вверх и увидел ногу, закрытую броней. Расширяющаяся металлическая подошва и отчетливо слышный металлический скрип. Бионический протез. Ступня опустилась на его вытянутую руку, сломав два из оставшихся пальцев.

Эзекарр сдержал крик. Он даже сумел оглянуться, вывернув шею, и посмотреть на своего обидчика.

Сверху вниз с черного боевого шлема смотрел светящийся красный аугментический глаз. В сжатом кулаке воина потрескивал тяжелый молот. Он почти вздрагивал от сдерживаемой ярости. Кулак тоже был бионическим.

— Тебе надо бы следить за своей яростью, — сказал Эзекарр и второй рукой потянулся к пистолетной кобуре. — Она доведет тебя…

Разлом в горе зиял уродливой раной, истекающей огнем и дымом. С расстояния шестьдесят километров, под кроваво–красным небом, она казалась обычной трещиной, щелью в скале. Вблизи виделась бесконечной бездной беспросветной тьмы и неугасающего пламени. Ее недра кипели яростью и сулили одни лишь бедствия.

Корпус штурмкатера, пробивающегося сквозь пылевые вихри, заметно потускнел и покрылся разводами сажи. Потоки воздуха пытались его перевернуть, но двигатели, выбрасывая яркие вспышки, держали судно вдоль склона горы. Зарево магмы осветило оранжевым Змия — эмблему, украшающую борт, а блики от него в свою очередь проникли внутрь сквозь смотровые щели.

Два воина в пассажирском отсеке корабля оставались неподвижными, несмотря на жестокую тряску.

Зитос опирался о свой громовой молот, плотно прижав оголовок оружия к вибрирующему полу. Крупные руки, закованные в броню рукавиц, обхватывали рукоять и то сжимались, то разжимались. Его шлем, удерживаемый магнитным зажимом, лежал рядом, скалясь на движущиеся тени.

Лоб воина касался согнутых пальцев. Закрыв глаза, Зитос дышал ртом медленно и размеренно, наполняя кабину запахом угля и пепла. Поговаривали, что родичи Вулкана дышат огнем горы. В данном случае так и было.

Абидеми пел. Сидя напротив сержанта, он во весь голос распевал о Ноктюрне и могучих змиях, об их величии, бесстрашии и неудержимой мощи. Свой меч Драукорос он, не вынимая из ножен, обеими руками держал на коленях. Прежде клинок принадлежал Нумеону, но теперь перешел к другому владельцу, чтобы продолжать сражаться и прославлять имя мастера. Абидеми не сомневался: когда придет его черед, следующий воин возьмет этот меч. Это был драконий зуб, разновидность клинка, который могли выковать лишь немногие кузнецы Ноктюрна. Его зазубренное лезвие рассекало даже многослойный керамит и адамантий.

Саламандры любили давать имена своему оружию — не такое уж редкое увлечение среди легионеров, но ему следовали абсолютно все воины Восемнадцатого. Сила жила в именах. Чем лучше прозвание, тем могущественнее сила. Меч, не имеющий имени, оставался просто мечом. А с именем — превращался в нечто иное. Он обретал дух.

— Гарго, — заговорил Зитос хриплым, но достаточно сильным голосом, чтобы быть услышанным в воксе.

Он так и не открыл глаз, только пошевелил губами, напоминая статую из оникса и темного нефрита, сидящую в противоперегрузочном кресле и олицетворяющую нетерпение.

Абидеми прекратил пение и сидел неподвижно, уставившись в темноту.

— Должен ли я вести корабль в пылающую бездну, брат? — из кресла пилота спросил Иген Гарго.

— Ты должен исполнить волю Вулкана, — ответил Зитос, все так же не открывая глаз.

— Я не вижу и не слышу его, оттого не могу точно знать его волю, брат.

— Наш черный кузнец, кажется, немного… напряжен, — предположил Абидеми.

Зитос улыбнулся:

— Надо проявить больше чуткости?

Абидеми откинулся назад в кресле, насколько позволила силовая установка его доспехов. Всем своим видом он выражал полную беспечность.

— О, я бы не заходил так далеко. Но мне совсем не хочется врезаться в выступ Смертельного Огня. По крайней мере, Вулкан может это увидеть.

На этот раз Зитос рассмеялся и открыл глаза, продемонстрировав Абидеми хищный оскал.

— Смерть на склоне горы или смерть внутри горы — все равно смерть.

Абидеми обдумал его слова и безразлично пожал плечами:

— Что ж, раз уж мы рождены в огне…

Зитос кивнул, прекращая беззлобное подшучивание над Гарго.

— Значит, пепел и пламя, — сказал он и снова активировал вокс. — В бездну, черный кузнец. В пламя и преисподнюю Смертельного Огня. Там ждет нас наш отец.

Гарго ничего не ответил. Он услышал по воксу пение Абидеми и свирепо усмехнулся.

Штурмовой катер резко накренился, крутой поворот вызвал яростные вспышки и пронзительный вой стабилизаторов.

Они понеслись к трещине в склоне горы. Пламя лизнуло корпус, оставляя на бронированных пластинах новые отметины. Куски шлака посыпались на нос корабля, и отдельные фрагменты так и остались на поверхности, все еще продолжая тлеть. Гул растревоженной земли усилился до невыносимой мощности, его вибрация сотрясала кости и сам остов катера, как будто разъяренный великан тряс его, зажав в кулаке. Потрескивающая темнота вулканического облака окутала корабль со всех сторон.

Но корабль нырнул в гору и исчез, оставив позади дурные предчувствия и посрамив темноту.

За остеклением кабины перед пилотским троном Гарго зияла полная темнота. Волна пепла и сажи прокатилась по наклонной поверхности, ограничив возможность управления исключительно сенсорами.

Это был самый настоящий полет вслепую. Летчик прислушивался к доносящимся снаружи звукам, определяя высоту тона и угол направления горячего воздуха, поступающего из горы навстречу катеру. Он держался лицом к потоку, стараясь не допустить неверного поворота, который неизбежно бросил бы их прямо в скалу.

Модель катера называлась «Громовой ястреб». Боевая машина, нашедшая применение во время войны, хотя и мало используемая в Великом крестовом походе. Он не обладал размерами и грубой мощью «Грозовой птицы», зато имел преимущество в маневренности. Но каким бы крепким он ни был, столкновение со скалой внутри вулкана неизбежно закончилось бы его гибелью. Потому–то Гарго очень внимательно прислушивался, стараясь избежать катастрофы.

Почти через минуту остекление стало очищаться. Жар лавы, наполнявшей бездну, выжег всю налипшую на него сажу.

Гарго стиснул зубы и потянул на себя штурвал.

— Кровь Ноктюрна!

Двигатели отозвались на резкий подъем пронзительным визгом, но опасность столкновения миновала.

Пилот выровнял корабль, уменьшил частоту биения сердец и, оглядевшись по сторонам восторженно вздохнул. Перед ним раскинулась пещера, огромная, словно целый город. Трещина в её стенах уходили в глубину, окутанную дымом, гигантскими изогнутыми когтями. Море лавы выбрасывало огненные щупальца, поглощая расплавившиеся обломки скалы. Пламенные столбы, несмотря на свою недолговечность, вызывали благоговейный трепет. Плотные тучи сернистого газа завивались замедленными смерчами и грозили рассеяться в любой момент, но на пути их поджидали всё новые и новые выбросы. Покатый потолок далеко наверху ощетинился каменными копьями сталактитов, истекающих едкой щелочью и коррозионными газами.

Но какое бы сильное впечатление ни производила пещера, оно меркло в сравнении с её обитателями.

Гарго видел их сквозь клубящуюся пелену пепла…

Настоящие великаны, защищенные броней находящих друг на друга пластин, каждая из которых не уступала величиной прорывному щиту. Зубы длинные, словно копья. Они сидели, свернувшись в нишах стен, сверкая рубиново–красными глазами. С обнаженных клыков стекала слюна, разъедающая камни в тех местах, куда попадали капли. Тёмные кожистые языки мелькали в воздухе, как будто в попытке поймать что–то съедобное.

Несколько существ недовольно зарычали, пробудив эхо в стенах пещеры. Большинство ограничились безразличным наблюдением. Как ни странно, появление корабля их нисколько не встревожило.

— Змии… — Прошептал Гарго.

Глубинных змиев мало кто видел, и ещё меньше было тех, кто остался после этого в живых. А теперь Гарго вывел корабль прямо в их гнездо. В слепом полёте Саламандры спустились намного ниже, чем предпологали.

— Братья… — осмелился произнести он, хотя и постарался, чтобы его голос в воксе звучал спокойно, — из осторожности или в знак почтения, он сам не знал

Один из самых крупных змиев величаво развернулся. В его пасти мог легко разместиться весь штурмовой катер целиком. Змий остановил на судне настороженный взгляд, но потом скользнул на лавовое море, на мгновение показал увенчанный огромными шипами хвост и ушёл в глубь.

— Я с трудом верю своим глазам, — прошипел Зитос. — Будь здесь особенно бдителен Гарго. Это уже не царство людей.

— Как, по–твоему, сколько их здесь? — спросил Гарго.

— Столько, что десять раз хватит порвать на части и катер, и нас вместе с ним, — ответил Зилос.

Абидеми при виде развернувшейся вокруг картины потерял дар речи.

Пещера тянулась бесконечно, а там, где лава доходила до её края, огненный поток низвергался в ещё более глубокою полость. Жаркая вибрация, видимая над пропастью, говорила о том, что внизу тоже бушует пламя.

Саламандры входят в сердце горы Смертельного Огня

Гарго направил катер вниз, но предпочел медленное снижение по спирали, чем стремительный спуск.

В разрыве между клубами дыма показался небольшой скальный выступ в виде ровной площадки.

— Кровь Ноктюрна! — снова воскликнул Гарго, увидев на выступе человеческую фигуру, казавшуюся в этом подземелье такой же неуместной, как и штурмовой катер.

Вулкан в полной броне и с прижатым к груди молотом следил за приближением катера. Как только судно подошло почти вплотную, Владыка Змиев поднял оружие, и тогда Гарго остановил катер и выдвинул передний трап.

— Это он и есть? — спросил Абидеми, когда они приблизились и уже можно было разглядеть искусно сработанные и богато украшенные доспехи примарха.

Зитос нахмурился и обернулся:

— А кто же ещё?

— Нет, — настаивал Абидеми, давая понять, что этот вопрос мучил его уже давно, — это прежний он?

Зитос не успел как следует обдумать вопрос. Выступ, на котором стоял Вулкан, начал трескаться. Под ним зияла бездонная огненная бездна, но примарха это, похоже, ничуть не беспокоило. Носовой люк открылся, готовый его принять, и Вулкан одним прыжком оказался на борту.

Приземляясь, он пригнулся и опустил голову. Молот коснулся согнутых коленей. Между закрывающимися створками люка Зитос и Абидеми увидели, как скальный выступ за спиной примарха окончательно рассыпался. Осколки медленно, словно нехотя, падали вниз, исчезая в бездне.

— Отец, — произнес Зитос и преклонил колени перед своим примархом.

Абидеми последовал его примеру.

— Встаньте! — приказал Вулкан.

Его взгляд был не менее грозным, чем взгляд глубинных змиев, виденных в пещере, но ещё более устрашающим.

От Вулкана исходила энергия столь же яркая и опаляющая, как пламенеющее сердце горы, где он, вероятно, обрёл второе рождение. Таинственная аура окутывала его мерцающей живой дымкой, словно блеск только что откованного клинка.

Неукротимый властитель предстал перед ними во всем своем боевом великолепии.

Воины мгновенно повиновались.

Вулкан тоже выпрямился, намного превосходя ростом своих сынов, и его длинная мантия из шкуры змия взметнулась за плечами величавым знаменем. Осколок больше не торчал в его груди, а был спрятан в ножны на поясе наподобие гладия. И ещё у него появился амулет в виде большого диска с изображением семи молотов.

Изображения драконов и змиеподобных существ на зеленой чешуйчатой броне примарха сверкала золотом. Украшенные зубцами перчатки заканчивались когтями, а с продолговатого шлема, закрепленного на бедре, яростно скалилась драконья морда. Красные смотровые щели глядели с лицевой пластины бесстрастно и безжалостно.

— Три сына, — произнес он глубоким, словно раскаты грома, голосом, — вы пришли.

Зитос не сразу понял смысл его слов.

— Как ты и приказал, владыка. И мы никому не сказали о твоём чудесном возвращении.

Вулкан кивнул и приложил руку к стене корабля.

— Отличный катер, — сказал он, окинув судно оценивающем взглядом. — Он хорошо нам послужит.

— «Вулканис», — сообщил Гарго название катера.

— Но я хотел бы спросить, как именно он нам послужит, владыка Вулкан, — заговорил Зитос. — Я пытаюсь понять, как мы найдём потаённый путь.

Вулкан хлопнул его по плечу закованной в броню рукой:

— Скоро, Барек, я обещаю, ты обо всём узнаешь. И ты, Аток, — добавил он, глядя на Абидеми. — Я не намерен таить секретов от моих сынов. Но нам нельзя здесь задерживаться. Это опаснее, чем вы можете себе представить. — Он улыбнулся, но выражение его лица привело Зитоса в ужас. — Нам надо спуститься ещё ниже.

Гарго вёл катер по подземному царству, руководствуясь лишь указаниями Вулкана, звучащими в воксе. В темноте бушевали огромные вулканы лавы, но их света хватало лишь на то, чтобы сгустить тени. На корабль набегали бесконечные волны дыма, насыщенного пеплом и сверкающего искрами ещё горящих частиц.

Повинуясь голосу Вулкана, Гарго направлял машину всё глубже, но самой нижней точки горы они ещё не настигли. Саламандры заметили, что вокруг стали происходить изменения, которые примарх либо не видел, либо умышленно игнорировал. Строение скал становилось иным — здесь оно напоминало шершавую чешую. Обломки и выступы породы, во много раз превосходящие катер размером, казались влажными и гладкими, не похожие ни на камень, ни на землю. Скорее на кость. Широкие входы в пещеры окружали костные сталактиты и сталагмиты, странным образом расположенные рядами и частично одинаковые. Вулкан набирал для Гарго трещины, расщелины и древние тоннели, но держась поодаль от клыкастых пещер, хотя и не раскрывал причины.

Низколетящий катер пересекал поток лавы, как вдруг из тягучей поверхности вздулся огромный бугор, едва видимый в темноте и внушающий ужас.

— Иген, держись края тоннеля, — прошептал Вулкан.

Подобная предосторожность настолько встревожила Зитоса, что он невольно вздрогнул.

Лавовое вздутие поднялось ещё немного, и в центре появилась темная щель зрачка. Медленно скользнувшая по нему мембрана открыла маслянистую склеру. Затем бугор, словно тонущий в море остров, снова погрузился в огненную пучину. После этого примарх перестал шептать и заговорил в полный голос.

Зитос ничего не сказал, но услышал напряженный скрип металла и понял, что крепко сжимает свой молот. Он выпустил давно задерживаемый в груди воздух и охрипшим голосом прошептал:

— Это и есть тёмный путь?

Обилие пепла и падающих хлопьев сажи вполне соответствовало такому названию.

— Мы уже близко, — ответил Вулкан. — Осталось совсем немного.

Абидеми неуверенно оглянулся на Зитоса и жестом указал на примарха.

Тот сидел с закрытыми глазами.

Стена тоннеля, видимые через смотровые щели, дрожали. Сначала Зитос решил, что это эффект раскалённого воздуха, но затем сообразил, что дело совсем в другом.

— Она движется, — сказал он, не в силах побороть хрипоту. — Скала…

— Живая? — подсказал Вулкан.

Зитос кивнул. Вулкан, вероятно, понял это по гулу и лязгу доспехов.

— Это не скала, Барек.

— Тогда что?.. — изумился Абидеми.

— Это змии мира, старейшие ур–змии Ноктюрна, такие древние, что стали мифом.

— Но я вижу их, владыка. Это не миф.

Вулкан рассмеялся гулким, тревожащим смехом.

— Само это место — уже легенда, — сказал он. — Кроме вас, никто и никогда этого не видел. Эти ур–змии и есть Ноктюрн. Переплетённые навеки, они обвиваются вокруг его сердца, а их дыхание определяет движение земли.

Он обернулся, и глаза сверкнули красным заревом, словно пламя кузницы.

— Это волнует вас, мои сыны?

— Это выше моего понимания, — произнёс Зитос, не веря своим глазам, которыми уставился собственную дрожащую ладонь.

Горло у него внезапно пересохло, лишив возможности говорить.

Абидеми обеими руками сжал меч Нумеона, но тоже ничего не ответил.

— Это нечто большее, чем первобытный страх, — поведал им Вулкан. — Поэтому вас не может полностью защитить даже генетическое мастерство моего отца.

— Я испытываю какое–то странное чувство, — сказал Зитос, сумевший унять дрожь в руках.

Он даже усмехнулся, словно высмеивая свои эмоции.

— Расслабьтесь, сыны мои. Ур–змии спят, как спали тысячу лет. Вы стали очевидцами их покоя, дремоты богоподобных существ.

— А что им снится, владыка? — спросил Абидеми.

Зубы Вулкана ярко блеснули белоснежным полумесяцем:

— Огонь.

Длинный узкий тоннель вывел их в просторную тёмную полость, и Гарго направил катер к краю лавовой реки. Тягучий поток стекал в неглубокий бассейн, а дальше переливался через плоский выступ скалы, разделяющий его на две части.

— Вот оно, — сказал Вулкан. — Иген, спускайся вдоль скалы до самого дна.

Штурмкатер накренился, а потом медленно повернул, следуя пологому склону скального выступа. Фонарь кабины заволокло узкой облачной лентой, но всего на несколько секунд. Затем последовала вторая, такая же пелена, потом ещё одна и ещё, и катер проходил сквозь них, пока через разводы налипшего пепла не показалась следующая огромная пещера. На дне пещеры разлилось обширное море магмы, бурлящей и почти скрытой густыми испарениями. Её сияние разливалось по стенам пещеры, заставляя тени метаться, словно одержимые. В центре, словно вызывающе выставленный подбородок, выступала плоская округлая площадка. Камень блестел прожилками вулканического стелка, тянувшимся до самой скалы.

— Сюда, — скомандовал Вулкан. — Сажай нас здесь, Иген.

Катер полыхнул тормозными двигателями и, приподняв нос, опустился на площадку. Из нижней части корпуса вышли опорные стойки с когтистыми опорами впилась в скалу, подобно лапам хищной птицы из адамантия.

Вскоре вой турбин утих до негромкого жужжания, разгоняемые ими вихри пепла превратились в расходующиеся облачка, носовая аппарель опустилась, и посадка была завершена.

Вулкан первым вышел в сияние магмы.

Спустившийся за ним Зитос оценил обстановку. Он заранее надел шлем, хотя видел, что его примарх этого не сделал.

— Владыка, атмосфера… — заговорил он, следя за предупреждениями доспехов об опасно высокой температуре и концентрации токсичных газов в воздухе.

Вулкан отмахнулся от его предупреждений, даже не выслушав их до конца:

— Это пустяк, Барек. Просто не снимай пока шлем.

К ним присоединился Абидеми, а мгновением позже из рубки спустился и Гарго. На кромках корпуса, где покрытие было самым тонким, краска пузырилась от жары, и в трещинах проглядывал металл.

— Он не надел шлем, — тихо заметил Гарго, показывая на примарха.

— Я знаю, — ответил Зитос, выглядывая вперед из–за спины Вулкана.

За краем площадки, где приземлился катер, виднелись грубо вырубленные ступени, ведущие к каменному столбу с кальдерой на вершине, испускающей легкий дымок. Кровь горы здесь заметно иссякла, превратившись в бледно–желтые раскаленные наносы, и Зитос заметив силуэт в середине кратера, сердцем почувствовал нечто очень важное.

Силуэт напоминал человеческий зародыш…

Зитос не осмелился задать вопрос, только искоса

взглянул на примарха.

Тот даже не заметил этого. Внимание Вулкана было сосредоточено на каменном столбе, поднимающемся над лавой. Затем, словно не обнаружив того, что надеялся увидеть, он отвел взгляд. Стоя на краю площадки, он обернулся к сыновьям:

—Это подземная кузница, Утроба. — Он указал на узкую тропинку, ведущую с плато к проему в стене основной пещеры. — Здесь я выковал свои доспехи.

Зитос разглядел наковальню и аккуратно сложенные на ней инструменты кузнеца. Её края еще светились жаром, и он даже представить себе не мог, какие чудеса могли здесь твориться.

Голос Вулкана прервал его недолгую задумчивость

— Пойдемте, мои сыны, — позвал их примарх.

Вторая цепочка ступеней, с противоположной стороны от той, что вела к кузнице, была выбита в скале и, извиваясь, уходила к ущелью настолько широкому, что туда прошел бы и штурмкатер.

В разломе стояла неровная арка из чёрного как ночь камня.

В ней зияли самоцветы, некоторые величиной с боевой шлем Зитоса, другие — со сжатый кулак. Камни излучали неприятный зеленоватый свет. Поверхность скалы испещряли руны, казавшиеся гладкими и в каком–то смысле органическими.

— Кость?!. — изумленно воскликнул он. — Все это состоит из кости. — Зитос обернулся к задумчиво наблюдающему за ним Вулкану. — Мне известна только одна раса, строящая из такого материала.

— Эльдары, — сказал Гарго, крепче сжимая прихваченное из катера копье.

Оно было таким же, как и оружие, закрепленное на гравицикле, только более затейливо украшенным и с огнеметом, закрепленным на рукояти чуть ниже наконечника.

— Мистические врата, — пояснил Вулкан. — Скрытые в сердце Смертельного Огня, они стояли здесь еще до Н’бела. Ими пользовались работорговцы, разорявшие Ноктюрн. Племена наших древних предков не могли противостоять такому коварству

— Трусы, — сплюнул Зитос.

Во время Великого крестового похода Зитос участвовал в освобождении многих миров, попавших под гнет эльдаров. Он с радостью уничтожал чужаков, и, хотя многие верили в существование нескольких непохожих друг на друга ветвей этой расы, он не делал между ними различия. Но эти врата явно имели отношение к худшей из разновидностей эльдаров. Они оскорбляли Зитоса одним своим видом.

— Ты привел нас сюда, чтобы уничтожить их, отец? — спросил Абидеми, взявшись за рукоять Драукороса.

— Нет, — возразил ему Гарго, ослабив хватку на древке копья. — Отец хочет, чтобы мы воспользовались ими. Не так ли, владыка?

Вулкан кивнул:

— Они были разрушены и спрятаны здесь, в самой глубине мира. С их помощью мы выйдем на тёмный путь. В Комморраг.

— А куда мы направимся отсюда? — спросил Зитос, не спуская глаз с врат из опасения, что оттуда что-нибудь появится.

Вулкан позволил навершию своего молота удариться о землю. Удар вызвал вибрацию рукоятки, отозвавшейся негромким, но отчетливым звоном металла.

— К Терре.

Звон продолжался и даже усиливался. Скала под ногами задрожала.

— Не бойтесь, мои сыны, — ободрил их Вулкан. — После того как мы пройдем в них, они рухнут, но сейчас нам надо поторопиться.

Зитос ощутил первый порыв ветра, а потом увидел расползающуюся по поверхности врат трещину. Она все увеличивалась и разветвлялась, словно пойманная молния. Ветер перерос в бурю, удивительно холодную, несмотря на жар горы и его доспехи. На щитке шлема появилась изморозь. Внизу послышался угрожающий гул земли. Колдовской холод и природное пламя вели борьбу за превосходство.

Вулкан поднял молот; упавший сверху осколок скалы отскочил от его наплечника, словно дождевая капля.

— Пора.

Ему никто не возразил, только Гарго бросил взгляд назад, на разрушающуюся скалу.

— Иген, — мягко поторопил его Вулкан.

Гарго, словно очнувшись ото сна, кивнул и зашагал к катеру, все еще стоявшему на площадке.

К тому времени, когда примарх и легионеры поднялись на борт и катер начал подниматься, в чародейских вратах разыгрался настоящий шторм. Через закрывающийся люк Зитос видел налетевший шквал грозных темных молний. Затем аппарель сомкнулась с корпусом, и больше ничего не было видно.

Штурмкатер, яростно завывая турбодвигателями и преодолевая сопротивление восходящих потоков с горы, стал поворачиваться. Едва начался подъем, как по корпусу забарабанили обломки скалы.

Зитос обменялся взглядом с Абидеми, почти не сводившим глаз с потолка.

«Мы слишком задержались и теперь никуда не улетим», — говорили его глаза.

Сквозь смотровую щель в лицо Зитоса ударил свет огненного копья. Оно взмыло вверх и превратилось в пылающий столб, протянувшийся от разбушевавшейся лавы до самого свода пещеры.

Через миг взметнулся второй гейзер горящей магмы. Затем третий и четвёртый, пока пылающие столбы в ярости вулканического извержения не поднялись повсюду.

Внезапно левый двигатель взорвался, и катер резко накренился, опустив правое крыло. Струя пламени лизнула бронированный борт, и в это мгновение площадка раскололась, не выдержав натиска лавы. Зитос ощутил жар даже через боевой шлем. Темнота кабины на несколько секунд отступила перед вспышкой резкого света.

Если им суждено здесь погибнуть, они, по крайней мере, умрут вместе со своим примархом.

Несмотря на сильную вибрацию машины и неудержимую ярость горы, пытавшейся пронзить его огненными копьями, примарх хранил молчание. Он опустился на одно колено в центре кабины, прислонив молот к ноге, и не двигался.

Зитос посмотрел на Абидеми, забравшегося в противоперегрузочное кресло, и последовал его примеру под вой тревожных сирен, едва слышных в грохоте бушующей снаружи бури. Он уложил на колени громовой молот, как делал это прежде. Стены катера тряслись так, что стучали зубы. Голова раскалывалась от боли. Он опустил голову как делал это прежде. Закрыл глаза, как делал это прежде. И замер.

Абидеми пел. Он пел о Ноктюрне и глубинных змиях. Он пел о древних племенах. Перекрикивая грохот горы, он пел, не переставая, под нарастающий рев двигателей, уносящих «Вулканис» навстречу сверхъестественной буре.

Огонь, свет и бешенство бури исчезли. Осталась только темнота.

Нарек из Несущих Слово добрался до подножия горы, как вдруг услышал гром. Позади остался потрепанный гравицикл, исчерпавший топливный ресурс настолько, что двигатели уже не могли его поднять. Он использовал его полностью, как использовал полностью любые вещи. Даже если он успеет добраться до машины, толку от этого не будет.

Он выгнул шею, глядя вверх, и неслышно выругался.

Он уже переждал одну бурю. Гора должна была успокоиться, а она снова разбушевалась.

На полпути через каменистую осыпь он ощутил, как задрожала под ногами земля. Сверху раздавался грохот горы, а из трещины, к которой он стремился, произошел выброс. Полоса едко–желтого облака, насыщенного удушающим пеплом, разошлась в обе стороны, затмив и без того скудный солнечный свет.

За все время, пока он преследовал штурмкатер, на унылом плато не встретилось никакого укрытия. Ему повезло, что по пути попался гравицикл. Еще больше повезло, что его водитель был один. Он убил воина, не потратив ни одного заряда. Охотник должен обращаться с ножом так же хорошо, как и с винтовкой. Это известно каждому рядовому вигилятору, а Нарек был далеко не обычным вигилятором.

Но теперь ему не помогли бы никакие навыки владения оружием. И силовые доспехи, как он догадывался, — тоже. Прикрывающая от песка накидка, взятая у убитого водителя, отвела большую часть летящего пепла, но она была здорово изношена еще до того, как он добрался до этой серой пустыни, и теперь несколько механических узлов мучительно поскрипывало при каждом движении. Плащ из шкуры ящера Нарек оставил. Бесчестье тоже должно иметь свои пределы. Но теперь он уже жалел, что не прихватил и это дополнительное средство защиты.

Он посмотрел на восток, бросив взгляд поверх покореженного наплечника.

Овраг, где он укрывался до этого, остался далеко позади, а приближение очередного буйства стихий было неизбежным. Попытка переждать бурю здесь могла закончиться однозначно. Следовательно, оставалась расщелина. Он видел, как туда нырнул штурмкатер, а потому мог предположить, что внутри больше шансов на выживание. С другой стороны, все легионеры Восемнадцатого были в некотором роде мазохистами и фаталистами… Нарек не исключал, что они проникли внутрь горы с целью совершить самоубийство.

Некоторые из его бывших кузенов отличались большими странностями. И не только бывших, если хорошенько подумать.

Он закрепил длинноствольную винтовку на сбоящей силовой установке брони и пустился бегом. Накидка яростно захлопала за плечами. Послышался отчетливый стон доспехов. Казалось, что жалуется каждый узел, каждое соединение.

— Заткнитесь! — огрызнулся Нарек, торопливо карабкаясь по неровному склону.

Позади в земле появилась трещина, и на ретинальных дисплеях вспыхнуло предупреждение об опасном возрастании температуры.

Он побежал еще быстрее.

Справа вырвался фонтан испарений, и ему пришлось свернуть влево, чтобы избежать ливня едкой кислоты. Вонь горящего керамита пробилась сквозь фильтр дыхательной маски. Вспыхнул еще один тревожный сигнал, говорящий о повреждении доспеха.

Нарек продолжал подъём под градом падающих камней уже почти на четвереньках. Налетевшая туча пепла оказалась слишком большой, чтобы от нее увернуться, и он активировал охотничий режим, помогающий ориентироваться в условиях темноты и плохой видимости.

— Жгучий ад! — выругался он, когда мир вокруг превратился в очень тусклую картинку, и горько усмехнулся иронии своих слов.

Впереди в ослепительно–белых вспышках темнел утёс, и Нарек приготовился к очередному восхождению. Он вытащил нож, надеясь, что клинок найдет опору там, где не смогут зацепиться руки. Уже присев перед прыжком, он в последний момент остановился: земля перед ним разошлась, преградив путь изломанной расселиной. Нарек едва не упал от неожиданности и был вынужден встать на одно колено.

Расщелина разошлась еще шире, и в глубине замерцал неровный свет. Сигнал опасности перегрева замерцал интенсивнее, а утес словно отдалился от него.

Трещина в склоне горы находилась сразу за утесом, но она была уже едва видна. Утес казался недосягаемым

Нарек оглянулся и обнаружил окружающий его ручеек лавы. Скала под ногами начала разламываться и спереди, и сзади, пока не остался быстро уменьшающийся островок, в центре которого стоял воин.

Он пришел сюда с целью убить примарха. В Галактике и в войне, которая все быстрее утрачивала смысл, это было единственное, к чему он стремился. Но и эта миссия провалилась, так что ему оставался один выход.

Нарек остановился и выпрямился. Подняв руку, он отстегнул шлем и выпустил его из пальцев, облаченных в бронированную перчатку, как только шлем освободил голову

А потом рассмеялся.

С громким мрачным хохотом он проклинал богинь судьбы, приведших его сюда, и клялся отомстить им, если только месть доступна после смерти. Его бывшие кузены из Восемнадцатого в это верили. Возможно, Нарек зря считал их полными безумцами.

— Иди, огонь! — кричал он, нисколько не сожалея о своих деяниях, мелькающих перед внутренним взором. — Иди, смерть! Иди, ад, посмотри, достоин ли ты Бартузы Нарека!

Он закрыл глаза и успокоился, ожидая конца.

Пока не услышал голос:

— Ёще не время.

Нарек открыл глаза. Буйство вулкана, казалось, затихло, как будто рев бури доносился откуда–то издалека или со дна моря.

Перед ним стоял старик, изможденный, с тонкими, хрупкими руками, в грубой одежде и с узловатым посохом.

— Я считал, что смерть выглядит более внушительно, — искренне удивился Нарек.

— Еще не время, Носитель Слова. Тебе еще рано умирать.

Нарек вдруг осознал, что старик должен был задохнуться от ядовитых испарений либо превратиться в пепел от жара, но, похоже, его нисколько не беспокоило ни то, ни другое. Только из–за одного этого стоило прислушаться к его словам.

«Наверное, я сошел с ума», — решил он.

Старик прищурил глаза, и только тогда Нарек разглядел их форму и цвет.

— Ты не смертный, — сказал он, почти не замечая раскалывающейся вокруг них земли.

Если он всё–таки умер, и это какой–то странный ритуал падения в преисподнюю, пусть все идет своим чередом.

— Я смертен, но не такой, как ты. Впрочем, мое происхождение и судьба значения не имеют. Сейчас для нас важнее всего твоя цель.

— Цель? — Нарек нахмурился. Жжение на коже ослабло. Даже тучи пепла и град падающих с горы осколков замедлили свое движение. — Кто ты? Почему ты не погиб?

Старик усмехнулся, как будто услышал пустяковый вопрос.

—Не бойся, Носитель Слова, — сказал он и, протянув руку, приложил ладонь к груди Нарека, когда–то украшенной символом книги, — с Ноктюрна ведет не один путь.

— Я ничего не боюсь.

— Я тебе верю. И предлагаю закрыть глаза.

— Закрыть…

Время возобновило свой обычный бег, и Нарек закрыл глаза перед пирокластическим облаком, а рев горы стал таким громким, что превратился в тишину.

Всё начинается с темноты.

Темноты наверху, которую с оглушительным грохотом раскалывают трещины из света.

Темноты внизу, более плотной, осязаемой, постоянно меняющейся.

Его броня окрашена в тот же цвет, но темнота внизу почему–то чернее, чем его славный доспех.

Он стоит на четвереньках, пытаясь подняться, но не может. Его настигает новый удар, и появляется боль. Она соперничает с яростью, отвращением, возмущением и скорбью. За круговоротом эмоций трудно уследить, ещё труднее подчинить его холодной логике.

Побеждает гнев, жаркий и желанный. Необходимый. Обязательный для выживания.

Сын Железа, словно жалкая тварь, карабкается, протискивается между наголенниками и сабатонами.

Железные пальцы тянутся вперед, как хищные когти, но их добычей становится лишь горсть пропитанной кровью земли.

Крепкая рука под его локтем обеспечивает необходимую опору, и он поднимается на ноги. Гул цепного топора становится громче. Сострадательный брат принимает удар на себя, и горячая эманация его последнего мгновения бьет в лицо Сына Железа яростным ливнем.

Он отмахивается, поглощенный горем утраты, но тоска заставляет его двигаться дальше. Цель близка. Он видит ее, осталось совсем немного, хотя ему кажется, что ради этого ему пришлось пересечь бездну. К нему подтягиваются другие. Не все они — его родичи, и их боевое искусство отличается от мастерства, усвоенного Сынами Железа.

Он рвется вперед, забыв о воинских навыках, но ярость усиливает его удар и прорывает защиту противника. Его кровь окрашивает черноту доспеха, и этого достаточно. Он продолжает идти вперед, пока не достигает своей цели.

Снова на четвереньках. Приевшийся повтор. Он вытаскивает нож и начинает резать. Кусок отрезан, но бродячий пес, схвативший его, уже сбежал. Древняя пословица помогает превозмочь туман, неохотно расходящийся под натиском разума.

Сухожилия так крепки, что больше похожи на металлические тросы, чем на плоть. Кровь горяча, настолько горяча, что способна оставить шрам. Она прожигает броню, выдерживающую кислоту. Последний взмах ножа, и добыча у него в руке. Она мерцает, холодная на ощупь, но не мертвая. Нет, внутри еще что–то обитает. Сын Железа пытается не поддаться ужасу при виде своего собственного отражения. Его лицо залито кровью, рассечено во многих местах. Лицо призрака, который говорит и ходит как человек.

Он убегает, спотыкаясь и падая, но железные братья окружают его кольцом, защищая от погони голодной стаи.

Он карабкается наверх. Гора мертвых тел расползается под ногами. Она стала выше, намного выше, чем он помнил. Монумент бойне.

Это нельзя было назвать полной темнотой, поскольку даже в полной темноте есть какой–то намек на свет. Здесь же ничего подобного не наблюдалось. Где-то в глубинах таились не просто тени, а пятна чего–то противоположного, даже противодействующего свету. Тьма здесь обретала вещественность, и ее присутствие не просто вызывало тревогу, но создавало ощущение неестественности, противоречившей всем законам природы.

Яркие лучи прожекторов штурмкатера ничего не могли поделать с мраком, они просто тонули в нем. Даже низкое гудение турбодвигателей «Вулканиса», медленно преодолевавшего эту неестественную ночь, казалось приглушенным.

Голос Гарго в вокс–канале это подтвердил:

— Я ничего здесь не вижу.

— Но тебя все же что–то беспокоит, брат, — ответил ему Зитос, спокойно сидевший в каюте. — Разве это не хороший признак?

— Нет, — возразил Гарго. — Ты не понимаешь…

— Он имеет в виду абсолютную темноту, — подсказал Вулкан, поднимая голову. Сразу после прохождения колдовских врат он преклонил колени и оставался в безмолвных раздумьях до этого момента. — Это темный путь, мои сыны. Свет здесь не существует.

— Как же мы узнаем, куда идем? — спросил Зитос, начиная понимать беспокойство Гарго.

— Я вижу достаточно, — ответил Вулкан. — Осталось совсем немного.

— Ты уже был здесь, владыка? — догадался Абидеми.

До сих пор он пристально вглядывался в темноту за смотровым окном, а теперь повернулся к Вулкану.

Тот кивнул и поднялся на ноги.

— Много лет назад. Я возглавил группу охотников и повел их по темному пути. Тогда мы обнаружили проход вроде врат под горой Смертельный Огонь, сквозь которые мы прошли, чтобы добраться до этого места… Древние племена Ноктюрна были добычей для тех, кого мы многие годы называли сумеречными призраками. Как только наступало время жатвы, когда кровь мира успокаивалась и горы засыпали, появлялись они. Я отринул страх, хотя старейшины племени были твердо намерены спрятаться, укрыться в самых глубоких пещерах Ноктюрна и переждать нападение захватчиков. Я понимал, что это глупо. Они приходили за нашей плотью, за крепкими спинами и сильными руками. За рабами, мои сыны. Я не мог этого стерпеть. Мой отец, Н’бел, меня поддержал, и мы преодолели сопротивление старейшин и собрали лучших воинов из семи племен. — Примарх мрачно усмехнулся своим воспоминаниям. — Мы подстерегли налетчиков в том самом месте, где они появлялись в нашем мире. И уничтожили их всех. Но врата остались темной мерцающей тучей, грозящей дальнейшими бедствиями. Я решил пройти сквозь них и, к моему величайшему сожалению, взял с собой воинов.

Лицо Вулкана помрачнело еще больше.

— Надо было нам просто разрушить врата, но я увидел шанс покончить со злом. Я ошибся. Они погибли. Все воины, шедшие за мной, были убиты. Бесславная гибель! Они падали, отчаянно крича, когда их разрывали на части или утаскивали в темноту, где ожидала участь, какой я даже не могу вообразить. Уцелел только я, и лишь благодаря дарам, которыми наделил меня генетический отец. Все это произошло за несколько лет до того, как Император пришел в наш мир и я узнал об Империуме. Покрытый кровью и позором, я уничтожил врата, разрушил их своими руками. Я знал, что в противном случае нас постигнет немедленное возмездие. Смех сумеречных призраков сопровождал меня на всем пути обратно на Ноктюрн.

Примарх встретил взгляды своих сынов. Гнев ужесточил линию его скул, а глаза горели, словно пламя в топке.

— В следующем году сумеречные призраки вернулись. Я ведь не понимал, что они способны отыскать нас в любой момент. У них имелось много путей в наш мир. Мы одолели их всех. Я сам убил многих, но так и не сумел искупить свою ошибку.

— Эльдары, — догадался Зитос. — Вот что за сумеречные призраки.

Вулкан кивнул.

— Я слышал, что раса эльдаров разделена, — сказал Абидеми, — что часть их исповедует принципы зла и жестокости.

— И мы — в их царстве, — пояснил примарх и включил вокс. — Опускай катер, Иген. Мы выходим.

Гарго направил машину вниз, и шум двигателей снизился до глухого ворчания. Неизвестная высота и тьма, казалось таящие в себе всевозможные опасности, тревожили пилота, и, несмотря на заверения примарха, он чувствовал себя очень неуверенно, снижаясь к невидимой твердой поверхности. Приземление получилось жестким, и когтистые лапы шасси, удерживающие корабль на стоянке, едва успели полностью выйти из корпуса.

— Кровь Ноктюрна! — вскрикнул Зитос после удара, сотрясшего пассажирский отсек.

— Отец, братья, мы приземлились, — доложил из рубки Гарго.

— Мог бы и не объявлять, — проворчал Зитос, раздраженно переглядываясь с Абидеми, который уже пристегивал к поясу ножны с мечом.

Прошло еще несколько секунд, трап опустился, и их встретила плотная чернота.

Саламандры, даже Вулкан, надели шлемы, но тьма осталась непроницаемой и для усиленных ретинальных линз.

— За мной, мои сыны, — почти шепотом скомандовал примарх. — Держитесь все вместе и не шумите.

Выйдя из катера, они держались вместе, следя за рунами–указателями на внутренних дисплеях.

Звуки здесь распространялись необычно. Стук бронированных подошв по трапу рождал эхо. А Зитосу казалось, что его собственное дыхание внутри шлема отдается безжизненным глухим звоном. Стоило ему покинуть «Громовой ястреб» и осмотреться в этом странном, пугающем месте, как он различил неясные… силуэты.

— Я вижу…

— Это их земля, Барек. Окрестности города. Элин-драх.

Зитос резко повернулся к отцу:

— Тебе известно его название?

— Я… — начал Вулкан, опустив голову, словно роясь в воспоминаниях. — Да, известно.

В руке примарха появился талисман с изображением семи молотов.

Поначалу Зитос не придал особого значения амулету, считая его частью доспехов Вулкана, но теперь диск привлек его внимание. Его поверхность точно так же поглощала свет, как окружающая темнота.

— Он отыщет путь, — сказал примарх, как будто заметив взгляд Зитоса, хотя и не смотрел в его сторону.

Он посмотрел на талисман, и молоты… повернулись

— Так это компас? — спросил Зитос, стараясь угадать назначение амулета.

— Такой, который помогает ориентироваться в этой сверхъестественной тьме, — сказал Абидеми, после чего послышался тихий скрип мономолекулярной стали его обнажаемого меча.

Вулкан не сводил глаз с семи молотов.

— Иген, — передал он по воксу, — следуй за нами. Держись поближе.

Примарх пошел первым, Зитос и Абидеми — следом за ним, а катер немного поднялся, хотя гул двигателей казался приглушенным. Вращающиеся лопасти гнали воздух, но он был холодным, и вскоре доспехи всех троих воинов спереди покрылись инеем.

— Не обращайте внимания, — сказал им Вулкан.

Зитос встряхнул руками, чтобы освободиться от налипшего льда, и вдруг услышал издевательский смех. Он остановился, чтобы осмотреться, но увидел лишь темноту и неясные очертания статуй или башен, возвышавшихся то ли в нескольких километрах, то ли в нескольких метрах. Определить расстояние стало почти невозможно.

Казалось, что в этом месте блекнут даже сочные краски на доспехах: яркие зеленые и красные цвета сделались тусклыми и безжизненными.

— Продолжайте двигаться, — приказал Вулкан. — Не останавливайтесь ни под каким предлогом. За нами наблюдают.

Зитос снял болтер с плеча. Дуло оружия украшала пасть дракона, а рукоять блестела тонким золотым узором. Он кивком предложил Абидеми последовать его примеру, и оба воина принялись вглядываться в темноту в поисках угрозы.

Ничего не было.

Темнота немного рассеялась, и вокруг открылась унылая болотистая равнина с торчащими, словно копи, тростниками и мелкими лужами застоявшейся воды. Зитосу показалось, что у черного горизонта виднеется длинный ряд каких–то знаков на шестах, воткнутых в темную глинистую почву. И только когда он прищурил глаза, оказалось, что это распятия с еще висящими на них жертвами.

Он ощутил руку на своем плече и услышал ровное дыхание Абидеми.

— Здесь нет ничего, кроме боли, брат.

Зитос кивнул, еще на мгновение задержал взгляд, а затем отвернулся.

Болотистая топь была столь однообразной, что казалась бесконечной. Лишь кое–где поднимались холмы, окружённые холодной стоячей водой, чёрной, как нефть. На склонах иногда появлялись силуэты наблюдателей, внешне похожих на людей, но изнуренных и отощавших, с серой кожей, холодной на вид. Лишенные глаз, они беспрестанно принюхивались, и обонятельные впадины трепетали от запахов, исходящих от Змиев.

Один из них, запрокинув голову, издал нечеловеческий вопль, в котором угадывался неутолимый голод. После этого все, словно стая животных, проворно унеслись прочь.

— Не беспокойтесь о них, — посоветовал Вулкан. — Это сборщики костей, пожиратели падали — слишком трусливые и недостаточно голодные, чтобы нас побеспокоить.

Зитос ослабил хватку на рукоятке болтера, но совсем чуть–чуть.

Некоторое время спустя почва под ногами стала тверже, и из мрака появилось густое сплетение ветвей. Высота растения превышала даже рост примарха. По слоистой морщинистой коре ствола поднимались плотно обхватывающие его колючие белесые лианы. Из трещины в древесине стекали капли тягучего сока, жадно всасываемые корнями, будто ртами младенцев, пьющих материнское молоко.

— Это какой–то указатель? — предположил Абидеми, осторожно обходя дерево широким полукругом.

— Мы называли его «раненое дерево», — сказал Вулкан. — Оно служило нам вехой, чтобы не заблудиться. С тех пор как я его видел, оно заметно подросло. — Он внимательно присмотрелся. — Надо же, они все еще здесь. Невозможно поверить. — На стволе виднелись вырезанные в коре старинные символы. Вулкан подошел почти вплотную, ступил в лужицу смолистого сока и оказался в тени раскидистых ветвей. Поднятым пальцем он обвел каждый значок. — Эмблемы племен, — прошептал он. — Всех воинов, пришедших сюда со мной.

Зитос повернулся, слегка поднял голову и шумно втянул воздух через фильтр шлема.

— Вы чувствуете этот запах? — нахмурившись, спросил он.

Над серой равниной внезапно распространилась гнилостная вонь. Вместе с ней пришел туман, настойчиво ползущий над самой землей. Он быстро растекался между мрачными округлыми холмами, покрытыми пятнами длинной темной травы и клочками грубого колючего дрока, сменившего топкие болота. Корка льда на траве хрустела под ногами, словно стекло.

Сутулые безглазые наблюдатели вернулись, но держались на расстоянии. Зитос, понаблюдав за ними, понял, что они бегут от тумана.

Его внимание привлекла блестящая полоса воды, маслянистая лагуна, которой он не заметил раньше. Влага поднималась с ее поверхности лихорадочной испариной и сгущалась в легкий бесцветный туман, наводящий ужас на наблюдателей. Пелена добралась до гряды холмов, переползла, но не затопила неглубокие впадины, а ее край изгибался, вытягиваясь хищными, цепкими пальцами.

Наблюдатели разбежались, попрятавшись в норах и ямах.

У края лагуны — или в самом ее центре, над водой? — появилась фигура, совершенно не похожая на этих созданий. Её точную форму трудно было определить. Силуэт, как будто одновременно плотный и призрачный, дрожал и переливался. Высокий, колеблющийся, с длинными белыми волосами, закрывающими лицо, он показывал на нарушителей продолговатым изогнутым клинком. А затем он пропал. Не убежал, а просто исчез, как исчезает тень, когда выключается свет.

Зитос снова посмотрел на туман.

В белесых испарениях проявлялись другие тени — гуманоиды, вооруженные крюками и клинками, в точности повторяющие фигуру, увиденную на воде.

Зитос издал предупреждающий крик, но потом моргнул, и тени исчезли.

Абидеми подбежал к нему, когда Зитос уже опускал свой болтер.

— Ничего… — прошептал он, обыскивая взглядом туман.

Внезапно он пожалел, что при нем нет ауспика, но прибор остался вместе с пилотом в рубке катера. За эти несколько секунд туман подобрался ближе.

— Там что–то движется! — воскликнул Абидеми и прицелился,

Зитос тоже увидел, как кто–то бежит на четвереньках, держа в зубах поблескивающий нож. Существо блеснуло зеленоватыми, как мутный нефрит, глазами и пропало.

Туман подполз еще ближе.

— Там! — крикнул Абидеми, прыгнул влево и, опустившись на одно колено, взял оружие на изготовку.

Под самой пеленой появилась еще одна ползущая фигура с лицом, скрытым длинными тонкими волосами.

— Этот мой, — заявил Абидеми, но фигура исчезла, а вместо нее, немного ближе, возникла другая.

Зитос взял ее на прицел, заняв позицию с незащищенного фланга Абидеми. В окружении туманного моря они образовали крошечный островок, словно состоящий из двух чешуек.

Зитос выпустил заряд и услышал приглушенный звук выстрела. Он ждал грохота взрывающегося снаряда, но так ничего не услышал и не увидел.

— Невероятно, — пробормотал он, — Оно же было так близко.

— Ещё один! — предупредил Абидеми и нажал на спуск.

И снова взрыва не последовало, как будто туман поглотил снаряд. Появилась целая толпа странных фигур, и Абидеми встал во весь рост, а следом поднялся и Зитос. Туман вызывал сбои в авточувствах Саламандр, так что хорошенько прицелиться не представлялось возможным. Пришлось довольствоваться стрельбой без корректировки.

Дульные вспышки болтеров на краткие мгновения добавили света, но грохот выстрелов поглощался туманом почти полностью. Согласованные залпы прошивали туман, взрывали землю и поднимали фонтаны воды.

Зитос поднял руку, давая знак прекратить стрельбу. Он с изумлением просмотрел отчет, развернутый на ретинальной линзе:

— Ни одного попадания…

— Это невозможно, — прошипел Абидеми, привычным движением меняя магазин.

Он возобновил стрельбу. Зитос последовал его примеру.

Туман уже почти добрался до них, его пальцы вытягивались самым невероятным образом и заострялись, словно лезвия…

Гулкий удар молота потряс почву, заставив Змиев покачнуться, а туман — отпрянуть. Он снова уполз в тень, забрав с собой чудовищных созданий.

Вулкан стоял рядом с легионерами, и оголовок его молота упирался в почву, расколотую мощным ударом.

— Пойдемте, мои сыны, — сказал он, сурово глядя горящими глазами вслед уползающему туману. — Они ушли ненадолго.

Холод сумрачной пустоши исчез, поглощённый подземной духотой. Пахло сыростью и звериным потом, стояла липкая жара. Здесь, внизу, где бы это ни было, царила насыщенная атмосфера плодородной земли. Невидимые потоки спор липли к коже частицами пыли. Они покрыли доспехи Вулкана маслянистой пленкой, проникали в узлы, пытались загрязнить механизмы. Примарх неподвижно замер и огляделся.

Башня исчезла, её сменила нора. Его окружала большая земляная пещера, низкая, закрытая, душная. Из стен торчали обызвествившиеся корни. Выступали из стен и черепа, воткнутые в почву, словно костяные грибы, глядящие пустыми глазницами, ухмыляющиеся лишёнными плоти лицами.

Вулкан узнал их. Да и как он мог не узнать?

Кразль из Фемиды, Гран’дин из Гесиода, Илдра из Эфониона, спустившиеся в Игнею, подземный лабиринт Ноктюрна.

И не только они. Все воины, участвующие в злосчастном походе Вулкана, остались здесь, обезглавленные и запертые в земле.

Их имена, пробудившие эхо в подземном зале, на мгновение встревожили примарха. Вулкан и не заметил, что сам произносит их вслух.

— Это не Игнея, — решительно заявил он душной тьме, простирающейся впереди.

Он поднял молот.

— И это не Краэль…

Он разбил череп. Остальные сохраняли форму еще несколько секунд, пока Вулкан не превратил их все в костяные осколки.

— Ты здесь, Крадущийся–в–тенях? — закричал примарх. — Я вернулся.

Конец пещеры терялся в темноте, неподвижной и безмолвной, если не считать едва слышного скрипа металла по кости. Вулкану был хорошо знаком этот звук. Охотник за головами занимался своим делом.

Вулкан опустил Урдракул и пошел на звук.

Темнота, окутывающая его, словно плащом, не вселяла ни спокойствия, ни злобы. Очень скоро она вывела примарха в жуткое полусферическое пространство — пещеру, обрамленную рядами лишённых плоти черепов; их пустые глазницы были обращены внутрь, на затаившегося убийцу.

Тот сидел на корточках на вершине груды голов, ободранных и запятнанных кровью и все еще не обработанных. Он рылся в своих трофеях и ловко снимал с них кожу огромным закругленным ножом. Длинные сальные волосы темного цвета он заколол на макушке двумя костями, воткнутыми крест–накрест.

Ветхие обрывки одежды обрисовывали его тело и иссохшие руки, костлявые, но обладающие неестественной силой. Руны, покрывавшие кожу, испускали блеклый изумрудный свет.

Стоило Вулкану переступить порог, как Кхерадруах поднял голову, оторвавшись от своего занятия, и выпрямился, развернув вторую пару рук.

Его глаза, словно бездонные ямы тьмы, сулили вечные страдания.

Жуткое создание отвратительно усмехнулось, а потом пальцем с длинным когтем указало на промежуток в строю черепов.

Он все еще держал в руках голову, покрытую бледной плотью, но быстро вертел ее в четырех руках, как паук, плетущий шелковую паутину. Только его движения преследовали совсем другую цель. Всего через несколько мгновений в руках Кхерадруаха оказался чистый блестящий череп.

— Это место для меня, тень? — спокойно спросил Вулкан. Я польщен, но должен отклонить приглашение. Мне нужен проход сквозь врата. Я знаю, что он здесь. Ты скрываешь его в своей темноте, но сейчас откроешь для меня.

Резкий звук, похожий на кашель, раскатился по пещере. Вулкан не сразу понял, что это смех: Кхерадруах не шевельнул ни губами, ни руками, хотя воздух вокруг него начал потрескивать…

Внезапно он исчез.

Не медля, примарх поднял Урдракул навстречу нацеленному в него кривому ножу. Он едва успел увидеть Кхерадруаха — тот исчезал, едва успев появиться.

Вулкан развернулся и блокировал удар, грозивший его обезглавить и нанесенный с такой силой, что зазвенело в ушах. А Крадущийся–в–тенях снова пропал.

Третья атака опять закончилась ударом по рукояти молота. На четвертом выпаде кривой нож задел руку Вулкана, поднятую для обороны. Каждый удар грозил смертью, каждый был нацелен в шею. Кхерадруах не наносил раны своим противникам, он сразу их убивал. Охотник за головами. Обезглавливатель редкого и ужасающего таланта.

И он не торопился, не выходил из себя. Терпеливо, неустанно он изнурял примарха, исчезая и появляясь, переносясь из одной тени в другую. Сверху, снизу — его устраивало любое направление атаки. Вулкан понемногу уставал. Сказывалось утомление, но еще и какое–то зло в этом месте высасывало из него силы.

Души, вдруг понял он. В пустых глазницах черепов еще оставалась какая–то сущность. Все они неотрывно смотрели на него. Доспехи примарха покрылись инеем, холод проникал внутрь, несмотря на слои керамита и адамантия.

Снова раздался смех, истекающий извечной злобой. Кхерадруах предчувствовал приближение конца.

— От меня еще никто не ушел, — прошелестело едва слышное эхо. — Ты не сможешь вечно уклоняться от моего ножа…

— Ты бы должен знать, Крадущийся–в–тенях, — немного задыхаясь, сказал Вулкан, — что я не могу умереть. Только не от твоей руки.

Он и сам не знал, вправе ли теперь так утверждать, но этими словами несколько приободрил себя самого.

Вулкан вспомнил охотников, забравшихся вслед за ним в это логово. Вспомнил паукообразное существо, метавшееся по потолку при помощи шести костлявых конечностей. Он вспомнил, как слетела с плеч голова Краэля, на чьем лице застыло удивленное выражение.

Сюда проникли восьмеро воинов. В начале пути их было намного больше. А вот дальше не прошел никто. Лучшие воины Ноктюрна погибли, лишившись голов.

Белгерад был последним. Он обмотал тканью конец охотничьего копья и смочил его слюной змия. В ноздри ударил едкий, противный запах горючей смеси. Нож рассек шею Белгерада в тот самый момент, когда он поджег тряпку, вызвав яростную вспышку огня и света.

— Белгерад, — произнес вслух Вулкан, вызвав мгновенное замешательство Кхерадруаха.

«Помнит ли он это имя? Имя того, кто причинил ему боль?»

Пальцы примарха коснулись древних символов, нанесенных на рукоять его молота. Нащупав один из них, изображающий сияющее солнце, он прикрыл глаза, успев заметить, что страшный паук поспешно спускается.

— Ты никогда не любил свет.

Световой сигнализатор, встроенный в оголовье Урдракула, зажёгся с яркостью магниевой вспышки.

Кхерадруах вскрикнул от боли. В спертом воздухе пронесся запах горящей, увядшей плоти. Вулкан наугад взмахнул молотом и услышал треск костей. Тогда он осмелился приоткрыть глаза, едва не ослепшие от яркой вспышки, и увидел, что охотник за головами спешит скрыться в тенях, а две его руки безжизненно повисли вдоль тела, и за ними тянется темный кровавый след.

Раненый Кхерадруах попытался защититься, свернув перед собой оставшиеся руки.

Свет быстро погас, и вместе с ним рассеялась пещера. Сначала она истончилась до прозрачной паутины, а затем развеялась сухим туманом. Черепа пропали. Пещера тоже. Кхерадруах продержался еще немного, и в его бездонных, беспощадных глазах плескалась жажда мести.

Наконец, исчез и он, и остался только черный куб. Медленно поворачиваясь, он парил над землей, разбрасывая искры черных молний с переливающейся поверхности.

Теневое поле или, по крайней мере, его источник.

Вулкан разрушил и его.

Над полем битвы вился подгоняемый ветром дымок, насыщенный запахом смерти. Застава была основательно разграблена. Под ногами воина затрещали обломки ящика, и он нагнулся, чтобы их осмотреть. Обоймы с болт–снарядами, серповидные магазины — всё исчезло.

— Не всё, — пробормотал он, наклоняясь, чтобы подобрать заряд, пропущенный грабителями в очевидной спешке. — Это вы забыли забрать.

Он сунул трофей в поясную сумку и зашагал дальше. — Кизен, зачитай мне снова список, — произнёс воин. — Одного раза было недостаточно? — спросил Кизен Сцибал, всё же снимая с пояса инфопланшет.

— Сделай одолжение, — попросил воин, останавливаясь перед зияющим проломом ворот Первого гарнизона.

— Ладно.

Они вместе прошли сквозь пролом, сопровождаемые почётной стражей, безмолвной, если не считать негромкого гудения боевых доспехов.

Брешь ещё догорала, хотя пламя уже не пожирало обломки, а мягко льнуло к ним.

— Похоже на подрывной заряд, — сказал воин, проводя рукой в латной перчатке по зазубренным краям отверстия. — Даже несколько зарядов, — добавил он с безрадостной усмешкой.

Сцибал, сержант в запылённых доспехах цвета морской волны, начал читать:

— Сентис, заправочная станция, слабо защищённая. Кароббен Шесть, выносной авгур в глубоком космосе, присутствие Легионес Астартес минимальное. Вартак, производство боеприпасов, охраняемое порабощёнными илотами Механикума. Линии снабжения к Ардунааку и Вениске. Склады на астероидах Аугмент и Умулент… — Он замолчал и поднял голову. В инфопланшете оставалось ещё множество пунктов. — Дальше читать?

— Да, Кизен, — ответил воин. — Продолжай.

Сержант подчинился, и нескончаемый перечень партизанских атак, диверсий, проникновений агентов, ложных манёвров, нападений с быстрым отходом и тщательно спланированных засад превратился в фоновый шум, сопровождавший небольшой отряд в ходе осмотра руин.

«Целый гарнизон — почти целый гарнизон, — напомнил себе воин, — лишили оружия, боеприпасов и прочего снаряжения. Отсюда забрали даже большую часть бронемашин. А то, что грабители не смогли вывезти, они вывели из строя». Останки машин, обгоревших до самого остова, ещё кое–где дымились.

Трупы тоже остались, но, как отметил воин, не имели других повреждений, кроме смертельных ран. А в последнее время участились случаи осквернения в знак убогой мести или вследствие неудержимых приступов гнева.

«Значит, он ещё сохранил честь».

Однако выживших не было.

«Но он беспощаден».

Эта мысль вызвала улыбку на его лице, малоприспособленном для выражения радости, — лице коротко стриженного борца или бандита.

— …и Хамарт Тфи, — закончил Сцибал, сердито пыхтя сквозь сжатые зубы.

— Может, теперь мне прочесть наизусть собрание сочинений драматургов Древней Альбии? Марло или Шекспира?

Воин рассмеялся низким горловым смехом, выдающим опасного уроженца Хтонии. Их говор, изначально грубый, с веками стал звучать угрожающе.

— Потери, — напомнил воин, пресекая сомнительные остроты Сцибала. — Мне нужен полный список.

Сержант открыл следующий раздел в инфопланшете и продолжил перечисление, а небольшая группа медленно направилась к центру «Прим».

Список человеческих и материальных утрат ещё продолжался, когда они вошли в частично укреплённое здание муниципалитета. Во время беспощадного штурма противник сокрушил и разметал многие баррикады.

Воин поднял взгляд к пробоине в потолке, откуда проливался тусклый дневной свет вместе с первыми каплями начинающегося дождя.

Дождь разошёлся, когда они добрались до тела Карброна Велкса. Непрерывный звон капель по металлическим доспехам сливался в почти мелодичную последовательность. Дождь смыл грязь, прилипшую к броне воина, открыв смертельную рану. Зеленоватый цвет брони от времени местами потускнел до серого. По стилизованному глазу, нанесённому в центре нагрудника, стекали ручейки воды. Но с вмятинами и пробоинами в доспехах дождь ничего не мог поделать.

— Похоже, они добрались до Велкса, — равнодушно заметил воин.

— Как ты догадался?

Он представил, как Сцибал, отвечая, приподнял бровь.

Воин повернулся лицом к сержанту:

— Ты сегодня не в меру шутлив, Кизен. Как ты думаешь, почему они отсекают наши головы, брат? Что это — какой–то жалкий жест возмездия?

— Мне больше интересно, зачем мы здесь, капитан, — ответил Сцибал.

— А, понятно, — Капитан жестом подозвал одного из своих почётных гвардейцев, огромного чемпиона роты, крепко сжимавшего смертельно опасный погребальный меч. — Цион… если тебе не трудно…

Воин указал взглядом на сейф, наполовину утопленный в пол полуразрушенного здания.

Цион Азедин коротко кивнул, обнажил меч и рассёк крышку сейфа пополам.

— Пусто, капитан, — раздался его резкий голос, ещё более скрипучий из–за шлема.

— Ты ухмыляешься, Марр, — заметил Сцибал. — Почему? Этот мерзавец Медузон все отсюда забрал.

Тибальт Марр кивнул. Он оглянулся, и один из молчаливых стражей тотчас протянул шлем.

— Верно, — сказал Марр, надевая шлем с гордо стоявшим поперечным гребнем на макушке. — И в самом деле, забрал.

Больше группа нигде не задерживалась. Небольшой военный отряд, всего лишь горстка Сынов Хоруса, оставил Хамарт III догорать. «Грозовая птица» опустилась, чтобы их забрать, и горячие струи двигателей всколыхнули атмосферу, насыщенную запахами медленного гниения, установившуюся вокруг разгромленного лагеря. Их ждал «Последователь Луперкаля».

Во время перелёта Тибальт Марр не переставал усмехаться.

«Да, — повторял он про себя, — Медузон забрал всё».

Бартуза Нарек в одиночестве стоял среди развалин города. Он не мог вспомнить, как сюда попал, и не узнавал местность. Он лишь знал, что это не Ноктюрн.

Он решил, что умер и оказался в каком–то бледном и невыразительном подобии чистилища, чего, как сам признавал, давно заслуживал.

Бесконечные руины простирались во все стороны. Разбитые жилые комплексы осели бесформенными грудами обломков и мусора, верхние этажи полностью погребли под собой нижние. В разоренных торговых кварталах едва можно было угадать разрушенные торговые дома и деловые конторы. Улицы и проспекты вели к глубоким каньонам или тупикам. Парки выгорели, статуи опрокинуты, фонтаны засорены. Культура, здравомыслие и процветание — все обратилось в прах. Следы старой жизни еще сохранились в оболочках и внешних атрибутах, как тени, не желающие исчезать в лучах восходящего солнца.

Нарек нагнулся и провел пальцем по пыли, покрывающей все вокруг. Палец стал белым; лизнув его, воин понял_, что это пепел. Человеческие останки, сгоревшие в пламени жертвенных костров.

«Останки старой жизни», — напомнил он себе.

А вот стиль нанесенных разрушений он узнал. Такой урон могло нанести только оружие Легионес Астартес. Полное и всеобщее уничтожение. Сокрушительный удар с высокой орбиты, подобный рождению нового солнца. Всем оставалось только смотреть на него в полном отчаянии, пока свет не сменится вечной слепотой.

Нарек зашагал, не зная, куда идет и зачем, сознавая только, что настоящий воин, попавший в незнакомую местность, обязательно проведет разведку. Территория оказалась пустынной. Он хотел отыскать какую–нибудь господствующую высоту, откуда можно было бы осмотреться, но город буквально сровняли с землей.

Он вышел на широкую эспланаду, идущую вдоль грязной реки, и заметил фрагменты арки — возможно, триумфальных ворот. Сооружение когда–то было искусно украшено яркими красками и золотом, на вершинах мраморных колонн стояли высокие статуи с распростертыми крыльями и благочестивыми ликами…

— Ангелы? — пробормотал Нарек, чуть не испугавшись глухого и безжизненного звука собственного голоса.

На глаза ему попались оперенные крылья из мрамора. При внимательном осмотре Нарек отметил странный, словно полинявший оттенок камня и решил, что скульптор просто выбрал такой тусклый материал. Затем он посмотрел за реку и обнаружил, что и там поблекли все краски. Да и его доспехи как будто побледнели.

Он поднял руку в перчатке навстречу бледному солнцу и не на шутку встревожился, заметив просачивающийся сквозь нее слабый свет. Металл, плоть и кости казались прозрачными. Весь город окутывало призрачное сияние.

На горизонте стояли столбы дыма. Самого пламени Нарек на таком расстоянии не видел, зато по запаху мог представить себе груды горящих в нем трупов.

Однако в завитках стелющегося дыма показалось живое существо.

Нарек потянулся к мечу, но обнаружил, что меча при нем нет. Как и болтера. Неважно. С этим проходимцем он в случае необходимости справится и без оружия.

В дыму и пыли стал виден одетый в лохмотья старик с сучковатым посохом. Нарек узнал его и нахмурился еще сильнее.

— Старый мерзавец! — окликнул его Нарек, шагнув навстречу. — Это ты меня сюда перенес? Ты колдун? Как ты это сделал? — засыпал он вопросами старика. Затем, немного тише, спросил: — Или ты из Нерожденных тварей?

При этой мысли его самоуверенность несколько уменьшилась.

— Я ни тот, ни другой, Носитель Слова, — ответил старик, хотя его губы не шевельнулись.

— Значит, ты колдун, — заявил Нарек, все же пожалев, что при нем нет меча. — Или я мертв. Так или иначе, учти, что я рассердился.

— Ты не умер, хотя не миновал бы смерти, если бы остался на Ноктюрне.

— Так я твой должник, да?

— Возможно…

Нарек оглянулся вокруг, потом снова посмотрел на свою руку и просачивающийся сквозь нее свет.

— Что ж, это очень неприятно.

Старик улыбнулся, словно взрослый, ободряющий ребенка.

— Я никогда прежде не попадал в видения псайкера, — сказал Нарек, недоверчиво поглядывая на старика. — Картина не слишком убедительная, слишком уж… бестелесная. Нет даже запаха смерти.

— Это не мое видение, Бартуза, — возразил внезапно оказавшийся рядом старик. — Оно твое.

Нарек едва удержался от безотчетной реакции. Вместо этого он опустил взгляд.

Старик протягивал ему винтовку.

— Это тоже твое. Модель «Бронто».

Нарек осторожно взял оружие и нашел сделанные им самим отметины. Он узнал каждый изгиб, каждую деталь. Скользящий затвор для заряжания спецбоеприпасов, многослойное дуло, потертый приклад, мушка, высокоточный прицел, укороченный магазин и колоссальная убойная сила.

Оружие снайпера. Его оружие.

Или хотя бы воспоминание о нем.

— Это невозможно…

— На самом деле, — сказал старик, — получить это было сравнительно легко.

— И нереально.

Нарек ударил винтовку о колено, оружие разломилось пополам, а потом рассыпалось такой же пылью, какая покрывала все поверхности в разрушенном городе.

— Легко по сравнению с чем? — спросил он.

Старик снова улыбнулся, впрочем, не проявляя ни доброты, ни веселья.

— Ты — грубое орудие, Бартуза.

— А ты надменно улыбаешься. Это раздражает. — Нарек с угрожающим видом шагнул вперед. — Ты дважды назвал меня по имени, а я так и не услышал твоего. Видение здесь или нет, предупреждаю: я этого не потерплю.

Старик невозмутимо кивнул:

— Как скажешь. Ты нужен мне, Носитель Слова, — сказал он и протянул вперед руку.

На его ладони лежал маленький серебристый камешек, испускающий слабое сияние, которое приковало взгляд Нарека.

Голос ему изменил.

— Как ты это достал? — хрипло спросил он.

— С большими усилиями, чем твою винтовку. Нарек поднял голову. На него смотрела пара непознаваемых глаз.

— Кто ты? Что это за место?

— Это квартал Квоми, Тофет, и это Галшия.

Глаза Нарека превратились в две узкие щелки.

— Идеальный город… Но как?..

— Вы называли его Монархия.

— Никогда здесь не бывал, — пренебрежительно бросил Нарек.

— Так почему же это зрелище остается в твоем разуме? Ты видел, что сотворили здесь твои сородичи? Все обращено в пепел. Любопытно, что ты предпочел лишь частично воспроизвести картину.

Несущий Слово безразлично ухмыльнулся:

— Так ты утверждаешь, я несу опустошение, а цель, о которой ты говорил на горе, поможет восстановить этот город и даже меня самого? Знаешь, я не любитель метафор. Мог бы уже заметить, что меня больше тянет к убийствам, а не к поэзии. — Нарек разжал руки. — Мне не требуется оружие, чтобы тебя убить. Если это и впрямь мое видение, мог бы вообразить, каково тебе придется, когда я решу, что ты в нем — помеха. Говори, кто ты.

— Склонность к убийствам — как раз то, что мне от тебя требуется, — сказал старик, отступая на шаг назад.

Нарек фыркнул:

— Ты сейчас же сбросишь свой таинственный покров…

Удар в висок заставил его упасть на одно колено. У Нарека потемнело в глазах и вырвался крик боли и удивления недюжинной силой старика. Он тотчас вскочил, намереваясь отомстить, несмотря на болезненную пульсацию и головокружение, но обнаружил, что в горло упирается кончик меча. Лезвие мерцало рунами не человеческими, но наверняка придающими силу клинку.

Нарек отшатнулся, ощутив каплю крови в том месте, где меч касался кожи. Уняв гнев, он взглянул в истинное лицо обидчика и громко рассмеялся:

— Я так и знал. Глаза тебя выдали… эльдар.

Эльдрад Ультран смотрел на зверя, которому некогда помог, и понимал, что скоро придется спустить его с цепи.

Откинув полу одеяния, эльдар обнажил ведьмин клинок. Демонстрация этого оружия имела чисто театральный эффект, что более соответствовало привычкам арлекинов, сыновей и дочерей Смеющегося бога.

В этом месте, где мнимая реальность покорялась его воле, ему не было необходимости обнажать меч. Тем не менее цели он достиг.

— Я ясновидец, — сказал Ультран, обращаясь к Нареку через маску призрачного шлема.

— Броня, которую ты носишь под облачением, указывает на иное занятие, — возразил Нарек, потирая висок, куда угодил удар Эльдрада, — Полагаю, я сейчас мучаюсь ненастоящей болью.

— О, она настоящая. Это боль пострадавшего разума.

— Ты поразил мой ум? Это низко, даже для ксеноса.

— Мне не нравится это слово.

— В таком случае я буду пользоваться им почаще. Ты так и не сказал мне, кто ты.

— Я ясновидец, житель Ультве. Меня зовут Эльдрад. Эльдрад Нуираша Ультран.

— Это должно что–то значить для меня? Мне это ни о чем не говорит, колдун. И что могло понадобиться ясновидцу от такого, как я? Отступника, фанатика. Несущего Слово.

—А чье Слово ты несешь, Бартуза Нарек?

Взгляд Нарека снова переместился к осколку фульгурита, лежащему на открытой ладони Эльдрада.

На горизонте вставало второе солнце, более яркое и живое, чем его бледная копия, висевшая в мнимом небе.

— Я тебя уже предупреждал об этом.

— Но теперь тебе известно мое имя. Знакомство должно быть взаимным…

— В таком случае я солгал, обещая им не пользоваться. Ты всегда такой раздражительный, Бартуза, или только из–за того, что отец тоже звал тебя по имени?

— Я не испытываю любви ни к нему, ни к тебе, — ответил Нарек, и Эльдрад убедился в своей правоте.

— А вот это другое дело, не так ли? — сказал он, поднимая осколок фульгурита двумя пальцами. — Ты ведь ощущаешь его силу и бессмертную сущность?

Поднимающееся солнце коснулось доспехов Нарека золотистыми копьями.

Усилием воли Нарек заставил себя отвести взгляд от камня, и Эльдрад закрыл ладонь, пряча осколок, словно фокусник, заставляющий исчезать монету.

— Я не пешка, — заявил Нарек.

— Мне и не нужна пешка. Мне нужен ассасин.

— И ты думаешь, что я буду тебе верен? Потому что обязан жизнью?

— Нет, я думаю, ты сделаешь это из любви к убийствам, а еще потому, что я дам тебе то, что ты хочешь.

— И что же это?

— Способ добраться до него.

На скуле Нарека напрягся нерв, видимый под покрытой шрамами кожей.

— Разве у эльдаров нет наемных убийц, или вы не способны отнять жизнь по умыслу? Вы недостаточно хладнокровны для этого, ксеносы?

— Я просил тебя не употреблять это слово, — предостерег его Эльдрад, но не принял никаких мер. — Да, у нас есть ассасины. Много потрясающих профессионалов. Увы, у меня есть только ты. Нынешняя война не касается эльдаров. Это война людей. Большинство представителей моей расы не желают в ней участвовать, но есть и такие, кто участвует чересчур активно. Я хочу, чтобы человечество выжило, другие — нет. В их глазах вы грубые, примитивные существа, едва преодолевшие первобытный строй и обреченные раз за разом повторять ошибки истории.

Нарек криво усмехнулся:

— У эльдаров это называется комплиментом? — Он наклонился к чужаку с заговорщицким видом. — Боюсь, он не достиг цели. Эта война меня не интересует.

Эльдрад прищурился, слегка повернув голову навстречу быстро поднимающемуся солнцу.

— Я сомневаюсь, что ты сам в это веришь. У тебя есть личный интерес. Судьба, Бартуза Нарек, тебя, как мне кажется, сильно огорчила. Твоя собственная судьба, судьба твоих братьев, твоего отца.

Вздрогнувшее веко выдало Нарека.

— Да, я уверен в этом, — произнес все замечающий чужак. — Судьба замыкается на мне. Важно, чтобы ты понял это абсурдное заявление. Я не просто провидец, а ясновидец: могу видеть нити судьбы так же ясно, как шрамы на твоем жестоком лице. Это литания страданий, Бартуза Нарек. Карта твоей боли. — Эльдрад покачал головой, почти удивляясь союзу, который пытался заключить. — Ты и в самом деле жуткий зверь.

Нарек взвесил его слова и, судя по выражению лица, признал их правоту.

— Теперь ближе к делу, ксенос.

Эльдрад, радуясь, что шлем скрывает его гневную гримасу, продолжил:

— Твой примитивный разум не способен постичь безграничность сплетений нитей судьбы, так что представь, что это бесчисленные узоры паутины, пересекающиеся и накладывающиеся друг на друга. Такой разум, как мой, способен влиять на эти сплетения, перерезая одни нити и оберегая другие. Группа существ, Кабал, куда входят и мои сородичи, и… более древние создания, ищет способы манипулировать судьбой. Больше того, в некоторых случаях им это удавалось. Я же хочу восстановить равновесие.

У них есть агенты, выдающиеся личности, способные обмануть судьбу. Своего рода бессмертные. Неубиваемые. Стойкие. Каждая нить судьбы, прикрепленная к таким существам, вибрирует. Ее колебания происходят настолько быстро, что даже для такого искушенного разума, как мой, нить становится неясной. Судьба буквально размывается. Я должен воспрепятствовать этой вибрации. Только так я могу восстановить истинный путь. А ты, Бартуза Нарек, — именно тот, кто мне нужен, чтобы успокоить нити судьбы, успокоить паутину.

— Убить этих бессмертных? — переспросил Нарек. — Как? Если они таковы, как ты говоришь, как может кто–либо, даже столь искушенный в убийствах, как я, прикончить их?

Он казался расстроенным и даже слегка растерянным.

Свет вспыхнул. От доспехов Нарека потянулись тонкие струйки дыма.

— Что за… — начал он.

Вдалеке, в сиянии золотого солнца, появилась фигура с пылающим мечом и в короне из лавровых листьев.

Эльдрад улыбнулся, как улыбается хозяин своей гончей:

— Ты меня приятно удивляешь, Бартуза Нарек.

— Подожди, пока мы сойдемся лицом к лицу. Мне и раньше приходилось убивать колдунов — твоих сородичей и других. Никакой разницы. Кто–то воспользуется фульгуритом: или ты, или я.

Свет докатился до них, но не только свет, огонь тоже — вихрь пламени, поднятый солнцем.

— Ты — поразительное существо, Бартуза Нарек, — спокойно произнес Эльдрад. — Может, и так, только он подчиняется не каждому.

— Это доказывает божественность Императора!

Нареку приходилось кричать, чтобы быть услышанным в реве огненной бури. Кожу защипало. Немногие волосы, сохранившиеся на его голове, начали дымиться.

— И поэтому фульгурит обладает божественной силой, — спокойно ответил Эльдрад, словно не замечая опаляющего пламени. — Его силой, — добавил он. И будто только сейчас заметил приближающийся к ним вал огня. — Но вместе с тем тебе известно, что даже боги — или те, кто считает себя богом, — могут умереть.

— И что, по–твоему, убедит меня помочь тебе? — прокричал Нарек, стараясь отвернуться от слепящего света.

Эльдрад понимал, что Нарек едва слышит в реве бури собственный голос, что жар пламени иссушает его горло и обжигает легкие…

Неуязвимый для пламени, чужак снова улыбнулся:

— Судьба.

И огонь поглотил их вместе с руинами идеального города.

Команда крейсера — то ли в силу своего высокомерия, то ли по недомыслию — клюнула на приманку.

Корабль средних размеров, типа «Неустрашимый», под названием «Кровь Хтонии». Корпус цвета морской волны с начертанным символическим оком не оставлял сомнений в его принадлежности.

Сыны Хоруса.

Все корабли флотилии несли цвета магистра войны, сдержанно–суровые в безвоздушной пустоте. Они грозно ощетинились орудиями. Но «Кровь Хтонии», реагируя на слабый отклик сигнала, нарушила строй. Авгур дальнего действия зафиксировал другой корабль, принадлежащий к боевой ячейке Шадрака Медузона. «Кровь Хтонии» уменьшила скорость и начала разворот. Помехи, вызываемые спорадическими солнечными вспышками, нарушала в этом районе вокс–связь между звездолетами, но капитан имел все основания чувствовать себя вполне уверенно. По правому и левому бортам от «Крови Хтонии», в верхней и нижней частях сферы боя, шли два тяжеловооруженных эсминца.

Как и предполагал Нурос, «Кровь Хтонии» явно собиралась уничтожить заблудившийся корабль и быстро вернуться к флотилии.

На борту «Заврода» Саламандр хищно усмехнулся под забралом шлема. Охочий до драк корабль не был оборудован пустотными щитами — приходилось полагаться исключительно на всеохватывающую адамантиевую броню. Покрытый вмятинами и шрамами сверху снизу и с обоих бортов, он обладал характером древнего ящера, слишком упрямого, чтобы умирать.

Нурос души в нем не чаял. Это был не его корабль, Нурос не был его капитаном. Но «Заврод» представлял собой последний клочок Ноктюрна, мира, увидеть который воин уже не надеялся. Жаль, что кораблю уготованы новые шрамы. Раны поверх старых ран, подумал Нурос. Впрочем, в этом смысле «Заврод» мало чем отличался от прочих участников кампании Медузона.

— Как насчет «Кровавого зуба»? — спросил Нурос по воксу, покидая капитанскую рубку и давая знак следовать за собой своим бойцам.

В пусковых отсеках его ждали другие братья. Пирокласты. Вероятно, последние из вымирающего племени.

— Чем тебе не нравится просто «меч»? — ответил ему голос Лумака с другого корабля, «Воли Горгона», находящегося в нескольких сотнях километров от флотилии магистра войны.

Нурос нахмурился, пробегая по одному из центральных переходов, ведущему к пусковым отсекам. Хорошо хоть, что конструкция «Заврода» достаточно проста, подумал он, когда в корпус ударил первый залп крейсера Сынов Хоруса.

— Вы, медузийцы, некультурны. Никакой поэзии. Ты слишком прозаичен, мой покрытый железом брат. Я подберу другое имя.

Сотрясение корпуса было ощутимо и в переходе, но броня рассеяла основную мощь удара. До Вулкана XVIII легион клонился к саморазрушению. Несмотря ни на что, не думая о цене, они сражались в любом конфликте, как в войне на истощение. Отступление было немыслимо. Лучше смерть. Естественно, им грозило вымирание. Только смягчающее влияние примарха помогло легиону выжить и научиться воевать иначе.

Нурос задумался, не приведет ли их гибель Вулкана обратно, на путь самоуничтожения. И грустно улыбнулся. По крайней мере в этой мысли есть какая–то поэтичность.

— «Истребитель» — вот отличное имя, — сказал он, проносясь стремглав по последнему, нижнему переходу, более узкому, чем предыдущий.

За герметичным люком сразу открывался исступленно гудящий пусковой отсек. Здесь завывали сирены, предупреждающие о грозящей атаке, громко перечислялись полученные повреждения, из рупора вокс–станции доносились искаженные помехами объявления.

— По–моему, это звучит чуточку самоуверенно, — признал Нурос, — но то же самое можно сказать о каждом из лучших названий. Стремись к преувеличениям, Лумак.

Капитан Аверниев презрительно хмыкнул и отключил связь.

— Я слышу неохотное согласие, или мне кажется? — с деланым удивлением спросил Саламандр.

Но в ответ раздавался только треск помех.

Лумака ждали битвы. И Нуросу настало время идти в бой. Он добрался до пусковых установок, где четверка изрядно потрепанных десантно–штурмовых кораблей ожидала его и его воинов. Вокруг суетились сервиторы и чумазые палубные рабочие.

Четыре неполных отделения пирокластов стояли наготове, их пламенные перчатки еще не были зажжены, но уже лучились энергией. Дополняли отряд остатки тактического отделения поддержки, двое из бойцов держали прорывные щиты. Не регулярная, но закаленная в боях группа. Даже с Нуросом и его воинами общая численность не достигала шестидесяти единиц. Только один участник предстоящего абордажа не был облачен в зеленую чешуйчатую броню, и Нурос успел ему кивнуть, когда с излишней синхронностью откинулись аппарели транспортов.

— Пришел спасать мою шкуру, сын Коракса?

— Если говорить серьезно, то это мой долг, — ответил Кайлар Норн.

На его левом наколеннике змеилась стилизованная спираль ДНК, а вершину конического шлема обвивали две красные полоски. В отличие от некоторых апотекариев, Норн сохранил зловещий черный цвет и символику своего легиона.

Нурос насмешливо ухмыльнулся и, проходя мимо, хлопнул Норна по наплечнику:

— Значит, до смерти?

— Твоей или моей? — спросил Норн.

Его настроение было едва ли не мрачнее боевых доспехов.

Нурос рассмеялся в голос.

Среди легионов, разбитых на Истваане, Саламандры пострадали сильнее всех. Не меньший урон; был нанесен контингенту их апотекариев, что привело к жестокой нехватке полевых хирургов и, что еще печальнее, к прекращению сбора геносемени убитых и смертельно раненных.

Исходя из этого, будущее легиона виделось довольно плачевным, и присутствие Норна могло отчасти исправить положение. Вслед за Нуросом он поднялся по трапу. После закрытия люка их обоих окутала темнота отсека.

— «Заврод» отходит назад, неторопливо произнёс Джебез Ауг, тоже оставшийся в рубке «Железного сердца», но до сих пор не проронивший ни слова.

Медузон нетерпеливо кивнул. Даже на неясном гололитическом изображении он мог видеть, как меняется сцена боя. После уничтожения двух эсминцев еще два корабля вражеской флотилии выбрали другой курс, намереваясь вступить в бой с пятящимся «Завродом» и уступающим ему размерами, но не мощью «Грозовым враном».

— Нурос и Далкот теперь должны отступить, — сказал Мехоза, не менее внимательно следивший за ходом операции, чем военачальника Не пора ли вмешаться?

— Еще рано, — ответил Медузон, качая головой.

Гололит прочертила лента быстро поступающей информации, затем на дисплее появилась ломаная линия.

— Они определяют дистанцию, — приглушенным голосом произнес Ayг.

После своего триумфа «Грозовой вран» благополучно вышел из сферы боя, но уже разворачивался, чтобы помочь пострадавшему броненосцу.

— Мы ждем, — объявил Медузон. — Это ведь корабли Сынов Хоруса. Я не выйду из тени, пока преимущество не станет полным.

— A Hypoc и Далкот? — спросил Ayг. Напряженное молчание Мехозы говорило, что его занимает тот же вопрос, который он не осмеливается задать.

Медузон искоса посмотрел на железного отца:

— Риск неизбежен в любой операции. Мы не можем действовать, пока противник не разделен. Остальные фратеры заняли свои позиции?

— Они ждут твоего сигнала, военачальник.

— Включая Мора?

Ayг нахмурился:

— «Красный коготь» и его остальные корабли все еще с нами.

— Хочешь что–то добавить?

— Лумак считает, что он рассчитывает на твою гибель во время сражения, чтобы принять командование.

Медузон невесело рассмеялся:

— Авернии везде видят измену, куда бы ни поглядели. Даже среди союзников.

— А ты, военачальник?

— Я тоже, но я не планирую погибнуть в этой битве. От Мора требуется только сыграть свою роль. Я надеюсь, что он присоединится к нам, но, если у него на этот счет другие планы, так тому и быть. На данный момент он действует к нашей взаимной выгоде, так что надо воспользоваться его грозной репутацией. Я не пренебрегаю никаким оружием из нашего арсенала. Не могу себе такого позволить.

— Даже если это обоюдоострый клинок?

Медузон кивнул, признавая риск, но не сдался.

— Я просто буду держать его на вытянутой руке.

Третий корабль отделился от флотилии, таким образом разделив Сынов Хоруса на две сравнительно небольшие группы. Еще два эсминца, последние из эскорта, последовали за ним, явно горя желанием отомстить.

— В Шестнадцатом отличные воины, как ни трудно мне это признать. Но они чересчур горды, — сказал Медузон. — Мехоза, подай сигнал. Авангард должен вступить в бой.

Мехоза отсалютовал и отдал соответствующее распоряжение.

— А железные отцы? — спросил Джебез.

— Будут ждать второго сигнала. Это относится и к Мору. Мы должны разделить их на две части, Ayг, а потом, когда они будут в замешательстве, атаковать.

— Я ни разу не видел кого–либо из Шестнадцатого в замешательстве.

— Значит, придется их этому научить! — отрезал Медузон, а потом повысил голос, чтобы было слышно во всей рубке. — Личному составу приготовиться к бою!

«Железное сердце» и другие корабли авангарда, до сих пор скрывавшиеся на границе зоны действия авгуров, пришли в движение. Разогрев двигателей из почти холодного состояния до полной мощности требовал немалого напряжения, проявившегося в вибрации всего корпуса флагмана.

Капитанский мостик еще сотрясала дрожь и окутывал красноватый свет, когда «Железное сердце» и остальные корабли авангарда вышли из радиационного колодца умирающей звезды, чтобы произвести запуск торпед.

— Ayг? — спросил Медузон, как только торпеды крошечными огоньками толкателей прочертили пустоту.

— «Неувядаемая слава», «Несгибаемое железо» и «Воля Горгона» — все они произвели залпы.

Этими кораблями командовали Аркул Тельд, Яккус и Лумак.

На проекции гололита множество мелких меток обозначили три торпедных веера.

Корабли» отделившиеся от флотилии Сынов Хоруса, в ответ увеличили мощность пустотных щитов, и этот энергетический всплеск немедленно отметили сенсоры «Железного сердца».

— Мы привлекли их внимание, военачальник, — заметил Мехоза.

Медузон кивнул, оценивая тактическую ситуацию.

— Приближаются истребители противника, — добавил капитан клана Сааргор.

Группа небольших символов, появившаяся на изображении гололита, двинулась на перехват торпед.

— Ответим тем же, — скомандовал Медузон, и Мехоза передал сигнал в ангар истребителей.

Навстречу первой группе в сфере боя вылетела вторая.

Три корабля противника с холодной медлительностью развернулись навстречу авангарду. Снарядам со звездолетов Железных Рук требовалось несколько минут для достижения цели, и Сыны Хоруса прибавили мощность двигателей, чтобы уклониться от торпед, не надеясь, что перехватчики смогут нейтрализовать угрозу.

Другие два космолета, эскорт и эсминец, не изменяя курса, спешили к отступающему «Завроду».

«Грозовой вран» уже вышел на расстояние, необходимое для стрельбы, и противники начали обмениваться ударами лэнс–излучателей.

Головная часть флотилии, где шли остальные корабли Сынов Хоруса, принялась перестраиваться, занимая оборонительную позицию. При таком расстоянии им потребуется немало времени, чтобы выйти хотя бы на максимальную дальность стрельбы.

Медузон знал, что должен этим воспользоваться.

— Увеличить подачу энергии на двигатели! — решительно приказал он. — Зарядить орудия основных батарей и усилить мощность передних пустотных щитов. Мы ударим по этим мерзавцам дьявольским молотом.

Приказы были услышаны и исполнены.

Носовые лазерные батареи и излучатели поспешно привели в боевую готовность на всех судах авангарда.

Они достаточно выстрадали и перенесли бесчестье, пока прятались в тенях, словно побитые псы. Теперь с этим покончено.

«Такое никогда не повторится», — мысленно поклялся Медузон. Железная Десятка будет возрождена.

Он резко поднял голову, горя жаждой мести:

— Открыть огонь!

Пламя, охватившее «Кровь Хтонии», вывело из строя двигатели и орудия корабля, наполнив все помещения едким дымом.

Нурос спешил по узкому переходу, таща на спине раненого воина Саламандр. Кровь, темная и блестящая при слабом аварийном освещении, покрыла разводами его доспехи. Частично это была кровь Нуроса, но в основном лежащего на его спине легионера.

Уничтожить Сынов Хоруса оказалось нелегко, несмотря на численное превосходство. Нурос ничего другого и не ждал. Но не ожидал и таких потерь среди своих воинов. Двенадцать мертвых легионеров лежали в машинариуме. Большинство остальных были ранены, некоторые серьезно. Но благодаря их самопожертвованию «Кровь Хтонии» неподвижно повисла в пустоте, а это немало.

Хотя корабль был обезврежен, его защитники еще сопротивлялись. Из вокс–рупоров на каждом перекрестке неслись требования подкрепления. Еще отрезок коридора, и десантники обеспечат себе свободный доступ к своим кораблям и выходу.

Пот, кровь, шум — для Нуроса все слилось в какофонию перегруженного восприятия и непрерывной спешки. Впереди, на каждом полутемном перекрестке, воинов приходится прикрывать огнем. Те, что сзади, образуют арьергард, но опасно замедляют шаг. Вокруг него тесная группа, заряды на исходе, рукоятки клинков стали скользкими от постчеловеческой крови. Доспехи пробиты во многих местах, цепные мечи теряют зубцы, ретинальные линзы трескаются, словно разбитые окна, напоминает о себе и прореха в латном вороте…

Их вылет превратился в спешный рейд по занятой врагом территории.

— Змий…

Голос ворвался в мозг Нуроса, едва слышный из–за прерывистого шума его собственного дыхания.

— Змий…

Он снова услышал голос, все еще не слишком отчетливый, но вызывающий вопрос: это его собственные слова, или их произносит кто–то вне его головы?

— Нурос!

Рука на плече подтвердила второй вариант, как и черная, забрызганная кровью фигура Кайлара Норна, стоявшего у него на пути.

Все вокруг окрасилось в красный цвет.

Нурос поморгал. Сначала, чтобы стряхнуть с глаз кровь, потом — чтобы заставить умолкнуть тревожный сигнал доспехов, указывающий на биологические повреждения.

Он чувствовал себя оглушенным.

— Апотекарий?

Норн подошел ближе. Нормальный человек, пытающийся убедить сумасшедшего в его безумии.

— Он мертв. Опусти его, Нурос.

Путь преграждала взрывозащитная дверь, и между ними и их преследуемыми врагами осталось несколько метров усиленного адамантия.

На ретинальном дисплее Нуроса, забитом статическими помехами, покраснел еще один символ. Он тяжело выдохнул через маску и спустил тело воина Саламандр со своих плеч на палубу. Рядом тотчас образовалась лужа крови, и текла она не только с убитого.

Норн присел рядом с телом, как только оно коснулось пола. Цепной резак, закрепленный на запястье его латной перчатки, негромко загудел. Апотекарий резкими ударами пробил сначала грудь мертвого воина, потом горло. Редуктор сделал всю остальную работу, вырезав прогеноиды легионера на случай, если когда–нибудь предоставится возможность имплантировать их снова. Если только кто–то из них доживет до этого времени.

— Даруй мир тому, кто больше не может сражаться, — прошептал Норн.

— Все кончено, Ворон? — спросил Нурос, спеша продолжить бой.

Норн печально кивнул:

— Мне не придется пускать в ход карнифик.

После этого он поднялся, бесстрастный, как сама смерть, и они двинулись дальше.

Нурос схватился рукой за бок. Между пальцами латной перчатки текло что–то темное и густое.

Собственными усилиями остановить кровь не удавалось. Самого удара он не помнил. Немудрено, ведь схватка в машинариуме «Крови Хтонии» проходила с безудержной ожесточенностью. Наверняка он знал лишь то, что его рана глубока. Тело справится, кровь свернется, и рана закроется, но все это будет напрасно, если их взорвут.

Три почерневших в огне десантно–штурмовых катера, ревя двигателями, вырвались из пробоины в борту «Крови Хтонии» и почти сейчас же попали в море обломков.

Все еще испытывая головокружение от ран, едва заметив, что подошедший Кайлар Норн отвел его руку от раны, Нурос почти не ощущал резких поворотов транспорта. Он не мог оценить по достоинству ни сильного крена на левый борт, ни внезапного рывка вправо — ни одного из зигзагов траектории, имевшей цель уберечь от унизительной гибели в пустоте всех, кто находился на борту.

— Пилот… — тяжело дыша произнес Нурос, одновременно кивнув апотекарию, когда боль стала утихать. — Остальные корабли?

Возникла пауза, катер снова дернулся, двигатели взвыли, заполнив кабину белым шумом, и только тогда донесся ответ пилота:

— Нас все еще трое, капитан… Нет, подожди. Четверо!

Даже Норн, приостановив свои манипуляции, удивленно поднял голову.

— Противник? — почти проревел Нурос, непроизвольно хватаясь за рукоять меча.

Снова пауза, и еще один искусный маневр. Транспорт резко уклонился влево. Норн выругался. В смотровой щели сверкнули лазерные лучи.

— Мне кажется, брат Отах хочет испытать тебя, Ворон, — сказал Нурос, поглядывая на апотекария. Его нрав восстанавливался вместе с физическим здоровьем. — Что за корабль? — снова обратился он к пилоту.

— Дружественный, — пришел наконец ответ. — Саламандры, капитан. Это Восемнадцатый легион. «Вулканис».

— Откуда он тут взялся?

— Очевидно, ниоткуда, капитан. Сенсоры ничего не зарегистрировали, и вот он здесь.

Нурос повернулся к Норну:

— Варп?

Апотекарий задумался, но затем покачал головой:

— Это невозможно.

— Откуда же тогда?..

— Капитан, — прервал их голос пилота.

— Говори, Отах,

— С катера поступил вокс–сигнал.

— Прими его.

Отах усилил мощность, чтобы сообщение могли слышать в пассажирском отсеке:

— Говорит Иген Гарго, пилот «Громового ястреба» «Вулканис». Нам нужна помощь, братья. Наше судно повреждено. На борту Вольное Пламя. Повторяю, у нас на борту Вольное Пламя.

Нурос замер. Он не двигался, не дышал, и даже его мысли как будто погрузились в стазис.

— Нурос, — настойчиво окликнул его Норн, заметив такую же реакцию у всех Саламандр, слушавших вокс. — Что такое Вольное Пламя?

Отах уже вывел двигатели на полную мощность, и космодесантники помчались к кораблю, назвавшемуся «Вулканисом».

— Это примарх. — выдохнул Нурос. — Вулкан жив.

Медузон освободился от доспехов и, обнаженный, встал в санитарной кабинке, чтобы пар очистил его кожу.

По всему телу протянулись шрамы, в зеркале казавшиеся безумной и зловещей картой. Они отражали его деяния и победы, и Медузон помнил каждый их безобразный изгиб. Вышел он только через несколько часов, и его кожа покраснела и заблестела тонким слоем водяного пара, покрывавшим и плоть, и металл.

Он накинул широкое одеяние и босиком зашагал по холодному полу. Доспехи на простой подставке стояли перед ним, черные и покрытые вмятинами и пробоинами не менее щедро, чем их владелец — шрамами.

Медузон покинул санитарную кабинку, пройдя через тепловой заслон, мгновенно высушивший кожу, и оказался в своем жилище. Стратегический стол остался в том же виде, каким он его покинул, инфопланшеты и карты все еще лежали там, словно мрачно насмехаясь.

Он проклинал свою самоуверенность, заставившую поверить в «подарок», оставленный на Хамарте. Другие отцы тоже сочтут это глупостью. Встречи с ними и спор относительно порядка дальнейших действий не заставят себя долго ждать. Едва зализав раны, хотя и не так уж много их получили, они выдвинут новые требования. Отлично. У Медузона тоже есть вопросы к ним. А сейчас флотилия снова рассеялась, и все попрятались в тени, словно ничего не изменилось.

Но изменения произошли.

Они сражались с Сынами Хоруса и одержали победу. Тяжелую победу, как сказал Ayг, но всё–таки выиграли бой. И это не стремительный рейд или засада, это настоящая битва.

— Он снова пытался тебя убить, — раздался знакамый голос.

Медузон и забыл, что оставил входную дверь открытой.

— Ты и сам это, конечно, понимаешь, — продолжил Джебез. — Но ему это не удалось. Опять.

— Понимаю, — ответил Медузон и начал собирать со стола военные планы.

— Мне кажется, ему все равно, как это произойдет. Главное, чтобы было мертвое тело, твое тело. Это опасно, Шадрак, и не только для тебя,

Медузон приостановил свое бессмысленное занятие:

— Ты имеешь в виду легион?

— Нет, пока не легион, но саму его возможность. Гордость может ее уничтожить.

Военачальник повернулся к нему лицом:

— Ты говоришь о моей личной гордости. Ты не забыл, что мы победили, Ayг?

Тот печально качнул головой:

— Тибальт Марр — заноза для всех нас, с какой стороны ни посмотреть, но тебе он уделяет особое внимание. Я опасаюсь, что ваша взаимная одержимость может помешать нам достигнуть того, к чему мы так упорно стремимся, — снова сплотить легион, вернуть смысл и значение Железной Десятки.

— А как ты думаешь, Ayг, чем я занимался все последние месяцы?! — раздраженно выкликнул Медузон. — Каждый рейд, каждая диверсия — все, лишь бы вытащить его. Он охотится за нами. Разве ты сам этого не видишь? Марр помешан на моем уничтожении только потому, что это означало бы конец всему. Без меня нет легиона. Мы одержали великую победу, но это не конец.

Ayг нахмурился, озадаченный его словами:

— Так вот как ты на самом деле думаешь? Ты говорил мне, что не хочешь этого. Что ты согласен только потому, что больше некому. Меня это очень беспокоит.

— Ничего и не изменилось. Я решительно намерен отказаться от мантии военачальника, как только легион вернется к стабильности и найдется другая кандидатура. Или ты считаешь приемлемой заменой Аутека Мора?

— Нет, конечно, — ответил железный отец, сердито хмуря брови при одной этой мысли. — Но Марр завладел твоим разумом, брат.

— А плоть слаба, как я полагаю.

— Ты слишком легко упрекаешь нас нашим кредо, Шадрак.

Медузон унял свое раздражение и прогнал остатки гнева:

— Извини, Джебез. Я этого не хотел. Ты сказал, что я изменился. Так и есть. Я вижу, что у нашего легиона есть будущее, в котором Железная Десятка не закончит свои дни в изоляции от Империума. Я верю, что могу приблизить это будущее. Я верю, что только я могу это сделать, но не один я. Мне необходимы союзники.

— И они у тебя есть, только не расточай их преданность на тщеславную поимку и убийство Тибальта Марра.

— Нам придется свести счеты, Ayг. Или он, или мы.

Ayг грустно кивнул.

— Возможно, так и будет, — сказал он, прежде чем сменить тему. — Горгонсон составил рапорт о потерях на «Железном сердце». Остальные звездолеты флотилии понесли меньшее число жертв. Аркул Тельд погиб.

— Ясно. — Медузон мрачно кивнул. Старый капитан нравился ему. Более того, Тельд был одним из самых стойких его сторонников. Эта смерть ослабит его позицию и осложнит будущее. Даже в свете одержанной победы. — На «Неувядаемой славе» есть офицер ему на замену?

— Ветеран–сержант из клана Унгаваар.

— Значит, ещё одна потеря. Кто из железных отцов ходит на этом корабле?

— Гэлн Кренн, преемник ушедшего Аана Колвера.

— Превосходно! — с едким сарказмом воскликнул Медузон, предвидя последствия такой замены. Офицер низшего ранга в вопросах клановой политики почти неизбежно будет считаться с мнением железного отца, а Кренн заодно с Равтом, Кернагом и остальными. — Я должен с ними встретиться.

— С фратерами?

— С ними в первую очередь. А потом со всеми.

— Очень хорошо. Я обо всем распоряжусь.

— Спасибо, Ayг. Ты и правда моя Избранная Длань.

— Я тот, кем ты захочешь меня видеть, военачальник, — сказал железный отец и вышел.

Дверь за ним закрыла проход так же, как возникшее напряжение скрыло некоторые особенности этого альянса.

Медузон начал облачаться в броню. Прежде всего он натянул на уставшее тело комбинезон–поддоспеншик. За последние несколько месяцев он настолько привык к этому процессу, что научился справляться самостоятельно. Слуг–оружейников осталось слишком мало. Всего слишком мало. Иногда ему помогал Горгонсон, но у апотекария было и без того немало забот; кроме того, он напомнил бы Медузону о понесенных потерях. С этим можно подождать.

Присев на скамью, чтобы пристегнуть ботинки и поножи, он вызвал по воксу Мехозу. Необходимо снова созывать совет и планировать следующую операцию. Информация с Хамарта дорого им обошлась, но она не была фальшивкой. Возможно, удастся найти способ снова ею воспользоваться.

— Военачальник, Нурос вернулся, — взволнованно, что было ему совсем несвойственно, заговорил Мехоза, прежде чем Медузон успел сказать хоть слово

— И?.. — спросил тот, догадываясь, что последует продолжение.

— Он не один.

— Ты на удивление неразговорчив, капитан.

— Прошу прощения, военачальник, но ты должен сам посмотреть. Он ждет в кормовом причальном отсеке сигма–восемь.

— В причальном отсеке?

— Да. И мы все тоже там.

Медузон взглянул на часть брони и снаряжения, оставшуюся на подставке подобно незавершенной статуе. Сейчас помощь Горгонсона ему очень пригодилась бы.

— Я ловок, но неидеален, — пробормотал он.

— Военачальник? — переспросил Мехоза, вероятно, услышав эти слова.

— Уже иду.

Шадрак, вздохнув, снял с подставки кирасу, быстро, насколько сумел, закрепил ее на груди и спине, а прочее оставил.

Ночь задыхалась от жары и вездесущих запахов нефтехимических продуктов. Мануфакториумы, многочисленные фабрики снарядов, танковые производства — все работало без остановки. Спущенные сверху нормы постоянно повышались. В атмосферу ввинчивались клубы густого маслянистого дыма из бесконечных труб. Промышленность неустанно и отчаянно расширялась. Ежедневно прибывали орбитальные корабли. Адамантиевые корпуса покрыты боевыми шрамами, трюмы готовы поглотить новые партии людей и припасов.

Миллионы городов–ульев использовались для производства амуниции, оружия, брони и снарядов. Их жителей поработила ненасытная война

Картур Уменедис остановился, чтобы перевести дух, прислонившись к углу заброшенного контрольно–пропускного пункта в нижнем секторе «Тартус». Здесь извивались и пересекались между собой узкие перенаселенные улочки. Хотя нижний сектор «Тартус» мог похвастаться населением более пятидесяти тысяч душ, теснящимся в жилых уровнях, предназначенных для вдвое меньшего количества, сейчас Картур был один.

Он понимал, что война всех их превратила в отшельников. Прежде жалкие улочки были заполнены отбросами человеческого общества — уличными торговцами поставщиками, ночными бабочками, наркоторговцами, мелкими ремесленниками, менялами, устроителями подпольных боев и чистильщиками канализации, — а сейчас не попадалось ни души. Торговцы рано закрывали свои заведения, если вообще решались их открывать; деловые операции, не имеющие отношения к войне, сошли на нет. Безмолвствовали даже заколоченные увеселительные заведения.

Ветер принес весть о приходе Хоруса, и этот ветер пах оружейной смазкой и смертью.

Картур оглянулся, но уже не смог заметить своего преследователя. Он и в первый раз не был уверен, что заметил его, но знал, что за ним кто–то идет. Он чувствовал это, а за свою необычайно долгую жизнь он научился доверять чувствам.

Он поднял голову в надежде увидеть хоть клочок неба и убедиться в правильности маршрута. Он уже давно спустился на нижние уровни, надеясь, что царящий здесь мрак обеспечит его безопасность.

В разрыве грязных туч смога мелькнул мертвенно-желтый свет неба. И еще он увидел флаги. Знамена, висевшие на шпилях верхнего уровня, до сих пор провозглашали верность Терре и Трону. Лозунги вонючего подулья были не столь демонстративными. Они предвещали конец всему и медленное погружение в отчаяние.

С его нынешней позиции нетрудно было догадаться, какая из сторон более близка к истине.

Картур поспешил дальше, несмотря на гулко бьющееся сердце и почти нулевой запас в дыхательной маске. Но сначала он проверил оружие: зеленый огонек индикатора боеприпасов показывал, что в его распоряжении магазин увеличенного объема и еще один заряд — в патроннике.

Он продолжил бег, одновременно выдвинув перед правым глазом шестиугольную линзу ориентации, чтобы посмотреть на схему района.

— Почти дошел! — воскликнул он и сам удивился, насколько испуганно прозвучал его голос и какое громкое эхо вызвал.

Картур выбирал самые узкие переулки, бежал кружным путем и уже начинал надеяться, что скрылся от преследователей, как вдруг услышал топот сабатонов. А через мгновение донеслось и глухое жужжание сервоприводов брони.

Он рискнул оглянуться, но так и не заметил тени, бегущей по крышам. Зато почувствовал угрожающее психическое давление, блокирующее его не слишком сильные способности.

Их двое.

И еще один, кого он называл «псом» из–за его упорства и жестокости, действовал открыто, но ночь выдалась темной, а гончая всё ещё оставалась далеко, чтобы её увидеть. Рассудок «пса» воспринимался жжением где–то позади глаз, а когда Картур попытался проникнуть в подсознание, чтобы воздействовать на него, жжение переросло в мучительную боль, грозящую тошнотой.

О своей одаренности он знал еще с детства. Талант проявлялся в странной удачливости, почти ясновидении, что помогало избежать опасностей. Жаль, печально посетовал Картур, что этот дар не предупредил его о том, кто его искал. Неизвестно, каким образом подвернулось приглашение на работу, и он охотно принял его, поскольку доверял этому человеку и считал его своим другом. Еще один шанс прожить долгую–долгую жизнь. Картур ведь не всегда оставался одним и тем же существом. Перемены были ему необходимы. Нищий, артист, торговец — он добросовестно вживался во все эти роли. И уже начинал считать себя бессмертным. Как странно, что сейчас ему кажется, будто бесконечному существованию все же приходит конец.

Сейчас ему необходимо связаться с одним человеком, хотя и не лично, поскольку Картур не представлял, где он может находиться или какую подготавливает для них операцию. Достаточно будет и сообщения, брошенного в эфир, словно бутылка с письмом в океан.

Впереди наконец показалось безопасное убежище.

Оно маячило в конце широкой открытой площадки, вымощенной плитами. Настоящая крепость из камня и стали. С улицы на площадь надо было подняться по короткой лестнице.

Страх придал новые силы, и Картур помчался вперед, перепрыгивая через две ступени.

На его появление у широких металлических ворог мгновенно отреагировали башенные орудия, размещенные в двойных наблюдательных вышках по обе стороны от входа. На его теле появился мерцающий узор красных линий прицельной сетки.

Картур стал рыться в своем форменном плаще из черной кожи с золотой эмблемой на левой стороне груди: сжатый кулак с весами. Он быстро отыскал ключ–жезл и поднес его под прицельный луч.

Прошло несколько секунд, показавшихся ему чуть ли не часами, но Картур удержался и не оглянулся вновь. Он знал, что погоня приближается. Оба преследователя уже неподалеку. Только теперь, чтобы его схватить, им придется под огнем автопушек преодолевать метровую стену из скалобетона, а потом сражаться с целым гарнизоном.

Раздался гулкий звон, и ворота начали открываться. Картур надеялся, что защита здания обеспечит ему достаточно времени, чтобы связаться с человеком, которого он знал под именем Джон.

Картур протиснулся в ворота, как только щель между створками достаточно расширилась для его тела. Во дворе крепости его тут же встретил шеф–инспектор.

Этот человек в серой боевой броне был шире Картура в плечах и выше на целую голову. Свой дробовик он прижимал к груди, гордо сиявшей эмблемой в виде кулака с весами. Шоковая булава, не активированная, но полностью заряженная, покачивалась на поясе.

— Судья Уменедис, — произнес шеф–инспектор, выражая готовность выслушать приказ.

— Закрыть ворота, Ренч! — скомандовал Картур, поспешно снимая черный плащ и принимая из рук подбежавшего охранника нагрудный панцирь.

Инспектор Ренч собрал два десятка человек — все в полной боевой броне, все, за исключением двоих, вооружены дробовиками. Еще двое несли мощные улучшенные плазмометы короткоствольной модели «Брутас», принятой на вооружение в силах правопорядка этого мира.

Створки ворот сменили направление, и в продуваемом сквозняками холле послышался глухой металлический лязг запирающих болтов, вставших в гнезда.

— Принеси горелки, Ренч: надо заварить вход к чертям.

Слабый наклон головы выдал желание шеф–инспектора узнать причину таких мер, но дисциплина не позволила задать вопрос, и он повиновался, лаконично приказав своим людям подготовить к бою соответствующее оборудование.

— Удерживать позиции здесь. Понятно, Ренч? Шеф–инспектор с угрюмой решительностью кивнул. Картур по воксу предупредил его, как только заметил, что за ним следят, и проинструктировал, как следует подготовиться. Случаи гражданского неповиновение за последние несколько недель участились, как будто населением овладела лихорадка, толкающая к открытым мятежам. Картур в душе удивлялся: нет ли каких–то скрытых причин, раздувающих пламя массового безумия? Он давно уже планировал закончить нынешнюю жизнь и отправить Картура Уменедиса «в отставку». Он пробыл в этом мире довольно долго и уже слышал комментарии по поводу своей «поразительной моложавости». Подобные высказывания могли повлечь за собой расследование, а это грозило раскрытием его тайны, что совершенно недопустимо. Он решил, что Картура направят на службу в другой мир. Он до конца сыграл бы свою роль и добродушно распрощался со всеми после долгих лет совместной работы. А после взлета челнока все стало бы намного проще. Он подобрал бы другую одежду, акцент, слегка изменил лицо и превратился бы в кого–то иного, после чего цикл начался бы заново.

Но беспорядки, охватившие город, возможно, всю страну или даже целую планету, разрушили его планы. Он слишком долго задержался на этом месте, попал в ловушку, а теперь за ним кто–то пришел. Наконец.

Двое ополченцев вернулись с горелками и начали заваривать ворота. Картур к этому моменту уже спрятал свое оружие и взял из рук одного из людей Ренча модифицированный болтер модели «Фобос».

Шеф–инспектор еще продолжал громко кричать, распределяя людей по позициям, а Картур поспешил покинуть вестибюль, и за ним захлопнулась еще одна усиленная дверь. Он кивком приветствовал десяток бойцов в следующем помещении, и их огромные полицейские щиты раздвинулись, освобождая ему проход.

Третья дверь, опять надежно запертая за его спиной, привела Картура в помещение для вокс–связи, тесное даже для одного человека. Он опустился на единственный стул и включил стоящее перед ним устройство. Внешне оно, со своей длинной загнутой трубой — блестящим рупором вокс–приемника, — напоминало старинный граммофон. Картур нагнулся, но знакомое негромкое потрескивание не принесло спокойствия. Снаружи прогремел взрыв, приглушенный, но достаточно близкий. Со вздрогнувших стен посыпалась пыль.

Потом погасли огни, и вокруг установился красноватый полумрак аварийного освещения. Вскоре погасло и оно.

Осталась только темнота.

А потом начали гибнуть люди.

Картур слышал стрельбу. Звуки выстрелов, смягченные двумя герметичными дверями, казались далекими и невнятными. Но не крики умирающих людей. Они легко преодолевали защиту Картура. Глупо было брать с собой болтер, здесь совершенно бесполезный. Картур взял его из–за страха и ложной надежды остаться в живых. Ничего не выйдет. Он снова нагнулся. И заговорил.

Железные отцы явились на встречу к Медузону не одни. Собрание происходило в оболочке огромного зала, чья крыша давно сдалась под натиском времени и войны. Разбитые готические колонны окружали пространство грудами обломков, прикрытых толстым слоем пыли.

Зал, похоже, покинули давным–давно, и, какие бы сцены здесь ни разыгрывались, его изящно закругленные стены утратили даже эхо воспоминаний. Еще одна утраченная и забытая культура. Еще один мир, поверженный в руины, как и многие другие, потерявший свое значение, оставленный без внимания. Медузон даже не знал его названия. Он имел обозначение — «серая кузница». Была у них и «черная кузница», и «темная наковальня», и «серебряная рука». Каждое из этих мест использовалось только один раз, а потом вычеркивалось из списков.

«Если пожар во Вселенной не закончится, скоро не хватит мест для тайных встреч».

Медузон, сопровождаемый своим военным советом, примархом и воинами, шагал по покрытию арены и гадал, увидят ли этот пустынный зал и его полуразвалившиеся трибуны еще одну, последнюю игру.

Кулег Равт и другие отцы привели с собой небольшую армию.

Медузийские Бессмертные с прорывными щитами и скрытыми в ножнах цепными мечами неподвижно, словно статуи, стояли с обеих сторон своих железных лордов. За их спинами замерли обесточенные сервиторы с отключенными оружейными конечностями. Даже в слабом свете натриевых ламп, раздражающе жужжащих и мерцавших, Медузон рассмотрел среди оснащения киборгов волкитные кулеврины и тяжелые болтеры.

Как только военачальник остановился, Лумак и Мехоза без приказа встали по обе стороны от него.

— Все это не предвещает ничего хорошего, — спокойно заметил Лумак, положив руку на эфес своего безымянного меча.

На этот раз Нурос не стал его высмеивать.

Примарх любезно оставался позади Медузона, и Саламандры, смущенные присутствием своего владыки, остановились поодаль от Шадрака, окружив Вулкана, словно вторая броня.

Далкот тоже отстал, но издали он видел больше, чем вблизи.

Ayг поравнялся с Медузоном и взял на себя труд открыть собрание, хотя даже он не мог скрыть удивления при виде такой явной демонстрации силы.

— Братья, вы пришли на наше собрание с хорошей защитой.

— Верно, — подхватил Медузон, сделав шаг вперед. — К чему это?

Ответил им Равт, на этот раз не надевший шлема, что позволило военачальнику рассмотреть его лицо. Его холодная решимость вызвала недоумение Медузона.

— Мы встретились почти сразу после атаки, — сказал Равт. — Было бы неблагоразумно пренебрегать защитой.

Медузон махнул рукой в сторону многочисленных вокс–подавителей, глушителей сигналов и блокираторов, установленных вокруг места встречи:

— И вы не доверяете нашей технологии сохранения анонимности и уменьшения угрозы обнаружения?

— Ты сам навлек на нас угрозу, — ответил Норссон. — Ты вовлек нас в борьбу против мятежника Тибальта Марра.

— Ты одержал великую победу, — заговорил Кернаг, сопровождая свои слова легким наклоном головы. — Но ведь всем ясно, что Марр охотился за тобой. Можешь ли ты со всей уверенностью сказать, что данное обстоятельство не повлияло на твои суждения? Я этого сказать не могу.

— И мы не можем, — добавил Равт. Наше положение становится все более опасным, — продолжил он. — Отсюда и повышенные меры безопасности. Я не возражаю. Риск — неотъемлемое свойство войны, как и наше злосчастное угасание.

— Подумать только! — криво усмехнувшись, воскликнул Медузон. — Я ведь собрал вас, чтобы выяснить ваше отношение к этой проблеме.

— Мы это понимаем, — непринужденно ответил Кернаг. — Железная Десятка снова обретет цель существования, но её не должен подменять своими личными целями военачальник, кем бы он ни был.

Медузон почувствовал, как скрипнули его зубы.

«Они все это спланировали, чтобы сместить меня».

Он посмотрел на Ауга, но железный отец только слушал, сохраняя бесстрастное выражение лица.

Похоже, Равт наконец открыл истину, хотя, судя по частому механическому подергиванию, Аркборн отчаянно хотел высказаться. Медузон гадал, не было ли остальным приказано молчать после загадочных высказываний в рубке «Железного сердца».

— Наша цель состоит в исполнении воли Горгона, — заявил Равт.

— Это я уже слышал от вас раньше. — Медузон перевел взгляд на железного отца клана Фелг. — Или по крайней мере от одного из вас.

Он сделал еще шаг вперед, оставив позади свой военный совет. Нарочитый жест, демонстрация превосходства. И только тогда Медузон заметил, что орудия на гусеничном ходу беззвучно поворачиваются, следя за каждым его движением. Он не утратил присутствия духа, хотя мог только гадать, к чему все это приведет.

— В прошлый раз я подумал, что раны, полученные почтенным железным отцом клана Фелг, затронули и его разум, или же он имел в виду, что мы всегда служим воле Горгона, оставаясь его сынами.

Он заглянул в холодные глаза Бессмертных, связанных со своими железными отцами покаянной клятвой. Затем взгляд остановился на четверке фратеров, явно намеренных его осудить, как он уже понял. Это собрание обрело все признаки судилища, или, что еще хуже, гладиаторской схватки.

— Феррус Манус мертв, — произнес Медузон, удивляясь дрожи в собственном голосе.

А затем заговорил Аркборн, и Медузон понял, что сказанные им в рубке «Железного сердца» слова не были ложью, по крайней мере для него самого. Что еще хуже, Медузон осознал, что этим словам верили и остальные железные отцы.

— Горгон жив.

Несколько мгновений Медузон недоверчиво смотрел на Аркборна, затем нахмурился, не в состоянии принять это безумное высказывание.

— Кулег, — заговорил он, — ты же не можешь верить в…

Равт улыбнулся. Он действительно улыбнулся, и от этого зрелища у Медузона словно загорелись внутренности. Как же далеко зашло помешательство!

— Наш отец вернулся к нам. И он снова возглавит Железную Десятку.

— Ты бредишь, Кулег. Вы все сошли с ума! — в ужасе воскликнул Медузон, все еще не сводя глаз с четверки, но одновременно следя за подчиненными им воинами. Он махнул рукой, и Вулкан, сбросив с головы чешуйчатый капюшон, шагнул под свет натриевых ламп. — Я привел примарха. Вот он. Взгляните на него. Вы же говорите о его… — Он удрученно покачал головой. — Было бы безумием подумать…

— Не подходи ближе! — крикнул Равт, и Медузон только через секунду понял, что приказ предназначен не ему.

Все автоматические орудия повернулись в сторону Вулкана, а фаланга Бессмертных покинула свое место и заняла позиции по обе стороны от него. Десяток тяжеловооруженных сервиторов ожили гудением сервоприводов, их глаза сверкнули ослепительно–белым огнем, а оружие нацелилось на примарха.

— Это существо мне неизвестно! — с холодным высокомерием отрезал Равт.

— Мне тоже, — поддержал его Кернаг и скрестил руки на груди.

Норссон и Аркборн заявили то же самое.

Равт стукнул по полу арены металлическим ободком длинного топорища своего силового топора. Гулкий удар прозвучал обвинительным приговором.

— Перед нами стоит самозванец. Вулкан мертв.

— Вулкан жив!

Нурос, ни мгновения не колеблясь, обнажил свой меч и был готов активировать волкитный аркебуз, что грозило срывом собрания.

— Брат… — предостерег его Лумак, но и сам крепче сжал рукоять оружия.

— Я, предложу тебе еще одно имя, сын Ферруса! — прорычал Нурос. — И это имя — Измена. Подходит?

— Я окажу нам обоим услугу, притворившись, что не слышал этого.

— Лумак, Нурос… — воскликнул Медузон, решив, что должен вмешаться.

В этот момент оглушительный металлический лязг привлек всеобщее внимание. Замерли даже Бессмертные.

Между двумя группами лежал боевой молот, массивный, искусно украшенный.

Вулкан протянул вперед руки ладонями кверху.

У железных отцов не нашлось бы оков, чтобы его удержать. Жест был чисто символическим.

— Мир, — спокойным звучным голосом произнес Вулкан. — Железный отец прав. Вы не знаете меня, и никто, кому вы могли бы доверять, не в состоянии подтвердить мое происхождение.

Равт медленно кивнул, потом махнул рукой двум Бессмертным. Безликие воины оставили свои щиты, чтобы забрать молот Вулкана. Поднять его они сумели только вдвоем, да и то с огромным напряжением, что было заметно по дрожи в руках.

— Его имя — Урдракул, — сказал Вулкан вслед Бессмертным. — Это означает Опаляющая Длань. Помните, что я знаю каждую царапину на нем.

Нурос, несмотря на свой гнев, уже не так яростно взглянул на Лумака, а Медузон почувствовал, что напряжение слегка ослабло.

— Твой меч, Нурос! — потребовал Вулкан.

Мгновением позже послышался тихий шелест металла по кожаным ножнам.

Медузон повернулся к обвинителям Вулкана, уже не обращая внимания на орудия, направленные на него и его собратьев по Разбитым легионам.

— Что теперь, братья? Вы объявили самозванцем Владыку Змиев и утверждаете, что наш отец восстал из мертвых. Как долго вы сочиняли ваши выдумки? А следующим подсудимым стану я?

Норссон издевательски усмехнулся, и Медузона затошнило от его лицемерия.

— Все уже решено, если тебя это беспокоит… терранин.

Кернаг опустил ладонь на рукоять своего меча. Тоже исключительно символический жест.

— Шадрак Смит — не медузиец.

— Ты действовал безрассудно, — наконец заговорил Равт. — Ты сам не сможешь этого отрицать.

— Риск необходим, Кулег, — ответил Медузон. — Если не рисковать, остается только вечно прятаться или постепенно угасать. Уверен, тебе это известно, как никому другому.

Равт кивнул:

— Я не возражаю. Я только требую сдержанности. Мы должны выждать.

— Чего? Чем дольше мы колеблемся, тем ближе подбираются к нам враги.

— Ты не понимаешь, Медузон. Мы ждем не принятия решения — наша цель уже ясна. Мы ждем его…

— Чего? — спросил Медузон, ощутив, как напрягся Вулкан.

Примарх задумчиво молчал.

— Откажись от звания военачальника, — потребовал Равт, — и позволь железным отцам временно командовать легионом. Откажись, Медузон! — повторил он уже с оттенком гнева в голосе.

— Или вы примете меры? — спросил Медузон, нимало не впечатленный бравадой Равта. — Вы собираетесь напасть на примарха? Вы сошли с ума?

— Я не знаю, что он такое. Предатели не в первый раз приходят к нам под личиной союзников. Это был горький урок, и я не намерен повторяться. Откажись.

— То был Истваан.

— Медузон, я видел, как он погиб. Его поглотило пламя ядерного взрыва.

— А нашего отца обезглавили. Почему вы верите в одно чудо, но не верите в другое?

Равт помолчал. Подергивание бледной щеки выдало бушевавшую бурю чувств.

— Я мог бы задать тот же вопрос тебе.

Медузон сжимал и разжимал кулаки, стараясь сохранить самообладание. Потеря хладнокровия в этой ситуации могла стоить чрезвычайно дорого.

— Это измена Трону, измена Императору, измена Империуму, — заявил он. — Ты нарушаешь наши клятвы, Кулег.

Равт ударил себя кулаком в грудь:

— Я верен своим клятвам! Я изменяю только тебе, военачальник. Человеку, чьей власти не признаю.

— Ayг, образумь своих собратьев, — сказал Медузон, — и я не стану заострять внимание на этих смехотворных обвинениях.

Тот не ответил.

Медузон растерянно нахмурился:

— Джебез…

— Я не могу.

— Что ты сказал, брат?

Ауг встал бок о бок с другими железными отцами.

— Я сказал, что не могу. Такова воля Горгона, Шадрак. Я не могу идти против нее, даже если бы захотел.

Равт отступил в сторону, его примеру последовали Норссон и Кернаг. Аркборна пришлось слегка подтолкнуть, как будто он не хотел расстаться с фигурой, неясно видневшейся позади и до этого момента окутанной тенью.

Настала очередь последнего акта пьесы.

Лицо Ауга окаменело, словно высеченное из мрамора, и вместе с ним окаменели его братские чувства к Медузону.

— Мы культ Горгона, берущий начало с самого Истваана. Феррус Манус жив.

Ayг тоже сделал шаг в сторону, и фигура на троне позади него попала в лучи ламп.

Ясновидец поднял взгляд к залитой солнцем вершине зиккурата и обреченно вздохнул.

Даже при его превосходной физической форме подъем оказался изнурительным. Кожа заблестела от испарины. Суставы жгло, словно огнем.

— Никаких пси–сил, — уныло буркнул он.

И продолжил подъем.

С каждой ступенью он поднимался почти на полметра, а затем повторял это усилие, снова и снова. Нелегко преодолевать такой путь, особенно на жаре.

Солнце достигло зенита и сияло с безмолвной тихой яростью, медленно поджаривая ясновидца в его броне. Нагретый воздух дрожал, плотной пеленой окутывая буйно разросшиеся джунгли. Густые заросли простирались внизу, бескрайние и однородные, как океан. Верхняя часть зиккурата, к счастью, поднималась над плотным слоем деревьев и обеспечивала прекрасный вид на бесконечную зелень.

Красоты мало интересовали ясновидца, но все же он был рад выбраться из–под полога ветвей. Влажный тенистый сумрак как будто специально мешал ему подниматься. От приторного запаха цветов и земли можно было задохнуться. Свисающие лианы цеплялись за оружие и броню. Из щелей и дыр в огромных стволах высовывались крупные рогатые существа, покрытые хитином, мерзкие и агрессивные. Даже растения испытывали голод. Колючие цикасы, грибковые колонии, обрамленные иглами мембраны–ловушки и клейкие плотоядные листики трепетали, распространяя ощутимые волны враждебности. И гудение… Непрерывный, изматывающий нервы гул паукообразных, прямокрылых, шестиногих…

— Лучше бы тебе оказаться на месте, — буркнул ясновидец, остановившись, чтобы вытереть со лба пот.

Через несколько часов он добрался до вершины.

Ни один охранник не преградил ему путь — то ли жертва была чудовищно самонадеянна, то ли просто глупа. Перед ним протянулась обширная платформа. Даже изрезанная загадочными знаками, построенная не из камня, хотя из какого–то похожего на него материала, она напоминала посадочную площадку. Впрочем, сюда не залетал ни один воздушный корабль. Достичь вершины можно было только тайными тропами, известными членам Кабала.

Эльдрад Ультран когда–то входил в этот орден. И верил, что остается членом организации до сих пор, — просто его цель немного изменилась.

Но Кабал вмешался не в свое дело, а этому, как и долгим жизням их помощников, следовало положить конец. Озарение оказалось неверным или, по крайней мере, неполным. Истребление человечества не приведет к предсказанному результату.

— Гахет…

Древнее слово, древнее имя представителя древнего племени.

В ответ на его призыв тучное создание, спокойно медитирующее на вершине зиккурата, открыло глаза.

В облике Гахета проглядывало что–то змеиное. Его кожа казалась холодной на ощупь.

+Эльдрад, я знал, что ты придешь+, сказал он, не пошевелив губами.

— В таком случае отсутствие охраны меня удивляет, — ответил ясновидец.

И вдруг он обнаружил, что не может двигаться. Ладонь остановилась в сантиметре от меча и отказывалась опускаться. Он с трудом дышал, словно грудь придавила неподъемная тяжесть.

+Мне не нужна стража, чтобы защититься от тебя. Я позволил тебе прийти. Я наблюдал за тобой в джунглях и во время долгого подъема.+ Гахет моргнул. Бледная мигательная перепонка с нарочитой медлительностью скользнула по его глазу. В груди ясновидца вспыхнула боль. + Путешествие лишило тебя сил.+

Ответ стоил ясновидцу немалого труда:

— Похоже, я недооценил тебя, Гахет.

+Я из Древних, Эльдрад. Неужели ты верил, что сможешь так просто прийти и убить меня?+

— Ты разочарован?

+Заинтригован,+ признал Гахет. +Ты стараешься изменить судьбу, старый приятель.+

— Не припомню, чтобы мы когда–то дружили.

Глаза Гахета прищурились до змеиных щелочек, и боль в груди Эльдрада усилилась.

+Почему?+

Раскаленные иглы, пронзившие мозг ясновидца, свидетельствовали о попытках Гахета проникнуть в слои его разума.

+Любопытно. Ты сопротивляешься.+

— Наша Определенность… — выдохнул ясновидец и ощутил во рту привкус крови. — Есть ведь и третий… ох-х… вариант. Человечество…

+Должно погибнуть. Ты сам это видел. Изначальный Уничтожитель восторжествует, и взметнется его пламя. Но, как любое голодное пламя, оно догорит и угаснет.+

— Ты видишь не все последствия, Гахет. Человечество должно выжить. Хорус должен… — Ясновидец был вынужден прерваться, издав мучительный стон. — …Пасть.

Гахет придвинулся, и близость чужака причинила еще более сильные мучения.

+Ты что–то скрываешь, Эльдрад. Дергаешь за нити сплетения. Кто стал твоим заложником теперь, когда Горгон умер? Ты обработал кого–то другого.+ Гахет еще немного придвинулся. Он не имел запаха, и его тело не излучало тепла. Впрочем, принятая им форма могла быть проекцией, просто видимостью, чтобы лучше соответствовать окружающему миру. Но вот его воздействие на психику было реальным. Ясновидцу пришлось стиснуть зубы, чтобы не прокусить язык. Дрожь распространилась по конечностям, проникла в кости, в его костный мозг. +А я стал препятствием в твоей схеме?+

— Да… ты… мешаешь.

+Это ты убил остальных. Вечных и агентов, даже членов Кабала.+

— Я… ещё… буду убивать.

+Я не могу тебе этого позволить, Эльдрад. Твоя воля сильна, но ты не можешь… Что ты скрываешь? Ведь есть что–то еще. Глубже…+

Ясновидец не смог ответить. Он едва слышал голос в громе двух своих сердец.

+Почему ты улыбаешься, Эльдрад?+

Это он услышал. Гахет позволил ему. Он хотел добиться ответов.

— Потому что, — вымолвил ясновидец, напрягая остатки своих сил, — я не Эльдрад.

Глаза Гахета расширились, когда ведьмин клинок пронзил его раздутое тело. А потом колдовская молния оборвала протестующий крик и превратила его плоть и кости, будь то проекция или нет, в сухой пепел.

Эльдрад, истинный Эльдрад, внезапным шквалом телекинеза развеял пепел по всему зиккурату.

— Ну и ну, — тяжело дыша, произнес Нарек. Он упал на одно колено, согнулся и уперся в пол трясущимися руками. — Мне было… крайне неприятно.

Наваждение, скрывающее его настоящий облик, развеялось, открыв измученного, окровавленного легионера в потрескавшейся броне и с кривой усмешкой на лице, обращённом к эльдару

— Мне не понравился твой план, ксенос. Я предпочитаю подкрадываться в темноте и убивать жертву из винтовки. — Он сплюнул сгусток слизи, смешанной с кровью. — Или ножом. Давай так и будем поступать, ладно?

— Гахет требовал более тонкого подхода, не столь прямолинейного, — ответил Эльдрад.

Он убрал в ножны ведьмин клинок и кончиками пальцев стал что–то чертить прямо в воздухе.

— Меч в брюхо, а потом сжечь. — Нарек кивнул, наконец сумев встать на ноги. — Поразительно, как он вообще что–то заметил.

Эльдрад проигнорировал его сарказм, по–видимому недоступный эльдару. Начертанная им руна начала проявляться, сплетаться из завитков света. Она стада многогранной, пересекающиеся кривые и штрихи образовали многоугольные ячейки.

— Это твой язык, ксенос?

— Тайный язык. Это прорицание.

— Ты имеешь в виду судьбу?

— В некотором смысле.

Взгляд Вулкана не отрывался от массивного силуэта на троне. Но на краю толпы, за фалангой прорывных щитов, за сервиторами с глупо разинутыми ртами и автоматическими орудиями, на периферии зрения, он видел другого. Бледного призрака, изнуренного и злобного.

— Феррус…

Он зажмурился. Никто ничего не слышал. То ли он прошептал имя брата, то ли окликнул его лишь в мыслях. Вулкан открыл глаза; воплощение его давнего безумия исчезло, но вот второй Манус, сидящий на троне и закутанный в мантию, словно король древней Альбии, остался.

От обычного легионера его отличал только колоссальный рост. Силовая броня гудела, воспроизводя знакомый ритм, но как–то беспокойно.

«Это невозможно. Он мертв. А если это он, значит, я лишился рассудка. Если это он, я, вероятно, все еще внутри горы, а все вокруг — лишь иллюзия воспаленного рассудка».

Примархи — по крайней мере, некоторые из них — ощущали присутствие братьев. Вулкан должен был бы отличить правду от обмана, но сомневался в своих инстинктах. Он видел Ферруса и раньше, и в более мрачных обстоятельствах, чем эти. В какой–то жуткий момент он почти поверил, что никогда не покидал кальдеру под Смертным Огнем и до сих пор видит сны, погруженный в кровь Ноктюрна.

Взгляд Вулкана остановился на руке — «железной руке», хотя нельзя подобрать определения, более неверного. Чудотворная конечность притягивала и отражала слабый свет, сияя серебром. Но состояла не из серебра и не из железа. Этот металл вообще не поддавался классификации.

Наверняка было известно лишь одно: эта рука уникальна.

Кроме того, на ней не хватало одного пальца.

«Неужели я вижу своего брата?»

Вулкан представил, как протягивает руку к тени Ферруса, как делают те, кого преследуют фантомы ушедших, но не шелохнулся, и смятение рассеялось быстро и незаметно.

— Такова воля Ферруса Мануса, — заявил тот, кого называли Аугом.

— Наш примарх вернулся к нам, — сказал другой, Кернаг, стремящийся к власти.

Рука, вернее, оставшиеся на ней пальцы, приподнялись. Да так и остановились.

Вулкан снова закрыл глаза, не осмеливаясь верить и надеяться.

«Он мертв, а мертвые не возвращаются».

— Кроме одного тебя, брат…

«Заткнись, Феррус. Ты умер».

— Разве? Открой глаза и смотри, Вулкан. Сорви маску, если не боишься увидеть, что скрыто под ней.

— Его воля должна быть исполнена, — настаивал Равт, самый старший из них.

Он не фанатик. Он верил, хотя как–то равнодушно и хладнокровно. Горгон вернулся, значит, первенство за ним. Логично.

— Видишь, Медузон, — снова заговорил Ayг, — наш отец возродился. Прошу тебя, брат, будь благоразумен.

— Это немыслимо! — воскликнул Медузон. — Как такое может быть?

— Но так и есть, — сказал Ayг с той же уверенностью, что и его железные братья.

— Но его тело… Оно было изуродовано. Рассечено, а изувеченный труп поднят в качестве доказательства. Я видел это.

Отчаяние в голосе Медузона перекликалось с чувствами Вулкана, только примарх не показывал их. Он не решался проявить эмоции, пока точно не узнает, что это, пока не будет уверен в своей реакции.

— Это ничего не значит, — заявил Равт.

— Он получил другое тело, — добавил Кернаг.

— Одетое в адамантий и керамит, — сказал Ayг. — Более сильное.

— Плоть слаба, — прошипел Аркборн с горячностью безумца.

И все повторили за ним эти слова, а вслед за негромким мрачным хором наверху раздался гул двигателей, потрясший весь огромный зал так, что с его обветшавшего фундамента взметнулась пыль.

Медузон взглянул вверх сквозь дыры в полуразвалившейся крыше. В небо смотрели все, кроме железных отцов и их равнодушной ко всему свиты.

Штурмовики и баржи, старый изношенный транспорт и грузные посадочные модули — все множество судов Железных Рук и их союзников — спускались на поверхность.

— Это ты созвал их, Ayг.

Медузон опустил голову и встретил ледяной взгляд своего бывшего друга.

— Как положено.

— Но не по моему приказу.

— Они собрались, чтобы стать свидетелями воскрешения Горгона, — сказал Норссон. — И конца твоего лидерства, — язвительно добавил он.

Лумак рассвирепел, с трудом удерживаясь, чтобы не обнажить меч во второй раз:

— Следи за своими словами, брат! Медузон — наш военачальник, и остальные офицеры это подтвердят.

— Вряд ли, когда увидят, что примарх снова с нами. Они свергнут вероломного военачальника и перейдут на сторону истинного главы легиона.

Медузон невольно хмыкнул. И прошептал:

— Это безумие.

Он поднял руку, призывая к спокойствию, и искоса взглянул на Вулкана, но примарх оставался бесстрастным. В душе Медузон гадал, о чем тот сейчас думает. Сам военачальник понимал, что политический лёд под его ногами стал неимоверно тонким, особенно после дорого обошедшегося рейда, который привел к смерти Аркула Тельда и больше, пожалуй, ни к чему.

Победа. Да, но победа без трофеев. А это придавало ей привкус горечи. Избежать поражения — еще не значит выиграть битву.

Тельд был ветераном высокого ранга. Его многие знали, многие сражались бок о бок с ним и во время нынешней войны, и прежде, в Великом крестовом походе. Тельда уважали и те, кто с ним не встречался, но был о нем наслышан. Смерть Аркула стала ударом не только в смысле тактики. Она нанесла вред всем им, нанесла вред делу Медузона.

Теперь он не сомневался, что Гэлн Кренн настроит членов клана Унгаваар против него. А после того как от Медузона отвернулся даже Ауг, которого тот считал другом, осталось совсем немного кланов, поддерживающих его идеи. Он был ослеплен тщеславием и своей жаждой мщения Марру.

Чем бы ни был этот «примарх», но раз уж Aуг счел нужным перейти в оппозицию, он станет ключевой фигурой, вокруг которой в стремлении сместить Медузона объединятся железные отцы. Самое забавное, что Шадрак не стремился к лидерству, но знал, что за неимением более достойного кандидата должен стать во главе воинов. В данный момент смена лидера приведет к катастрофе. Железная Десятка будет дробиться на мелкие группы и уже никогда не сумеет возродиться.

Медузон не может обречь на забвение знамя некогда великого легиона. Он обязан это предотвратить.

Бесчисленные суда приземлялись на пустой арене, вздымая вихри пыли, разгоняемые турбодвигателями.

Без какого бы то ни было явного приказа грузовые и пассажирские аппарели опустились, и зал заполнился стуком металла, напомнившим звон колоколов.

Медузон заметил, что к собравшимся приближаются Боргус и Яккус, два офицера, лейтенант и линейный капитан. Они смеялись какой–то шутке, а их десантные катера уже взмыли друг за другом в небо.

К ним присоединялись и другие воины, но всех объединял одинаково потрепанный в боях вид.

Да, плоть была слаба, но их металл тоже знавал лучшие дни.

Как только установилась тишина, вперед вышел Ayг.

— Здесь все меня знают, — заговорил он, дерзко глядя в глаза Медузону.

— Что это означает, брат?! — воскликнул Боргус, не имевший привычки тщательно подбирать слова.

— Я ожидал, что нас поприветствует наш военачальник

Затем его взгляд упал на огромного воина в чешуйчатой мантии, и Боргус не смог скрыть удивления.

Остальные собравшиеся повели себя точно так же. Некоторые в знак уважения склоняли головы, другие подозрительно щурились.

— Это всего лишь вопрос традиции, — продолжал Ауг, игнорируя перешептывания в рядах офицеров, обсуждавших массивного воина.

— Ауг получил в свое распоряжение не одного, а двух примархов сразу, — не скрывая насмешки, заговорил Медузон. — Хотя владыка Вулкан повинуется только под дулом пистолета. Точнее, нескольких пушек… То есть множества очень мощных орудий.

Если Вулкан и заметил провокацию в его словах, он этого не показал.

— Разве это не ясно, Боргус? — ответил Ayг, отказываясь реагировать на попытки сбить его с толку. — Мы разделились. Наш военачальник — бывший военачальник — лично об этом позаботился. Он привел к нам примарха, вернее, это он так говорит. — При этих словах Ayг в упор смотрел на Вулкана. — Хотя и не может привести никаких доказательств. Осторожность необходимо соблюдать, иначе мы рискуем попасть в ловушку. Поддельные друзья и поддельные цвета — это Железной Десятке хорошо знакомо. — Теперь он по очереди посмотрел на Нуроса, на спутников Вулкана и на Далкота. — У нас слишком долго не было настоящего лидера. Медузон сделал все что смог, и никто не вправе его винить. Но этого оказалось недостаточно.

Неожиданная речь Ауга вызвала растерянные взгляды среди других офицеров, особенно боевых капитанов, которые сильнее остальных были связаны с Медузоном. Постороннему наблюдателю позиция Ауга могла показаться достаточно сильной, хотя бы из–за подготовленных орудий. Он умело воспользовался разногласиями железных отцов.

Апотекарий Горгонсон уже высказывал опасения по поводу лечения Ауга на Льяксе. Похоже, что марсианские техножрецы лишили так хорошо знакомого Медузону воина чего–то важного. Он, конечно, замечал это прежде, но только сейчас смог осознать значение перемен.

— Говори откровенно, Ayг, — напряженным от ярости голосом произнес Медузон. — Ты замышляешь переворот.

— Ты не так меня понял, брат. — Обращение «брат» сильнее всего задело Медузона. — Я просто полагаюсь на мнение наших лидеров.

— Каких это? — спросил Боргус, озвучив всех заинтересовавший вопрос. — Себя самого? Совета? Это мы уже пробовали. Вы сами избрали Медузона.

— Это было до возвращения нашего отца.

— Кровь Медузы! — взревел Боргус, наполовину вытащив из ножен свой меч. — Что ты сказал?

Боргус сражался на Истваане, по крайней мере, в его отравленной атмосфере. Он видел пикты ужасной смерти Горгона, распространенные предателями на все корабли, еще способные принимать сигналы. Это было сделано с целью ослабить боевой дух, хотя эффект получился обратным. Но любая попытка добраться до поверхности закончилась неудачей, а то и гибелью.

— Горгон жив, — объявил Равт, выбрав именно этот момент, чтобы заявить, кому он верен.

В отличие от Боргуса, некоторые офицеры казались растерянными. Все внимание было приковано к фигуре на троне, перед которой железные отцы, восставшие против законно избранного военачальника, преклонили колени. Не исключая Аркборна, лицо которого отчетливо отражало боль, причиненную этим движением.

Серебристая рука шевельнулась, пальцы приподнялись, словно приветствуя собравшихся.

Другие железные отцы все как один тоже опустились на колени. Остались стоять только Медузон и его воины да охваченный яростью Боргус.

— Это безумие, — отрывисто бросил он.

В тот самый момент Вулкан открыл глаза.

Он не увидел призрака из своих кошмаров, но не увидел и своего брата в фигуре, сидящей на троне и закутанной в мантию.

Он двинулся вперед. Его шаги нестройным припевом сопровождал вой автоматически наводящихся орудий. Вулкан остановился.

— Всем известно, что меня невозможно убить, — спокойно заговорил он, не сводя с трона глаз. — Я не просто бессмертный, не просто долгожитель.

Вулкан ощутил, как напряглись его Верные Драконы, и незаметно приподнял руку. Зитос, Гарго и Абидеми отвели руки от рукояток оружия.

— Я дал себе слово не вмешиваться, но сейчас дело касается Ферруса, и я не мог остаться в стороне. Давайте посмотрим на моего брата, — предложил он. — Пусть он выйдет на свет. Дайте мне взглянуть на него.

Правый глаз Ауга задергался от потока цифровой информации, хлынувшей в приемные устройства автоматических орудий и отключившей их. Они подчинились, словно вассалы перед верховным владыкой.

— Брат… выйди вперед. — позвал примарх и медленно шагнул, вытянув перед собой руку. — Брат, посмотри на меня. Это я, Вулкан.

Все взгляды обратились на Горгона, окутанного мантией и тенями. Его пальцы приподнялись и упали.

Вулкан повернулся к Аугу:

— Выходит, я разговариваю только с рукой? Что же вы с ним сделали? — Он опечалился и снова обратился к брату: — До чего они тебя довели, Феррус, — прошептал он, и на глазах, словно рубины, заблестели красные слезы.

— Я вижу здесь сплошной обман, — заявил Медузон.

— И я тоже, — грустно пробормотал Вулкан и развел пальцы вытянутой вперед руки.

Его молот Урдракул поднялся со своего места и с металлическим звоном влетел в ладонь примарха, словно притянутый мощным магнитным полем. Два воина Железных Рук, охранявшие оружие, не смогли ему помешать. Вулкан, схватив молот, ринулся вперед и сорвал мантию с Горгона, обнажив скрывающуюся под ней ложь.

Открылся скелет, полностью механический, из полированной стали, лишенный конечностей и даже с безглазым черепом. Он был ростом с Ферруса, но больше никакого сходства, за исключением серебристой руки — подлинной, поднятой на поле боя. Лишенная опоры, закрепленная скобой и болтами, она безвольно повисла на проводе, беспорядочно подергивая пальцами.

Ayг и его братья попытались вмешаться, но остановить Вулкана было невозможно. Он взревел с яростью такой же безудержной, как на поле боя, когда впервые узнал о гибели брата.

Одним ударом молота он свалил жуткое чучело. А потом схватил Ауга за горло.

— Это надругательство, — бросил он охрипшим от гнева голосом. — Жалкая копия моего брата, вашего отца. Неужели Железная Десятка пала так низко?

Рука дернулась, но безо всякого смысла или намерения. После этого она осталась лежать в стороне от груды обломков.

— Тебе повезло, железный отец, что я не злопамятен, — сказал Вулкан Аугу и отпустил его.

Сверкающим взглядом он предупредил остальных, чтобы они не становились у него на пути, и встал над серебристой рукой Ферруса Мануса.

— Мой брат считал себя несокрушимым, — сказал Вулкан. — Жаль, но это бремя выпало не ему, а мне. Возможно, эта часть его действительно неуязвима. Но я не хочу, чтобы ее оскверняли, используя в корыстных целях.

Он обрушил Урдракул на серебристую руку, и несокрушимое стало сокрушимым. Конечность, словно стекло, рассыпалась на мелкие осколки, разлетевшиеся по арене. Несколько фрагментов упало у ног Ауга, и он нагнулся, но сразу же отшатнулся назад.

Гнев Вулкана утих, и он позволил молоту выскользнуть из пальцев. Глупо было позволить себе вмешаться в борьбу Медузона, и теперь он понимал, что больше не может в ней участвовать. Он должен добраться до Терры, все зависит от этого.

Вулкан сокрушает ложного Горгона

— Все кончено, Ayг, — сказал Медузон, становясь рядом с Вулканом, — Культа Горгона больше не существует, но Железная Десятка осталась.

Уничтожение руки Горгона имело огромное значение. То, что считалось несокрушимым, было уничтожено, таким образом утратив всю свою силу и привлекательность для всех, кто намеревался извлечь из ситуации выгоду.

Для Ауга и его братьев рука примарха стала средством захвата власти. Равновесие сил снова изменилось. Медузон видел это в лицах боевых капитанов и других офицеров. И в лицах железных отцов. Не только Джебеза и четверки, организовавшей культ, но и других лидеров. Лояльность и одобрение. Он лидер, а они последуют за ним.

В этот момент Медузон наконец получил поддержку примарха, и он собирался воспользоваться ею в полной мере.

— Наш отец мертв. Он погиб в черных песках Истваана, в окружении тел воинов клана Аверний, — сказал он, посмотрев на Лумака и получив в ответ уважительный поклон. — Захлебывался собственной кровью еще до того, как его обезглавили.

Присутствующими внезапно овладели мрачные воспоминания. Многие воины, даже те, кто не принадлежал Десятому легиону, склонили головы.

— В тот день могли сгинуть и Железные Руки, но мы выжили. Остались наша честь и подвиги. Плоть слаба, но не Десятый. Мы устояли, но мы существуем только до тех пор, пока помним о своей верности друг другу и Трону. Я, Шадрак Медузон, рожденный на Терре, но закаленный на Медузе, стою перед вами. — Он посмотрел на Ауга и других вероломных фратеров. — Я бросаю вызов любому, кто мне противостоит. Мне нужен каждый клинок. Каждый. Каждый рожденный железом сын, кто ещё дышит и носит чёрное. Каждый благородный Змий. Каждый достойный Ворон с Киавара. Мне нужны вы все.

Мощный одобрительный гул потряс стены зала.

Медузон отреагировал на восторг толпы стоической скромностью. Он понял, что ветер переменился. Он сумеет убедить Ауга, и Равта, и остальных братьев.

— Я не стремлюсь к разделу Десятого, — обратился он к ним, к ним одним. Заговорщики внимательно слушали, не в силах повлиять на ход событий. — Я хочу его возрождения под руководством достойного лидера. Пока я ношу мантию военачальника — но только пока. Я вижу наш легион, управляемый мудростью и опытом, советом кланов, работающим в согласии с сильным полководцем. Много голосов, звучащих в унисон. Вот к чему я стремлюсь. И это сбудется, но мы должны бороться вместе.

Многие железные отцы кивнули. Даже Равт покаянно опустил голову.

— Я бы хотел, чтобы мы оправились от нанесенного удара, и не только из гордости и ради мщения, а в силу нашего долга перед примархом и Императором. Поскольку нет сомнений в том, что мы сейчас Ему необходимы.

Он остановил взгляд на Ауге. Медузон понимал, что именно за ним пойдут и остальные.

— Я требую верности, — сказал он своему старому другу, своей Избранной Длани. — Наше братство требует этого. И наш долг.

Ayг упал на колени. Рыцарь, молящий о милости своего короля.

— Прости нас, — прошептал он, и Медузон заметил, что старый воин, которого он хорошо знал, отчасти вернулся. Ayг оглянулся на останки идола, помедлил, затем снова обратил взгляд к Медузону. — Мы слишком сильно хотели, чтобы это было реальностью. Прости нас, Шадрак. Военачальник.

Равт и его товарищи склонили головы. Даже Аркборн, осознавший свое заблуждение.

— Позволь нам служить, военачальник, — попросил Равт.

— Железные отцы присягают Медузону, одному только Медузону, — произнес Кернаг.

Норссон и Аркборн тоже пробормотали обещания.

Медузон окинул взглядом коленопреклоненных заговорщиков. А затем обнажил свой меч из альбийской стали. По лезвию пробежала яркая вспышка.

— Быть по сему, — сказал Ауг и обнажил шею. — Я подвел тебя, будучи Избранной Дланью.

— Клянитесь на этом мече, — сказал Медузон, поворачивая клинок боком. — Дайте обет верности Железной Десятке и мне. Поклянитесь и возвращайтесь в наше братство.

Ayг положил на металл аугментические пальцы.

Его примеру последовали и Равт, и Кернаг, и Норссон, и Аркборн, хотя его пальцы сильно дрожали из–за неисправности сервоузла.

— Клянемся, — произнес Ayг.

Медузон кивнул и под возобновившиеся крики собравшихся поднял меч.

Вулкан, печально ссутулившись и опустив подбородок на сжатый кулак, смотрел на свой молот. Сейчас Урдракул выглядел достаточно безобидно. Тяжелое оголовье свешивалось со скамьи, рукоять была слегка задрана кверху.

Он сразил пусть и не примарха, но идола, созданного его сынами. Ярко светившиеся отметины на металле остались там, где молот соприкоснулся с фальшивым Горгоном, разрушив чудовищную подделку и одновременно доказав хрупкость «несокрушимого» серебра. Удар выявил и еще одну слабость: слабость в структуре Железных Рук.

Зитос наблюдал за Вулканом из другого угла комнаты, размышляя о Железном Десятом или, вернее, о руководстве этого легиона. Он сам служил в составе Разбитых легионов и знал, каково быть частью сил, где объединены разные тактики, разные культуры и разные убеждения. Кое–кто мог подумать, что Железные Руки доходят до крайности в своей вере. И превосходство металла над плотью имеет двоякое значение. Зитос знал, что в жизни редко встречается такая прямолинейность.

Он гадал, знает ли об этом Шадрак Медузон.

Там, на арене, в руинах одного из разрушенных миров, он видел легион, раздираемый разными убеждениями. И сомнениями. Гибель Горгона поразила Железных Рук. Поразила сильнее, чем они сами сознавали и когда-либо будут сознавать, и все из–за их приверженности машинам. Сорвать плоть, исключить эмоции, пусть правит металл…

Их трагедия опечалила Зитоса.

— Какой бы ни была эта трещина, — негромко произнес он, — она еще не затянулась. Легионеры борются между собой из–за разных воззрений.

Корабль ритмично гудел, словно выражая сочувствие. Они вернулись в свой отсек на борту «Железного сердца» вскоре после объявленного Медузоном решения. С тех пор Вулкан, и так обычно немногословный, почти не разговаривал. После того как железные отцы образумились, Шадрак сделал то, что должен был, но, чтобы добиться победы, он использовал Вулкана. По крайней мере, так казалось Зитосу.

Собрание разошлось, снова рассредоточившись, пока не будет готов новый план действий. Их целью, вероятно, станут новые победы или новые трофеи. Зитос нечаянно услышал, как Нурос и Лумак обсуждали тактику — в частности, перспективу уничтожения отступника Тибальта Марра. И задумался, отделяет ли их военачальник одну задачу от другой.

— Они страдают из–за своей гордыни, брат. Гордыня — проклятие для воина. Немало крови из–за нее пролилось.

Абидеми опустился на соседний стул и стал неторопливо и методично проводить точильным камнем по каждому из зазубренных зубцов Драукороса.

— Ты возишься с ним как с реликвией, — заметил Зитос. — Надеюсь, ты с таким же тщанием пустишь его в ход, когда придет время.

Абидеми коротко рассмеялся и снова стал серьезным:

— С его помощью я воздам почести Нумеону, Барек.

Зитос улыбнулся:

— Да, Аток, я в этом не сомневаюсь.

— Этот Десятый стоит на развилке дорог, — сказал Абидеми. — Одна дорога — путь Медузона, вторая — без него.

— Их союз очень непрочен, — добавил Зитос. — Медузон тащит их благодаря своей стойкости и с трудом заслуженному авторитету. Уверен, ему приходится нелегко, но он не сдается.

Абидеми кивнул:

— Они будут просить нас сражаться вместе с ними, — предположил он. — Я думаю, многое зависит от ответа нашего отца.

— Возможно, нам стоило бы согласиться, — сказал Гарго, поднимая голову от своей работы.

Его правая рука, еще подсоединенная к плечу, лежала на верстаке, ее внутренние механизмы были открыты, а наружная оболочка находилась рядом. Второй рукой Гарго копался в примитивном наборе инструментов, найденном Нуросом. Гарго по очереди сгибал каждый палец, пока не получился кулак, а потом, тщательно проверяя скелетную структуру, выполненную из адамантия, повторял операцию снова и снова. Фаланги, пястные кости, само запястье подвергались придирчивой проверке.

— Нельзя отрицать, что союз с примархом сильно улучшил бы шансы Медузона на победу, — сказал Абидеми.

— Но мы все–таки вряд ли ввяжемся в эту войну. Я уверен в ответе Вулкана

Примарх почти ничего не рассказывал о том, что ждет их впереди, но все трое Змиев знали о следующих волшебных вратах, которые должны снова вывести их на темный путь. Вулкан стремился добраться до них как можно быстрее и не мог позволить никаких задержек, какими бы благородными порывами они ни были вызваны.

Гарго нахмурился. Он до сих пор никак не мог найти способ повысить эффективность своей примитивно сработанной бионической конечности. Быстро закрепив наружную оболочку, он подошел к братьям.

— Может, отец взглянет на твою руку? — предложил Зитос, искоса взглянув в его сторону.

— Не хочется его беспокоить.

Зитос помрачнел. Вулкан действительно казался сильно встревоженным.

— А ты знал, что он так может? — после небольшой паузы спросил Гарго.

Зитос повернулся и вновь нахмурился.

Гарго принял его выражение за непонимание.

— Молот. Он вернулся в его руку. Я такого еще никогда не видел.

— Я тоже, — признался Зитос.

— Нашему отцу известны многие секреты металлургии, — сказал Абидеми.

— Тут дело не в металле, Аток, — возразил Зитос.

— Нет, не только в металле. Это древняя технология вроде тех, которые Т’Келл хранил в подземелье.

При упоминании мастера–кузнеца все надолго замолчали. Вместе с другими Огнедышащими Змиями, известными как Безупречные, он забрал корабль «Чаша огня» и покинул Прометей. С тех пор до Ноктюрна о них не доходило никаких известий. В легионе многие считали, что Т’Келл и его экспедиция навсегда затерялись, а возможно, и погибли. Зитос не надеялся снова их увидеть. Он даже сомневался, что когда–нибудь увидит хотя бы Ноктюрн.

— А это? — Зитос указал на талисман, висевший на шее Вулкана. — Насколько древняя эта технология? Наш отец даже не помнит о его создании.

— Тебя это беспокоит.

— А тебя нет?

Гарго, все еще недовольный результатом, сжимал и разжимал кулак.

— Выгладит вполне безобидно.

— Самое опасное оружие обычно так и выгладит.

Дальнейшее обсуждение пришлось отложить, поскольку у входной двери появился воин в черной броне.

— Я не ожидал, что у вас открыта дверь, — сказал Лумак из клана Аверний.

Зитос обернулся:

— У нас нет секретов, сын Ферруса.

Лумак кивнул, едва ли обратив внимание на его слова, и посмотрел на Вулкана. Что бы он ни подумал о примархе, сидящем в тени поодаль от своих сынов, он промолчал. Волосы Лумака уже изрядно тронула седина. Как и большинство воинов Десятого, он казался закаленным в боях.

— Владыка Вулкан, — произнес он с уверенностью, придаваемой возрастом, — военачальник просит тебя прийти в стратегиум. Это касается ваших общих целей.

Вулкан очнулся от своих воспоминаний и обратил внимание на капитана:

— Я помню Аверниев. Помню, как вы рисковали жизнями ради спасения моего брата.

— К сожалению, попытка не удалась, владыка.

— Никто не мог бы сражаться лучше. Вам нечего стыдиться.

— И все же наш отец мертв… — Его решительный взгляд переместился к молоту. — Дважды.

— То создание не было вашим отцом, как не было моим братом.

— Верно, — согласился Лумак. — Но почему мне снова стыдно?

Вулкан оставил Урдракул там, где он лежал, и поднялся. По лицу примарха промелькнула тень, словно отзвук болезненного воспоминания, но она так быстро рассеялась, что осталась незамеченной.

— Проводи меня к Медузону, капитан.

Лумак слегка поклонился:

— Конечно, владыка. Сюда.

У выхода Вулкана догнал Зитос:

— Отец?

— Оставайся здесь, Барек. На борту этого корабля мне не нужна охрана. — Он оглянулся на Гарго. — Посмотри руку Игена. Я скоро вернусь. И ты прав, — добавил он, когда шаги Лумака уже стали затихать в коридоре.

— В чем, отец?

— Они очень горды. И таким же был мой брат. — Его лицо стало печальным. — В конце концов, это его убьет.

Зитос нахмурился:

— Убьет? Но Горгон уже мертв.

Вулкан не ответил. Он вышел из комнаты, и звук размеренных шагов понесся вслед за поступью Лумака.

Неяркий свет заливал стратегиум, выделяя бледные очертания пультов и картографических стендов.

В середине комнаты медленно вращалась гололитическая проекция. Вокруг, рассматривая ее с разных сторон, стояли члены военного совета.

Лумак вошел первым и присоединился к своим собратьям, предложив Вулкану занять место рядом с Медузоном.

Военачальник внимательно рассматривал звездную карту — туманности, луны и планеты, изображенные в четком одноцветном спектре, — словно это была полупрозрачная пикт–диаграмма, замороженная в стазисе и повторяемая снова и снова. Одна рука Медузона лежала на груди, второй он поглаживал щетину на подбородке.

— Что ты видишь, владыка Вулкан?

— Я вижу корабли, — ответил примарх.

Корабли мятежников повисли в пустоте, изображенные как астрономические тела: сторожевики, эсминцы и крейсеры, — строй линейных кораблей, усиленный гораздо более крупными боевыми звездолетами.

— Наши авгуры обнаружили в этом секторе космоса несколько таких соединений. Это самое большое из них.

Прищуренные глаза Вулкана горели в сумраке стратегиума тлеющими угольками.

— Они охотятся за тобой, Медузон.

— Это не новость, — заметил Лумак.

— Я ужалил его, — негромко произнес Медузон, не отводя глаз от проекции, — Они даже не охотятся на нас, а загоняют в угол. Наши пути отхода отсекают один за другим.

— Ты ищешь выход из ловушки Тибальта Марра или способ завязать с ним драку?

Медузон отвел взгляд от проекции и посмотрел на Вулкана.

Лидер Железных Рук выглядел уставшим и встревоженным, что отчасти объяснялось ранениями и аугментикой. Но Вулкан всегда распознавал переутомление, если видел его. После победы в аудитории Медузон приободрился, но на него вновь давило беспощадное бремя командования.

— Возможно, это одно и то же.

— Возможно, — согласился Вулкан.

Он окинул взглядом остальных.

Воинственный Лумак, готовый на все, чтобы искупить свою воображаемую вину за смерть Горгона.

Капитан клана Сааргор Мехоза, который первым встретил Вулкана на борту «Железного сердца», верный долгу, даже если тот резал ему руки, словно обнаженный меч.

Молчаливый Далкот из легиона, не пользующегося у Железной Десятки особой любовью.

И бравый благородный Нурос. Он станет умолять Вулкана взять его с собой, получит отказ и по незнанию воспримет оный как упрек в несуществующей слабости.

Разношерстная компания, каждый из членов которой небезупречен. Но их коллективная сила намного превосходит сумму индивидуальных способностей.

В комнате установилась тишина, заполненная лишь сердитым жужжанием гололита. Он насыщал воздух зернистым серым светом, придававшим лицам холодную рельефность.

Медузон обошел проекцию вокруг, словно желая изучить обширный строй кораблей со всех сторон.

— Я созываю армию. Самое крупное на данный момент соединение Железной Десятки, — сказал он, внимательно глядя на Вулкана сквозь проекцию, разрисовавшую его лицо призрачными тенями.

— Только Железных Рук?

— После этого сражения я распускаю нашу коалицию. Гвардейцы Ворона и Саламандры вернутся в свои легионы. После победы над Сынами Хоруса это вполне возможно.

— Как стало возможным возрождение Десятого после возобновления твоего союза с железными отцами.

— Теперь мой статус военачальника неоспорим. Ayг это понимает. Как и все остальные. Я пользуюсь неограниченной поддержкой, а слухи распространяются быстро. Воины соберутся под мое знамя. Силы Разбитых Легионов должны объединиться.

— И мы их возглавим, — решительно заявил Лумак.

— А как насчёт моих сынов? — спросил Вулкан. — Сколько их служит в твоей коалиции?

Лицо Медузона помрачнело, но ответил примарху Нурос:

— Только я и горстка воинов.

Он опустил взгляд, словно стыдясь состояния Восемнадцатого.

— Как мне говорили, многие из них покинули другие наши ячейки, — сказал Медузон. — Сейчас трудно назвать точное число.

— Направились к Ноктюрну или в Глубины Гереона, — предположил Нурос. — Я не смог никого отыскать.

— Есть ли какие–то сведения о них? — спросил Вулкан.

Нурос печально покачал головой.

Вулкан мрачно кивнул. Значит, скорее всего, они мертвы.

— Я намерен бросить все силы на единую цель. Мы сломаем хребет этого флота, — провозгласил Медузон.

— Прорыв стратегической блокады, — добавил Мехоза, хотя и без особой необходимости.

Вулкан предпочел проявить снисходительность и слегка кивнул капитану клана Сааргор.

— Мы не можем проложить курс вокруг, поэтому должны прорваться напрямую, — сказал ему Медузон.

— Ты жаждешь боя и с радостью бросишься в атаку на их орудия.

— Я хочу вернуться к войне — чтобы смерть Горгона обрела смысл, а не давила на нас непереносимой тяжестью.

— Ты так же горд, как он, — заметил Вулкан.

— Лучше гордость, чем бесчестье.

— Я не хотел тебя оскорбить, Медузон.

Военачальник провел железной рукой по гладко выбритому черепу Он выглядел усталым.

— Извини. В последнее время на нашу долю выпало немало испытаний. Ставки поднимаются с каждой битвой. Теперь я не вправе проиграть. Слишком многое от этого зависит. Слишком многое зависит от меня. Я буду сражаться с Сынами Хоруса до последнего. И на этот раз будет не просто рейд — не ради припасов. Я хочу убивать их. Убить его. Но я должен спровоцировать его. Должен первым обнажить меч. Такова война. Я не стану лгать, что участие примарха в этой битве не слишком важно. Я понимаю, что ты хочешь покинуть нас, что твой путь ведет в другую сторону. Но хотя бы останься с нами. Твое присутствие значительней облегчит нашу задачу. Подбодрит воинов.

Вулкан смотрел на Медузона, ощущая на себе взгляды всех окружающих, особенно Нуроса. Военачальник ему понравился. Бесстрашный, как и все воины Десятого, это объяснялось влиянием его брата. Но более сильное впечатление на Вулкана произвели решимость и целеустремленность Медузона. Некоторое время он обдумывал его планы и просьбу. Он знал, что его сыны тоже размышляют над этими проблемами.

Затем примарх снова взглянул на проекцию колоссального флота. Непроницаемый заслон из стали и адамантия. Его не преодолеть ни одному десантному катеру, каким бы маневренным он ни был.

— Что скажешь, Вулкан? — спросил Медузон. — Теперь, когда ты знаешь, что я пытаюсь сделать, ты хотя бы останешься с нами?

— Я не могу. В этом отношении ничего не изменилось.

— Значит, ты отказываешься?! — не в силах скрыть отчаяние, воскликнул Медузон.

— Я не могу сражаться в вашей войне.

Он заглянул в глаза Нуроса, огорченного его решением, но готового смиренно его принять.

— И больше не проси меня об этом.

Медузон поднял руку — на этот раз руку из плоти и крови:

— Я не хотел тебя оскорбить.

— Вот и не оскорбляй! — раздраженный собственным смятением, бросил Вулкан.

— Я и не пытаюсь. У меня были надежды…

— Не цепляйся за них, Медузон, они ведут к малодушию. Эти корабли преграждают мне путь так же, как и вам, в этом мы заодно. Я не в силах прорвать блокаду. И ты знаешь, что мне нужна твоя помощь.

— Она гарантирована тебе безо всяких условий. Я не прошу тебя сражаться. Я знаю, что тебе нельзя вмешиваться. Ты совершенно ясно это объяснил. Я только прошу быть на нашей стороне, когда начнется бой. Одно твое присутствие имеет огромное значение.

Вулкан задумался. Его сердце изнывало от желания дать бой Сынам Хоруса, он так долго провел вдали от всего этого, пока искал свой путь. Но, поступив так, он отказался бы от более значительной цели, чего не мог себе позволить. Однако становиться политическим инструментом, даже ради благородной цели, ему тоже не хотелось, хотя это было бы менее весомой уступкой.

— Я останусь с вами до тех пор, пока корабли не вступят в бой, и окажу посильную помощь своим присутствием. Но, как только путь будет свободен, я уйду вместе со своими сынами.

Медузон кивнул:

— Понятно.

— Я знаю, что ты рискуешь, Медузон. Это не могло от меня ускользнуть, — продолжил Вулкан. — Но я не имею права отказаться от своей цели. — Он посмотрел на Нуроса. — Достичь ее я должен в одиночестве.

К чести воина, он ничего не сказал. Он лишь смотрел в глаза примарха, и Вулкан знал, что Нурос все понял.

— Я проведу тебя сквозь строй кораблей, — сказал Медузон.

— А до тех пор я останусь с тобой.

Вулкан кивнул остальным и вышел. Лумак последовал за примархом, чтобы проводить его до отведенного отсека.

— Я сам найду дорогу, капитан. Я думаю, вам с военачальником еще многое надо обсудить.

Лумак опять слегка поклонился.

— Куда ты направишься, Вулкан? — спросил Медузон, когда примарх был уже у выхода из стратегиума. — Куда ведет твой путь после этого скопления кораблей?

— Туда, где я очень давно не был и куда не собирался возвращаться.

Больше он ничего не сказал, предоставив Медузону и его полководцам заниматься своей войной.

—Ты спал?

Горгонсон в половинном комплекте брони проводил инвентаризацию медикаментов на борту «Железного сердца». Скоро они понадобятся. Не дождавшись ответа, он поднял взгляд от инфопланшета.

Медузон ощутил молчаливое недовольство апотекария, даже не видя его хмурого лица.

— Спать мне было некогда. Проверь биометрические показатели, и ты убедишься, что все в порядке.

— Сколько ты бодрствовал?

Горгонсон отложил планшет. В стерильном воздухе ощущался резкий запах антисептика с примесью крови. Медузон тряхнул головой и задумался.

— Несколько дней, я думаю. Может, неделю. Проверь биометрию.

— Проверю.

Горгонсон потянулся за другим планшетом. У него под рукой имелась целая стопка таких устройств. Там, помимо записей о припасах, содержались сведения о потерях и индивидуальные медицинские карты. Он отыскал планшет с данными о Медузоне.

— Вот это твой мозг, — сказал он, доказывая Медузону рентгеновский снимок его головы. Горгонсон обвел стволовую часть. — Твой каталептический узел не предназначен для подмены сна.

— Мне известна его функция, Горан.

Они сели рядом в небольшом помещении архива, расположенном перед главным апотекарионом.

— Твой мозг страдает от дефицита сна. В каталептическом узле заметны признаки напряжения.

Медузон приподнял бровь:

— Я пришел спросить, что ты думаешь об Ауге, а не за медицинской помощью.

— В таком случае ты бы не назначал встречу в апотекарионе. — Горан отложил инфопланшет, — Ты что–то видишь? Или слышишь?

— Я вижу и слышу постоянно. Военачальник обязан быть внимательным.

— Я о галлюцинациях, Шадрак, — с упреком сказал Горгонсон.

— Я понял. Нет, ничего подобного не было. Я ощущаю усталость, это верно. И сомневаюсь, что спал с тех пор, как начался сбор. Ты знаешь, сколько у нас теперь кораблей?

Корабли начали прибывать еще две недели назад. Медузон отдал приказ, и Железная Десятка его выполнила. Боевые звездолеты всех типов приходили ежедневно, некоторые — неполными эскадрильями, другие — отлично организованными флотилиями, были и одиночки, радующиеся шансу присоединиться к крупному соединению. Размеры и состояние космолетов были самыми разными, но Медузон радушно принимал всех. Ремонт и пополнение запасов начинались по возможности немедленно.

Все вместе они вышли в окрестности Цепи Арагны огромного астероидного поля, что на несколько тысяч километров растянулось в третьей части сектора Boрдрал. Названия не имели особого значения. В прошлом в секторе Вордрал находилось скопление промышленных миров–ульев, носящее название Картанон. Терранские когорты аналитиков присвоили планетам класс «Альфам», но гордые картанонцы яростно сопротивлялись присоединению к Империуму.

На закате Великого крестового похода миссия приведения к Согласию выпала легиону Железных Рук. Горгон даже тогда не был склонен к дипломатии. Обитатели Картанона — тоже. Они ответили силой. Когда их боевые корабли вернулись в виде изуродованных остовов, сгоравших в атмосфере, а самые крупные обломки обрушились на континенты, уничтожая население, картанонцы поняли, что победа для них недосягаема. Гордость не позволила им покориться и преклонить колени перед монархом, которого они никогда не видели, и его полководцем в черной броне, чьей власти они не признавали. Они принесли в жертву свое общество, предпочитая смерть служению далекому и чуждому правителю.

Ядерная реакция боеголовок, долгое время хранимых межпланетной цивилизацией, опасавшейся пустить их в ход, но слишком воинственной, чтобы разоружиться, разнесла миры Картанона в клочья, оставив после себя радиоактивный мусор.

Медузон тоже участвовал в этой весьма недолгой кампании. Он наблюдал за концом Картанона и беззвучными атомными солнцами, которые стремительно вспыхивали и так же стремительно угасали.

— Бессмыслица, — сказал тогда Горгон, — Полная бессмыслица.

Его оскорбили расточительность и глупая гордыня общества, слишком упрямого, чтобы признать свое поражение.

Только сейчас Медузон понял, почему они предпочли капитуляции самоуничтожение. На какой–то момент он задумался, как сам поступил бы в подобной ситуации, но быстро убедил себя, что это совсем другой случай. Просто близость Цепи Арагны пробудила воспоминания. И они наряду с перспективой крупнейшего сражения, в котором ему предстояло не только участвовать, но и командовать, не давали ему спать. Встречи с заслуженными лейтенантами, боевыми капитанами и, конечно, железными отцами не прекращались ни днем, ни ночью.

— Мне надо только продержаться еще немного, Горан, — сказал он. — А потом я посплю. Даю слово.

— Что касается твоего вопроса, Шадрак, то я не знаю точно, сколько кораблей в этой армаде, но я знаю, что ты несешь ответственность за них, как и за миллионы душ, что на них находятся. Военачальник должен не только планировать сражения, но и спать. Пусть тебя заменит Лумак, или Мехоза, или этот чертов Далкот. Но тебе необходимо отдохнуть, чтобы не рисковать всем, что удалось достигнуть.

— Я только и делаю, что оцениваю риск, брат. Ayг — это риск, Железные отцы — это тоже риск. Я хочу использовать всех, поскольку бросаю в эту битву всё, что у меня есть. Всё. Мне надо расставить корабли, продумать диспозицию войск, тактику, дислокацию. Цепь Арагны велика, но и она не в состоянии скрывать силы, которыми я командую. По–твоему, я не знаю, что он делает?

— Он ждет тебя.

— Он ждет меня. Точно. А это означает, что он уверен в своих силах. Что у него есть ресурсы. А у меня что есть, то и есть. Мой заслуженный меч. Его кромка кое–где выкрошилась и не такая острая, как мне бы хотелось, но я пущу его в ход и буду наносить удар за ударом, пока не сломается оборона Марра либо мой клинок. Так или иначе, все закончится. Я готов умереть. А он?

— Его смерть меня не интересует, — с раздражением ответил Горгонсон. — А вот твоя речь прекрасна. Тебе следовало бы заложить ее в память и в подходящий момент дать прослушать своим капитанам. Но, если ты не отдохнешь, если твой мозг будет работать хуже, ты можешь не увидеть, что сломается раньше. Вот это я знаю наверняка.

Медузон, устав от этого разговора, поднялся:

— Я жду тебя в командном пункте, как только прозвучит сигнал к началу.

Горгонсон кивнул:

— Конечно. Но ты хоть попытаешься отдохнуть?

— Если это тебя успокоит, то да, попытаюсь.

— Не успокоит, но хотя бы порадует.

— Ну, а что ты думаешь об Ауге?

Горан пожал плечами:

— Он стал другим.

— Другим? Как это?

— Холодным, как машина.

— Мы все частично машины, брат, — ответил Медузон.

Он повернул бионическую руку и стад сжимать и разжимать пальцы, наблюдая, как работают сервоприводы.

— Да, плоть слаба, — намеренно повторил Горгонсон избитую фразу и махнул рукой в сторону главного апотекариона. Несколько Железных Рук неподвижно лежали на медстолах, и, возможно, им уже не суждено было встать. — Никто не знает это лучше, чем я. Адепты Марса с ним что–то сделали. Я не могу понять, что именно. Я пытался, но с имеющимися приборами ничего не выходит. Меня тревожит даже не его плоть, а его разум. С ним что–то произошло.

— Возможно, это скорбь по нашему павшему отцу?

— Возможно. Думаю, именно поэтому они создали изображение погибшего примарха. Они верили, что он жив.

— Они верили, что это он. Это смутило меня, когда я увидел на троне статую, закутанную в мантию и полускрытую тенью.

— Ты хотел, чтобы это было правдой, но здравый смысл отверг эту возможность.

Медузон покачал головой:

— Дело не в здравомыслии. Я чувствовал обман, чувствовал инстинктивно. Металл прочнее плоти, но он не в состоянии полностью ее заменить. Он не может оживить мертвеца. Верить обратному — значит поддаться гордыне. С нашими братьями так и случилось.

— В таком случае, как ты объяснишь присутствие на борту нашего корабля живого, дышащего примарха?

— Вулкана? В каком смысле?

— Он умер Шадрак. Если верить слухам, он умер не раз. Саламандры покинули Макрагг, увозя с собой труп.

Медузон прищурился:

— Ты не веришь, что он тот, за кого себя выдает?

— О нет, это он и есть. В этом невозможно обмануться. Такое нельзя повторить, да еще настолько безупречно. Я только спрашиваю, как он может быть живым?

— Я думаю, Вулкана и самого это волнует.

Горгонсон усмехнулся:

— А тебе известен хоть один воин Саламандр, кого не интересовали бы экзистенциальные проблемы?

— Нурос?

Горгонсон громко засмеялся:

— Он слишком долго пробыл на борту «Железного сердца».

— И пробудет здесь еще дольше.

— Вулкан не забирает с собой Змиев?

— Только своих спутников.

Горгонсон явно удивился, но больше не задавал вопросов.

— Я не знаю, как Вулкан восстал из мертвых и был ли он вообще мертвым, — сказал Медузон. — Но я видел, как он разбил руку отца. Я видел, как молот влетел ему в руку, и несокрушимое серебро с одного удара рассыпалось на части.

— Они подобрали руку?

— На Истваане — иначе она не могла к ним попасть.

Горгонсона ужаснуло подобное святотатство, хоть и совершенное с благородными намерениями.

— Как долго они ею владели?

— Достаточно долго, чтобы создать тело, чтобы основать культ в его честь. Подозреваю, что сначала это была просто реликвия, повод считать нашего отца живым даже после смерти. Ты слышал о Ключах Хель?

— «Они будто огонь, который отняли у горы. Они — то, чего быть не может и не должно», — ответил Горгонсон, цитируя древнюю легенду — «Лишь в последние дни человечества, когда закон уже ничего не значит, можно подумать о том, чтобы довернуть их в замках». Это же область безумия, — добавил он.

— Кибернетическое воскресение.

— Ты думаешь, что Ayг и другие братья пытались повернуть Ключи Хель и с их помощью воскресить нашего отца из мертвых?

— В каком–то смысле — возможно. Но вместо тела у них имелась только рука, его рука.

Горгонсон судорожно выдохнул и потер подбородок. На какое–то мгновение его взгляд устремился в невидимую даль.

— Неужели наше отчаяние так сильно, что мы обращаемся к подобным вещам? Ведь смерть освобождает от долга.

— Что бы они ни сотворили, их ждала неудача. Вулкан положил конец их попыткам. Позже Ayг осознал содеянное ими — я увидел это по его глазам. Отчаяние толкает на отчаянные поступки. Я верю в его раскаяние

— Я ничего не видел, так что не могу судить. Это, как и многое другое, предстоит решать тебе, Шадрак. — Горгонсон поджал губы. — Ayг изменился, это я могу сказать с уверенностью.

— Война всех нас изменила, Горан, и в этом Джебез неповинен.

— В таком случае ты получил ответ.

— Кажется, да.

Медузон покинул апотекарион, чтобы подготовиться к битве. Сон может подождать. Ayг ждать не может.

Сплошной строй боевых кораблей, тёмных, угрожающих, заполнил весь смотровой экран.

В древние времена, когда люди еще не освоили пустоту и странствовали по океанам, а не между звездами, большие корабли на веслах и парусах блокировали вход и выход из портов, закрывая путь к бегству и возможность получения подкрепления. Решиться на прорыв блокады мог только сильный духом или безумный капитан.

Или отчаянный.

Медузон, стоя на мостике «Железного сердца», гадал, к какому типу теперь можно отнести его самого. В задней части рубки, в тени, не говоря ни слова, сидел примарх. Но при виде мятежников его глаза ярко загорелись. Медузону не требовались советы Вулкана, ему было необходимо просто его присутствие. Если эта победа хоть что–нибудь значит, она должна быть добыта военачальником, и никем другим.

Под командованием Медузона собралась огромная армада кораблей, полных воинов, готовых ради него сражаться и умирать.

Погибнут многие. Об этом позаботятся вражеские корабли, почти вдвое превышающие по численности флотилию Медузона. Он прищурил глаза, словно стараясь отыскать один определенный корабль.

«Последователь Луперкаля». Корабль Тибальта Марра.

Он даже не замечал, что постоянно сжимает и разжимает железный кулак.

Вдали медленно поворачивались небесные тела, в предсмертных муках горели звезды, туманности тянулась в темноте, словно переливающиеся радугой облака или потеки пролитых светящихся чернил. Чуть ближе мир пересекала линия терминатора, но поверхность планеты скрывал болезненно–желтый туман. Красивый на свой лад и равнодушный к грядущей битве.

— Ты когда–нибудь видел так много кораблей в едином строю? — негромко спросил Мехоза.

Он стоял рядом с Медузоном. Эти два воина Железных Рук были единственными членами экипажа на главном помосте, откуда на смотровом экране «Железного сердца» открывался непревзойденный вид.

С расстояния в несколько тысяч километров корабли блокады казались стеной металла цвета морской волны, угрожающе выступающей из пустоты. Око Хоруса, начертанное черной краской, сверкало на бортах, прошедших множество битв. Лэнс–орудия торчали подобно иглам, пронизывая темное пространство, оружейные порты ощетинились стволами орудий, скрытое пламя реакторов отбрасывало слабый фосфоресцирующий ореол.

— Это военный флот, Мехоза, собранный ради единственной цели. Убить нас, — сказал Медузон. — Всех нас. Они больше не гоняются за нами.

Несмотря на совет Горана, он так и не сумел отдохнуть. Вместо сна его укрепит ярость сражения.

Лицо Мехозы, полускрытое пальцами темноты, тянущимися по всей рубке, сердито нахмурилось:

— Как это характерно для Шестнадцатого — идти в открытую против нас. Хорусовы головорезы всегда были не прочь подраться.

— Боюсь, дело не только в этом, — ответил Медузон, намекая на мастерство и тактическую хватку легиона.

С уменьшением дистанции между флотилиями, приближающейся к максимальной дальности стрельбы, Медузон заметил просветы между отдельными кораблями.

— Им хватит места для маневра, — сказал Ayг, стоящий позади них, за другим пультом, и наблюдающий за диспозицией обеих флотилий через тактический гололит «Железного сердца». — Смогут развернуться и дать залп из бортовых орудий. Я вижу лазерные батареи, электромагнитные катапульты и макропушки.

— Не сомневаюсь, они доставят нам массу проблем, — заметил Медузон. — Насколько мы сблизились?

— Осталось меньше пяти тысяч километров.

Медузон кивнул, не отрывая взгляда от экрана.

Вскоре он переключится на гололит и присоединится к Аугу, но пока предпочитал наблюдать за развертыванием сил своими глазами.

— Замедлить ход. Всем кораблям, — сказал он, и приказ быстро разошелся по цепи командования.

Двигатели взвыли, и корпус «Железного сердца», преодолевающего инерцию, завибрировал от напряжения.

На капитанском мостике несколько минут царило молчание, потом Медузон снова заговорил:

— Сколько осталось?

— Меньше трех тысяч километров.

— Всем кораблям прекратить движение, но машинариумы оставить в состоянии полной готовности.

И снова приказ разошелся по цепочкам, вызвав из командных узлов хор ответов: «Есть, военачальник!»

И снова застонали двигатели и задрожал корпус. По палубам пронесся гулкий басовый перезвон. Низкочастотный гул обманчивого бездействия «Железного сердца» отдавался дрожью, одинаково ощущаемой как сквозь подошвы сабатонов, так и босыми ногами.

Заряжающие на обширных орудийных палубах застыли на своих местах; загрузочные ленты поскрипывали под тяжестью боеприпасов; вспотевшие рабочие замерли в удушающей жаре машинного отделения; пилоты (как обычные люди, так и легионеры) ждали у своих истребителей, держа наготове шлемы; техники высунулись из ремонтных ям. На всех палубах экипаж замер вместе со своим кораблем и ждал, не сводя глаз с вокс-репродукторов.

Две флотилии, растянувшиеся на тысячи километров, сошлись лицом к лицу в безвоздушной и безликой пустоте.

— Он здесь? — почти шепотом спросил Медузон.

Ayг услышал и покачал головой. Медузон презрительно усмехнулся:

— Жаль. Но это не имеет значения. Я разобью его флот, а потом найду и его самого. Корабли готовы?

— Ждут твоего приказа, военачальник, — ответил Мехоза.

Медузон все спланировал: он тщательно разработал тактику столкновения с превосходящими силами противника. У него имелись варианты для всех возможных сценариев, от его внимания не ускользнули мельчайшие детали. И все же теперь, когда пришел решающий момент, он ощущал колоссальную тяжесть принятого решения.

«Легион должен выжить…»

— Подать первый сигнал, — скомандовал он. ^ мак, отправь нашим мятежным родичам тёплое приветствие.

В рубке затрещал вокс, и между «Железным сердцем» и «Волей Горгона» на короткое время протянулся канал связи.

— Если это означает «убить их», то с радостью, — пришёл типичный воинственный отклик от капитана Аверниев.

Медузон рассмеялся. Кое–кто из людей в рубке тоже улыбнулся. Легкомысленное веселье сейчас даже кстати — пусть рассеет страхи смертных.

Из задней части рубки от массивной фигуры, сидящей там, смеха не было слышно.

— Именно это я и имел в виду, брат–капитан.

— Все понял, военачальник.

«Воля Горгона» пошла на сближение с противником, и связь оборвалась.

Смех затих, на смену ему пришла мрачная решимость.

— Теперь пути назад нет, — пробормотал Мехоза.

— Они погибнут, или погибнем мы, — произнес Медузон.

Ayг, следящий за изображением гололита, не заметил легкого подергивания мускула под его глазом. Любой, кто бы это увидел, объяснил бы этот импульс изъяном плоти.

Принц–чужак нежился в лучах умирающего солнца. Он пришел в храм почтить богов и поклониться в тени статуи, высеченной в их честь. Он преклонил колени в широком багряном бассейне, наполненном жидкостью вроде вина, но слишком густой и темной. Медлительными яркими ручейками она сочилась из пор каменной статуи и собиралась в мелком бассейне. Над поверхностью дрожали волны слабого, но ощутимого тепла.

Сам храм представлял собой холодное гулкое сооружение из светлого камня, с колоннами, расписанными неярко мерцающими рунами. Они напомнили принцу–чужаку о его цели, о его пути, а он в свою очередь задумался о пути Вселенной.

Он и его единомышленники, составляющие Кабал, знали, что война уничтожит Галактику. Они намеревались предотвратить эту судьбу, заменив ее другой. Это требовало определенного влияния. Кроме того, в каждой расе, которой они намеревались пожертвовать, чтобы не позволить развала Галактики древними первобытными богами, требовались соучастники.

Человечество.

Люди и их отвратительный, жалкий эгоизм. Смертность. Бесконечное требование чего–то большего, смысла, цели… Все это следовало прекратить.

Человечество должно погибнуть, стать жертвоприношением древним богам и насытить их душами до полного угасания. Слово «древние» показалось забавным принцу–чужаку, поскольку он был свидетелем Грехопадения и в свое время испытал истинный ужас его последствий.

Даже при одном воспоминании об этом в уединении храма, в присутствии охранника, он невольно потянулся к мерцающему камню, висящему на шее.

Та–что–жаждет поглотит все их души, если только…

«Да, — подумал он, — человечество должно погибнуть». Это обеспечит выживание других рас Галактики, тогда как человечество будет забраковано как ошибка, как досадное недоразумение.

Принц–чужак, хоть и ненавидел связываться с мон–кеями, тем более худшими из них, признавал их полезность и знал, как легко можно ими манипулировать. Подобные ему существа принимали бессмертие как должное, но эти люди… Они цеплялись за жизнь и были готовы на все, лишь бы ее продлить.

И тем большую досаду вызвала у принца новость, что некто, кого он считал единомышленником, если не преданным союзником, повернулся спиной к великому делу ради другой цели.

— Ты уверен? — спросил он хорошо поставленным голосом.

Посланец поклонился так низко, что его подбородок почти коснулся пола.

— Гахет мертв?

Посланец склонился еще ниже, его пестрый наряд и широкие театральные жесты никак не соответствовали торжественной атмосфере храма.

Принц–чужак слегка повернул голову. Он был полностью обнажен, если не считать набедренной повязки, и излучал угрозу, хотя и не из–за крови, омывшей его худощавое мускулистое тело. Взгляд его прищуренных глаз остановился на поднятом пальце посланца.

— Не только Гахет…

Указательный палец сменился большим.

— Он охотится за мной?

Энергичный кивок подтвердил догадку, но посланец так и не выпрямился.

— Встань, клоун, я не твой зритель.

Ему ответил сладкозвучный голос:

— Я жду твоих аплодисментов, мой принц.

— Я не твой принц.

— Ты Слау Дха, — сказал посланец, словно одного названного имени было достаточно, и поднял голову.

Прекрасная белая маска, гладкая, как полированная кость, и тонкая, словно фарфор, закрывала его лицо. Выпуклые брови и изогнутый в усмешке рот придавали ему выражение веселья, что никак не сочеталось с рожками и тремя кровавыми слезами, нарисованными на левой щеке. Одет он был в черный жакет с яркой многоцветной подкладкой, остроносые туфли и гамаши, разрисованные красными и зелеными ромбами. Настоящий шут.

Слау Дха пробормотал молитву Кроваворукому богу, поднялся на ноги и вышел из мелкого бассейна.

— Да, это я, — сказал он, — и сейчас ясновидец положит конец моему царствованию.

Он жестом позвал своего охранника, устрашающего вида воина в сегментированной черной броне и увенчанном плюмажем шлеме.

— Подготовь мой корабль.

За незастекленной аркой простирался рай, пышная зеленая утопия, созданная эльдарами до Падения.

Дха знал это место как Лилаэтан, девственный мир, на который его раса когда–то возлагала большие надежды. Падение развеяло надежды, и их сменил прагматизм. Стоя перед аркой и обозревая все, что было утрачено, Слау Дха заметил, что его охранник еще не двинулся с места.

До сих пор разгоряченный молитвами Кхаину, убийце Эльданеша, Слау Дха мгновенно пришел в ярость.

— Ты что, оглох, слуга? — крикнул он.

Он внимательно посмотрел на воина в черном, и на губах появилась улыбка.

— Отлично, — сказал он, — просто отлично.

Слау Дха пошевелил только губами, но уже ощутил, как напряглись его мышцы, готовые к действиям.

Он показал рукой в тень позади воина в черном, где рядом с колонной появилась вторая фигура. Сразу двое дерзнули нарушить священный покой храма? Неслыханно.

— Я знаю, как ты пробрался сюда, — обратился он к охраннику, — но я удивлён, что ты взял с собой еще и это. Недоволен, но удивлен. — Он нахмурился. — По правде говоря, я испытываю отвращение. Ты предатель по отношению ко мне и всей своей расе.

Охранник шагнул вперед, одной рукой отстегивая нагрудник, а второй снимая шлем. Как только доспехи были сняты, они начали таять, стали полупрозрачными, а потом и вовсе исчезли, оставив только ясновидца с Ультве в его черном одеянии.

Эльдрад Ультран поморгал, с любопытством разглядывая Слау Дха своими небесно–голубыми глазами. Затем он чуть–чуть приподнял руку в едва заметном жесте.

— Приструнил своего пса? — спросил Слау Дха. — Это мудро.

— И это говорит полуобнаженный эльдарский принц, не имеющий под рукой меча.

— Чтобы убить тебя, ясновидец, меч не нужен. Кроме того, лишить тебя жизни голыми руками намного приятнее.

— Что же тебе мешает?

— По крайней мере, ты поступил достаточно вежливо, показавшись без маски.

— Я хотел посмотреть в твои глаза, Слау Дха, когда ты будешь умирать.

Слау Дха снова отвернулся к арке и прикрыл глаза, наслаждаясь последними лучами солнца.

— Интересно… Такая ненависть… — Он искоса взглянул на ясновидца. — А ты убежден, что выбрал верный путь, Эльдрад?

— В данном случае мне придется немного подождать, чтобы ответить.

— Вот как?

— Я не могу допустить геноцида, Слау Дха. Этот план Кабала не должен осуществиться.

Принц гневно скрипнул зубами, но сдержался от других проявлений ярости.

— Ты ставишь мон–кеев, их жизни, продолжение их существования выше интересов своего народа?

— Я и забочусь о своем народе. Изначального Уничтожителя невозможно остановить жертвоприношением. Его необходимо победить. Увы, в этом отношении мы проявили недостаточную решимость, да и наши силы уже не те, что были. А человечество — юная раса…

— Чума, питающая еще более ужасное несчастье!

— А что мы сделали кроме того, что вызвали к жизни один из его аспектов? Или камень на твоей шее — просто украшение?

Слау Дха дотронулся до камня души, внутренне содрогаясь от одной мысли о том, что произойдет в случае их разъединения.

— Так зачем ты пришел, Эльдрад? — спросил он. — Тебе следовало бы знать, как опасно это место. И как ты смог меня найти? Как ты отыскиваешь любого из нас?

— Судьба указывает мне цель, и она же подсказывает, что я должен сделать ради спасения человечества.

— И ради медленной мучительной смерти Вселенной, обреченной на развращенность и проклятие.

— Её можно спасти.

— А меня, родич?

— Я не верю, что ты этого хочешь.

Слау Дха презрительно усмехнулся:

— Опять откровение судьбы…

— Скорее, вывод на основе твоих высокомерия и агрессивности.

— И ты думаешь, я поверю, что моя смерть послужит этим целям? — Слау Дха фыркнул. — Ты трус, ясновидец, ты прячешь кровожадные намерения за фасадом альтруизма.

— Возможно, но это известно только мне одному.

— А мужчины и женщины, убитые тобой, агенты, уничтоженные рукой хищника, которого ты сделал своим союзником… — Слау Дха украдкой бросил взгляд в сторону тени и неподвижной статуи, маячившей там. — Что ты скажешь о них?

— Похоже, ты тянешь время, автарх, — сказал Эльдрад, передвигаясь еще на шаг вперед и осторожно обхватывая пальцами рукоять ведьминого клинка.

— Возможно, но все равно ответь мне.

Статуя шевельнулась, словно ощущая, что беседа близится к финалу.

— Я должен увидеть, — сказал Эльдрад. — Я ищу особую душу. Пока судьба скрывает ее от меня.

— Человеческую душу?

— В сущности, да, но все же не совсем.

Слау Дха сердито нахмурился. Его меч, заботливо уложенный на красном бархате, остался в тени статуи.

— Если бы я пожелал разгадывать загадки, я для развлечения позвал бы арлекина.

Эльдрад бросил взгляд на статую Кхаина, потом снова на покрытого кровью принца.

— Я подозреваю, что твои забавы не столь эксцентричны, зато более жестоки, Слау Дха.

— О да! — воскликнул он низким, таящим в себе угрозу голосом. — Но окажи еще одну любезность, удовлетвори мое любопытство еще раз: эта душа скрывается от тебя?

— Я не могу ее увидеть. Пока. Но нити судьбы разматываются. Еще немного, и я узнаю, что необходимо сделать.

— Ага, — с довольной усмешкой сказал Слау Дха, — вот почему ты убивал людей–прислужников.

— Да, вы ведь превратили их в своих рабов, не так ли?

— И я снова буду это делать.

— У тебя не будет шанса, автарх.

— Ну, я думаю, шанс найдется.

— Почему же? — спросил Эльдрад, обнажая меч.

Пси–молния пробежала по лезвию, извиваясь между рунами.

— Потому что ты не единственный, кто заглядывает в будущее. У меня тоже имеются друзья…

Многоцветное облако окутало Слау Дха. Сначала оно менялось, подобно изображению в калейдоскопе, но затем в нем стали проявляться фигуры в масках и шутовских нарядах. Каждая фигура держала в руках пистолет и клинок странного, но не чужеродного образца, и все они с преувеличенной поспешностью отсалютовали своему повелителю.

Передний из воинов, стройный, с гротескной улыбкой на маске и тремя слезинками на левой щеке, отвесил низкий поклон, а потом взглянул на свою жертву. В предвкушении неизбежной жестокой забавы его глаза игриво сверкнули.

— Входят герои, — произнес он в сторону нелепо высокопарным тоном, а потом более резким, таящим угрозу голосом добавил: — Ну что, начнем?

Ослепительные лучи лазеров метались между двумя флотами, превращая ночь в день или, по крайней мере, в его световое подобие. Непрерывные залпы торпед и снарядов вызывали безумные вспышки щитов. Броня после коллапса заслонов трескалась, и от могучих боевых кораблей в бесконечную тьму летели отслоившиеся обломки.

Линкоры и эскорты, проворные эсминцы и миниатюрные истребители — все они участвовали в битве между двумя легионами, полными взаимной ненависти и неистощимого стремления убить друг друга.

Потери несли обе стороны, но машины с черными корпусами и белыми символами латной перчатки были в лучшем положении. Потеки топлива и охлаждающей жидкости напоминали о реках крови. Холодные корпуса кораблей, обезображенные рваными ранами, неподвижно висели в пустоте. Заиндевевшими стаями бесцельно дрейфовали мертвые тела. Обломки сталкивались и накапливались, превращаясь в кладбище боевой техники, растянувшееся на тысячи километров.

Сыны Хоруса горели, и Медузон невольно гримасничал от наслаждения картиной.

«Железное сердце» вибрировало от выстрелов тяжелых орудий. Ускорители массы отвечали раскатами грома, пронизывая пустоту своей беззвучной яростью.

Параллельные лэнс–лучи «Морлока», «Урагана» и «Железного шлема» пронзили «Кровавую победу» в области склада боеприпасов. Истощенные щиты оказали слабое сопротивление, а поврежденная броня — и того меньше. Мощный толчок, потрясший весь корпус, свидетельствовал о взрыве внутри «Кровавой победы». Еще несколько мгновений корабль кое–как двигался, хотя уже не делал попыток атаковать, а затем двигатели правого борта вспыхнули. Пламя погасло почти мгновенно, но не раньше, чем секция корабля, ослабленная предыдущим взрывом, отломилась от основной части. «Морлок» выдал еще залп, и уже поврежденная «Кровавая победа» прекратила свое существование. Военачальник, наблюдая за гибелью корабля, сжал кулак — не в знак триумфа, поскольку был достаточно мудр, чтобы понимать, как далеко до победы, но чтобы хоть как–то справиться с напряжением.

— Еще один предан мечу, — из–за рулевого пульта произнес Мехоза абсолютно неуместным, по мнению Медузона, самодовольным тоном.

Сам он старался не показывать своих чувств и ожиданий по поводу битвы.

Хотя Вулкан свое мнение продемонстрировал. Примарх сыграл свою роль. Теперь его отбытие не беспокоило Шадрака. Можно было сосредоточить свое внимание на других вопросах.

Сразу после сближения двух флотов с обеих сторон начались сотни абордажных операций. Теперь Медузону следовало действовать агрессивно. Ему требовалось нанести удар, и удар весомый, тогда как Сынам Хоруса необходимо было собрать свои силы и противостоять натиску. «Заврод» и две сопровождавшие его развалюхи сильно им навредили. И причиной тому, как понимал начальник, — самонадеянность противника. Сыны Хоруса считали себя неуязвимыми, ставили выше других.

«Как же легко заразиться этим чувством», — подумал он.

И как легко в это поверить. Намного труднее перенести последующее разочарование и осознание, что гордость не имеет с этим чувством ничего общего.

— Привет вам от Горгона, — прошептал Медузон.

Он вдруг вспомнил недавние слова Мехозы, и внутри от собственного лицемерия образовался холодный комок злости.

Загудел еще один залп электромагнитных катапульт. На смотровом экране мелькнула вспышка пустотных щитов — случайный удар, только и всего.

Сыны Хоруса, несмотря на самодовольство и уверенность в собственном превосходстве, умирали в ночной тьме, запертые в своих металлических гробницах. Медузон заставил себя беспристрастно и молча принять этот факт.

«Мне не нужен примарх, чтобы победить в этой войне…»

— Военачальник, — окликнул его Мехоза, снова с оттенком горделивого тщеславия в голосе, — противник отступает!

На смотровом экране Медузон мог видеть, как значительная часть кораблей мятежников отходит назад.

— Ayг? — спросил Медузон, прищурив глаза, но не в силах рассмотреть все детали.

— Они уводят корабли на большое расстояние.

— И оттуда?..

— Им придется ограничиться лэнс–излучателями и торпедами, но эффективность стрельбы на такой ли станции сильно уменьшится.

— Значит, никакой угрозы?

— Минимальная, военачальник: возможно, это ловушка.

— Тогда мы проявим надлежащую осторожность.

В темной дали вспыхнули слабые огоньки, предупреждающие о снарядах, они быстро разгорались, но, как и предсказал Ayг, не сулили особой угрозы.

— Будем снова идти на сближение? — нетерпеливо спросил Мехоза.

— Это противоречит осторожности. Ярость нашего отца переполняет тебя, брат, — ответил ему Медузон, и капитан клана Сааргор слегка склонил голову.

— Надо обезвредить оставшиеся поблизости корабли мятежников, — предложил Ayг, — а потом уже сосредоточиться на основном флоте.

— Согласен.

Значительная группа звездолетов, изрядно пострадавших, но таящих опасность, еще поджидала их на небольшом удалении. Разделение флота Сынов Хоруса облегчало задачу Медузона, но пока не решало ее окончательно.

Щиты на мгновение вспыхнули и тотчас успокоились.

— Предсмертная агония, — произнес Медузон, сознавая, что может прикончить оставленные своими собратьями корабли. — Отзываем абордажные группы, — решил он. — Пусть нанесут противнику максимальный урон и немедленно выходят из боя. На данном этапе мы можем закончить эти операции.

Ayг подал голос:

— Лумак и Нурос утверждают, что приближаются к рубке корабля «Торжествующий Хорус».

Кроме управления гололитом, он еще и принимал через свой шлем все переговоры в воксе, подсознательно выбирая самые важные сообщения, чтобы довести их до сведения Медузона.

— Их тоже отозвать, военачальник? — спросил Ayг.

Медузон позволил себе хищно усмехнуться.

— Пусть Лумак завладеет кораблем, — решительно скомандовал он. — Нам пригодится еще одно судно.

Вулкан сошел с платформы, а за его доспехом еще тянулись щупальца призрачной варп–материи.

В темном металле, звенящем под шагами примарха и его Верных Драконов, виднелись высеченные охранные символы. На краю платформы, перед спуском в телепортационную яму «Железного сердца», его охватила легкая дрожь смутной тревоги, и Вулкан сжал пальцами висящий на шее талисман.

— Отец! — окликнул его Зитос, тотчас подбежавший к примарху.

— Ничего–ничего, Барек, — ответил Вулкан. — Просто отзвук, не более того.

Но он все же ощущал нечто: присутствие и враждебное внимание какой–то нечисти.

— Ты чуешь? — спросил он, глядя вверх на сервиторов и технопровидцев, суетившихся в тускло освещенном зале.

Зитос покачал головой:

— Я чую запах озона и горячего металла…

При перемещении материи эти запахи были обычным делом.

Глаза Вулкана сузились, словно отыскивая что–то, поначалу ускользнувшее от него.

— Нет, не то, — сказал он. — Я ощущаю смрад… упадка. Разложения.

Зитос обменялся озадаченными взглядами с Гарго и Абидеми, догнавшими их у подножия ступеней.

— Нам пора покинуть это место, — хрипловатым голосом сказал им примарх.

— «Вулканис» ждет в пусковом отсеке, его наверняка подготовили к старту, — доложил Гарго.

Примарх кивнул и посмотрел на Абидеми:

— Аток, иди вперед и проследи, чтобы нас ничто не задержало.

Тот поспешил выполнить приказ.

Они покинули телепортариум, и злобная аура, замеченная Вулканом, стала слабеть, как и атональное гудение таинственных механизмов на платформе.

Барек Зитос, Верный Дракон и сержант Саламандр

Сервитор преграждал путь в пусковой отсек. Перед ним, спиной к приближающимся Зитосу, Гарго и Вулкану, стоял Абидеми.

На поясе у него висели пустые ножны, а в руке блестел меч с драконьими зубами.

— Отойди в сторону! — прорычал он, приближаясь к сервитору.

Абидеми поднял Драукорос, готовясь рассечь упрямое существо.

— Постой, брат! — крикнул Зитос, обгоняя своих спутников. — В чем дело?

— Он отказывается пропустить нас в пусковой отсек.

Зитос перевел взгляд на сервитора:

— Говори, почему нам нельзя пройти?

К тому времени, когда подошел Вулкан, сервитор уже встал на колени. Его челюсти разошлись, открыв диафрагму гололитического проектора, внедренного в рот.

— Думаю, сейчас мы получим ответ, Барек.

В теле сервитора щелкнул механизм, и активированный проектор зажужжал. В конусе серого зернистого света, пролившегося изо рта сервитора, появилось изображение.

— Вулкан…

Перед ними предстал Медузон, говорящий из капитанской рубки «Железного сердца». За его спиной простирался смотровой экран, и можно было догадаться, что сражение началось заново.

— Прошу извинить, что не мог попрощаться лично, — сказал он, — но Сыны Хоруса снова собирают свои силы, и мы должны нанести удар раньше, чем они подготовятся к бою. Путь открыт, и я даю разрешение на вылет. Наша встреча была для меня большой честью, владыка примарх.

— Дает разрешение? — прошептал Зитос так, чтобы его услышали только товарищи.

Гнев он сдержал за барьером стиснутых челюстей.

Вулкан не отреагировал на скрытую дерзость — напротив, поблагодарил собеседника:

— Это для меня великая честь, военачальник Медузон. Вы не раз спасали нас, и я искренне благодарен тебе за содействие.

— Возможно, мы снова встретимся на Терре, — ответил Медузон и закрыл связь.

Проекция потемнела, сервитор, выполнив данное ему задание, поднялся и отошел в сторону

— Возможно… — повторил Вулкан вслед исчезнувшему облику.

Створки двери пускового отсека разошлись.

— Он ради этого нас здесь держал? — возмутился Зитос.

Отдаленный гром, прокатившийся по палубе, свидетельствовал о возобновлении стрельбы.

— Начинается сражение, — сказал Вулкан. — Давайте выбираться отсюда.

— Не слишком хорошо бежать от боя, — как всегда откровенно, заметил Абидеми.

Примарх положил руку ему на плечо и посмотрел в глаза:

— Никто здесь и не утверждает обратное, мой сын, но наш путь не заканчивается на «Железном сердце», и мы снова должны идти по нему.

— Но куда теперь, отец? — спросил Гарго.

Вулкан повернулся, чтобы видеть всех своих спутников:

— На Кальдеру, к таинственным вратам, которые оставили мы с Феррусом.

Медузон сдержал свое слово, и в пусковом отсеке Саламандр ждал готовый к вылету штурмовой катер. «Вулканис» негромко рычал на причальной платформе, словно ему не терпелось вырваться на свободу.

Примарх и его воины поднялись на борт без дальнейших происшествий. Гарго занял сиденье пилота, а остальные молча расселись в пассажирском отсеке.

Орудия «Железного сердца» продолжали греметь, когда люк пускового отсека открылся, выпуская воздух в холодную пустоту. Раскаты взрывов доносились издалека, почти с границы зоны обстрела, но второе столкновение было уже близко.

Сигнал готовности быстро сменил красный цвет на зеленый, и «Громовой ястреб» на полном ходу устремился в темноту. Никто не обратил на него внимания: у боевых кораблей и их сопровождения имелись более значительные противники. Одинокий штурмкатер, направлявшийся к разрыву между кораблями, не привлек внимания.

— Они миновали блокаду, — сказал Ayг, не отводя взгляда от гололитического дисплея и удаляющегося значка, соответствующего «Вулканису». Среди более ярких символов кораблей он был едва заметен, но железный отец видел его. Он многое видел.

— Значит, наш альянс с примархом прекратил свое существование, — ответил Медузон.

— В твоих словах заметна горечь, военачальник, — заметил Ayг.

— У меня хватает оптимизма. — Медузон так и не отошел от смотрового экрана. — Кроме того, на сожаления у меня нет времени. Надо сражаться. И победить.

— Мы могли бы удержать их здесь, — предложил Мехоза. — Сохранять дистанцию и разъединять огнем своих орудий.

Медузон покачал головой:

— Это слишком долго. У мятежников достаточно сил, чтобы осложнить наше положение, если только мы позволим.

Он помолчал, обдумывая свой план. Его взгляд впитывал каждую деталь, представляемую экраном. Железные Руки надежно окружили уцелевшие корабли Сынов Хоруса. Даже «Торжествующий Хоруса» вошел в состав флота. Общее соотношение боевых сил теперь было в их пользу. Но важную роль играло расстояние: Железные Руки были рассеяны в огромном секторе пустоты, тогда как мятежники переформировались в более тесную группу.

Железной Десятке все еще противостояло немалое количество кораблей, и ни один из них не проявлял ни малейших признаков капитуляции.

— Мы атакуем с двух сторон и таким образом наиболее выгодно используем свою позицию. Как только первое крыло вступит в бой, второе начнет сближение. Сынам Хоруса придется сражаться на два фронта. Затем отстающий фланг…

Пронзительный визг помех в воксе не дал ему договорить.

Несколько смертных членов экипажа поморщились, а Медузон и Мехоза посмотрели на вокс–громкоговоритель рубки.

Ayг повернулся к вокс–мастеру, седому лысоватому человеку с темной щетиной на щеках и бионическим левым ухом:

— Неполадки, Баэлор?

— Нет, лорд, сигнал поступает на «Железное сердце» извне. Он направлен с флота мятежников.

— Может, они хотят сдаться? — сухо произнес Мехоза.

Медузон не ответил. Он едва услышал его слова.

— Что же на этот раз? — спросил он самого себя, расслышав знакомый голос.

— Медузон… Это сообщение для короля голодранцев, известного как Шадрак Медузон.

— Вот, опять, — сердито бросил Мехоза. — Он провоцирует нас, военачальник.

— Он провоцирует меня.

В сообщении, как и прежде, излагались намерения Марра, насмешки над Медузоном и посулы скорой его смерти.

— Заткни его! — потребовал Ayг, несмотря на то что вокс-мастер уже пытался, хотя и безуспешно, блокировать сигнал.

Ayг покинул свое место и подошел к Баэлору, сидевшему перед вокс–станцией:

— Выполняй, или я сам этим займусь.

А затем случилось то, чего еще никогда не было, и все стали прислушиваться, оставив свои занятия.

— Ты провел отличную битву, — сказал Марр, нарушив обычный сценарий. — В этом отдаю тебе должное Медузон. Это ведь ты, не так ли? Надеюсь, что ты. Я думал, наши пути пересекутся раньше, но ты оказался очень изворотливым. На этот раз, я уверен, что это ты. Можешь не отвечать. Ты здесь. И я тоже. Может, закончим наш спор? Или ты и в самом деле король голодранцев?

Сообщение закончилось, и вокс вернулся в обычный режим.

— Как?! — потребовал Медузон.

Вокс–мастер только покачал головой, не в силах ничего объяснить.

— Ayг? — крикнул Медузон.

Железный Отец оттолкнул Баэлора, чтобы лично расследовать, как коммуникации «Железного сердца» удалось элементарно взломать.

— Я пока не могу ответить на этот вопрос.

— Это он?

Ayг снова проанализировал сигнал.

— Я вижу идентификационный признак, которого раньше не было, — сказал он.

Медузон промолчал, только яростно сверкнул глазами.

Ауг отвернулся от вокс–станции и заглянул ему в лицо;

— Это «Последователь Луперкаля».

— Это, должно быть, ложный сигнал, — сказал Мехоза, впрочем, без особой уверенности. — Если они способны взломать наш вокс, кто знает, что еще они могут сделать?

— Это определенно тот самый корабль, — ответил Ауг. — Я абсолютно уверен. Таких совпадений не бывает.

Медузон отвернулся к смотровому экрану, словно хотел отыскать истину там.

— Провоцировать нас сразу после ухода Вулкана? Как он мог об этом узнать, Ayг? Почему он не пытался задержать его?

— Потому что он не хочет драться с Вулканом. Ему нужен ты, брат.

— Да, это действительно он, — кивнув, заявил Медузон.

— Он хочет, чтобы ты начал сражение, военачальник. Нам надо уничтожать их флот издалека. Нанести удар и отступить.

— И снова позволить ему ускользнуть. — Медузон тряхнул головой. — Я не могу этого позволить, Ayг. Он здесь, сейчас. Я должен покончить с ним, покончить с этим противостоянием. Навсегда. Мы не можем быть Железной Десяткой, пока он жив.

— Мы уже Десятый легион, Медузон. И это ты выковал нас. А сражаться на близкой дистанции нелогично.

— Прости, мой старый друг, но если есть хоть малейший шанс, что он окажется рядом с нами… Дело уже не в логике.

— Ты хочешь сам его убить, — сказал Ayг, и легкий оттенок упрека в его голосе заставил Медузона повернуться и бросить в его сторону предупреждающий взгляд.

— И я убью его, Джебез. Я сделаю это ради спасения легиона. Ты сам сказал, что легион должен выжить. Это невозможно, пока Тибальт Марр не превратится в гноящийся труп, пока его шею не рассечет мой клинок.

— В таком случае подбей его корабль, уничтожь его сопровождение и расколи его флот, — посоветовал Ayг. — А вот когда ему уже некуда будет повернуть, мы его убьем. Ты убьешь его.

Несколько секунд Медузон молчал, потом кивнул:

— Ты прав. Мой нрав взял надо мной верх. — Он повернулся к Мехозе. — Всем кораблям начать бой, сохраняя дистанцию. Будем раскалывать их издали и вести бой на истощение. В этом Железной Десятке нет равных.

Мехоза стал передавать приказ, а Медузон и Ayг обменялись взглядами. Затем военачальник вернулся к смотровому экрану.

Он не мог отрицать логику, но не мог и допустить, чтобы Марр ускользнул. Пора покончить с этим.

«Кто–то из нас погибнет — он или я», — решил Медузон.

На борту «Торжествующего Хоруса» выполнялись приказы, поступавшие с «Железного сердца».

За то короткое время, что потребовалось для захвата корабля, Лумак и Нурос взяли под контроль его орудия, двигатели и щиты. У варп–двигателя тоже установили охрану, и любые враждебные элементы, сохранившие верность Сынам Хоруса, систематически выявлялись и отправлялись в заключение либо истреблялись. Процесс этот чем–то напоминал истребление полчищ крыс, поскольку Железная Десятка формально контролировала корабль только оттого, что владела жизненно важными секциями, а вот численное преимущество по–прежнему оставалось на стороне мятежников.

Нурос не имел склонности к войне в пустоте, поэтому пульт управления и общее командование взял на себя Лумак. За отсутствием экипажа на рабочие места усадили сервиторов, а стоящие рядом воины следили за каждым их движением.

— Проворства нам, может, и не хватает, но мы готовы к бою, — сказал Лумак, когда опустилась конструкция, отключающая его силовой генератор, а змеящиеся кабели подключились к разъемам брони, соединяя его со множеством корабельных систем.

Hypoc, скрестив руки на груди, стоял перед смотровым экраном.

— Ну, что, отправляемся, железный брат? — спросил он.

Лумак оглянулся на рулевого:

— Полный вперёд. Выводи на дальность действия лэнсов, а затем начинай непрерывный обстрел.

Двигатели сорвали «Торжествующего Хоруса» с места, уводя под углом от «Стойкой Десятки» и «Морлока».

Лэнс–излучатель начал заряжаться до оптимального уровня.

На смотровом экране развернулась картина боя с оставшимися кораблями Сынов Хоруса. Залпы носовых и бортовых орудий беззвучно вспыхивали в темноте. Носовая часть «Торжествующего Хоруса» на мгновение подернулась рябью, что говорило об активации пустотных щитов.

— Боевой режим. — протяжно скомандовал Лумак, и в рубке потускнели огни. Затем они мигнули, и Нурос, посмотрев вверх, увидел целую серию вспышек, но вскоре освещение нормализовалось.

— Приготовиться к стрельбе! — спокойно приказал Лумак, пока захваченный корабль еще шел вперед полным ходом. — Уменьшить скорость до одной трети.

Гул двигателей немного затих, вибрация пола стала слабее, хотя корпус еще гудел, освобождаясь от сильного давления на физические конструкции.

Корабли Сынов Хоруса бесстрашно шли навстречу Железной Десятке, ведя непрерывный огонь, и вспышки щитов участились.

— Они стараются спровоцировать нас, Змий, — сказал Лумак, всем своим существом ощущая ярость готового к бою корабля.

Нурос не ответил. Свет снова замигал в такт вспышкам щитов.

«Торжествующий Хорус» вместе со «Стойкой Десяткой» и «Морлоком» образовали острие клина, отдельную флотилию в составе сил Железных Рук.

Тьму пустоты осветили сотни инверсионных следов массированного торпедного залпа.

Шум двигателей снова изменился, словно на них подали дополнительный поток энергии.

Лумак посмотрел на рулевого:

— Почему мы не замедляем ход?

Воин Железных Рук покачал головой, а затем отшвырнул сидевшего за пультом сервитора, практически уничтожив его, и сам попытался осуществить контроль над двигателями.

Лумак открыл вокс–канал в машинариум, вызывая оставленных там для безопасности воинов, но странные помехи помешали ему связаться с ними.

Затем он заметил, что лэнс–излучатель все еще не стреляет.

Он наклонился назад от командного пульта, натягивая удерживающие его кабели.

— Нурос…

Саламандр уже схватился за топор, не сводя взгляда с той части рубки, где в ритуальном обряде погибли все члены экипажа.

Тела были убраны, но на их месте остались пятна. Над кровью поднимались испарения. Внутри них Лумак видел лица. Испарения с каждой секундой становились плотнее, превращаясь в мутно–красную пелену.

— Горгон милосердный… — выдохнул он.

Вытащив гладий, он отсек кабели и невольно поморщился от эмпатической боли разъединения. На какой–то момент он ощутил сущность корабля, зловещую и абсолютно чуждую.

— Всем… — начал говорить он, как вдруг в испарениях что–то материализовалось.

Вспышка света заставила Нуроса отшатнуться. Он ударился в смотровой экран. Воздух наполнился вонью скисшего молока и тухлого мяса. От неожиданного перемещения материи стало жарко и душно.

В кровавом тумане появились три массивные фигуры в черной броне «Катафракт». Из смотровых прорезей их шлемов сочился красноватый свет, сулящий боль, излучающий злобу. Все трое смело демонстрировали свою лояльность оком Хоруса, начертанным на массивных наплечниках.

Открытый ими огонь стал уничтожать и сервиторов, и легионеров.

— Юстаэринец! — крикнул Лумак, и в этот момент восстановилась работа вокса.

В канал связи хлынули отчаянные донесения, смешанные с криками дерущихся и воплями умирающих. В жуткой какофонии смешались страх и ярость. Железные Руки и их союзники по всему кораблю были атакованы после неожиданного перемещения материи. А появившиеся воины в свою очередь освобождали заключенных под стражу, и очень скоро захватчики оказались в меньшинстве.

Воины Шестнадцатого неизменно появлялись на каждой ритуальной площадке, в каждом храме и в каждой часовне, разрушенных Десятым.

Лумак, покачиваясь от пульсирующей боли в голове, спустился с капитанского трона. Мелта–луч пронзил грудь Карнокса, прервав его отчаянную атаку. Он упал, уже лишившись левой ноги и большей части туловища. Его смерть была быстрой.

Нурос сражался с одним из юстаэринцев, в одиночку сдерживая натиск представителя элиты Эзекиля Абаддона.

Лумак, обнажая свой двуручник, почувствовал, как болт–снаряд задел его голову. Он спрыгнул с командного возвышения, тяжело приземлился, но быстро вскочил, а в то место, где он только что пригнулся после прыжка, ударил силовой кулак.

Он размахнулся, резко опустив меч от плеча до бедра, и одним сокрушительным ударом рассек пластину из усиленного адамантия. Юстаэринец покачнулся, еще не осознав, что произошло. Затем две его части разъединились, и он рухнул прямо в груду своих дымящихся внутренностей.

Осталось двое, и один из них все еще держал мультимелту.

Нурос расчленил второго, но оступился, когда залп бортовых орудий вызвал сильную вибрацию «Торжествующего Хоруса». Силовой кулак юстаэринца ударил его точно в грудь, швырнув по воздуху через всю рубку

Юстаэринец, ослабленный ранением, медленно развернулся, и в этот момент Лумак пронзил его насквозь двуручным мечом. Пока он освобождал клинок, его заметил третий враг. Мелта–луч попал в плечо воину Железных Рук, сорвав наплечник и все, что было под ним, до самой кости.

Он блокировал боль и оставил без внимания бессильно повисшую левую руку Взяв меч одной правой, он метнул его, словно копье. Клинок пробил шлем юстаэринца и вышел сзади. Гигант покачнулся и рухнул.

Ещё один бортовой залп встряхнул корабль, на этот раз сопровождаемый мрачной фиолетовой вспышкой отказавших щитов. Мятежники овладели орудиями корабля. Лумак не собирался сдавать им рубку.

Он поставил ногу на грудь мертвого врага и выдернул меч, заскрежетавший металлом по кости. Из уродливой раны хлынула кровь.

В воксе не прекращался оглушительный визг. Лумак едва держась на ногах, отключил связь. Ему уже не вернуться на «Железное сердце», так пусть там знают, что «Торжествующий Хорус» снова в руках врага.

Лумак заковылял туда, где неподвижно лежал Нурос. По пути он увидел дрейфующий прямо перед смотровым экраном мертвый корпус «Морлока». В его пробоинах еще догорало пламя. Часть его надстройки оторвалась и одиноко висела в пустоте. Бортовой залп с «Торжествующего Хоруса», произведенный почти в упор, мгновенно разбил судно. Лумак постарался не думать об изумлении и ужасе несчастных душ, считавших корабль с вражеской эмблемой союзником, когда он повернул орудия против них.

Щиты опять вспыхнули, и он прикрыл глаза от резкого света. До полного коллапса осталось немного. Лумак тяжело опустился рядом с Нуросом. Все остальные были мертвы. И корабль мертв. Он предал их, как предали их братья. Ничего удивительного, решил он. Нурос лежал лицом вниз. Собрав остатки сил, Лумак перевернул его.

Веки Саламандра дрогнули, затем глаза открылись. У него была пробита грудь, нагрудник треснул и прогнулся внутрь, из–под него сочилась кровь. Лумаку не требовалось свидетельство апотекария, чтобы понять, что у Нуроса безнадежно повреждены внутренние органы.

— Ты уже должен был умереть, — прошептал он, встав на колени, и горячие слезы обожгли его бледное лицо.

Нурос улыбнулся, приоткрыв красные от крови зубы. Он кашлянул и сплюнул сгусток покрасневшей слизи.

— Скажи… — с трудом прохрипел он, — ты дал имя… своему мечу?

— Я нарекаю его Огненным Змием, — сказал Лумак, никогда не чувствуя такой уверенности. — В честь павших, в честь братства, которое сильнее, чем кровь или легион.

Нурос улыбнулся и умер.

Его друг склонил голову, коснувшись лбом рукояти двуручника.

Щиты взорвались ослепительным светом.

Лумак поднял глаза, твердо решив бросить вызов смерти.

— Горгон! Вулкан! — взревел он за мгновение до взрыва летящих торпед и погрузился в пламя.

Перед смотровым окном проплывали сверкающие просторы ледяной тундры. Но очень скоро она уступила место бесконечным на вид полосам пустынь, а затем показался край обширного пепелища, усеянного уродливыми утесами и глубокими кратерами. Наконец на горизонте появились горы.

Когда–то этот мир носил название Ибсен, хотя имперские специалисты классифицировали его как Один-пять–четыре–четыре.

Вулкан знал его под именем Кальдера.

— Здесь когда–то простирались обширные цветущие джунгли, — сказал он.

По тону нельзя было определить, обращается ли он к Зитосу и Абидеми или говорит сам с собой.

Никто из них не участвовал в той кампании, но они знали, что здесь воевал Нумеон. Он почти не рассказывал о своих приключениях, только упоминал, были они успешными или операция провалилась.

— Два моих брата и я прибыли к этому миру, но так и не смогли его сохранить.

«Вулканис» перевалил через зазубренную горную вершину и нырнул в глубокую долину. С высоты его полета можно было рассмотреть постройки имперского образца. Приземистые и функциональные, они теснились друг к другу, образуя отдельные секции, окруженные крепкими стенами.

— Но поселенцы, похоже, сделали его своим домом, — предположил Зитос, стараясь поднять настроение Вулкану,

Абидеми нагнулся к другому смотровому иллюминатору.

— Я не вижу людей, — заметил он.

Вулкан тоже заметил их отсутствие, и на его лице проявилось мрачное отвращение.

— Иген, — передал он по воксу, — спускайся. И немедленно приземляйся!

Гул двигателей изменился, как только Гарго круто направил катер вниз. Он совершил безукоризненный маневр, которому позавидовал бы любой ветеран флота.

Вулкан резко распахнул боковую дверь. Горячий ветер, ворвавшийся внутрь, пронесся по отсеку, пытаясь сбросить воинов с мест. Но Змии, не в силах отвести взгляд от поселения, не шелохнулись.

Пепел с гор окутал колонию тонкой серой вуалью, словно пыльной паутиной, покрывающей мебель в доме, где давно никто не живет. Двери были распахнуты настежь, а каменистую землю усеяли гильзы, словно разбросанные семена, из которых не прорастет ничего, кроме свидетельства о жестокой битве.

На главной площади высились баррикады. Пустая бочка из–под горючего лежала на боку. Орудийные окопы зияли пустотой, из мешков заградительного вала высыпался песок. Упавшая наблюдательная вышка прорвала секцию ограды.

Гарго отыскал площадку на скалистом плато за стенами поселения и приземлился.

Примарх шагал по неровному грунту с легкостью обитателя вулканических склонов Ноктюрна, хотя это место было лишь бледной копией мира, который он считал своим домом и местом смерти.

Они заметили, что ворота в ограде наполовину открыты. Теплый пахнущий серой ветер развевал знамена, провозглашающие верность Империуму. Несколько флагов было сожжено или забросано грязью. Тишину нарушали лишь хлопанье ткани и хруст обломков под ногами.

Вулкан распахнул створки ворот, чтобы увеличить обзор, а затем внимательно осмотрел поселение, стоя на его границе.

— Я не вижу ни одного выжившего, — сказал Зитос.

Вместе с Абидеми он следовал за примархом от трапа катера. Гарго остался, чтобы отключить двигатели и запереть отсек, но уже догонял их.

— Я тоже, — подхватил Абидеми.

— Потому что никого не осталось.

Вулкан направил взгляд поверх руин поселения. Хотя местность и изменилась, обожженная пожарами Согласия, основной рельеф остался прежним.

На стенах некоторых зданий были намалеваны символы — не грубые граффити хулиганов, а скорее печати позора. Здесь прошла армия магистра войны, убивая и забирая в плен местных поселенцев. Разрушения явно были давними, виновники наверняка уже убрались далеко отсюда, иначе Змиям грозило бы нападение.

Мортарион мог бы понять, что означали эти знаки, хотя символы были начертаны на языке Хтонии, а не Барбаруса.

Зитос тоже распознал их.

— Это сделал флот Марра, — сказал он. — Больше некому.

— В таком случае, почему бы ему не укрепить его и превратить в опорный пункт? — спросил подошедший Гарго.

Абидеми опустился на одно колено и стал просеивать растрескавшуюся землю между пальцев латной перчатки.

— Эта земля больше подходит для выращивания зерновых, чем для военных нужд. — Он выловил крошечный кристалл, напоминающий острый полумесяц. — Кроме того, думаю, их заставили отказаться от освоения этого мира. — Он поднял голову, показывая кристалл остальным. — Сумеречные призраки?

— Нет, — сказал Вулкан, поднимая взгляд к горному хребту, протянувшемуся в нескольких километрах от поселения. — Их более просвещенные родичи. Мы сражались с ними, Феррус, я и Мортарион…

При звуке последнего имени Зитос заметно напрягся. Остальные тоже не сумели скрыть давно затаенную враждебность. Все они не раз с начала войны сражались против Гвардии Смерти, и шрамы тех боев еще не зажили до конца.

— Этот мир когда–то принадлежал эльдарам, — сказал Вулкан. — Мы отвоевали его у них и верили, что освобождаем здешних жителей. Мы ошибались. Мы ошибались во многом. Эльдары вернулись. Воевали они с Сынами Хоруса или нет, сдается, им не понравилось то, что они здесь увидели. — Примарх указал на горный хребет. — За тем перевалом лежит другая равнина. Широкая и пустая. Там можно будет посадить «Вулканис».

Он закрыл ворота. Старые петли протестующе заскрипели, створки завязли в обломках и мусоре, но не могли ему противиться. Они сомкнулись с глухим похоронным звоном, словно крышка, опущенная на пустой гроб.

— То, что мы ищем, находится не здесь. — сказал Вулкан.

За горным хребтом раскинулась не пустая равнина, а густые джунгли. Пока Гарго сажал транспортник на самом краю зарослей, и реактивные струи из сопел сгибали стволы деревьев и срывали листву.

Вулкан вышел из катера в полном смятении.

В прошлом, когда Великий крестовый поход пришел в этот мир, они сожгли это место, сожгли все, до самой земли. С выжженного холма он вместе с Феррусом наблюдал за пожарами. Это произошло несколько лет назад, но рост джунглей превосходил все пределы возможного. Это было неестественно. Так быстро подняться из пепла…

Он нахмурился, подозревая работу чужаков.

— Это здесь, — сказал он. — Колдовские врата.

— Там, в лесу? — спросил Зитос.

— В самом его центре, Барек.

— Мне кажется, эльдары не хотят, чтобы мы туда добрались, — заметил Абидеми.

Вулкан приподнял свой молот. Его оголовье вспыхнуло язычками пламени.

— В таком случае их ждет разочарование.

Странная лесная темнота манила к себе. Высокие, тесно стоящие деревья раскачивались над головами Змиев, кора на толстенных стволах как будто светилась, но нисколько не разгоняла мрак. Саламандры взяли все необходимое из катера и углубились в лес. Сквозь шелест ветра доносился едва слышимый мелодичный смех.

Из полуденного солнца посреди колосьев пшеницы вышел странник. Он шагал через поле, тяжело опираясь на посох.

Фермер, заметив незнакомца, прекратил работу, вытер рукавом пот со лба, но косу из рук не выпустил. Ее острое лезвие поблескивало в горячих лучах солнца. Прогретый воздух заметно дрожал, а собирающиеся на горизонте тучи предвещали дождь.

Незнакомец продолжал идти, но очень медленно. Раненый, решил фермер, или просто очень старый и страдает от давних ран. Он знал таких солдат. Память о них и местах, где он с ними встречался, была довольно смутной и нечеткой. Скорее впечатления, чем настоящие воспоминания.

Глубокие траншеи, увитые колючей проволокой, горчично–жёлтый газ наплывает, сковывая движения и вызывая непонятный восторг. Жаркие джунгли, люди потеют до самых костей. Резь в глазах от напалмового рассвета. Бесконечные пустыни, пыльные обочины, постоянный страх перед зажигательными устройствами в остовах брошенных машин. Ветер с запахом машинного масла.

Возникающие в мозгу образы кажутся незнакомыми, как будто чужими.

Незнакомец не похож на солдата. Он не похож даже на человека.

Посох в его руке выглядит вполне обычно, но на ткани свободно свисающего одеяния вытканы необычные руны. Фермер был уверен, что знает этот язык, но память его подвела. В последнее время это происходит всё чаще. Обрывки воспоминаний порой навещают его по ночам. Ужасы, в сущности, — поля сражений, кровь и смерть, минувшие войны. С приходом утра они рассеиваются, но отголоски ночных кошмаров чувствуются и днем. Шторм надвигается.

Он перехватил поудобнее рукоять косы и подумал, не окликнуть ли незнакомца, чтобы спросить, что он тут делает. А тот смотрел на ступеньки амбара.

Ищет дорогу? Хочет попросить разрешения пройти?

Но курящий мужчина, сидевший там и смотревший на него чуть ли не весь день, уже исчез.

Незнакомец приближался, и вдруг фермер начал что–то понимать. Воспоминания начали возвращаться.

— Это и есть шторм.

На Рубеже Жалобщиков было неспокойно.

Построенный изначально как аванпост исключительно для наблюдения, впоследствии Рубеж стал частью обновленных укреплений Императорского Дворца. Несколько таких же, как Рубеж, аванпостов следили за всеми, кто приближался к комплексу, по крайней мере по суше. Их соединяла заградительная стена с массивными воротами, установленными через каждые несколько километров. Из метрового слоя железобетона поднялись крепкие опоры, впоследствии усиленные абляционной броней. Были воздвигнуты смотровые вышки, укомплектованные сторожевыми орудиями или снайперскими винтовками. Гарнизон увеличился, и для солдат, свободных от патрулирования стены, построили казармы. Обширные участки земли выровняли и превратили в посадочные площадки для десантных катеров.

Все это совершилось по приказу владыки Дорна, и мануфакториумы колоссальных производственных районов Терры без устали работали, выполняя заказ.

Рубеж, один из многих, представлял собой участок укрепленной стены высотой двадцать метров, ощетинившийся дулами орудий.

Снаружи толпились беженцы из самых дальних мест на планете. Они пришли за помощью. Кто–то совершал паломничество. Другие хотели заработать на отчаянии и доверчивости сограждан. Были здесь и представители кочевых племен, ведущих уединенный образ жизни, но уступивших атавистическому инстинкту самосохранения и искавших спасения в ненавистной цивилизации.

Воган Гете, стоя на стене, за укреплениями из стали и камня, мог видеть все оттенки человеческих стремлений, самых разных, но объединенных одним чувством.

Страхом.

Перед магистром войны.

Гете слышал сведения о мирах, разрушенных флотом мятежников, о мирах, сломленных одними только слухами о близящемся вторжении. Зная о нестабильной обстановке на Рубеже, проявляющейся в растущей напряженности, которая в любой момент могла перерасти в насилие, он не мог не верить этим донесениям.

Его силовики, Усмирители 87‑го участка, плечом к плечу охраняли эту зону, и, как их примас–блюститель, он нес ответственность не только за каждого из них, но и за всех несчастных, скопившихся внизу.

Из–под стены снаружи донесся громкий гвалт, напомнивший Гете о его обязанностях. Армия немытых требовала доступа внутрь.

Гете не собирался удовлетворять их требования. Его люди в Рубеже были первой линией обороны, частью недавно сформированного Адептус Арбитрес, хранителями порядка и опорой Лекс Империалис.

За его спиной раскинулись Город Просителей и тень самого Дворца, величественные башни и монолитный рельеф которого были легко различимы даже издали даже отсюда, с самой периферии. Статуи полководцев и примархов возвышались на фоне закопченной позолоты и изысканных архитектурных сооружений. Они держали мечи или знамена, гордо вскинутые к небу, или стояли по сторонам арочных проходов, где сновали и толпились многочисленные граждане Империума, похожие на муравьев, почуявших приближение огня.

Нередко раздавались звуки горнов — призывы блюсти порядок, оповещения о начале и окончании рабочих смен, воззвания к решительности и стойкости перед лицом еще не вполне осознаваемого ужаса.

Гете прежде грезил о башнях Терры, о ее золотых шпилях, о триумфальных площадях, мемориальных парках, высоких фонтанах и бесконечных колоннадах. Он мало что видел за пределами Города Просителей и его окрестностей. Обязанности держали его на стене, и, наблюдая за стайками крылатых херувимов–сервиторов, садящихся на высокие звонницы и пальцы статуй, он совершал воображаемые прогулки. Захватывающее, но угнетающее занятие.

Великолепие красоты быстро исчезало. Гете видел это даже со стены. Ремесленники, должно быть, рыдали, когда их мозаики и фрески удаляли со стен, заменяя пласталью и железобетоном. Каннелированные шпили безжалостно укорачивали и превращали в огневые позиции, а фигурные фонтаны в стартовые шахты для ракет. Обо всем этом он догадывался, следя за работами через свою монокулярную линзу. Это было совсем несложно.

Терра отказалась от своего золотого лица, спрятав его под унылой бронированной маской. Зрелище само по себе было печальным, и к тому же мир для всех, кто остался за стеной, стал совершенно другим.

Хорус приближался, так говорили многие. Даже повторяемые шепотом, эти новости толкали некоторых людей к безумию, которое Гете считал абсолютно неестественным. С недавних пор участились несчастные случаи, и не только на окраинах, но и во Внутреннем Дворце тоже. Убийства, репрессии, массовые самоубийства, а недавно появились даже слухи о культах приверженцев магистра войны.

Решимость Терры или, по крайней мере, решимость ее рядовых граждан висела на волоске.

«Интересно, когда он все–таки порвется, — гадал Гете. — Возможно, это уже произошло, только мы еще не поняли».

Имперские Кулаки держались в стороне. Стоило ему направить монокулярную линзу к далекой стене Вечности, как он видел их золотые фигуры, стоящие на страже либо расхаживающие взад и вперед. Он не мог определить, чувствуют ли они тревогу. А способны ли космодесантники беспокоиться? Они преодолевают напряжение не так, как обычные люди. К ним посылали петиции. Ответа не последовало. Возможно, их просьбы просто не были услышаны, как не слышен одинокий голос в какофонии воплей.

За толпой следили стационарные орудия. Вели наблюдение авгуры. Армия силовиков была наготове, ожидая лишь команды Гете. Он не был уверен, что его люди смогут взять под контроль море отчаяния, образовавшееся внизу, и часто представлял, как оно поднимается, перехлестывает стену и сносит ее немногочисленных защитников, сносит все…

— Как вы думаете, сколько людей собралось внизу? — спросила Эбба Ренски.

Поверх черного форменного костюма арбитратора Ренски надела пепельно–серый нагрудник. В металле были выбиты белые символы — знаки отличия. По шее из–под шлема, медленно поджаривающего череп, стекал пот. Затемненный визор она подняла на лоб и, прищурив глаза от заходящего солнца, окрасившего Рубеж кроваво–красным сиянием, смотрела вниз через монокулярную линзу.

— При последнем подсчете мы получили около пятидесяти тысяч, — ответил Гете, радуясь, что его отвлекли от сентиментальных размышлений.

Ренски присвистнула и опустила подзорную трубу.

Одну руку она держала на ручке шоковой булавы, пристегнутой к поясу, а второй немного приподняла шлем, давая доступ воздуху.

— Они устроили внизу целый город, примас–блюститель, — заметила она.

Гете и сам это видел. Беженцы уже два месяца толпились внизу, и их численность ежедневно увеличивалась. За это время на земле появились палатки и импровизированные укрытия для мужчин и женщин, остававшихся за стеной и понимавших, что их не пустят дальше, и ситуация изменится очень нескоро.

Там образовалось примитивное общество. Появились бродячие разносчики. Началась торговля. Все это произошло довольно быстро, но ничуть не ослабило давления толпы, постоянно свистевшей, молившей и сыпавшей угрозами, стремящейся прорваться внутрь.

В небе было ничуть не лучше. Атмосфера Терры кишела кораблями, но не только наблюдателями, станциями авгуров и оборонительными платформами; множество судов, скрывающихся от магистра войны, ожидало поблизости от «Пламенного рифа», состоящего из цепочки орудийных батарей в астероидном поле вокруг планеты. Тронный мир обещал подобие безопасности и надежду на выживание в грядущей буре.

Гете никогда не видел звезд. Он боялся пустоты, и отрывочные истории вольных торговцев и странников, посещавших Терру после своих путешествий, нисколько не рассеивали его страхов. Всю жизнь он провел в поисках основательности, надежности и порядка. Лекс Империалис был олицетворением его цели. Он защищал его, но сейчас бездна казалась ближе, чем когда–либо.

He таким уж далеким стал холод космоса. Он ощущался даже в пустынной жаре. Место Гете было на поверхности, на стене. Он сжимал руками край парапета и чувствовал себя увереннее.

— Обнаружили что–то еще, кроме варки песчаных падальщиков и удручающего пренебрежения гигиеной, проктор Ренски?

Смрад снизу поднимался до верхушки стены, нисколько не ослабевая. Запах застарелого пота соперничал с вонью мочи и экскрементов. Так проявлялись ужас перед будущим и одновременно вера в то, что стены способны обеспечить защиту.

— Ничего, что я могла бы увидеть отсюда.

Они отказались от обследования толпы, когда количество беженцев возросло настолько, что это стало практически нереальным. Под стеной могло зреть что угодно, и Гете со своими людьми узнают об этом только тогда, когда что–то произойдет. Эта мысль не способствовала улучшению его настроения.

— Я могу попросить Нейда сделать облет, — предложила Ренски.

Гете потер подбородок и вспомнил, что не мешало бы побриться. И принять ванну, если он не хочет вонять, как эти отбросы внизу. Он кивнул:

— Попросите.

Десантно–штурмовые самолеты «Валькирии» стояли на специально выделенной площадке у самой стены в полной готовности. Обычно воздушные облеты совершались через каждые несколько часов, но в зависимости от настроения толпы их частота нередко увеличивалась.

В данный момент Гете классифицировал настроение людей как переменчивое.

— Пошлите одну машину. Обычный облет, ничего больше.

Спустя несколько минут грозная тень «Валькирии» уже скользила над собравшимися людьми мрачным призраком смерти. Кое–кто зарыдал, завидев ее. Другие стали молиться ревущему металлическому божеству, летящему по небу. Но большинство беженцев просто игнорировали самолет или провожали его злобными ухмылками.

Патрулирование ничего не обнаружило.

Гете почувствовал себя стариком с обвисшей кожей и хрупкими костями. Война — или, во всяком случае, ее ожидание — брала свое.

В ухе Гете затрещала вокс–бусина и послышался голос Нейда.

— Примас–блюститель, — заговорил пилот, разворачивая судно на обратный курс.

И вдруг двигатель «Валькирии» взорвался, подбитый неизвестным злоумышленником.

Быстро исчезающий в воздухе инверсионный след ракеты мало что мог подсказать.

— Трон!

Гете бросился к краю стены, чтобы лучше рассмотреть, что происходит.

Летательный аппарат, разбрасывая горящие обломки, взрыл землю и скосил целый ряд беженцев, словно спелую пшеницу. Десятки убитых. Еще больше раненых. Началась паника, быстро распространявшаяся в толпе еще до того, как катер окончательно остановился. Люди ринулись в разные стороны. Кого–то затоптали насмерть. Занялись пожары. Хаос распространялся подобно инфекции. Вдалеке загремели выстрелы. Послышались крики.

— Нейд! — Ренски тщетно пыталась связаться по воксу с пилотом.

Гете ощущал запах горящей плоти, доносимый безжалостным ветром до самой верхушки стены. Он уже был готов отдать приказ, как вдруг стена вздрогнула от взрыва. Вопли возобновились с новой силой. Взрыв произошел внизу, довольно далеко от упавшего самолета, чтобы считать причиной крушение. Огонь и дым помешали точно определить место. Снова началась паника. Снова крики, только теперь беженцы ринулись прочь от стены. Те, кто еще мог, кто еще был жив и был в состоянии передвигать ноги.

А потом началось самое ужасное. Не просто бегство, а паническая давка. Люди отхлынули от стены, оставив множество тел. Некоторые были разорваны на части взрывом. Гете отвел взгляд.

— Что это было? — спросил он, вызывая людей на стену и игнорируя запросы по воксу с других участков. — Снайперам взять толпу под прицел! — скомандовал он.

Стрелки в трех наблюдательных вышках приготовились.

Беженцы завопили, увидев нацеленные на них блестящие дула винтовок. Кое–кто злобно выругался, но все отступили назад.

С места взрыва все еще поднимался дым. Гете подозревал, что там заложили бомбу, но полной уверенности не было. И он бы совершил ошибку, предприняв что–либо до того, как появится хоть какая–то информация. Примас–блюститель должен был сохранять спокойствие и передавать его своим людям. Внизу имелись перегонные аппараты, производящие алкоголь из зерна, бродячие торговцы готовили еду на старых фицелиновых плитках — все это могло взорваться. Вот только взрыв был слишком сильным, специально рассчитанным на поражение большого числа людей. И достаточно мощным, чтобы его ощутили даже на стене.

— Неужели они не понимают, что не смогут проломить стену? — удивилась Ренски.

— Давайте не спешить, проктор.

— Это нападение? — спросила она.

— Доказательств пока нет.

— Примас–блюститель, мы должны что–нибудь сделать.

— Прямо сейчас ничего нельзя предпринять. Я не могу допустить опрометчивых действий. Вы чувствуете напряженность, проктор?

— Что, сэр?

Гете печально покачал головой:

— Да ее ножом можно резать. Я не могу еще сильнее нагнетать истерию. Подождем, пока уляжется паника.

В течение нескольких минут примас–блюститель обращался к толпе через громкоговорители, объясняя, что намерен предпринять, и призывая сохранять спокойствие. Затем он вызвал из казарм подкрепление. На случай штурма резерв ждал у стены со стороны Дворца.

Только через час территорию удалось очистить от большей части трупов, утащенных Трон знает куда, и беженцы вернулись.

— А как же Нейд и Ули? — спросила Ренски.

Вокруг разбитой «Валькирии» толпились люди, срывая с самолета все, что можно было утащить.

— Они, вероятно, погибли, Ренски, — ответил Гете. — Для них мы ничего не можем сейчас сделать.

— Надо попытаться хотя бы забрать их тела.

Гете показал рукой на толпу. Настроение внизу по–прежнему было переменчивым, но приступ паники закончился. Он расслабил пальцы, сжимавшие край парапета, надеясь, что угроза тоже уменьшилась.

— Вы хотите спуститься?

Ренски скрипнула зубами: ее идеалам пришлось отступить при столкновении с реальностью.

— Вот и я не хочу, — сказал Гете. Он посмотрел поверх толпы вдаль. Беженцы продолжали прибывать. — Дайте мне командирский вокс.

— Сэр?

— Командирский вокс, черт побери! Я снова попытаюсь достучаться до легиона. И я хочу, чтобы то же самое сделал каждый примас–блюститель на этой стене. Такое может повториться где угодно.

— Слушаюсь, сударь.

Ренски уже повернулась, чтобы уйти, но Гете ее остановил:

— И отдайте приказ о возвращении из увольнения. Я хочу, чтобы на стене были все мои люди. Там что–то происходит. Мы просто еще не видим, что именно.

— А что потом, сударь?

— Как только соберем все силы, откроем ворота и постараемся оценить ситуацию.

Здесь не было ни солнца, ни неба, а золотистый свет не излучал тепла.

Врата, в которые Вулкан и его Верные Драконы вошли в таинственном лесу, перенесли их сюда, в другое царство.

Даже воздух казался странным. Звук распространялся в нем совсем не так, как подсказывал здравый смысл. Иногда он рождал невероятно долго звучащее эхо, а в другой раз сразу затихал, словно источник был погребен под невидимым океаном.

— Что это за место? — спросил Гарго, просматривая непостижимые и противоречивые показания своего ауспика.

Перед ними протянулся тоннель такой широкий, что его края терялись вдали, а высота потолка не уступала высоте небесного свода. Путь застилал золотистый туман. В этой пелене маячили тени, и Змии с осторожностью продвигались вперед, держа оружие наготове, во все глаза ища и не находя противника. Но угроза ощущалась вполне явно. Здесь лилась кровь и совершались убийства.

На пути Саламандрам встретились пустотелые изваяния умерших богов и трупы их служителей, лежавшие в руинах павшей цивилизации.

— Посмотрите туда… — сказал Абидеми, показывая направление мечом.

Его голос прозвучал легким шелестом, хотя он находился всего в метре от своих братьев.

Огромный титан ссутулился, как будто решил отдохнуть — «Гончая» опустила голову, опираясь на грудь подбородком, и по–собачьи подогнула ноги. На ее корпусе в желтом круге красовался черный грифон с белым хохолком. Одна из орудийных установок — «Инферно» — была разрушена и почернела от перегрева. Вторая была откушена: на священном металле ясно виднелись следы зубов.

Гарго приблизился к машине и провел бионической рукой по ране, включив в кончиках пальцев осязательные сенсоры.

— Остаточные следы какого–то вещества, возможно, в слюне.

— Кислота, машинное масло? — предположил Зитос, обеспокоенный жалким видом боевой машины.

Гарго покачал головой:

— Я не могу его идентифицировать, брат.

— Что бы это ни было, оно лишило титана руки, — заметил Абидеми. — Что же это за существо?

— Существо, с которым нам здесь лучше бы не встречаться, — сказал Вулкан.

Он остановился перед побежденным титаном, но смотрел в светящийся впереди туман.

— А где это — здесь, владыка? — спросил Абидеми.

— Катакомбы, — ответил Вулкан. — Место, ни на что не похожее.

— Варп? — спросил Зитос.

— Нечто иное. — Примарх присел на корточки и дотронулся до листа обшивки, лежащего у его ног. — Произведено адептами Механикума, — добавил он. — До меня доходили слухи… Великий труд моего отца, которым он занялся после назначения Хоруса магистром войны.

— Я не понимаю, владыка, — признался Зитос.

Вулкан выпрямился, опираясь на рукоятку Урдракула, и снова стал вглядываться в туман.

— Хотя я и вижу руку Марса, это место когда–то принадлежало эльдарам.

— Это оно перенесло нас сюда или ты?

Вулкан опустил взгляд на талисман с семью молотами.

— Почему ты спрашиваешь, Барек? — спросил он, глядя на сына.

Зитос выдержал взгляд примарха, хотя это потребовало от него некоторого усилия.

— Можем мы ему доверять?

На лице Вулкана отразилось любопытство.

— Он создан моими руками.

— Но ты не помнишь, как сделал его.

Вулкан, словно впервые осознав значение этого обстоятельства, внимательно посмотрел на талисман.

— В любом случае у нас нет другого выбора, кроме как следовать его указаниям.

«Все имеет свою цель», — сказал когда–то Вулкан.

Целью талисмана было указывать направление, но куда?

А Зитос, устыдившись своих сомнений, вспомнил другие слова, произнесенные Абидеми в подземном царстве под горой Смертельный Огонь.

«Это он и есть?»

Хотя Гете не был трусом, желания спускаться в толпу он не испытывал: его место — на стене. Поэтому сомнительная честь возглавить патруль досталась Ренски.

Она довольно быстро поднялась по служебной лестнице, несмотря на то что прежде в должности смотрителя занималась искоренением беспорядков и бунтов в Городе Просителей. Лишь недавно ее перевели на стену. Это не соответствовало ее склонностям, но свои обязанности она выполняла с профессиональной гордостью.

Будучи смотрителем, она немало повидала.

Мужчину, обычного рабочего факторума, который зарезал всех членов своей семьи и развесил по дому их освежеванные трупы. Смотрители застали его за скромным обедом в окружении лишенных кожи мертвецов.

Простого клерка, принесшего в офис стаббер вместо инфопланшета и устроившего кровавую бойню. Перестреляв всех своих коллег, он вернулся к своим обычным делам, по–видимому, забыв об учиненной бойне.

Пилота грузового самолета, направившего свою машину в густонаселенный жилой район. Погибли тысячи людей, а пилот, спокойно выйдя из бронированной кабины, закурил сигарету лхо и присел среди мертвецов, ожидая, пока его заберут силовики.

После этой глубины ужасов и унижения, до которых могла опуститься человеческая душа, ничто, казалось, не способно было удивить Ренски. Чудовищные картины мучили ее в воспоминаниях, но никаких сюрпризов она не ожидала. Однако недавние беспорядки поколебали ее уверенность.

Ритуальные убийства. Знаки, вырезанные на мертвых телах, выложенные их внутренностями либо начертанные кровью. Мания в огромных масштабах. Пожары, охватывающие целые кварталы, — некоторые из них горели до сих пор. Бунты, вызванные не чем иным, кроме как стремлением к разрушению или жестокостью.

Зараза проникала в самые удаленные районы, как будто в воде или продовольствии содержалась инфекция, не поддающаяся идентификации.

Жители Города Просителей, охваченные паникой и отчаянием, предавались бесчинствам и алчности, ища утешения в похоти и излишествах. Пока этим недугом была заражена малая часть всего населения, но все больше горожан подпадали под власть пороков.

Суеверных людей Ренски высмеивала в лицо, но даже она не могла отрицать связи между предполагаемым приближением флота Хоруса и возрастанием скорости погружения в безумие и анархию. Страх она считала рациональной реакцией. Испуганный человек возвращается к основным инстинктам, но гнетущий ужас, охвативший Терру и поддерживаемый демагогами, смутьянами и пророками Судного дня, толкал к безумию.

И когда ребристый люк десантного самолета закрылся, на мгновение погрузив в темноту ее отряд, Ренски ощутила укол тревоги и крепче сжала рукоять шоковой булавы.

Три «Валькирии», разогнав людей ослепительным светом и шумом, приземлились по ту сторону стены, воздушные стрелки вели непрерывное наблюдение с первой же минуты вылета. Их тяжелые стабберы, направленные на самые шумные группы, были готовы к действию.

Ренски спрыгнула с трапа ведущего самолета, не дожидаясь. пока посадочные опоры коснутся земли. Реактивная струя двигателя прижала к телу форму и затруднила связь. В ее вокс–бусине затрещали помехи. Ренски прицепила шоковую булаву к поясу, но, пробираясь к месту взрыва, держала руку на кобуре личного оружия.

Вместе с ней высадились двадцать силовиков. Большая часть отряда образовала кордон вокруг проктора, как только самолеты снова поднялись в воздух, чтобы не провоцировать людей из толпы на захват транспорта.

— Ведем непрерывное наблюдение, — раздался сквозь треск статики в ее ухе голос пилота.

Ренски дала сигнал подтверждения и подняла взгляд на стену и шеренгу вооруженных силовиков, выстроенных Гете для ее прикрытия. Во всяком случае, она надеялась, что солдаты получили именно такой приказ.

Обломки крушения разлетелись на большой территории. Ренски обнаружила фрагменты корпуса и человеческих тел, окровавленные и обгоревшие. Она начала осмотр с наружного края и по следам катастрофы двигалась к эпицентру взрыва.

Она нечаянно поддела ногой какой–то предмет, а по том нагнулась, подняла его и нахмурилась.

Голос Гете раздался в воксе сразу после ее вызова.

— Что–то нашли? — спросил он.

Ренски держала в руке исковерканную оболочку бронебойной гранаты, на первый взгляд самодельной.

— Точно не несчастный случай, — сказала она, поглядывая на толпу через промежутки в защитном кордоне.

Голодные лица с широко открытыми глазами нисколько не уменьшили ее подозрений. Кое–где раздавались испуганные и гневные крики.

— Что я должна делать?

Гете довольно долго молчал, обдумывая ответ. В вокс–бусине Ренски слышала его учащенное дыхание, похожее на испуг.

— Примас–блюститель? — окликнула она его спустя почти целую минуту.

— Держитесь, проктор. Подкрепление прибудет немедленно.

— А потом, сэр?

— Выясните, что же все–таки произошло. Я хочу знать, существует ли связь между «Валькирией» и бомбой. Найдите виновного.

— Разрешите напомнить: здесь больше пятидесяти тысяч человек.

— Кто–нибудь обязательно что–то знает. У вас пятьдесят тысяч потенциальных свидетелей, проктор. Виновники где–то рядом, и они не могли действовать в одиночку. Отыщите их, Ренски, или выясните их планы. До тех пор стена будет в опасности.

Гете отключился. Ренски стояла достаточно далеко от стены, чтобы видеть его на высоте двадцать метров, крепко сжимающего пальцами края парапета и смотрящего на море тел.

Десантные самолеты вернулись и привели с собой подкрепление. Всего восемь транспортов, и почти весь личный состав рассредоточился вокруг людей Ренски. Толпа отступила, теснимая сиренами и резким светом прожекторов, ставшим еще более холодным после захода солнца.

Под командованием Ренски вместо двадцати стало двести человек. Прибыл и еще один проктор, поспешивший подойти, пока остальные силовики еще выскакивали из катеров.

Его звали Бранкк. Он не обладал достаточным опытом, но, по мнению Ренски, был способным офицером.

— Разбейте людей на группы по десять человек, — сказала она, — Две группы останутся здесь, чтобы обеспечить возможность эвакуации. Я хочу, чтобы через громкоговорители людей проинформировали о поисках и призвали сохранять спокойствие.

Бранкк решительно кивнул, давая знать, что ее приказы понятны и будут исполнены.

— Нет необходимости напоминать вам, проктор, — продолжила Ренски, — что мы здесь в меньшинстве. Если толпа взбунтуется, мы все погибнем.

Он ушел выполнять ее распоряжения, а она бросила еще один взгляд на стену. Без линз трудно было сказать наверняка, но ей показалось, что Гете нервничает. Беспокойство командующего имеет свойство передаваться его подчиненным. Сотня оружейных стволов смотрела вниз на толпу, сотня нервных пальцев лежала на сотне спусковых крючков.

Вскоре заработали громкоговорители, и Ренски постаралась не думать, что произойдет, если хоть один палец непроизвольно дернется. Она собрала свою группу. Девятеро крепких силовиков, вооруженных щитами, шоковыми палицами и боевыми дробовиками, двинулись вслед за ней в толпу. Их встретили страх и отвращение массы истощенных немытых существ, готовых обвинить ее во всех своих невзгодах. Расступались они очень неохотно.

«Валькирия» Нейда еще горела из треснувшего корпуса лениво тянулись струйки дыма. Она подошла к машине первой.

Хоть она и не была суеверной, но запомнила фразу, часто повторяемую согражданами в последнее время. Казалось, что в эти напряженные, полные тревог времена она приносит спокойствие. Мужчины и женщины были уверены в пользе этих слов, и Ренски тоже шепотом повторяла их:

— Император защитит…

Зитос увидел его на вершине башни, с опущенной головой, стоящим на одном колене. От все ещё мерцающей брони поднимался дымок.

Вулкан разжал кулак, открыв горстку пепла, быстро унесенного воздухом.

— Их больше нет, отец, — сказал Зитос.

Его доспех тоже был опален очищающим огнем.

— Что вы видели? — охрипшим голосом спросил Вулкан.

— Я видел фигуру, одетую в золото, — сказал Абидеми прихрамывая позади остальных. — Ослепительно сверкающую, словно само солнце.

Зитос кивнул. Он добрался до Вулкана в тот момент, когда отец раздавил фульгурит, освободив заключенную в нем силу. Он увидел в огненном вихре… что–то, а потом был вынужден прикрыть глаза, чтобы не ослепнуть. Открыв их, он обнаружил, что орда исчезла. Не разбежалась, а исчезла. Стерта.

Уничтожена.

— Я видел, как Нумеон ударил копьем по фульгуриту. Я видел, как он выдержал все попытки его разбить. Даже сердце Смертельного Огня не подействовало на него, а ты просто сжал кулак…

Зитос отважился заглянуть в глаза Вулкана, но ответа не получил.

— Они знают, что мы здесь, — сказал Вулкан, встав и подняв молот. В первый момент он едва не покачнулся, но быстро обрел прежнюю силу. — И они будут преследовать нас. Дворец уже близок. — Он сжал в руке талисман. — Я чувствую это, чувствую близость моего отца. Император с нами, мои сыны.

— Владыка, я не доверяю этой вещи, — заговорил Зитос.

Вулкан по–отечески положил руку ему на плечо:

— Я не могу дать тебе ответ, Барек. У меня его просто нет. С момента возвращения я знал только одно: я должен вернуться на Терру. Этот талисман каким–то образом настроен на мою судьбу. Я выковал его с определенной целью, поставленной передо мной моим отцом, но до сих пор ее не понимаю. Я не верю, что создал бы талисман, не будь я убит, а затем воскрешен, не будь наделен частью воли Императора, заключенной в этом осколке камня. Но нам нельзя медлить. Фульгурита больше нет, он сослужил свою последнюю службу и обеспечил нам краткую передышку. Нельзя безрассудно пренебрегать этим, сын мой.

Но Зитос хотел получить ответ. Он никогда не обладал верой Нумеона, или духовной тонкостью Абидеми, или грубоватым простодушием Гарго. Им двигала жажда мести, а не вера. И у него скопилось много вопросов.

В конце концов он остановился на одном:

— Куда мы пойдем?

Детство Ренски провела на сельскохозяйственной ферме пограничного мира в Солнечной системе. Это была достойная жизнь, лучше, чем у многих. Ее отец выращивал бычков — отличных откормленных животных, предназначенных для желудков солдат армии Императора, участвующих в крестовом походе. Он гордился своим стадом и хорошо заботился о нем. И свою дочь он тоже любил, особенно после того, как его жена умерла от легочной оспы, оставив их вдвоем. Еще подростком Ренски ходила за стадом, стараясь заменить умершую мать.

Она была в загоне на пастбище, когда скользун отыскал лазейку в охраняющем поле. Он неплохо попировал в откормленном стаде и вызвал панику среди животных. Ренски поняла причину давки, когда было уже поздно. Она оказалась запертой в загоне. Единственный выход состоял в том, чтобы пойти в стадо и отыскать скользуна, задыхаясь от запаха потных бычков и собственного страха перед тем, что ее затопчут или ужалят. Она, конечно, убила его всего одним ударом электроники в хитиновый щит, но желание стать фермером в тот же день пропало. Зато в памяти этот случай остался навсегда.

Вот и теперь воспоминание вспыхнуло с новой силой. Она как будто снова пробиралась через стадо, отыскивая скользуна.

Ренски вглядывалась в лица с настороженной подозрительностью, радуясь, что смотрит на людей через визор шлема. Так они не заметят ее страха.

— Один удар, и все будет кончено, — прошептала она.

— Проктор?

— Нет, ничего, — отмахнулась Ренски.

Перед ней лежали остатки «Валькирии» Нейда. Крушение произошло в нескольких сотнях шагов от стены. Пилот сумел посадить машину на брюхо. Ренски пришло в голову, что истинной целью диверсии могла быть сама стена.

Люди расступались, не осмеливаясь продолжать крики и оскорбления перед бойцами с шоковыми палицами и боевым оружием. Но не уходили далеко, слоняясь вокруг с испуганными и голодными лицами. С увеличением дистанции возрастала и их агрессивность.

Тела обоих бортстрелков отсутствовали — то ли их далеко отбросило во время крушения, то ли их утащили. Ренски надеялась на первый вариант и с еще большим презрением разглядывала толпу. Перед ней мелькали почти неразличимые грязные лица.

— Они ненавидят нас, — сказал один из членов ее группы, предусмотрительно воспользовавшись воксом.

— Они просто напуганы, Леникс, — вслух ответила Ренски.

Пассажирский отсек самолета разграбили почти полностью. Осталось только то, что было надежно закреплено и не поддалось попыткам взлома. К счастью, два крупнокалиберных болтера, закрепленных на боковых дверцах, не тронули.

Ренски, едва войдя в полутемное помещение, где еще не выветрился дым, сразу заметила отсутствие медицинского пакета, ремонтного набора и упаковки сухих пайков. Исчезли также катушка стального троса вместе с лебедкой и целый ящик фотонных осветительных патронов. Все это входило в комплект стандартного оборудования. Она проверила и арсенал. Настенный шкафчик был зверски изуродован, но не взломан. Проктор позволила себе облегченно вздохнуть.

— По крайней мере, они не получили никакого оружия и боеприпасов, — отметил Леникс.

— Они сбили «Валькирию». Ракетой. Можно лишь сказать, что они больше не получили оружия.

— А кто они? — спросил Хег, пожилой ветеран, прослуживший в Лексе большую часть своей взрослой жизни.

Его инстинкту Ренски полностью доверяла.

— Это я хочу спросить у тебя, — сказала она, пока все трое осторожно пробирались к кабине пилота.

Другие члены ее отряда остались снаружи. Они были достаточно дисциплинированны, чтобы не болтать и сохранять бдительность.

— Мне кажется, это не просто авантюристы, — ответил Хег. — Такая диверсия требует тщательного планирования. И тренировки. А оружие? Эту машину сбить непросто. Для начала необходимо знать, куда целиться. Выстрел должен быть точным, — Он обвел взглядом развороченный взрывом самолет, потер пальцами седоватую щетину на подбородке и снова повернулся к Ренски. — Вы ведь служили смотрителем, проктор?

Ренски кивнула.

— Значит, вы знаете о распространившихся слухах.

Она изучала донесения о культах и ритуальных убийствах. Ренски не хотелось считать их жертвоприношениями. Страх и без того был достаточно сильным чтобы подпитывать его суевериями и баснями о монстрах.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Я слышал, что темный культ усиливается.

— А я слышал ещё и имя, — добавил Леникс. — Луперкаль.

Луперкаль. Имя Хоруса.

В неярком свете точечных светильников лицо Леникса показалось ей бледным. Ренски и сама не могла не признать, что ощущает холод, который нельзя объяснить банальным понижением температуры. Приближалась ночь, и не только в физическом смысле.

— Давайте двигаться, — предложила она и направилась к рубке.

Дверь была взломана, и ей стало не по себе от одной мысли, что Нейда и его навигатора Ули могли вытащить из машины. Заметив их обоих на своих местах все еще пристегнутыми ремнями безопасности, Ренски облегченно вздохнула. Но, даже увидев их сзади, еще не подходя к креслам, она была уверена, что оба мертвы.

И, только обойдя сиденья, поняла, что толпа в своей ярости могла бы оказаться милосерднее.

На телах Нейда и Ули виднелись многочисленные порезы. Но не от осколков передней панели — смотровое окно выдержало удар, хотя и покрылось трещинами. Кто–то проник в кабину и нанес им множество ран. Порезы не могли убить их: крови было так мало, что пилоты, вероятно, погибли еще при ударе. Нейду разбили голову, а грудь Ули проткнул загнувшийся фрагмент обшивки. И на их телах были вырезаны символы. Ренски уже приходилось видеть этот круг с восемью выступами. Атмосфера в кабине была странной. Воздух сгустился и давил на нее, как будто внезапно увеличилась сила тяжести.

Леникс выбежал из рубки в отсек, где его вырвало.

Даже у Хега заметно участилось дыхание, и он не мог отвести глаз от изувеченного тела Нейда.

— Если это сделали они… — пробормотал он.

— Это значит, что нарушители где–то близко и их могли видеть многие люди.

Ренски активировала вокс–связь с другими прокторами. Перед ней неторопливо развернулись оценки ситуации. Значительного прогресса не наблюдалось. Пресечено несколько очагов неповиновения. Выявлены и задержаны подозрительные торговцы. Палатки осмотрены. Никаких следов ракетной установки, никаких следов мятежников, никаких следов так называемых темных культов.

— Ты чувствуешь это, Хег? — спросила Ренски, вместе со своими спутниками выбираясь из рубки.

— Проктор?

— Здесь как будто вот–вот все взорвется.

Вибрация почвы осталась незамеченной для толпы. Люди полностью сосредоточили внимание на работающих поблизости силовиках, на совершаемых торговых сделках и на личностях, скрывающих лица под капюшонами. У самой стены, но под прикрытием плотной толпы, что–то назревало.

Ренски вышла из разбитой «Валькирии» и немедленно связалась с Гете:

— Примас–блюститель, на месте катастрофы мы кое-что обнаружили.

Во время разговора она не переставала осматривать ближайших людей из толпы. Одна женщина ответила ей напряженным и холодным взглядом. Что–то в ней не понравилось Ренски, а инстинктам она привыкла доверять. За время работы смотрителем она много узнала о поведении людей, о патологическом желании преступников оставаться поблизости от места преступления.

Знаком она велела Лениксу заняться этой женщиной.

— Вы задержали стрелявших людей, проктор?

Гете явно нервничал, и Ренски выгнула шею, стараясь разглядеть его на стене, но не смогла найти. Зато она отчетливо видела оружие, нацеленное на толпу, на нее и ее людей.

— Еще нет, примас–блюститель.

— Так достаньте этих вредителей. Без этого стена не будет в безопасности.

Ренски прикусила язык, чтобы не выложить своему начальнику, насколько смешно и безумно его требование. Они ведь собрали все улики в обломках машины, и некоторые из них оказались чрезвычайно тревожными. Этого, по ее мнению, было пока достаточно.

Она рассказала ему обо всем, что они обнаружили, и Гете надолго замолчал.

— Примас–блюститель? — напомнила она о себе после довольно долгой паузы.

— Не нравится мне это, проктор. Я отзываю вас и ваших людей. Приготовьтесь к немедленной эвакуации.

— Сэр, мы пробыли здесь совсем недолго. Более тщательный осмотр может выявить…

— Я принял решение, проктор. Оповестите ваши отделения. Вы возвращаетесь на стену.

Леникс подошел к указанной женщине и начал ее расспрашивать. Ему пытался помешать подошедший мужчина, ее муж, а может, просто неравнодушный наблюдатель.

— Да, примас–блюститель, — ответила Ренски, мысленно гадая, волнует ли Гете их безопасность, или он просто хочет собрать на стене побольше воинов.

Она собралась подойти к Лениксу, как вдруг почувствовала, как кто–то легонько дернул ее за руку. Опустив голову, она увидела мальчика — не старше шести лет, как ей показалось.

Она жестом отправила двух человек из своего отделения на помощь Лениксу, а сама присела на корточки перед мальчишкой:

— Ты потерялся, малыш? Или это твоя мама?

Она показала рукой на женщину. Там разгорался спор, привлекший еще трех силовиков. Хег тоже стоял неподалеку и уже включил вокс на случай, если потребуется подкрепление.

Ренски стала подниматься, спеша устранить разногласия и избежать более серьезных осложнений. Но мальчик снова схватил ее за руку.

Она опустила взгляд, продолжая прислушиваться ко все более громкой перебранке между Лениксом и женщиной. К ним начали подтягиваться другие группы. Надо немедленно прекратить спор. Мальчик мигнул, его лицо стало холодным и бледным, словно алебастровая маска. Ее охватило то же самое беспокойство, которое она испытала в рубке «Валькирии».

— Луперкаль, — произнес мальчик никак не подходящим для ребенка голосом.

Ренски нахмурилась. Страх скрутил ее внутренности, будто она снова оказалась в загоне со скользуном.

— Что?

Женщина прекратила спор. Она просто оборвала свои доводы.

— Луперкаль, — сказала она.

Потом в толпе то же самое произнес еще кто–то, и ещё.

— Луперкаль.

Торговец опустил вертел с насаженной для жарки хищной птицей.

— Луперкаль.

Мусорщик, рывшийся в отбросах, уронил мешок рассыпав все свои «сокровища».

— Луперкаль.

С земли поднялся кто–то в надвинутом капюшоне. Появилось еще несколько таких же фигур. Они были вооружены.

— К оружию! — крикнула Ренски, и сразу началась перестрелка.

Со стены Гете увидел вспышки, особенно яркие в наступивших сумерках.

Им овладел страх. Страх перед неизвестностью и ночью. Перед Хорусом. Он слышал, как внизу его последователи скандировали имя магистра войны. И это на Терре. У стен Рубежа Жалобщиков.

Он даже не попытался связаться с Ренски по воксу. Он просто отдал приказ открыть огонь.

Ренски, стреляя из личного оружия, старалась сохранять спокойствие. Она потеряла мальчика из вида. Он пропал сразу, как только началась стрельба.

Леникс погиб, пуля пробила ему горло. Хега ранили в ногу, но он сумел доковылять до укрытия у перевернутой тележки уличного торговца. Пули отскакивали от ее металлической обшивки. Еще два силовика, попавшие в руки разъяренной толпы, отчаянно кричали. Ренски пыталась докричаться до Бранкка и других прокторов, но безуспешно.

— К стене! К стене! — кричала она, зная, что очень скоро начнется стрельба со стены.

Она снова выстрелила. В темноте ей показалось что один из вооруженных людей в накидке с капюшоном упал. Культисты. Кое–кто из них сбросил накидку, открыв символы, увиденные Ренски на телах Нейда и Ули. Отвратительно.

Кто–то встал на ее пути. Огромный мужчина. Он держал в руке отрезок металлической трубы и, по всей вероятности, собирался выбить ей зубы. Не разбираясь, культист он или нет, Ренски сбила его с ног одним ударом шоковой палицы и не стала останавливаться, когда он забился в судорогах от разрывов нервных окончаний.

— Скорее, скорее, — торопила она своих людей.

К ним подтягивались и остальные группы силовиков.

— Нужны немедленное подкрепление и эвакуация, — кричала Ренски в вокс, — Поднимайте «Валькирий» и откройте эти чертовы ворота!

Вспышки единичных выстрелов всколыхнули сумерки, выхватывая из темноты испуганные и злобные лица. Толпа запаниковала и устремилась к стене. Ренски и около трех десятков силовиков обогнали их лишь ненамного. Остальные силой пробивали себе путь по импровизированным улочкам стихийно возникшего городка.

Лазерные лучи упали сверху горячим смертоносным ливнем. Вдалеке от выстрела снайпера с башни взорвалась чья–то голова.

С наружного края толпы с громким шипением вылетел ракетный снаряд. Одна из наблюдательных башен обрушилась. В самую середину толпы полетели обломки и упало несколько тел.

— Гете! Что вы делаете? Гете!

Ренски не переставала кричать в вокс, одновременно поторапливая оставшихся силовиков. Необходимо добраться до стены. Гете придется открыть ворота, иначе все они погибнут. «Валькирии» им уже не помогут, приземляться невозможно.

Тем не менее одна машина огромной хищной птицы поднялась над стеной. Боковые дверцы разошлись, и заработали тяжелые болтеры. Стрельба велась без разбора. Тела взрывались облаками кровавого тумана. В основном это были культисты, теперь составляющие большинство, но не только они.

— Чертов Трон, Гете! Прекратите огонь!

Примас–блюститель, похоже, утратил способность мыслить. Остались только страх и инстинктивная реакция на него. «Биться или бежать». Он явно выбрал первый вариант.

Ренски вскрикнула — её плечо по касательной задела пуля. Она покачнулась, но рядом оказался Хег, и они вдвоем кое–как стали пробираться дальше. Оставшиеся в живых силовики окружали их защитным барьером.

Из двух сотен человек, насколько могла судить Ренски, уцелели не больше восьмидесяти. Она продолжала вести их к стене, до которой осталось около пятидесяти шагов, и по–прежнему кричала Гете, чтобы он открыл ворота и впустил их. В этот момент рухнула «Валькирия». Ренски не видела отчего, но, судя по искрам электрических разрядов, покрывшим корпус, причиной послужила ЭМИ-граната.

Десантный самолет стал резко терять высоту, а потом врезался в стену. Упал он всего в десяти метрах от места, где стояла Ренски. Последовал взрыв, потом второй, но ракет больше не было. В свете вспышек она увидела, как вздрогнула стена. Одна из пластин брони, закрывавших промежутки между зубцами, изогнулась и с громким треском лопнула.

Стена так качнулась, что Гете потерял равновесие и ударился головой о парапет.

Сквозь шум в ушах он только сейчас услышал в воксе отчаянные мольбы Ренски. По лицу сползла струйка крови. Он попытался подняться, но стена дрожала. В первый момент он решил, что это головокружение после удара, но заметил, что люди рядом с ним тоже с трудом держатся на ногах. Что–то случилось.

Он не только услышал треск, но и ощутил разлом стены.

Гете осознал надвигающуюся катастрофу и увидел несчастных, которым она грозила.

— Ренски…

Она резко остановилась. Огромный кусок пограничной стены откололся и падал прямо на нее. Она сжала руку Хега, понимая, что спастись не удастся. Ночь осветилась фотонными вспышками сигнальных ракет, в отчаянии запущенных ее товарищами. Ложный рассвет мерцал резким неестественным светом, пока его не поглотила тень стены. Помощи ждать было неоткуда. Их спасатели остались на стене и падали вместе с ней. И Гете тоже падал.

— Трон Терры, — прошептала Ренски, пожалев, что не знает бога, которому могла бы помолиться.

Позади послышался шум выбрасываемых комьев земли, словно огромное существо пыталось выбраться из могилы. Надо было бы повернуться, но неумолимо падающая стена приковала ее взгляд. Люди, попадающие в надвигающуюся тень, истошно кричали от ужаса.

Хег, закрыв глаза и сжав зубы, приготовился к неизбежному концу.

Ренски заставила себя не опускать веки, поэтому увидела, что какой–то великан выбежал вперед и встал между ней и смертью.

Случившееся потом не поддавалось никаким объяснениям. Ей показалось, что стена остановилась на полпути, задержанная каким–то силовым полем. Но она увидела вставшего под стеной гиганта и поняла, что это он держит падающий фрагмент. Он сжимал в руках огромный молот и упирался им в стену.

Ренски знала о существовании примархов. Каждый житель Терры видел их статуи и слышал легенды о них. Но она никогда не наблюдала никого из них во плоти, тем более так близко. Даже Имперские Кулаки, потомки этих гигантов, редко выходили за пределы Дворца.

По сравнению с людьми примарх выглядел невероятно массивным. Даже в темноте она заметила, что его украшенная зубцами броня побывала в сражениях, а кожа блестит, словно полированный оникс. Глаза от напряжения горели яростным красным огнем. На долю секунды их взгляды встретились, и Ренски ощутила необъяснимое сочувствие этому богоподобному существу.

Он держал огромную тяжесть фрагмента стены. Один.

Потом она заметила, что культисты, тоже попавшие в тень стены, начали шевелиться. Они поднимали оружие, явно намереваясь направить его против примарха, несмотря на очевидный страх.

— Луперкаль! — закричала женщина, похожая на медика.

Ренски отреагировала интуитивно. Вопросы могут подождать. И объяснения тоже подождут. Если она останется в живых.

— Защищайте его! — скомандовала она.

Хег и остальные силовики мгновенно вскочили на ноги и потянулись за шоковыми палицами и боевым оружием.

Но они могли и не беспокоиться.

Из темноты появились три легионера и начали разбираться с культистами. Всего за несколько секунд, расстрелянные с мрачной решимостью, упали более двадцати. Кто–то успел выстрелить из короткоствольного пистолета, но пуля отскочила от побитых в боях доспехов. Легионеры двигались в возбужденной толпе с такой целеустремленностью, что Ренски испытала одновременно ужас и воодушевление. Пятьдесят, шестьдесят культистов упали, и только тогда сопротивление было сломлено. Они стали рассыпаться, но силовики, внимательно следящие за развитием ситуации, обезвредили их.

Все закончилось очень быстро, остатки культистов либо разбежались, либо были окружены силовиками.

Ренски с ужасом и восторгом смотрела на происходящее, пока к ней не подошел один из воинов. Он уступал примарху ростом и мощью, но в сравнении с обычным человеком казался огромным. Его доспехи, как и облачение его владыки, украшали изображения драконов. Плечи покрывал поношенный, но прочный чешуйчатый плащ, блестевший в свете прожекторов. Весь облик воина излучал ярость. Скалился даже его шлем. В руке он держал большой молот, искрящийся энергией. Воин снял шлем — вероятно, оттого, что увидел в ее глазах страх; и ей открылись черное как сажа лицо и такие же горящие глаза, как у примарха. Легионер Саламандр, поняла Ренски. Ее учили никогда не снимать шлем в зоне активных боевых действий, но этот воин, похоже, придерживался других правил.

— Послушайте, — заговорил он, как только примагнитил свой устрашающий головной убор к поясу. — Выведите отсюда людей. Мы с братьями справимся с этими подонками.

И он ушел, снова водрузив на голову шлем и растворившись в темноте.

Все сомнения Ренски рассеялись.

Вместе со своими людьми она при помощи громкоговорителей сумела привлечь внимание толпы. Она старалась не думать ни о стене, грозящей придавить их в любой момент, ни о великане, держащем ее на своих плечах подобно мифическому герою. Те, кто видел его были охвачены страхом, но и они сознавали опасность, а потому быстро отступили назад.

После уничтожения и бегства культистов и при помощи вновь сновавших между беженцами силовиков было восстановлено некое подобие порядка. Людей вывели из опасной зоны, и Ренски через громкоговоритель известила об этом легионеров.

Напряженное лицо примарха свидетельствовало о колоссальном усилии. Получив сигнал, он послал импульс энергии в свой молот, и стена вокруг него рассыпалась. И снова Ренски онемела от изумления, став свидетелем применения такой необычной технологии. Великан стоял среди гор обломков, уставший, но достаточно сильный, чтобы приветствовать Ренски одобрительным кивком.

— Вулкан, — прошептала она, вспомнив имя, как только исчезла угроза неминуемой гибели.

Она только и сумела, что кивнуть в ответ.

Его сыновья сразу подошли к нему, и она заметила, что легендарные воины обменялись словами на непонятном ей диалекте. Подобная близость показалась странной Ренски. Она никогда еще не видела космодесантников в такой обстановке, почти на отдыхе. В мирной ситуации. Теплота в их общении говорила о множестве перенесенных вместе невзгод. Это, да еще помятая броня, свидетельствовало о долгом пути, приведшем их на древнюю землю Терры.

Потом она вспомнила о толпе. Присутствие богоподобного существа повергло их в благоговейный восторг, но теперь оцепенение прошло, и они вновь устремились к стене. Зияющий пролом открывал путь в пределы Рубежа Жалобщиков. А дальше, еще за одной стеной, находился Город Просителей. Страх и мощный инстинкт выживания побуждали к действиям.

Сыновья окружили Вулкана, но людской поток просто обтекал их.

Остановить его Ренски и ее силовики не могли даже с помощью примарха и трех легионеров. Удержать людей за стеной было невозможно. Она увидела нескольких своих коллег, погребенных в груде обломков. Одно из тел принадлежало Гете, и Ренски почувствовала горькое сожаление от того, что после долгих лет службы его настигла здесь смерть.

Но неотложные задачи прервали ее размышления. Она повернулась к толпе и, увидев, что снова началась давка, взяла в руку шоковую палицу, намереваясь замедлить поток.

— Стойте! — крикнула она в вокс, подключив передатчик к громкоговорителям. Ее голос загремел на весь Рубеж. — Остановитесь и соблюдайте порядок!

Толпа замерла, и Ренски удивленно умолкла.

— Я и не думала, что это сработает, — растерянно пробормотала она.

Ей ответил глубокий, раскатистый голос.

— Есть не менее мощный стимул, чем твой призыв, — сказал Вулкан, махнув рукой в сторону пролома. — Я думаю, именно они стали причиной остановки.

Ренски повернулась и увидела фалангу воинов в золотисто–желтых доспехах, выстроившихся перед проломом.

Они все–таки пришли. Но не по просьбе Гете. Они пришли за ним.

Имперские Кулаки.

Вулкан появляется на Терре

Зитос насторожился, увидев сыновей Дорна.

— Почему они направили на нас оружие? — спросил Гарго.

— Не на нас, — ответил Зитос, но от уточнения воздержался.

Поспешность сейчас не привела бы ни к чему хорошему.

Вулкан, завидев перед собой стену прорывных щитов, встал впереди Змиев.

— Сохраняйте спокойствие, мои сыны. Нас не приглашали и не ждали, кроме того, мы пришли в тяжелый для Терры час.

— Тем больше причин радоваться твоему возвращению, владыка, — возразил Гарго.

— Они не верят, что это действительно он, — пояснил Абидеми.

Вулкан ничего не сказал. Он направился к лидеру Имперских Кулаков. Нагрудник воина украшал черный череп, увенчанный изумрудным лавровым венком. На плечах, под черными сжатыми кулаками блестели серебряные молнии, а спину покрывал черный плащ, отороченный мехом ледникового льва. Хускарл, один из самых преданных охранников Дорна. Его красные ретинальные линзы неотрывно следили за каждым движением Владыки Змиев.

Толпа притихла. Одного вида сорока болтеров в руках личной гвардии Дорна было достаточно, чтобы усмирить любые попытки мятежа.

— Ты говоришь от имени Дорна и этих людей? — спросил Вулкан лидера Кулаков.

Этот воин был единственным, кто не держал оружие наготове. Одна его рука лежала на рукояти церемониального меча, висевшего в ножнах на бедре, а вторая замерла поблизости от болт–пистолета.

Вулкан был не настолько сердит или горд, чтобы объяснить, что выхватить пистолет он все равно не успеет. Но его братья… Он не сомневался, что способен вынести сорок болтерных выстрелов, но не мог сказать того же о своих сыновьях.

— Ответь мне, легионер. Я знаю, что мой брат наказал отнестись ко мне с уважением. Или ты считаешь меня мертвецом, наваждением или обманщиком?

— Я не знаю, чему верить, — наконец признал воин, хотя и грубоватым тоном, как было принято в Седьмом.

Сыновья Дорна всегда отличались такой же стойкостью и непоколебимостью, как и стены, которые они охраняли. Их надежность восхищала Вулкана, хотя кое-кто пренебрежительно укорял их в недостатке воображения.

— Разве ты не слышал? — Улыбка примарха была искренней, но горьковатой от грусти. — Вулкан жив.

Воин опять не ответил. Он, как и его люди, стоял на страже. Но все оружие было направлено только на Вулкана, о толпившихся людях никто не думал. Они уже не представляли угрозы. К пролому, окруженному золотисто–желтой броней, никто не осмелился даже приблизиться.

— Я бы очень хотел поговорить с твоим отцом, — сказал Вулкан. — Полагаю, он сам направил тебя сюда. И, вероятно, даже сейчас наблюдает за нами. Рогал узнает меня. Узнает, как только увидит. Мы ведь родственники. А пока мы ждем решения моего брата, может быть, ты снимешь шлем, чтобы мы посмотрели друг другу в глаза, как подобает воинам? И не скажешь ли мне свое имя, чтобы я не называл тебя просто легионером?

Небольшая пауза свидетельствовала о нежелании воина, но затем он все же заговорил:

— Я Архам.

Вулкан улыбнулся, хотя его взгляд стал более внимательным.

— В таком случае давай поприветствуем друг друга как боевые братья, поскольку во время Великого крестового похода мы сражались вместе.

Воин, назвавшийся Архамом, поднял руку и снял шлем, зашипевший пневматическими защелками. На Вулкана смотрел молодой горделивый воин. Его лицо, несмотря на юный возраст, уже отметили морщины, говорящие о постоянной бдительности.

Примарх нахмурился:

— Ты не он. Не Архам.

По лицу воина пробежала тень:

— Я ношу его имя в память о нем.

Вулкан понимающе кивнул:

— Я скорблю о его гибели, как скорблю обо всех благородных сынах и братьях, павших в этой войне.

Архам промолчал, но суровый взгляд говорил, что он разделяет чувства примарха.

— Если ты и есть Владыка Змиев, как тебе удалось выжить? Как ты добрался до Терры?

— Ответ на твои вопросы займет много времени, но, если коротко, мне помогли воля моего отца и храбрость моих сыновей.

Архам хотел сказать что–то еще, но, вероятно, получил сообщение через вокс–бусину, вставленную в ухо.

Он слушал, а Вулкан ждал, хотя и недолго. Спустя несколько мгновений Архам повернулся и подал знак своим воинам.

— Пройдешь только ты, владыка, — сказал он и снова надел шлем.

Зитос готов был возразить, но Вулкан жестом успокоил его, а потом ненадолго вернулся к своим сыновьям.

— Не нравится мне это, отец, — сказал Зитос, подозрительно поглядывая на Имперских Кулаков.

Воины в золотистой броне тем временем слаженно расступились, образуя проход.

— Мне тоже, — поддержал его Абидеми. — Мы вместе проделали этот долгий путь.

Вулкан положил руки на плечи обоих своих сыновей и кивнул Гарго. В этот момент примарх обращался к каждому из них.

— Вы служили мне не только из чувства долга. Вы вернули меня к жизни. Большего вы не могли бы сделать для меня, и я всегда останусь в долгу перед вами, мои Верные Драконы. Мои сыны. Но остаток пути я должен пройти в одиночестве. Оставайтесь здесь. — Он показал на женщину–силовика, сосредоточенную на скромной толпе людей, оставшейся на ее попечении. — Позаботьтесь об этих людях. Наделите их своей храбростью. Подайте им пример. Они познали достаточно страха. Внушите им надежду, как внушали ее мне.

Все трое одновременно склонили головы и опустились на одно колено. По лицу Гарго струились слезы, а Зитос энергично отсалютовал Вулкану.

— Клянемся тебе в этом, примарх.

Вулкан не оглядывался. Он слышал, как Абидеми запел, и на этот раз Змий пел о древнем Ноктюрне и о том, что слава и честь не умирают. Примарх печально улыбался, шагая к пролому, фаланга золотисто–желтых воинов сомкнулась за его спиной, а хускарл по имени Архам следил за ним, слушая женский голос, звучащий в вокс–бусине.

— Это он?

— Дорн разберется, — ответил Архам, стоя рядом со своими воинами в ожидании Вулкана, возвращающегося в одиночестве.

— Но это он? Каково твое мнение?

— Судить об этом будет Дорн.

— Да, конечно, но это… это он?

Архам вздохнул, но решил уступить:

— Похоже, что… так и есть.

— Чутью нельзя доверять безоговорочно, тебе об этом известно.

— Иногда это единственное, что у нас есть.

Возникла пауза, в течение которой его собеседница обдумывала значение его слов.

— А остальные? Это они?

— Возможно.

— Все, как я и говорила. Нельзя предполагать, что противник задействовал все силы в тот раз.

— Да, Андромеда, — согласился Архам, переводя взгляд на толпу людей, собравшихся у пролома. — Нельзя.

Вулкан миновал взорванные ворота, и Рубеж Жалобщиков остался позади. Затем он прошел еще через одни ворота, где ауспик просканировал его до последней молекулы, но понять, что показало исследование, было невозможно: часовые в шлемах с лицевыми пластинами в виде орлов оставались абсолютно бесстрастными. Их прожектора светили на него со всех сторон, превращая в статую в чешуйчатой броне.

Но и этот пункт остался позади под грохот раздвигающихся засовов и скрежет расходящихся барьеров, приводимых в движение особыми механизмами. Вторые ворота вели в торговый район на окраине Города Просителей, жителей которого срочно эвакуировали. Затраченные на подготовку усилия и явная их необходимость позволили Вулкану понять, насколько серьезно отнесся Дорн к его неожиданному появлению.

Однако, после того, как он прошел по пустынным улицам и проспектам, ему был дан еще один урок.

После третьих ворот, более высоких, чем все остальные, и, на удивление, богато украшенных, Вулкан обнаружил, что он не просто получил разрешение пройти, но и находится под постоянным наблюдением.

Ворота открылись, как и все предыдущие, и огромное символическое изображение грифона, разделившись пополам, разошлось на восток и запад. За воротами стоял грозный часовой.

«Рыцарь» возвышался над Вулканом, так что тому пришлось выгнуть шею, чтобы взглянуть в смотровую щель в его броне. Внутри пылал холодный лазурный свет. Одна рука титана заканчивалась огромным цепным мечом, сейчас дремлющим. Вместо второй имелась тепловая пушка, еще не разогретая. Каждую из боевых систем можно было активировать за считаные мгновения. Броня титана излучала слабую радиацию и тепло. Реакторы боевой машины издавали ровный гул, но колосс не двигался, и его вокс–рога молчат. Вулкан ощущал на себе его взгляд, но пока титан просто наблюдал.

Примарх не стал его злить и просто проигнорировал, размышляя, что заставило Терру принять подобные меры предосторожности. Еще у стены он заметил, что Имперские Кулаки сильно встревожены. А сыновей Дорна он всегда считал самыми невозмутимыми воинами.

Вулкан прошел через ворота, миновал их стража и оказался на просторной площади, совершенно пустой, если не считать поджидающего его воина в доспехах. Холодный свет двух установленных по бокам прожекторов почти полностью уничтожил цвета.

Торжественный переход к Вратам растянулся более чем на километр. Кустодии в полном молчании маршировали по огромному залу между бесконечными знаменами и боевыми штандартами, напоминавшими о бесчисленных отрядах Терры и Империума.

В этом разноцветном море почета стояли гордые символы мифических существ Старой Земли: грифон и виверна, мантикора с головой льва, имперский орел. Знамена, украшенные золотом, серебром и бронзой, увешанные сияющими медалями в честь славных побед, волновали сердце и смиряли излишнюю гордыню.

Здесь было представлено наследие войн и завоеваний, наследие Единства.

Между знаменами медленно расхаживали илоты с дымящимися курильницами. Наверху плавно летали странные крылатые сервиторы, и их металлические колокольчики рождали эхо под далекими сводами потолка.

В конце длинного зала, где все напоминало о былой славе, стояли Врата Вечности.

Колоссальное позолоченное сооружение высотой более шестисот двадцати метров, с изображением Императора, пронзающего копьем чудовищ Долгой Ночи.

Фоном пылающему солнцу, что обрамляло Лик Повелителя Человечества, служило звездное небо Галактики.

По обе стороны от Врат стояли два грозных титана в доспехах марсианского Легио Игнатум.

Врата начали открываться, когда Вулкан со своим эскортом был в десяти метрах. Из темноты выступил худощавый мужчина, вполне обычный с виду, но излучающий силу. Он носил традиционное для терранского чиновника облачение и тяжело опирался на посох, увенчанный фигурой орла. Из–под капюшона, затенявшего лицо, ярко сверкнули глаза.

Вулкан низко поклонился Сигиллиту:

— Лорд Малкадор…

Тот жестом отпустил Кустодиев, и они отправились в обратный путь, чтобы нести стражу вместе с Имперскими Кулаками.

— Твои сыновья будут зачислены в охрану стены и, я уверен, будут честно сражаться, — объявил Сигиллит.

— И это все, что ты прочел в моих мыслях, мой господин? — спросил примарх.

Малкадор не ответил, но его собеседник мог поклясться, что тот видел кое–что и ужасов, свидетелем которых был сам ноктюрнец при подходе к подземельям Дворца с другой стороны.

— Идем, Вулкан, — только и сказал Малкадор, отступая назад.

Они прошли сквозь Врата, и створки за ними закрылись.

После темноты вокруг Врат примарх встретил армию, на его глазах отступавшую во Дворец. Из тех, кого он видел раньше, уцелели лишь немногие — сильно пострадавшие и уставшие до изнеможения. Тем не менее они снова были готовы к бою, собравшись перед закрытым пока мерцающим порталом, что вел за пределы этого мира.

— Я видел это, — сказал Вулкан. — Я видел, с чем они столкнулись.

— Это ад, — отозвался Малкадор, не замедляя шага. — Воплотившийся ад, стремящийся разрушить все и подчинить человечество своей воле.

Перед порталом, на Золотом Троне Терры, сидел Император, его отец.

От фигуры на Троне исходило такое ослепительно яркое сияние, что Вулкан ощутил непреодолимое желание склониться перед Его великолепием. Он поднял руку, коснулся висевшего на шее талисмана и испытал мгновенное откровение.

Голос Императора звучал как звон колокола или зов трубы, как хор триумфальных флейт и бой тысячи военных барабанов. Он воспроизводил все эти звуки, но не был похож ни на один из них. Примарх пошатнулся, услышав его.

+Мой сын…+

Вулкан всхлипнул и упал на колени, молитвенно склонив голову.

— Отец…

Голос звучал в голове Вулкана, но губы Императора не шевелились. Он оставался неподвижным, твердо сжимая руками подлокотники и упираясь ногами в пол. Мрачно нахмуренное лицо говорило о полной сосредоточенности.

Примарх понял, что Он не дает открыться порталу. Только Его воля сдерживает орду демонов.

— Я вернулся, отец. Как ты пожелал,

+Так поднимись, Вулкан. И сделай то, ради чего я вырвал тебя у смерти.+

Вулкан подчинился, хотя и с большим трудом. Одно только присутствие сидящего на Троне отца лишило его былой решимости. На его плечи давила непомерная тяжесть, и он едва мог ей противиться.

Владыка Змиев справился с первым шагом к подножию Трона, и откуда–то издалека донесся настойчивый голос Сигиллита. В сиянии света и несравненного великолепия Императора он увидел, как его отец моргнул. Незначительный жест, едва уловимый взглядом, мгновенно унял протесты Малкадора.

Вулкан не мог даже надеяться узнать, что произошло между ними, но он заметил, чего это стоило Императору, когда отец поморщился от колоссального усилия.

Каждый шаг усиливал боль, как физическую, так и духовную, и примарх снова пережил каждую из своих смертей. Сверкающий вихрь отнятых жизней пронесся перед ним, и каждый разряд молнии вызывал новый всплеск мучений, терзавших Владыку Змиев.

Но он поднялся, сделал еще шаг, потом еще.

Вблизи он явственнее разглядел напряженное лицо отца и понял, чего тому стоило держать открытым путь для него и его сыновей, хотя они не смогли воспользоваться им и прошли другой дорогой, ведущей на Землю.

И под конец, держа в руке талисман с семью молотами, приблизившись к Трону почти вплотную, примарх увидел.

И ужас сокрушил его.

Само увиденное, и средства, к которым прибегнул отец, чтобы заставить Вулкана создать это, и истинная цель его воскрешения — все это было в равной мере чудовищным.

Он закрыл глаза от обжигающего света, а когда открыл, находился уже не на Терре.

Он вернулся на Ноктюрн.

Перед ним стоял человек довольно хрупкого телосложения и в странной одежде, напомнившей Вулкану грекана–мирмидонянина со Старой Земли. Длинный коричневый плащ, переброшенный через правое плечо, был сколот на груди круглой бронзовой пряжкой. Талию стягивал толстый пояс с птеругами, а рисунок золотого нагрудника имитировал мужскую мускулатуру. Шлем заменяла серебряная диадема, из–под которой выбивалась грива черных волос. Наручи и наголенники, защищающие конечности, были выполнены в том же стиле, что и нагрудник.

— Ты чужеземец, — сказал Вулкан, одетый как член одного из кланов Ноктюрна.

— Вот так мы встретились, сын. Ты помнишь это? — спросил чужеземец.

Вулкан нахмурился:

— Зачем ты это сделал, отец? Я сотворил нечто… ужасное.

Взгляд чужеземца задержался на талисмане, висевшем на шее сына, потом вернулся к лицу Вулкана.

— Ты помнишь, что я тебе сказал, когда мы сидели здесь вдвоем и смотрели на эти пески?

Перед ними простирались бескрайние просторы Погребальной пустыни, жестокой и неумолимой, но по–своему красивой.

Вулкан не ответил и отвел глаза. Жаркий воздух еще заставлял пустыню вибрировать, несмотря на то что солнце уже опустилось и окрасило пески в огненно-красный цвет.

— Я сказал, что тебе уготована великая судьба, — продолжал чужеземец. — И еще я сказал…

— Что ты нуждаешься в моей помощи сильнее, чем я способен себе представить. — Вулкан с гримасой отвращения на лице покачал головой. — Но это… Как я мог такое создать?

— Ты — земля, мой сын, ее пламя и цельность.

— А как же неукротимое пламя, которое он зажжет, если падет Трон, если падешь ты?

Вулкан ощутил на своем плече сильную руку и услышал горечь в Его словах.

— Оно поглотит Дворец и всю Терру. Тронный мир сгорит.

Вулкан резко повернулся и оказался лицом к лицу с чужеземцем. На его лице отразилась борьба неверия и долга.

— Чтобы все это не досталось моему брату Хорусу?

— Нет, мой сын, — печально ответил Император, Повелитель Человечества, теперь стоявший перед ним. — Чтобы это не досталось Хаосу. И чтобы нанести вражеским силам удар, от которого невозможно оправиться.

— Ради победы в войне ты пожертвуешь Террой?

— Если Терра падет перед Хорусом, она все равно будет утрачена, и пострадает все человечество.

Вулкан опустил взгляд на зажатый в руке талисман и с трудом удержался, чтобы не сломать его, хотя и сознавал, что он устоит даже перед его силой.

— Прости, сын, — сказал Император. — Я должен был скрывать от тебя сущность твоего творения и того, что тебе придется совершить с его помощью по моей воле.

— А эта… Эта способность создать подобную вещь всегда у меня имелась?

— Скажи, сын, почему ты уничтожал свои великолепные работы, а другие изделия отсылал туда, где никто и никогда не мог их найти?

— Я опасался, что ими воспользуются с дурными намерениями и что это причинит большой вред.

— Да, Вулкан, такая способность всегда была с тобой, а я надеялся, что день, когда она мне потребуется, никогда не настанет… Я на многое надеялся, — грустно добавил он. — Твоя смерть, твоя истинная смерть и воскрешение разбудили в тебе этот дар. Появился талисман. К этому привели все твои страдания и страдания твоего легиона.

Вулкан вызывающе взглянул отцу в глаза;

— А если я откажусь?

— Ты не откажешься, потому что до сих пор надеешься, что я одержу победу, Хорус будет остановлен, и война закончится.

Вокруг Императора снова разгорелось сияние, и Вулкан, чтобы не ослепнуть, закрыл глаза. Открыв их, он опять оказался перед Троном, под непреклонным взглядом отца. Понуждающим его. Подгоняющим.

Вулкан сорвал талисман с шеи и протянул к Трону. Открылось небольшое круглое отверстие, и он без дальнейших колебаний вставил туда диск. В момент соединения Вулкан увидел океан огня, поднявшийся, чтобы поглотить башню Гегемона, башню Героев и все другие величественные башни Дворца. Пламя ширилось, и перед его мысленным взором предстали сгорающие дотла Панпасифик, Урш, Ги—Бразилия, Инд и Нордафрик.

Талисман усилит мощь Трона и вызовет катаклизм.

Вулкан моргнул, и талисман исчез, став частью механизма, которую уже невозможно удалить.

Он пошатывался, спускаясь по ступеням, но бессмертная плоть восстанавливалась, вновь наливаясь силой, и у подножия Трона он полностью излечился.

Вулкан покинул своего отца и Трон.

Его взгляд обратился к порталу. Барьер падет — его отец видел это, а Вулкан знал, что находится по ту сторону. Он отошел назад, в тень Врат Вечности, и встал вечным часовым, держа перед собой Урдракул.

— Пусть они приходят…

Эльдрад Ультран расслабился, сидя в своем кресле.

Его личные покои на борту корабля, пусть и довольно скромные, позволяли уединиться. Здесь он носил простое черное одеяние из легкой ткани и мог отдохнуть от доспехов и посоха. Ведьмин клинок был убран в надежное хранилище.

Путешествие отняло у него немало сил и, возможно, какую–то частичку души, но он говорил себе, что дело того стоило. Судьба переписана. Эльдраду очень хотелось рассказать об этом Латсариалу, но смерть этого ясновидца он ощутил задолго до окончания своих странствий.

Поэтому он так никому и не рассказал о том, что сделал. Он не открылся ни одному из провидцев Ультве. Они не оказывали ему никакой помощи, но это все же был его мир–корабль, и пришло время с ним воссоединиться.

Осталось еще немало неопределенностей, повлиять на которые Эльдрад не мог.

Человеку по имени Грамматикус еще предстояло сыграть свою роль, как и Несущему Слово, Нареку. Каждому из них еще надо было отыскать свою цель.

Он сильно устал, и не только из–за возраста. Тем не менее Эльдрад прикрыл глаза и призвал видение. Он смотрел, как раскрывается перед ним будущее, но оставался простым наблюдателем, плывущим по течению судьбы. Он видел окончание войны, видел и следующие десять тысяч лет.

И он плакал.

Каждое путешествие когда–нибудь заканчивается…

Эта фраза звучит особенно актуально, если учесть, куда нас завело повествование о Ереси Хоруса. Уже видны стены Дворца Императора, и великолепнейшие подмостки всей саги готовятся к драматическому дебюту и волнующему итогу.

Что касается меня, то мой вклад в Ересь Хоруса завершается. Вернее, уже завершен. Книга, которую вы держите в руке, и есть конец.

После бесчисленных испытаний — физических, психических, моральных и душевных (Конрад позаботился о том, чтобы ничего не упустить) — Вулкан достиг финала своей истории в так называемый открытый период Ереси Хоруса, предшествующий грандиозной развязке Осады.

Этот персонаж жил в моей голове — как герой истории, которую я имею честь представить, — более шести лет. Я сильно привязался к нему, к его судьбе, его истории, так что, по–моему, правильно будет в этом послесловии поговорить обо всем этом и о путешествии, куда он меня увлек.

Я надеюсь, вы простите мне эту слабость.

Я всегда чувствовал, что Вулкан олицетворяет надежду Справедливости ради, следует сказать, что он никогда не считался одним из «главных» примархов. Он не служит образцом ни для Империума, ни для Хаоса. У него нет крыльев, нет змеиного хвоста, нет и ошеломляющей харизмы, чтобы поставить Галактику на колени; он не жестокий повелитель волков и не бешеный гладиатор. Вулкана всегда рассматривали как одного из «прочих», достойных упоминания только по той причине, что он был одним из трех примархов, кто вместе со своим Легионом сильно пострадал на Истваане V.

Сама битва была более известной, чем те, кого разбили.

Раньше.

Теперь все иначе.

У Вулкана имелась своя история. Его предполагаемая «смерть» осталась тайной, а о последующем воскрешении во время Второго основания известно еще меньше. Я хотел знать, что с ним происходило. Его путешествие меня заинтересовало. И я хотел, чтобы оно заинтересовало и других людей;

Вулкан — это воплощение надежды. Кроме того, он — за исключением сверхмудрого правителя Жиллимана — единственный примарх, который мог легко адаптироваться во Вселенной, где не было бы бесконечной войны. Он, пожалуй, наиболее человечный, хотя и менее других похож на человека. (Кроме того, что с ангельскими крыльями… И если мы говорим о примархах до впадения в Хаос.)

Он верит в человечность. Он беспокоится о человечестве. Он настоящий герой, и в «Старой Земле» это подтверждается.

В «Вулкан жив» он выступает жертвой обмана. Да, он вел себя непокорно. Да, он победил обстоятельства и избежал расставленной ловушки, в процессе узнав, что не может умереть. Но он все время оборонялся.

«Смертельный Огонь» повествует о легионе Вулкана, о его сыновьях и их действиях после известия о гибели отца, но с верой в его возможное возвращение. Вулкан присутствует в книге, но только в качестве смутной мечты, да еще в финальном эпизоде.

В «Старой Земле» Вулкан выходит на первый план. Он начинает понимать свою цель и, как мы видим, успешно ее достигает.

Он больше не один из многих. Я хотел придать истории Вулкана особое значение. Но его истинная цель могла раскрыться только на Терре, и потому его история заканчивается именно здесь. Главы, посвященные Тронному миру, были, вероятно, самыми трудными для меня во всех трех романах и во всех трех новеллах.

Было бы оплошностью с моей стороны сказать, что «Старая Земля» посвящена одному Вулкану. Значительная часть книги повествует о Железных Руках, в частности о Шадраке Медузоне и о судьбе так называемых Разбитых легионов.

В какой–то момент на встрече по планированию Ереси Хоруса возникла идея полностью посвятить одну из книг Железным Рукам. Она должна была называться «Железная Десятка» (я признаю, что это слишком прямолинейно, но речь ведь о Железных Руках).

Я не сомневаюсь, что мы могли бы от корки до корки заполнить книгу сагой о Железных Руках, но время шло, и цикл Ереси Хоруса так разросся, что встал вопрос об актуальности, чего раньше не случалось. Инерция стала важным фактором, и на наших встречах вместо вопроса: «Что мы еще можем сделать?», которым задавались великие умы, стал обсуждаться вопрос: «Что мы сможем сделать, прежде чем закончим?». И вот тогда план «Железной Десятки» был отвергнут. Только немного позже, когда после «Забытой Империи» начал обретать очертания Империум Секундус и Вулкана вернули на Ноктюрн, по предложению Лори я смог сохранить значительную часть «Железной Десятки» (судьбу Медузона и Разбитых легионов) в «Старой Земле». Его предложение подразумевало раздвоенную сюжетную линию, охватывающую странствия Вулкана и одновременно более близкое знакомство с Железными Руками.

Мне пришлось от многого отказаться. О некоторых подробностях путешествия Вулкана вам, возможно, никогда не придется прочитать. У меня был запланирован побочный сюжет о стареющих на Терре Громовых воинах, да и главы о Путеводной Паутине могли получиться длиннее.

В душе я нисколько не сомневаюсь, что в конце концов мы все же нашли лучший вариант. История Медузона трагична, как и история его легиона, но она в какой–то степени привела к триумфу Вулкана и дает отчетливое понятие о двойственности Вселенной, в которой они живут. Мне нравится эта симметрия. Мне нравится, что оба они герои, но с совершенно разными судьбами.

Я еще не писал такой сложной книги, как «Старая Земля». Она объединяет несколько разных мест действия и две основные сюжетные линии, переплетающиеся друг с другом. Побочный сюжет включает в себя множество замыслов относительно вселенной, и в итоге получились довольно привлекательные отрывки историй, которые могут быть продолжены на той большой сцене, о которой я упоминал ранее.

«Старая Земля» отлично согласуется с каждой из трех повестей: «Солнце Прометея», «Выжженная Земля» и «Сыны кузни». Возможно, когда–нибудь вся эта чертова сага будет связана в одно целое, и вы сможете прочитать ее такой, какой я задумывал.

Не буду утверждать, что заранее знал каждую деталь или окончательный финал. Но что до последней сцены с Вулканом — героем, стражем, спасителем и разрушителем… Я четко продумал ее еще тогда, когда писал книгу «Саламандры».

Шесть лет — долгий срок, и окончание работы вызывает сладко–горькое чувство. Я стану скучать по Вулкану, хотя и не могу утверждать, что больше никогда с ним не встречусь.

Возможно, в будущем? В далеком будущем? Разве это не здорово?

Ник Кайм — автор романов «Старая Земля», «Смертельный Огонь», «Вулкан жив» и «Сыны кузни», повестей «Солнце Прометея» и «Выжженная Земля», сценариев к аудиопостановкам «Порицание» и «Отмеченные красным» из цикла «Ересь Хоруса». Его повесть «Прочность железа» стала бестселлером в антологии «Примархи» из цикла «Ересь Хоруса» по версии New York Times. Ник хорошо известен благодаря популярным романам о Саламандрах, включая «Перерождение», роману «Падение Дамноса» из антологии «Битвы Космодесанта» и многочисленным рассказам. Наиболее известными его произведениями стали «Великое предательство» из «Времени легенд» и рассказ «Принесенные Бурей» (Borne by the Storm) в антологии «Война Бурь» (War Storm) по вселенной Age of Sigmar. Он живет и работает в Ноттингеме, а еще у него есть кролик.

 Фумарола — трещина или отверстие в кратере, на склоне либо у подножия вулкана; источник горячих газов.