.

© Леонид Дроздов, 2018

© Галина Альтшулер, дизайн обложки, 2018

.

Выражаю также огромную признательность всем тем, кто дружески и совершенно бескорыстно помогал мне в создании этой книги: Андрею Ксензову, Алексею Бояровичу, Алене Аземше, Наталье Крапивенцевой, Вячеславу Подтеробкину, Галине Альтшулер, Сергею Фролову, Эдуарду Леуськову.

Ваши помощь, критика, советы и подсказки бесценны.

Мирон Машеро — отец Петра

Дарья Машеро(ва) (в девичестве Ляховская) — мать Петра

Матрена Машеро (в замужестве Врагова) — старшая сестра Петра

Павел Машеро(в) — старший брат Петра, генерал-майор Советской Армии

Петр Машеро(в) — первый секретарь ЦК КПБ, он же Дубняк (партизанское прозвище)

Ольга Машеро(ва) (в замужестве Пронько) — младшая сестра Петра

Полина Машерова (в девичестве Галанова) — жена Петра

Наталья Машерова — старшая дочь Петра

Варфоломей Лапенко — первый секретарь Россонского подпольного райкома КПБ

Ефрем Василевич — председатель Россонского райисполкома, впоследствии первый секретарь Россонского подпольного райкома КПБ

Давид Задов — первый секретарь Россонского райкома комсомола

Василий Рогач — завуч Горбачевской школы Россонского района, позже бургомистр Россон

Иван Стулов — первый секретарь Витебского подпольного обкома КПБ

Пантелеймон Пономаренко — один из руководителей БССР и СССР, первый секретарь ЦК КПБ, руководитель Центрального штаба партизанского движения (ЦШПД), председатель правительства БССР, зампред Совета Министров СССР

Петр Калинин — второй секретарь ЦК КПБ, руководитель Белорусского штаба партизанского движения (БШПД)

Иван Климов — первый секретарь Вилейского подпольного обкома партии, впоследствии заместитель председателя правительства БССР, заместитель председателя Верховного Совета БССР

Николай Патоличев — один из руководителей БССР и СССР, первый секретарь ЦК КПБ, впоследствии министр внешней торговли СССР

Кирилл Мазуров — один из руководителей БССР и СССР, первый секретарь ЦК ЛКСМБ, председатель правительства БССР, предшественник Петра Машерова в должности первого секретаря ЦК КПБ, первый заместитель председателя Совета Министров СССР

Тихон Киселев — один из руководителей БССР и СССР, председатель правительства БССР, преемник Петра Машерова в должности первого секретаря ЦК КПБ

Леонид Брежнев — генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного Совета СССР

Михаил Суслов — один из руководителей СССР, секретарь ЦК КПСС по идеологии

Михаил Зимянин — один из руководителей БССР и СССР, первый секретарь ЦК ЛКСМБ, секретарь ЦК КПСС

Лаврентий Цанава — министр госбезопасности БССР

Эдуард Нордман — генерал КГБ

Василий Шарапов — председатель Мингорисполкома, затем министр строительства и эксплуатации автомобильных дорог БССР

Александр Кузьмин — секретарь ЦК КПБ по идеологии

Сергей Петровский — заведующий парткабинетом в Россонах, затем учитель Россонской школы, позже заместитель командира в партизанском отряде Дубняка (имени Щорса)

Николай Гигилев — комиссар партизанского отряда Дубняка (имени Щорса)

Петр Гигилев — начальник штаба партизанского отряда Дубняка (имени Щорса)

Владимир Шуцкий — командир партизанского отряда Дубняка (имени Щорса) после Петра Машерова

Геннадий Ланевский — начальник штаба партизанского отряда Дубняка (имени Щорса) после Петра Гигелева

Владимир Хомченовский — заместитель командира по разведке в отряде Дубняка (имени Щорса), Герой Советского Союза (посмертно, 1965)

Евгений Зайцев — партизан отряда Дубняка (имени Щорса), впоследствии личный водитель Петра Машерова, погиб в автокатастрофе вместе с Машеровым

Андрей Петраков — капитан Красной армии, командир 17-го спецотряда Калининского фронта, впоследствии командир партизанской бригады «За Советскую Белоруссию», куда входили отряд Дубняка (имени Щорса) и Сергеевский отряд

Александр Романов — комиссар 17-го спецотряда Калининского фронта, впоследствии командир партизанской бригады «За Советскую Белоруссию» (переименована в 1943 году в бригаду имени К. К. Рокоссовского)

Разитдин Инсафутдинов — комиссар партизанского отряда имени Сергея (Сергеевского отряда)

Петрусь Бровка, Иван Шамякин, Станислав Аслезов, Николай Масолов, Славомир Антонович, Владимир Якутов, Заир Азгур, Ольга Пронько, Владимир Величко, Эдуард Нордман, Наталья Машерова, Вячеслав Кебич, Виктор Шевелухо.

Владимир Короткевич, Василь Быков, Янка Брыль, Александр Симуров, Алесь Петрашкевич, Аркадий Толстик, Борис Клейн, Василий Шарапов.

Андрей Короленко.

Про этого неординарного человека написано немало, но образ его, как мне кажется, еще не раскрыт, не создан.

А. Петрашкевич

Уходят правители, исчезают страны, меняются эпохи, а память остается. С момента гибели Петра Машерова в автокатастрофе 4 октября 1980 года прошло почти сорок лет. Однако интерес к его личности по-прежнему не угасает. О нем говорят на кухне, пишут книги, снимают телепередачи. И всякий раз, вспоминая этого человека, непременно дают оценки. Разные. Порой хвалебные, а порой весьма жесткие. Трус, сдавшийся врагу. Предатель, ставший героем. Коммунист, поправший устав партии. Сын врага народа, покоривший вершину власти. Ярый сталинист. Лидер, объединивший нацию. Идеал руководителя. Партизанский маршал, а на самом деле лейтенант Красной армии. Разброс мнений на любой вкус. И все об одном человеке — Петре Машерове.

И так было всегда. Еще В. Короткевич в знаменитом очерке «Зямля пад белымі крыламі» поведал якобы давнюю ироничную легенду:

Название этой главы носит несколько провокационный характер. Но провокация здесь только для того, чтобы поддержать в вас, мой читатель, живой интерес. А тема эта, скажу я вам, будоражит многие умы.

Вы, конечно, помните, как в свое время Владимир Короткевич сокрушался тем, что белорусской земле достается худшее в мире руководство. А вот первый председатель правительства независимой Республики Беларусь Вячеслав Кебич готов с ним поспорить. Он, напротив, искренне убежден, что в этом отношении Беларуси везло во все времена[8]. И одна из самых ярких, по его мнению, страниц в белорусской истории — годы, когда во главе республики стоял Петр Машеров. Кебич отмечает:

Еще господин Кебич мечтает:

Отмечая:

Не будем анализировать преимущества и недостатки всех руководителей БССР и Республики Беларусь, тем паче что это давно уже сделали и без нас[10], а обратим свое внимание только на эту пару — первый секретарь и первый президент.

Вы скажете, о каком противостоянии может идти речь, если первого секретаря ЦК КПБ нет в живых почти сорок лет! Безусловно, это так. Однако на его стороне большая армия почитателей, биографов, бывших сослуживцев, кровных родственников. И в какой-то степени — время, ведь человеку более свойственно помнить хорошее. А действующая власть, возможно, сама спровоцировала и усилила это противостояние. Но обо всем по порядку.

В свое время некоторые стали позволять себе не совсем корректные эпитеты в адрес Петра Машерова.

«Да еще какой!» — восклицает в предисловии ко второму изданию биографии Петра Машерова (1998) писатель Славомир Антонович[11].

Желая возвеличить своего героя, этот автор приписывает ему несуществующие должности, нереальные полномочия и тем самым искажает картину, как кривое зеркало. Власть у Машерова была партийная, а не государственная. Да, в СССР государственная власть совмещалась с партийной, но с юридической точки зрения бразды правления в то время держала Москва, а не столицы союзных республик.

Безусловно, называть Петра Машерова первым белорусским президентом — значит выдавать желаемое за действительное. Во-первых, это абсолютно не соответствовало реальному положению вещей. Во-вторых, провоцировало действующего президента на определенные поступки и комментарии. И, надо сказать, они не заставили себя ждать. Первый президент несколько болезненно воспринял сравнение с Машеровым, его реакция на это заявление была довольно резкой.

Многие бывшие сослуживцы Машерова и лица, выдвинутые им на руководящие должности, его боготворили. Например, все тот же Вячеслав Кебич неоднократно в своих воспоминаниях сравнивает поступки первого секретаря и первого президента. И не удерживается от оценочных суждений, большинство которых не в пользу сегодняшнего президента. Вот, например, одно из них:

Не вызывает сомнений, что первый президент знаком с воспоминаниями Кебича, вероятнее всего, читал и другие материалы о Машерове. Эта осведомленность сквозит во многих его выступлениях и интервью. Зачастую он не может удержаться и говорит весьма откровенно и конкретно, как бы споря со своими оппонентами[13]. Итак, предоставим слово первому лицу:

Парадоксально, но чем доскональнее биографию человека изучают, тем больше ошибок допускают. Не стал исключением и Петр Машеров.

По сведениям интернет-энциклопедии «Википедия», он родился по старому стилю 31 января, а по новому — 13 февраля 1918 года в бедной крестьянской семье в деревне Ширки Сенненского уезда Западной области (Сенненский район Витебской области).

На самом же деле все не совсем так.

Петр Машеров действительно родился 13 февраля 1918 года, если считать по юлианскому календарю. На этой дате настаивает его младшая сестра. И с ней вполне согласны в Национальном архиве Республики Беларусь[17]. Именно названная дата рождения была указана в паспорте Петра Машерова и свидетельстве о рождении. Об этом можно говорить с полной уверенностью. Однако согласно одному из первых декретов Советской власти такой даты просто не было в истории большевистской России. Дело в том, что Совет Народных Комиссаров РСФСР постановил считать день, следующий за 31 января 1918 года, не 1-м числом февраля, а сразу 14, второй день считать 15 февраля и так далее. Это было сделано в целях установления одинакового со всеми культурными народами исчисления времени. Именно такую формулировку содержал тот знаменитый декрет. Но далеко не все сразу приняли эти нововведения Советской власти. До каких-то мест, возможно, они своевременно не дошли. Как, например, до богом забытой деревушки Ширки, где родился наш герой. Так что в 1918 году даты 13 февраля в советском календаре попросту не существовало. Но, несмотря на это, Машеров всю жизнь крепко держался за нее. Очевидно, эта дата была перенесена в свидетельство о рождении из свидетельства о крещении.

Однако в последующие годы она уже занимала свое законное место в календаре. Так что особых проблем с празднованием своего дня рождения Петр Машеров не испытывал.

Петр появился на свет в семье Мирона Васильевича Машеро и Дарьи Петровны Ляховской. Надо полагать, роды проходили в домашних условиях. Об этом рассказывает в своих воспоминаниях младшая сестра Машерова.

Дом, в котором родился Петр Машеров, сохранился до сих пор, хотя многие утверждали, что его уже много лет нет[18]. Изба эта весьма скромная на вид.

Имя Петр (древнегреч. — скала, камень) ему дали в честь деда по материнской линии — Петра Киреевича Ляховского[19]. Он умер задолго до рождения внука, в 1900 году, но достоин упоминания уже потому, что так звали нашего героя. Наверняка свою роль в выборе имени сыграл и религиозный мотив. Дата рождения Петра Машерова по старому стилю выпадает как раз между 12 и 14 февраля — именинами Петра по церковному календарю. К тому же это имя носил один из любимых учеников Иисуса Христа. Просто совпадение? Вряд ли, тем более что старшего брата Петра Машерова звали Павлом, как еще одного из соратников знаменитого назаретянина. Так что в этой семье Машеро росли тезки апостолов Петра и Павла.

В крайней бедности семьи тоже можно усомниться. Думается, рассказы о ней сильно преувеличены. Даже по скромным оценкам младшей сестры Петра Машерова, семья относилась к крепким середнякам[20]. Время от времени они могли себе позволить роскошь помогать соседям. До 1928 года держали в домашнем хозяйстве лошадь, двух коров и много прочей живности. Их земельные угодья занимали пять с половиной гектаров. Детям в этой семье с шести лет приходилось поочередно пасти коров, овец, заниматься другими хозяйственными делами. В основе благополучия семьи лежал тяжелый труд, но они умели трудиться. Ольга Пронько утверждает, что быть бедняками было стыдно. Бедняк приравнивался к лодырю, тунеядцу. Ей вторит старшая дочь Петра Машерова:

Была у них и своя швейная машинка «Зингер».

Согласитесь, это несколько удивительные факты для семьи, которая якобы кормится исключительно работой на земле. Много ли вам, мой наблюдательный читатель, доводилось видеть подобного на деревне даже в период развитого социализма, например в 1970-е годы? А ведь в данном случае речь идет о периоде 1918–1941 годов.

Мать Петра Машерова Дарья Петровна вышла, вероятнее всего, из обедневшей шляхетской семьи, на что указывает девичья фамилия — Ляховская и… нехарактерный для простых крестьян достаток. Правда, ее младшая дочь пытается убедить нас в другом:

И подобная уловка вполне объяснима. В СССР рабоче-крестьянское происхождение наиболее соотносилось с господствовавшей идеологией и было наилучшей рекомендацией для тех, кто делал политическую карьеру. Наверное, именно потому и сам Петр Машеров, немного лукавя, называл себя выходцем из бедной крестьянской семьи. Однако не будем строги в этом вопросе, возможно, иначе в те годы было нельзя.

Фамилию отца — Машеро — типичной не назовешь. Что-то в ней есть чужое, непривычное для русского уха. Журналист А. Шабалин как-то вспомнил откровение самого Петра Машерова:

Мягко говоря, это признание бывшего главы Советской Белоруссии весьма неожиданно. Во-первых, он называет свою подлинную, а не русифицированную фамилию и, пусть неопределенно, говорит о предке, которому очень уж захотелось быть истинно русским.

Наверное, Машеров мог позволить себе подобное, только уже достигнув вершины политической карьеры. С одной стороны, в этом чувствуется уверенность, что ему ничего не угрожало, с другой — читается определенная обида: в Москве, желая быть равным среди равных, своим среди своих, он по-прежнему оставался чужаком. Его попытка стать более русским, чем, например, выходцы из Рязани, увы, не удалась. А во-вторых, такого рода признания в принципе большая редкость для Петра Машерова. В таких вопросах обычно он был скрытен.

В свое время председатель правительства Российской империи Петр Столыпин сформулировал принцип: чтобы стать верным сыном своей родины, большой Российской империи, верноподданным государя, нужно:

1) быть православным;

2) родиться в центре России;

3) иметь фамилию, которая оканчивается на -ов.

С двумя первыми условиями у нашего персонажа все было хорошо. Петр родился на территории, которая уже более ста лет входила в состав Российской империи и географически примыкала к Смоленской губернии. И, безусловно, он был крещен в церкви. В Ширках собственной церкви не было. Эта деревня относилась к приходу православной церкви в деревне Оболь. Вероятнее всего, в ней Машерова и крестили. По крайней мере на данной версии настаивает Юрия Пасканьева, ведущий архивист государственного архива Витебской области.

Как отмечает родная сестра Машерова Ольга, только она да еще младшая сестра Надя в их семье были некрещеными[22]. Кстати, на крестинах Петра священник по традиции произнес: «Дай Бог, будет великим человеком». Оставалось только скорректировать фамилию, чтобы полностью соответствовать русскому стандарту, придуманному Столыпиным. И решение было за малым: добавить одну-единственную букву, но при этом официально отречься от своих предков. Что же привело к такому решению и какие конкретно обстоятельства стояли за ним?

Российские языковеды относят типичные для белорусской и украинской антропонимической традиции фамилии наподобие Медведь, Пузыня, Трубач к прозвищному типу и считают, что такие фамилии принадлежали людям, стоявшим на более низких ступенях социальной лестницы.

Возможно, у русских все так и было. А у нас подобные фамилии, как утверждает белорусский языковед В. Вечерка, со времен средневековья достойно носили и простые люди, и государственная и интеллектуальная элита: Сапеги, Пацы, Кишки, Скорина. Например, среди предков российской монархической династии Романовых был белорусский род Кобылы. Об этом, кстати, занимательно рассказал в своем лучшем историческом романе «Каласы пад сярпом тваім» все тот же Владимир Короткевич. И, думается, этнический белорус Кобыла имел не больше недостатков, чем россиянин, скажем, Сухово-Кобылин, а гражданин Беларуси Александр Медведь, трехкратный олимпийский чемпион, многократный чемпион мира, Европы и СССР, заслуженный мастер спорта СССР, во многом даст фору третьему президенту Российский Федерации Дмитрию Медведеву.

По мнению российского исследователя имен В. Никонова, словообразовательному составу российских фамилий, в противоположность украинским или белорусским, несвойственна пестрота. Впечатляет монолитность, в деревне даже абсолютная, на огромных просторах российской равнины. Суффиксы -ов, -ин там вне конкуренции.

Вот почему тысячи белорусских фамилий, которые не имели привычных уху наших восточных соседей суффиксов, переделывались малограмотными российскими писарями после захвата белорусских земель в конце XVIII столетия. Впрочем, этим злоупотребляли и в XX веке. Очень часто в советской армии белоруса с обычной фамилией Заяц переименовывали в Зайцева. Иногда инициативу проявляли сами носители фамилии, чтобы не быть, как их убеждали, смешными. Например, в 1920-е годы молодой человек по имени Сымон Баран поменял свою белорусскую фамилию на российский вариант — Баранов, а позже, став неплохим прозаиком, взял себе псевдоним Сымон Барановых — на сибирский манер. Белорусский поэт Анатолий Велюгин вспоминал, что дед его был Велюго до тех пор, пока не вмешались имперские писцы[23].

Однако исключения из этого правила тоже наблюдались, причем весьма показательные. Другой выдающийся политический деятель эпохи СССР с белорусскими корнями не пошел таким путем. Андрей Громыко не стал Бурмаковым, хотя у него были для этого все предпосылки. Вот что он вспоминал:

Положим, с мотивом добавления к родовой фамилии Машеро буквы «в» мы разобрались, но кто именно это сделал — еще предстоит выяснить. Можно только предположить, что это дело рук старшего брата Павла Машерова и Семена Врагова, мужа старшей сестры Машеровых — Матрены. Семен Врагов был сотрудником НКВД и, очевидно, по-родственному помог Машеровым изменить фамилию на более благозвучную для русского уха. Других заступников в среде властей предержащих в то время в их семье не было. Технически добавить одну букву было несложно.

О том, что отец Петра Машерова был именно Машеро, известно доподлинно. Об этом говорил не только сам Петр Машеров, но и его старшая дочь Наталья[25]. В интервью журналисту «Комсомольской правды» она поведала:

При этом Наталья Петровна показала журналисту уникальный, чудом сохранившийся документ — выданную в 1935 году справку на имя Мирона Васильевича Машеро. Она была впервые опубликована на страницах «Комсомолки». Старшая дочь Петра Мироновича вольно или невольно выдала семейную тайну:

Значит, вопреки утверждению Машерова никакие мифические предки не повинны в том, что его фамилия была искажена. Это было дело рук старшего брата Павла и самого Петра. Оснований не доверять Наталье Машеровой в данном случае нет. Однако время, когда они это сделали, Наталья, пожалуй, указывает неточно.

Информация старшей дочери подтверждается также другим документом, выданным уже на имя нашего героя. Он был представлен на выставке в Национальном музее Великой Отечественной войны к столетию со дня рождения Петра Машерова. Ввиду чрезвычайной важности этого документа приведу его полностью. Он написан по-белорусски:

Справка датирована 18 августа 1935 года. Орфография оригинала сохранена.

По словам младшей сестры Петра Машерова, в декабре 1937 года их отец был арестован НКВД как враг народа. В марте 1938 года он умер от паралича сердца[26]. Вот этот арест, клеймо «дети врага народа», вероятно, и стали причиной изменения фамилии. И, скорее всего, инициатором тут выступил не Петр, а Павел. В юности Петр пребывал в тени старшего брата, именно старший тянул младшего вверх за собой, а не наоборот.

И еще одной тайной окутана фамилия Машеровых: о якобы французском происхождении их рода по линии отца. Эта история всплыла значительно позже гибели Петра Мироновича, уже в третьем тысячелетии. «Сенсационные» факты, связанные с родословной первого секретаря ЦК КПБ, журналист «Комсомолки» обнаружил, когда готовил материал к его девяностолетию. Иными словами, только в 2008 году.

Старшая дочь Машерова утверждала, что у них в семье ходила такая легенда. В 1812-м раненный солдат наполеоновской армии, оставшийся после отступления на территории Сенненского уезда, познакомился с белорусской девушкой. Они поженились, и он все время называл ее mon cheri (моя дорогая), что по-белорусски звучало как «ман шэр». Вероятно, оттуда и пошла их фамилия.

Правда, никаких документальных свидетельств в подтверждение этого ни Наталья Машерова, ни журналист не приводят. Версия основана всего лишь на созвучии французской фразы с подлинной фамилией Машеро и на некоторых сопоставлениях. Например, указывалось, что даже официальный портрет Петра Машерова, который несли трудящиеся на первомайских демонстрациях, отличался от портретов других партийных функционеров. На нем он мило улыбался. И улыбка эта была открытой и искренней, как у знаменитого французского киноактера Ива Монтана. Еще Наталья Петровна рассказывала, будто бы в школе одноклассники в шутку называли ее «мон шери» и мать, Полина Андреевна, очень сердилась по этому поводу, однако в семье происхождение фамилии не обсуждалось.

Припомнила дочь Машерова и такой факт: через много лет после смерти отца, когда она была в Париже, председатель Конституционного суда Французской республики, выходец из очень известной аристократической семьи, подтвердил, что ее фамилия имеет французские корни. Однажды то ли в шутку, то ли всерьез он спросил: «Ну, как вы чувствуете себя на земле своих предков?»

Еще одна история произошла с другой дочерью Машерова — Еленой. Как-то, путешествуя по Франции, она посетила старинный замок на границе с Италией. На его воротах красовался герб. Название было созвучно их фамилии. В парке рядом с замком находился камень с выбитым на нем красивым женским профилем. Как ей тогда показалось, с этого камня на нее смотрела их бабушка Надежда…

Конечно же все это больше похоже на красочную и несколько эмоциональную легенду. В начале и середине ХХ века Машеровы делали упор на бедность и крестьянское происхождение, в третьем тысячелетии их наследники акцент сильно меняют и пытаются доказать свою принадлежность к древней французской аристократии. Однако, несмотря на все попытки заглянуть в родословную Машеровых глубже пятого колена, представителем которого был легендарный прапрадед Петра Машерова Жером, у журналиста «Комсомолки» не получилось. Вкратце его версия сводится к следующему.

По архивным источникам якобы удалось восстановить генеалогическое древо семьи Машеровых. Как свидетельствуют данные переписи населения того времени, прапрадед Петра Мироновича по фамилии Машеро действительно был французским солдатом. Он отстал в 1812 году из-за ранения от своей части и после отступления наполеоновской армии остался жить под Витебском (на территории нынешнего Сенненского района Витебской области) и даже принял православие. После француз женился на местной крестьянке. Крепостными они не были, потому как на них распространялся указ российского императора Александра I «О вольных хлебопашцах» от 1803 года. Вскоре у молодых родился сын Ерема. Вероятнее всего, назвали его так в честь отца, только на православный лад. Стало быть, сам француз был Жеромом.

У Еремы, в свою очередь, родились дети: Иван, Кузьма, Назар, Федор и Василий — дедушка Петра Машерова.

Семья Василия была многодетной, что типично для той поры. У него родилось семеро детей, из них три сына (Иван, Михаил и Мирон — отец Петра Машерова) и четыре дочери (Лукерья, Марья, Авгинья и Арина).

Мирон Машеро был младшим в семье[27]. У него самого из восьмерых детей выжило пятеро. По старшинству это дочь Матрена, сыновья Павел и Петр и затем дочери Ольга и Надежда[28]. Истории с обрусевшими французами не такая уж и редкость. По пути отступления французской армии в ноябре 1812-го, в особенности там, где в узкое горлышко переправы через Березину стремились, но так и не смогли просочиться остатки некогда великой армии (ныне это север Минской, часть Витебской области), по сей день стоят целые деревни, где живут люди с «ненашими», не свойственными белорусам фамилиями вроде Картье, Дюпон или Фигаро.

Однако разыскать солдата из полумиллионной армии Наполеона — трудная задача. В то время полковые регистры и формулярные списки личного состава даже у французов велись в основном на офицеров или на младшие чины. Учет рядовых солдат имел место не всегда.

Как рассказали специалисты БГУ, к которым обратился за помощью журналист, для начала нужно определить, в каком воинском подразделении служил Машеро. Солдат или офицер наполеоновской армии мог остаться в уезде после кровопролитных боев под Витебском, во время марша в начале августа 1812 года частей Великой армии к Смоленску. Не исключено, что это мог быть солдат или офицер из состава 9-го армейского корпуса Великой армии маршала Виктора, который 15 (27) сентября прибыл из Ковно в Смоленск. Корпус был рассредоточен по Смоленской губернии, а 8 (20) октября направлен на помощь французским войскам, которые действовали на петербургском направлении. И наконец, этот воин мог состоять во 2-м и 6-м армейских корпусах Удино и Гувьон Сен-Сира, которые на протяжении нескольких месяцев 1812 года находились на территории Витебской губернии и вели бои против российского 1-го отдельного корпуса генерала Витгенштейна.

В любом случае для подтверждения версии о «французском следе» необходимы продолжительные научные поиски. Поэтому на вопрос, можно ли сегодня найти родственников Машеровых во Франции, специалисты отвечают скептически.

На их взгляд, шансы отыскать информацию именно о том солдате или офицере, который мог быть предком Машерова, крайне малы[29]. И с этим сложно не согласиться.

И еще. Цепочка, составленная журналистом «Комсомолки», противоречит родословной, которую приводит в биографической повести родная сестра Петра Машерова. Ольга утверждает, что ее дед, отец Мирона Машеро, носил имя Василий Борисович[30]. Однако, по версии «Комсомолки», Бориса среди детей Еремы нет. Так что версия эта выглядит малоправдоподобной. Тем более что во второй части статьи испытывает сомнения и сам автор. Нам же, мой внимательный читатель, остается их только усилить.

Думаю, версия журналиста «Комсомолки» — явный вымысел, погоня за сенсацией. В основе этой версии лежит рассказ старшей дочери Петра Машерова. Вероятнее всего, эту информацию она почерпнула из воспоминаний бывшего сотрудника ЦК КПБ Алеся Петрашкевича[31]. Если бы она слышала эту историю из уст своего отца, то, не сомневаюсь, поведала бы ее гораздо раньше, а не в 2008 году.

На самом деле авторство французской родословной Петра Машерова принадлежит величайшему белорусскому писателю и главному мистификатору Владимиру Короткевичу. Предыстория этой мистификации такова.

9 декабря 1976 года правительство БССР приняло решение создать музей народной архитектуры и быта под открытым небом, который находится в д. Озерцо под Минском, там, где сейчас ежегодно проводят фестиваль «Камяніца». В ту пору заведовал отделом культуры ЦК КПБ А. Петрашкевич. Он и выбирал место для музея. В поездку на поиски этого самого места вместе с Машеровым и Петрашкевичем отправились заместитель председателя правительства БССР Н. Снежкова и В. Короткевич. Поначалу Короткевич отказывался ехать, поскольку поездка организовалась спонтанно, а главный исторический романист БССР был слегка в подпитии. Но потом махнул рукой: мол, Машерову, скорее всего, и так известно, что он временами принимает на грудь. Когда «ЗИЛ» первого секретаря с четырьмя пассажирами выскочил на брестскую трассу, Владимир Короткевич неожиданно для всех выдал:

— Петр Миронович, я вывел, откуда пошла ваша фамилия. — За этим последовала длительная пауза. Петр Миронович слегка удивился, но паузу не нарушил. — Французское «мон шер» — это народно-деревенское «Машер» и, стало быть, официальное русифицированное Машеров. И внешний облик у вас французский, и походка как у Ива Монтана.

По словам А. Петрашкевича, Машеров как-то шаловливо, по-молодому засмеялся, а Короткевич, видимо, на всякий случай решил подстраховаться — повиниться и за свое предположение, и за хорошее настроение:

— Если моя гипотеза вам не нравится, спишите всю вину на Алеся (Петрашкевича — Примеч. Л. Д.). Это он поднял меня в поездку не до того, а после…

Последняя фраза вызвала всеобщий смех в лимузине.

Книга воспоминаний А. Петрашкевича была издана в 2008 году, а до этого частями публиковалась в журнале. Так что Наталья Машерова могла запросто строить свою версию происхождения фамилии на мифе, придуманном Короткевичем и положенном на бумагу Петрашкевичем. Уж слишком много совпадений[32].

Все мы родом из детства. Вероятно, мой требовательный читатель, эта фраза покажется вам банальной и избитой. И вряд ли с этим можно не согласиться. Но она, как никакая другая, поражает своей удивительной содержательностью, выталкивая на поверхность сознания закамуфлированные в его глубинах истоки нашего жизненного сценария. Ведь, как правило, самыми важными для нас, самыми монументальными оказываются первые детские впечатления. За детскими длинной вереницей ярких пятен выстраиваются школьные, после шествуют юношеские. Они сказываются на нашем мировосприятии, формируют мировоззрение, а порой влияют на всю дальнейшую жизнь. Это правило верно в отношении абсолютного большинства. Наверняка, Машеров тоже не был из него исключением. И, скорее всего, именно в детстве и юности нашего героя мы сможем отыскать те ключевые моменты, которые стали определяющими в становлении его личности.

Опять предчувствую вопрос: «А был ли Петр Машеров сталинистом?» Конечно, был. Вне всяких сомнений. Более того, он был не просто приверженцем сталинского режима, он был сталинистом сознательным, убежденным и яростным.

«Не слишком ли категорично это заявление? — возможно, усомнитесь вы. — В те времена все были сторонниками вождя, все, кого не раздавила адская машина ГУЛАГа. Кто-то по вере, кто-то по слабости, кто-то по принуждению, из страха, а кто-то из выгоды». Вы, как всегда, правы, мой читатель. Люди, хотели они того или нет, были послушными винтиками громадного механизма, который функционировал так, как того требовала беспощадная верховная власть. Иначе было нельзя. Иначе было не выжить. Система уничтожала все, что выходило за ее жесткие рамки. Не было семьи, которую не задели бы ее дьявольские жернова. Десятки миллионов жизней были принесены в жертву амбициям чудовища, возомнившего себя сверхсуществом. Подобных примеров в истории человечества не так много.

Кстати, недавно мне в руки попал весьма занимательный сборник «Письма белорусского народа Сталину». Это стихи белорусской поэтической элиты от Якуба Коласа до Максима Танка, на все лады восхваляющие Иосифа Джугашвили. Все лучшие поэты Белоруссии в едином порыве, независимо от своих убеждений (и бывшие тайными националистами, и ставшие впоследствии открытыми антикоммунистами), хором поют здравицы вождю мирового пролетариата. Не верите? Тогда можете в этом сами убедиться. Книжка, конечно, редкая, найти ее сложно, а вот посетить Национальную библиотеку и полистать выпуски белорусских газет тех лет, думаю, труда не составит. Сомнения сразу отпадут.

Сталин бредил величием. Идея о мировом господстве пролетариата прочно сидела в его сознании. В авангарде пролетариата — коммунистическая партия. Во главе партии — генеральный секретарь, то есть на вершине мировой пирамиды власти — он, Иосиф Джугашвили.

Какой же мальчишка не мечтает о военных походах, победах, завоеваниях?! Успехи Александра Македонского кружили голову многим честолюбцам — от Гая Юлия Цезаря и Ганнибала, Наполеона и Гитлера до Сталина и маршала Тухачевского. И, судя по всему, сколько будет существовать человечество, столько его мужская часть будет жаждать боевой славы. Мечтал о ней, конечно, и Петр Машеров.

В то время, когда родился Машеров, великий вождь всех времен и народов еще не был генеральным секретарем ЦК ВКП (б). Эту должность Иосиф Джугашвили занял в 1922 году, когда нашему герою было всего пять лет. А вот в первый класс Петр пошел уже при власти Сталина, в 1927-м. Правда, тогда она еще не была такой всеобъемлющей, как в середине 1930-х годов. Однако формирование мировоззрения Петра Машерова, осознание самого себя и, как сейчас принято говорить, социализация в обществе совпали с самым страшным периодом в истории СССР — расцветом культа личности Сталина.

В те годы была введена программа физкультурной подготовки «Готов к труду и обороне СССР», сокращенно ГТО. Будучи фундаментом физического воспитания во всех учебных заведениях и спортивных секциях, она охватывала население в возрасте от десяти до шестидесяти лет. Программа ГТО считалась основополагающей в единой системе физического и патриотического воспитания молодежи и была направлена на укрепление здоровья, всестороннее физическое развитие советских людей, подготовку их к трудовой деятельности и защите Родины. В какой-то степени программа ГТО была частью подготовки населения к участию в войне. Не стану сейчас акцентировать внимание на целях войны — это профессионально сделали другие исследователи[33]. Между прочим, программа эта просуществовала с 1931-го по 1991 год и умерла вместе с СССР, но недавно была возрождена в России.

Не обошла она стороной и Машерова. Учась в школе, на рабфаке, в Витебском пединституте, он был активным участником спортивных мероприятий. А началось его увлечение спортом еще в младших классах.

До Грибовской начальной школы, где он сначала учился, было больше пяти километров — путь неблизкий. Сестра Ольга вспоминает:

В пятом и шестом классе Петя посещал Машкантскую неполную среднюю школу. Ходить было далеко: по восемь километров туда и обратно. Из ближайших деревень никто в этой школе не учился. Жить на квартире или у тетки в Бельках, откуда до Машкантов было наполовину ближе, он отказался. И сам нашел выход: решил сделать себе лыжи. Вырубил два ясеневых тонких дерева, обтесал их до досок, зачистил фуганком, оскоблил стеклом, распарил в печи, чтобы придать форму, покрасил в черный цвет и сделал крепления. В общем, трудился не покладая рук. Лыжи получились просто загляденье, как из магазина. На них Петя и проходил всю зиму по шестнадцать километров в день. Нагрузка была большая, но он любил спорт и получал от таких прогулок удовольствие. Как утверждает сестра, в скорости на коньках и лыжах ему в школе не было равных[35].

В седьмом классе подросток перешел в другую школу. К этому времени старший брат Павел окончил витебское педучилище и был распределен на работу в Дворищанскую среднюю школу Россонского района Полоцкого округа. Именно туда он и забрал Петра. К чести Павла нужно сказать, что он никогда не забывал о младшем брате.

В 1934 году Петр был зачислен на рабфак, сразу на последний курс. А уже через год поступил на физико-математический факультет Витебского педагогического института (подробности истории о том, как юноше удалось избежать «крепостничества» колхозного строя, я поведаю вам, мой любознательный читатель, в другой главе).

Кстати, в 1998 году, в годовщину восьмидесятилетия Машерова, этому вузу было присвоено его имя. Имя же былого героя С. М. Кирова, которое институт носил с 1934-го по 1995 год, кануло в небытие. Однако вернемся в прошлое.

На первом курсе старший брат подарил Петру первые настоящие коньки. Думаю, не стоит объяснять, что значил для него этот подарок. Лишь выдавалась свободная минута, юноша бежал на каток. Но это было не единственное его хобби. Парень по-прежнему не оставлял лыжи, особенно увлекался прыжками с трамплина, неоднократно участвовал в соревнованиях в этом виде спорта.

На третьем курсе — 1938 год — студент Машеров был в команде лыжников института, которая принимала участие в лыжно-стрелковом переходе по маршруту Витебск — Орша — Могилев — Минск. Петр настолько был увлечен этим мероприятием, что даже не заметил влюбленности в него одной молодой особы. Она приезжала к нему накануне лыжного перехода открыть свои чувства. Но разговор в нужном ей русле так и не состоялся, потому как объект ее любви мог думать и говорить лишь об одном — о предстоящем соревновании.

Лыжный переход длился около двух недель. Команда Витебского пединститута вышла из него победителем. Всех участников наградили именными наручными часами. Петру как лучшему в команде вручили еще и именной жетон[36]. Этот жетон сейчас хранится в музее ВОВ в Минске вместе с другими его наградами[37].

Призываю вас, мой скрупулезный читатель, обратить внимание на несколько важных моментов. Переход был длительный, затяжной — он продолжался две недели. Условия, в которых он проходил, — суровые, тогда зимы стояли не в пример нынешним. Расстояние — огромное, даже если считать по прямой, — свыше трехсотдвадцати километров (не единожды придется Машерову преодолевать такой путь своим ходом!). И еще деталь: переход носил прямо-таки полувоенный характер, он был, подчеркну, лыжно-стрелковый. Это нечто приближенное к современному биатлону. Программа ГТО в действии, так сказать; настоящее испытание на прочность, которое юноша с честью выдержал.

Кстати, старший товарищ Машерова К. Мазуров писал:

Вдумайтесь в эти цифры! Зачем стране, которая строит мирную жизнь, армия из шести тысяч пулеметчиков только в одной республике?…

А ведь уже тогда в голове Машерова могла зародиться мысль о командовании партизанским отрядом. Почему бы и нет? Обстановка в походе была подходящей: молодость, сила, ночные костры, природа. Для тех, кто растет на природе, поближе к лесу, не новость тайные ходы, землянки, шалаши, игра в войну с соседскими мальчишками и… мечты стать командиром. Ох уж эта слава Александра Македонского!

Командир должен быть примером для своих товарищей, первым во всем, как Александр Великий — дальновидный политик, талантливый полководец, мужественный и выносливый воин. И Машеров изо всех сил старался воспитывать в себе такие черты.

А еще командир должен носить славное имя. Этим вопросом, судя по всему, наш мечтатель тоже озаботился заранее. И, скорее всего, тут примером для него был Иосиф Сталин. Подлинного имени вождя мирового пролетариата в широких массах не знали. Мало кому что-либо говорил и его партийный псевдоним — Коба. Зато имя Сталин в школьные и юношеские годы Машерова гремело. Ничем не выдающийся мальчишка из глухого и богом забытого грузинского городка Гори стал известен всему миру как человек, что тверже стали.

Подобное имя хотел для себя и Петр Машеров: отличительное, тайное, звучное, схожее по силе и крепости с именем отца народов. И оно напрашивалось само собой.

С детства Машеров любил лес: разлапистые ели, по осени скрывающие многодетные семейки яркоголовых лисичек; тянущиеся ввысь, к солнцу смолистые тонкие сосны, источающие яркий хвойный аромат; тревожно трепещущие, как будто волнующиеся, осины; солнечные поляны с пряным запахом трав и несмолкающим стрекотаньем мелкой букашни; непроходимый, пестрящий насыщенной краснотой тающих во рту бугристых ягод дикий малинник вперемешку с обжигающими, в рост человека стеблями крапивы; могучие, необхватные, завораживающие красотой и потрясающие величием дубы…

«К чему это слащавое многословие? — можете нетерпеливо спросить вы. — Или это подсказка?..» Да-да, мой догадливый читатель, вы на правильном пути. Так продолжим наше путешествие.

Царем белорусских лесов по праву считается дуб. Его древесина отличается невероятной прочностью и твердостью. По крестьянским понятиям нет ничего крепче этого дерева. Но позволить себе дом из дуба могли единицы. Очень уж дорого. В средние века только несколько замков (например, Гомельский) были собраны из дубовых бревен. А бани из смолистой сосны, а порой и из дуба строили. Как приятно затопить такую баньку, хорошенько поддать парку, чтоб аж дух захватывало, вытянуться на широком полке и предать свое бренное тело хлестким жгучим ударам дубового или березового веничка… И для здоровья полезно. Ох, о чем это я?..

Почитал народ это дерево и множество поговорок и пословиц, восхвалявших мощь и силу его, сложил: «Каков дуб, таков клин, каков батька, таков сын», «Держись за дубок: он корнями в землю глубок».

Однако назваться просто Дубом было бы, наверное, несколько опрометчиво, да и двусмысленно. «Дуб дубом» говорят о несмышленом человеке. Дубок — тоже не совсем к месту, хоть и больше соответствовало действительности на тот момент: юный парень-мечтатель походит на молодое деревце. А вот мягкое и благозвучное Дубняк (молодой дубовый лес, дубовая поросль) — в самый раз. Именно на такую трактовку указывал и Геннадий Ланевский, бывший начальник штаба в партизанском отряде Машерова.

Так описывает свои первые впечатления от имени Дубняк в предвкушении будущего знакомства с Петром Машеровым еще один из его соратников по партизанской борьбе. Однако мы несколько забежали вперед.

Надо сказать, тайные имена тогда были очень популярны. Почти все революционеры-большевики еще с царских времен и партийные лидеры СССР скрывались за псевдонимами. Да и в детстве, что говорить, мы часто обзаводимся всякими смешными, а порой и обидными прозвищами. Наверняка, у Машерова оно тоже было. Ибо в детстве парнишка был высокий и худой. По этому поводу сестра Машерова рассказала одну забавную историю.

Разуть зимой соседского паренька мог только очень обиженный человек. Стало быть, оскорбление было крайне обидное и задело за живое нашего героя. Сила его характера и способность постоять за себя невзирая на средства проявлялась уже в детские годы. Но мы опять отвлеклись…

В страстном желании Машерова иметь громкое имя и прославить его на всю страну или даже на весь мир нет ничего зазорного. Наоборот, это стремление даже похвально. Думается, звучный псевдоним это дань не только сталинизму, но отчасти и романтизму (в допускаемых сталинизмом формах). Но вот что в этой истории печально: реализовывать свои детские и юношеские мечты Машеров должен был в условиях сталинской диктатуры. И, к сожалению, изменить это обстоятельство ему было не под силу.

Приступая к работе над этой книгой, я полагал, мой эрудированный читатель, что военные страницы жизни Машерова — самые прозрачные и глубоко изученные. Думалось, о человеке, который по результатам войны стал Героем Советского Союза, должно быть известно все или, по крайней мере, почти все. Никаких споров, недоговоренностей или неясностей тут быть не может. Но оказалось, дело обстоит несколько иначе. Темных пятен в биографии Петра Машерова предостаточно. «Какие такие пятна?!» — наверняка воскликнете вы. А вот хотя бы это. Ушел на войну сыном врага народа и сразу попал в плен, а это все равно, что стал предателем. Именно так органы НКВД расценивали плененных немцами красноармейцев. А вернулся с войны… правильно, героем! И не просто героем, а официально признанным, с Золотой Звездой и орденом Ленина. Но обо всем по порядку.

Когда началась война, Петру Машерову было двадцать три года. Он учительствовал (преподавал математику и физику в средней школе) недалеко от Полоцка, в небольшом, ничем не примечательном районном центре Россоны. На самом деле это была всего лишь большая деревня, так говорит родная сестра Машерова[42]. Неизвестно, чем именно занимался он в более чем месячный промежуток между 22 июня 1941 года, днем, когда Гитлер напал на СССР, и пленением, которое произошло, по разным сведениям, 23, 27 или 28 июля 1941 года.

Как свидетельствуют земляки Машерова, в воскресенье 22 июня 1941 года их радовало яркое солнце, голубизна неба, аромат цветущих трав, щебетание птиц. Лето выдалось в тех краях в тот год необычайно теплое. Ничто не предвещало беды. По традиции после сдачи экзаменов ребята и девчата собирались вместе, чтобы отпраздновать окончание школы. Звучали струны гитары, звенели девичьи голоса. В кругу молодежи слышался смех, прогнозы на ближайший выходной день и планы на далекое будущее. Однако грянула война.

В тот же день, 22 июня 1941 года, был издан указ Президиума Верховного Совета СССР за подписью Михаила Калинина, которым предписывалось приступить с 23 июня 1941 года к мобилизации военнообязанных, родившихся в период с 1905 по 1918 годы включительно. Мобилизации подлежало в том числе мужское население на территории Западного особого военного округа[43], который охватывал территорию БССР.

В июльские дни 1941 года в межозерье на подступах к Россонам комсомольцы и непризывная молодежь рыли противотанковые рвы, устанавливали надолбы, устраивали завалы в лесах, чтобы преградить путь фашистским танкам. Работа была каторжной, быстро уставали, долго выбрасывая тяжелые комья земли. С непривычки натирали кровавые мозоли. Работу часто прерывал сигнал воздушной тревоги. Над дорогой проносились самолеты со свастикой. Трудились круглые сутки. А с запада начали доноситься артиллерийские раскаты, слышались глухие взрывы бомб. Оттуда надвигалась опасность.

Оборонительные работы в Россонах и районе организовал первый секретарь Россонского райкома партии Варфоломей Лапенко[44]. Он, как и положено первому лицу, объезжал свою территорию на служебной «эмке» и мобилизовал народ на защиту родной земли. Впрочем, противотанковые рвы в Россонском районе устраивали не только на пути к райцентру, но и вокруг каждой более или менее значимой деревни. Например, Геннадий Ланевский, участник партизанского отряда имени Щорса, указывает, что вокруг его родной деревни Горбачево, тоже был устроен противотанковый ров[45]. Она находилась всего в пятнадцати километрах от Россон. Эти противотанковые рвы немного развеселили немцев: танки обошли их стороной, ущерба от них немецких войскам не было никакого. Зато позднее они успешно использовали их как место для казней, насмехаясь, что большевики заранее позаботились о своих могилах.

Источники умалчивают, участвовали ли в этих оборонительных работах братья Машеровы. В самом начале войны старшего Павла, которому на тот момент уже исполнилось двадцать восемь лет, отправили на фронт в действующую армию. Петра при этом зачислили в истребительный батальон для борьбы с немецкими диверсантами, которых забрасывали в белорусские леса. Тогда никто не думал, что менее чем через месяц, уже 15 (17) июля 1941 года, гитлеровские войска оккупируют Россоны. Однако фашисты стремительно продвигались к райцентру.

Почти безоружные ребята истребительного батальона понимали, что не смогут оказать сопротивление хорошо оснащенному противнику, и вместе с частями Красной армии стали уходить в сторону Невеля. Но под Невелем были окружены и попали в плен. Несколько десятков километров их вели под конвоем по жаре, без еды и воды в город Себеж. Там всех погрузили в товарные вагоны («телятники») и повезли в сторону Пруссии. Вагон, в котором оказался Петр Машеров, был переполнен людьми: они стояли, плотно прижавшись друг к другу, не имея возможности даже шевельнуться.

Глубокой ночью Петр принял дерзкое и очень опасное решение — бежать. Люди, узнав об этом, стали пропускать его к окну, несмотря на ужасную тесноту. Ночью 27 июля 1941 года Петр Машеров на полной скорости поезда совершил побег — «прыгнул в неизвестность, но обрел свободу». С ним собирался бежать еще один парень, но, видимо, струсил, и Петр оказался один в чистом поле. Такова версия пленения и побега Петра Машерова со слов его сестры[46].

Но что-то мне подсказывает, что вы, мой вдумчивый читатель, хотите спросить: «Почему Павла забрали в армию, а Петра нет, ведь оба они были верны сталинскому режиму, прошли комсомол и были молодыми людьми мужеского пола и к тому же призывного возраста?»

Этот вопрос, безусловно, небезоснователен. Дело в том, что война застала врасплох не только мирное население, но и государственные органы, и военных. И вопрос «что делать?» повис в воздухе. Ведь совсем недавно нарком иностранных дел СССР подписал с гитлеровской Германией не только договор о ненападении (более известный как пакт Молотова — Риббентропа), который разделил Европу на сферы влияния, но и договор о дружбе и границе. Неудивительно, что все были дезориентированы.

Машеров, видя суету и неразбериху, накрывшую Россоны, решил обратиться в райком комсомола. Но ни там, ни в исполкоме райсовета никакой ясности не внесли. С райвоенкомом тоже случилась осечка. Люди возвращались от него ни с чем, поникшие и угрюмые. От них везде отмахивались. А народ хотел воевать, бить проклятых фашистов[47].

Вот тогда, по версии В. Якутова, Петр Машеров проявляет инициативу. У него зародилась идея создать истребительный батальон. Идею эту горячо поддержали комсомольцы и молодежь всего района. В считанные часы в батальон записались несколько сот добровольцев. Но воевать было нечем. Райвоенком со всех своих складов собрал всего несколько десятков винтовок старого образца и по пять патронов к ним, кто-то принес несколько берданок и ружей. Поэтому решили отправить гонца в ближайший военный городок, в Полоцк. Следовало раздобыть оружие, а заодно попросить прислать одного-двух командиров. Однако этим благим намерениям не суждено было осуществиться. Враг находился уже на подступах к Россонам, и слабовооруженному истребительному батальону пришлось отступать на восток. Бойцы батальона быстрым маршем двинулись в сторону Невеля, но танковые части фашистов опередили их. «Отборный натренированный полк гитлеровцев», окружив безоружных россонских добровольцев, повел интенсивный огонь. Десятки были убиты и ранены, остальных захватили в плен. Среди пленных был и Машеров[48]. Так вкратце повествует об этом времени в первой биографии Петра Машерова В. Якутов.

Как мне кажется, это все излишне романизированная передача событий и местами явный перебор с фактами. Не думаю, что у Гитлера была необходимость выставлять свои лучшие танковые войска именно в направлении Россон. Но тем не менее писатель В. Якутов прибегает к такому приему. При этом не указывает номер этого полка, а стало быть, не оставляет нам никакого шанса удостовериться в его «отборности».

Однако вернемся к истребительному батальону. Если все было действительно так, надо отдать должное инициативности и предприимчивости Машерова.

Похоже, он понял слова Сталина буквально:

Машеров все правильно рассчитал: война — не только смерть и страдания, а, как бы это цинично ни звучало, еще и возможность сделать блестящую карьеру. Но с другой стороны, он — рядовой комсомолец и учитель средней школы — перехватывает инициативу у партийных, комсомольских и военных властей Россонского района. А властью делиться не любит никто, даже в условиях войны за нее идет жесткая борьба.

Надо полагать, никаких документов о создании Машеровым истребительного батальона не сохранилось. Мы знаем о нем только со слов родной сестры и его биографов.

Другой вопрос: был ли боеспособен батальон? Планы планами, а суровая действительность, увы, диктует свои правила. С начала войны прошло всего с десяток дней; советское руководство впало в панику; немецкие войска наступали практически беспрепятственно, без малейшего, за редким исключением, сопротивления. Вряд ли в этой ситуации в Россонах кто-то всерьез стал бы заниматься батальоном. Например, товарищ по партии и вечный соперник Машерова Михаил Зимянин отметил в одном из своих интервью, что Машеров попал в плен при формировании дивизии, которая даже в бой не вступила[50]. И ни намека на истребительный батальон.

Некоторые сомнения порождает и поведанная сестрой история с побегом. Когда, с кем, в каком конкретно месте бежал Петр Машеров из фашистского плена? Каким образом ему удалось выбраться из наглухо закрытого вагона темной ночью? Существует немало версий на этот счет. Они здорово расходятся в деталях, и в каждой, безусловно, есть своя крупица правды. Но сколь бы ни было любопытно бродить по тропинкам расцвеченных воспоминаний, все же в определенный момент хочется выбраться на чистую дорогу истины. Так вперед же, мой читатель…

Родная сестра Машерова и все тот же В. Якутов утверждают, что Петр совершил побег в одиночку. Один на один с полной неопределенностью и смертельной опасностью. Однако в этом есть свой плюс. Кто-то наверняка возразит: «С напарником в такой ситуации легче: есть на кого положиться, от кого ждать помощи». В какой-то степени соглашусь, но все же парирую: когда ты один — тебя некому и предать.

Николай Масолов, автор документальной повести «Срока у подвига нет», изданной при жизни Машерова, ни единого слова не говорит ни о сотоварищах Машерова по побегу, ни о травме, полученной им при прыжке с поезда[51].

В свою очередь, С. Антонович отмечает, что бежал Машеров с товарищем, от прусской границы и что будто останавливались беглецы у литовской крестьянки, благосклонно предложившей им ночлег и еду[52].

В таком случае резонными представляются вопросы, заданные другим исследователем. А где же товарищ, с которым пройдена такая тяжелая и опасная дорога? Почему они не вместе сражались? Когда и где расстались?[53] Увы, ответа на них нет ни у кого. Так что, возможно, товарищ по побегу не более чем фантазия писателя Антоновича. Тем более что Машеров в автобиографии ни разу не обмолвился о друге-беглеце. В анкетах, заполненных им в военное и послевоенное время, есть две похожие, но различающиеся деталями версии его пребывания в плену и побега из него.

В частности, 25 марта 1943 года в личном листке по учету кадров Машеров написал:

В послевоенной же анкете, которая находится в личном деле Машерова в Центральном архиве Министерства обороны СССР, написано:

Таким образом, в этих двух документах, собственноручно написанных Машеровым, разнятся как даты пленения, так и даты побега.

Причем если между первыми разница в один день, то между последними — три. По первой версии, он находится в плену восемь дней, по второй — пять.

Еще в одной своей автобиографии Машеров предельно кратко указывает:

Эта информация содержится в книге Якутова. Здесь говорится о сроке пленения пять дней, но даты пленения и побега тоже не согласуются с ранее приведенными.

Немалую ценность представляют воспоминания Разитдина Инсафутдинова (написаны в 80-х годах прошлого века)[56], поскольку принадлежат человеку, который был комиссаром партизанского отряда, действовавшего в составе той самой бригады, что и Машеров. Он, судя по всему, знал об обстоятельствах побега со слов самого Машерова. Инсафутдинов не уточняет дат пленения и побега, но указывает, что Машеров находился в плену четыре дня.

Если проанализировать всю эту информацию, четко прослеживается желание Машерова свести срок пребывания в плену к минимуму.

Я все же склоняюсь к тому, что первоначальная информация, о восьми сутках пребывания в плену, более точная. Во-первых, она максимально приближена по времени к тем событиям, а во-вторых, личный листок по учету кадров от 25 марта 1943 года Машеров заполнял, вступая в должность комиссара партизанской бригады имени К. К. Рокоссовского: это был огромный скачок в его партизанской карьере (комбриг А. В. Романов оказал ему невероятное доверие), поэтому в тот момент, скорее всего, он был предельно честен.

При изучении материалов о Машерове удивляет, что он буквально бравировал своим пленением. Например, в биографическом материале (к слову, откровенно пропагандистском), подготовленном с участием Машерова накануне его избрания в Верховный Совет БССР в 1947 году, без обиняков говорится, что Петр попал в фашистский плен. А, как вы знаете, открыто говорить об этом в те годы было все равно что ходить по лезвию бритвы[57].

Следует отметить, что версии сестры и биографов Машерова в целом согласуются, за исключением двух моментов — хронологического и географического. Если верить словам самого Машерова, то побег он совершил в последний календарный день июля 1941-го, а не 27-го числа, как утверждает Ольга, и не на прусской границе, как приукрашивает С. Антонович, а в предместьях нынешнего Вильнюса (примерно триста километров от Россон).

Что касается деталей побега, то наиболее интересно, на мой взгляд, о нем повествует В. Якутов. Ему удалось передать события тех дней настолько подробно, ярко, захватывающе — в красках и лицах, что картинка сама собой вырисовывается перед глазами. Хоть кино снимай. Правда, в повествовании этом есть явные нестыковки. К примеру, и сестра Машерова, и В. Якутов единодушны в том, что товарные вагоны были набиты военнопленными до отказа: «не то что сесть, повернуться было негде». При этом, как рассказывает биограф, Машеров сразу приступил к поискам вариантов побега: осмотрел потолок и стены товарняка, постучал ногой по полу, потрогал рукой двери. Значит, он находился поблизости от дверей. Затем, если рассуждать логически, Петр должен был пробраться к окну, которое располагалось неподалеку, однако, по словам В. Якутова, с трудом пробивается к стене. Получается, его местоположение в вагоне относительно дверей резко меняется, потому как, смею предположить, добираться до стены приходится все же из середины вагона, а не от дверей.

Кроме того, и Ольга, и В. Якутов утверждают, что Машеров прыгал из вагона на полном ходу. Конечно, нет оснований им не доверять, но, сдается мне, все же не стоит излишне драматизировать ситуацию. Во-первых, разумный человек никогда не станет прыгать на полном ходу, поскольку это грозит увечьями. Во-вторых, двадцатитрехлетний молодой человек был физически крепким, подготовленным к такого рода испытаниям. В-третьих, скорость товарного поезда не могла быть большой. В начале 40-х годов прошлого века она составляла около двадцати — тридцати километров в час, максимум сорок. А поскольку, как вспоминает уже названный партизанский комиссар Р. И. Инсафутдинов (причем безотносительно побега Машерова), вражеская авиация основательно бомбила железные дороги Белоруссии, из-за ремонта путей и восстановления мостов скорость эшелона нередко снижалась до пятнадцати — двадцати километров в час[58]. В-четвертых, прыжок мог быть совершен, когда состав шел под горку или поворачивал. В таких случаях любой поезд вынужден замедлять ход. Все, что было нужно, это перелезть через форточку и повиснуть на вытянутых руках, а в удобный момент, когда поезд слегка притормаживает, спрыгнуть вниз.

Примерно о таком варианте прыжка Машерова рассказывал и его боевой товарищ В. Шуцкий, впоследствии командир партизанского отряда имени Щорса[59]. По версии Шуцкого, которую он опять же поведал со слов самого Машерова, замысел последнего заключался в следующем. Как только эшелон тронулся в путь, Машеров решил выброситься из вагона на ходу поезда. Решение казалось настолько безумным, что вызвало неодобрение всех, кто находился рядом с ним. Опасность заключалась прежде всего в том, что выпрыгнуть можно было только через высоко расположенное узкое окошко. Кроме того, приземление, скорее всего, произошло бы под прямым углом, что привело бы к печальному исходу. Все проанализировав, Петр решил поступить следующим образом: протолкнуться через окно ногами вперед и вниз, вытянуться во весь рост вдоль стены вагона, держась за подоконник, затем подтянуться и, с силой оттолкнувшись, спрыгнуть на откос насыпи. Товарищи по несчастью помогли ему пролезть через окно и повиснуть на стене вагона, а остальное он сделал, как и задумал. На везение, поезд проходил в это время по высокой насыпи. Молодой человек свалился на откос и кубарем скатился в кювет, отделавшись тяжелым ушибом и царапинами[60].

Если буквально измерить расстояние, которое сестра Машерова характеризует как «прыжок в неизвестность», оно не превысит метра или полутора метров. Расчет прост: возьмем рост Машерова (приблизительно метр девяносто один) прибавим полметра на вытянутые руки и получим более двух метров сорока одного сантиметра. При высоте вагона максимум три с половиной — четыре метра. Окошко в вагоне закрытого типа хоть и было расположено высоко, но все же находилось ниже крыши.

Так что по большому счету этот прыжок был опасен не более чем падение с велосипеда.

Конечно, определенный риск имел место. Не стоит его начисто отрицать. В случае неудачного приземления можно было сломать руку, ногу или вовсе свернуть шею. Но этот риск уравновешивался другими важными факторами. Машеров взвесил все за и против, здраво оценил ситуацию и просчитал каждое движение. Он был молодым, худым, крепким, натренированным. И все произошло так, как должно было произойти…

Правда, Р. Инсафутдинов, настаивает, что приземление было неудачным. Машеров не мог ступить на ногу, поднявшись, даже вскрикнул от боли[61]. Однако в родные пенаты он добрался с завидной прытью…

Давно и не мною подмечено, что биографы порой питают страсть к красному словцу, а попросту говоря, изрядно привирают. Время от времени грешат этим и жизнеописатели Петра Машерова. Воспоминания — это тоже всего лишь попытка выдать желаемое за действительность. Так что всей правды об обстоятельствах побега Машерова из плена нам, дорогой читатель, узнать не суждено.

Возникает и еще один вопрос: а был ли вообще побег из плена? По сведениям некоторых авторов, в том числе друзей Машерова, в самом начале войны немцы иногда просто отпускали красноармейцев. Пленных было так много, что гитлеровцы не справлялись с их охраной и транспортировкой. Большие колонны военнопленных, как правило, гнали по шоссе немногочисленные немецкие конвои. При этом немцы были настолько уверены в своей победе, что даже выдавали аусвайсы на дорогу. Другой вариант освобождения из плена практиковали молодые и не очень женщины. Они собирали куриные яйца, прихватывали, например, кусок сала или что-нибудь ценное и шли к конвоирам с просьбой поискать среди пленных родичей. Многие, не найдя своего сына или мужа, признавали за родных любого приглянувшегося пленного. И таким образом решали его судьбу. Об этом рассказывает партизан и коллега Машерова по ЦК ЛКСМБ, а затем главный редактор газеты «Звязда» Аркадий Толстик[62].

Опять же, о пленении и дерзком побеге мы знаем только со слов Машерова и его близких: боевых товарищей Р. Инсафутдинова, В. Шуцкого, родной сестры О. Пронько и биографов В. Якутова и С. Антоновича, писателя Н. Масолова. Но они слышали об этом тоже от Машерова.

Увы, не все факты могут быть подтверждены, и это безусловный повод сомневаться в них.

Вы не задумывались, мой глубокомысленный читатель, над тем, как порою щедро одаряет нас судьба? В каких бы передрягах мы ни бывали, какие бы препятствия ни преодолевали, а выходим из жизненных испытаний победителями. Возьмем хотя бы нашего героя. Попасть в плен и благополучно бежать прямо из-под носа фрицев — это ли не бесценный подарок! А следом и другой — пешком и с оглядкой, прячась от любопытных взоров в придорожной канаве или в ближайшем от проселочной дороги лесочке, зачастую оставаясь без пропитания и ночлега, преодолеть триста километров! Но, справедливости ради надо сказать, что везение везением, а сила характера тут тоже не на последнем месте. Полагаю, повторить такой эксперимент в наш век стремительных скоростей осмелятся лишь единицы — люди, увлеченные и одержимые идеей.

В общем, как утверждает сам Петр Машеров и один из биографов, уже 5 августа 1941 года Петр вернулся в Россоны[63]. И здесь встает целый ряд вопросов, который в источниках и известных биографиях Петра Машерова освещен совсем слабо или имеют место пробелы в освещении. От Вильно, древней столицы Беларуси, подаренной в 1939 году Сталиным Литовской ССР, до богом забытых, но таких милых сердцу Машерова Россон триста километров. Получается, что он преодолел их всего за пять дней. Простой расчет показывает, что идти приходилось по шестьдесят километров в день, то есть где-то по двенадцать часов, если считать, что средняя скорость человека составляет пять километров в час. Даже если Петр шел неделю, как указывает Р. Инсафутдинов[64], надо признать, это все равно завидный результат. Только реальный ли?

Хоть многие и сомневаются, осмелюсь все же предположить, реальный. Тем более что это был, как вы помните, не первый его опыт. Однако лыжный переход по маршруту Витебск — Орша — Могилев — Минск в 1938-м занял примерно две недели. Правда, он был отягощен зимней обстановкой и необходимостью использовать лыжное снаряжение, немало времени наверняка отводилось стрельбам, противоборствующих команд было несколько. А в 41-м Машеров шел налегке, один-одинешенек. Вперед его толкала только воля, желание жить, бороться и вернуться домой — к матери. Потому что роднее у Петра никого на свете не было. И здесь появляется заковырка. Как Машеров объявился в оккупированных Россонах? Ведь он был всем известен как комсомольский активист, участник создания истребительного батальона. А Россоны были заняты его смертельными врагами. Под каким предлогом и в каком качестве Машеров выйдет из родного дома на улицу?

На этот счет есть несколько версий. По одной из них, как ни хотелось Машерову увидеть мать, сразу к ней он не пошел. На какое-то время Петр затаился. И где бы вы думали он нашел себе прибежище? В зубоврачебном кабинете своей невесты Полины Галановой. Под кроватью[65]. Об этом факте рассказала она сама. Указывает на это во втором варианте написанной им биографии Петра Машерова и Славомир Антонович:

Иными словами, можно сделать вывод, что Петр Машеров прекрасно сознавал, что ему как комсомольскому активисту угрожает смертельная опасность со стороны новых властей. Поэтому принял меры, чтобы отвести эту угрозу. Иначе, с какой стати ему было лезть под кровать к Полине Галановой? Эта ситуация, на первый взгляд нелепая и комичная, демонстрирует невероятное взаимное доверие, которое сложилось между молодыми людьми, и такую близость в отношениях, какая вообще возможна между парнем и девушкой. Укрывая беглеца, Полина прекрасно понимала, чем ей это грозит. Если бы немцы или полицаи нагрянули в неподходящий момент, ей наверняка пришлось бы распрощаться с жизнью. Без высоких коммунистических идей и простого человеческого сочувствия здесь тоже не обошлось, но, думается, в первую очередь ее действиями в данном случае руководила не любовь к родине, а пылкое чувство к статному молодому красавцу. Но и вокруг этой ситуации много вопросов.

Ибо в первом варианте книги Антоновича эта ключевая фраза о «подкроватном» укрытии Машерова отсутствует. Она есть только во втором варианте. В последнем он ее значительно скорректировал, исключив слова «по возвращении из плена»[67]. И тем самым загадывает нам новую загадку: когда же именно Машеров прятался под кроватью у Полины Галановой? Получается, что Полина Андреевна в интервью Славомиру Антоновичу говорила неправду? Сейчас ее уже нет в живых и спросить не у кого. Однако тот факт, что Антонович скорректировал эту мысль, во многом показателен. Значит, у него возникли сомнения. Подтверждение такому выводу есть в воспоминаниях Геннадия Ланевского, бывшего в годы войны начальником штаба в отряде имени Щорса. Он пишет, что встретил Полину Галанову в тяжелое время[68], которое относит ко второй половине августа 1941 года, то есть после 15-го числа. Иными словами, между датами возвращения Машерова к Полине Галановой в Россоны существует разбежка как минимум в десять дней. А посему Машеров никак не мог прятаться у нее под кроватью в этот период. Кстати, опровергают сведения, приводимые Ланевским, и версию С. Антоновича (которая высказывается в последнем варианте его книги) о том, что военному врачу Полине Галановой удалось спастись от немцев только благодаря своевременному переодеванию. Под военной формой она якобы носила платье в горошек[69] и вовремя успела от нее избавиться. Ланевский, в свою очередь, пишет, что Полина, неожиданно объявившись днем у них в д. Горбачево, была в военной форме, со следами недавно замытой крови на гимнастерке. Она пояснила, что возвращается из окружения. Все время шла глухими дорогами, избегала шоссе и бойких проселков. Переодевшись в одежду своей подруги, матери Ланевского, Полина на другой день ушла в Россоны[70]. Но это отступление…

Таким образом, версия о тайном возвращении Машерова в Россоны не находит подтверждения. Вероятнее всего, он просто вернулся в дом к матери. На это указывает в своих воспоминаниях и современник тех событий Владимир Шуцкий:

Собственно, из-за предстоящей встречи с немцами Машерову особо незачем было волноваться: у него было стопроцентное алиби. Он был сыном «врага народа», а значит, мог представиться врагом большевистского режима, поскольку его отец в 1937 году был арестован НКВД и отбывал наказание в ссылке. Машеров вполне мог заявить, что с большевиками ничего общего не имеет и что работал на них от безысходности.

Тем временем жизнь в Россонах потихоньку налаживалась, действовал так называемый новый порядок. Работали многие оккупационные учреждения: комендатура, районная управа, банк. Открылись магазин и столовая. В столовой по талонам — их выделяли тем, кто работал на немцев, — отпускали овощные блюда. В магазине по карточкам — опять-таки тем, кто сотрудничал с оккупантами, — выдавали хлеб, жмых. Остальным приходилось пухнуть с голоду[72]. Немецкие власти также формировали сельскохозяйственные общины[73] (в некоторых источниках — их именуют сельхозуправами). Чуть позже стала функционировать амбулатория, куда трудоустроилась зубной врач Полина Галанова с двумя подругами. В помощь им дали военнопленного врача Федикова[74].

В ближайшем будущем планировали открыть школу. Бургомистром Россон был назначен Василий Рогач. По одним сведениям, он ранее учительствовал в Россонском районе, по другим — был директором школы. Геннадий Ланевский, проживавший в деревне Горбачево Россонского района, более точно называет его прежнюю должность — завуч Горбачевской школы[75]. Вне всяких сомнений, Машеров был лично знаком с ним[76]. Николай Масолов в своей документальной повести, вероятнее всего со слов самого Петра Машерова, указывает, что Василий Рогач предложил молодому учителю физики и математики должность директора россонской школы[77]. Имели место и другие нововведения. Например, на главной площади Россон оккупанты построили дощатый, разделенный на кабины общественный туалет. Отхожие места тут было принято прятать от человеческих глаз, а этот построили как вызов, на самом видном месте. Постепенно немцы начали возводить земляные укрепления и обносить райцентр колючей проволокой. С наступлением темноты в Россонах все вымирало — действовал комендантский час[78]. Машерову, если все же предположить, что он лукавил немецким властям, а сам по-прежнему оставался верным сталинскому режиму, нужно было как-то выживать. На одних коммунистических идеях далеко не уедешь. И выход был только один — работать на немцев. В итоге его приняли счетоводом в нераспущенный немцами колхоз[79]. Некоторые именуют должность Машерова «бухгалтер», а кое-кто и вовсе указывает, что он был назначен начальником сельхозуправы. Заработную плату он получал от местных немецких властей. Все, кто официально работал на немцев, могли иметь легальные документы, пропуска, оформленные в комендатуре, а эти документы позволяли свободно передвигаться.

Чуть позже, с начала февраля 1942 года, Петр пошел работать в местную школу.

Трудоустройство у немцев по меркам той эпохи означало не что иное как разрыв с советской властью. С точки зрения советских законов Машеров уже дважды стал предателем. Первый раз — когда попал в плен. НКВД за сотрудничество с врагами многих отправлял в лагеря как государственных преступников, немало и вовсе расстреливали как предателей на месте. Но когда на чаше весов — жизнь, редкий человек принесет ее в жертву.

Неизвестно, был ли Машеров направлен к фашистам непосредственно секретарем Россонского райкома партии Варфоломеем Лапенко или принял такое решение самостоятельно. Первое предположение весьма сомнительно. Вероятнее всего второе. Вряд ли в начале августа — сентябре 1941 года такая встреча могла состояться. Слишком разный политический вес был у них. Двадцатитрехлетний мальчишка, пусть и учитель, и первый секретарь Россонского райкома партии, теперь уже подпольного, бывший хозяин района. Тем более что сразу после оккупации Россон В. Лапенко исчез. И никто не знал, где он находится. Только после войны участник партизанского отряда имени Щорса Г. Ланевский рассказал, что первое время Лапенко прятался на хуторе Анастасии Плюсковой[80].

Так что инициатива устроиться к немцам исходила, скорее всего, от самого Машерова. И такой поступок не был чем-то исключительным. Тогда многие открыто работали на них. Например, друг и коллега Машерова Сергей Петровский, бывший заведующий районным парткабинетом, также устроился в сельхозуправу. С ними вместе в сельхозотделе работали Лев Волкович и Татьяна Симоненко. Виктор Езутов был зачислен в паспортный отдел, Петр Альшанников стал бургомистром Альбрехтовской волости, Владимир Войцехович служил в полиции. Геннадий Ланевский был казначеем районной управы[81]. Примечательно, что эту же информацию можно найти и в воспоминаниях родной сестры Петра Машерова, и на страницах нескольких книг С. Антоновича, бывшего помощником Машерова. Иными словами, сведения о сотрудничестве Машерова с немцами давно ни для кого не секрет.

Однако, например, его боевые друзья участники партизанского отряда имени Щорса, В. Шуцкий и Г. Ланевский, даже спустя десяток лет после смерти своего командира, так и не решились назвать имя Петра Машерова в числе лиц, сотрудничавших с оккупационными властями. Шуцкий вообще обходит этот вопрос стороной, а Ланевский, наоборот, отрицает очевидное. Он так и пишет:

Такой избирательный подход к освещению этого сложного вопроса сразу настораживает. Если следовать логике Геннадия Ланевского, получается, что работать на немцев мог кто угодно, но только не Машеров. Перечисляя сотрудничавших с немецким режимом в Россонском районе, В. Шуцкий использует корректную фразу: это осуществлялось в целях более успешной деятельности подпольной организации Россон и по ее рекомендации[83]. Такой же посыл содержится и в воспоминаниях родной сестры Машерова. Никаких документов, подтверждающих это, не сохранилось. Может, оно и так. Тем более, что позже все из названных перейдут в партизаны. Однако стоит подчеркнуть, что не всякая попытка внедрить своих людей в новую администрацию были успешными. Когда в районную управу на работу попытался устроиться заведующий районным парткабинетом Г. Н. Майков, оккупанты не поверили ему и расстреляли[84].

Как утверждают, официально работая на врага, Машеров не сидел сложа руки. Коммунистические идеи, на которых он был воспитан, требовали выхода и воплощения. Речь, произнесенная Сталиным 3 июля 1941 года, содержала вполне определенную программу действий для всех советских граждан. Вот что говорил Сталин:

Возможно, именно после этого призыва вождя Машеров задумался о партизанском отряде. И пусть с истребительным отрядом не получилось, он обязательно найдет способы борьбы с проклятыми фашистами! И не только его голова была занята подобными мыслями.

Как утверждают биографы Машерова, парень стал активно встречаться с комсомольцами Россон, своими учениками-старшеклассниками, учителями. Ему удалось собрать небольшую группу единомышленников. Поначалу в нее входили учителя Сергей Петровский, Виктор Езутов, Владимир Ефременко, медсестра Маруся Михайловская. Сестра Машерова в числе участников комсомольско-молодежного подполья Россон называет и других ребят, например Льва Волковича, Полину Галанову, Марию Шаркову, Татьяну Симоненко[86]. Молодые подпольщики тайно слушали радиопередачи из Москвы, в подвале дома от руки писали листовки. В них они призывали молодежь подниматься на беспощадную борьбу с поработителями. Распространяли эти листовки по всему району. На квартире Сергея Петровского нередко устраивали вечеринки-посиделки. У него же в квартире был установлен радиоприемник. За танцами и скромным праздничным столом обычно скрывалась серьезная работа: парни и девушки обсуждали, где достать оружие и патроны к нему, как создать партизанский отряд и уйти в лес.

Налаживались связи с комсомольцами в других населенных пунктах Россонского района, отрабатывались явки и пароли, продумывалась конспиративная сеть, в немецкие учреждения внедрялись свои люди. Машеров, например, уже работал в колхозе. Назывался он теперь по-новому — сельхозуправа, но суть оставалась прежней. Ломать систему организации принудительного труда, созданную коммунистами, было не в интересах немцев[87].

Вскоре Петр Машеров, как указывают биографы, все же встретился с секретарем Россонского подпольного райкома партии Варфоломеем Лапенко. Выполняя его указания, Машеров выходил на связь с подпольными группами из Альбрехтова, Клястиц, Соколищ, Юхович, Ровного поля, Миловидов. Но ключевым событием, конечно, стала встреча Петра Машерова с другим активистом комсомольского движения — Володей Хомченовским. Скорее всего, это произошло все в той же россонской больнице.

Хомченовский был из этих же краев, работал учителем в Соколище, в семилетней школе. Среди земляков пользовался уважением. На переговоры в Россоны его отправили местные подпольщики. Машеров и Хомченовский не раз пересекались в РОНО и на учительских конференциях. Но это были мимолетные встречи.

Володя рассказал, что в его группе шесть парней. Все хлопцы надежные. Имеется и резерв — несколько человек. Есть винтовки, гранаты, пистолеты с патронами и даже пулеметы — целых шесть.

По пулемету на человека! Что ни говори — это сила. Вероятно, Петр испытал в этот момент не только уважение к своему младшему товарищу, но и определенную долю зависти. Ему на этом фоне хвастаться было нечем. Группа Машерова хоть и многочисленнее, но лишь немногим, к тому же в ней несколько девушек. Да и с оружием дела обстоят гораздо хуже. Машеров по достоинству оценил успехи Хомченовского.

Наверняка, свой двадцать четвертый день рождения (13 февраля 1942 года) Машеров встретил в глубоких раздумьях. Детство и юношество позади. Он вступил во взрослую жизнь. Впереди его ждут серьезные испытания. Это раньше все значимые решения в семье принимали мать и старший брат. Сейчас все изменилось, брат сражается с немцами, мать в годах. И уже он, Петр, в ответе за свою жизнь, за жизнь близких людей, за страну. Родина в руках врагов, а он практически бездействует. Писать листовки, конечно, дело увлекательное. Но это занятие для девушек, а не для серьезных мужчин. Вести подпольную работу в Россонах, под боком у фрицев, становилось все опаснее. Вычислить переписчиков листовок по почерку несложно. «Краеведческие экскурсии» в окрестностях Россон в поисках оружия тоже особой пользы не приносят, а вот риска добавляют. А погибнуть в застенках гестапо ему не хотелось. Единственно возможный путь — вооруженная борьба. Думать по-другому комсомолец Машеров просто не мог.

Петр жаждал реальных дел, жаркой схватки с врагом, военных подвигов. Из общения с первым секретарем Россонского подпольного райкома партии В. Лапенко он знал, что кое-где белорусские леса уже полнятся партизанами. Партизанское движение в Беларуси изначально носило массовый характер. Еще в первый год войны было организовано более двухсот партизанских отрядов. Это двадцать тысяч тайных бойцов. И со временем Машеров вольется в их ряды. Стать героем среди этой армии желающих будет непросто. Но другой альтернативы у него нет. Спустя почти два месяца после дня рождения, как только немного потеплело, Машеров принял решение вместе со своими единомышленниками уйти в лес. Как написали позже в наградном листе, «на открытую борьбу с врагом».

Из сводок Совинформбюро Машеров знал, что немцы потерпели поражение в битве за Москву. Уже в декабре 1941 года из деревни Горбачево Россонского района, где проживал подпольщик Г. Ланевский, ушел немецкий гарнизон. Его отправили на фронт закрывать какую-то брешь[89]. До линии фронта было несколько десятков километров, а часть линии фронта вообще не котролировалась немцами (так называемые «Витебские» или «Сурожские» ворота). Красная армия, а с ней сотрудники НКВД и госбезопасности могли со дня на день нагрянуть в гости. И требовательно спросить, а чем это здесь занимаются местные коммунисты и комсомольцы? Именно после этого Машеров с Хомченовским сговорились на том, что надо идти в лес. Есть люди, есть оружие. Что медлить? И срок определили — не раньше, чем потеплеет, весной 1942 года.

В некоторых книгах и энциклопедических справочниках, изданных при жизни Машерова, написано, что двадцатитрехлетний Машеров в августе 1941 создал и возглавил коммунистическое подполье на Россонщине[90]. Эти выводы, на мой взгляд, не имеют под собой оснований или по меньшей мере преувеличены. Правильнее говорить не о коммунистическом, а о комсомольско-молодежном подполье, которое работало в Россонах при активном участии Петра Машерова. Этот перегиб допустили в годы правления Машерова и исправили вскоре после его смерти[91]. И правильно поступили. Во-первых, Машеров в то время был всего лишь комсомольцем, поэтому не имел права приказывать коммунистам. Во-вторых, с 16 июля 1941 года Россонский райком ушел в подполье, но он не исчез. В его составе работали первый секретарь В. Лапенко, секретари В. Гудыно, С. Белый, председатель райисполкома Е. Василевич, члены бюро райкома: заведующий райземотделом В. Петроченко и другие. Даже если бы Машеров совершил попытку перетянуть властное одеяло на себя, его никто бы не послушал. Приказы, что и как делать, отдавали другие люди. В частности, секретарю Россонского подпольного райкома В. Лапенко тогда было слегка за сорок. Свою должность он занимал с 1927 года. В 1934 году окончил Высшую коммунистическую сельскохозяйственную школу. Это был среднего роста, кареглазый, широкоплечий мужчина, с добрым, но усталым лицом, разговаривал властно, но негромко[92]. Таким он остался в памяти земляков. Ни при каких обстоятельствах он не допустил бы лидерства Машерова, это было исключено. В нашей стране принято держаться за власть, никто ее просто так из рук не выпустит. В коммунистической партии была строгая иерархия, нарушать ее не допускалось. Говорить или писать о том, что Машеров был лидером россонских коммунистов в августе 1941 года, это все равно, что сейчас вломиться в кабинет главы администрации какого-либо района Минска вытолкать взашей хозяина и занять его место. Машеров же реально сумел развернуться среди своих коллег, школьных учителей и старшеклассников россонской школы. Из них формировалось подполье, а затем партизанский отряд.

Как указывает Владимир Шуцкий, один из тех, кто был наиболее близок к Петру Машерову в период войны, к весне 1942 года в рядах россонских подпольщиков насчитывалось уже более трех десятков человек. Большинство из них — молодые учителя и их бывшие ученики. В подполье вошли Сергей Петровский, Полина Галанова, Виктор Езутов. Немного позже группу пополнили Владимир Шаблов, Татьяна Симоненко, Мария Шаркова, Фруза Петровская, Лев Волкович, Мария Михайловская, Геннадий Ланевский, Прасковья Дерюжина[93]. Одновременно с ростом численности подпольщиков в самих Россонах создаются периферийные группы: альбрехтовская (Владимир Ефременко, Александр Бульбенов, Николай Иванов, Петр Альшанников, Михаил Якимов), соколищанская (Владимир Хомченовский, Василь Буланов, Петр Ковалевский, Александр Шеленевец), клястицкая (Семен Пархимович, Борис Рубо, Владимир Войцехович), шалашниковская (Петр и Николай Гигилевы, Иван Малахов). В деревнях Ровное Поле и Миловиды действовали подпольщики Евгений Зайцев и Николай Марачковский[94]. Если сюда добавить самого Владимира Шуцкого, а также Петра Машерова и его мать Дарью Петровну, то как раз и получается свыше тридцати человек, а точнее, тридцать один. При этом В. Шуцкий, составляя этот список, уточнил, что не все фамилии помнит. Геннадий Ланевский, тоже впоследствии участник партизанского отряда имени Щорса, называет бо́льшую цифру. По его данным, в Россонское комсомольско-коммунистическое подполье входило тридцать восемь человек. К ранее названным он добавляет Марию Матвееву и Кирилла Бондарева[95]. Но и с этим дополнением в списке не хватает пяти фамилий. В другом месте своих воспоминаний вдогонку Г. Ланевский среди подпольщиков называет еще Владимира Паруля[96].

Возможно, были подпольщиками и бургомистр Россон Василий Рогач, а также некоторые другие, кого позже расстреляли. Самым неисследованным в отношении подполья остается вопрос, кто инициировал его создание и кто возглавлял. Главный биограф Петра Машерова С. Антонович настаивает, что контакты между В. Лапенко и П. Машеровым имели место, и вся их деятельность осуществлялось под контролем подпольного райкома партии. В то же время ближайшие друзья Машерова по партизанской борьбе умалчивают о роли местных партаппаратчиков в этой работе.

На мой взгляд, утверждение, что именно Машеров первым создал комсомольско-молодежное подполье и организовал партизанское движение — даже в масштабах Россонщины, не говоря уже о Беларуси, — не имеет под собой оснований. Он был одним из многих и только. Но одно бесспорно: судьба к нему благоволила в значительно большей степени, чем к другим.

Наверняка, мой любознательный читатель, вы слышали выражение «геббельсовская пропаганда». Оно давно стало устойчивым и употребляется тогда, когда речь идет о наглой лжи и попытках представить белое черным и наоборот. Чем неслыханнее ложь, тем быстрее и охотнее люди в нее верят, утверждал доктор Геббельс, рейхсминистр гитлеровской пропаганды. Не менее значимой и масштабной была пропаганда советская — пандемический вирус, с завидной легкостью внедрившийся во все сферы жизни, поразивший все слои общества.

Жизнеспособность этого вируса объясняется уникальной комбинацией его «генов» — коммунистические идеи в сочетании с цензурой и насилием. Иначе каким образом за довольно короткое время можно было затуманить сознание миллионов, подчинить волю целого поколения, лишить людей инстинкта самосохранения? Святая вера в вождя, готовность принести свою жизнь и жизнь окружающих на алтарь коммунизма — главные осложнения зараженных этим вирусом.

Вера в партию, вера в Сталина у Машерова, как и у многих его современников, была абсолютной. Гитлеровский рейхсминистр восточных оккупированных территорий Альфред Розенберг отмечал:

По мнению Розенберга, главная удача большевиков заключалась в успешной пропаганде. Сколько их, не задумываясь сложивших голову за светлые идеалы и за Сталина! И не меньше тех, кто в болезненном бреду фанатично разжигал костер советской «инквизиции». Вирус был беспощаден. Не остался в стороне и наш герой. Но обо всем по порядку…

Итак, Машеров решил уходить в партизаны. Проводы были предельно скромными. Провожали только мать и возлюбленная. Собирался Петр недолго. Мать приготовила ужин. Поели в тишине, попрощались. Слез и причитаний не было.

Петр прекрасно понимал, что своим исчезновением поставит под удар близких, которые остаются в логове зверя. На нем лежало бремя ответственности за родных ему людей, в первую очередь за мать. Раньше она волновалась за него и делала все возможное, чтобы его жизнь была по максимуму комфортной. Теперь его черед думать о ней. Петр хотел, чтобы мать, как и сестры, отправилась в эвакуацию, пусть даже в голодные степи Казахстана. Ему было бы так спокойнее. Но она не согласилась покинуть родной кров. «А кто же накормит любимого сына», — именно на этом моменте акцентирует наше внимание Ольга Пронько. Забота о младшем сыне — главное для Дарьи Ляховской.

Чтобы хоть как-то обезопасить мать, нужно было придумать легенду для немцев и соседей. Машеров выписал себе пропуск в комендатуре, чтобы отправиться в Ушачский район — якобы навестить беременную жену старшего брата. Правда, жена Павла Нина в это время была в эвакуации в Чкаловской области. Под видом поездки к родственнице он ушел в партизаны. При каждом удобном случае повторяла Дарья Петровна соседям: «Ушел мой Петенька в Ушачи и так долго не возвращается. Может, уже и в живых его нет»[98]. Возлюбленной молодого подпольщика Полине Галановой особо опасаться было нечего. Их отношения не были оформлены официально. А потому какой с нее спрос.

Фактически Машеров и его товарищи небольшими разрозненными группами покинули Россоны 19 апреля 42-го. В подпольной работе фамилия Машеров больше не звучала… Дубняк — именно это имя становится известным, этим именем подписываются листовки, это имя будет носить и партизанский отряд. К слову, подпольную кличку брал себе каждый прибывший в отряд[99]. Это делалось в целях конспирации. Итак, Машеров с отрядом в лесу (к началу мая набралось пятнадцать человек). Вопреки ожиданиям, новоиспеченным партизанам не повезло с погодой. Весна выдалась дождливая, в лесу было сыро. Ночью холод пробирал до костей — не помогал и костер. Было очень тяжело[100]. Несмотря на это, обустройством быта не занимались. Не копали землянок, не рыли колодцев, не устраивали маскировки из дерна. Видимо ждали Красную армию со дня на день. Иначе как объяснить такое поведение?

Только более поздние постоянные лесные стоянки отряда Машерова можно было назвать партизанским лагерем. Там уже были и землянки, и добротные шалаши-буданы, надежно защищавшие партизан от дождя, стылого ветра и даже мороза.

Сейчас же в мае 1942 года, на лесном пригорке, ничего подобного не наблюдалось. Лишь меж сосен на случай дождя была натянута единственная плащ-палатка. А под деревьями густо лежал уже примятый лапник. Партизаны спали на нем, положив под голову вместо подушки вещмешок, укрывшись кто чем мог: фуфайкой, шинелью. Двоим посчастливилось даже накрываться одеялами (вообще, это было одно одеяло, разорванное пополам)[101]. На одном месте не задерживались. Тем самым, с одной стороны, обеспечивали собственную безопасность, а с другой — создавали видимость, что партизан много, они повсюду.

Отрядной кухни тоже не было — каждый готовил себе сам. Чаще группировались по два-три человека. Как правило, на костре на прутиках жарили сало[102], запекали картофель на углях. Изначально в отряде все были равны. И, вероятно, не совсем правильно на этой стадии как-то выделять Дубняка. Это подтверждает и информация из характеристики, данной Машерову В. Лапенко. В ней прямо указывается, что Машеров сначала работал рядовым бойцом. Чуть позже, через три дня, в день рождения Ленина (22 апреля 1942 года) отряд разбили на взводы и перешли к распределению обязанностей.

С этого момента начинается самый важный этап в жизни Петра. Его выбрали командиром. Вряд ли решение было единогласным, потому как имелись и более подготовленные кандидатуры. К примеру, Петр и Николай Гигилевы из деревеньки Шалашники и старше, и поопытнее. Оба были военные, оба имели воинское звание лейтенанта. Однако за Петра Машерова проголосовали большинство комсомольцев Россон: друзья, подруги, школьные учителя.

Отряд стал официально именоваться отрядом Дубняка. На друга Машерова Сергея Петровского возложили обязанности заместителя командира. Братьев Гигилевых тоже не забыли: Петра назначили начальником штаба, Николая — комиссаром. Руководить разведкой доверили Ворону — Володе Хомченовскому. Вот его как раз избрали единодушно.

Тем временем пришла пора принимать боевое крещение. Скорее всего, вылазку в стан врага приурочили к празднику 1 Мая — очень значимая дата.

Этот бой известен по нескольким источникам. Со слов самого Машерова он описан в документальной повести «Взрыв на рассвете», многие детали рассказал участник партизанского отряда имени Щорса Г. Ланевский, несколько абзацев этому бою отвел в своей книге С. Антонович.

Засаду решили устроить в сумерках. Один человек остался охранять лагерь, другие, тринадцать бойцов во главе с командиром пошли «на дело».

Первый блин, как водится, вышел комом. Ласковое солнце пригревало землю. Разморенный весенним теплом замаскировавшийся в кустах пулеметчик по фамилии Пузиков в ожидании вздремнул. Сквозь сон услышав гул мотора, он быстро поднял голову и, не разобравшись что к чему, ударил по пустой машине, выезжающей из зоны досягаемости[103]. Стрельба спросонья ущерба не причинила. Засада была демаскирована. Партизаны выдали свое местонахождение, потому им пришлось ретироваться. Уставшие и разочарованные, они сделали изрядный крюк и вновь залегли в засаде. Однако удача улыбнулась только на следующий день — 2 мая. Засаду устроили на шоссе Россоны — Клястицы, примерно на середине пути. В этот раз нашим героям повезло больше. Удача предстала пред ними в виде легкового автомобиля. В нем ехал гауптман полевой жандармерии (это немецкое звание соответствует капитану Красной армии), дислоцированной на станции Дретунь в 45 км от Россон. Он вез списки с именами пятидесяти подпольщиков, которых собирались арестовать[104]. Это были полный состав россонского подполья и сочувствующие.

Соотношение сил складывалось явно не в пользу немцев: четырнадцать молодых, пусть и неопытных, комсомольцев против капитана немецкой армии, двух лейтенантов и их водителя. Но победа не была легкой. Юные лесные мстители стреляли кто как мог: мешало волнение. Тем не менее они изрешетили колеса автомобиля и убили водителя. Машеров, как и положено командиру, первым поднялся из укрытия с криком: «За мной, в атаку!» Гауптману уйти не удалось. Он был смертельно ранен, однако успел выстрелить в ответ. Его пуля нашла свою мишень — угодила командиру в ногу. Видимо, с точки зрения немца, самый долговязый и крикливый партизан был лучшей мишенью. Но это ничего. Главное — все получилось. Фрицев убили, трофеи — немецкое оружие и документы — взяли.

В этом бою отличился Дмитрий Шелепень. Вместе с Петром Гигилевым он вел меткий огонь из пулемета. А ранее проштрафившийся Пузиков в числе первых бросился к машине, в которой взял портфель убитого немецкого офицера[105]. А вот как описывал этот бой по горячим следам Геннадий Ланевский, который лично не принимал участия в сражении, поскольку появился в отряде только спустя две недели после этих событий.

Ланевский тоже утверждает, что Машеров был ранен в первые же минуты боя, но подробностей не раскрывает. Он прихрамывал на правую ногу[107]. Из тех описаний, которые мы имеем, трудно сделать однозначный вывод. Так что сложно сказать, с какой стороны вошла пуля в ногу Машерова, прошла ли она навылет или застряла в мягких тканях.

Нападение на машину гауптмана не осталось незамеченным. Стрельбу услышали в Россонах. К месту событий поспешило подкрепление. Но партизаны успели скрыться в лесу. Машеров двигался с трудом — давало о себе знать ранение. Нога кровоточила и начала распухать.

Петр решил пробираться к районной больнице, ближе к Полине. Любимая в беде не оставит. Глухими тропами, там, где лес практически подступал к местечку, он подошел к дому Масальских. Выбор был не случаен. Машеров лично знал эту семью и доверял ей. Дочь Масальских Ядвига училась у него в девятом классе и, судя по всему, симпатизировала своему молодому учителю. У Масальских он пробыл трое суток, где-то со 2 по 5 мая 1942 года. Что примечательно, дом матери Петра находился совсем неподалеку. Но туда он не пошел, а предпочел прятаться под узкой девичьей кроватью (как вы помните, ему это было не впервой), занавешенной домотканой постилкой, каких в крестьянских домах великое множество. По словам Ольги Пронько, мать Машерова в это время неоднократно заходила к ним, по-соседски. Но Масальские ни разу не обмолвились, что Петр у них. И только когда в дом однажды заглянули немцы и стало ясно, что оставаться здесь чрезвычайно опасно как для самого Машерова, так и для людей, его приютивших, раненого, с распухшей ногой, партизана переправили к матери.

Вскоре молодой человек пошел на поправку. Наверняка, Полина Галанова привела врача Федикова. Извлекал ли он пулю или просто ограничился обработкой раны и наложил повязку — это тоже неизвестно. Скорее всего, рана воспалилась и навыков подруги-медсестры было недостаточно. Уже через неделю, примерно 13 мая 1942 года, Дубняк был в отряде. Правда, еще сильно прихрамывал. На это указывают боевые товарищи Машерова, Геннадий Ланевский, который увидел командира отряда 16 мая 1942 года, Разитдин Инсафутдинов[108], который 19 мая 1942 года лично встречался с ним, а также сестра нашего героя Ольга Пронько[109]. Последняя наверняка описала ситуацию с его слов. Предвижу, мой беспристрастный читатель, ваше возмущение. Как мог Машеров подвергнуть такому риску соседей и близких?! Ведь помощь партизанам каралась смертью. Боевая рана была серьезной, поэтому он прибег к исключительным шагам. При этом в курсе его ранения было достаточно людей. И не только в лесу, но и в Россонах: четырнадцать человек из отряда Дубняка, часть Сергеевского отряда, как минимум двое Масальских — дочь и мать, а также мать Машерова, его возлюбленная Полина Галанова, военнопленный врач Федиков, а также бургомистр Россон Василий Рогач.

Обсуждалось это ранение и на встрече руководства двух партизанских отрядов (Сергеевского и Дубняка), которым предстояло объединиться. А как говорят в народе, знает один — не знает никто, знают двое — знают все. Рано или поздно информация об огнестрельном ранении Машерова должна была широко распространиться. И стать темой для весьма неудобных вопросов. А значит, и над матерью Петра, и над его любимой девушкой нависала смертельная угроза.

Конечно же Машеров все понимал. Понимала это и Полина Галанова. Доверять военнопленному врачу на сто процентов она не могла, потому что мало его знала. Да и в любом случае девушка становилась заложницей ситуации. Поэтому на следующий же день после ухода Петра она вместе с подругой Марией Шарковой тоже подалась в партизаны, в отряд своего любимого Дубняка. А вот мать Машерова осталась в Россонах.

Ввиду всех этих обстоятельств встает еще один вопрос: зачем надо было ставить под удар односельчан, почему бы сразу не пойти к матери?

Тут все просто. Слухи о том, что Машеров не выходит на работу и вообще исчез, расползлись по Россонам. Райцентр крохотный, менее полутора сотен человек, — шила в мешке не утаишь. В то, что Машеров ушел в Ушачи проведать жену брата, никто не верил. Причитания матери о его возможной гибели были рассчитаны на простодушных и сердобольных старушек. Среди погибших он не значился. Стало быть, живой. А раз на работе не появляется — партизанит.

И мать Машерова, как ближайшая родственница, оказывалась под подозрением в первую очередь. В любую минуту к ней могли нагрянуть с обыском немцы или полицаи. Возможно, с того момента, как Петр ушел в лес (19 апреля — 1 мая), они уже не раз наведывались в ее дом. Именно поэтому Машеров искал помощи и защиты у чужих людей. С точки зрения собственной безопасности это было более здравое решение. Мать, увидев раненого сына, могла не сдержаться при визите немцев и каким-то образом выдать и его, и себя. Безусловно, он хотел отвести от нее беду. Думал ли он в этот момент о безопасности людей, которые ему помогали? Скорее всего, комсомолец Машеров считал, что все советские люди должны сражаться с фашистами, и мог без колебаний пожертвовать чужой жизнью…[110]

Может быть, в те годы это считалось нормой. Даже спустя семьдесят пять лет события того времени нам видятся несколько в ином свете. С одной стороны, решение Машерова перейти на открытую вооруженную борьбу с немецко-фашистскими захватчиками не оспаривается. Но с другой — по-детски наивным, недостаточно проработанным. В 1924 году в Россонах насчитывалось всего двадцать шесть крестьянских подворий — сто двадцать шесть жителей. Даже если предположить, что к началу войны численность населения выросла вдвое-втрое, обойти всех поочередно с обысками не составляло особого труда. Тем более что учитель всегда был на виду. И его семья тоже. Найти их было делом нескольких часов, если не минут. Мысль о том, что можно уйти в лес и оттуда наносить смертельные удары по врагу, а в случае необходимости использовать Россоны, родной дом, школу и больницу как опорные базы, слишком инфантильная и, мягко говоря, неудачная. И дальнейшее развитие событий подтверждает этот вывод.

Благодаря заботам матери и квалифицированной медицинской помощи через десять дней повязка с раны была снята и Машеров собрался в отряд. Но прежде чем уйти, он рискнул еще раз и встретился с бургомистром района Василием Рогачем. Машеров полагал, что Рогач догадывается о существовании в Россонах антифашистского подполья, но, боясь мести, воздерживается от шагов, которые могли бы повредить подпольщикам и семьям партизан. Приняв меры предосторожности, Машеров пригласил Рогача к себе на квартиру. Это приглашение было принято, и с наступлением темноты бургомистр и партизанский командир встретились. Между ними состоялся, можно сказать, откровенный разговор. Как и предвидел Машеров, Рогач действительно о многом догадывался, но немцам об этом не говорил и обещал, что и впредь будет занимать нейтральную позицию[111]. Даже если учесть, что назначенные немцами местные власти на первых порах были благосклонны к семье Машеровых, рассчитывать на их постоянную поддержку и при этом играть против немцев — задача невыполнимая.

Первый бой, в котором он получил ранение, характеризует Машерова тоже неоднозначно. Похвально, конечно, что он остался верен своим идеалам, был предан делу партии и правительства и всячески старался себя проявить. Но поступал он как нетерпеливый неосмотрительный юнец. Его партизанская карьера могла завершиться так, по сути, и не начавшись. Он один-единственный из четырнадцати человек, участвовавших в нападении, получил ранение. Упоминания о других раненных в этом бою нет ни в одной биографии Машерова. Молчат об этом и книги воспоминаний его боевых друзей. Кто-то, конечно, возразит: за одного битого двух небитых дают. Однако в ответ можно парировать: умные учатся на чужих ошибках, дураки — на своих. А ранение было серьезным. Об этом говорят два факта: во-первых, потребовалась профессиональная врачебная помощь, во-вторых, лечение было длительным. Спустя почти месяц, 26 мая 1942 года, он еще сильно хромал и ходил с тростью.

Если перефразировать Шекспира (уж не взыщите, мой требовательный читатель, что получилось не очень художественно), вся наша жизнь — американские (а может быть, и русские!) горки. Порой томительно ждешь чего-то нового, неизведанного, необыкновенного и мучаешься, и гасишь в себе пожары откровенных желаний, стыдишься их, но жаждешь возгораться еще и еще, и грезишь чудесной вереницей событий, которые кардинально изменят ставшую слишком привычной и скучной жизнь. Потом медленно, напряженно, с ощущением, что вот-вот и откатишься назад, но с терпким предвкушением беспредельного счастья карабкаешься все выше и выше. И наконец — она, самая что ни на есть вершина, и нет больше рамок и границ, есть только простор и свобода. Но не успеваешь насладиться этим состоянием, как впадаешь в другое — стремительного полета в бездну. Организм перестает тебе подчиняться: сердце то замирает, растворяется где-то в загрудинном пространстве, то, распадаясь на части, вырывается наружу, с каждым ударом все больше просачивается на поверхность кожи и мурашками расползается по всему телу — и ты теряешь способность двигаться, мыслить, чувствовать. А после — очередной подъем, еще падение, несколько встрясок, переворотов и плавное скольжение до полной остановки. Так сказать, финишная прямая — и просим на выход…

В жизни Машерова тоже были взлеты и падения. Во всяком случае одно падение точно случилось в самом начале его партизанской карьеры. Это произошло с 20 мая по 21 июля 1942 года. Однако в трех других биографиях, на которые я позволяю себе часто ссылаться, эта история практически не нашла отражения. Если о каких-то событиях, произошедших в это время, и упоминается, то в основном скороговоркой, косвенно или вскользь. Кое-какие подробности можно найти только в воспоминаниях боевых товарищей Машерова: Разитдина Инсафутдинова и Геннадия Ланевского.

Именно тогда партизанский отряд Дубняка соединился с другим отрядом — «сергеевцами». Этому объединению предшествовало то обстоятельство, что оба отряда оказались обезглавлены. Петр Машеров был серьезно ранен, его обязанности исполнял Сергей Петровский. Сергеевский отряд тоже остался без командира: Сергей Моисеенко погиб в бою. После похорон перед строем комиссар отряда Р. Инсафутдинов новым командиром объявил Степана Корякина. Он также уточнил, согласны ли «сергеевцы» объединиться с партизанским отрядом Дубняка. Согласие бойцов было получено. Как видно, в самом начале партизанского движения демократия была в определенном смысле на высоте. Ничего серьезного не предпринималось без согласия бойцов.

И в 20-х числах мая 1942-го отряды, изъясняясь современным языком, интегрировались. По данным Р. Инсафутдинова, отряд Дубняка к этому времени насчитывал девятнадцать человек[112]. Точна ли эта цифра — сказать сложно. Мы знаем, что изначально в нем состояло пятнадцать человек. Затем к ним добавились Полина Галанова и ее подруга. Итого семнадцать. Имена еще двух бойцов неизвестны. Но возможно, комиссар Сергеевского отряда просто ошибся. По сведениям Геннадия Ланевского, по состоянию на 16 мая 1942 года в отряде Дубняка было тридцать два человека[113]. Информация о численности Сергеевского отряда тоже разнится. Так, Р. Инсафутдинов утверждает, что в мае 1942-го в нем состояло больше ста — ста десяти бойцов[114] (причем большинство кадровые военные, бойцы Красной армии, которые оказались в окружении). Каким образом после объединения отрядов получилось около 200, Р. Инсафутдинов не поясняет[115]. По словам Г. Ланевского, объединенный отряд насчитывал всего восемьдесят семь человек[116], иными словами, вдвое меньше. Объединение произошло вечером 19 мая 1942 года у деревни Мыленки, на границе между нынешней Литвой и Беларусью (сейчас эта деревенька относится к Верхнедвинскому району Витебской области). Отряд Дубняка переправился через Мыленское озеро (Лисно?) на десяти лодках. «Сергеевцы» прибыли к месту сбора на крестьянских подводах и пешим строем.

В своих воспоминаниях Р. Инсафутдинов с заметной досадой отмечал, что местные белорусские партизаны были вооружены гораздо лучше. У дубняковцев имелось несколько (!) пулеметов, в основном ручные пулеметы Дегтярева (РПД). Правда, с боеприпасами дела обстояли похуже. Для того чтобы укрепить боевое братство, руководители Сергеевского отряда С. Корякин и Р. Инсафутдинов сразу решили помочь им парой ящиков боеприпасов.

20 мая 1942 года состоялось совещание руководителей и бойцов двух отрядов. На нем присутствовали все кадровые командиры Красной армии, которые в силу обстоятельств находились в этих отрядах. И не имело значения, что некоторые из них побывали в немецком плену, а другие были зачислены в отряд на правах рядовых. Так сказать, демократия торжествовала. На объединение отрядов получалось согласие бойцов, на выборы командиров тоже.

Первым на собрании выступил Иван Усков — старший и по званию (в Красной армии — старший политрук), и по возрасту. В составе Сергеевского отряда он находился всего несколько дней. В боевых операциях не участвовал, но успел сдружиться с несколькими партизанами этого отряда, тоже новичками. Они выступали единой командой и настаивали на продвижении объединенного отряда к линии фронта и присоединении к регулярным частям Красной армии.

Из дубняковцев первое слово дали заместителю Машерова — учителю Сергею Петровскому. Вероятно, он более представительно выглядел. Петровский предлагал активнее развернуть партизанскую войну в своей округе. Однако его горячая речь утонула в единодушном хоре сотоварищей политрука Ивана Ускова. Но позиции Ускова резкий отпор дал комиссар Инсафутдинов.

Затем слово взял Машеров. В какой-то мере ему удалось разрядить накалившуюся обстановку. Молодой человек заметил, что воевать важно не только в рядах Красной армии, но и в тылу у немцев, на оккупированной территории, и предложил назвать объединенные силы партизан отрядом имени Сергея.

Так произошло слияние двух отрядов. При этом комиссар отряда Дубняка Николай Гигилев произнес здравицу в честь братьев-партизан из Сергеевского отряда, к нему тотчас же подошел комиссар Разитдин Инсафутдинов, и после дружеского рукопожатия и крепких объятий под аплодисменты и крики «ура!» два комиссара по православному обычаю трижды поцеловались. Вероятно, мужские объятия лучше всяких клятв.

Радужную картину объединения двух партизанских отрядов, нарисованую Р. Инсафутдиным и Г. Ланевским, не разделял партизан из отряда Дубняка учитель В. А. Ефременко. Во время войны он, как и многие, вел дневник, но затем его утерял. К счастью, этот дневник потом нашелся, и объемные цитаты из него приводит в своих воспоминаниях комиссар, а затем командир партизанской бригады «За Советскую Белоруссию» Александр Романов. По мнению Ефременко, поведение «сергеевцев» по отношению к «дубняковцам» было по крайней мере странным. И никакие комиссарские поцелуи и объятия не могли этого скрыть. «Сергеевцы» были довольно грубы в общении и нахальны. Заходя в хаты к местным крестьянам, требовали все самое лучшее, а иной раз могли и прикладом пристукнуть[117]. Видимо, для пущей убедительности. Результаты объединительного собрания были таковы. Командиром интегрированного отряда выбрали Степана Корякина, комиссаром — Ивана Ускова.

Участнику отряда Дубняка В. Ефременко все это напомнило выборы «кота в мешке».

Начальником штаба утвердили капитана М. Ф. Хардина. Он был из отряда Дубняка. В свое время этого военнослужащего машеровская молодежь «затерла» на второстепенных должностях. Помощником комиссара назначили Разитдина Инсафутдинова. Опять же, для «дубняковцев» этот башкир был чужаком. Разведку возглавил бывший заместитель Машерова Сергей Петровский (скорее всего, такой выбор был обусловлен тем, что он хорошо знал местность и неплохо показал себя, выступая).

Не оставили без должности и Машерова. Ему тоже бросили «властную кость». Он стал заместителем комиссара по комсомолу. Да-да, всего лишь. Так что командирским полномочиям Дубняка пришел конец. Меньше месяца продержался он в командирах отряда: условно с 22 апреля по 20 мая 1942 года. Причем в течение этого месяца две недели был не у дел — раненый, провалялся в Россонах. Стремительный взлет — и такой же резкий уход в тень.

Но согласитесь, мой читатель, такое понижение было вполне логичным. Ну не мог безусый двадцатичетырехлетний парнишка конкурировать с кадровыми военными, а тем более стать во главе их. Ни опыта, ни соответствующих знаний у него не было. А отряд в двести человек — это, как ни крути, сила. И им должен руководить обученный человек. Так что в этом поединке опыт справедливо победил молодость.

Откровенно говоря, шансы Машерова стать у руля объединенного отряда были малы изначально. Военным он не был. Кроме товарищей из Россон и окрестностей, его тогда никто не знал. А соотношение численности отрядов было явно не в его пользу. Возможно, именно из этой ситуации Машеров вынес урок: с ним всегда должна быть своя команда, свои люди — иначе нельзя, иначе свергнут. Может, поэтому в дальнейшем он двигался по карьерной лестнице исключительно вверх — от ступени к ступени, а иногда и рывками. В свое время он сумел опередить не только многих сослуживцев, но и потеснить немало руководителей БССР.

Вероятно, с учетом успешной послевоенной политической карьеры Машерова Инсафутдинов в своих воспоминаниях, которые вышли в 1989 году, через девять лет после смерти Машерова, утверждал, что, по его мнению, именно Дубняк должен был возглавить объединенный отряд. Здорово, надо сказать, покривил против истины бывший комиссар…

В объединенном отряде укомплектовали восемь боевых взводов и один хозяйственный.

21 мая объединенному отряду пришлось держать бой. В Мыленки в поисках «сергеевцев» прибыли немцы. Ни об объединении отрядов, ни о наличии у партизан пулеметов враги не знали. И это было на руку лесным мстителям. Бой они выиграли. Гитлеровцы, забрав убитых и раненых, убрались восвояси. Наши не потеряли ни одного человека.

Больше в мае 42-го в боевых операциях объединенный отряд не участвовал. В основном бойцы занимались обустройством на новом месте дислокации. Из серьезных происшествий был только «побег» комиссара Ивана Ускова с шестью единомышленниками. Они тайно покинули расположение отряда, прихватив с собой не только оружие и боеприпасы, но и отрядную кассу. Пришли в отряд безоружными, а ушли вооруженными до зубов и с приличной суммой наличных. Обиднее всего в этой ситуации было молодому шестнадцатилетнему пареньку Геннадию Ланевскому. Он, рискуя собственной жизнью, сначала устроился казначеем в Россонскую районную управу, а затем по заданию Машерова вынес оттуда две тысячи немецких марок и четыре тысячи советских рублей. Это была вся заработная плата за первую половину мая месяца всех служащих управы от бургомистра до рядовых чиновников. Одна немецкая марка, кстати, приравнивалась к десяти советским рублям[119]. На поиски лихого комиссара Ивана Ускова и его удальцов бросили целый взвод, но тех и след простыл. Это обстоятельство, конечно же, ослабило дисциплину: Усков и его коллеги показали, что можно безнаказанно принимать решения против воли командиров и действовать без оглядки на присягу и законы военного времени. В связи с этим должности в отряде пришлось перераспределять.

Людей нужно было занимать делом, иначе они поневоле могли превратиться в мародеров. Оружие в руках дает власть, порождает чувство превосходства и бесконтрольности. В конце мая 1942 года, 26-го числа Инсафутдинов и Петровский с двумя взводами добрались до деревни Чайки. Машеров, несмотря на то, что по-прежнему опирался на трость, увязался с ними. Попытки отговорить его ни к чему не привели. Натура Петра требовала активных действий. Ему нужно было проявлять себя.

Здесь, в Чайках, по данным разведки, в помещении волостной управы хранились списки молодежи для отправки в Германию. Их нужно было уничтожить. Да и местный маслосырзавод не мешало бы ликвидировать. Нечего фашистским гадам белорусские сыры переводить!

Разделились на взводы. Пока одни патрулировали сельские улицы, другие «демонтировали» оборудование маслосырзавода, прямо говоря, сожгли его, а после справились с документацией местного волостного управления.

Поход в Чайки оказался мирным — обошлись без единого выстрела. На собрании с местными жителями выступил Машеров — он всегда был любителем красного словца:

Июнь 42-го для партизан объединенного отряда нельзя назвать боевым, скорее, он был организационным. Этот июнь свидетельствовал, что за падением зачастую следует взлет.

Жестокость — это непременный атрибут власти. Всякая власть основана на насилии, всякая власть держится на принуждении. А кровожадность? Ленин, Троцкий и особенно Сталин — все эти вожди СССР могли бы соперничать между собой в кровожадности. Но, безусловно, первое место среди них занял бы чудовище из чудовищ Иосиф Сталин. Тем не менее для советской молодежи той эпохи все они в разное время были образцом для подражания: на них равнялись, их ставили в пример. Проблемы решались просто. Человеческая жизнь не стоила ломаного гроша. Сталин озвучил универсальную формулу: есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы. И активно внедрял лозунг «Бей своих, чтобы чужие боялись!». И формуле, и лозунгу многие следовали слишком буквально.

Согласно директиве ЦК КПБ от 1 июля 1941 года все местности Беларуси, занятые врагом, должны были немедленно покрыться густой сетью партизанских отрядов. Им предписывалось вести непрерывную ожесточенную борьбу на уничтожение врага. Иными словами, ЦК КПБ еще за несколько дней до знаменитой речи Сталина четко определился со своими целями на оккупированной территории. Не менее четко были прописаны и задачи партизан. Им следовало уничтожать всякую связь в тылу врага, взрывать и портить мосты, дороги, поджигать склады горючего и продовольствия, автомашины, самолеты, устраивать крушения поездов. Уничтожать врагов, не давать им покоя ни днем, ни ночью. Убивать прямо там, где застигнешь, не стесняясь в выборе средств. Душить, рубить, жечь, травить ядом фашистскую гадину — вот рекомендуемые способы борьбы из списка ЦК КПБ. Враг на собственной шкуре должен был почувствовать, как горит под ним советская земля[121].

Витебский обком партии уже 16 июля 1941 года принял постановление о создании двадцати одного партизанского отряда на территории области[122]. И наверняка какие-то из этих отрядов были созданы. Во всяком случае, на территории Россонского района в августе 1941 года действовал партизанский отряд[123] под руководством В. С. Гудыно, одного из секретарей Россонского подпольного райкома партии. Среди первых боевых дел этого отряда — разгром маслосырзавода в деревне Горбачево. Правда, после этого дела наступило определенное затишье. Активизировался Россонский подпольный райком партии только к маю 1942-го. 29 мая состоялось подпольное партийное собрание района. На нем присутствовали первый секретарь Россонского подпольного райкома партии Варфоломей Лапенко, председатель Россонского райисполкома Ефрем Василевич, командир партизанского отряда имени Щорса Петр Машеров и многие другие.

Россонский подпольный райком партии и советские граждане, оставшиеся в тылу врага, самоотверженно выполняли сталинский наказ и директиву ЦК КПБ. В мае — июне 42-го только в Россонском районе насчитывалось шесть партизанских отрядов численностью около восемьсот человек[124]. В целом по Беларуси на 1 августа 1942 года действовало двести два отряда — более двадцати тысяч бойцов. По сути, в тылу у немцев воевала целая армия. По сравнению с августом 1941 года отрядов стало меньше, но, как объясняет начальник оперативного отдела Центрального штаба партизанского движения (ЦШПД) А. И. Брюханов, только потому, что они укрупнялись[125]. При этом рост партизанского движения был весьма впечатляющим. Например, Д. А. Козел по состоянию на 5 сентября 1942 года приводит большую цифру — тридцать две тысячи девятьсот тридцать девять партизан и восемь тысяч двести тридцать семь человек скрытого резерва. Партизанских отрядов, по его данным, было триста пять[126]. На борьбу с немцами многие встали по велению сердца. Но были и такие, кто шел в партизаны под угрозой расстрела[127]. Как отмечают некоторые мемуаристы, с весны 1942 года в ряде районов Беларуси партизаны вели активные наступательные действия, громили немецкие гарнизоны один за другим, освобождая от войск противника целые районы. Всей этой массой вооруженных людей нужно было руководить. А это основная функция коммунистической партии.

Активизация действий на местах совпала с организационными мероприятиями в центре. 30 мая 1942 года в Москве было принято решение о создании ЦШПД. Его возглавил первый секретарь ЦК КПБ (б) Пантелеймон Пономаренко, а 5 сентября 1942 года был создан Белорусский штаб партизанского движения (БПШД). Им руководил второй секретарь ЦК КПБ (б) Петр Калинин[128]. Как следует из документов Национального архива Республики Беларусь, по состоянию на 1 июля 1942 года на базе шести отрядов, действовавших в Витебской области, в июле того же года была создана партизанская бригада «За Советскую Белоруссию». В нее вошли местные партизанские отряды имени Сталина, имени Молотова, имени Ворошилова, имени Чкалова, имени Чапаева[129]. Позже к ней примкнули объединенный Сергеевский отряд (официальное название — имени Ворошилова), отряд имени Фрунзе под командованием И. Захарова. Все эти отряды объединяли семьсот двенадцать партизан. Они имели следующее вооружение: пятьсот сорок четыре винтовки, двадцать девять ручных пулеметов, три станковых пулемета, два миномета.

Среди бойцов отряда имени Сталина (командир Р. Охотин) находился секретарь Россонского подпольного райкома партии Варфоломей Лапенко. И он проявлял крайнее недовольство дисциплиной «сергеевцев». Опыта руководства партизанским отрядом с такой численностью у его лидеров не имелось. Устроить и накормить бойцов, поставить каждому задачу для выполнения было затруднительно, поэтому, когда кто-то из командиров объединенного отряда предложил разделить его на три примерно равные части, все согласились. Вероятнее всего, разделение отряда произошло после 29 мая 1942 года. Иначе говоря объединенный отряд просуществовал около десяти дней. Источники не называют, кто конкретно выступил с инициативой разделить отряд. Возможно, это был Петр Машеров. Во всяком случае, ему это было выгодно.

Один из новых отрядов возглавил… Кто бы вы думали, мой догадливый читатель? Верно, Петр Машеров. Но это уже был не тот отряд Дубняка из пятнадцати человек. В течение лета 1942 года его численность варьировалась от шестидесяти девяти до девяноста двух бойцов. У руля второго отряда встал Александр Овсянников. А руководство третьим, по воспоминаниям Р. Инсафутдинова, возложили на Сергея Петровского. Но, похоже, Инсафутдинов на этот счет ошибается: на самом деле командиром третьего стал Петр Альшанников.

Сергей Петровский оставался в отряде Дубняка, по крайней мере по состоянию на 9 августа 42-го. Именно как помощник командира отряда он подписал докладную записку в Совет народных комиссаров БССР, отчитываясь о деятельности партизанского отряда Машерова за период с 19 апреля по 21 июля 1942 года[130]. И вот что мы узнаем из этой записки. Отряд Машерова получил новое имя — Щорса. Такое предложение внес Владимир Хомченовский, начальник разведки. Вероятнее всего, называть отряд по имени (вернее, подпольной кличке) командира сочли некорректным. Все иные отряды носили имена партийных вождей, и на их фоне отряд Дубняка резко выделялся, поэтому название пришлось сменить. Это был удар по самолюбию командира.

На конец июня 1942 года в отряде насчитывалось девяносто два человека, имелось на вооружении шестьдесят три винтовки, три автомата, два ручных пулемета, пять пистолетов и наганов[131], то есть 19 бойцам в случае боя оружия не досталось бы. Однако уже к 21 июля численность отряда уменьшилась примерно на четверть. Надо полагать, недовольные жесткой дисциплиной ушли в другие отряды. У Машерова осталось шестьдесят девять человек: семнадцать окруженцев, остальные — местные уроженцы. Но вопрос обеспечения оружием был закрыт только на семьдесят пять процентов. В отряде было три ручных пулемета Дегтярева, причем один из них неисправный, три автомата (с учетом немецкого трофея) и сорок шесть винтовок. О командном составе отряда С. Петровский дает такую информацию: командир отряда и помощник командира (Машеров и Петровский) по профессии учителя, начальник штаба (Петр Гигилев) — лейтенант, комиссар (Николай Гигилев) — старший политрук, командиры взводов — старший лейтенант, лейтенанты и учитель.

Согласитесь, несколько странная расстановка сил: в партизанском отряде гражданские командуют военными. Это можно объяснить только тем, что бойцы в большинстве своем тоже были гражданские, а должность командира — выборная.

Докладная записка С. Петровского ценна еще вот чем. Машеров в ней упоминается только как учитель. И ни слова о том, что у него имелось на тот момент какое-либо воинское звание. Некоторые современные авторы со ссылкой на биографию Машерова, написанную С. Антоновичем, высказывают предположение, будто бы Петру еще до войны присвоили звание младшего лейтенанта. Но в таком случае почему С. Петровский его не указал, перечисляя руководство отряда? Скрыть подобного рода информацию в 1942 году не представлялось возможным. Да и в чем была нужда ее скрывать? Это же основной козырь, благодаря которому шансы Машерова стать у руля объединенного отряда значительно бы возросли. С его-то амбициями и всенепременным желанием быть первым зачем отказываться от борьбы за власть? Главный командир — в этом сущность Петра Машерова.

Никакой информации о наличии у Машерова воинского звания в начале войны нет и в мемуарах одного из руководителей партизанской бригады «За Советскую Белоруссию» А. Романова. Мемуары эти были изданы лишь один раз — в 1962 году. У Машерова тогда еще не было полномочий контролировать всех и вся. Так что вряд ли с его подачи текст книги в этой части корректировался.

Теперь что касается в целом бригады «За Советскую Белоруссию», в состав которой входил отряд Дубняка. Ее формирование началось с приходом специального отряда Красной армии под командованием капитана Андрея Петракова. Комиссар этого отряда Александр Романов сыграет исключительную роль в судьбе Петра Машерова. Но об этом позже.

Перед Андреем Петраковым стояла задача консолидировать местные разрозненные партизанские объединения. Так сказать, создать единый кулак с централизованным командованием. Соответствующие полномочия ему были предоставлены руководством Калининского фронта. В отряде имелась радиостанция, с помощью которой поддерживалась постоянная связь с фронтом, в том числе с ЦШПД в Москве. Центральный штаб не только собирал сведения о работе партизанских отрядов, но и руководил ею, направлял в нужное русло.

Отряд Петракова появился на Россонщине в конце июня 42-го. Его численность составляла сорок человек. На 7 июля Петраков назначил совещание руководства всех местных партизанских отрядов. Дубняк, он же Машеров, прибыл на это собрание первым. Варфоломей Лапенко характеризовал отряд Машерова как дисциплинированный и сплоченный.

Структура новой партизанской бригады была аналогична армейской. После совещания руководство бригады поочередно побывало в каждом партизанском соединении. Как уверяют некоторые авторы, в расположении лагеря отряда имени Щорса наблюдался практически идеальный армейский порядок. Даже дорожки были посыпаны песком. Рядом со штабной палаткой стояло настоящее красное знамя с бахромой.

Руководство бригады встречал лично командир отряда. Он приветливо доложил о состоянии дел в отряде и его боеготовности. Командир был, конечно, человек приятный: высокий, статный, с красивой бородкой. Однако одна деталь в его внешнем виде была более чем странной. На дворе стоял июль, самый жаркий месяц белорусского лета, но, несмотря на это, на плечах командира красовалось почти новое кожаное пальто[132]. Пальто было трофейное, совсем недавно его сняли с убитого немецкого генерала. Об этом прямо написал начальник штаба отряда Геннадий Ланевский. В день своего прибытия в отряд он наблюдал забавную сцену. Комиссар отряда Николай Гигилев буквально задаривал подарками вернувшегося после ранения Петра Машерова. Сначала вручил ему немецкий автомат «шмайсер»[133]. Затем набросил на его плечи это самое кожаное пальто. Так что красный командир, люто ненавидящий немцев, был одет в немецкую одежду и вооружен немецким оружием. Надо сказать, кожаное пальто действительно ценный подарок, Машеров даже растерялся: «Такой подарок? Да вы что?»[134]

А немецким оружием любили похвастать и другие партизанские командиры, например Иван Захаров. Машеров сумел удивить новое руководство бригады не только своим внешним видом. Лагерь был пуст. Практически все бойцы, кроме работников хозяйственного взвода, находились на тактических занятиях по разведыванию гарнизонов противника. Отряд под командованием начальника штаба лейтенанта Петра Гигилева только через некоторое время вернулся в расположение лагеря. Комиссара бригады Александра Романова впечатлила дисциплинированность и подтянутость бойцов.

Романов обратил внимание и на то, что Машеров говорил негромким голосом, но слушались его беспрекословно. Порадовали комиссара и настроение людей, и налаженная политическая работа. Он был поражен, как писал полковник Игорь Судленков, высокой командирской требовательностью Машерова. Казалось бы, учитель физики, молод, без военной подготовки, но строгость к себе сочеталась в нем с такой же строгостью к подчиненным[135]. В общем, организационные способности у Машерова были налицо. Однако эта дисциплина далась ему ох как нелегко. Временное объединение с «сергеевцами» посеяло зерно вольности и в его отряде. Некоторые бойцы допускали непозволительные вещи. Вот что об этом пишет родная сестра Машерова:

Получается, попытки выпивок и мародерства все же имели место, но были «так пресечены», что повторять печальный опыт больше никому не захотелось. Ключевые для понимания этой фразы сестры Машерова слова «так пресечены» и «строго карали». Но она не говорит прямо, в чем заключалась эта кара. Надо полагать, подробности были настолько шокирующими, что Ольга Мироновна решила обойтись общими формулировками, не вдаваясь в подробности.

Однако избирательных методов повествования сестры Машерова придерживаются не все авторы. Например, И. Судленков детализирует подробности установления Петром Машеровым «очень строгой» дисциплины. Вот характерная ситуация:

Фамилия первого из провинившихся партизан не называется. Возможно, если факты подтверждали его вину, в его случае решение было верным, поскольку излишняя болтливость грозила смертью многим другим.

О втором известно, что он воровал картофель из партизанских запасов, чтобы выгнать самогон. Насколько это «преступление» заслуживало смертной казни — судить не нам. Однако сейчас за такое не расстреливают. Впрочем, вступая в партизаны, каждый давал клятву неукоснительно выполнять приказы своих командиров и начальников, строго соблюдать воинскую дисциплину и беречь военную тайну. Заключительные слова клятвы и вовсе звучали зловеще, партизаны признавали полную власть своих командиров над собой:

Слова этой клятвы, сказанной перед товарищами, скреплялись собственноручной подписью партизана[138]. А знаете, мой вдумчивый читатель, что здесь больше всего смущает? Как судьбы всех этих людей мог вершить двадцатичетырехлетний парень?! Достаточно ли у него было жизненного опыта? Ведь после расстрела ничего нельзя было исправить. Расстрелять человека — не сводку Совинформбюро с ошибками переписать. Расстрел — не отменить, человека — не воскресить.

Трудно сейчас судить, чем руководствовался молодой Машеров, вынося смертные приговоры. Возможно, беспокоился о судьбе товарищей, которые в силу обстоятельств становились заложниками безответственных партизан. А может, исходил из принципа, что война все спишет. Или просто насаждал свой авторитет: бей своих, чтобы чужие боялись. Этого уже не узнать, свидетелей не осталось.

В аналогичных ситуациях тот же Александр Романов, человек, который серьезнейшим образом повлиял на дальнейшую карьеру Машерова, подобных методов не придерживался. Полковник И. Судленков в связи с этим пишет:

Несмотря на грубейшее нарушение воинской дисциплины, в этом случае никаких дисциплинарных взысканий, тем более расстрела, не последовало. Все ограничилось, попросту говоря, нагоняем. Весьма показательный пример, не правда ли? Но вот что настораживает, даже в этой ситуации: критерием для оценки поступка партизан выступает характеристика «хороший». «Уж больно хорошие хлопцы были», — замечает биограф А. Романова. Согласитесь, это слишком оценочная категория, чтобы, принимая решение о жизни и смерти человека, руководствоваться исключительно ею.

Но вернемся к вопросу о человечности. А. Романов в воспоминаниях рассказывал о многочисленных фактах переманивания бойцов из одних партизанских отрядов в другие. Иногда оно носило массовый характер. Порой инициировались подобные переходы командирами отрядов, а поощрялись на уровне секретаря Россонского райкома партии. С военной точки зрения такие поступки квалифицировались не иначе как дезертирство. А наказание за дезертирство во все времена было одно — расстрел. Однако в большинстве случаев никто из бойцов не пострадал.

Так все же чем можно оправдать расстрел за ведро картошки? Тем, что страна находилась в состоянии войны? Но война не отменяет любви, дружбы, товарищества, взаимопонимания. Иначе она превращается в самоцель, убийство совершается ради убийства. А так быть не должно.

С той поры к Машерову накрепко приклеился ярлык авторитарного, жесткого руководителя. Впрочем, это не удивительно для тоталитарной страны. Вряд ли хоть один из ее руководителей смог бы с гордостью повторить предсмертные слова Перикла: «Никто по моей вине не носил траур».

Действия молодого Машерова были в духе того времени. Будучи командиром партизанского отряда численностью семьдесят бойцов, он действительно стал для них и царем, и богом, и воинским начальником в одном лице: назначал задания, карал и миловал, посягал на самое святое — на жизнь.

Говорят, и спорить с этим трудно, власть — сильнейший наркотик. Если попал в зависимость, излечиться практически невозможно. Верно и то, что власть развращает. Абсолютная власть развращает абсолютно. Она лишает человека чувства меры, ответственности, позволяет доминировать над всеми, демонстрировать свое превосходство, держать все под контролем. Чем дольше человек у власти, тем он «самистее». Единственный авторитет для него — он сам. Главное оправдание — собственная прихоть. Лучший инструмент для достижения своих целей — произвол: превышение полномочий, злоупотребление положением, совершение должностных преступлений. При этом никаких последствий — полная безнаказанность. И остановиться уже невозможно. А лишиться всего этого — самый большой страх. Порой отобрать у человека власть все равно что живьем содрать с него кожу. Потому всеми правдами и неправдами властолюбцы стараются закрепиться в своем статусе навсегда, до конца жизни.

Этим грешили многие. Взять хотя бы Наполеона — выбранный первый консул, ставший пожизненным императором. Так и Машеров, однажды причастившись власти, испил эту чашу до дна. А одним из первых глотков стало членство в партии большевиков.

Сразу отмечу, мой требовательный читатель, что документы, анализируемые в этой главе, есть в свободном доступе[140]. 21 июля 1942 года в жизни Петра Машерова произошло весьма важное событие. В этот день он подал заявление в парторганизацию партизанского отряда имени Щорса. В заявлении было всего два предложения. Но какие!

Две короткие, но достаточно емкие фразы. Они дают четкое представление о политических взглядах двадцатичетырехлетнего Петра Машерова. Если описать коротко, абсолютная приверженность режиму: безоговорочное почитание вождя, полное принятие насаждаемой идеологии, отождествление себя с государством. Еще раз повторюсь, другой дороги для себя Машеров не видел.

Думается, именно с желанием Петра стать коммунистом связано появление докладной записки (о ней шла речь в предыдущей главе) помощника Машерова Сергея Петровского. Она посвящена итогам боевой деятельности партизанского отряда имени Щорса за три месяца с момента создания[141]. Точнее, за период с 19 апреля по 21 июля 1942 года. Причем Петровский очень торопился и ошибочно указал месяц: вместо июля — июнь. Совпадение этих дат не может быть случайным. Донесение С. Петровского было направлено в Совет народных комиссаров БССР, то есть в правительство. Видимо, принимая в свои ряды, партия требовала подтверждения, что кандидат достоин, что за ним стоят реальные дела. И, судя по всему, подтверждение давать должны были третьи лица. Иначе чем объяснить, что авторство записки принадлежит не лидеру отряда, а его помощнику? Вся записка уместилась в полторы страницы печатного текста. Никаких ошеломляющих сведений она не содержала, потому как громкие боевые подвиги отсутствовали. Хотя сказать, что отряд под руководством Машерова бездействовал, тоже нельзя. Помимо мертвого немецкого гауптмана (уверен, мой читатель, что вы не успели о нем забыть), Машеров мог еще предъявить и порешенного немецкого генерала. Конечно, не уровня Гудериана или Паулюса. Да и убил его не лично Петр, а Володя Хомченовский. Но все же генерал есть генерал. И его смерть — заслуга отряда, причем более весомая, нежели сожженные деревянные мосты на сельских дорогах.

Скорее всего, записка была дополнительным аргументом Машерова в попытке заполучить партийный билет. Эта красная книжечка дает очень много прав. Так почему бы за нее не побороться?

В этот же день, 21 июля 1942 года, состоялось партийное собрание партизанского отряда. В партячейке было четыре коммуниста. Двое из них — братья Гигилевы: Петр, начальник штаба, Николай, комиссар отряда — старший политрук Красной армии. Председательствовал капитан М. Ф. Хардин, секретарем был Токленок. Полное имя секретаря, к сожалению, установить не удалось. Но к трагической судьбе этого человека мы еще обязательно вернемся.

С точки зрения правомочности собрание было законным, поскольку согласно уставу партии первичные партийные организации допускалось создавать при численности членов ВКП (б) не менее трех[142]. Одновременно с кандидатурой Машерова были выдвинуты еще две. Их имена неизвестны. Возможно, одним из них был Сергей Петровский, про это говорится в повести «Взрыв на рассвете». Хотя участие С. Петровского в этой процедуре под большим сомнением. Как бывший заведующий партийным кабинетом вероятнее всего он состоял в партии. Другой реальный кандидат на эту роль — Владимир Хомченовский[143]. Третий кандидат — некая девушка-партизанка.

Заявление Машерова рассматривали последним. Об этом говорит тот факт, что две другие фамилии уже были указаны в протоколе о принятии Машерова в качестве кандидатов в члены ВКП (б). А в записке Петровского кандидатами в члены ВКП (б) значится уже три человека. Позволю себе предположить, что это был намеренный ход и такая очередность имела определенное значение. Новоиспеченные кандидаты, вероятнее всего, были личными друзьями Машерова и при необходимости могли замолвить слово за товарища. Конечно, их голос не был решающим, а только совещательным. Но в той ситуации и при имевшихся обстоятельствах даже это было немаловажно.

Устав ВКП (б) 1937 года делил всех желающих стать коммунистами на четыре категории. Первая — промышленные рабочие с производственным стажем не менее пяти лет. Вторая — промышленные рабочие с производственным стажем менее пяти лет, сельскохозяйственные рабочие, красноармейцы из рабочих и колхозников и инженерно-технические работники, занятые непосредственно в цеху или на участке. Третья — колхозники, члены кустарно-промысловых артелей и учителя начальной школы. И четвертая — остальные служащие.

Если относить Машерова к категории красноармейцев, он должен был представить пять рекомендаций членов партии. Рекомендации могли давать только коммунисты не менее чем с пятилетним партийным стажем. При этом кандидатский стаж в партийный не засчитывался.

Однако считать Машерова красноармейцем не приходится. Во всех документах той поры (например, в докладной записке С. Петровского, характеристике, данной руководством отряда имени Сталина) он фигурировал как учитель. И значит, относился к третьей категории. А перед оными задача стояла более сложная. Для приема в партию они должны были к пяти рекомендациям членов партии дополнительно приложить рекомендацию представителя политотдела машинно-тракторной станции или райкома.

Рекомендации строго проверялись первичной партийной ячейкой. Рекомендующие несли ответственность за своих протеже. Неосновательность в этом вопросе грозила партийными взысканиями. Высшей степенью наказания было исключение из партии, что для коммуниста того времени приравнивалось к политической смерти — при Сталине изгнанник и помышлять не мог о возвращении в структуры власти.

Не остается никаких сомнений, что Машерову рассчитывать на пять рекомендаций не приходилось, ибо в отряде было всего четыре коммуниста. Но стать коммунистом ему очень хотелось. А потому никакие требования его не остановили.

Рекомендации Машерову дали Михаил Филлипович Хардин, член ВКП (б) с 1939 года, и Петр Егорович Гигилев, член ВКП (б) с 1940 года, а также Россонский райком комсомола, которым руководил Давид Лейбович Задов.

Рекомендация РК ЛКСМБ приравнивалась согласно партийному уставу к двум рекомендациям членов партии. А значит, если учесть, что рекомендации Хардина и Гигилева не имели юридической силы, поскольку у них не было пятилетнего партийного стажа, из пяти требуемых рекомендаций у Машерова были только две (по факту одна — Россонского райкома комсомола, которая считалась за две). Стоит отметить, что родной брат Петра Гигилева, комиссар отряда имени Щорса Николай Гигилев, выступать рекомендующим не стал. Он имел звание старшего политрука и очень хорошо знал партийный устав.

Тем не менее собрание первичной партийной организации проголосовало за. В протоколе указывается:

А 10 августа 1942 года Россонский подпольный райком ВКП (б) утвердил решение первичной партийной организации отряда имени Щорса о принятии Машерова кандидатом в члены партии. Именно такой порядок — через утверждение — предусматривал партийный устав.

Среди сохранившихся документов того времени есть еще и характеристика на Петра Машерова. В качестве лиц, ее подписавших, значатся командир отряда имени Сталина старший лейтенант Р. А. Охотин, комиссар отряда, первый секретарь подпольного Россонского райкома партии В. Я. Лапенко и начальник штаба этого отряда П. Е. Рубис. В ней, в частности, сказано:

Однако такую характеристику нельзя назвать рекомендацией в чистом виде. Кроме того, в ней отсутствует оригинал подписи командира бригады старшего лейтенанта Охотина, члена ВКП (б), зато стоит подпись начальника штаба Рубиса, который сам был только кандидатом[144]. То есть с юридической точки зрения этот документ ценности не имел, если рассматривать его как коллективную рекомендацию. Ну что ж чего Петр Машеров хотел — того добился. Правда, с грубейшим нарушением устава Коммунистической партии СССР.

Кстати, в Россонском музее боевого содружества хранится целый цикл занятных карандашных рисунков, посвященных Петру Машерову. Они были созданы художником Сергеем Романовым в 1981 году, уже после смерти Петра Машерова. На одном из них, судя по всему, изображено партийное собрание 21 июля 1942 года.

Если верить рисунку, заседание первичной партийной организации отряда имени Щорса проходило в белорусской хате, так как на заднем плане изображена каменная печь. Присутствовало там семь человек. Шесть человек одновременно подняли руку вверх — голосуют. Машеров же застыл в ожидании. За столом сидит девушка — секретарь. Она держит перьевую ручку — на столе стоит чернильница. (На самом деле выписка из протокола этого собрания, которая хранится в Национальном архиве Республики Беларусь, написана карандашом.) Кроме Машерова на рисунке можно распознать братьев Гигилевых. Они были военнослужащими, поэтому изображены в военной форме с пилотками на голове. Судя по рисунку, за Машерова голосовало сразу шесть человек: четыре коммуниста и два вновь принятых кандидата. Однако голоса кандидатов нельзя приравнивать к голосам коммунистов, они были совещательными, а не решающими. Получается, художник сильно нафантазировал.

Иными словами, даже с большой натяжкой нельзя считать, что принятие Петра Машерова кандидатом в члены партии было правомочным. Стать полноценным коммунистом Машеров сможет только во второй половине июля 1944-го. А эти два года (таков кандидатский стаж), как и всякий порядочный кандидат, он согласно уставу партии должен, образно говоря, стоять в очереди за партбилетом. Однако и это правило устава будет нарушено, что вызовет резкое неприятие со стороны партийных функционеров.

В последующем партийные органы ЦШПД, БШПД и Витебский обком КПБ (б) будут оспаривать правомочность принятия Машерова в партию.

Итак, подведем итог. Машеров был утвержден кандидатом в члены ВКП (б) Россонским подпольным РК КПБ (б) 10 августа 1942 года. В члены ВКП (б) — досрочно подпольным Мядельским РК КПБ (б) 25 декабря 1943 года. Это решение было подтверждено Вилейским горкомом КПБ (б) постановлением от 11 ноября 1944 года[145]. Именно с последней даты Петра Машерова можно считать коммунистом. Вилейским горкомом хотя бы для проформы был соблюден двухлетний кандидатский стаж Машерова. В сущность и количество рекомендаций при избрании Машерова кандидатом, данных Машерову в 1942 году, судя по всему, велено было не вникать. Распорядиться на этот счет в то время мог только один человек — первый секретарь Вилейского обкома КПБ (б) Иван Климов. Политическая же карьера Машерова начнет бурно развиваться гораздо раньше.

Полисемия (наверняка, мой эрудированный читатель, вы знаете о таком языковом явлении) — это способность слова иметь несколько значений, исторически обусловленных или взаимосвязанных по смыслу и происхождению. Возьмем хотя бы слово «дерзкий». В современном языке оно чаще носит негативный оттенок — непочтительный, грубый, наглый, вызывающий. К примеру, дерзкий взгляд или дерзкий тон. Однако это второе значение, и употребляется оно сравнительно недолго, всего лишь несколько веков. Первоначально же дерзкий — полный жизни, отважный, решительный, пренебрегающий опасностью, сопротивлением, противодействием, то есть смело выступающий навстречу врагу.

Именно этой самой дерзости, считали в ЦШПД, недостает партизанам. И обозначили направление, в котором они должны были дерзко сконцентрировать свои усилия, — выведение из строя коммуникаций.

В военное время важную роль играли железные дороги. Их общая протяженность на белорусской территории составляла более пяти тысяч семисот километров. А это и значительное число станций, и больше пятисот железнодорожных мостов. Именно мосты были той мишенью, которую ставило на поражение партийное и военное руководство.

Кстати, в одной из книг со ссылкой на боевых соратников Петра Машерова высказывалось мнение, что высокое звание Героя Советского Союза Машеров получил за дерзкую и важную в стратегическом отношении операцию по взрыву железнодорожного моста в городе Дриссе (Верхнедвинск). Вот дословная цитата:

Читается, будто бы Машеров непосредственно руководил этой операцией, лично доставлял взрывчатку и подрывал мост. Но это совсем не так. Что нисколько не умаляет значимости операции. А потому о ней стоит рассказать подробнее. Безусловно, Петр Машеров знал, что в Москве, в ЦШПД, которым руководил лидер КПБ (б) Пантелеймон Пономаренко, ценят дерзость и масштабность операций[147]. Четыре деревянных мостика на сельских дорогах, сожженные партизанами Машерова за два месяца существования отряда, не тот результат, который от него ждут. Однако опыта проведения крупных операций у Машерова не было и быть не могло. Нападение на машину гауптмана никто всерьез не принимал. Да, тогда они одержали победу, но не уменьем, а числом. Против троих (по некоторым сведениям — четверых) немцев в легковушке целых четырнадцать нападавших. Численное соотношение сил — четыре с половиной к одному. При этом на стороне нападавших — пулеметы и фактор внезапности. И даже в таких комфортных условиях Петр умудрился получить серьезное ранение.

Конечно, Машеров и его товарищи задумывались о серьезных боевых операциях. Но уверенности в собственных силах не хватало. Да и возможные потери пугали. Это следовало из упоминаемой ранее записки в СНК БССР заместителя Машерова Сергея Петровского. Он указывал:

А ведь речь в ней шла всего лишь о ликвидации моста на автомобильной дороге, которая была гораздо менее загружена. Тем не менее партизанам удалось провести операцию по взрыву железнодорожного моста через реку Дриссу. Она была задумана и организована как классическая. В своей монографии П. Пономаренко приводит ее в качестве образцовой[149]. Описывалась эта операция многократно. Впервые она упоминается в докладной записке командира партизанской бригады «За Советскую Белоруссию» капитана Андрея Петракова Западному штабу партизанского движения. Эта записка также подписана комиссаром бригады старшим политруком Александром Романовым[150]. На основании дневника Александра Романова подробнейшие сведения об этой операции приводит министр госбезопасности БССР генерал-лейтенант Лаврентий Цанава[151]. Еще более детально рассказывает о ней сам Александр Романов[152]. Достаточно подробно также описал эту диверсию непосредственный участник Геннадий Ланевский[153]. Отдельные факты приводят в своих воспоминаниях В. Шуцкий и А. Петраков[154]. Со слов Петра Машерова пересказал эту историю С. Аслезов[155]. Опираясь на различные источники информации, постараюсь максимально полно восстановить картину.

Решение взорвать мост созрело у руководства партизанской бригады «За Советскую Белоруссию», куда входил отряд Петра Машерова, в конце июля 1942 года[156]. Железная дорога Полоцк — Двинск (Даугавпилс) имела два пути. Движение по ней было двунаправленным: на фронт и с фронта. Дорога эта была одной из основных стратегически важных железнодорожных магистралей. А в последнее время активность на ней особенно усилилась — проходило до трех поездов в час[157]. Или максимум семьдесят два железнодорожных состава. По данным партизан, мост у деревни Бениславской был металлический, двухпутный, четырехпролетный длиной сто двадцать метров (по другим сведениям, сто десять), на высоких массивных железобетонных опорах. Его охраняла рота солдат в количестве семьдесят человек. Они находились в казарме и караульном помещении. Эти сооружения размещались на левом берегу реки метрах в ста от моста. Постоянное дежурство несли четверо часовых. Непосредственно на мосту было установлено четыре пулемета. В случае опасности блиндажи и огневые точки солдаты занимали по тревоге. Подходы к мосту были обнесены проволочными заграждениями в два ряда и частично заминированы. Близлежащие немецкие гарнизоны располагались: в сторону Полоцка, станция Борковичи — в семи километрах от моста (сто двадцать человек), в сторону Двинска, станция Свольно — в одиннадцати километрах (порядка шестидесяти человек). Кроме того, противник мог получить подкрепление со станций Боровуха-1 — до пятисот человек и Дрисса — до двухсот. Эти станции находились на расстоянии от моста двадцать — двадцать пять километров.

За короткое время, с 25 по 29 июля 1942 года, диверсионные группы бригады спустили с этой дороги три поездных состава с продуктами и военными грузами, в одном составе повредили паровоз. Однако железная дорога по-прежнему функционировала.

После тщательной подготовки командование бригады приняло решение уничтожить мост и вывести из строя прилегающие участки железной дороги протяженностью от двенадцати до двадцати километров. Осмотреть объект руководство отправилось лично. Заодно проверили готовность отрядов.

К 3 августа 1942 года штаб бригады завершил подготовку операции по разгрому гарнизона «Платформа Бениславская» и уничтожению железнодорожного моста через реку Дриссу. К ее проведению привлекалась артиллерийская батарея, а также Освейская и Дриссенская группировки партизанских отрядов бригады «За Советскую Белоруссию». Всего к участию в операции предназначалось триста двадцать партизан и соответствующее вооружение, включая противотанковые пушки. Всего в операции принимали силы из шести партизанских отрядов. Отряду имени Щорса было приказано в количестве шестьдесят человек (а это две третьих личного состава), взяв пропитание на три дня и не менее ста килограммов тола, в назначенное время выйти в район боевой задачи.

Командир бригады Андрей Петраков составил план операции, определил места огневым средствам, исходные рубежи отрядов, разработал план их взаимодействия в бою. При этом учитывались и плотность движения составов — свыше шестидесяти пар поездов в сутки, и наличие охраны — не только в районе моста, но и на бронепоезде, и присутствие гарнизонов на близлежащих станциях Свольно и Борковичи.

Группы прикрытия на расстоянии двадцать километров должны были перерезать железнодорожное полотно, уничтожить связь и по сигналу подорвать рельсы. Это исключило бы оперативную помощь по железной дороге.

Со стороны Свольно засаду устраивал отряд имени Фрунзе.

В районе Борковичей левый фланг прикрывал отряд имени Калинина. В центре боевого порядка находились три отряда: имени Щорса, Захарова и Сергея. Перед ними стояла задача нанести удар по платформе Бениславская и ликвидировать охрану моста.

С началом боя по реке должен был спуститься плот со взрывчаткой и саперами под руководством Петра Мандрыкина. Подобравшись к мосту, они должны были заминировать его и подорвать. Самое важное задание было поручено лучшему подрывнику бригады. В резерве оставался отряд «Бесстрашный». Общее руководство действиями ударной группы, состоящей из бойцов трех отрядов, было возложено на Петра Машерова.

Все отряды 3 августа к 12.00 подтянулись к месту сбора, назначенному в деревне Рудне. Деревня находилась в восемнадцати километрах от моста, в лесистой местности, и целиком контролировалась партизанами. Здесь каждому командиру поставили конкретную задачу, объявили маршруты движения к месту боевых действий и обратно, передали пароли и условные сигналы.

Через шесть с половиной часов, в 18.30, все отряды выстроились в колонны и двинулись в заданном направлении. Люди шли пешком, пушки везли в конной упряжке, станковые пулеметы и боеприпасы — на телегах. Через восемь километров, в деревне Зябки (в десяти километрах от линии железной дороги), устроили большой привал — ждали наступления темноты. Дальше основная и вспомогательные (сковывающие) группы разделились. У каждой был свой маршрут. Выступили в 22.00. Безопасность передвижения отрядов обеспечивали группы разведки. Они предварительно оцепили все деревни и вынудили хозяев частных подворий загнать всех собак по домам, чтобы те лаем не насторожили немцев. По проселочным дорогам передвигались маскируясь.

На исходные позиции, находившиеся примерно в шестистах метрах от моста, основная группа вышла к 2 часам ночи. Время до начала операции ушло на подготовку: рекогносцировку, объяснение задач, размещение огневых средств и отрядов на позициях по плану операции. Наступление должно было начаться в 4.15 утра. Однако все пошло не совсем так, как планировалось.

Стало светать. Командир бригады Петраков и комиссар Романов лежали на опушке леска. Туман постепенно рассеивался, сквозь дымку уже просматривался мост и вышагивающий по нему часовой. В это время раздались два взрыва слева и справа от моста: группы прикрытия рвали полотно. Почему так рано — неизвестно. Надо полагать, на то были серьезные причины.

Петраков не пожалел крепкого словца в адрес поспешивших подрывников. «Ну ведь ясно было сказано: с первыми артиллерийскими выстрелами! И плот где-то застрял! Связные! Передать артиллеристам: открыть огонь!»

Зато артиллеристы порадовали командование. В артподготовке к нападению на мост были задействованы две пушки. Они влепили первые снаряды в караульное помещение и казарму — прямое попадание. В казарме началась паника. Артподготовка длилась десять минут. Однако желанного результата она не дала. Немецкие доты были непробиваемы. С боеприпасами у немцев проблем тоже не было. Они поливали наступавших партизан свинцовым огнем.

После артиллеристов в бой вступила основная — ударная — группа. Партизаны Петра Машерова, около сорока человек, рванули вперед, залегли и сосредоточили огонь по немцам, выбегающим из помещений. Взвод Овсянникова, тридцать человек («сергеевцы»), поддержал их атаку, но тоже залег, остановленный плотным огнем врага. Немецкие пулеметы из дотов не давали поднять головы. Появились первые раненые и убитый. Среди раненых был и… да-да, мой читатель, Машеров. Он, как всегда, находился в первых рядах, а первые чаще всего и попадают под раздачу. Но других вариантов у Петра не было. 21 июля он подал заявление о приеме в ряды ВКП (б). Заявление пока не утвердили. Тут хочешь — не хочешь нужно активничать.

А бой продолжался. К комбригу подбежал посыльный партизан Щуплецов, снайпер, на его счету в этом бою уже было шесть убитых немцев. В его задачу входило прикрывать подрывников на плоту с толом. «Товарищ капитан, — задыхаясь, обратился он, — плот плывет, но немцы ведут по нему прицельный огонь». Это был один из самых напряженных моментов боя. В один миг все приготовления могли пойти коту под хвост.

Комиссар бригады Романов поднял бинокль. Оптика приблизила плот, плывущий к мосту. Петру Мандрыкину и двум саперам ничего другого не оставалось, как прятаться от вражеских пуль за ящиками… с толом[158]. Тут же сориентировавшись, Романов скомандовал: «Уничтожить немцев за железнодорожным полотном. Весь огонь снайперов — на них». Бой затягивался. Это не входило в планы командования. Окончательно рассвело. Вот-вот к немцам могла подоспеть помощь. Они не сдавались. Наступал решающий момент. К этому времени Петракову только и оставалось, что ввести в бой резерв — отряд «Бесстрашный» в количестве двадцать пять человек под командованием С. Бубина. Все ребята там были оборотистые, с фронтовым опытом. Они смело ринулись в атаку. Их порыв поддержали остальные партизаны. Вот они уже у моста. Закипела рукопашная схватка. К 5.30 сопротивление немцев было сломлено. Плот потихоньку подплыл к центральной опоре. Именно она была выбрана по совету комиссара бригады в качестве объекта для взрыва. Он же предложил способ доставки тола — на плоту. Саперы торопливо навешивали взрывчатку, протягивали огнепроводный шнур. На это у них ушло почти полчаса. Вскоре они пустили вверх красную ракету, что означало — мост заминирован, и устремились прочь. Полдела было сделано. Ждать осталось считанные минуты. В 6.00 прогремел взрыв. Средняя опора моста и оба пролета, каждый длиной пятьдесят метров, рухнули в реку. Это была победа.

Командир бригады Петраков крикнул: «Связные, две красные ракеты! Передать всем: отход!»

Результаты боя впечатляли. Он длился два часа. Был уничтожен мост длиной сто двадцать метров. Немецкий гарнизон, охранявший мост, погиб. Одновременно с атакой на мост из пушки и пулеметов была обстреляна станция Борковичи и находящиеся там поезда, взорваны железнодорожные пути в четырех местах, порвана телеграфно-телефонная связь в трех местах. Всего было истреблено более восьмидесяти немцев. Взяты трофеи. Партизаны обошлись малой кровью: убитых — один, Евграф Огурцов, легкораненых — два, Машеров и Шуцкий. Здесь Романов лукавил. Последний был ранен дважды. Второе ранение было тяжелым. Что примечательно, все трое были из отряда имени Щорса, то есть отряда под командованием Петра Машерова. Это говорит об определенной активности именно этого отряда.

Движение по железной дороге было полностью остановлено. На восстановление моста немцы потратили свыше двух недель. Только через шестнадцать суток, 20 августа, противник открыл однопутное движение по шпальной клети. Но пропускная способность снизилась с шестидесяти до восьми эшелонов в сутки[159]. Взрыв моста имел важное оперативное значение для Калининского и Западного фронтов, и вышестоящее командование решило представить отличившихся к наградам.

Нашлись из высшего партийного руководства ЦК КПБ (б) и такие, кто пожелал приобщиться к значимой военной операции, записав ее себе в актив. О личном вкладе в эту операцию по докладу секретаря Россонского райкома КПБ (б) В. Лапенко рапортовал секретарь Витебского подпольного обкома КПБ (б) И. Стулов. Начальник БШПД Петр Захарович Калинин утверждал, что решение на уничтожение моста принималось специальным постановлением ЦК КПБ (б). Якобы четыреста килограммов тола собирали всем миром, а доставили партизанам на самолете.

Вообще надо сказать, что сведения об этой операции весьма разнятся. Например, начальник оперативного отдела БШПД А. Брюханов в своих воспоминаниях пишет предельно кратко:

Довольно странно, что он выделяет только отряд Машерова. Тем более что последний так и не смог решить поставленную перед ним задачу. Брюханов не называет также ни командира бригады, ни комиссара, непосредственно руководивших этой операцией, ни главного подрывника. Но это вполне объяснимо. Книга воспоминаний издавалась в Минске в 1980 году. Так что, скорее всего, такая позиция продиктована желанием угодить хозяину БССР, коим в то время был Петр Машеров.

Достаточно подробно о тех событиях поведал П. Пономаренко. Причем со ссылкой на данные противника. Так, командующий тылом немецкой группы армий «Центр» сообщал, что в ночь с 3 на 4 августа 1942 года партизанский отряд численностью двести человек совершил нападение на железнодорожный мост в районе деревни Бениславская. Охрана моста, состоящая из двух унтер-офицеров и пятнадцати рядовых 824-го охранного батальона, понесла большие потери, но не смогла воспрепятствовать взрыву моста. В результате взрыва движение по железной дороге было прекращено самое малое на три недели[161]. На самом деле, как утверждает тот же П. Пономаренко, всего в операции участвовало триста двадцать человек. Причем они были разделены на три группы, и часть из них решала другие боевые задачи на станции Борковичи и в направлении станции Свольно. А значит, нападавших непосредственно на мосту было значительно меньше. Давайте считать. Ударная группа: сорок человек из взвода Машерова, тридцать «сергеевцев», двадцать пять человек из отряда «Бесстрашный» — всего девяносто пять. На плоту — три подрывника. Два орудия обслуживали человек десять плюс несколько пулеметчиков и снайперов. Руководили операцией двое — Петраков и Романов. Связные — максимум пятеро. Итого сто десять — сто двадцать человек, пусть сто пятьдесят — с разведкой и вспомогательными силами.

Судя по всему, немцы завысили количество нападавших на мосту. Но, скорее всего, и партизаны «поиграли» с цифрами. По немецким данным, мост охраняло семнадцать человек, по сведениям партизан — семьдесят. Разница более чем в четыре (!) раза. При этом в документальной повести, написанной со слов Петра Машерова, указывается, что двум гитлеровцам все же удалось спастись.

На самом деле все эти цифры не имеют большого значения. Желание одних приукрасить победу, а других приуменьшить потери — абсолютно естественно. Главное в этой истории — результат. Его же признают и называют обе стороны: мост взорван и движение на железной дороге прекращено.

Однако если лукавили немцы, то лукавили и партизаны. Общий результат операции в целом тоже был приукрашен. Вот как он описывается непосредственным участником боя Геннадием Ланевским:

То есть была повреждена только левая колея, правая продолжала функционировать. Если раньше за сутки проходило тридцать вражеских эшелонов, то сейчас, как сообщили связные, через реку гитлеровцы пропускали только шесть — восемь. Собственно, если бы операция была успешной на сто процентов, то зачем тогда командованию бригады понадобились бы попытки ее повторить, чтобы разнести мост вдребезги[163]? Вторая попытка, кстати, провалилась. Одним из первых подробно в печатном издании рассказал об этой операции министр госбезопасности БССР Лаврентий Цанава в 1951 году[164]. Несмотря на то что в более чем тысячестраничном томе ей отведено более восьми страниц, фамилия Машерова в этом рассказе не упоминается совсем. А для нас как раз важно, как показал себя в этом бою именно наш персонаж. Только анализ его действий позволяет сделать вывод, правильно ли мыслили его соратники, когда утверждали, что именно за этот бой он получил звание Героя Советского Союза.

Итак, операцию спланировал штаб партизанской бригады. Непосредственно руководили ею командир Андрей Петраков и комиссар бригады Александр Романов. Количество участников операции в три — три с половиной раза превосходило численность личного состава отряда имени Щорса, который возглавлял Петр Машеров. Взвод отряда Машерова входил в состав ударной группы, но решающий удар нанесли бойцы «Бесстрашного». Именно они в рукопашной схватке победили немцев.

Главный биограф Петра Мироновича С. Антонович отвел этому эпизоду в своей книге всего два коротких абзаца с основной мыслью — Машеров был легко ранен[165]. Более подробно написал об этой подрывной операции В. Якутов. Однако и в его документальной повести существенных сведений о том, как проявил себя Машеров, нет. Возглавил своих партизан в бою, получил ранение в руку, вся гимнастерка была залита кровью — и на этом все. А вот что рассказывает о ранении Машерова в этом бою очевидец Геннадий Ланевский:

Сложно сказать, когда точно был ранен Петр Машеров. Но, если учесть, что бой длился два часа, он присутствовал непосредственно на передовой в этом сражении порядка полутора часов.

После ранения Машерова командир взвода В. П. Шуцкий тут же взял командование на себя:

Итак, в самый решающий момент боя Петр Машеров на мосту отсутствовал, в рукопашном бою не участвовал, поскольку был легко ранен. В это время силами отряда имени Щорса сначала командовал Владимир Шуцкий, а после второго ранения Шуцкого — Петр Гигилев. Кроме того, примерно через полтора часа после начала боя Петр Машеров тоже отлучался с передовой, на это указывает командир бригады Андрей Петраков. Он пишет:

И все же сравнение между Машеровым и Шуцким в данном случае не в пользу первого. Шуцкий, тоже будучи раненным в руку, не покинул место сражения, а Машерова увели, и он позволил это сделать.

Но вернемся к главному результату. Какими бы ни были реальные цифры, эту победу можно назвать дерзкой.

Похоже, правилом о том, что ложь должна быть наглой и ошеломляющей, руководствовались обе противоборствующие стороны. Один из организаторов операции по взрыву моста Александр Романов написал в своих воспоминаниях:

Подтверждается эта информация и в документальной повести С. Аслезова, которая была написана со слов Машерова:

Несомненно, эта победа была дорога Машерову[169]. Он неоднократно бывал в тех местах. Когда начинали работу над знаменитым фильмом Элема Климова «Иди и смотри», Машеров неожиданно вместе со съемочной группой улетел на Витебщину[170] — показать, где партизанил, какой мост взрывал. Во время его правления там даже установили небольшую стеллу в память о тех событиях. Только вот надпись на ней свидетельствует о нескромности Петра Мироновича. Или об угодничестве людей, ее оформлявших. В списке героев Машеров занял третье место: Петраков А., Романов А., Машеров П., Мандрыкин П. Главный подрывник оказался четвертым в списке, а имена других руководителей партизанских отрядов, принимавших участие в том бою, и вовсе «забыли» указать. В то же время Ланевский отмечает героизм в этом бою командира Сергеевского отряда Ивана Овсянникова, который был позже расстрелян своими же. Ни один из вышеназванных лиц, кроме Машерова, не стал Героем Советского Союза. А значит, предположение о том, что Машеров именно за этот бой был представлен к званию Героя, неверно. Эта история о взрыве моста стала легендарной, она передавалась из уст в уста. И через шестьдесят лет в ней осталось лишь два главных героя: командир Петр Машеров и главный подрывник Степан Голубьев (а не Петр Мандрыкин).

Вот так ее рассказывали в 2008 году:

Как говорится, без комментариев… Или так рождаются мифы.

И напоследок хотелось бы привести несколько красноречивых цифр (см. таблицу).

Итак, если верить данным командующего тылом немецкой группы армий «Центр», в этой операции на железнодорожном мосту сражалось двести партизан против семнадцати человек охраны. На счету партизан были две пушки, пулеметы, снайперы и так далее. Соотношение живой силы, если округлить, — двенадцать партизан против одного немца. Вот уж действительно, «классическая» победа. А не верить данным немецкой стороны у нас нет оснований.

Мама — самое дорогое для каждого человека существо. Ее любовь ничем не измерить. С первых дней мама окружает нежностью и заботой, оберегает от проблем, защищает от невзгод. Самые теплые, самые лучшие воспоминания детства всегда связаны с мамой. В моем сердце навсегда останутся воскресные дни. Мама любила баловать нас с сестренкой блинами. Занятий нет — торопиться в школу не надо. Утром мы еще спим, досматривая волшебные сны, а из кухни уже доносятся аппетитные запахи. Каждый раз что-то новенькое. Блинчики с мясом, со сметаной, с творогом, маслом, медом, клубничным вареньем, со сгущенкой… изредка с шоколадом. Добавки отличались, но основа была всегда одна и та же — приготовленные с любовью, тонкие, золотистые, поджаристые «солнышки», как мы их ласково называли. Они были горячими, с пылу с жару. И мы с нетерпением ждали, когда наструганный на крупной терке шоколад расплывется по ним — и на солнце бывают пятна. Ох уж этот незабываемый вкус далекого детства!..

Вне всяких сомнений, в жизни Петра Машерова его мать Дарья Петровна Ляховская тоже занимала одно из главных мест. Ни отец, ни жена, ни брат, ни даже собственные дети для него не были настолько важны. Очень сильный акцент на взаимоотношениях сына и матери в книге воспоминаний делает родная сестра Машерова. С невероятной теплотой вспоминает детские годы Ольга Пронько. Да и в других биографиях этому отведено достаточно места. Дарья Петровна всегда поддерживала Петра, лучший кусок она всегда берегла для него — своего самого любимого ребенка. Из всех детей именно за него она больше всего тревожилась, ведь очень живой и вспыльчивый Петр нередко проявлял слабость.

Активность партизан, действовавших в Россонском и сопредельных с ним районах Витебской области, летом 1942 года не могла остаться незамеченной. Время от времени они наносили болезненные удары по живой силе и коммуникациям противника. Взрыв железнодорожного моста через реку Дриссу, в результате которого движение поездов было заблокировано более чем на две недели, показал, что партизаны не только освоились в районе, но и начали диктовать свои условия. Напомню, по сведениям первого секретаря Россонского подпольного райкома партии В. Лапенко, к июлю 1942 года на этой территории находилось около десятка партизанских отрядов. Терпеть наглость «лесных разбойников» немецкое командование не могло. Непринятие мер и дальнейшее попустительство могло означать только одно — слабость новой власти. А этого нельзя было допустить.

События развивались стремительно. 4 августа 1942 года партизаны взорвали мост. Через некоторое время мать Машерова была арестована, а уже 9 сентября 1942 года — расстреляна[172]. Существует несколько версий тех событий. Наиболее подробно они изложены в документальной повести, написанной Станиславом Аслезовым со слов самого Машерова, и в документальной повести за авторством сестры Петра. Еще в годы войны Ольга Пронько получила письмо от своей одноклассницы по россонской школе. Та рассказывала в нем о судьбе Машеровых, оставшихся на территории, захваченной врагом.

Ольга, ссылаясь на это письмо, пишет:

Сейчас уже невозможно проверить, был ли действительно на берегу россонского озера сарай и прятался ли в нем таинственный старик. Примечательно, что в этих воспоминаниях имя одноклассницы тоже не упоминается. Хотя, если источник информации известен, почему бы его не назвать? Не находите, мой требовательный читатель, все это заставляет сомневаться в достоверности изложенного?

Позже Ольга старалась узнать самые мельчайшие подробности о последних днях жизни матери. Ей удалось встретиться с сокамерницей Дарьи Петровны Татьяной Георгиевной Симоненко (в замужестве Бритиковой). Кстати, в годы войны Симоненко была членом россонской подпольной организации, а затем партизанкой в отряде Дубняка. И вот что Ольга узнала.

Татьяну Симоненко арестовали в то же время, что и мать Петра. Когда ее втолкнули в камеру, она увидела там Дарью Петровну Ляховскую, Прасковью Яковлевну Дерюжину и еще десять-двенадцать человек, ей не знакомых. Дарья Петровна подошла к Татьяне и стала рассказывать ей притчу о том, что никогда нельзя впадать в отчаяние — после тяжелейших невзгод человек обретает счастье. Этой притчей Дарья Петровна поддержала молодую подпольщицу. А потом, когда Прасковья Яковлевна Дерюжина стала наизусть читать стихи, мать Машерова подсела к Тане и прошептала: «Они о нас ничего не знают, только подозревают. Не выдавай себя, здесь есть чужие люди…». Уточнения кто именно является чужаками не последовало.

А после этого, уже в который раз, Дарью Петровну вызвали на допрос. После допроса она вернулась «страшно избитая, на плечах было сплошное кровавое месиво, она еле стояла на ногах, но держалась мужественно».

О. Пронько пишет:

Татьяна Симоненко утверждала, что этими советами Дарья Петровна спасла ей жизнь, и не только ей.

Ольга отмечает:

Наступили последние дни жизни узников: в 4 часа утра 9 сентября 1942 года первую из камеры вывели Дарью Петровну. Она шла спокойно, не показывая своих физических и душевных мук. За ней вывели Прасковью Яковлевну Дерюжину (мать троих детей — семи, пяти и трех лет). Собрав волю в кулак, женщины запели «Варшавянку».

Из других камер вызвали П. Я. Петровскую, Ф. Н. Масальскую, семью Езутовых (отца, мать и двух дочерей, младшей Глаше было всего тринадцать), М. Е. Тищенко. Все вышли в коридор, но там не было ни слез, ни просьбы о пощаде, там звучала «Варшавянка».

Всех вели по берегу озера. Немцы торопились покончить с узниками до рассвета, без свидетелей (но свидетели были). Перед расстрелом всех связали за руки колючей проволокой. Раздался залп — и в яму с мутной водой стали падать и мертвые, и живые…

Через несколько лет после войны Ольга ездила в Россоны. Ей показали тюрьму (красивый кирпичный дом помещика Гласко), где сидели в подвале подпольщики, тропинку вдоль озера, по которой шла в последний раз в жизни ее мать.

Однако вернемся к аресту Дарьи Петровны. Есть и другое достаточно детальное его описание. Дал его со слов самого Машерова писатель С. Аслезов в книге «Взрыв на рассвете», а затем оно продублировано в документальной повести Якутова[173]. Повторять его в подробностях смысла нет. Но на одном нюансе остановиться стоит. По этой версии, немцы провоцировали Дарью Ляховскую, предлагали отпустить ее домой и затем использовать в качестве наживки, чтобы арестовать Петра, который, несомненно, поспешит на встречу с матерью. В целом версии не расходятся. Но одна деталь настораживает. Ольга Пронько в своей книге несколько раз повторяет, что мать никого не выдала. И если изначально и мысли об обратном не возникает, то, чем чаще Ольга настаивает на невиновности, тем больше вопросов появляется. Давайте попытаемся все проанализировать.

В камере, куда втолкнули Татьяну Симоненко, было двое знакомых ей людей — Дарья Ляховская и Прасковья Дерюжина плюс десять-двенадцать незнакомцев. Отца, мать и старшую сестру Глаши Езутовой держали в соседней камере.

Если исходить из надписи на памятнике, на берегу россонского озера было расстреляно девять человек: Дарья Петровна, П. Я. Петровская (Фруза, жена Сергея Петровского), П. Я. Дерюжина, трое Езутовых — Савелий Иванович, Е. И. и Глаша Савельевна, Ф. И. Масальская (та самая, в доме которой прятался Машеров после первого ранения), А. С. Емельянова, М. Е. Тимощенко (в других источниках Тищенко).

Значит, как минимум четверо арестованных уцелели либо их расстреляли, но фамилии на памятнике не указаны. Это три партизанские связные: старшая дочь Езутовых (ее имени по неизвестной причине не называют), Татьяна Симоненко, Нина Шалаева (ее отправили в полоцкую тюрьму, но уже в октябре она вернулась в партизанский отряд Машерова) и бургомистр Россон Василий Рогач.

Два человека в списке арестованных вызывают особый интерес — Ф. И. Масальская и В. Рогач.

Среди родственников Масальской партизан не было. Но в ее доме, как вы помните, после ранения прятался Машеров. Иными словами, она была арестована и расстреляна именно за то, что укрывала раненного Петра. И здесь принципиален вопрос: кто мог об этом знать? Собственно Машеров. Знала дочь Масальской, под чьей кроватью прятался партизанский командир, но ее не было в списке арестованных. Мать Машерова. Любимая девушка Машерова Полина Галанова. Военнопленный врач Федиков, который помогал Петру по просьбе Полины. Сама старшая Масальская. Но не в ее же интересах было оговаривать саму себя. Тогда кто мог это сделать, кто был провокатором, кто выдал? Вопрос остается открытым. Не имея доступа к военным немецким архивам, на него невозможно ответить точно. Однако тень сомнения все же есть. И ложится эта тень благодаря стараниям дочери на Дарью Петровну. Возможно, ларчик открывается просто. Жителей в Россонах было не так уж много. И вычислить того, кто ушел в партизаны, не составляло особого труда. Тем более если этот кто-то сначала работал на немцев…

Весьма осведомленным человеком среди арестованных был бургомистр Василий Рогач. В списке расстрелянных на памятнике его имени нет. Дата смерти этого человека, к сожалению, мне не известна.

А за что был арестован Рогач? Согласно официальной версии немцы упрятали его в тюрьму по подозрению в связях с партизанами. Это на самом деле имело место. Абсолютно точно, будучи раненным, Петр Машеров встречался с Василием Рогачем[174]. Последний не чуждался добрых дел. К примеру, он помог еврейке из Клястиц. Выбравшись из россонского еврейского гетто, она решила, что самый простой способ спасения — сменить фамилию. С подругой они отправились к бургомистру, который до войны работал учителем в школе и знал их лично. Он выдал женщине справку на фамилию супруга. Так чудесным образом Савл превратился в Павла: Вера Рабинович (еврейка по происхождению) в одно мгновенье стала русской — Верой Тереховой[175]. И это позволило ей уйти в деревню Прохорово к родителям мужа. Собственно говоря, с правовой точки зрения в действиях Василия Рогача не было никаких нарушений. Он всего лишь выдал документ, который должен был выдать, не более того. Другое дело, что, зная еврейское происхождение Веры, бургомистр мог этого и не делать. Не вызывает сомнений, что именно Василий Рогач пошел навстречу Дарье Ляховской и легализовал ее сына в Россонах после побега из немецкого плена. Изначально он предлагал должность директора Россонской школы именно Петру Машерову. Об этом со слов самого Машерова писал в 1978 году в книге «Срока у подвига нет» Н. Масолов[176], тот самый автор, который сделал литературную запись воспоминаний Р. Инсафутдинова.

По своей должности Василий Рогач знал многое. Но говорил ли что немцам? Если бы сказал, его бы тоже расстреляли. Вероятнее всего, его арестовали за сотрудничество с матерью Машерова, выдачу разрешения ее сыну работать в Россонах, а затем разрешительных документов на посещение родственницы в Ушачах. Поскольку при аресте Дарья Ляховская повторила свою старую версию насчет отъезда Петра в Ушачи, под ударом оказался и В. Рогач.

Машеров был в курсе того, что его мать арестована, и сильно беспокоился по этому поводу, о чем отмечает в своих воспоминаниях его товарищ Р. Инсафутдинов[177]. Но такой поворот событий можно было предвидеть. Тогда почему же Петр не забрал ее в партизанский отряд? По одной из версий, он неоднократно предлагал такой вариант, однако Дарья Петровна его отвергала, мотивируя отказ тем, что должна жить так, как все другие партизанские матери.

По другой версии, Машеров, чувствуя приближающуюся беду, посылал накануне ареста матери в Россоны Ольгу Ефимовну Пахоменко и Таисию Антоновну Хомченовскую, чтобы они уговорили Дарью Петровну уйти в лес. Но она отложила уход, сославшись на какие-то важные дела. Что скрывается за этой загадочной важностью? Возможно, она просто не хотела навредить другим людям. В общем, опять загадка…

Если идти по узкой тропинке, заросшей высокой травой, от дома помещика Гласко в сторону россонского озера, выйдешь к памятнику-обелиску на могиле расстрелянных в сентябре 1942 года. Рядом с ним растут две плакучие ивы. Каждый год, молча склонив голову, стоял у них Петр Машеров. Стоял и, возможно, думал: «Почему я не уберег тебя, мама?» Однажды он так и сказал своей сестре: «В гибели мамы — моя вина»[178]. Говорят, Машеров никогда не поворачивался спиной, уходя от могилы матери. Последний раз он был там 17 мая 1980 года — за три с половиной месяца до собственной гибели. Машеров старался быть достойным сыном. С самого начала и до последнего мгновения мысленно Петр сверял свои дела и поступки с оценкой, которую дала бы мать. Для него было важно не подвести ее. Однако не получилось. Конечно, он всю жизнь каялся и просил прощения. Простил ли он себя сам?

Как апостол Петр трижды отрекся от Иисуса прежде, чем пропел петух, так и Петр Машеров трижды отрекся от своей семьи: сначала — от родовой фамилии, при вступлении в комсомол — от отца, необоснованно арестованного органами НКВД, а затем и от своей матери, когда фактически «сдал» ее на растерзание немцам и полицаям.

И еще одна загадка, которой пока нет объяснения: во всех биографиях Машерова, включая книгу родной сестры, указана дата расстрела Дарьи Ляховской — 9 сентября, а на памятнике выбита другая — 16 сентября. Разница в неделю. На банальную ошибку не похоже — памятник реконструировали в 1976 году, при жизни Машерова, но дату сохранили. Может, путаница каким-то образом связана с боями за освобождение Россон? Они были продолжительными и кровопролитными, селение было освобождено 19 сентября 1942 года[179]. А может, есть какая-то другая причина.

Слишком много неясностей…

У советского народа было мало радостей. За неимением развлечений люди увлеклись коллекционированием книг. Да-да, мой читатель, собирательством. Считалось, что большая библиотека в семье — это престижно. А до чтения дело часто и не доходило.

В послевоенные годы в СССР и БССР хорошие книги стали редкостью. В свободной продаже не было ни зарубежной, ни русской литературы. Книги покупали по знакомству, переплачивая в разы, обменивали в официально организованных пунктах. Чтобы приобрести томик классика или дефицитный роман современника, приходилось собирать и сдавать макулатуру — двадцать килограммов за экземпляр. Большой популярностью пользовались и подписные издания. Но чтобы подписаться, нужно было отстоять ночь в живой очереди.

Почему так происходило? Думаю, по той простой причине, что в издательских планах в то время предпочтение отдавалось другим направлениям. Во-первых, в приоритете оказались классики марксизма-ленинизма, их последователи и прочая коммунистическая дребедень типа «Пламенные революционеры». Во-вторых, печатали военную литературу: записки, мемуары, документальные повести и романы. Многие участники партизанского движения, причем не только партизанские бонзы, но и рядовые бойцы могли себе позволить издать за государственный счет воспоминания и дневники, которые вели в годы войны.

Перед выпуском партизанские произведения проходили цензуру, научное редактирование, литературную обработку. Все лишнее, неприглядное, не соответствующее представлениям об идеалах социализма безжалостно вырезалось. Нередко под нож попадало и живое слово.

Такие произведения издавались и неоднократно переиздавались. Заметьте, немалыми тиражами. Книжные магазины были забиты «партизанщиной». И если киностудию «Беларусьфильм» в народе называли «Партизанфильм», то нечто подобное можно было сказать и о белорусских издательствах.

При этом, как вспоминал Аркадий Толстик, на одной из книжных ярмарок он обнаружил, что наши украинские соседи стали выпускать не просто много, а очень много мемуарной литературы о войне, о чем незамедлительно проинформировал секретаря ЦК КПБ по идеологии Станислава Пилотовича. Тот одобрил командировку Толстика в Киев. Конечно, на Украине были и Ковпак, и Федоров, но в свое время вся Беларусь стала партизанской, рассуждал Толстик. По возвращении он написал проект постановления ЦК КПБ об издании мемуарной литературы.

В этом постановлении были даны конкретные поручения издательству «Беларусь» создать редакцию мемуарной литературы, планировать такие издания на год вперед, приобретать бумагу. Предписывалось в нем и обеспечить доступ к архивам. Но последнее поручение адресовалось явно не издательству.

Позже в Институте истории партии даже была создана группа консультантов, которая отвечала за точность фактуры в таких изданиях. Правда, прибывший в республику представитель ЦК КПСС, познакомившись с этим постановлением, сделал вывод, что оно «с националистическим душком»[180]. Таким образом, издание мемуарной литературы в БССР было поставлено на государственные рельсы, что вполне вписывалось в концепцию республики-героя. Но об этом чуть позже.

У читателей особого интереса эти книги не вызывали. Часть авторы раздаривали друзьям, родственникам и сослуживцам. Часть пылилась на полках публичных и школьных библиотек. А некоторые, ни разу не прочитанные, владельцы прямиком направляли в макулатуру, в зачет тех самых двадцати килограммов, чтобы получить заветный талон на редкое издание. Так продолжалось до развала СССР.

Сейчас отношение к такой литературе изменилось. Ее ценность заметно возросла. Это уже не просто «партизанское» бумаготворчество, это свидетельства ушедшей эпохи. Сегодня на подобные книги люди заинтересованные устраивают настоящую охоту. Ведь порой одно слово, пропущенное невнимательным цензором, способно раскрыть некоторые тайны, стать ключом к пониманию тех или иных событий, внести ясность в сложные вопросы, наконец, взорвать мир исторической сенсацией.

Какие-то экземпляры до сих пор можно найти в библиотеках. Что-то продается на аукционах, почти за бесценок, причем с автографами авторов. За что-то приходится платить втридорога.

Например, двухтомник Лаврентия Цанавы «Всенародная партизанская война в Белоруссии против фашистских захватчиков» в двух частях стал настоящим раритетом. Свою роль тут сыграло, конечно, одиозное имя автора книги — наркома внутренних дел БССР в 1938–1941 годах, генерал-лейтенанта, заместителя министра госбезопасности СССР в 1951–1952 годах, министра Государственной безопасности БССР в 1943–1951 годах, к тому же близкого друга Лаврентия Берии. Приказом Главлита БССР от 15 июля 1953 года весь тираж этой книги (60 тысяч экземпляров) было предписано «конфисковать из библиотек общественного пользования и книготорговли». Книги великих мира сего, впоследствии ставших «врагами народа», оказались под запретом.

Еще один не менее редкий экземпляр — книга Александра Романова «На земле непокоренной». Как вы, мой верный читатель, уже догадались, она принадлежит перу человека, который был комиссаром, а затем командиром бригады «За Советскую Белоруссию». Той самой, в которой нес службу наш герой.

В отличие от других подобных книг эта издавалась только один раз, в Минске, в 1962 году. Тогда Петр Машеров еще не был первым лицом республики и не мог воспрепятствовать ее появлению. А если б мог, то наверняка не постеснялся бы. Тираж по тем временам был небольшой — всего десять тысяч экземпляров. И после ее прочтения понимаешь, почему.

Эта книга интересна уже тем, что ни один из биографов Петра Машерова (ни С. Аслезов, ни Н. Масолов, ни В. Якутов, ни С. Антонович) открыто на нее не ссылается. Странно, не правда ли? Не знать о ней они не могли. Но тогда чем вызван заговор молчания? В очередной раз от нас что-то скрывают? Еще одна загадка. Ну что ж, вперед, на поиски ответа!

Правду говорить легко и просто. Не нужно изворачиваться, подбирать слова. Но далеко не всем она по нраву. Цитировать книгу Романова и использовать ее в качестве первоисточника было не выгодно. И здесь все объясняется просто. Как вы понимаете, подлинную правду о назначении Петра Машерова на должность комиссара бригады имени Рокоссовского (ранее она именовалась «За Советскую Белоруссию») мог рассказать только человек, который назначил его на эту должность.

В официальных биографиях Петра Машерова никаких подробностей об этом его назначении нет. Упоминается только сам факт назначения. При этом указывается, что Машеров занял вакантное место.

Для того чтобы оценить значимость данного события для Машерова, надо понимать, что представляла собой бригада, какой статус и какие полномочия имело ее руководство.

В Витебской области действовали два формирования «За Советскую Белоруссию» — в Россонском районе и в Бешенковичском, что создавало определенную путаницу. Даже знаменитый взрыв железнодорожного моста через реку Дриссу приписывали бешенковичской бригаде, а не россонской[181]. К тому же возглавляли обе бригады однофамильцы — Романовы. И оба имели одно и тоже воинское звание — старший политрук. Поэтому в 1943 году Александр Романов дал своей бригаде имя командующего первым Белорусским фронтом К. К. Рокоссовского, посчитав этот вариант наилучшим[182]. Как указывает Р. Инсафутдинов, толчком к созданию бригады стало появление 17-го отряда особого назначения[183]. В начале июня разведотдел Калининского фронта завершил подготовку этого отряда для заброски в тыл врага. Отряд включал сорок человек. Во главе его стояли: командир — капитан Андрей Петраков, комиссар — старший политрук Александр Романов, начальник штаба — Владимир Дорменев. Эти же люди получили бразды правления и в бригаде. Все они имели на руках выданные в штабе Калининского фронта удостоверения, в которых ни много ни мало говорилось:

Эта формулировка была неопределенной по кругу лиц, которым адресовалась, и, наверное, излишне категоричной. Впоследствии она вызовет много вопросов, по крайней мере у представителей партийной номенклатуры, которые весьма ревностно относились к таким документам. Перед отправкой в тыл врага командира отряда капитана А. Петракова и комиссара старшего политрука А. Романова вызвали в штаб фронта, а чуть позже — в Витебский обком партии, который располагался в деревне Бор под Усвятами. В обкоме первый секретарь Иван Стулов проинформировал их об оперативной обстановке в зоне действия отряда и попросил помочь в становлении подпольным райкомам. В основном разговор шел между Петраковым и Стуловым. Романов был на вторых ролях. Судя по его воспоминаниям, собеседники были настроены друг к другу доброжелательно. В воспоминаниях он пишет:

Никаких намеков на взаимное непонимание или неприязнь между ним и Стуловым. Однако биограф Романова расставляет акценты в этих взаимоотношениях иначе. Он, в частности, подчеркивает, что от внимания Романова не ускользнуло стремление Стулова показать служебное превосходство и поставить отряд в подчинение обкому партии.

Такая позиция Стулова вполне понятна и объяснима. Коммунистическая партия в СССР была главной силой — руководящей и направляющей. А нежелание молодого комиссара вытянуться по стойке смирно и раболепно взять под козырек перед партийным бонзой свидетельствует, скорее, о бунтарском характере молодого человека, назначенного комиссаром.

Как уже упоминалось, в состав бригады «За Советскую Белоруссию» были включены и самостоятельно действующие на территории Витебской области отряды: имени Сергея, имени Фрунзе, имени Щорса.

И здесь, что называется, звезды на небе сошлись. Назначение Петра Машерова комиссаром приходится на февраль — март 1943 года. Зимой 1942–1943 годов немцы предприняли несколько попыток освободить занятую партизанами территорию, которую последние гордо называли партизанским краем. Для партизанского движения Витебщины это было сложное время. По всей территории от Полоцка до линии фронта прокатилась волна карательных вылазок противника. Тяжелее всего приходилось партизанским бригадам и отрядам, которым негде было маневрировать. Значительную часть территории Витебской области занимают реки, озера и болота. С особой свирепостью гитлеровцы обрушились на отряды, действующие в районе Витебска[186]. Многим из них пришлось передислоцироваться в Россонско-Освейскую партизанскую зону. На этом этапе партизаны ощутили на себе отсутствие централизованного руководства и необходимость координации действий всех бригад в этом крае, ибо немцы расправлялись с ними поодиночке. Еще в ноябре 1942 года командир бригады «За Советскую Белоруссию» А. Петраков отбыл за линию фронта с отчетом о деятельности бригады. При этом, по одним сведениям, он то ли попал в плен, то ли погиб, по другим — задерживался в Москве на неопределенное время. Скорого возвращения в условиях наступления немцев ждать не приходилось. Его обязанности по совместительству исполнял комиссар бригады А. Романов.

В этой ситуации один из разведчиков бригады, а именно Григорий, по прозвищу «Двина», передал А. Романову радиограмму. Она была следующего содержания:

В своем очерке И. Судленков утверждает, что радиограмма была датирована 1 февраля 1943 года и содержала подпись П. Пономаренко — начальника ЦШПД. Романова смутило, что сопроводил эту радиограмму разведчик следующей тирадой: «На войне, когда командир погибает, любой командир, если он настоящий патриот, должен принимать на себя командование. Ведь дальше терпеть нельзя. Гитлеровцы сжигают села, уничтожают население… Ты бы взял и объявил себя командующим и объединил все силы для разгрома карателей».

На это Романов вполне резонно заметил, что таких полномочий не имеет. Кроме того, есть люди постарше — и званием, и возрастом. Например, командир бригады им. Сталина подполковник Родион Охотин или представитель штаба партизанского движения Штрахов. Двадцатичетырехлетнего комиссара насторожило, что почти диктаторские полномочия в сложнейшей ситуации отдаются именно ему, безусому юнцу. Да и все остальные, кто присутствовал при этом событии, крайне удивились[188]. Шок, вызванный радиограммой, наверное, можно сравнить с тем, который испытали в заключительной сцене «Ревизора» герои Гоголя. Александр Романов для местного партийного руководства был, что называется, бельмом на глазу. Этот двадцатичетырехлетний мальчишка, побывавший в плену, подчинялся напрямую непосредственно руководству Калининского фронта, носил царскую фамилию, имел крутой нрав и требовал беспрекословного подчинения. Тем не менее в сложившейся обстановке долго размышлять времени не было. И Романов начал действовать. Именно в это время он предпринял попытку назначить Машерова комиссаром бригады. Накануне совещания в штабе бригады, примерно 9 февраля 1943 года, Романов предложил Петру занять должность комиссара. Машеров запросто ответил: «А что, есть приказ? Неудобно как-то без приказа, очень по-партизански…»

Приказа не было. Но Романов нашел аргумент в свою пользу: он сам без приказа уже несколько месяцев (с ноября 1942-го) исполнял обязанности комбрига, работал за двоих — за себя и за Петракова. Тем не менее издать приказ пообещал.

Предлагая Машерову эту должность, Романов преследовал цель обеспечить теснейшую связь с местным населением. Кому, как не уроженцу здешних мест оно будет доверять, тем более что Машеров — один из организаторов партизанского движения на Россонщине. Романов считал, что с назначением Машерова полностью исчезнет то «особое» положение, которое занимают среди партизан этих районов пришлые кадровые военные. Судя по всему, местные (и население, и партизаны) воспринимали их как чужаков.

Романов дважды запрашивал фронт (Центр) о назначении Машерова комиссаром. Первая радиограмма датирована 6 марта 1943 года, и адресовалась она непосредственно представителю ЦШПД на Калининском фронте С. С. Бельченко. Вторая датирована 22 марта 1943 года. В ней он повторно просил утвердить Петра Машерова в должности комиссара бригады[189]. Но С. С. Бельченко молчал, словно воды в рот набравши. К слову, институт военных комиссаров в Красной армии к этому времени был упразднен Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 октября 1942 года. Иными словами, двоевластие в армии было отменено, введено единоначалие. Так что А. Романов хотел получить согласие на назначение Машерова на несуществующую должность. Новую из них правильно было именовать — заместитель командира по политической части. Кстати, приказом № 53 от 29.10.1942 начальник БШПД Петр Калинин распространил эту норму на партизанские отряды, действовавшие на территории Белоруссии[190]. Направляя запросы в Центр, Романов хотел обойти местных партийных руководителей. Наверняка их мнение на этот счет ему было известно. И оно явно было отрицательным. Однако ответа Центр не давал: предложение Романова восприняли не просто критично, а в штыки. Да и сам Машеров поначалу вроде отказывался. Но сдается мне, только для проформы.

Тем не менее Романов проявил настойчивость и на первом же совещании бригады объявил о назначении. В карьере Машерова, конечно, это назначение означало крутой поворот. Ему подчинялось уже не девятнадцать, и не сто, а больше чем полтысячи человек — в своих полномочиях комбриг и комиссар практически были равны.

Однако такому карьерному росту серьезно препятствовала… беспартийность нашего героя. Кандидатом в члены ВКП (б) он состоял только с лета 42-го. А в кандидатах нужно было ходить как минимум два года. То есть в партию его могли принять не раньше июля 44-го. И то, если бы посчитали достойным. За два года в условиях войны обстоятельства могли сложиться по-разному. А в биографии Машерова сомнительных моментов и без того хватало: и сыном врага народа был, и к немцам в плен попал, и поработать на них успел.

Проясняет поведение партийцев, выступивших против назначения Машерова, все тот же полковник И. Судленков. Он утверждает, что секретарь Россонского райкома Ефрем Василевич, назначенный вместо погибшего к этому моменту В. Лапенко, стараясь всюду посадить своих людей, хотел отдать это место другому человеку[191]. Собственно говоря, молодой и неопытный в подковерных играх Романов сам дал карты в руки своим недоброжелателям, назначив Машерова комиссаром бригады. Пусть и кандидата в члены ВКП (б), пусть и дважды раненного в боях на глазах у всех, пусть и имеющего авторитет у товарищей. Но не члена местного клана, не коммуниста. Разве такой человек может быть партийным лидером?!

Назначение Машерова противоречило УСТАВУ партии. Скоропалительное и не согласованное соответствующими органами, оно развязывало противникам Романова руки: у них появился шанс расправиться не только с Машеровым, но и с самим Романовым. И они незамедлительно попытались это сделать. Скандал дошел до Москвы. И его пламя старательно раздували. О происшедшем доложили лично Сталину. Исполняющего обязанности комбрига двадцатичетырехлетнего Романова объявили самозванцем и выскочкой. И тут, как говорится, понеслось.

А дело было вот в чем. Уже упоминаемый командир разведывательно-диверсионной группы Главного разведывательного управления Генерального Штаба (ГРУ ГШ) Григорий с позывным «Двина» 1 февраля 1943 года отправил в Центр несколько шифровок с предложением объединить усилия партизанских бригад с целью отразить наступление противника. Не получив ответа, он по собственной инициативе вручил Романову ту скандально известную радиограмму. Свои действия разведчик объяснял тем, что в ситуации, в которой оказались партизаны Витебщины, промедление было смерти подобно. В отсутствие согласованных и решительных действий объединенных сил партизан против наступающих карателей катастрофа была неминуема. Партизанам грозили разгром и гибель. Потому Двина проявил известное самоуправство. Не знал он, чем все обернется.

Уже 12 февраля 1943 года из Центра строго запросили, на каком основании Романов взял на себя полномочия военного руководителя объединенных сил партизан. Вероятно, друзья-товарищи по партизанским делам хотели лично убедиться в наличии приказа Пономаренко, содержание которого не укладывалось у них в голове. Поэтому и настучали наверх. И Романову пришлось перерыть всю крестьянскую хату в деревеньке Ровное Поле, где располагался штаб бригады, чтобы найти злополучную радиограмму. По версии Романова, скомканный клочок бумаги он нашел в печке, которой отапливалось помещение. Кто-то, видимо, хотел от нее избавиться[192]. Тем не менее в конце февраля немцы были остановлены и даже обращены в бегство. Однако победа над тридцатитысячной группировкой противника породила немало неприятностей лично для Романова. В верхних эшелонах (в обкоме и ЦК КПБ (б)) поползли слухи. Говорили разное. Например, что Романов вопреки решению Витебского обкома партии хотел покинуть район и уклониться от боя или что самовольно объединил все силы, чтобы захватить бразды правления.

Тут же выяснилось, что приказ об объединении партизанских сил начальник ЦШПД П. Пономаренко не отдавал. Представитель Калининского штаба партизанского движения подполковник А. Штрахов, узнав, что приказа из Центра не было, долго возмущался и назвал Романова выскочкой. В ходе операции он находился в полном подчинении у этого мальчишки, что, по всей видимости, сильно угнетало его. Надо ж было так опростоволоситься! Одновременно представитель штаба фронта по партизанскому движению Шелымагин доложил наверх, что действия Романова не иначе как провокация немцев. Тотчас в ЦШПД поступил запрос из НКВД СССР по поводу немецкой провокации.

Но разгром двух карательных экспедиций вроде поставил точку и оправдал действия Романова. Секретарь подпольного Россонского райкома партии Е. Василевич, недоброжелатель Романова и Машерова, когда узнал, что противник понес потери в живой силе и технике, бросил шапку на пол и пустился в пляс по хате, приговаривая при этом: «Шалишь, кума, не с той ноги плясать пошла!»[193]

Судя по всему, его радости не было предела. Наверняка мысленно он уже успел попрощаться с жизнью — настолько сильным был натиск немцев. Оставалось надеяться только на чудо. И оно произошло. А чудом стали слаженные и системные действия партизан под командованием двадцатичетырехлетнего паренька Александра Романова. Но слухи дошли уже до Ставки. Вопрос о положении в Россонско-Освейской зоне рассматривался на одном из совещаний у Сталина. В ходе разбирательства неожиданно встал вопрос: а вообще, кто такой этот Романов? Задал его главнокомандующий партизанскими силами Ворошилов. Все присутствующие посмотрели на Пономаренко. Он промолчал — сказать было нечего. Неловкость ситуации попытались сгладить подчиненные Пономаренко. А именно тот самый А. Брюханов, чью книгу время от времени я здесь цитирую. На тот момент он занимал должность заместителя начальника оперативного отдела ЦШПД. Подполковник Брюханов четко доложил: Александр Романов — кадровый командир Красной Армии, комиссар 17-го отряда особого назначения. Послан в тыл врага, в Россоны, штабом Калининского фронта с задачей активизировать партизанское движение. Показал себя зрелым организатором и смелым командиром. Пользуется большим авторитетом у партизан и среди местного населения[194]. Благодаря своевременному вмешательству Брюханова вопрос был снят. Пономаренко пришлось доложить руководству, что приказ об объединении отдал он. Это же он сообщил в НКВД и личной телеграммой поздравил Романова с победой и награждением орденом Красного Знамени.

И хотя Брюханов не описывает этот эпизод в своих воспоминаниях, не доверять полковнику Судленкову нет оснований. Тем более что подтверждение тому можно найти и в воспоминаниях других участников событий[195]. Например, Яким Жилянин, второй секретарь Витебского подпольного обкома, признает факт руководства объединенными силами партизан Александром Романовым. Да и сам Романов в своей книге скромно пишет:

Однако партийные функционеры не забыли нанесенную им смертельную обиду. В октябре 1943 года Романова вызвали в Москву. С ним беседовали по очереди первый секретарь Витебского обкома И. Стулов, второй секретарь ЦК КПБ, начальник БШПД П. Калинин и начальник ЦШПД П. Пономаренко. И как раз в лице последнего Романов нашел поддержку.

Первое, что уточнил Пономаренко у Романова: «Вам известно, что вы аттестованы к воинскому званию полковник?» Затем он стал детально расспрашивать о положении в тылу врага и об условиях партизанской деятельности. Предметно расспрашивал о командирах Охотине, Маркове и особенно о Машерове. Его интересовало, почему Романов назначил беспартийного человека комиссаром бригады. «Вы не удивляйтесь этому вопросу, — сказал он. — Меня интересуют лишь мотивы вашего решения. Я знаю, что вы отзываетесь о Машерове весьма положительно». Романов понял, в чем кроется основная причина такого отношения к нему офицеров аппарата БШПД и ЦШПД. Помедлив, Романов ответил: «Я назначил Машерова своим решением. Другого человека на эту должность не было назначено, а Машеров был в то время кандидатом в члены ВКП (б). Я ему дал рекомендацию в партию. И после назначения подпольный райком принял его в члены партии. Мне трудно было на двух должностях полгода. Когда меня официально утвердили командиром, от должности комиссара не освободили. Я по радио предлагал кандидатуру Машерова, но ответа не получил. Что в этой ситуации было делать?» И получил одобрение Пономаренко: «Молодец! Правильно поступили, исходя из обстоятельств. И что бы вы здесь ни услышали, это не дает вам права действовать иначе. Вы комбриг, да еще бывший комиссар. Действуйте согласно обстановке и смелее!»[197] Смелые и решительные действия А. Романова, включая назначение Машерова, в итоге одобрили на высшем уровне. И все потому, что наступление немцев на партизан было остановлено.

Именно Александр Романов поспособствовал началу невероятной политической карьеры Петра Машерова. Собственным талантом, энергией и победами он пробивал дорогу наверх своему товарищу.

В личном листке по учету кадров Петр Машеров мартом 1943 года собственноручно датировал свое назначение на должность комиссара партизанской бригады имени К. К. Рокоссовского. А 5 апреля 1943 года уже в этой должности принимал участие в комсомольской конференции Россонского района[198].

К великому сожалению, человеческая жизнь слишком коротка. Думаю, даже века мало, чтобы реализовать все задуманное, увидеть все лучшее. В молодости мы склонны бездумно тратить время на пустые развлечения, беззаботно предаваться неге, ничего не предпринимая, проводить дни в ожидании счастья, надеясь, что кто-то сделает все за нас. В молодости мы только открываем этот мир и с удивлением узнаем, как он прекрасен, а с годами понимаем: никто, кроме нас. Иногда, правда, слишком поздно.

Но есть и такие, кто за короткий срок навечно входит в анналы истории. Всеслав Чародей, Николай Радзивилл Черный, Лев Сапега, Кастусь Калиновский, Евфимий Карский…

Этот список можно пополнить сотнями, если не тысячами имен. И большинство из них — полководцы и политики. В том числе и те, у кого не то что руки по локоть в крови, а кто сам пролил реки крови. Людоеды и убийцы по своей сути. Те, кого человечество должно было проклясть и забыть. Но вопреки здравому смыслу именно они получают наибольшее внимание, именно им завидуют и подражают, о них слагают стихи и песни, пишут книги и снимают фильмы, их славословят во все времена и изучают в школе…

Однако вернемся в 43-й, тот самый год, когда Машеров начинает крутой подъем в политической карьере. Ему — двадцать пять. В двадцать четыре он возглавил небольшой партизанский отряд, в котором насчитывалось в разное время от пятнадцати до ста пятидесяти человек. А в марте 1943 года волевым решением комбрига Романова был назначен комиссаром партизанской бригады имени Рокоссовского, то есть стал вторым человеком в военном формировании численностью шестьсот пятьдесят человек.

И это только первая серьезная ступенька в иерархии коммунистической власти. Уже через каких-то шесть месяцев, в сентябре 43-го, он станет во главе Вилейской комсомольской областной подпольной организации. Отчасти все благодаря тому же Романову. Именно он, успешный, пробивной и, как образно выразился П. Пономаренко, «пыльным мешком хлопнутый» молодой командир, спутал все планы партийного актива Россонского района и Витебской области.

К весне 1943 года в результате противостояния немцев и партизан стало ясно, что Витебская область перегружена партизанскими соединениями. Россонщина была просто наводнена ими — семь полноценных бригад плюс отдельные отряды еще трех бригад. Такое их количество начинало вредить самим партизанам. Во-первых, у них не было возможности маневрировать. Во-вторых, немецко-фашистские захватчики проявляли к ним повышенное внимание. В-третьих, было затруднено снабжение и оперативное руководство. А тут еще Романов перетянул командирское одеяло на себя.

По сути, Романов сделал для Машерова невероятно много и даже то, что сделать было практически нереально: невзирая на сроки кандидатского стажа, назначил вторым лицом в партизанской бригаде. Власть Машерова приравнивалась к командирской. А его должность гордо именовалась военком. На этом возможности Романова заканчивались, и, чтобы обеспечить дальнейший карьерный рост Машерову, он мог разве что освободить собственную должность. Но Романова это не остановило. Он настолько высоко ценил Петра, что предпринял и другие шаги для его продвижения (о них чуть позже). Именно благодаря Романову этим человеком заинтересовались первые лица не только района и области, но и республики. Более того, о Машерове услышали в самой Москве (помните, о нем подробно выспрашивал у Романова Пономаренко). Но местным партийным функционерам активность и настойчивость Романова не давали спокойно жить.

Как уже говорилось, в вопросах организации партизанской борьбы Витебщина была в первых рядах не только в БССР, но и во всем Союзе. И в этом немалая заслуга первого секретаря Витебского обкома И. Стулова. Так вот непримиримый конфликт между Романовым и Стуловым вынудил Пономаренко содействовать тому, чтобы бригада под руководством Романова была переброшена с подконтрольной Стулову территории в соседнюю Вилейскую область Белорусской ССР. Как свидетельствуют документы, БШПД этот вопрос поднимался впервые еще 15 декабря 1942 года[199]. Предстоящий рейд, конечно, нельзя сравнить с походом Александра Македонского в Индию. Но все же пеший переход на сто пятьдесят километров (по прямой) тоже испытание. Местами предстояло идти по территории, буквально выжженной врагом, местами — в непосредственной близости от населенных пунктов, занятых немецкими подразделениями. А чего стоили водные преграды!

Заключительный месяц весны и начало лета (май — июнь 1943 года) всеми силами велась подготовка к переходу. Комбриг Романов с военкомом Машеровым продумывали все до мелочей. Круглосуточно проводились занятия по боевой подготовке, отрабатывались оборонные и диверсионные действия, форсирование водных преград на подручных средствах. В заключение комбриг провел учебную боевую тревогу и проверку тыловых служб. Александр Романов ясно понимал, что каждый партизан, который двинется в поход, должен быть одет, обут и снабжен запасом продуктов и боеприпасов.

Переход бригады в Вилейскую область вызвал новый всплеск разногласий по поводу личного состава между руководством бригады и подпольным райкомом партии. Не остались в стороне и областные представители компартии. Как только встал вопрос о переходе бригады в другую область, секретарь Россонского подпольного райкома Е. Василевич начал выдергивать из бригады своих людей. Как хороший хозяин все лучшее он собирался оставить при себе. Правда, с точки зрения закона это было нарушением, если не сказать преступлением. И, чтобы не попасть под подозрение, ему нужно было представить все в соответствующем виде. Поэтому он неоднократно пытался в докладах наверх исказить истинное положение дел в бригаде имени Рокоссовского. При этом фамилия Машерова была главным раздражающим фактором — красной тряпкой для быка. Василевич считал, что Машеров хорош только в качестве рядового исполнителя. Места потеплее и поближе к солнцу распределялись по разнарядке компартии, вернее, ее представителей на местах. И в узкий круг избранных Петр Машеров точно не входил.

В ночь на 23 июня 1943 года отряды бригады стали собираться на опушке леса западнее деревни Моторино. После коротких докладов о готовности тронулись в путь. Романов контролировал авангард и штаб отряда, а Машеров был то в одном месте, то в другом, подбадривал уставших.

С 24-е на 25-е бригада остановилась на привал в бору. Романов собрал командиров. Проверив личный состав, недосчитались нескольких партизан. В результате расследования выяснилось, что они совершили побег. Романов был крайне раздражен и отправил в Москву, руководству ЦШПД и БШПД, радиограмму хлесткого содержания. Она наделала много шума.

Вот ее текст:

Очень крутые решения и очень дерзкий текст телеграммы. Направляя ее в Москву, комбриг Романов наверняка знал, что восторга в ЦШПД она не вызовет, а Стулов и Василевич и вовсе будут в ярости. Однако с точки зрения закона Романов прав: Токлёнок дезертир.

Впрочем, об этих обстоятельствах Александр Романов в своих воспоминаниях по вполне понятным причинам практически ничего не говорит. Заполняет информационные пробелы только Судленков. Именно от него мы узнаем, что с радиограммой был согласен и Машеров[201]. Надо сказать, что для Машерова это было не в новинку. Он успел набить руку в расстрелах своих товарищей еще в качестве командира отряда имени Щорса. По крайней мере из опубликованных источников известно как минимум о трех-четырех подобных случаях. Но бригада — другое дело. Первое лицо в ней Романов. Но тот добрый лис. Насколько можно судить по другим опубликованным приказам подобного рода, подписывались они не единолично командиром, а коллективно. Судя по всему, три подписи стоит и под расстрельным приказом по Токлёнку: комбрига Романова, военкома Машерова, начштаба Дорменева.

Но вот в чем пикантность ситуации: Токлёнок — это не только человек, близкий к первому секретарю Россонского райкома партии Е. Василевичу, это коммунист, более того, секретарь партийного собрания, на котором Машерова приняли кандидатом в члены КПБ (б), голосовавший за прием Машерова в коммунисты.

Машеров воспоминаний об этом эпизоде тоже не оставил. Тем не менее, зная о его приверженности к жесткой дисциплине и соответствующем опыте, сомневаться не приходится: он, не дрогнув, подмахнул приказ о расстреле Токлёнка. Хороший способ избавиться от закадычного дружка Е. Василевича. Этот парень не из нашей песочницы. А раз не с нами, значит, против нас. В общем, собаке — собачья смерть. Таковы были принципы коммунистической морали в данном случае.

Тем временем бригада продолжала марш. В ночь на 27 июня 1943 года бригада имени Рокоссовского с боем перешла железную дорогу и форсировала Западную Двину в районе Бигосово — Новое Село. Переправа продолжалась пять часов. Как доложил в Москву Романов, бой длился свыше четырех часов[202]. Были и незначительные потери: три человека легко ранены; двадцать — не перешли железную дорогу; шестнадцать — дезертировали в другие бригады, из них троих убило. А один и вовсе был расстрелян. Во время переправы Машеров в очередной раз показал себя с лучшей стороны. Когда при обстреле немцами партизанской колонны в ее рядах возникло замешательство, бросился вперед с криком «ура!» и увлек за собой отряд. Переправившись в числе первых, он организовал обстрел пулеметных точек противника и тем самым обеспечил переправу без потерь, несмотря на сильный огонь противника[203]. Позже Романов и Машеров определились с районом предполагаемых действий. Партизанского движения как такового там не было, гитлеровцы держали жителей в страхе. Среди населения преобладали католики, много было поляков. Они поддерживали бойцов Армии Крайовой и агитаторов лондонского правительства Польши. Учитывать приходилось и то, что во всех крупных деревнях и населенных пунктах действовала администрация оккупантов. Все это не пугало Романова и Машерова, и они спокойно выработали тактику действий и способы партийно-политической работы. Командир с удовольствием отметил, что не ошибся в Машерове. Возможно, к большому сожалению Романова, а может, к великой радости, с Петром Машеровым в новой должности ему долго поработать не удалось.

Базировалась бригада в Смыцких лесах Дуниловичского района Вилейской области. В скором времени туда же прибыли руководящие силы местных коммунистов. Направив военные отряды партизан в Вилейскую область, Пономаренко позаботился о том, чтобы партийные органы взяли под жесткий контроль молодое и бесшабашное руководство бригады. Таким образом, ему удалось погасить конфликт, бушевавший между Стуловым и Романовым. Он вывел бригаду последнего из-под юрисдикции Стулова и направил ее в район, где остро нуждались в смекалистых руководителях и организаторах[204]. Ну а если в бою за Родину, за Сталина эти сорвиголовы, Романов и Машеров, погибнут — туда им и дорога, значит, такова их судьба. Примерно так мог говорить Пономаренко Стулову. Последний очень сокрушался, что Романова не удалось расстрелять по законам военного времени. Ну что здесь поделать, возражал Пономаренко, как говорится, все для фронта, все для победы. Направив энергию молодых в нужное русло, он вполне мог потирать руки от удовольствия: и овцы целы, и волки сыты. Но справедливости ради следует отметить, что ни Романов, ни тем более Машеров покидать этот бренный мир не торопились. Во главе вилейских коммунистов, которым предстояло сотрудничать с Романовым и Машеровым, стоял, то есть занимал должность первого секретаря подпольного обкома партии, Иван Фролович Климов. Он сразу же поспешил на встречу с руководством бригады имени Рокоссовского.

Вот так Климов описывал свои первые впечатления от встречи с Машеровым:

Секретарь ЦК ЛКСМБ Федор Сурганов слова не сказал против назначения Петра Машерова. На этой должности он видел человека с серьезной идейной подготовкой, беззаветно смелого и мужественного, с хорошими организаторскими способностями. Протокол об избрании Машерова первым секретарем Вилейского подпольного обкома комсомола был оформлен 23 сентября 1943 года.

В другой своей книге И. Климов указывает:

Машеров на это собрание приглашен не был. Судя по нескольким скупым строчкам в его дневнике, который хранится в музее ВОВ в Минске, о своем назначении он узнал только через месяц. Об этом свидетельствует следующая запись:

В личном листке по учету кадров рукой Машерова проставлена дата его назначения на должность первого секретаря подпольного обкома комсомола — ноябрь 1943 года. Надо полагать, этот тот самый месяц, когда он реально приступил к исполнению обязанностей в новой должности.

Итак, за полтора года, с апреля 42-го по ноябрь 43-го, Машеров сумел совершить блестящий карьерный рывок. Будучи сыном врага народа, побывав в плену у немцев, а после побега сознательно и по доброй воле поработав на них, он создал комсомольское подполье и партизанский отряд и занял в нем выборную должность командира. Затем стал кандидатом в члены ВКП (б), а позже — комиссаром бригады им. Рокоссовского. И, наконец, он первый — первый среди комсомольцев Вилейки!

Что же так привлекло в Машерове лидера Вилейской области Ивана Климова? Почему он настоял на кандидатуре Машерова? Какие качества показались подходящими?

Самого Ивана Климова характеризовали как взбалмошного руководителя. Иван Фролович отличался грубоватым характером. Обращался ко всем преимущественно на «ты». Мог ввернуть крепкое словцо, рассказать сальный анекдот[208]. Такому нужен был, скорее всего, преданный цепной пес, который не высовывается вперед и готов к исполнению любых приказов хозяина. Машеров ему показался именно таким. И расстрельный приказ в отношении Токлёнка — лучшее тому подтверждение. Что ж, Машеров вернулся к своей излюбленной работе — идеологической. Вдохновлять и напутствовать — это был его конек, говорить без бумажки он мог часами. В военной карьере он был менее успешен. Практически в каждом бою умудрялся подставиться под пули. Нет, военное искусство не для него. Его стихия — программные речи, декламация с высоких трибун с нарочитой интонацией про то, что надо больше работать, что пятилетку в три года. И в ней он как рыба в воде.

Наше знакомство с героями начинается со школьной скамьи, с курса истории древнего мира. Как вы помните, мой эрудированный читатель, древние греки нарекали так сыновей или потомков от браков богов и простых смертных: Геракл, Орфей, Персей и так далее. Знаменитый Гомер героями называл отважных воинов или благородных людей, имевших славных предков. У другого древнегреческого поэта, Гесиода, герои — выходцы из рода главного бога Зевса. Лексикограф Гесихий Александрийский наделяет героев мощью, силой, благородством, значительностью.

Апогея культ героев достиг во времена олимпийских игр. Древние греки даже вели соответствующие каталоги, в которых указывали имена и место рождения героев, имена их родителей.

Герои всегда отличались непомерной силой и сверхчеловеческими возможностями. Однако в отличие от богов они не обладали бессмертием. Но этот весьма существенный недостаток компенсировался бессмертием подвига и посмертной славой среди потомков: их боготворили, восхваляли, им поклонялись. При этом личность героя в большинстве случаев имела драматический, а порой трагический характер.

Активно поддерживался культ героев и в другие эпохи в других государствах. Например, в гитлеровской Германии и в коммунистическом Советском Союзе. В 1934 году в СССР было даже учреждено звание Героя Советского Союза. Оно присваивалось за значимые коллективные или личные заслуги перед государством. При этом изначально никакие знаки отличия к этому званию не предусматривались. Выдавалась только грамота Центрального исполнительного комитета СССР. Однако уже в 1936 году к нему полагался орден Ленина. А в 1939 году был введен особый отличительный знак Героя Советского Союза — медаль, которая в дальнейшем стала именоваться Золотой Звездой.

Персонажу этой книги государство дважды официально присваивало звание героя: первый раз — за ратные подвиги, второй — за трудовые. А в последнее время все чаще можно услышать, что Петр Машеров не просто Герой Советского Союза, он — национальный герой Беларуси. Не сомневаясь, его ставят на одну ступеньку с легендарными личностями: Всеславом Чародеем, Франциском Скориной, Львом Сапегой, Кастусем Калиновским и Евфимием Карским. Но действительно ли соответствует высокому статусу национального героя Петр Машеров?

К 1941 году, то есть за семилетний промежуток, в СССР появилось шестьсот двадцать шесть героев. Прямо-таки страна героев. Иными словами, еще до войны их было уже гораздо больше, чем в Древней Греции. А за период ВОВ (к ее концу) к ним добавилось еще одиннадцать тысяч шестьсот пятьдесят семь человек. Завидная, надо сказать, награждаемость была в Союзе. Героизм стал повсеместным — древние греки нервно курят в сторонке. (Хотя, знаете, жить, работать и выжить в СССР уже было подвигу подобно.) За освобождение Беларуси от немецко-фашистских захватчиков в годы Великой Отечественной войны высокое звание героя получили более двух тысяч человек — представители разных народов СССР и зарубежных стран[209]. Значительную часть этого списка составляют командиры и комиссары партизанских отрядов, бригад и соединений. Рядовых бойцов среди награжденных единицы, и в большинстве случаев звание им было присвоено посмертно. Белорусским партизанам и подпольщикам из этих тысяч досталось восемьдесят семь золотых звезд. Распределились они таким образом: командиры партизанских отрядов, бригад, соединений и спецотрядов НКГБ, командиры диверсионных групп, заместители командиров отрядов, комиссары, партийные работники — семьдесят четыре; прочие — тринадцать. То есть рядовых среди получивших звание Героя Советского Союза только пятнадцать процентов.

Весьма примечательный факт относительно героизма во времена ВОВ приведен в одной из биографий Машерова. Со слов Кирилла Мазурова С. Антонович рассказывает, что среди подрывников в 1942 году особой храбростью и отчаянностью выделялся Павел Кожушко. В дальнейшем, кстати, коллега Машерова по работе в ЦК ЛКСМБ. Вместе с товарищами он подорвал двадцать семь (!) эшелонов противника. Но за свои подвиги был награжден лишь одним орденом Ленина[210]. Так за какие же заслуги стал Героем Советского Союза Петр Машеров? Ведь никаких взорванных эшелонов в его послужном списке нет.

Этот вопрос вполне закономерно ставят многие авторы. Например, доктор исторических наук Э. Иоффе в уже цитируемой мной работе высказывает предположение, что звезду Героя Машерову дали за дерзкую и важную в стратегическом отношении операцию по взрыву моста через реку Дриссу[211]. Однако, как вы помните, мой читатель, тогда особым образом он себя не проявил. Удивительно, но и еще в одной книге поднимается схожий вопрос: «Что известно о боевой биографии Петра Машерова?». Такая формулировка предполагает, что в ответе будут перечислены все сколь-нибудь значимые боевые операции, которыми руководил и в которых принимал непосредственное участие Петр Машеров. А также будут названы результаты этих операций, чтобы можно было оценить Машерова как военного специалиста. Однако, отвечая на поставленный вопрос, автор книги многословностью не отличается. Он укладывается буквально в несколько строк, а, рассказывая о создании комсомольско-молодежного подполья в Россонах и партизанского отряда имени Щорса, а также о карьерном росте Машерова в период с апреля 42-го по сентябрь 43-го года, оперирует общеизвестными фактами. И никаких подробностей о боевом пути. Тут напрашивается альтернативный вывод: либо автор не работал с архивами и другими источниками, либо писать о боевом пути Машерова и о совершенных им подвигах просто нечего[212]. Тем не менее 15 августа 1944 года в газете «Правда» был опубликован указ за подписями Михаила Калинина и Александра Горкина о присвоении Машерову звания Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда. Всего в списке награжденных значится двадцать семь фамилий. Среди них М. П. Шмырев, более известный как Батька Минай, Алексей Данукалов, Василий Корж.

Формулировка Указа гласит:

К сожалению, она слишком общая и не позволяет судить о личном вкладе каждого из награжденных в дело победы над гитлеровской Германией. Поэтому, только наверняка зная, каков персональный вклад Петра Машерова, можно сравнивать его с подвигами других награжденных. Например, получивший звание вместе с Петром Машеровым командир отряда Г. Токуев лично пустил под откос девятнадцать эшелонов противника, а командир диверсионной группы А. Малышев — на один эшелон меньше. К сожалению, Петру Машерову поставить в ряд с личными достижениями других награжденных было нечего.

Тогда возникает другой, тоже закономерный, вопрос. Неужели персональные данные награждаемых никем не проверялись, а если проверялись, кто ходатайствовал за Машерова? Не ставить на контроль кандидатуры награждаемых в СССР просто не могли. Как и следовало ожидать, НКВД очень быстро вычислил истинное лицо интересующего нас Героя Советского Союза.

Все тот же С. Антонович, ссылаясь на интервью секретаря ЦК КПСС М. Зимянина, которое тот дал уже после смерти Машерова, пишет:

Это ключевое положение. О прошлом Машерова узнала контрразведка. В крайнем замешательстве М. Зимянин, в то время еще лидер комсомольцев Беларуси (первый секретарь ЦК ЛКСМБ), пошел к главному белорусскому начальнику П. Пономаренко и рассказал в подробностях всю историю. Пономаренко поинтересовался, стоит ли защищать Машерова. При этом ни тот ни другой не были знакомы с ним лично. Но о нем хорошо отзывались люди, которым Зимянин доверял. В частности, будущая жена Притыцкого Татьяна Говорень. Поэтому всебелорусский комсомольский лидер озвучил такое предложение: «Он бился, дважды ранен. В плен попал при формировании дивизии, которая даже в бой не вступила. Кстати, учтите, человек смог удрать! Свой невольный грех Машеров не утаивал — про все сам написал. Одним словом, защитим. Меня чекисты не послушают, а ваше слово может стать решающим».

Пономаренко согласился, предупредив Зимянина, что тот несет персональную ответственность за Машерова. И действительно, ему удалось договориться с всесильным наркомом госбезопасности БССР Л. Цанавой. Последний пообещал дело закрыть. Скорее всего, Пономаренко тоже пришлось идти на какие-то уступки: закулисное компромиссное соглашение предполагает выгоду для обеих договаривающихся сторон. И вопрос был снят, но только временно.

О том, что случилось, Зимянин не рассказывал Машерову. Но слухи об этом инциденте до него дошли. И он никогда не заводил с Зимяниным разговоров на тему своей награды. Однако у того сложилось впечатление, что Машерова что-то мучило. Возможно, он просто хотел выговориться, переживал, что награждение было с душком. Но его смущала сдержанность и закрытость Зимянина. Они были в разных весовых категориях: первый секретарь ЦК ЛКСМБ и первый секретарь ЛКСМБ Вилейской области, начальник и подчиненный. Разговор же по своей сути претендовал на откровенность, и любое неосторожное слово могло стоить Машерову карьеры. Поэтому его молчание было вполне благоразумным. А носил свою награду Петр Машеров с большим удовольствием. И десятки фотографий разных лет тому свидетельство: на его груди неизменно горит Золотая Звезда Героя. Чтобы разобраться, кто же ходатайствовал о награждении Машерова, давайте вернемся в начало этой истории. Безусловно, награждение не могло состояться против воли первого секретаря Вилейского подпольного обкома партии Ивана Климова. А как мы знаем, Машерову удалось войти к нему в доверие, стать правой рукой.

В марте 1944 года Вилейскому обкому комсомола было дано указание представить наиболее отличившихся комсомольских работников к правительственным наградам по линии комсомола[215]. Вероятнее всего, когда сверху пришла разнарядка подготовить списки награждаемых в количестве тридцать — сорок человек, Иван Климов сделал широкий жест в сторону Машерова — передал это поручение на исполнение первому секретарю Вилейского обкома комсомола Петру Машерову. И кого же последний решил представить к награде? Достойные кандидаты нашлись. Конечно, первым в списке претендентов на звание Героя был А. Романов. И его заслуги неоспоримы: взрыв моста через Дриссу, успешное противостояние гитлеровцам на Витебщине. Кроме того, Машеров был ему обязан — практически всем. В претенденты на высокую награду попал и новый товарищ и заместитель Машерова по работе в Вилейском обкоме комсомола и впоследствии будущий муж его родной сестры Сергей Пронько. Еще одним кандидатом от комсомола Вилейщины стала двадцатичетырехлетняя А. Масловская. При ее помощи партизанам удалось уничтожить гитлеровского генерала. И не просто генерала, а гэбисткомиссара Виленского края Августа фон Бека, его помощника, двух комендантов и шефа жандармерии Криля[216]. Она участвовала в боевых операциях по разгрому вражеских гарнизонов в Залесье, Лынтупах, Камаях, а также в подрыве трех вражеских эшелонов и двухсот семидесяти метров рельсов[217]. Четвертый из достойных, командир партизанской бригады Андрей Волынец, выдвиженцем обкома комсомола быть не мог: к моменту награждения ему исполнялось сорок лет.

Машерова изначально в списке кандидатов на Золотую Звезду не было. Занести в них самого себя совесть ему не позволила. Он претендовал только на орден Ленина. Но события стали развиваться непредсказуемым образом.

Произошло нечто невероятное. В один миг Романов и Машеров поменялись местами. Представленный к званию Героя Советского Союза Александр Романов этого звания не получил. Без награды его, конечно, не оставили, вручив в качестве компенсации орден Ленина. Своими военными успехами и нежеланием считаться с высоким начальством он настроил против себя слишком многих. Ему не могли простить давние обиды и, возможно, именно поэтому его кандидатуру на самом верху всерьез не рассматривали. А вот Машеров в одночасье стал Героем.

Кто же сыграл с ними такую шутку? Это был начальник БШПД Петр Захарович Калинин. На реляции первого секретаря подпольного Вилейского обкома партии И. Климова к представлению Машерова к награждению орденом Ленина он написал:

Вероятнее всего, Петр Калинин действовал с ведома Пономаренко, хотя этому нет документального подтверждения. На мой взгляд, в СССР ничего не делалось без одобрения высшего начальства. Такой рокировкой Пономаренко и Калинин в полной мере отомстили Романову за самостоятельность в принятии решений, неуважение к высшему начальству и расстрелы коммунистов.

Формально ни Машеров, ни Романов не должны были остаться в обиде: оба были при наградах. Машеров и вовсе должен был испытывать запредельное счастье — он стал Героем. Да и Романову грех было обижаться — все же он получил высший орден Родины. Но о том ли он мечтал?

Вероятно, именно с этого момента между боевыми товарищами пробежала черная кошка. С этого момента они будут весьма редко встречаться, Машеров резко пойдет вверх, а Романов будет всю жизнь прозябать на мелких должностях. Может быть, Романов затаит обиду на Машерова: то, что должно было принадлежать ему по праву, за просто так отдали другому. Безусловно, вины Машерова в таком распределении наград не было. Тем не менее стравить между собой закадычных друзей Калинину и Пономаренко удалось.

Наверное, либо Калинин, либо Пономаренко советовался с Иваном Климовым насчет награждения. Может быть, именно Климов и предложил совершить такую рокировку: уже после войны, занимая высокие должности в БССР, он позволял себе порой слишком откровенные разговоры. Об этом свидетельствует в недавно вышедших мемуарах и министр строительства и эксплуатации автомобильных дорог БССР В. Шарапов:

Однако история геройства Машерова была длинной-предлинной. Еще в 1943 году А. Романов вопреки мнению Россонского райкома партии лично представил в Москву документы на награждение бойцов своей бригады. В том числе на присвоение Машерову звания Героя Советского Союза. Все это тогда вызвало бурю негодования у партийной номенклатуры. Представление к наградам было исключительной компетенцией партийной номенклатуры, пытающейся присвоить себе все героическое в тылу врага и право персонифицировать наградные дела[220]. На этом уровне были приняты все возможные меры, чтобы нейтрализовать инициативу Романова. Спустя много лет он с горечью вспоминал, как при очередной поездке в Москву, в ЦШПД, лично убедился, что все наградные документы, оформленные им, лежали без движения. Наградной лист на присвоение П. М. Машерову звания Героя Советского Союза пылился под шкафом, а другие наградные и аттестационные документы завалились за стеллаж.

Такова ирония судьбы: сколько ни старался Романов, пробить для Машерова звание Героя Советского Союза не сумел, как и Машеров не смог добиться самой высшей награды для друга. Но неисповедимы пути господни, и каким-то невероятнейшим образом, вопреки постановлению Политбюро ЦК ВКП (б), по келейной договоренности между Пономаренко и Цанавой Машеров Героя все же получил.

По мнению С. Антоновича, в истории с награждением Петра Машерова важную роль сыграла хорошая анкета: командир отряда, комиссар бригады, комсомольский работник, член партии, ранения… С этой точкой зрения можно было согласиться, если бы не плен и не добровольная служба на немцев.

Тем не менее, когда летом 1944-го родная сестра Машерова Ольга увидела в газете, что за мужество, героизм и отвагу, проявленные в борьбе с врагом, Петру Машерову присвоено звание Героя Советского Союза, она не поверила своим глазам[221]. Его домашние перечитывали эту новость по несколько раз и передавали газету из рук в руки. К сожалению, родители Машерова не могли гордиться его успехами. Их обоих уже не было в живых…

Интересно, а каково это сыну замордованного в лагерях НКВД получить высокое звание по снисходительности одного из главных палачей белорусского народа Лаврентия Цанавы? Конечно, ни я, ни вы, мой великодушный читатель, не вправе судить Машерова. Мы не жили в то время и не знаем, как бы поступили в подобной ситуации сами. Но еще один вопрос, пусть и риторический, хочется задать. Он носит исключительно моральный аспект. А было ли желание у Машерова воскликнуть, обратившись к Богу или к своим высоким покровителям: «Да заберите высокое звание, орден Ленина и в придачу Золотую Звезду Героя, только верните мне отца и мать!»?

Известно, что девяносто процентов людей имеют склонность к лени, остальные же лукавят, что не относятся к таковым. Лень как ржавчина: разъедает быстрее, чем труд изнашивает. Наше ничегонеделанье может быть и случайным, но лень всегда результат упорных тренировок. Она многолика: трудягам — враг; лентяям — друг; тому, кому труд — отец, лень всегда мачеха; избранным — все же матушка. Одни называют ее смертным грехом, матерью порока, безделья, бедности, другие — дочерью богатства. И то и другое верно. Лень принципиальна: она не меняет свое бесценное время на чужие деньги. Лень как деньги: чем больше ее есть, тем больше еще хочется. Некоторые определяют лень как дефицит желаний, другие — как двигатель прогресса (ведь порою она гениальна!). Если трудную задачу перепоручить лентяю, он всегда найдет легкое и простое решение. Как же избавиться от лени? Слегка разбавить ее жадностью, например к знаниям. Так что полезного чтения, мой любознательный читатель!

В 1944 году Петру Машерову было не до лени. 4 июля партизанские отряды Нарочанской зоны Беларуси, где находились подпольные вилейские обкомы партии и комсомола, соединились с наступающими частями Красной армии. А уже 5 июля сотрудники обоих обкомов вошли в еще дымящийся стольный град области — Вилейку. Машеров, как и раньше, возглавлял местный обком комсомола[222]. Война, которую в советской историографии принято называть Великой Отечественной, персонально для Машерова длилась целых три года: 15 июля (по другим сведениям — 17-го) 1941 года немцы захватили Россоны; вскоре после этого Петр попал в плен; уже 5 августа того же года вернулся в Россоны; причем с августа 1941 года по апрель 1942-го — девять месяцев — находится на полулегальном положении. Официально и добровольно работал на немцев в качестве бухгалтера или начальника сельхозартели в Россонах, совмещая эту деятельность с подпольной антифашисткой; еще восемь месяцев — фактически с ноября 1943-го по июль 1944-го — руководил комсомольской работой, а именно возглавлял Вилейский подпольный обком комсомола. Путем несложных арифметических подсчетов получаем, что менее двух лет Машеров находился в прямом, с оружием в руках, противостоянии с поработителями своей Родины.

Продолжительность этого противостояния, надо прямо сказать, так себе. А вот итоги поистине впечатляющие.

В июле 1941 года он попадает в немецкий плен, бежит из него. Затем добровольно работает в организованной немцами сельхозартели.

19 апреля 1942 года молодой и никому неизвестный выпускник Витебского пединститута начинает свой воинский путь рядовым бойцом партизанского отряда, а через три дня — 22 апреля в день рождения Ленина — становится командиром. В 1943 году аттестуется на звание лейтенанта, затем назначается комиссаром партизанской бригады. К концу ВОВ она насчитывала почти тысячу человек. Следующая ступень — выдвигается на должность комсомольского лидера целого региона и, наконец, удостаивается самой высокой награды страны — Золотой Звезды Героя. (А ведь мог быть убит в первом же бою, и единственной благодарностью стал бы кусок земли метр на два в вечное пользование.)

Такая карьера кажется невероятной, сногсшибательной, ошеломительной. Но какова ее цена?! За успехи сына сполна рассчиталась мать. К сожалению, способность Петра Машерова ловчить и изворачиваться обернулась против нее. Вероятно, уход Машерова из сельхозартели в партизаны стал пусковым механизмом в истории ее гибели. Кто-кто, а немцы предательства не терпели. Но не нам судить…

Итак, что мы имеем? Сын врага народа, человек, дважды предавший любимую партию и правительство во главе со Сталиным, а также добровольно сдавшийся в плен немцам и добровольно работавший на них с декабря 1941 по апрель 1942 года[223], становится героем страны. К этому стоит добавить, что Машеров-комсомолец открыто пренебрегал уставом партии. Он хорошо знал, что не имеет права на вступление в ее ряды, но никакая совесть, никакие моральные принципы, никакие уставы и никакое высшее партийное руководство не могли сдержать его натиска. Петр не хотел дожидаться истечения двухлетнего кандидатского срока ни при каких обстоятельствах, ведь каждую секунду можно было получить пулю от врага, а таких секунд в сутках восемьдесят шесть тысяч четыреста, и год ожидания в тех условиях был равносилен вечности. Не хотел он быть и рядовым строителем коммунизма с киркой в руках. Он жаждал стать первым в рядах партии, хотя бы одним из первых, ведущим, но никак не ведомым. Летом 1944 года Машеров пожинает плоды своих военных трудов. Уже в августе его наградят Золотой Звездой Героя. Он побывает в Москве, получит награды персонально из рук всесоюзного старосты Михаила Калинина, новехонькую форму лейтенанта, зарплату за все годы войны — почувствует себя человеком.

Но довольно скоро придется спуститься на землю. Уже в январе 1945 года Машеров встретит в Витебске свою родную сестру Ольгу, к тому времени вернувшуюся из Казахстана, и в тот же вечер они вместе уедут в Вилейку[224]. Обком комсомола в Вилейке размещался в пустовавшем доме по улице Холопенечской. В этом же доме жили Петр Машеров с женой Полиной Галановой и младшей сестрой Полины Екатериной. Со слов Ольги, Полина встретила ее будто родную. Ольга чувствовала себя как дома. Все о ней заботились. Было мирное небо над головой. Однако одна проблема приобретала масштабы катастрофы — отсутствие еды и одежды. Страна, одержавшая победу в жесточайшей войне, сразившая самую сильную армию мира, погрузилась в тотальную нищету.

С одеждой тогда было плохо у всех. Полина Машерова, стройная, красивая, несмотря на перенесенные испытания, ходила в черном костюмчике. Это был ее единственный «партизанский» наряд, переделанный из мужского костюма — хорошо, что Петру сшили военную форму и шинель перед вручением Золотой Звезды. А вот младшим сестрам четы Машеровых носить было нечего. Ольга, например, разгуливала в деревенской фуфайке. Кстати, эта роба станет на долгие годы самой ходовой в СССР. Ее будут выпускать до самого развала Советского Союза.

С продуктами — еще хуже. Их выдавали по карточной системе. У Машеровых карточка была одна (зарплату получал только Петр), а голодных ртов — целых четыре. Можно было, конечно, ходить на рынок, но там все стоило чрезмерно дорого. У Полины всегда остро стоял вопрос, чем кормить семью.

Выход вскоре нашелся. И он был предельно прост — натуральное хозяйство. В конце Холопенечской улицы, в самом тупике возле леса, женщины из семьи Петра Машерова организовали небольшой огород. Там под лопату посадили картофель. Очень выручала и «партизанская» корова. Еще в партизанах ее отдали Сергею Пронько, одному из сотрудников Машерова по обкому комсомола. У того было тяжелое заболевание легких, и парное молоко помогло ему встать на ноги. Позже Сергей женится на Ольге, младшей сестре Машерова.

Вскоре после войны вернулся хозяин особняка на Холопенечской. К этому времени обком комсомола переместился на улицу Ленина, где восстановили несколько домов. А семья Машеровых переселилась на Красноармейскую. Теперь у них было три небольшие комнаты и маленькая кухонька. Рядом с домом росла сирень, был огород, сад и небольшой дворик. И снова взялись за лопаты.

Вилейка была небольшим городком, но, на взгляд сестры Машерова, милым, уютным, с ровными чистыми улицами, большим парком и быстрой рекой Вилией. За рекой рос сосновый лес.

Центр городка располагался на улице Ленина (в каждом советском городе главная улица называлась именно так). Там сохранилось несколько больших каменных домов. В них и размещались все областные организации. Вот, собственно, и весь центр. На центральной площади со старых времен сохранились костел и православная церковь. Они, к слову, до сих пор красуются в Вилейке.

Областным центром Вилейка была недолго — с 4 декабря 1939 года по 20 сентября 1944 года. А с момента освобождения города советскими войсками и того менее — всего несколько месяцев: июль, август и неполный сентябрь 1944-го.

На партийном учете во всей области в ноябре 1943 года состояло всего двести шестнадцать членов и триста тринадцать кандидатов в члены партии[225]. Эти пятьсот двадцать девять человек и были единственной опорой обкома в осуществлении возложенных на него задач. В такой ситуации Иван Климов, скорее всего, ощущал себя генералом без армии. Даже у Петра Машерова в роли комиссара партизанской бригады имени Рокоссовского находилось в подчинении девятьсот двадцать пять человек. А к июлю 1944 года Вилейская областная комсомольская организация насчитывала в своих рядах две тысячи восемьсот девяносто комсомольцев[226]. То есть войско Машерова почти в шесть раз превышало по численности армию Климова. Получается, кроме как на комсомольцев Машерова, Ивану Климову и не на кого было опереться[227]. (Кстати, в начале 1941-го население области составляло почти миллион. А после войны эта цифра заметно уменьшилась — республика потеряла почти два миллиона человек.) В отличие от Ольги Машеровой Иван Климов считал город слишком мелким и неуютным. Вероятнее всего, именно он и настоял на переносе областного центра в Молодечно. Но в своих воспоминаниях он предпочел об этом особо не распространяться, ограничившись всего двумя предложениями:

Однако память его уже подводила к этому времени, поскольку на самом деле именно к Молодеченской области присоединили три района Барановичской области[229], а не наоборот. И, судя по всему, Климов сумел настроить против себя первого секретаря этого региона. Про инициаторов реорганизации не сказано ни слова, однако сами по себе такие мероприятия не происходят. Если не было инициативы снизу, из области, то с какой стати в еще воюющей стране верхи в Москве будут заниматься подобным переделом? Волновала руководство и еще одна проблема — западные территории. К Беларуси они были присоединены только в 1939 году. И советскую власть здесь откровенно недолюбливали, ее сторонились, не желали.

Советский порядок землепользования в Вилейской области устанавливался с трудом, поскольку восемьдесят процентов крестьянских хозяйств были единоличными. Кроме того, как пишет Иван Климов, на мировоззрение местных крестьян сильно повлиял тот факт, что три года здесь насаждался гитлеровский «новый порядок». Но, скорее, дело было даже не в этом: просто многие прекрасно помнили жизнь в панской Польше. Обстановка местами сложилась крайне напряженная. В некоторых районах области появились первые жертвы среди наиболее активных коммунистов, чрезмерно усердствующих в создании колхозов, и не только[230]. Милиция боялась ходить в форменной одежде, предпочитала армейскую. Еще одним бичом в области была безлошадность[231]. И, чтобы засеять поле, в плуг и бороны впрягались женщины, старики и дети. От партийного руководства в послевоенных условиях требовалось достичь результатов уровня мирных довоенных лет.

Налоги и поборы с местного населения тогда были страшные. Современник писал:

Словом, крестьянам приходилось отдавать последнее и самим умирать голодной смертью.

Другой эпизод, которым начинает третий том своих воспоминаний о ВОВ секретарь Ветринского райкома партии Витебской области Дмитрий Тябут, тоже весьма показателен. Он описывает ситуацию, когда руководство района спешило на встречу с секретарем обкома А. Жиляниным:

Простите, мой требовательный читатель, что я позволил себе такую обширную цитату. Но она очень точно передает дух времени. От правдивых и откровенных слов переворачивается все нутро. Что называется, ощутите воздух свободы, прочувствуйте вкус эпохи.

Масштабы разрухи были колоссальные. Если до войны в области действовало сто двадцать три колхоза, то к февралю 1945 года удалось восстановить работу лишь двадцати шести.

Еще более удручающе дело обстояло с жильем. За время войны было сожжено порядка восемнадцати тысяч жилых домов, а восстановлено за послевоенный период только около шести тысяч[234]. Люди ютились в землянках. Иван Климов считал, что в таких условиях ключевая роль должна отводиться массово-политической и культурно-просветительской работе среди местного населения. Упор должен делаться на работу с молодежью. Если перевести это на нормальный язык, власти срочно требовались новые одурманенные коммунистической пропагандой Павлики Морозовы. Попытаться перетянуть на свою сторону молодежь — вот что было одной из главных задач коммунистов на тот момент.

С этой целью на работу с молодежью были брошены лучшие коммунистические агитаторы. При областных курсах партийных советских работников создавались комсомольские отделения, при обкомах ЛКСМБ — школы комсомольских работников. При райкомах комсомола организовывались постоянно действующие комиссии по агитации, пропаганде и культмассовой работе, на предприятиях — комсомольско-молодежные кружки[235]. Как раз на этом поприще и предстояло проявить себя Петру Машерову. На плечи Машерова в эти годы легла тяжелая ноша. Его родная сестра спустя полвека с большим сочувствием пишет о трудовых буднях своего брата:

Хочешь не хочешь, а ему пришлось сторицей отрабатывать свое назначение на должность областного комсомольского лидера. А время было неспокойное, орудовали банды, в лесах засели предатели и изменники Родины. Это создавало опасность не только для ответственных работников области, но и для активистов на местах и в определенной степени тормозило работу.

Фактически семья Машеровых жила в Вилейке чуть более года (июль 1944-го — ноябрь 1945-го). После того как областной центр был перенесен в Молодечно, стали думать о переезде. Но пришлось какое-то время подождать, пока будут приведены в порядок и обустроены здания областных органов власти. Переезд состоялся только осенью 1945 года[237]. Они поселились в двухкомнатной квартире в большом каменном доме в городке Геленово. В этом доме жили все секретари обкома, все, кроме первого секретаря Ивана Климова. Он расположился через дорогу — в персональном особняке. Заметьте, ни один из них не пошел в землянку. Ни один. В том числе Петр Машеров. Хотя именно к этому призывала коммунистическая мораль. Переезжали на новое место жительства Машеровы без Петра. Он в это время был на Первом всемирном конгрессе молодежи, который проводился в Лондоне (Англия)[238]. Из листка по учету кадров, лично заполненного Петром Машеровым в апреле 1946 года, следует, что в Лондоне он присутствовал на международной конференции в качестве делегата от БССР. Происходило это во второй половине ноября 1945 года, днем убытия указано 17 ноября. Пока Петр вникал в настроения молодежи всего мира и вкушал яства, приготовленные гостеприимными англичанами, его жена и сестра отправились в нелегкое путешествие. Старый и новый областные центры разделяло двадцать пять километров. И вот это расстояние ближайшим родственникам Машерова пришлось преодолеть пешком. С главным семейным богатством — уже упоминаемой «партизанской» коровой — женщины не пожелали расставаться. Тогда корова была целым состоянием, по крайней мере гарантией выживания. Привязав за рога, они вели кормилицу из Вилейки в Молодечно по старой брукованной дороге. Привести-то привели, а что с ней делать дальше, в двухкомнатную квартиру-то не загнать? К счастью, в четырех километрах от Молодечно, в деревне Хожево, жила родная тетка Полины. К ней сокровище и отвели.

Эта корова здорово выручала Машеровых. Дело в том, что незадолго до 9 мая 1945 года, знаменитого Дня Победы, а именно 18 апреля у Петра и Полины родилась дочь. Ее назвали Наташей в честь крестной матери Петра — так считает родная сестра Машерова Ольга. Именно благодаря молоку «партизанской» коровы девочка выживет в тяжелых послевоенных условиях. За этим самым молоком для маленькой Наташи (и не только) дважды в неделю совершала пеший поход в деревеньку Хожево Ольга[239]. Таким образом, к концу 1945 года семья Петра Машерова приросла. И не только за счет новорожденной дочери. Из Казахстана вернулась еще одна сестра Петра — Надежда. Ее тоже приютили в Молодечно. Ртов стало на два больше.

В том же году, когда регистрировали рождение дочери, Петр и Полина Машеровы официально узаконили брак (до этого, как говорят, они просто сожительствовали). Но свадьбы как таковой у них не было[240]. В Молодечно они тоже прожили недолго, всего год. Звезда Петра в то время ярко горела и звала его вперед, к новым карьерным победам.

Вершить зло всегда проще, нежели творить добро. Добро требует усилий. Зло дается с легкостью, получается как бы само собой. Что сложного в том, чтобы накляузничать непосредственному руководителю на своего чрезмерно доверчивого коллегу, подсмотреть его личную переписку и сделать ее достоянием гласности, говорить хорошие слова в глаза и поливать грязью, не глядя в них. Впрочем, ничего удивительного в этом нет. На мой взгляд, в основе зла лежат животные инстинкты, которые заставляют людей искать для себя лучшее место под солнцем, конкурировать друг с другом, бороться за премии, должности, звания и награды. В основе добра — все лучшее, человеческое. Творить добро означает преодолевать самого себя, свою жадность, честолюбие, карьеризм, отказываться от каких-то преимуществ в пользу другого. Самое трудное в этом — борьба с самим собой. Непросто заставить себя сделать хорошее дело, вместо того чтобы науськивать, нашептывать, стравливать. Но, наверное, нельзя делать зло и не испытывать угрызений совести, потому что человек существо двоякое, сочетающее в себе прямо противоположное и, казалось бы, несовместимое — христианскую мораль и животное начало.

Во второй половине 1940-х Машеров меньше занят добром, а больше сражается на стороне сил зла. В эти годы он ярый апологет сталинизма.

Летом 1946 года на IX Пленуме ЦК ЛКСМБ[241] его избирают секретарем ЦК ЛКСМБ[242]. В некоторых изданиях называют более точную дату — июль 1946 года[243]. Нет, пока Машеров не первый секретарь, а только секретарь по кадрам. Но он уже в первых рядах. Он — человек, который определяет кадровую политику белорусского комсомола. Хотя сам в комсомоле совсем недавно. Его не принимали в комсомол в школе, его не принимали в комсомол в ФЗУ, его не приняли в комсомол в институте. Даже когда вручали диплом. И только в октябре 1939 года, после того как Машеров прибыл в Россонскую среднюю школу на работу, он становится участником этой молодежной элитарной организации. Будучи ровесником ВЛКСМ, в его ряды Машеров вступил только на двадцать втором году жизни. В то время обычно членами этой организации становились в пятнадцать лет. Информации о перипетиях вступления Петра в ряды комсомольцев, практически нет. Из комсомольского билета следует, что произошло это осенью 1939 года. Вероятнее всего, Петра Машерова длительное время не принимали в комсомол по причине того, что его отец был причислен к врагам народа. Другой убедительной причины я не вижу.

Секретарь ЦК ЛКСМБ по кадрам — это именно та должность, которая дает дальнейший старт. Наконец он официально выходит на республиканский уровень: еще в тени первого секретаря, но уже застыл, как лев в высокой траве перед решающим прыжком.

Его очередной карьерный взлет был обусловлен кадровыми изменениями в ЦК ЛКСМБ. Первого секретаря Михаила Зимянина назначили министром просвещения БССР, его должность отдали Кириллу Мазурову, а освободившееся место занял Петр Машеров. Однако быть вторым не в привычке этого человека. Первый, как показывает история, — вот его истинное предназначение, счастливая звезда и судьба.

В начале 1947 года Машерова выдвигают кандидатом в депутаты Верховного Совета БССР. Предвыборные статьи о нем печатают главные комсомольские газеты Беларуси — «Сталинская молодежь» и «Чырвоная змена». Такую высокую честь оказал ему Лемешевичский избирательный округ, а проще, забытая богом деревенька Лемешевичи Пинского района Брестской области, где, может быть, и имени его никто не слышал, но, если пришла разнарядка сверху, исполнить должны были. Вероятнее всего, проголосовало за него без одного сто процентов избирателей. Именно с таким результатом для единственного кандидата заканчивались выборы в те годы. Кстати, депутатом ВС БССР Машеров был с 1947-го по 1955 год. Депутатский статус — еще одна далеко не лишняя гарантия безопасности и авторитета, еще одна достойная строка в политической биографии.

А уже через полтора года после избрания в состав ЦК Машерова назначают первым секретарем ЦК ЛКСМБ[244]. Это назначение состоялось 4 декабря 1947 года. Машеров снова сменяет на должности К. Мазурова. Последний к этому времени оканчивает высшую партийную школу, и его переводят на работу в аппарат ЦК КПБ (б). Теперь о Машерове узнает не только вся республика, но и вся страна. Безусловно, такое назначение не могло состояться без одобрения компартии, поскольку по своему статусу эта должность входила в номенклатуру высших партийных руководителей. Человек, занимавший ее, был лицом своей страны, узнаваемым и незапятнанным.

Для Пантелеймона Пономаренко к этому времени Машеров уже был известной фигурой. Как вы помните, тот взял Петра под свое покровительство еще в 1944 году, когда разразился скандал с вручением ему Золотой Звезды. Но сейчас стоял вопрос согласования назначения на должность другим руководителем.

Дело в том, что казавшийся до этого незыблемым коммунистический трон зашатался. Для этого времени характерна кадровая чехарда, в БССР происходили значительные перемены в высшем партийном руководстве. В частности, Сталин решил разделить партийную и государственную работу, а именно развести посты первого секретаря ЦК КПБ (б) и председателя Совета Министров. В Белорусской ССР их занимал Пантелеймон Пономаренко. За ним осталась только должность председателя Совмина, то есть ему следовало сосредоточиться на хозяйственной деятельности. А идеологическое направление отдали другому человеку, прямо скажу, постороннему, которому чуждо было все белорусское. Первым секретарем назначили Николая Гусарова. К моменту назначения Гусаров был ответственным инструктором ЦК КПБ (б), а до этого работал в партийных должностях глубоко в тылу, в городе Свердловске (Екатеринбург), Молотовской области (Пермская область) России. Словом, пороха он не нюхал и войны толком не видел. Но период его правления был недолог: с 7 марта 1947 года по 2 июня 1950 года.

Смею предположить, именно он согласовывал назначение Машерова. Будучи первым секретарем ЦК ЛКСМБ, Петр Машеров сталкивался с этим человеком. Многие характеризовали Гусарова как взбалмошного и чванливого. За время своего руководства он умудрился переругаться со всем руководством БССР. В первую очередь он попытался зачистить территорию от возможных конкурентов, в том числе дискредитировать Пантелеймона Пономаренко, а заодно и его приверженцев. Удобным поводом расправиться с неугодными стало опрометчивое решение Пономаренко распределить среди населения республики прибывших из Германии коров.

«Коровье» дело было громким и получило огласку на всю страну. В своих воспоминаниях К. Мазуров, который тогда работал в аппарате ЦК КПБ (б) и был дежурным в тот день, не обошел его стороной[245]. Однажды поздно ночью дома у Мазурова раздался телефонный звонок. Он поднял трубку. На другом конце провода был начальник железнодорожного узла, который сообщил, что на минскую станцию из Германии прибыл железнодорожный состав, груженый коровами. Сопровождающие состав работники требовали немедленной разгрузки. Несколько таких составов было еще на подходе. Поскольку в Минском обкоме партии не нашлось лиц, способных принять решение по этому вопросу, Мазурову пришлось звонить Пономаренко. Тот был озадачен. Связываться с Гусаровым он не хотел. А возможно, его просто не соединили бы с первым — Гусаров неделями не общался с Пономаренко. На вопрос Мазурова Пономаренко долго не отвечал, думал. А затем неожиданно спросил, какое решение он принял бы сам в этом случае.

Мазуров понимал, что в колхозах крупный рогатый скот размещать негде. Помещения либо сгорели, либо не отапливались, либо не соответствовали условиям содержания животных. Кормов тоже не было, а события разворачивались не позже зимы 1947–1948 годов. На это указывает следующий факт: один из партийных лидеров, Андрей Жданов, выступавший в роли невольного арбитра в этом деле, умер летом 1948-го.

Пономаренко и сам все, о чем говорил Мазуров, хорошо знал. Поэтому под личную ответственность решил распределить коров среди колхозников. Соответствующее задание было дано секретарям районов. Это их любимая работа: распределять, наказывать, призывать работать больше, желательно даром. А еще — навешивать ярлыки.

Раздали животных совершенно бесплатно. Неизвестно, ставил ли Пономаренко целью отдать коров исключительно в семьи, которые потеряли кормильцев в годы войны, и в те, что были многодетными, но быть у криницы и не испить водицы — не в духе славянского племени. Вполне возможно, что часть буренок оказалась в руках у партийных секретарей — кормилица в их семьях тоже не будет лишней. Это распределение и стало зацепкой в деле устранения конкурентов.

Гусаров попытался раздуть вокруг этого грандиозный скандал. А чтобы усилить эффект, приобщил еще один факт. Он обнаружил, что некоторые партийные и советские работники тихой сапой построили себе дома. Естественно, под прикрытием и в рамках послевоенного восстановления жилого фонда, пострадавшего в войну.

«Коровье» дело решили подать с размахом. Главным был вопрос об обрастании коммунистов частным хозяйством и об идеологическом перерождении советских и партийных кадров. Рассматривался он на Пленуме ЦК КПБ (б). Около двух часов Николай Гусаров неистовствовал на трибуне. В зале все это время стояла мертвая тишина. Молчал и Петр Мироныч (по должности он должен был там присутствовать). Наверное, вспоминая, как трудно далось решение не забирать с собой в столицу «партизанскую» корову, подаренную Сергеем Пронько (ее оставили под Молодечно, у тетки Полины). Сейчас он ему несказанно радовался. Машеров со своей «партизанской» коровой, молоко которой с таким удовольствием пила его дочь Наташа, будущий доктор философских наук и возможный конкурент Лукашенко на президентских выборах 2006 года, тоже мог запросто стать объектом внутрипартийных разборок. Уж кто-кто, а коммунисты умели доносить на своих коллег и товарищей.

А что же главный обвиняемый? В душе Пономаренко все клокотало, он был публично унижен, почти раздавлен. Но внешне демонстрировал абсолютную невозмутимость и на открытую провокацию со стороны Гусарова не поддавался — просто не отвечал ему.

Вечером того же дня Пономаренко вызвали на квартиру к Гусарову. Не пойти он не мог. Там уже были секретарь ЦК КПБ (б) Игнатьев и работник аппарата ЦК Сторожев. Руководство Беларуси было навеселе — пили водку. Пантелеймону тоже налили полный стакан. Всех интересовал вопрос, почему он никак не отреагировал на обвинения. Пономаренко ни свою вину не признал, ни в противовес ничего не сказал. И это очень опечалило Гусарова, который, затевая публичный разговор, вероятно, намеревался поймать его на слове — чего только по горячности не наговоришь, хотя порой достаточно и мелочи.

Пономаренко оказался стреляным воробьем, провести его на мякине было невозможно. Он прошел хорошую школу при Сталине. Пантелеймон снова промолчал, от налитой водки отказался. Не повелся и на замечание Гусарова о том, что если бы выступил должным образом по этому вопросу, то поднялся бы в глазах белорусской партийной организации на три головы. Однако Пономаренко все правильно рассчитал. В этом случае для него лучшей защитой было молчание. В итоге он ответил Гусарову примерно следующее: «Нет, корова не сможет поднять нас двоих так высоко, подымайся на ней хотя бы ты один»[246]. Вероятно, это был парафраз названия известного фильма «Боливар не выдержит двоих». Кто знает, была эта удачная фраза сказана именно в тот момент или придумана впоследствии и вставлена непотопляемым Пантелеймоном в его воспоминания. Иногда воспоминания грешат умными мыслями, пришедшими задним числом. Несмотря ни на что, Гусаров не сдавался, он не хотел и не мог отказаться от своего обвинения. Отказ означал бы поражение, поэтому обратного хода не было. Он переслал в Москву записку соответствующего содержания. А затем сам отправился продвигать этот вопрос на высочайшем уровне. Добиться личной встречи со Сталиным не получилось, но беседы с Андреем Ждановым и Алексеем Кузнецовым состоялись и их содержание вождю было передано. В Москве Гусаров рассказал и о коровах, и о личных домах и получил на это следующий ответ: «Напрасно вы добиваетесь отзыва Пономаренко из Белоруссии. То, что он там сделал за десять лет, известно. А вы только начинаете, и не с того, с чего надо бы».

Тем не менее было решено направить в БССР проверку. В Минск нагрянуло двадцать московских контролеров. По воспоминаниям Пономаренко, он не на шутку струхнул. (Думаю, Машеров тоже, наверняка «партизанская» корова в это время являлась ему в самых страшных снах, ведь из-за нее можно было лишиться и должностей, и положения в обществе, и государственной квартиры.) Пономаренко стал готовиться к активной защите, даже набросал письменный ответ на гнусные обвинения Гусарова. Председатель правительства знал, что делает. Он прекрасно разбирался в том, как работает сталинская репрессивная машина.

В этот раз его пронесло. Контролеры вернулись в Москву ни с чем. Они бы и рады вывести на чистую воду Пономаренко со всей его компанией и получить очередные звания и награды за доблестную службу, для которой и особых-то усилий не требовалось, но… докладывать было нечего. По их мнению, вопрос яйца выеденного не стоил. Они досконально все проверили, побывали у тех, кто в связи с изложенным в записке фактом попал под подозрение. Оказалось, что все эти коммунисты бедны как церковные мыши. Да, была корова, был дом, но иногда в этом доме не было ни стола, ни стула, ни кровати — спали на деревянном полу. Конечно, они жили лучше, чем большинство простых граждан, многим из которых ночью приходилось ютиться в землянке, а днем заменять лошадь. Однако было абсурдным признавать чрезмерным излишеством дом и корову в собственности. Там, где первому секретарю Гусарову померещились кулаки с избыточным достатком, московские контролеры увидели честных людей, терпящих даже некоторые лишения. В общем, Николаю Гусарову было указано на неправильные обобщения и выводы.

После этого случая Гусаров стал деликатнее и внимательнее относиться к кадрам. Даже порой заискивал перед ними. Примерно в это время и при таких обстоятельствах (так сказать, в обстановке обострившейся внутрипартийной борьбы с разными нехорошими излишествами) Машеров стал первым секретарем ЦК ЛКСМБ. Причем в отличие от сестры, которая настаивает на дате назначения 4 декабря 1947 года, другие источники датируют это событие октябрем 1947 года[247]. Конечно же на такой пост должны были избирать, к этому обязывал устав ЛКСМБ, который предусматривал выборность всех комсомольских органов снизу до самых верхов. Однако в СССР так называемые выборы, да и вся избирательная система, существовали только для того, чтобы придать видимость законности избрания на должность. Родная сестра Машерова, не стесняясь, а может, по забывчивости за давностию лет пишет:

«На очередном пленуме его единогласно утвердили первым секретарем ЦК ЛКСМБ».

То есть пункт устава ЛКСМБ, который предусматривал именно избрание первого секретаря для ведения текущей работы из своего состава, а также из состава других секретарей по функциональным направлениям, тут оказывается совсем и ни при чем. Замечу, что согласно Толковому словарю Ожегова утвердить — окончательно определить, принять, официально оформить. Учитывая, что книгу Ольги Пронько рецензировал кандидат исторических наук, можно сделать вывод: оба они (и автор, и рецензент, пропустивший слово в печать) посчитали утверждение на Пленуме само собой разумеющейся процедурой, равноценной избранию.

Для страны избрание Машерова не было чем-то неординарным. Но не для него самого! Ему нет еще и тридцати, а он максимально приблизился к своей цели — высшей партийной власти. Еще одна высота взята и теперь на ней важно удержаться. Потому Машерова в это время не видно и не слышно. В политических разборках он явно не участвует и старается принимать сторону сильнейшего.

Вы, мой пытливый читатель, наверняка задаетесь вопросом: зачем так много внимания в этой главе нужно было уделять «коровьему» делу? С удовольствием отвечу.

Во-первых, оно показывает реальную политическую и экономическую ситуацию в послевоенной Беларуси, иллюстрирует «высокие» моральные принципы белорусского руководства, яркими красками рисует картину борьбы за власть. И, надо сказать, в этой борьбе коммунисты не останавливались ни перед чем. Мелкие недостатки, промахи или ошибки раздували до невероятных размеров. Не гнушались ни клеветы, ни обмана, ни намеренной фальсификации.

Во-вторых, «коровье» дело демонстрирует, насколько тяжело было удержаться на самом верху. В том числе тем, кто хорошо зарекомендовал себя перед самим Сталиным. Даже им никто не мог гарантировать неприкосновенность. Никакие заслуги ни в годы войны, ни в любой иной период не принимались в расчет. Ставший на пути у какого-нибудь очередного Гусарова рисковал быть сметенным с лица земли в одно мгновение. В этих условиях, чтобы выжить и удержаться у власти, Петру Машерову приходилось лавировать подобно дипломату высочайшей квалификации. Это только говорит о том, что он быстро всему учился и, когда его спрашивали, знал, как отвечать, чтобы понравиться сразу всем и неосторожным словом не нажить себе врагов.

Гусарова откровенно раздражало, что в абсолютном большинстве белорусское руководство как в центре, так и на местах, состояло из бывших партизан. В партизанской республике, естественно, власть принадлежала партизанскому клану. Партизаны были везде, и Гусарову просто не на кого было опереться. Поэтому он совершал одну ошибку за другой. Его попытки разбавить своими людьми правительство и органы власти на местах терпели крах.

Так случилось и с заменой секретаря Минского обкома партии. После бурного обсуждения на этот пост был рекомендован протеже Гусарова — хороший, подготовленный работник. Созвали Пленум Минского обкома. Делегатам разъяснили суть замены. Никаких возражений не предвиделось. Однако Гусаров сам все испортил, отметив в ходе доклада следующее:

«Как в Белоруссии после войны образовывались органы партии и власти? Взяли по Ваньке из каждого партизанского отряда — вот и все»[248].

(Судя по всему, для Николая Гусарова Машеров был таким же Ванькой — готовым выполнить любой приказ, чтобы удержаться у власти.)

После этих слов итоги Пленума были предрешены. Делегаты взбунтовались. Им, проливавшим кровь в борьбе с фашизмом и ежесекундно рисковавшим жизнью, во всеуслышание заявили, что они никто! Делегаты восприняли эти слова как неслыханное оскорбление. Возможно, ситуацию кто-то подогревал, например тот же Пономаренко или кто-то из его людей. Негодованию присутствующих не было предела. В общем, несмотря на достойную кандидатуру, все проголосовали против. Гусаров со своим кандидатом с треском провалились. После этого происшествия стало ясно, что долго ему в своем кресле не усидеть. Тем не менее Машерову пришлось поработать с Николаем Гусаровым чуть больше трех лет. И наконец, в-третьих, «коровье» дело во всей красе показывает истинное отношение коммунистов к своему народу. Как бы в оправдание самому себе и своим действиям коллега и предшественник Петра Машерова на посту первого секретаря ЦК ЛКСМБ написал спустя сорок лет в своих воспоминаниях:

«За это решение Пономаренко подвергся строгой критике со стороны некоторых союзных руководителей, вскоре и в центре убедились, что оно правильное. Известно, что крестьянин себе во многом откажет, а корову-кормилицу сохранит. Так и произошло. В результате обездоленные семьи получили от государства коров, сохранили их, обеспечили голодных детей молоком, а через год начали сдавать на общественные фермы, которые к тому времени уже во многих хозяйствах были построены, приплод скота»[249].

Никто из этих так называемых партийных и комсомольских лидеров не вставал каждодневно рядом с простым народом, не впрягался в плуг, не сеял, не жал. Все они только руководили. Как говорят в народе, рукой водили. С высоких трибун призывали все больше и качественнее трудиться. Преуспел в этом деле и Петр Машеров — положение обязывало. Как-никак первый секретарь ЦК ЛКСМБ.

Приходилось ли вам лгать? Думаю, многие ответят на этот вопрос утвердительно. Мы прекрасно понимаем, что ложь — разрушительная сила, воронка, которая затягивает попавшего в нее все глубже и глубже и вырваться из которой ой как непросто. Тому, кто успешно солгал однажды, в следующий раз крайне сложно устоять перед искушением. Мы точно это знаем и… лжем. Кто-то дерзко, намеренно, вызывающе глядя в глаза, демонстрируя свое превосходство и манипулируя. Кто-то, стыдливо опустив голову, потому что попал в западню обстоятельств, скован страхом. А кто-то легко и непринужденно, планомерно вытесняет из своей жизни правду, всю жизнь превращая в сплошную ложь и искренне и свято в эту ложь веря…

Заняв должность секретаря ЦК ЛКСМБ, Машеров без дела не сидел. Он постепенно обустраивался на новом месте. Семья переехала из Молодечно в Минск, на Круглую площадь (площадь Победы со знаменитым обелиском), в самый центр города. Именно Круглая площадь была задумана партийным руководством и реализована архитекторами как главная площадь столицы.

Машерову предоставили двухкомнатную квартиру на первом этаже большого кирпичного дома. Петр и две его родные сестры, Ольга и Надежда, заселились в нее, не дожидаясь, пока высохнут полы. Их красили при них. Полина с дочерью приехали чуть позже, когда быт уже был немного налажен[250]. А большинство жителей БССР по-прежнему ютились в землянках. Руководитель ЦК КПБ (б) Пантелеймон Пономаренко в отчете о деятельности возглавляемого им органа партийной власти говорил:

Жизнь в послевоенной столице была такой же тяжелой, как и во всей республике. Граждане победившей страны находились на грани выживания. Продуктов питания катастрофически не хватало, и они распределялись по карточной системе. Люди пухли с голоду. Сельчане, чтобы выжить, украдкой собирали на колхозных полях перезимовавший (перемерзший) картофель, варили суп из крапивы, лебеды. На «ура» шла и баланда, приготовленная из картофельных очистков. Многие выезжали из Беларуси в Сибирь по вербовке, спасая себя и свои семьи от голода. Там давали подъемные — хоть какие-то средства к существованию.

Пономаренко в «коровьем» деле действительно поступил в интересах белорусского народа. И, вероятно, распределяя коров по крестьянским подворьям, преследовал цель избежать другого обвинения. Если бы коров сразу отдали в колхозы, из-за отсутствия кормов и помещений для их содержания мог иметь место массовый падеж. Тогда бы выдвинули обвинение в бесхозяйственности. А в крестьянских руках коровы оказались даже в лучшем уходе, чем дети.

Как же выживал Машеров со своей семьей в это время? Судить об этом мы можем только по воспоминаниям его родной сестры Ольги. Жаль, правда в них подается очень дозированно, вперемежку с ложью, а порой стыдливо прячется между строк.

Ольга рассказывает:

Однако, надо полагать, если бы совсем еще маленького ребенка нечем было кормить, Полина, как мать, закатила бы приличный скандал, а раз только деликатно намекала, что неплохо бы принести зарплату в дом, закрома в этом доме были далеко не пустыми. Впрочем, питание от зарплаты мало зависело. Не деньги были важны в первую очередь, а карточки. А снабжали партийных функционеров по наивысшей категории.

Несмотря на острый дефицит продуктов, к Машеровым частенько заглядывали гости. В основном это были друзья и товарищи по партизанской борьбе. В этих суровых условиях Полина должна была играть роль добродушной хозяйки. Всех обогреть и накормить, устроить на ночлег в маленькой двухкомнатной квартирке. Однажды вечером Петр привел своих витебских земляков, артистов театра имени Я. Коласа. Поля была в легкой панике: из продуктов, которые не стыдно поставить на стол в приличном доме, практически ничего не было. Только маленький кусочек сыра. Сыр по тем временам считался свидетельством роскоши и зажиточности. Выход из трудной ситуации нашла младшая сестра Машерова Ольга. Она предложила нарезать сыр тонкими ломтиками, так, чтобы тарелка не выглядела пустой. К сыру подали чай. Вот и все угощение.

С питанием еще некоторое время было трудно. Семья Машерова тогда насчитывала пять человек. Его младшие сестры Ольга и Надежда учились, а Полина воспитывала маленькую Наташу. Работал один Петр, и только у него была продуктовая карточка, у всех остальных — иждивенческие, на которые давали пару баночек каши-концентрата, изредка — банку тушенки на целый месяц. Поэтому, как утверждает Ольга, питались они в основном супами, борщами, кашами и картошкой[252]. Нередко все это однообразие разбавлялось куском мяса из лендзизовской (американской) тушенки, которой в качестве НЗ были завалены все военные склады Советского Союза, и куском сыра местного производства.

Зато семья Машерова могла похвастаться роскошью, недоступной для простого народа. Им установили телефон! Проблемы с телефонизацией квартир, как, собственно, и с наличием этих самых квартир, простые граждане испытывали вплоть до развала СССР в 1991 году. Конечно, номенклатурный аппарат эти проблемы обходили стороной.

Подтверждение того, что телефон в квартире Машеровых был, есть в воспоминаниях Полины Андреевны. Как-то после смерти Машерова она рассказывала:

Нередко Машерову приходилось выступать перед рядовыми комсомольцами. В послевоенные годы в белорусской столице велось строительство двух заводов-гигантов: автомобильного и тракторного. На стройках работала в основном молодежь, и они были объявлены комсомольскими. Туда Машеров часто наведывался. Как утверждает его сестра, Петр Миронович очень гордился энтузиазмом комсомольцев[254]. Он любил повторять:

Когда семья Машерова проезжала через эти рабочие поселки, следуя за город, в Стайки (там был организован зимний спортивный лагерь, а летом финские домики служили дачами для работников ЦК ЛКСМБ), он с гордостью показывал своим родным новостройки и лицо его озаряла радостная улыбка. Как говорится, система функционировала, партия и комсомол управляли — народ на радость им трудился. Машеров искренне и не по-детски радовался всему этому. Его окрыляла личная причастность к великим делам. Возможно, часть этих успехов он ставил себе в заслугу, считая, что именно его пламенные и насыщенные коммунистическими лозунгами речи вдохновляют молодежь на трудовые подвиги.

Соглашусь, и определенный энтузиазм, и даже идейность имели место. Но, с другой стороны, разве у этих парней и девушек был выбор? Нужно было как-то жить. Вот они и выполняли свою работу — ответственно, качественно, надежно, не хвастаясь, не трубя об этом на митингах, не заваливая заметками газеты. Просто каждодневно делали то, что умели.

А Машеров в это время методично оттачивал идеологическое мастерство, совершенствовался в жонглировании советскими словесными штампами. К концу жизни его настолько затянуло ораторство, что зачастую он переходил все границы разумного, превращая свои выступления в низкого пошиба театральные действа. Порой они вызывали невольный смешок в зале. Вероятно, Машеров искренне считал, что вершить великие дела без коммунистического словоблудия никак нельзя. Но он всего лишь действовал в рамках сталинской системы. Менее статусные копировали более статусных в гонке за лидером и в надежде занять со временем более теплое местечко, — и он вполне себе в этом преуспевал.

В противовес моей скептической позиции Ольга Пронько утверждает, что ее брат много работал. Даже приезжая на дачу в Стайки. Там он в основном читал и писал. Все время был озабочен, все думал о делах, не было у него ни отпуска, ни выходных[256]. Сдается мне, комсомольцы, возводившие корпуса автомобильного и тракторного заводов, тоже не отказались бы так поработать — на природе, в финском домике в нескольких километрах от Минска или на заднем сиденье служебного автомобиля с личным водителем. (Сам Машеров автомобиль не водил — ни к чему осваивать это ремесло тому, кого и так всегда довезут к месту назначения.) Кстати, Ольга, подробно расписывая путь-дорогу из Минска в Стайки, об автомобиле умалчивает.

А вот другие биографы на эту немаловажную деталь обращают внимание. Сначала у Машерова была «Эмка», а затем голубая «Победа»[257]. А простой люд в столице довольствовался только одним видом транспорта — трамваями. Двери в них не закрывались, и студенты гроздьями висели на трамвайных ступеньках. Ольге тоже приходилось пользоваться общественным транспортом. Но, безусловно, ехать в машине было гораздо приятней, нежели толкаться в трамвае. Кто-то весьма остроумно заметил: жизнь из окна «мерседеса» гораздо лучше и прекрасней, нежели из окна «запорожца». В 1949 году в семье Машеровых появилось прибавление: родилась вторая дочь — Елена. Забот у Полины прибавилось. Когда Елене исполнился год, Полина пошла на работу. Устроилась по специальности — зубным врачом.

По дому Полина Машерова делала все сама. Конечно, помогали ей и золовки. А когда Ольга, окончив мединститут, уехала к мужу в Поставы, а Надежда по завершении учебы в зубоврачевном училище распределилась в город Кобрин, Полина забрала к себе родную тетку из деревни Хожево под Молодечно. Ту самую, у которой оставалась знаменитая партизанская корова. Тетка стала присматривать за годовалой Леной и за пятилетней Наташей и хозяйством заниматься. Как отмечает в своих мемуарах Ольга Пронько, старушка любила на всех поворчать[258]. Видимо, гости ей досаждали: приходилось их обслуживать, готовить-убирать. А вот Петра Мироныча она обожала. Именно этот «святой человек» избавил ее от каторжного деревенского труда. После житья в богом забытой деревеньке жизнь в столице показалась ей райской. Она готова была молиться на того, кто предоставил ей возможность пользоваться всеми благами цивилизации. Когда значительно позже Машеровы жили в шестнадцатикомнатном загородном особняке в Дроздах, старушка летом просыпалась ни свет ни заря и каждое утро бежала в ближайший лес, чтобы собрать для своего любимого Петра Мироныча кружку свежей земляники. Никто другой полакомиться ей не мог. Попытки похитить хотя бы ягодку всенепременно пресекались — жестко и категорично. Если объективно оценивать материальное положение Машерова и его семьи в это время, оно было далеко не худшим. Личная квартира, персональный автомобиль, телефон, дача — все условия для работы и отдыха. И так жили все партийные функционеры такого уровня.

О том, как работал ЦК ЛКСМБ под руководством Петра Машерова, позволяют судить воспоминания ответственного секретаря этой организации Аркадия Толстика. Причем ирония, с которой Толстик об этом писал, вполне оправданна и уместна.

В январе 1952 года в минском Доме офицеров проходил ХVII съезд комсомола Беларуси — мероприятие впечатляющее. Через весь доклад Петра Машерова постоянно звучали здравицы и аплодисменты в адрес всенароднолюбимого и неповторимого вождя, учителя, отца всех народов и, безусловно, самого лучшего друга белорусской молодежи. Ладони комсомольских делегатов горели от старания и такого «напряженного» труда. Толстик сумел понравиться Машерову, и последний настоял, чтобы того избрали ответственным секретарем ЦК ЛКСМБ. Хлопотной оказалась новая работа Толстика.

Петр Машеров сам не любил сидеть в рабочих кабинетах и своим сотрудникам не позволял. Перед Новым годом он направил целую группу ответственных работников ЦК ЛКСМБ в Полесскую область на целых двадцать дней. Толстику достался Комарин. За отведенное время Толстик не только изучил работу местного райкома комсомола, но и многое узнал о жизни колонии бобров на Днепре. Не отставала в этом смысле от Машерова и второй секретарь ЦК ЛКСМБ Лидия Данилова. Женщина она была симпатичная, артистичная, городская. А тут как-то, воспользовавшись отсутствием Машерова на одном из заседаний ЦК ЛКСМБ, озаботилась состоянием скотоводства в республике. Особенно ее беспокоила нехватка кормов. Дело было поздней зимой. Чтобы помочь колхозам и совхозам выйти из этого сложного положения, она решила подставить им крепкое комсомольское плечо. И каким же образом? Ответственным сотрудникам ЦК ЛКСМБ поручено было лично взять на учет расходование кормов и особенно соломы. В этот раз А. Толстик помчался в Барановичскую область. Станислав Пилотович, первый секретарь Барановичского обкома комсомола, внимательно выслушал минского функционера, но практически не понял, чего хочет столичное руководство. Поэтому постарался как можно скорее избавиться от заезжего гостя и спровадил его второму секретарю. А тот, в свою очередь, отправил Толстика в глубинку — в Дятловский район.

Аркадий Толстик вполне самокритично пишет, что время он там убил, но только, как ни старался, подсчитать ничего не смог. Так с пустыми руками и приехал в Минск. С тем же результатом вернулись и его коллеги. Отчет пришлось держать перед самим Петром Миронычем. И чувствовалось, что он остался крайне недоволен итогами этой поездки[259]. Шли годы. А результаты комсомольских речей, выступлений Петра Машерова были такими же пустыми, как и результаты поездок его сотрудников.

Один мудрец утверждает, что, забросив чтение, люди перестают мыслить. Другой убежден: человеку с хорошей книгой в руках не грозит одиночество. Читать можно разное. У кого-то есть потребность устроиться поудобнее в кресле и с головой окунуться в атмосферу приключений и интриг. Другой же предпочтет подковаться профессионально. Литература увлекает, дарит наслаждение, заставляет забыть о житейских проблемах и неурядицах этого сложного мира, дает повод для размышлений, анализа, обсуждения, подводит к правильным решениям. Но по большому счету не важно, что мы читаем — рекомендации по управлению продажами, лирическое повествование о Мастере и Маргарите или историю жизни реального персонажа. Главное, чтобы время за книгой проходило для нас с пользой. Да и вообще пользу должно приносить любое дело.

Первым секретарем ЦК ЛКСМБ Петр Машеров был почти шесть лет — с 4 декабря 1947-го до середины 1954 года. Раньше он никогда так долго не засиживался на одном месте. В 1954-м ему исполнилось тридцать шесть — серьезный возраст, который ко многому обязывает, время для свершения важных дел.

Главная задача, которая стояла перед Машеровым, — обеспечить вступление в комсомол как можно большего количества молодежи. Желательно, чтобы охват составил сто процентов. Именно за достижения в этой области он и был избран на должность первого секретаря ЦК ЛКСМБ. Напомню, что в его бытность первым секретарем Вилейского обкома комсомола комсомольцами стали три тысячи пятьсот человек[260]. И это в одной из западных областей Беларуси, там, где коммунистическую идеологию принимали в штыки! В рамках своей должности Машерову приходилось не только готовить доклады и выступать с ними на пленумах и съездах ЛКСМБ, сменять и назначать руководителей областных организаций, но и систематически писать статьи для комсомольских газет «Сталинская молодежь» и «Чырвоная змена»: критиковать и хвалить, рукоплескать и объявлять выговоры. С его мировоззрением можно познакомиться, полистав в библиотеке номера соответствующего периода. Но тратить на это время не стоит: творения Машерова не выбиваются из стиля того времени. Принимал он участие и в конференциях областных комсомольских организаций, и в мероприятиях ЦК КПБ (б).

Все эти годы Петр Машеров успешно избирался и переизбирался на свою должность. Однако усидеть в кресле в те времена было ой как непросто. И дело было не только в доносах, которые каждый недовольный мог направить в НКВД и органы госбезопасности. Многое зависело от высшего партийного руководства, а оно часто менялось. Вот и в июне 1950 года отстранили от должности первого секретаря ЦК КПБ (б) Николая Гусарова[261]. Его место занял новый ставленник Москвы — Николай Патоличев[262]. В отличие от прежнего первого лица БССР Николай Патоличев имел много положительных качеств. Например, никогда публично не повышал голос. Ко всем обращался только на «вы». Жил в многоквартирном доме и отказался вселяться в персональный двухэтажный особняк.

Как раз Н. Патоличев инициировал внедрение в Минске самого прогрессивного транспорта на то время — троллейбусов. Они были тихие, бесшумные, экологические чистые. И строго придерживались интервалов движения. Вместительные машины приходили на остановки каждые три минуты[263]. Когда Л. Цанава, нарком государственной безопасности БССР, решил расправиться с первым секретарем Гродненского обкома КПБ (б) С. Притыцким, Николай Патоличев воспрепятствовал этому. Он не только заручился поддержкой Москвы, но и по совету Георгия Маленкова перевел Притыцкого под свое крыло — на должность заместителя заведующего отделом ЦК КПБ (б)[264]. Формально это было, скорее, понижение. Однако, когда стоит вопрос жизни и смерти, выбирать не приходится. Для Притыцкого любая должность была хороша, лишь бы за рамками власти Цанавы. Точно так же Патоличев выступил в защиту Машерова. Многие посчитали смену первого лица в республике отмашкой на замену и лидера комсомольской организации. В частности, центральным органом компартии, газетой «Советская Белоруссия», летом 1950 года была опубликована антимашеровская статья. В ней говорилось:

По сути, это был приговор. На дальнейшей карьере Машерова мог быть поставлен крест. Статья была редакционной, подписи не имела, ее подготовили в отделе ЦК КПБ (б), который курировал вопросы работы с молодежью. Однако в дело вмешался Н. Патоличев, не считавший, что смена первого лица предполагает автоматическую замену комсомольского вожака. Именно это и не позволило устроить травлю Петра Машерова. За волной необъективной критики неизбежно последовали бы партийные взыскания и освобождение от занимаемой должности. Именно к такому выводу приходит доктор исторических наук Э. Иоффе. И с ним трудно не согласиться. Ни Золотая Звезда Героя, ни депутатский мандат, ни высокое положение первого секретаря ЦК ЛКСМБ не сохранили бы Машерову его должность. Нужна была поддержка первых лиц. И каким-то удивительным образом он ее нашел. Впрочем, как всегда.

Машерову удалось не только сдружиться с Н. Патоличевым, но и в определенном смысле войти к нему в доверие. Именно они — первый партиец и первый комсомолец Беларуси — представляли делегацию БССР на похоронах Сталина в марте 1953 года. Более того, удостоились чести быть запечатленными на фото у гроба «отца народов». Всего в составе партийной делегации Белорусской республики было восемь человек. В их числе и командующий Белорусским военным округом маршал СССР С. К. Тимошенко, артистка Л. П. Александровская. В одном ряду с Машеровым среди белорусских делегатов был и М. Зимянин, который к этому времени занимал пост второго секретаря ЦК КПБ (б). Через какой-то месяц Михаил Зимянин пойдет на повышение — станет заведовать отделом в Министерстве иностранных дел СССР. А затем в его карьере начнутся невероятные перипетии, в которых будут задействованы не только все высшие партийные силы страны, но и все видные коммунисты Беларуси.

Михаил Зимянин — личность во всех отношениях неординарная и колоритная. Из-за маленького роста (как в народе говорили, метр с кепкой) многие за глаза посмеивались над ним. А порой позволяли себе бросить слишком откровенный комментарий в лицо. Так было, например, когда в первые послевоенные годы перед очередным выдвижением его пригласили на беседу к председателю Совета Народных комиссаров СССР Георгию Маленкову. Тот, увидев Михаила Васильевича, искренне изумился: «Какой же вы маленький!» Зимянин резко ответил: «Тогда вы ошиблись адресом. Поищите кандидата повыше ростом», — круто развернулся и направился к выходу. «Постойте. Постойте товарищ Зимянин, я понимаю, не в этом главное, извините», — вынужден был оправдываться хозяин огромного кабинета за свое неуместное замечание[266]. Кстати, на фото у гроба Сталина хорошо видно, что Машеров как минимум на голову выше Зимянина. К 1953 году авторитет Машерова у белорусской партийной номенклатуры настолько высок, что его дважды приглашают на трибуну у памятника В. И. Ленину на центральной площади в Минске при праздновании 1 Мая (Международный день трудящихся) и 7 ноября (День Октябрьской революции). В обоих случаях Машеров стоит с краю, но уже входит в первую дюжину партийных лидеров (на этой высокой трибуне помещалось максимум десять-двенадцать человек). Значит, в скором времени его ждут новые партийные высоты.

Однако смерть Сталина в очередной раз поменяла расклад сил в ЦК КПБ (б). Лаврентий Берия, нарком внутренних дел СССР, маршал Советского Союза и один из триумвирата, управляющего страной, задумал очередную рокировку не только в БССР, но и в некоторых других союзных республиках.

Вскоре после смерти Сталина руководителя партийной организации республики Николая Патоличева вывели из состава кандидатов в члены президиума ЦК КПСС. Это был первый сигнал о грядущих изменениях в партийном руководстве БССР.

Берия взял курс на выдвижение в руководство республик местных кадров. Тем самым он хотел вызвать их расположение и опереться на них в борьбе за высшую государственную должность.

Как позднее пояснял Михаил Зимянин в объяснительной записке на имя Никиты Хрущева:

Такая настойчивость Берии недвусмысленно показывает, что назначением на должность первого секретаря ЦК КПБ (б) Михаил Зимянин обязан только ему.

Как следствие, руководящий триумвират СССР в составе Маленкова, Берии и Хрущева дал указание заменить товарища Патоличева на товарища Зимянина. Такой выбор был вполне естественным. Михаил Зимянин — белорус. Его хорошо знали в республике и по партизанским делам, и по работе в комсомоле. Соответственно и сам Зимянин хорошо знал местные кадры и обстановку в республике. Однако для того, чтобы убрать Патоличева, который уже три года проработал в Минске и неплохо себя зарекомендовал, одного только руководящего указания оказалось недостаточно. Все постарались облечь в красивую форму. Поэтому подготовили специальную записку о положении дел в БССР.

12 июня 1953 года Президиум ЦК КПСС по докладной записке Л. Берии принял постановление «Вопросы Белорусской ССР». В нем, в частности, отмечалось:

В связи с этим Н. Патоличева предлагалось освободить от должности первого секретаря ЦК КПБ (б). Его как минимум отзывали в распоряжение ЦК КПСС в Москву. 25 июня 1953 года на IV Пленум ЦК КПБ (б) пригласили секретарей горкомов и райкомов партии, ответственных работников ЦК КПБ (б), Совета Министров БССР, общественных организаций и творческих союзов. Пленум проходил в расширенном составе. Безусловно, присутствовал там и Петр Машеров.

На повестку дня выносилось два пункта (постановление ЦК КПСС от 12 июня 1954 года и задачи коммунистов Белоруссии) и ставился организационный вопрос (об утверждении первым секретарем М. Зимянина).

В первый день было решено заслушать основной доклад, а затем сделать перерыв до 12.00 26 июня 1953 года. Во второй день Пленума постановили работать до 17.00 с трехчасовым перерывом на обед, завершиться мероприятие должно было ближе к полуночи.

Открывал Пленум секретарь ЦК КПБ (б) по идеологии Т. С. Горбунов, так как Н. Патоличев, занимавший должность первого секретаря, фактически был смещен и лишен права голоса. Все говорило о том, что у белорусских коммунистов будет новый руководитель. Нужно было только оформить это решение официально. Кстати, Горбунов на тот момент был единственным из пяти состоявших в штате секретарей ЦК КПБ (б), кто легально оставался на своем посту. Выступив со вступительным словом, он передал инициативу основному докладчику — М. Зимянину.

В этот раз Михаил Зимянин сумел удивить всех. Доклад Пленуму он сделал на белорусском языке. В истории компартии Белоруссской республики такое случилось в первый раз. И, вероятнее всего, в последний.

Вторую часть доклада М. Зимянин посвятил разбору ситуации в народном хозяйстве республики. Местным коммунистам хвастаться здесь было нечем. И Зимянин прекрасно знал, куда больнее всего ударить. Он отметил, что даже спустя девять лет после освобождения территории БССР от немецко-фашистских захватчиков многие ее граждане по-прежнему ютятся в землянках, часто не имеют даже самых необходимых продуктов питания, а посему Н. Патоличева следует освободить от исполнения обязанностей. На следующий день участники бурно обсуждали этот доклад. Ко всеобщему удивлению оказалось, что все выступающие замечательно владеют белорусским языком. И всех их не меньше, чем Михаила Зимянина, тревожит состояние народного хозяйства и национальной культуры.

Закончить, как заранее планировалось, в этот день не удалось. Пленум и так проходил не совсем по московскому сценарию, а на следующий день свой сценарий сами же москвичи подправили[269]. 27 июня 1953 года в Минск позвонили Никита Хрущев и Георгий Маленков и сообщили, что Берия арестован. Триумвират стал двуумвиратом. Главную задачу московские заговорщики для себя решили. И лишний раз тревожиться из-за распределения второстепенных должностей на местах им не хотелось, поэтому минчанам было сказано, что Пленум вправе, если сочтет необходимым, оставить Николая Патоличева в прежней должности. Однако полагаться на устные разрешения в Минске не привыкли. Сегодня устно разрешили, а завтра с пристрастием письменно спросят, почему не выполнена рекомендация ЦК КПСС. Посему Пленум обратился в ЦК КПСС с нижайшей просьбой отменить рекомендацию об освобождении первого секретаря ЦК КПБ (б). Эта просьба была удовлетворена.

Михаил Зимянин и Николай Патоличев после этого эпизода остались смертельными врагами. Как свидетельствует очевидец, при одном только упоминании фамилии Зимянина на лице Патоличева непременно всплывала гримаса ненависти[270]. Тем не менее им так или иначе еще долгое время приходилось пересекаться по работе друг с другом: первый долгие годы работал главным редактором главной коммунистической газеты «Правда», а второй — министром внешней торговли СССР. Вспоминая злополучное лето 1953 года, Н. Патоличев говорил, что белорусские товарищи показали тогда высочайшую зрелость, принципиальность, бесстрашие и спасли его не только от смещения, но и от тюрьмы[271]. Так и не став первым секретарем ЦК КПБ (б), М. Зимянин надолго исчезнет с главной политической сцены страны. Глубоко уязвленный неизбранием, он затаит смертельную обиду и на свою малую родину — Белоруссию, и на белорусов, не проголосовавших за него. Зимянин будет долгие годы работать на дипломатическом поприще: сначала послом во Вьетнаме, затем в Чехословакии. А после займет должность секретаря ЦК КПСС и главного редактора «Правды».

Неприязнь Зимянина, уроженца Витебска, распространится не только на Патоличева, но и на Машерова. Собственные корреспонденты «Правды» станут личными соглядатаями М. Зимянина в БССР. О любом промахе партийного руководства будет известно всей стране со страниц ее главного партийного органа — газеты «Правда». И Зимянин при каждом удобном случае не преминет нанести руководителям республики ощутимые, а порой и запрещенные удары, используя свои неограниченные возможности «делать тайное явным».

Вероятнее всего, Машеров был среди тех, кто голосовал против назначения соотечественника (хотя наверняка об этом неизвестно). А такие обиды не забываются. Земляки будут враждовать между собой долгие годы. И это обстоятельство говорит в пользу высказанного предположения.

На самом деле Петр Машеров оказался в весьма щекотливой ситуации. Ему пришлось делать выбор между двумя покровителями. В свое время при назначении Машерова на пост первого секретаря Вилейского обкома комсомола Михаил Зимянин, который тогда был первым секретарем ЦК ЛКСМБ, дал свое согласие. Он как непосредственный начальник Машерова завизировал документы на представление последнего к высшей государственной награде, а когда всплыли факты, препятствующие этому награждению, пошел к П. Пономаренко и уговорил последнего найти общий язык с Л. Цанавой — «защитить» Петра Машерова. Именно так, по словам самого Зимянина, он сформулировал свою просьбу. Поэтому, на его взгляд, Машеров повел себя некрасиво и неблагодарно при избрании первого секретаря ЦК КПБ (б). Николай Патоличев, в свою очередь, тоже немало сделал для Машерова. Сохранил за ним должность первого секретаря ЦК ЛКСМБ, приблизил к себе. Вместе они ездили на похороны Сталина, вместе стояли на трибуне на майских праздниках. Вероятно, и повышение Машерова по партийной линии не раз обсуждали. Возможно, поэтому комсомольский вожак и голосовал за Патоличева.

В должности первого секретаря ЦК ЛКСМБ при Патоличеве Машеров проработает еще год, до лета 1954-го.

Весной 1954 года, выступая на XVIII сьезде комсомола Белоруссии, он доложит, что возглавляемая им организация насчитывает шестьсот семьдесят тысяч человек. Если учесть, что в 1954 году численность населения в БССР составляла семь миллионов шестьсот восемьдесят пять тысяч человек, можно сделать вывод, что каждый девятый в ней был комсомольцем. За два предшествующих этому съезду года ряды комсомольцев пополнили свыше тридцати трех тысяч рабочих и пятидесяти шести тысяч колхозников[272]. Впечатляющий итог. Правда, качеству подготовки и моральным устоям молодых строителей коммунизма внимания практически не уделяли. Количество на этом этапе было важнее, поэтому на многие недостатки предпочитали закрывать глаза. На вопрос Машерова «А если вновь принятые комсомольцы пойдут венчаться в костел?» в Москве отвечали: «Ничего страшного. Сделаем вид, что не заметили». На комсомольском поприще Машеров показал себя с хорошей стороны. Партийные боссы остались довольны и решили, что он вырос из коротких штанишек, пора пробовать его и на взрослой работе.

Комсомольские годы дали Машерову многое — и в плане борьбы за власть, и, что важнее, относительно круга знакомств. Но знакомства были внутри республики, подобных связей в Кремле он не имел. Да и к тому времени лишь два белоруса поднялись на высшие ступени власти в Москве: Андрей Громыко и Михаил Зимянин. С первым Машеров вряд ли тогда был знаком, поскольку Громыко подвизался на дипломатическом поприще, со вторым он успел основательно испортить отношения.

Однако пока эти обстоятельства карьерному росту Петра Машерова не мешали.

С детства нас приучают, что белорусы — самая работящая, самая толерантная, самая доброжелательная и дружелюбная, самая читающая, самая продвинутая нация на территории бывшего СССР. Нынешний президент Беларуси и вовсе прославился афоризмом, что белорус — это русский, только со знаком качества[273]. Однако думается, что эта сентенция еще машеровских времен. Знаете, мой снисходительный читатель, чем больше я взрослел, тем более критично воспринимал такие утверждения. Порой не надо далеко ходить, стоит понаблюдать за отдельными представителями нашей нации со стороны — и картинка вырисовывается неприглядная. Что мы часто видим, стоя, например, в очереди в поликлинике или на погранпереходе? Наглую ложь, изворотливость, театральные припадки, работу локтями. Любой способ хорош, лишь бы поскорей достичь желанной цели — обойдя впереди стоящих, всеми правдами и неправдами пробиться в закрытую, но такую притягательную дверь. Терпеливо ждать положенного часа готовы немногие.

То же было и в советской партийной борьбе. Например, выступая против назначения первым секретарем ЦК КПБ (б) Михаила Зимянина, коммунисты-белорусы использовали не только его же оружие — «беларускую мову», но и самого знаменитого на тот момент белорусскоязычного писателя и поэта Якуба Коласа. Живой классик белорусской литературы, которого большой друг Петра Машерова Иван Климов вынудил вступить в партию, был использован как таран против своего же соплеменника. С точки зрения национальной принадлежности как раз за кандидатуру Зимянина (местный, белорусскоязычный, партизан) должен был выступать Колас, а не за русскоговорящего Патоличева. Явно, поэту приходилось гнуть линию партии. Ему-то самому по большому счету какая разница, кто окажется на самом верху в партийной иерархии? Изменить расклад он вряд ли мог: в любом случае выбирать приходилось из коммунистов. А коммунистическая партия, не думаю что была для него чем-то необходимым. В своей речи Якуб Колас умудрился даже не вспомнить о постановлении ЦК КПСС, а в перерыве подошел к Патоличеву и публично пожал ему руку[274]. Такой демарш был весьма показателен: белорусская интеллигенция на стороне человека, определенного в жертвы. Вероятнее всего, это рукопожатие не просто эмоциональный порыв, а точно срежиссированный ход местных партийных функционеров. Дело в том, что Н. Патоличеву еще в тот момент, когда его вывели из состава ЦК КПСС, стали понятны дальнейшие действия Москвы. Возглавлявший в те годы ЦК КПСС Н. С. Хрущев, к которому Патоличев поехал на беседу, никаких объяснений не принял. Все было решено заранее.

И тогда Николай Семенович произнес слова, которые можно охарактеризовать и как смелость, и как наглость. Он заявил, что Пленум ЦК КПБ (б) поддержит его, а не Зимянина. Вот именно с этой точки зрения и понятно появление на трибуне Пленума Якуба Коласа. Все было просчитано, все роли расписаны. А Якуб Колас всего лишь как Deusexmachina — бог из машины, неожиданно появляющийся и наносящий разящий удар.

Несомненно, Машерову в этой партии следовало обеспечить единство мнения среди подчиненных ему комсомольцев. В благодарность за поддержку Н. Патоличева на Пленуме ЦК КПБ (б) летом 1954 года Петра Машерова повышают в должности. Он начинает карьеру по партийной линии. Его избирают (читай — назначают) на должность второго секретаря Минского обкома партии.

Первым лицом в Минской областной партийной организации в то время был Леонид Лубенников. Этот русский, как и Николай Патоличев, остался в Минске после войны. Карьеру начинал в БССР партийным организатором ЦК КПБ (б) на Минском тракторном заводе. Затем был вторым секретарем Минского горкома партии. После этого работал первым секретарем Бобруйского обкома КПБ (б). А в сентябре 1953 года занял место Кирилла Мазурова, став первым секретарем Минского обкома КПБ (б). Вот так потихонечку начиная с 1946 года Лубенников продвигался по карьерной лестнице. Он был всего на восемь лет старше Машерова.

Сам Лубенников в новой должности находился меньше года. Работы у него по сравнению с прежним первым секретарем прибавилось. Перед ним открывались широкие перспективы, хотя времена были неспокойные. В 1953-м умер Сталин, затем арестовали и расстреляли Лаврентия Берию. Но для Лубенникова год был неплохим, можно было проявить себя.

1954-й начался непросто. Новый партийный лидер СССР Никита Хрущев проводил в Белоруссии один из первых своих экспериментов. 8 января было принято решение укрупнить области. Из одиннадцати белорусских областей посчитали нужным оставить только семь — шесть нынешних и Молодечненскую. Территорию последней чуть позже, в 1960 году, разделили между собой Витебская, Гродненская и Минская области. Согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от 8 января 1954 года к Минской области присоединили большинство районов Барановичской и Бобруйской областей: из первой — Клецкий, Несвижский и Столбцовский районы, из второй — Глусский, Гресский, Копыльский, Краснослободский, Любаньский, Слуцкий, Старобинский, Стародорожский и город Слуцк. Всего одиннадцать районов и один город. В общем, есть где развернуться. Так что спорить с назначением выдвиженца Патоличева и Мазурова Лубенникову было не с руки.

Кандидатуру Машерова на должность второго секретаря предложил Кирилл Мазуров, ушедший на повышение — председателем Совета Министров БССР. Лубенников сразу согласился. А с чего, собственно, было сопротивляться? Конечно же ему не помешает в роли помощника молодой тридцатишестилетний комсомольский лидер, Герой Советского Союза, обладатель двух орденов Ленина, депутат Верховного Совета БССР. И явно в должности второго этот партизан долго не засидится.

К тому же наверняка Лубенников и Машеров неплохо знали друг друга. Правда, В. Якутов, один из биографов Петра Машерова, утверждает, что до этого назначения они практически не были знакомы, если не считать мимолетных встреч на двух республиканских партийных активах[275]. Однако такой вывод не согласуется с другими данными. Например, известно, что Машеров в качестве первого секретаря ЦК ЛКСМБ часто приезжал на стройку Минского тракторного завода, где партийным организатором был Лубенников. Об этом пишет родная сестра Машерова Ольга Пронько[276]. И там они наверняка не единожды пересекались. Более того, оба запечатлены на фотографии с празднования Дня Октябрьской революции 1953 года, которую опубликовали все центральные газеты Белоруссии. Стоят, правда, на противоположных краях трибуны. Но данный факт ни о чем не говорит. На эту высокую трибуну допускался лишь узкий круг лиц, только избранные, управленцы высшего звена — всего двенадцать человек, никаких посторонних. Отношения у предельно осторожного Лубенникова и партизана Машерова вроде складывались неплохо. Возможно, оба просто были вынуждены приспосабливаться друг к другу, ибо понимали, что союз их временный, что в политической карьере Машерова это лишь очередная ступенька. Так сказать, чтобы где-то стать первым, нужно где-то поработать вторым. Поднабраться опыта, накопить вес, расширить связи. Такова обязательная практика назначения на более высокую должность, причем по сей день.

Уже через год, в августе 1955-го, Петра Машерова назначили первым секретарем Брестского обкома партии[277]. (Кстати, В. Якутов эту дату ошибочно указал на одиннадцать лет позже[278].) Машерову выдали служебное удостоверение за номером 10 со сроком действия до 31 декабря 1956 года. Впрочем, срок действия удостоверения будут продлевать, но не многократно. В этой должности Машеров тоже не задержится. В апреле 1959 года его ждет более высокое назначение. Но не стоит торопить события.

В Брестской области Машеров сменил Тихона Киселева (вместо учителя белорусского языка и литературы пришел учитель физики). Для брестчан оба чужаки: один из Витебской области, другой из Гомельской. Тихон Киселев был всего на полгода старше Машерова, но из Бреста уходил на вторую должность в партийной иерархии БССР — вторым секретарем ЦК КПБ. Машеров в определенном смысле смотрел на него с завистью. Киселев же одарил своего преемника по Бресту снисходительным взглядом. Возможно, именно этот взгляд и положил начало вражде между двумя будущими политическими тяжеловесами БССР.

Брестская область — четвертая по счету, где Машеров занимал руководящие посты. Она значительно отличалась от Минской. Это самая западная часть БССР, непосредственно граничащая с Польшей. В составе СССР она находилась с 1939 года, за исключением периода ВОВ, то есть чуть больше десяти лет. Коммунистов здесь откровенно не любили.

По уровню развития в промышленном отношении она значительно уступала соседней Минской. Вместо промышленных гигантов типа МАЗа и МТЗ — бесконечные болота и топи Полесья. Областной Брест по сравнению со столичным Минском был совсем небольшим. Даже сейчас, спустя полвека с лишком, в нем проживает немногим более трехсот тысяч человек, а при Машерове количество жителей чуть перевалило за семьдесят тысяч.

После шумного Минска Брест показался Машерову маленьким скучным провинциальным городишкой. Но Машеров нашел в нем свою прелесть. В Брестской области были две достопримечательности, которые ему сразу полюбились. Обе были близки ему по духу и по содержанию. Это Брестская крепость и Беловежская пуща.

Его повседневная забота, как и ранее, была об укреплении единства партии и народа, о развитии промышленности и сельского хозяйства. И он начал свою работу в Бресте с изучения состояния дел в районах. Много ездил по колхозам, посещал промышленные предприятия, знакомился с местным руководством и крепко жал руку передовым дояркам и земледельцам[279]. Но об этом можно подробно прочитать в других биографиях Машерова. Нам же, мой читатель, в первую очередь интересны моменты, которые характеризуют его как личность. Если смотреть в ретроспективе, должность первого секретаря в Брестском обкоме КПСС всего лишь очередной переходной этап в его жизни. А может, даже проходной. Но именно в этот период Машеров почувствовал себя хозяином.

И началось, казалось бы, все с простого — с заселения на новое место жительства. Наверняка ему было предложено несколько вариантов. Но по статусу, как первый секретарь, он мог претендовать и на персональный дом. Например, его бывший босс и друг Иван Климов жил в отдельном особняке в Вилейке[280]. Машеров выбрал небольшой одноэтажный дом, расположенный в центре Бреста, на улице К. Маркса, 20. Невысокий, кирпичный, построенный в первой четверти XX века, дореволюционный, с колоннами и земельным участком вокруг, со старыми деревьями, металлическим кованым забором и въездными воротами. Не дворец, конечно, но умно спроектированный и основательно сложенный — на столетия — дом. В свое время его построил известный врач и общественный деятель, депутат Сейма II Созыва Польской Республики Павел Иосифович Король. Домом Короля его и называли в народе. Вместе с Машеровыми там проживала и тетка Полины Андреевны. Находиться в таком доме — сплошное удовольствие. Жизнь в нем была сказкой. За это стоило сражаться. Кстати, сейчас там обустроен детский сад, который вмещает под своей крышей десятки, если не более сотни детей.

Будучи лидером комсомольской организации Белоруссии, Машеров не имел непосредственного доступа к распределению материальных благ. Особняк, предоставленный в личное пользование, — это уже никак не двушка-сталинка на Круглой площади в Минске. Статус первого секретаря давал ему право выбора. По крайней мере в масштабах своей области он мог позволить себе многое.

Дом на Карла Маркса располагался буквально в десяти минутах ходьбы от непосредственного места работы Петра Машерова — здание обкома партии стояло невдалеке, на улице Ленина, 13. Брестский облисполком тоже находился рядом. В общем, все, что нужно, было под рукой.

Собственно говоря, это не первые каменные хоромы, в которых довелось жить Машерову. Общежитие Витебского пединститута не в счет. А вот дом помещика Гласко в Россонах его явно в свое время приводил в трепет. Это был по-настоящему шикарный особняк, трехэтажный, с башнями, построенный в готическом стиле. Такие по всей республике можно на пальцах одной руки пересчитать. Это был единственный кирпичный дом в Россонах. Конечно, в нем он жил совсем недолго, да и то приживалкой — во флигеле. Все лучшие помещения занимали местные органы власти, райком партии, райисполком, НКВД… Собственно, благодаря этому помещичьему дому Россоны стали райцентром.

Кроме особняка, Машерову как первому секретарю Брестского обкома партии, полагалась персональная машина с личным водителем, домашняя прислуга, охрана.

В Бресте, как и в Минске, жена Машерова Полина Андреевна не пожелала превращаться в домохозяйку и терять квалификацию и пошла работать в стоматологическую поликлинику[281]. И наверняка Полина любила выращивать цветы на участке вокруг брестского особняка. В общем, эта пара Машеровых в то время была весьма успешной, по-советски успешной, и представительной. Петр Машеров, как и в юности, зачесывал волосы назад, чтобы высокий лоб все время был открытым, а Полина Андреевна свою длинную косу укладывала вокруг головы (такая прическа стала широко известной в последнее время благодаря украинке Юлии Тимошенко).

Скорее всего, именно в Бресте Машеров по-настоящему научился и отдыхать. А началось все, вероятно, со знакомства с Беловежской пущей. Тысячелетний заповедный лес, как магнит, всегда тянул к себе Петра, к тому же знающие люди довели до него, что в этом самом лесу любили охотиться сначала князья Великого княжества Литовского, затем польские короли, а после и российские цари. По слухам, новый лидер СССР Никита Хрущев тоже увлекался охотой. А если вдруг главный коммунист решит поохотиться в Беловежской пуще, подготовкой, естественно, будет заниматься первый секретарь Брестского обкома. И никак иначе. Угодить главному охотнику страны — одна из главных задач, которая могла встать перед Машеровым.

Вот и занялся он строительством правительственной резиденции в Беловежской пуще. Как утверждают некоторые осведомленные источники, двухэтажное здание было возведено в конце 1957 года специально для отдыха первого секретаря Никиты Хрущева[282]. В Беловежскую пущу тот приезжал ежегодно, обычно сразу после празднования Нового года. Как правило, задерживался на неделю. Да и сам Машеров любил отдыхать в Беловежской пуще. Ольга Пронько вспоминает:

Собственно, а что ж и не полюбоваться природой. О куске хлеба думать-то нужды не было — зарплата была достойной. Это пенсионеры на селе получали копейки. Например, после реформы 1961 года пенсия у сельчан составляла восемь рублей двенадцать копеек в месяц, в период развитого социализма при Леониде Ильиче — десять рублей, а в самом конце правления Брежнева ее подняли до двенадцати рублей пятидесяти копеек, буханка черного хлеба при этом стоила шестнадцать копеек. С таким доходом особо не пожируешь и под деревом, праздно любуясь красотой природы, не посидишь — можно запросто с голоду умереть. Поэтому трудовой день многие пенсионеры начинали с рассветом. И так до глубокой старости…

На брестский период деятельности Петра Машерова пришелся ХХ съезд КПСС. В ночь с 25 на 26 февраля 1956 года Никита Хрущев выступил с закрытым докладом о культе личности. Эта тема непосредственно касалась Машерова, ведь в свое время органы НКВД арестовали его родного отца.

Все делегаты съезда, среди которых был и Машеров, восприняли с живейшим интересом слова Хрущева о том, что именно Сталин создал концепцию врага народа[284]. На самом деле это изобретение времен французской революции, а Сталин просто активно внедрял его в СССР. Клеймо «враг народа» автоматически исключало необходимость доказывать, что отдельным человеком или же группой лиц действительно были совершены какие-либо ошибки, в том числе идеологические. Эта концепция реализовала нарушающие все нормы законности жесточайшие репрессии против любого неугодного режиму, не желающего идти в ногу с партией человека. Она практически исключала возможность какого-либо публичного обсуждения, дискуссии на страницах газет и журналов идеологической борьбы или же выражения собственного мнения по тому или иному вопросу. Это касалась не только теории, но и практической деятельности. Главным и единственным доказательством вины было «признание» самого обвиняемого. А «признания» добывались с помощью применения к обвиняемому методов физического насилия. Слова Хрущева глубоко тронули всех присутствующих, в том числе Петра Машерова. Ведь он не однажды сам мог стать жертвой НКВД, поскольку был сыном «врага народа» и не раз попадал в поле зрения НКВД. Тема культа личности Сталина была запретной. Раньше о Сталине и созданной им системе власти говорили только на собственной кухне и за плотно закрытыми дверями. Иначе, если соседи услышат и донесут, можно было попрощаться не только со свободой, но и с жизнью.

После ХХ съезда вопрос о реабилитации отца стал принципиальным для семьи Машеровых, поскольку рано или поздно этот факт мог повлиять на политическую карьеру обоих братьев — Петра и Павла. Уже после войны Павел делал запрос по месту отбытия наказания отцом — на станцию Сухобезводное Горьковской железной дороги. Там ответили, что Машеро Мирон Васильевич умер 20 марта 1938 года от паралича сердца.

Чуть позже, 17 августа 1959 года, Верховный суд БССР отменил постановление особой тройки НКВД в отношении их отца. Мирона Васильевича реабилитировали, дело закрыли за отсутствием состава преступления[285]. Можно сказать, еще одно препятствие, которое могло в любой момент стать заградительным на карьерной лестнице Машерова, было устранено.

…В конце 1958 года с Петром Машеровым произошел весьма странный случай, который мог не только обернуться полным крахом его политической карьеры, но и, по мнению некоторых, стоить ему жизни[286]. Вскоре после Пленума ЦК КПСС решено было созвать пленум Брестского обкома. По словам Полины Андреевны, муж, как всегда, старательно готовился к нему. Три ночи не спал, а доклад никак не шел. Под утро, в день проведения Пленума (около 6 утра), заглянул в спальню. В это время она уже собиралась на работу. Машеров якобы попросил у нее таблетку, чтоб хотя бы на пару часов уснуть и восстановить свои силы, потому что в 11 часов начинался Пленум, и попросил, чтобы она с работы позвонила детям и те его разбудили. На беду в доме никаких лекарств не оказалось, объясняет Полина Андреевна. Однако она вспомнила, что на тумбочке лежали две таблетки амбутала. Этот сильнодействующий препарат (сейчас его уже вроде и не выпускают) Полина Андреевна достала для бабушки одного из секретарей райкома партии, но он ей не пригодился. Одну из двух таблеток она дала мужу, так как не знала, что после ее приема можно проспать двенадцать часов кряду.

Только Машеров голову на подушку положил, как раздался сильный и подозрительный храп. Через некоторое время Полина Андреевна попыталась его разбудить, но ничего не получилось. С тем и ушла на работу. Примерно в 10.00 позвонила домой, однако дочери Машерова тоже не разбудили. Немного позже она позвонила снова, в этот раз ей сказали, что Машеров принял душ и уехал. Но что-то с ним было не так: в ванной он не мог стоять на ногах и несколько раз падал, в чувство его приводили нашатырем и горячим чаем.

Пленум проходил в здании областного театра. По дороге Машеров попросил, чтобы водитель опустил стекла. При этом на улице было весьма свежо, если не сказать морозно. Водитель был шокирован, таким он шефа никогда не видел. Все знали, что Машеров не употребляет алкоголь, а тут в машину сел откровенно пьяный человек. Не меньше удивились и участники Пленума Брестского обкома партии. У выступающего в ходе чтения доклада явно заплетался язык. Участники были в легком недоумении. Их взгляды вопрошали: «Что происходит?» Первое, что приходило на ум, — Машеров сильно выпил и не проспался. Тем не менее пост он не сдавал, врачей вызвали лишь в перерыве. Знакомый медик, который присутствовал на Пленуме, рассказал Полине Андреевне, что те ему сделали уколы, он немного отлежался и после перерыва дочитал доклад самостоятельно. Машеров вернулся домой крайне усталым. В таком состоянии он находился целую неделю. С работы возвращался рано, в 4–5 дня, и сразу спать.

Заведующий Брестским облздравотделом настоял, чтобы Машеров уехал на неделю отдохнуть в Беловежскую пущу. Только прямая угроза перезвонить Кириллу Мазурову, который к этому времени сменил Патоличева и стал первым секретарем ЦК КПБ, воздействовала на Петра Мироновича. В Беловежской пуще он поселился вместе с женой, но не в правительственной резиденции в Вискулях, а в одном из деревянных домиков, расположенных недалеко от нее.

Каждый день он прогуливался к озеру: пять километров в одну сторону и столько же обратно. Потом обедал и засыпал.

Полина Андреевна сильно переживала, что могла отправить мужа на тот свет. Да еще и сотрудники местного КГБ начали выяснять все обстоятельства происшедшего, просили показать лекарство, которое она дала мужу. Как оказалось, вторую таблетку Полина Андреевна выбросила, чтобы исключить всякие вопросы. А позже узнала, что старая женщина принимала это лекарство постоянно.

Эта история приведена Славомиром Антоновичем в биографии Машерова со слов Полины Андреевны. Если смотреть поверхностно, обычный эпизод из жизни. Но, копнув глубже, замечаешь множество нестыковок, которые порождают массу вопросов. Во-первых, не совсем понятна цель, с которой в начале 1990-х годов прошлого века жена Машерова обращается к событиям тридцатилетней давности. Складывается впечатление, что она либо испытывала угрызения совести из-за своей роли в этой истории, либо старалась выдать желаемое за действительное и тем самым пресечь слухи, которые циркулировали в соответствующих кругах. А скандал, судя по всему, был нешуточный. Взять вину на себя и вывести мужа из-под удара — именно такое объяснение напрашивается в первую очередь. Не менее странно ведет себя и автор книги Славомир Антонович. Он отводит этой неприглядной истории почти две страницы текста, но сам ее никак не комментирует.

Надо сказать, что практически весь рассказ вызывает сомнения. Во-первых, зачем Полине Андреевне, профессиональному зубному врачу, нелегальными путями доставать без рецепта сильнодействующее наркотическое лекарство для бабушки секретаря одного из райкомов партии? Уверен, что человек, занимающий подобную должность, в то время способен был решить этот вопрос самостоятельно, одним телефонным звонком. К чему нужно было задействовать жену первого секретаря обкома партии для того, чтобы достать таблетки?

Во-вторых, пусть и стоматолог, но все же врач дает сильнодействующее лекарство своему мужу, не зная о свойствах препарата? Подобное объяснение как-то слабо вяжется со здравым смыслом. С помощью барбитуратов, к которым относился амбутал, нередко сводили счеты с жизнью. Например, в конце 70-х годов прошлого века, приняв нембутал, покончила с собой бывшая подруга Владимира Маяковского Лиля Брик.

В-третьих, почему на тумбочке в спальне Машеровых оказалось только две таблетки? По две таблетки снотворное не продается. Значит, амбутал кто-то принимал и раньше. Но кто? Полина Андреевна или Машеров? Если, как утверждала Полина Андреевна, бабушка пила сильнодействующее средство регулярно, минимум таблетку в день, речь бы шла даже не об одной упаковке, уж точно не о двух таблетках.

В-четвертых, если на протяжении длительного времени препарат не вредил старому человеку, как для сорокалетнего здорового мужчины опасной оказалась всего одна таблетка?

Клиническая картина воздействия барбитуратов такова. Продолжительность действия снотворного зависит от типа вещества и в общей сложности составляет от шести до двенадцати часов. К тому же усилить действие препарата может прием спиртного или кофеина. Эффект от барбитуратов во многом схож с эффектом от алкоголя: небольшие дозы успокаивают и способствуют расслаблению мышц; большие могут вызвать нетвердую походку, невнятную речь, замедление рефлексов; значительные — привести к коме или летальному исходу. И профессиональный врач не могла не знать об этом. Между приемом первой таблетки (6.00 утра) и выступлением Петра Машерова на Пленуме (11.00) прошло меньше шести часов. То есть даже одну таблетку сильнодействующего снотворного врач по определению не должна была ему давать.

Вопросы, вопросы…

В других биографиях Машерова или статьях о нем этот эпизод не упоминается. Однако Полина Андреевна намеренно рассказала об этих событиях Славомиру Антоновичу, значит, ей было важно поведать эту историю. Возможно, чтобы исключить иные версии происшедшего. Не вызывает сомнений, что Машеров дурно относился к алкоголю. Но в тот злополучный вечер перед Пленумом могло произойти всякое, в конце концов, его могли умышленно напоить, а лекарство, не вовремя поданное Полиной Андреевной, только усугубило недомогание. В любом случае крайне сомнительно, что до такого состояния его могла довести одна-единственная таблетка. Возможно, рано или поздно мы узнаем правду и об этой истории…

После отдыха и лечения в Беловежской пуще Машеров потихоньку пришел в себя.

В целом, если не считать проблем со здоровьем, брестский период для Петра Мироновича был достаточно ровным. Судя по всему, он сумел найти общий язык с Никитой Хрущевым, ибо тот в самом начале 1958-го крепко пожал ему руку и в связи с сорокалетием вручил очередной — третий по счету — орден Ленина. Орден к юбилею. Как это по-советски! Указ был подписан 18 января 1958 года, почти за месяц до юбилея. Во главе БССР стоял, можно сказать, его личный друг Кирилл Мазуров. К тому времени Машеров завел хорошие связи в КГБ. Он понимал, что с людьми из этой организации лучше дружить[287]. И перспективы для Петра Машерова в 1959 году открывались самые радужные.

Говорят, у политиков есть профессиональная болезнь — приспособленчество. Хотя, по мнению психологов, оно присуще всем людям, только в разной степени. И данное утверждение, на мой взгляд, очень близко к правде. Просто у одних это защитная форма поведения, повышающая личную эффективность, позволяющая влиться в окружение, решать текущие задачи, добиваться долговременных целей. В таком случае это здоровое свойство, которое, наверное, правильнее называть гибкостью. У других же приспособленчество (люди от науки чаще называют эту черту конформизмом) является признаком психопатологии, своего рода неврозом. В СССР развитию этого невроза способствовала сама система. Даже не так. Система культивировала страх ослушания, лицемерие, коварство, а значит, и приспособленчество. Не секрет, что прогрессировала эта болезнь в первую очередь наверху, потому как давно известно: больше всего боится тот, кому есть что терять. И, чтобы свое оставить при себе, в ход пускали любое оружие. В борьбе за власть, так сказать, все приемы хороши…

Кстати, один из скандальных эпизодов такой борьбы приводит в своих воспоминаниях известный генерал КГБ белорусского происхождения с нехарактерной для Беларуси именем и фамилией Эдуард Нордман. Он был уроженцем Гомельской области, много партизанил на Пинщине, затем возглавлял райком партии в Телеханах, а позже стал первым секретарем Пинского горкома партии.

Осень 1953 года. Пленум ЦК КПБ. Заседали три дня. Собралось человек четыреста. В зале дышать нечем. Народ не сказать чтобы готов был взбунтоваться, но гул безразличия и недовольства стоял. Все уже здорово устали от длинных и велеречивых разговоров ни о чем и от долгого сидения. Кто-то погрузился в собственные мысли, кто-то вполголоса рассказывал сальные анекдоты. Представители Пинщины обменивались мнениями. Отчетливо слышалось: «Сколько можно переливать из пустого в порожнее? Говорили бы о том, что болит. Давайте скажем о своем…» Кто-то, кажется секретарь Ивановского райкома Иван Коростелев, подзадорил Нордмана: «Давай, Эдуард, ты самый молодой».

Нордман быстро набросал записку в президиум: «Прошу слова». Слово ему предоставили, и Остапа, как говорится, понесло:

В зале воцарилось гробовое молчание. Такого никто не ожидал. А Нордман продолжил, озвучив еще один факт из категории жареных:

Нордман в открытую обвинял руководство БССР в раздаривании боевых орденов не по заслугам. Возможно, для некоторых участников пленума это и стало откровением. Но большинству правила игры были прекрасно известны. Другое дело, вслух о них не говорили. Поэтому К. Т. Мазуров заметил тогда второму секретарю Пинского обкома партии В. И. Лузгину: «Не умрет Нордман своей смертью». Но в своем предсказании в этот раз Мазуров ошибся. Эдуард Болеславович умер только в 2006-м на восемьдесят пятом году жизни.

Справедливости ради следует сказать, что Нордман в своих воспоминаниях умолчал об истинной причине такого выпада. Об этом он написал в другой книге, вышедшей тремя годами позже. А дело было так.

В 1951 году Э. Нордмана рекомендовали первым секретарем Телеханского райкома партии Полесской области[289]. Это была глубинка — беднейшие села, тоска, бездорожье, песок да болота. Сами полешуки о себе говорили: «Такой бедный, аж пуп синий». Урожайность низкая — семь-восемь центнеров зерна с гектара. Основные посевные культуры — рожь, овес, картофель. Две трети территории — лес. В колхозных кассах не было денег даже на покупку сбруи. За трудодень (то есть за восемь часов работы) колхозникам выдавали всего по две копейки. Но даже такую нищету отдавать Нордману не хотели. Везде нужны были свои люди. И председатель Совета Министров БССР А. Е. Клещев резко возразил против этого назначения: «Что мы делаем? Кого мы утверждаем? Зеленого мальчишку! Завалит район, а он итак входит в десятку самых лежачих в республике».

Реакция А. Е. Клещева в первую очередь обусловливалась личным восприятием нового назначенца. Нордман был молод — всего двадцать девять лет от роду, мал ростом — метр с кепкой, к тому же очень худощав — на две копейки за рабочий день особо не зажируешь. Какой из него руководитель? Кто его послушает? Кто выполнит его приказ?

Удивительно, но, как в защиту Петра Машерова в 1950 году, в защиту Нордмана в 1951-м выступил первый секретарь ЦК КПБ Николай Патоличев. Естественно, Нордмана в должности утвердили.

Однако «злое» выступление председателя правительства и прилюдно высказанное им недоверие в 1951 году породило обратную реакцию в адрес А. Е. Клещева со стороны Нордмана в 1953-м.

Для нас в этой весьма показательной истории важна позиция Петра Машерова с точки зрения оценки его личности. Напомню, на тот момент он занимал должность первого секретаря ЦК ЛКСМБ. Так вот, он подошел к Эдуарду Нордману в перерыве, посмотрел на него внимательно, улыбнулся и, ни слова не сказав, пожал руку. Это рукопожатие было показательнее любых слов. «Выходит, то, что я сказал с трибуны, было и ему близко. Значит, мы были единомышленниками», — заключил для себя Эдуард Нордман. В этом случае, высказывая свое предположение о расположенности к нему Машерова, Нордман вряд ли ошибся.

Но только ли комсомольской солидарностью объяснялось рукопожатие? Думаю, нет. Скорее всего, Клещев перешел дорогу и Машерову. В 1950 году предпринималась попытка освободить Петра Машерова от должности первого секретаря ЦК ЛКСМБ. В правительственной газете, органе Совета Министров БССР, была опубликована соответствующая статья. Кто, кроме Клещева, мог быть заказчиком смещения с должности Машерова?

В общем, Эдуард Нордман сделал то, на что Петр Машеров не решился. С этого времени Машеров навсегда зачислит Нордмана в круг своих друзей, будет всячески поддерживать его на всех этапах жизни, в том числе материально. Как, например, с 1955-го по 1958 год, когда Нордман находился на учебе в Москве, в КГБ[290]. Машеров тогда уже возглавлял Брестскую область. К Новому году и к 1 Мая он всегда отправлял Нордману денежный перевод. И не только ему, но и еще двоим его товарищам по учебе. Для студента, особенно семейного, это многое значило. А как завидовали ему однокашники из других регионов: «Надо же, три года не забывает вас первый секретарь обкома!..» Видимо, Машерову очень нужны был свои люди в КГБ, и эта дружба с Нордманом была на перспективу — в личной беседе Нордман обещал Машерову, что после учебы вернется на работу в Брестскую область. 9 апреля 1959 года Машерова избирают секретарем ЦК КПБ. После трех с половиной лет брестской «ссылки» он возвращается в столицу. Причем второй раз его новое назначение совпадает с карьерным рывком Киселева. Тихон Яковлевич в этот же день официально с должности второго секретаря ЦК КПБ переходит на должность председателя Совета Министров БССР. Учитель белорусского языка и литературы становится ответственным за экономику Беларуси, а учитель физики — секретарем ЦК КПБ. Взлет в карьере обоих назначенцев весьма существенный. К слову, в 50-е годы ХХ века председателем правительства обычно и становился второй секретарь ЦК КПБ. До Киселева так назначали и К. Т. Мазурова, и Н. Е. Авхимовича. А вот чтобы стать вторым секретарем ЦК КПБ, нужно было попотеть на работе рядовым секретарем.

В выписке из протокола ХIV заседания Пленума ЦК КПБ, подписанной К. Мазуровым, сказано просто:

Как поделился сам Машеров со своим товарищем Нордманом:

То есть его должность именовалась секретарь ЦК КПБ по кадрам. Как вы помните, с аналогичной должности начиналась карьера Машерова в ЦК ЛКСМБ. Так что, по сути, работа для него была привычная, друзья и враги, можно сказать, остались те же. В Минске, вспоминает дочь Петра Машерова[292] Наталья, их семья поселилась в четырехкомнатной квартире на улице Янки Купалы. Одну комнату заняли две малолетние дочери, другую — супруги Машеровы, третью — родная тетка Полины, которая жила вместе с ними, а четвертая, гостиная, стала общей для всех. Квартира была неплохая, но до особняка в Бресте в триста квадратных метров не дотягивала, хотя и не комсомольская двушка на Круглой площади. Уже тогда, в 1959 году, многие воспринимали Машерова как второго секретаря. Например, Янка Брыль, один из соавторов знаменитой книги «Я з вогненнай вескі», писал:

В то время в белорусском литературном журнале «Полымя» вышла повесть Я. Брыля «Расчараванне» (позже он вынуждено переименовал ее в «Апошнюю сустрэчу»).

Правда, о «нелепом звонке из Минска» заведующий отделом прозы того журнала написал Янке Брылю уже после того, как Тимофей Горбунов из ЦК перешел работать в Академию наук. Так что Янка Брыль остался в замешательстве: «Вот и думай, кто из них (Машеров или Горбунов. — Примеч. Л. Д.) распорядился сделать тот звонок…» Думается, наследил тут Машеров. Во-первых, на тот момент это входило в круг его обязанностей. Во-вторых, при встрече с писателем он сам поднял эту тему. Может, совесть заговорила. А может, решил продемонстрировать свои возможности: мол, будь внимателен, со мной нужно считаться, иначе публикаций тебе не видать.

Говорят, что Ленин понял роман Чернышевского «Что делать?» только после пятикратного прочтения. Возможно, Машеров немного кокетничал с Янкой Брылем, сообщая ему о том, что докопался до сути его повести со второго раза. Был ли это легкий намек на собственную гениальность? Проводил ли Машеров какие-либо параллели со своим учителем, великим вождем мирового пролетариата и гением из гениев? Этого нам не узнать. Мы лишь можем утверждать, что и у того и у другого было достаточно времени, чтобы читать и быть в курсе событий. Положение, знаете ли, обязывало.

Случай со скандальным снятием с печати уже сверстанной повести Янки Брыля ярко иллюстрирует характер принимаемых Петром Машеровым решений. А еще позволяет сделать вывод о том, что именно такого плана — цензорская — работа была ему по душе. В работе он придерживался излюбленного стиля коммунистов — запрещать и не пущать.

В этой истории важен и другой момент. В белорусском журнале повесть прошла, ее приняли в печать в российском издании. Однако правители БССР, боясь оскандалиться в пределах страны, принимают перестраховочное решение. Ведь на белорусском повесть прочитают немногие, а в переводе на русский — миллионы. Могут быть нежелательные последствия, причем не только для самого писателя, но и для руководства республики. Потому что не доглядели. А за это кому-то придется ответить персонально. Машеров быть таким ответчиком явно не хотел.

К лету 1959 года Машеров был практически здоров и выполнял свою идеологическую работу в полном объеме. Как вы помните, после скандального выступления в 1958 году на одном из пленумов Брестского обкома здоровье Машерова улучшилось — этому способствовало лечение и отдых в Беловежской пуще. Но улучшилось ненадолго. У него стали появляться симптомы заболевания с весьма экзотическим названием — арахноидит. Проще говоря, это воспаление паутинной оболочки головного мозга. Поначалу болезнь протекала незаметно, и Машеров о ней никому не говорил даже жене. Но однажды он пришел домой и поделился с Полиной Андреевной: «Понимаешь, входит ко мне в кабинет человек, а я его вижу перевернутым, вниз головой». Первого мая он стоял на трибуне на Центральной площади (площадь Независимости) Минска и люди проходили перед ним тоже вверх ногами. Это был какой-то кошмарный сон. Ему хотелось проснуться, освободиться от навязчивых видений, но они не проходили. Требовалось врачебное вмешательство. А это означало, что врачи о его недомогании донесут в КГБ, а КГБ доложит о состоянии Машерова на самый верх, и хорошо, если только в Минск, а не сразу в Москву. Тогда удержаться у власти будет не просто. В сорок лет потерять все: положение, звездный статус, власть, — как с этим можно смириться?

Вскоре Машеров уехал на очередную сессию Верховного Совета СССР пятого созыва (он был депутатом Верховного Совета не только в БССР, но и на союзном уровне). В поездке в Москву в этот раз его сопровождала жена. Наученная горьким опытом, она не решилась в этой ситуации отпустить его одного. В конце концов, у них две дочери, которых нужно поставить на ноги, выучить, выдать замуж. Полина Андреевна была серьезно напугана и настояла на лечении. Стрессов ей и без того хватало. И чаще всего их причиной был дорогой партизанский командир Петр Миронович. К большой радости жены, и в этот раз врачи его выходили[294].

В декабре 1962 года Машеров стал вторым секретарем ЦК КПБ. На эту дату указывают сразу несколько источников[295] (как мемуарного, так и справочного характера), поэтому сомневаться в ней нет оснований. Со вступлением в должность политический вес Машерова еще больше вырос. Де-факто в иерархии республики он занимал где-то четвертую ступеньку (вторым официальным лицом в БССР по должности считался председатель Президиума Верховного Совета, третьим — председатель Совета Министров). В сферу действия второго секретаря ЦК КПБ входила идеология, образование, культура, наука, творческие союзы, цензура. По сути, секретарь по идеологии был главным цензором. Он решал, что можно, а чего нельзя, о чем говорить в СМИ, а о чем промолчать, что писать, а на что наложить запрет.

После этого назначения Машеров сразу же переехал в шестикомнатную квартиру по улице Красноармейской, 13. Раньше в ней, судя по всему, некоторое время жил Кирилл Мазуров. По крайней мере на такое квартирное правопреемство указывает старшая дочь Петра Машерова.

Это был, как утверждают знатоки, самый элитный дом Минска в 60–70-х годах прошлого века и первый номенклатурный дом постсталинской эпохи. В небольшом четырехэтажном здании, расположенном в глубине сквера, Машеров был официально прописан с 1966-го по 1980 год. В доме три подъезда и двадцать две квартиры улучшенной планировки. К сведению, пятикомнатная квартира подобного типа с передней, кухней, ванной, двумя санузлами занимала сто шестьдесят квадратных метров. Соответственно площадь шестикомнатной квартиры приближалась к двумстам квадратам. В общем, в жилищном плане наш герой обижен точно не был. Простые белорусы о таком жилье не могли и помышлять.

Место второго секретаря ЦК КПБ вполне устраивало Машерова, но пределом мечтаний сорокачетырехлетнего партийца не было. Он понимал, что в случае дальнейшего карьерного роста его друга и покровителя Кирилла Мазурова место первого секретаря ЦК КПБ может освободиться. И первым, кто по традиции будет претендовать на эту должность, — предсовмина, то есть Тихон Киселев. Киселев был тертый калач, и политическая карьера у него складывалась успешнее, чем у Машерова, хотя он и не имел звания Героя Советского Союза. А значит, на этом этапе Машерову нужно было «включить» весь свой ум и проворство.

И Машеров начинает работать так, чтобы люди, от которых зависит его возможное продвижение по карьерной лестнице или избрание, оставались им довольны. В первую очередь его мысли направлены на то, чтобы склонить на свою сторону первых секретарей обкомов партии, поскольку каждый руководитель обкома получает указание от ЦК насчет того, как голосовать в таких случаях, проводит беседу в своей областной делегации. Как правило, эта схема не подводила. Хотя исключения все же были.

В целом период с 1962-го по 1965-й, когда Машеров работал под непосредственным руководством Кирилла Мазурова, был удачным для обоих.

Старый друг лучше новых двух. Эта поговорка стара как мир, и вряд ли стоит ее опровергать. Старый друг, хороший друг, верный друг… Кто может быть надежнее и преданнее?! Он поддерживает тебя в горе и в радости, знает твои плюсы и минусы, принимает тебя таким, какой ты есть, несмотря ни на что, без ожиданий и претензий, и всегда остается рядом, пусть и находится на значительном расстоянии. Он поможет, даже если от него требуется невозможное, станет на твою сторону, хоть ты и ошибаешься, выведет на правильную дорогу, когда сбиваешься с пути. Он всегда подставит плечо, никогда не предаст, а если нужно, волшебного пенделя поддаст. Потому что он — друг, понимающий и любящий, искренний и настоящий. Жаль только, немногие такой дружбой могут похвастаться. Но тем большую ценность она имеет…

Был ли такой друг у Петра Машерова? Мог ли он на кого-нибудь положиться? Думаю, нет. Говорят, у правителя по определению не может быть друзей. Чем выше взбираешься по ступеням власти, тем меньше видишь искренности, доброжелательности и уж тем более дружбы.

Восхождение Машерова на заветную вершину состоялось в 1965 году. Этому событию предшествовали резкие изменения в высшем руководстве СССР. Осенью 1964 года (14 октября) с должности председателя правительства и первого секретаря ЦК КПСС был смещен Никита Сергеевич Хрущев. Это был первый со времен создания СССР относительно мирный переворот в правительстве.

В заговоре против Хрущева, судя по всему, принимал активное участие, хоть и находился на расстоянии от Москвы, и первый секретарь ЦК КПБ Кирилл Мазуров. У него, в отличие от Петра Машерова, были очень натянутые отношения с Никитой Хрущевым. Об этом говорят многие факты.

Весьма серьезное столкновение К. Т. Мазурова с Н. С. Хрущевым произошло, когда ЦК КПБ возразил против расчленения коммунистической партии на две — промышленную и сельскохозяйственную (1963–1964 годы). Этот абсурд был очевиден. Именно в те годы политический работник, коим был первый секретарь райкома партии, трансформировался в заурядного хозяйственника, завхоза района. По мнению многих, Кирилла Мазурова в том числе, утрачивалось главное — связь партии с народом. Пленумы партийных комитетов, партийные собрания превращались в хозяйственные совещания. Мазуров и его соратники сопротивлялись этим нововведениям Хрущева. В результате Хрущев поставил вопрос о снятии Мазурова с поста первого секретаря ЦК КПБ и об освобождении от обязанностей кандидата в члены Президиума ЦК КПСС (так называлось тогда Политбюро). Более того, он оскорбительно называл его негодным руководителем. Рядовые коммунисты, конечно, не догадывались об этой острейшей борьбе в верхах. Но многие из ближайшего окружения Мазурова уже потирали руки от удовольствия в ожидании освободившейся вакансии. Однако в тот раз Мазуров каким-то чудом устоял.

Еще один виток публичного противостояния Мазурова и Хрущева относился к началу 1960-х[296]. По приезде Н. Хрущева в Белоруссию в Минском театре оперы и балета собрался республиканский актив. Большой президиум — человек пятьдесят, а может, шестьдесят — во главе с Никитой Сергеевичем. На трибуне — докладчик, первый секретарь ЦК КПБ К. Т. Мазуров. Доклад представлял собой глубокий анализ состояния экономики, раскрывал перспективы развития и планы на ближайшее будущее. Докладчик перешел к проблемам сельского хозяйства. В БССР планировали возродить льноводство — традиционную для многих районов культуру. Без хорошего предшественника, клевера, не получишь хорошего урожая льна. Назывались цифры: сколько засеять многолетними травами, сколько картофелем. Хрущев не выдержал, взорвался, что называется, вскипел: «Как это так, площадь под кукурузу сокращаете, а под клевер и картошку расширяете». И начал подсчет кормовых единиц. «Кукуруза — это царица полей, а вы… бульба, клевер».

Мазуров терпеливо ждал, когда иссякнет поток хрущевских слов. «Согласен с Вами, Никита Сергеевич, что кукуруза дает рекорд кормовых единиц с гектара. Но она, как правило, не дает высокого урожая на песчаных и подзолистых почвах».

Хрущев с новой силой обрушился на докладчика: «Посмотрите на него. Это первый секретарь ЦК? Не понимает простых вещей! Заладил: клевер, картофель…» И, обернувшись к знаменитому председателю колхоза «Рассвет» К. П. Орловскому, продолжил: «Вот мой друг мудрый Орловский скажет, сколько он будет в этом году сеять бульбы, а сколько кукурузы». Орловский: «Никита Сергеевич, засеяли в прошлом году 900 гектаров бульбы, в этом будем сеять 1200. Нельзя нам без нее, это второй хлеб». Возмущению Хрущева не было предела: «И это мой друг Орловский! Предал меня…» И дальше поносить Мазурова. Кирилл Трофимович, бледный как полотно, стоял за трибуной и молчал. Хрущев, исчерпав свое красноречие, насупился. А Мазуров спокойно продолжил доклад: «Будем в республике увеличивать посевы клевера и картофеля». Назвал цифры по областям. Хрущев снова взорвался: «Ничего не понял Мазуров, какой из него руководитель республики!» И понес…

Когда успокоился, Кирилл Трофимович снова продолжил доклад. Многие тогда переживали за него, думали, каким мужеством надо обладать, чтобы стоять в такой момент на трибуне. Можно было и инфаркт, и инсульт схлопотать.

Затем Хрущев переключился на морганистов-вейсманистов: «Вы своего земляка, Жебрака, сюда пригласили…» Так оскорбительно, по-хамски к выдающемуся генетику и селекционеру Антону Жебраку мог обращаться только невежда в науке Лысенко. В зал прибежали люди в белых халатах, Жебраку стало плохо, и его увезла «скорая». Вот такой принародный конфуз случился. Но с тех пор К. Т. Мазуров на Хрущева действовал как красная тряпка на быка[297]. После такой критики многие предрекали, что участь Мазурова предрешена. И вдруг пришла ошеломляющая новость из Москвы. Никита Хрущев лично позвонил Мазурову и сказал, что приедет поохотиться в Беловежскую пущу. Сразу скажу, это была во всех отношениях примечательная охота: началась интригой, а закончилась пожаром и скандальным отъездом.

Хрущев просил первых лиц БССР особо не беспокоиться по поводу его приезда. Что-то вроде: товарищи Мазуров и Киселев могут спокойно работать в Минске, а вот охоту для него пусть Дед — заместитель управляющего делами правительства БССР Павел Антонович Краевский — поможет организовать.

Мазуров, конечно, мог задействовать не только Деда, но и большого любителя Беловежской пущи Петра Машерова. Однако выбор главы государства в данном случае был решающим.

История вырисовывалась не очень красивая: первый человек государства едет поохотиться на вашей территории, а вас с собой в компанию не приглашает. Первые лица были близки к панике: к чему бы все это?! Как тут не запаниковать. Мазуров и Киселев выступили единым фронтом, позвали к себе в кабинет Деда и передали нижайшую просьбу Хрущева. Старик от этой просьбы побледнел, затрясся, как в лихорадке, и почти лишился сознания. Ему не понаслышке были известны нравы высшего руководства страны: чуть не угодил — взашей погонят с работы. Пришлось его отпаивать валерьянкой. Когда Дед немного отошел, ему поставили хотя и попутную, но не менее сложную задачу: организуешь охоту и сделаешь так, чтобы Никита Сергеевич пригласил в Беловежскую пущу и нас. Самолет будет стоять наготове.

С обеими задачами Дед справился блестяще. Удачно поохотившись и хорошо приняв на грудь за поздним обедом, Хрущев размяк, подобрел, стал много шутить. Потом пристально посмотрел на Деда и серьезно спросил: «Поди ждут твоего сигнала? Ладно, знаю, иди звони, пусть приезжают…»[298] В общем, только благодаря стараниям деда Мазуров и Киселев приобщились к лицезрению Никиты Хрущева — одного из властелинов коммунистического мира.

В тот же вечер пострелять кабанов приехал и Владислав Гомулка (первый секретарь Польской объединенной рабочей партии). В первый день решено было охотиться на белорусской территории, а на следующий перебраться на польскую. К слову, после раздела Беловежской пущи, произведенного Сталиным, Белорусской ССР досталась только ее треть, все остальное отошло Польше.

Однако поохотиться на стороне поляков Хрущеву не удалось. Случилось непредвиденное. Глубокой ночью, когда вся «охотничья» рать спала после сытного ужина, прибыл гонец и попросил срочно разбудить пана Гомулку, потому как «сгорел маёнтэк». Обслуга так старалась натопить, что деревянное помещение вспыхнуло свечкой. Огорченный ночной визитер непрерывно вопрошал: «Матка боска, цо то бендзе с полёванием?» Ему сказали, что товарища Гомулку будить нет смысла. Пусть спокойно досыпает. «Маёнтэк» все равно не вернешь. Зато у белорусов появился еще один шанс завоевать симпатии Хрущева и его вассала из ближнего зарубежья первого секретаря ПОРП.

Утром охоту продолжили на белорусской земле. Но, к сожалению, примириться белорусскому и московскому руководству не удалось. Упрямец Хрущев снова заговорил про посевы кукурузы и в очередной раз не смог «сломать» К. Мазурова и Т. Киселева. Из-за такой неуступчивости белорусов он вспылил, бросил охоту и уехал из пущи.

В весьма щекотливую ситуацию Мазуров попал и при очередном приезде Хрущева в БССР. Встреча происходила в ЦК КПБ, в Минске на Карла Маркса, 38. В зале заседаний собрали верхний эшелон руководства республики и областей. Хрущев сел за стол в президиуме, а Мазуров начал докладывать о состоянии дел в республике. Несколько минут спустя то ли от недосыпания, то ли от усталости немолодой уже лидер СССР положил голову на руки вниз лицом и начал явственно посапывать.

Что оставалось делать в этой ситуации Мазурову? Прерваться? Говорить? И он показал себя как истинный дипломат и угодник всех начальников. Понизил на несколько тонов свой голос и продолжил доклад. Деликатная сцена длилась примерно час.

Спохватившись, Хрущев сделал вид, что внимательно слушал, а затем сказал собравшимся: «Хорошо, на этом закончим, а то мне еще к выступлению готовиться нужно». К слову, вечернее выступление Никиты Сергеевича было таким эмоциональным и сумбурным, что его несколько дней «причесывали» в Москве, прежде чем напечатать в газетах[299]. Встречи К. Мазурова и Н. Хрущева на высшем уровне, на большинстве которых Петр Машеров должен был присутствовать по должности, многому последнего научили. Это все были незабываемые уроки жизни. Главный вывод, который он мог для себя сделать, — к руководству нужно относиться внимательно, исполнять любой каприз, иногда даже самое вздорное желание, и лучше самого себя выставить в неприглядном, а порой дурацком свете, нежели начальника. К большому сожалению, старый советский принцип до сих пор в чести в нашей стране: «ты начальник — я дурак, я начальник — ты дурак».

Польза от встреч с Хрущевым была для Машерова несомненной, уроки он сумел усвоить, иначе не смог бы возглавлять БССР в течение последующих пятнадцати лет. До него никто не поставил такого рекорда. Тот же Мазуров фактически правил республикой всего девять лет с небольшим.

В 1964 году после смещения Хрущева Кирилла Мазурова избрали членом Политбюро ЦК КПСС и первым заместителем председателя Совета Министров СССР. Это была благодарность за поддержку Брежнева и компании в очередном «дворцовом» перевороте в Москве. Казалось, справедливость восторжествовала и терпение К. Мазурова вознаграждено по заслугам. Уже второй белорус после Андрея Громыко вознесся на самую вершину власти в Москве.

За освободившееся место в Минске неожиданно развернулась нешуточная борьба. Март 1965 года приносил удивительные политические новости. В источниках версии происходившего значительно разнятся. И кандидаты на должность первого секретаря ЦК КПБ тоже называются самые разные. Причем об избрании на эту должность Машерова многие говорят как о само собой разумеющемся, определенном заранее и свыше факте. Другие и вовсе опускают всякого рода детали, как, например, бывший помощник Петра Машерова и автор его биографии Славомир Антонович[300]. Никаких подробностей об избрании Машерова первым секретарем ЦК КПБ не приводит в своих воспоминаниях и его родная сестра[301].

На самом деле избрание Машерова в данном случае заранее не планировалось. Хотя бы потому, что по уже сложившейся традиции на пост первого секретаря ЦК КПБ в первую очередь претендовал председатель Совета Министров БССР. В то время эта должность принадлежала Тихону Киселеву. Правила игры уже были устоявшимися, все о них прекрасно знали и все их принимали.

Сам Машеров, когда поинтересовались его мнением о претендентах на вакансию, выделил как минимум трех, с его точки зрения, достойных кандидатов: В. Е. Лобанка (первый зампредсовмина), Т. Я. Киселева (предсовмина), И. Е. Полякова (первый секретарь Минского обкома КПБ). Но, как утверждает его первый биограф Владимир Якутов, выдвигал и других[302]. Вероятнее всего, Машеров лукавил и запутывал собеседника, которым, думаю, был сам Кирилл Мазуров. Основного кандидата он называет в списке только вторым. Себя в качестве кандидата скромно не предлагает. И при этом максимально расширяет круг претендентов, вплоть до секретарей обкомов. Уж не для того ли, чтобы тоже попасть в поле зрения? Этакий изящный намек: мол, меня тоже не надо со счетов сбрасывать. В избрании Машерова на должность первого секретаря его первый биограф видит прежде всего решающее влияние К. Мазурова и поддержку первых секретарей обкомов партии. Однако в этом случае В. Якутов говорит полуправду[303]. Мазуров был за кандидатуру Киселева, а не Машерова. Осведомленный о тайнах политической кухни БССР собственный корреспондент газеты «Правда» в Белоруссии А. Симуров гораздо более точно передает сложившуюся тогда ситуацию. Он открыто говорит о том, что отдавать Машерову главную роль в белорусской парторганизации вовсе не планировалось. Кирилл Мазуров, приехавший проводить организационный Пленум, привез рекомендацию Кремля избрать на эту должность Тихона Киселева. И, естественно, поставил об этом в известность самого Киселева. Так что последний уже, наверное, ощущал себя без пяти минут самодержавным белорусским правителем.

Для того чтобы избрание Киселева прошло гладко, что называется без сучка и задоринки, Мазуров по ранее заведенному порядку пригласил первых секретарей обкомов партии посовещаться в узком кругу. Так сказать, донести соответствующую информацию и «подработать мнение», то есть использовать собственный авторитет и вескую аргументацию в интересах прокремлевского кандидата. При этом дозволялось убеждать, настаивать, повышать голос, спорить, угрожать и так далее. После такой обработки секретари обкомов проводили аналогичное совещание с делегациями областей и нужное решение было обеспечено.

Однако в этот раз все единодушно отвергли кандидатуру Киселева и высказались в пользу Машерова. Мазурова такое решение областных начальников повергло в шок, но изменить его не удалось.

По мнению А. Симурова, первые секретари обкомов рассуждали примерно так. Машеров проще, доступнее, демократичнее. Ему в большей мере присущи товарищество, открытость. К тому же партизанил, героически сражался в годы ВОВ. Хорошо известен среди бывших комсомольцев, составляющих основу парторганизации БССР. У Киселева подобных достоинств меньше, но у него значительный опыт государственного руководства, навыки реализации крупномасштабных республиканских программ, налаженные связи в центральных московских министерствах и ведомствах.

Когда все это положили на весы, чаша Машерова перетянула. И молодой, энергичный, стройный, высокий, легендарный партизан перешел на правый фланг[304]. Мне симпатична версия А. Симурова, однако рискну, мой взыскательный читатель, предложить вам и свое видение этой ситуации.

Первые секретари обкомов пошли не только против мнения К. Мазурова, который агитировал за Тихона Киселева, они пошли против мнения Кремля. И наверняка у них на это были веские причины. Так чьи же имена кроются за этим сочетанием — первые секретари обкомов? Кто эти загадочные люди, которые так круто изменили судьбу Машерова и Киселева?

В то время Брестский обком возглавлял В. А. Микулич, 1920 года рождения, с 1940 года находился в рядах РККА, был участником ВОВ. Во главе Витебского обкома партии стоял С. А. Пилотович, 1922 года рождения, партизан. Гомельским областным комитетом управлял В. Ф. Языкович, 1926 года рождения, в ВОВ, вероятнее всего, не принимал участия ввиду возраста, сведений о нем в Белорусской энциклопедии нет. Партийной организацией Гродненской области руководил В. Ф. Мицкевич, 1920 года рождения, в 1939–1946 годах находился на службе в рядах РККА, участвовал ВОВ. В Могилевской области главой парторганизации был Г. А. Криулин, 1923 года рождения, в 1941–1942 годах служил в рядах РККА, затем партизанил. Минскую областную парторганизацию возглавлял И. Е. Поляков, 1914 года рождения, партизан.

Как видим, из шести руководителей областных партийных организаций пятеро либо прошли войну с оружием в руках в рядах РККА, либо принимали участие в партизанском движении на территории БССР. И это наводит на мысль, что партийные лидеры областей голосовали за Машерова, потому что он был своим парнем. Киселев же по состоянию здоровья не воевал, он был эвакуирован и находился в глубоком тылу: в 1941–1944 годах преподавал, а затем директорствовал в Краснянской школе (Урюпинский район Сталинградской области)[305]. В общем, для прошедших войну он был чужаком, тыловой крысой. Это первое.

Второе. У Киселева была репутация язвительного прагматика. Все тот же А. Симуров указывает:

Киселев не стеснялся публично пропесочить даже членов правительства. А кому это понравится?! Так что наверняка недоброжелателей у него хватало. Иметь в начальниках деспота и тирана, коим его считали, никому не хотелось. Поэтому должность первого секретаря в 1965 году бывшему школьному учителю из Урюпинска и не перепала.

Думается, единственный, кто мог поддержать кандидатуру Тихона Киселева, так это первый секретарь Гомельской областной партийной организации Валентин Языкович. Во-первых, они оба были родом с Гомельщины, во-вторых, ни один ни другой не принимали участие в ВОВ. И третье, что подталкивает к такому выводу, стойкая нелюбовь к Языковичу Машерова. На это указывают некоторые источники. Взять хотя бы вот этот наказ Машерова Н. Заичкову:

К слову, Валентин Языкович пробыл на своей должности до октября 1969 года. Далее его следы в истории теряются.

И еще один интересный момент есть в этой истории с избранием первого секретаря ЦК КПБ в 1965 году. Как утверждает бывший председатель правительства Республики Беларусь Вячеслав Кебич, изначально в Москве рекомендовали избрать на должность первого не Тихона Киселева, а Михаила Зимянина, который к этому времени был послом в Чехословакии. Его послужной список вполне соответствовал статусу руководителя республиканской партийной организации. Более того, Зимянин рассматривался в качестве кандидата на эту должность и ранее. Но тогда его избрали не первым секретарем ЦК КПБ, а, чтобы не гневить Москву, в качестве компромиссного варианта — председателем правительства. Однако к этой роли Зимянин так и не приступил.

Не срослось с избранием и в этот раз. На кандидатуре Тихона Киселева К. Мазуров настаивал, а секретари парторганизаций выступили за Машерова. В результате Михаил Зимянин 8 апреля 1965 года переходит на должность заместителя министра иностранных дел, а в сентябре становится главным редактором «Правды» — главной газеты страны. Должностная чехарда, случившаяся в 1965 году в послужном списке Михаила Зимянина, по времени совпадает с проведением Пленума ЦК КПБ в Белоруссии.

По мнению Кебича, в выборе между кандидатурами Зимянина и Машерова главную роль сыграло превосходство харизмы Машерова. Это и предрешило голосование в его пользу. На Старой площади в Москве (там размещался ЦК КПСС) очередное вольнодумство белорусов стерпели, а Михаил Зимянин снова затаил обиду. После этого фиаско он не упускал случая в своей газете покритиковать республиканскую парторганизацию[308]. Итак, в результате голосования 30 марта 1965 года — не назначения, а именно избрания — Петр Машеров становится первым секретарем ЦК КПБ. На следующий день, 31 марта, он подпишет выписку из протокола ХIII Пленума ЦК КПБ с констатацией данного факта и с просьбой в адрес ЦК КПСС утвердить это решение.

Вершина покорена. А приняв власть, готовься к козням врагов, во всяком случае — к интригам недоброжелателей. И Машеров их себе уже нажил. Это обойденные им Тихон Киселев и Михаил Зимянин. Первый был под боком, в Минске, второй — в Москве. Поддержки же Петр Мироныч мог ждать только от Кирилла Мазурова. Был еще, конечно, белорус Андрей Громыко. Но он не в счет. Его сфера интересов — внешняя политика, а не внутренние дрязги…

Чтобы быть в чем-то абсолютно уверенным, нужно все подвергать сомнению. Как бы там ни было, сложное и запутанное по своей сути стремится к ясности, а покрытое мраком и тайной — к свету. И если очевидное не нуждается в пояснениях, то непознанное всегда будит творческую мысль. Конечно, порой непросто разобраться в хитросплетениях старых дел. Ведь истина бывает так обильно приправлена ложью, а факты — вымыслом, что можно обосновать любую точку зрения. В такой ситуации лучше всего опираться на первоисточники. Только вот где их взять? В СССР далеко не всегда и не все протоколировалось. И редкие тайны доверялись бумаге. А если и доверялись, нет гарантии, что эти бумаги хранятся до сих пор. Но даже если хранятся, то в секретных архивах КГБ. И у рядового гражданина доступа к ним нет…

В общем, Петр Машеров был избран на должность первого секретаря ЦК КПБ. Причем случилось это вопреки воле Кремля. Там прошла проверку, была предварительно согласована и рекомендована к избранию совершенно другая кандидатура — Тихона Киселева.

Главный в ЦК КПСС специалист и куратор по Белоруссии Кирилл Мазуров оказался в неловкой ситуации: он не был осведомлен о реальном раскладе сил на политическом олимпе Беларуси. И его, недавно получившего назначение в Москву, это характеризовало далеко не с лучшей стороны. Прямо говоря, это был серьезный промах.

Хитрец Машеров с легкостью обвел его вокруг пальца и при этом умудрился не испортить отношений. Актерские способности Петра Машерова в данном случае нельзя преувеличить. Целый спектакль разыграл. Что вы, что вы, я — в правители БССР? Да никогда, даже мысли такой нет! Разве только партия настойчиво попросит и народ призовет.

Все это очень походило на комедию восхождения на трон московского государства Бориса Годунова. Машеров любил читать. И наверняка знал историю избрания безродного Бориски на царство. Правду говорят, бойтесь любителей книг. Ибо, как мудро подмечено, те, кто читает, всегда будут управлять теми, кто это занятие игнорирует.

Сдается мне, Машеров готовился к захвату власти — скрупулезно и основательно. Все точно рассчитал, нужным людям дал соответствующие авансы и заверения. Судя по всему, с абсолютным большинством влиятельных лиц удалось договориться без проблем и только единицы его не поддержали.

Почему-то никто из биографов Машерова о его избрании особо не распространяется. Например, родная сестра в своей книге освещает этот факт одним предложением, без комментариев, как будто это что-то само собой разумеющееся, предначертанное судьбой или дарованное свыше. Возможно, такой посыл обусловлен ретроспективным взглядом на события марта 1965 года, ведь свою книгу она издала только в 2000-м, спустя тридцать пять лет.

А Владимир Якутов и вовсе покривил душой. Он приводит такой диалог между Машеровым и Брежневым.

В этот диалог якобы вмешался Михаил Суслов — человек, которого впоследствии называли серым кардиналом. Он сухо добавил:

Машеров быстро отреагировал на это, бросив дежурную фразу, что-то вроде того: бывшие партизаны и подпольщики отдают все свои знания и опыт, чтобы поднимать народное хозяйство, воспитывать подрастающее поколение. Они, как и в годы войны, думают только о судьбах Отечества.

Желающих выступать больше не было. Брежнев обвел всех своим знаменитым тяжелым взглядом из-под густых черных бровей и поинтересовался: «Есть ли какие-либо сомнения в отношении товарища Машерова?»

Как утверждает Владимир Якутов, таковых не имелось и «вопрос был предрешен». Избрание Петра Машерова на должность первого секретаря ЦК КПБ было одобрено на самом высоком уровне.

Однако в отношении этого эпизода у меня к автору как минимум две претензии. Во-первых, Политбюро ЦК КПСС было организовано только в 1966 году, а в 1965-м аналогичные функции выполнял Президиум ЦК КПСС. Во-вторых, Владимир Якутов пишет:

Как вы заметили, мой внимательный читатель, он искажает очередность событий. Сначала было избрание на Пленуме в Минске, затем — утверждение в Москве, а не наоборот, как преподносит Якутов. Это подтверждают и другие источники. Версия Якутова явно противоречит тому, что пишут Александр Симуров, Вячеслав Кебич и Славомир Антонович. Последний, к слову, тоже делает основной акцент на противостоянии между Киселевым и Машеровым. Причем отводит этому целую главу. Правда, включил он ее только во второе издание книги о Машерове, в первоначальном варианте эта тема звучит как бы между прочим[311]. Естественно, закулисная борьба за власть осталась за кадром. Она не была запротоколирована с точностью до каждого слова, жеста, гримасы на лице. И тем более не попали в анналы истории переговоры с глазу на глаз.

Когда Кирилл Мазуров доложил по телефону в Москву о том, что в ходе предварительного обсуждения на заседании бюро ЦК КПБ голоса разделились и Тихон Киселев не набирает необходимого большинства, Брежнев ответил: «Решайте вопрос сами, у вас сильная республиканская партийная организация»[312]. Возможно, в это время Леонид Ильич был занят другим, и вопрос избрания первого секретаря в небольшой советской республике, которая занимала менее сотой территории СССР, не был принципиальным. С 14 октября 1964 года, момента, когда Брежнев занял пост первого секретаря ЦК КПСС, прошло не так много времени. Вероятно, он еще пребывал в состоянии эйфории, а может, прорабатывал тактику укрепления своей власти. В любом случае кто будет первым секретарем ЦК КПБ, большого значения для Брежнева не имело. Наверное, потому и Кирилл Мазуров в этой ситуации вышел сухим из воды. Позднее он рассказывал своей жене, что, отвечая на вопрос Брежнева «А ты кого предлагаешь?», он ответил хитро: «У нас все достойные, с богатым опытом, прошли сложный жизненный путь. Наиболее заметная фигура — Машеров».

Как указывает С. Антонович, на заседании бюро ЦК КПБ голоса разделились поровну. То есть не хватало одного-единственного голоса, который бы предопределил исход голосования, при этом по болезни отсутствовал политический тяжеловес Василий Иванович Козлов. Он занимал должность председателя Президиума Верховного Совета БССР. Иными словами, де-юре возглавлял республику и был одним из заместителей председателя Президиума Верховного Совета СССР. Но сказать только о его должностях — не сказать ничего. Козлов сумел понравиться Сталину и получил звание Героя Советского Союза уже 1 сентября 1942 года, через год после начала войны, а вдобавок и звание генерал-майора, личную прислугу и все остальное, что полагалось в таком случае. В годы войны он был командиром Минского партизанского соединения. Уверен, мой проницательный читатель, что вы догадываетесь, за кого отдаст голос этот старый партизан. Конечно же за… партизана. Но хоть для нас это и предсказуемо, на тот момент интрига все же имела место.

Бюро ЦК КПБ в полном составе поехало к Козлову домой. Все знали, что Василий Иванович откровенно недолюбливает Машерова, считает его выскочкой. Молодой и горячий Машеров не мог не настораживать заслуженных и уважаемых «стариков», которые ступенька за ступенькой, год за годом старательно поднимались вверх по служебной лестнице. По мнению Василия Козлова, слишком быстрой и удачной была комсомольская карьера Петра[313]. Тем не менее Козлов отдал свой голос за Машерова. Видимо, заносчивый и амбициозный Тихон Киселев и его каким-то образом уязвил. В общем, с благословения Василия Ивановича на голосование выносилась единственная кандидатура — Петра Мироновича Машерова. В ходе предварительного голосования Машеров победил, оставалось только оформить это юридически.

30 марта 1965 года состоялся Пленум ЦК КПБ, на котором присутствовало из ста восемнадцати членов ЦК сто восемь человек, сорок семь кандидатов в члены ЦК и двадцать пять членов Ревизионной комиссии. Пленум открыл Кирилл Мазуров. Рассматривались только организационные вопросы. К. Мазуров был освобожден от должности, П. Машеров избран на нее. Причем избран единогласно. Все спорные моменты разрешились в ходе предварительного голосования. Компартия Беларуси продемонстрировала рядовым гражданам единство своих рядов. Подробности «единогласного» избрания широкому кругу станут известны гораздо позже.

Сложно сказать наверняка, был ли разговор между Козловым и Машеровым с глазу на глаз. Скорее всего, да. Потому что впоследствии Машеров уделял максимум внимания тяжелобольному Василию Козлову и его семье — старался быть благодарным. Тем более что в материальном плане обеспечить их было нетрудно — за счет государства.

Во второй половине 1967 года, незадолго до смерти Василия Козлова (умер он 2 декабря 1967 года), увидело свет второе издание мемуаров «Людзі асобага складу». Оно вышло на белорусском языке тиражом, как и первое, двадцать пять тысяч экземпляров. В 1973 году был издан том воспоминаний на русском языке — сто тысяч экземпляров! (О таких тиражах за счет государства современным белорусским писателям остается только мечтать.) Соответственно наследники Козлова получили с этих изданий приличные гонорары. Кроме того, московское издательство «Политическая литература» дважды выпускало однотомник Василия Козлова «Верен до конца», а в серии «Герои Советской родины» тиражом двести тысяч вышел очерк о Василии Ивановиче «Смысл его жизни».

Посмертные почести Козлову тоже были возданы надлежащие. Он упокоился на главном минском некрополе — Восточном (Московском) кладбище. Вот, например, народному писателю БССР Янке Брылю там места не нашлось. Лауреат Сталинской премии третьей степени (1952), лауреат государственной премии БССР (1982), писатель, за творчеством которого так пристально следил Петр Машеров, похоронен в пригороде Минска — в Колодищах.

Надгробный памятник на могиле Василия Ивановича тоже впечатляет. С высоты гордо взирает не старый еще мужчина, который знает себе цену. В столице его именем названа одна из основных улиц. Не говоря уже о прочих приятных мелочах — присвоении его имени заводам-школам-пароходам…

Итак, в закулисной борьбе против Тихона Киселева Машеров вышел победителем. Как уже говорилось, Брежнев достаточно спокойно принял этот выбор белорусов. Пока он сам рассматривался как временная фигура во главе СССР, ему незачем было ссориться с белорусскими коммунистами и оспаривать их выбор. Перед ним стояла более важная задача — укрепление собственной власти.

В конце концов по линии КГБ Леониду Ильичу точно доложили во всех подробностях и перевоплощениях Машерова в период войны, и о его пленении, и о службе на немцев, и об отце — враге народа. Возможно, он считал своего рода удачей иметь среди первых лиц союзных республик человека, который сам себя запятнал. Такое избрание Брежневу было, скорее выгодно, нежели наоборот. Машеров был на крючке: у него, у партии, у КГБ. Чуть рыпнись он в сторону — его быстро поставили бы на место. И никакая золотая медалька не спасла бы, никаким липовым геройством не получилось бы прикрыться. Одного неосторожного слова было достаточно, чтобы с вершины всемогущества упасть в пропасть неприятия. Примеров не счесть, и один из них — трагическая судьба министра культуры СССР Екатерины Фурцевой. Бывший секретарь ЦК КПСС, член Президиума ЦК КПСС ввиду отстранения от власти покончила жизнь самоубийством.

Машеров хорошо знал правила игры и играл по этим правилам. Изменить их он был не в состоянии. Дразнить Брежнева понапрасну не хотел. Поэтому поначалу между ними сложились вполне нормальные отношения начальника и подчиненного, даже в определенной степени доверительные.

Со слов современников, Брежнев присматривался к Машерову. Он не знал наверняка, чего от него можно ждать. А. В. Горячкин, на протяжении многих лет постоянный представитель БССР при правительстве Советского Союза, утверждал, что хорошими отношения между Брежневым и Машеровым были до первого приезда главы Коммунистической партии СССР в Минск на празднование пятидесятилетия БССР и Компартии Беларуси, то есть до конца 1968-го — начала 1969 года[314]. Однако этот вывод несколько категоричен и не согласуется с другими сведениями.

Первый секретарь ЦК КП Украины Петр Шелест рассказывает совсем о других отношениях между Брежневым и Машеровым. Совместное времяпрепровождение, охоты, кутежи. Более того, Брежнев настолько доверял узкому кругу лиц, допущенных к телу, что даже не прятал от них своих любовниц.

В начале мая 1970 года оба Петра, белорусский и украинский, в составе большой правительственной делегации во главе с Брежневым посетили Чехословакию, совместно праздновали двадцатипятилетие освобождения этой страны от немецко-фашистких захватчиков.

В сентябре 1971 года оба Петра были приглашены Брежневым на утиную охоту в Завидово — любимое место отдыха дорогого Леонида Ильича. На таких мероприятиях присутствовали, как правило, лишь приближенные лица. Компанию нашей троице составляли только министр обороны СССР маршал Советского Союза Андрей Гречко, в чьем хозяйстве числилось Завидово, и председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Викторович Подгорный. Время от времени такие мероприятия посещали еще председатель правительства РСФСР Дмитрий Степанович Полянский и секретарь ЦК КПСС и будущий министр культуры СССР Петр Нилович Демичев. Как видите, Кирилла Мазурова среди них нет.

После первого дня охоты, делится Шелест, «много говорили обо всем, меньше всего о делах»[315]. А вечером, когда уже изрядно выпили, Брежнев пригласил к столу какую-то девицу, с ней и удалился на ночь. На следующий день он взял ночную спутницу в свою лодку. И подобное происходило на каждой охоте. Всех возмущал этот разврат, но поговорить об этом с боссом никто не отваживался. Да и что было говорить?.. В тот раз Брежнев остался вполне доволен и спутницей, и сотоварищами. И с его благословения (читай — с барского плеча) маршал Гречко подарил первым секретарям компартий Беларуси и Украины Машерову и Шелесту хорошие финские охотничьи костюмы (а в Завидово тогда было холодно, шел дождь). Эти костюмы для Машерова и Шелеста были лучшей наградой. Подарок свидетельствовал о том, что они свои, им доверяет первое лицо СССР. Однако взамен от них требовали если уж не почтения, то как минимум лояльности. В противном случае — последует изгнание.

Уже через каких-то полгода на заседании Политбюро ЦК КПСС 30 марта 1972 года рассматривался вопрос о росте национализма в Украине. Брежнев был категоричен в оценках и ставил это в вину Петру Шелесту. Возмущен он был и книгой Шелеста «Украина наша советская», в которой, мол, воспевалось казачество[316]. Машеров на этом заседании играл строго по брежневским правилам. Ибо он был членом брежневской команды. Не переходя на личности и напрямую Шелеста ни в чем не обвиняя, Петр Миронович в своем выступлении заявил, что «возрождение и восхваление старины — это не наш дух». В общем, он ни на йоту не отклонялся от линии партии и генерального секретаря ЦК КПСС.

Через месяц Петра Шелеста перевели на другую должность, якобы с повышением. Но он расценил это как отстранение от власти и вскоре ушел на пенсию.

Возможно, Брежнев стремился к тому, чтобы в его окружении были только люди, своим взлетом обязанные ему лично, и потому делал ставку на вновь избранных. А Шелест в должности первого секретаря ЦК КПУ проработал десять лет, ему были известны все детали отстранения Хрущева от власти. Собственно говоря, Брежнев перетащил в Москву, к себе поближе, всех участников заговора против Хрущева. И если Кирилл Мазуров купился на коврижки Брежнева, то Шелест не захотел быть мышкой в лапках кошки. Но вернемся к Машерову.

Забегая немного вперед, скажу, что приблизительно так же, как в марте 1972-го, Петр Машеров проявил себя и на Пленуме ЦК КПСС в ноябре 1978 года, когда Брежнев расправлялся с Кириллом Мазуровым. Наш персонаж ни слова не проронил в защиту человека, который во многом способствовал его карьерному росту. Причем не просто способствовал, а тянул наверх, во власть. Получив эту власть, Машеров схватился за нее обеими руками. Потому, как и все остальные, промолчал. Ибо хорошо знал, что любое слово в пользу Мазурова незамедлительно обернется крахом для него самого.

Чтобы избежать этого краха, Петр Машеров старательно выполнял все задания ЦК КПСС. Если у лидеров ЦК возникало недопонимание с Кубой, в Гавану отправляли именно Машерова. А когда Кастро приезжал в Союз, то непременно говорил, что хочет встретиться «с Мачеровым», утверждал личный врач белорусского лидера Николай Манак[317]. Такую их привязанность друг к другу объясняют тем, что и глава Компартии БССР, и Кастро были подпольщиками-партизанами. Другие дипломатические поручения Москвы Машеров выполнял с такой же ловкостью. О каких-то особых, дружеских отношениях между Брежневым и Машеровым говорить не приходится. Они все же были людьми разных поколений и разного политического веса. Но общий язык находили. До поры до времени. Точнее, до середины 1970-х годов.

Говорят, в те годы белорусская республика производила мяса и молока на душу населения больше, чем Соединенные Штаты. Поэтому Брежнев нуждался в Машерове. Вернее, полуголодные россияне нуждались в белорусской сельскохозяйственной продукции. И эшелоны с ней регулярно шли на восток. Тем не менее прилавки в магазинах от Смоленска до Курил от съестного не ломились.

Бездонное, бесконечное пространство под названием РСФСР одна Белорусская республика обеспечить продовольствием не могла. Однако Брежнев настойчиво требовал увеличить объемы поставок. И однажды Машеров не выдержал: мол, всему есть предел — я не имею права оставить Белоруссию без продуктов! Во время этого телефонного разговора Брежнев понял, что Машеров ставит под сомнение приказы Кремля и претендует на избранность и особое отношение к своей республике.

С тех пор в их отношениях якобы пролегла трещина.

Обидчивость издревле считалась грехом, за который наказывали тяжелой работой. Кто не слышал поговорку: на обиженных воду возят. Но далеко не все знают, откуда те самые обиженные взялись. А версий на самом деле есть несколько.

Одни считают, что корни этого высказывания уходят в средние века. И обиженными были лошади — те, которых называют норовистыми. Сладить с ними не могли, а потому надевали шоры, впрягали в тележку с огромной бочкой и доставляли на них населению воду.

Другие говорят, это выражение употребляли в отношении людей — тоже водовозов. Они развозили населению воду в бочках, помеченных разным цветом, чтобы различать, где питьевая, а где для технических нужд. Деньги брали только за родниковую воду. Но некоторые особо «предприимчивые» водовозы, падкие на деньги, выдавали за родниковую грязную воду. И для них придумали такое наказание: запрягали в повозку вместо лошади и заставляли целый день заниматься развозом, терпя позор, стыд и людские насмешки.

Есть еще версия, связанная с императором Петром Первым, которого в российской историографии именуют отцом Отечества и великим, а в турецкой — называют не иначе как Безумным. Кстати, в белорусской истории он оставил не лучший след: по его приказу взорвали единственный каменный храм XI века — Софийский собор в Полоцке. Так вот, Петр терпеть не мог людей обидчивых и мстительных. Он считал их ненадежными и серьезных дел им никогда не поручал. А за публичную демонстрацию обиды и злости наказывал. Что-что, а наказания этот царь придумывать умел. Человеку вручали коромысло и парочку больших ведер и заставляли наполнять огромную бочку, бегая от нее к колодцу и обратно. Тут уж не до обиды и не до гнева, все вытесняла физическая усталость. А если нет — бочек у государя хватало.

При чем здесь обиженные? Просто в СССР, как правопреемнике Российской империи, таких было много. И в БССР в том числе. Похоже, Машеров себя к их числу тоже относил. Пришедший же к власти Брежнев задался целью обиженных осчастливить. Ему нужно было как можно скорее склонить симпатии советского народа на свою сторону и тем самым исключить какие бы то ни было перевороты. Он из шкуры вон лез, чтобы укрепить свой авторитет. Например, лично встречал космонавтов, отправившихся в полет еще при правлении Никиты Хрущева. Организовал широкое празднование двадцатилетней годовщины победы над фашистской Германией.

Война оставила тяжелый след в судьбе народной. (А многие пострадали не только от военных действий, но и от властей предержащих. Сталин, Берия, Цанава и иже с ними. Одно лишь упоминание этих фамилий приводило людей в ужас.) Значительная часть населения еще долгие годы после войны жила в землянках, особенно в западных районах страны. К 1965 году с этой проблемой вроде разобрались. Но от нищеты не избавились. Для примера приведу такой факт. Одна молодая особа в 1967 году попросила у своей матери-пенсионерки две копейки на покупку новых шнурков. Но та не дала, даже в долг. Потому что на пенсию восемь рублей двенадцать копеек нужно было жить целый месяц. Две копейки это были деньги.

Накануне знаменательной даты велась активная работа над тем, чтобы восполнить пробелы. В первую очередь это касалось фронтовиков. Личный вклад многих в победу над Германией не был оценен должным образом. Поэтому пересматривались прежние решения, утверждались новые положения о наградах, тщательно анализировались списки представленных к награждению. В эти списки включали живых и мертвых, города и крепости. Идею, кстати, эксплуатировали сталинскую. Еще 1 мая 1945 года приказом Верховного Главнокомандующего были присвоены первые звания городов-героев Ленинграду, Сталинграду, Севастополю и Одессе[318]. И хоть звания эти материальной составляющей не имели (ни Золотая Звезда, ни орден Ленина к городскому знамени не прикреплялись), считались они очень почетными. Однако белорусы и здесь оказались обиженными: среди первых городов-героев ни одного белорусского не было. Три — российских, один — украинский. К двадцатилетию победы решили эту несправедливость устранить. Причем в некоторых горячих головах зародилась мысль, что в порядке исключения одну союзную республику из пятнадцати могли бы признать республикой-героем[319]. С этого момента начинается активная работа в данном направлении. Собственно говоря, подобные рассуждения имели право на существование. К тому времени за БССР твердо закрепилась слава республики-партизанки. Поэтому желание белорусских коммунистов выбить для нее звание героя было небезосновательным. По имеющимся тогда данным, в ходе войны в БССР погиб каждый четвертый. Три года на оккупированной территории полыхало пламя небывалой по своим масштабам борьбы. В немецком тылу действовали двести тринадцать партизанских бригад и двести пятьдесят восемь отдельных отрядов. Всего в них насчитывалось триста семьдесят тысяч бойцов. По численности это практически современный Витебск (2017). Да плюс еще семьдесят тысяч подпольщиков. Примерно шестьдесят процентов территории республики охватывали партизанские края и зоны[320]. В целом идея была неплохая. Но часто от рождения идеи до ее воплощения проходит немало времени. Так случилось и в этот раз: целиком она не была реализована никогда, а на ее частичное воплощение ушло двадцать лет. И в первую очередь белорусы должны были реабилитировать защитников Брестской крепости и участников Минского городского подполья. Потому что на репутации республики-героя не могло быть никаких пятен.

Петр Машеров, судя по всему, тоже не остался в стороне: и в роли первого секретаря Брестского обкома партии, а затем секретаря ЦК КПБ, и в качестве второго секретаря[321], и в новой должности, на которую был избран 30 марта 1965 года. До дня икс — 9 мая 1965 года — у него оставался всего лишь месяц с небольшим. Указы о наградах должны были обнародовать накануне великой годовщины. И Машерову очень хотелось, чтобы Белоруссия была представлена в этом Указе Президиума Верховного Совета СССР достойнейшим образом. Но легко только сказка сказывается… Среди высшего руководства СССР в то время было много выходцев из Украины, даже больше, чем русских. А своя рубашка, как известно, всегда ближе к телу. И на этом этапе начинается новый виток противостояния между Минском и Киевом. В Москве и матери городов русских считали, что белорус — это всего лишь младший брат. И по сказочной русской традиции соответственно к нему относились. То есть, если делились награды, звания, премии и другие блага, младшему доставалось по остаточному принципу. Но он любой ценой стремился доказать, что не лыком шит и достоин большего.

Можно себе представить гримасу, которая исказила лица москвичей и киевлян, когда была озвучена идея о присвоении БССР звания республики-героя. Эту идею зарубили на корню, ибо белорусы желали стать нацией героев, нацией номер один в СССР в обход старшего и среднего братьев. Подумать только, какая невиданная наглость и непростительная мания величия! (Кстати, нынешний белорусский лидер тоже замахивается на превосходство, говоря о белорусах как о «почти что русских, но со знаком качества».)

Против определенных инициатив, исходящих из Минска, выступали и некоторые руководители БССР — как сложившие полномочия, так и наделенные ими. Например, бывший первый секретарь ЦК КПБ Пантелеймон Пономаренко не признавал факт существования Минского городского подполья в первые годы войны. Более того, он открыто высказывался о том, что подполье было создано руками немцев с целью дискредитации коммунистического движения.

Реабилитировать минских подпольщиков смог только Кирилл Мазуров в 1959 году. Именно с его именем связано восстановление правды о Минском антифашистском подполье, действовавшем в 1941–1944 годах. Этому было посвящено несколько специальных заседаний Президиума ЦК КПБ.

Проблема состояла в следующем. Почти четырнадцать лет после войны незаслуженно отвергалось существование в Минске в 1941–1942 годах организованного подполья. Более ста подпольщиков оказались арестованными на основе не проверенных до конца сведений. Ложное обвинение висело на Минском подпольном горкоме КПБ (б). В 1959 году выводы о подполье, сделанные официальной комиссией, состоящей из представителей двух институтов истории, отказался подписать бывший руководитель Минского подпольного обкома КПБ (б), а заодно председатель Президиума Верховного Совета БССР Василий Козлов. Да-да, тот самый, о котором шла речь в предыдущей главе. Дело в том, что Минский подпольный обком, которым руководил Василий Козлов, установил непосредственную связь с Минским подпольным горкомом только в 1943 году. Позицию Козлова можно понять: он принципиально не соглашался с тем, что кто-то, кроме него, мог быть героем в Минской области. Поначалу, когда стало известно о присвоении четырем городам почетных званий героев, Василий Козлов вместе с другими руководителями Минска направил лидеру БССР Пантелеймону Пономаренко письмо с просьбой «ходатайствовать перед союзным правительством о присвоении столице Белоруссии звания „Город-герой“». Но затем в нем, видимо, взыграло самолюбие[322]. Новых героев и тем самым конкурентов ему не требовалось. Даже, скорее, не столько ему, сколько товарищу Пономаренко. Вероятнее всего, Козлов в данном случае выступал проводником политики Пономаренко. Участница минского подполья Хася Пруслина рассказывала, что в 1959 году она была на приеме у секретаря ЦК КПБ Тимофея Горбунова и он дал ей прочитать два письма Пономаренко. Письма были полны злобной клеветы на Минское подполье. В одном из них говорилось, что он, Пономаренко П. К., «никакого подполья в Минске не оставлял», что действующая там организация, называющая себя подпольным горкомом, самозванная. Она была создана по заданию гестапо с целью выявления и истребления советских патриотов. В другом документе тоже было зафиксировано, что «он никого в Минске не оставлял»[323]. В такой ситуации трудно было не растеряться. Но Кирилл Мазуров проявил в те дни подлинное упорство. Он тщательнейшим образом ознакомился с заключением комиссии, обратился к архивным источникам, встретился с историками. Все это помогло ему успешно выполнить роль правозащитника. Постановление ЦК КПБ отменило старые решения по этому вопросу, сняло ярлыки предателей, навешенные на людей по горячим следам[324]. Как указывали участники тех событий, именно по настоянию Кирилла Мазурова, бывшего тогда первым секретарем, Президиум ЦК КПБ освободил Василия Козлова от председательства в комиссии по минскому подполью и поручил ее руководство секретарю ЦК КПБ Тимофею Горбунову. В этой рокировке было важно не только сменить неподконтрольного Василия Козлова на уступчивого Тимофея Горбунова. Кстати, первый из них был начальником второго: Горбунов занимал должность председателя Верховного Совета БССР, Козлов был председателем Президиума Верховного Совета БССР и оба входили в Президиум ЦК КПБ. Такое вот занимательное противостояние наблюдалось. И оно требовало очень серьезного напряжения.

Второе заседание Президиума ЦК КПБ, по-своему историческое для оболганных подпольщиков, состоялось 7 сентября 1959 года. Руководил им Кирилл Мазуров, докладывал Тимофей Горбунов. Присутствовал там и Петр Машеров, и, естественно, он был на стороне Мазурова. Но Козлов по-прежнему упорно сопротивлялся. Как указывают источники, Василий Козлов до последнего (в буквальном смысле этого слова) со слезами на глазах пытался отстоять свою версию. Однако на сей раз он оказался в одиночестве[325]. Все остальные члены Президиума ЦК КПБ выступили за реабилитацию минских подпольщиков. Наконец Президиум ЦК КПБ принял решение о признании и реабилитации минского подполья 1941–1942 годов. Это решение нашло отражение в докладе Кирилла Мазурова на ХХIV съезде КПБ в феврале 1960 года[326]. В июне — июле 1960 года материал под названием «О партийном подполье в Минске в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941— июль 1944)», подготовленный Институтом партии при ЦК КПБ и Институтом истории Академии наук БССР, был опубликован практически во всех центральных изданиях Белоруссии. Публикации прошли в газетах «Звязда», «Советская Белоруссия», «Колхозная правда», «Минская правда», журнале «Коммунист Белоруссии». Он имел целью изменить общественное мнение и действительно вызвал широкий резонанс. В адрес обоих институтов, редакций газет и журнала поступило множество писем от участников подполья, в которых уточнялись некоторые факты, фамилии подпольщиков, приводились новые сведения о минском подполье. С учетом уточнений была сформирована официальная позиция по этому вопросу, которая нашла отражение в отдельной брошюре, изданной в 1961 году[327]. Эта брошюра станет отправной точкой в сложной борьбе за присвоение Минску звания города-героя. Из нее вырастет целый ряд художественных произведений, которые будут тиражированы в таком немыслимом количестве, что обеспечат победу в этой мирной войне.

Таким образом, через пять лет, в мае 1965 года, белорусским коммунистам пришло время встать в очередь за наградами. Пять руководителей Минского городского антифашистского подполья были удостоены звания Героя Советского Союза. Среди них Иван Кабушкин, руководитель оперативной группы Минского партийного подполья, Исай Казинец, секретарь Минского подпольного горкома партии, Николай Кедышко, руководитель Минской подпольной комсомольской организации, Евгений Клумов, участник Минского партийного подполья, Владимир Омельянюк, член минского подпольного горкома партии. Иные участники также получили высокие правительственные награды[328]. Всего в списке награжденных от Белоруссии оказалось двенадцать человек. Но, что примечательно, награждены они были посмертно. Для сравнения: от РСФСР к двадцатилетию великой победы звание Героя СССР присвоили девятерым, из них восьмерым посмертно, и только одному награда досталась при жизни[329]; от Украины в этот раз звание дали только двоим и тоже посмертно[330]. Слухи о награждении ходили разные. Кто-то говорил, что БССР представила к наградам одних, а Москва наградила других. Кто-то отмечал, что заслуги многих по факту были оценены ниже, чем они описывались в представлении на награду. И в этом есть своя правда. Возьмем, например, командира группы подрывников 1-й Бобруйской бригады, участника подполья города Бобруйска Павла Кожушко. Его трижды представляли к званию Героя Советского Союза. В первый раз, скорее всего, его Звезда досталась непосредственному командиру Виктору Ливенцеву. Только двумя орденами Ленина наградили П. Кожушко и в середине 1960-х. Хотя с учетом того что его группа пустила под откос двадцать семь фашистских эшелонов, он был более чем достоин самой высокой награды Родины[331]. Возможно, живых героев-конкурентов опасались. Позиция Москвы касательно награждения в этот раз прослеживается четко. Среди лиц среднего командного звена и рядового состава звание Героя Советского Союза было присвоено только посмертно. На это обстоятельство указывает содержание всех трех анализируемых указов. Итоги борьбы за право быть героями огласили уже в период правления Петра Машерова. В целом добились многого. Однако это было далеко не все, на что претендовали. Идею получить звание республики-героя забросили, выбить звание города-героя для Минска тоже не удалось. Зато героем стала Брестская крепость, а больше десятка выходцев из Белоруссии получили награды, включая самые высокие.

Фамилия Машерова в «наградных» баталиях всплывала редко. Но это вовсе не означает, что он самоустранился от участия в этих делах. Выжидание тоже действие. Напрямую конфликтовали Мазуров и Пономаренко, Горбунов и Козлов. Машеров не выпячивался. Тем менее след оставил. Об этом свидетельствует указ, которым награждались белорусские партизаны и подпольщики. Последним в списке награжденных стоит имя Владимира Хомченовского. Да, того самого Ворона, заместителя Дубняка. Его тоже посмертно наградили Золотой Звездой Героя. Возможно, эта была звезда, которая могла заслуженно украсить грудь Павла Кожушко. Без сомнений, на награждении Ворона Машеров настоял лично (жаль, что у Павла Кожушко не нашлось такого высокопоставленного заступника). Как говорится, у осла всегда торчат уши. Фамилия его друга в любом случае и любой ценой должна была попасть в заветный список. Впрочем, история с награждением Владимира Хомченовского заслуживает особого внимания. Надеюсь, что она когда-нибудь тоже станет достоянием гласности.

А пока я предлагаю вам, мой читатель, несколько подробнее познакомиться с историей присвоения Минску звания города-героя, которая растянулась почти на тридцать лет, причем последние лет десять Машеров играл в ней значимую роль и сумел выйти победителем. Отдельно хочется остановиться и на присвоении высших государственных наград Брестской крепости, на создании Кургана Славы и Хатыни, которые в массовом сознании ассоциируются исключительно с именем Петра Машерова. И об этом — в следующих главах.

«Мечта сбывается и не сбывается, но все хорошее не забывается. А все хорошее и есть мечта», — поется в популярной песне. «Поверь в мечту скорей», — призывно звучит припев другого музыкального хита. И каждый, как чуда, ждет исполнения своих заветных желаний. Сбывшиеся мечты делают нас счастливыми, пусть не навсегда, а только на какой-то промежуток времени или даже на мгновение. Они наполняют нашу жизнь яркими эмоциями и оставляют неизгладимые впечатления. И наоборот, несбывшиеся желания принуждают нас неустанно трудиться над их воплощением. Конечно, все мечтают о разном. Одни жаждут совершить грандиозное научное открытие или посетить дальние страны, другие — проплыть в океане рядом с белым китом или подняться на вершину Килиманджаро, третьи просто хотят научиться управлять автомобилем или сходить на концерт любимых музыкантов. Мечтать приятно и полезно. Я бы даже сказал — нужно. Причем всегда…

Вот и наш герой мечтал: много, красиво и порой умно. Современники нередко характеризовали первого секретаря ЦК КПБ как неисправимого мечтателя. Лично его знавший Александр Симуров, собственный корреспондент главной коммунистической газеты в СССР, так писал о нем[332]:

Ему вторит и родная сестра Машерова:

И, чтобы эти мечты обретали реальные очертания, приходилось работать над их исполнением: где-то своими силами, где-то чужими. И останавливаться было нельзя. Мечта белорусов и, конечно же, Машерова о звании республики-героя разбилась о яростное сопротивление Москвы и Киева[334]. Но это не значило, что нельзя бороться за звание города-героя для столицы БССР. Эту более скромную мечту и предстояло претворить в жизнь. Петр Машеров в 1965 году, когда широко праздновалось двадцатилетие Победы над Германией, послал на имя Брежнева записку под номером двести восемьдесят «По вопросу присвоения Минску почетного звания города-героя». Как и следовало ожидать, она осталась без ответа[335].

С горечью руководители республики, особенно первый секретарь ЦК КПБ, сознавали, что их план выполнен только частично. Большую часть из запланированного реализовать не удалось. Ни один из белорусских городов и через двадцать лет после войны не стал городом-героем. В порядке исключения это высокое звание получила Брестская крепость. Заметьте, не город Брест, а только крепость. По регламенту высшая степень отличия — звание «Город-герой» — присваивалось городам Советского Союза, трудящиеся которых проявили массовый героизм и мужество, защищая Родину в годы ВОВ[336]. Получалось, что в БССР достойных не было. Конечно, можно было довольствоваться малым. Двенадцать человек из числа белорусов были удостоены звания Героя Советского Союза (посмертно). Еще одному выходцу из Белоруссии, полковнику Льву Маневичу, оно было присвоено чуть раньше — 20 февраля 1965 года[337]. Да и немало партизан и фронтовиков получили юбилейные награды, в частности медаль «Двадцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Но количество награжденных ею исчислялось миллионами, изготовлена она была из латуни. Поэтому ценность этой медали была незначительной. А Машерову требовались награды только высшей пробы. Он хотел, чтобы на знамени Минска красовались вышитые золотыми нитями орден Ленина и медаль «Золотая Звезда», чтобы в городе на самом видном месте был установлен обелиск с изображением ордена Ленина, медали «Золотая Звезда» и текстом указа. И чтобы награды хранились в Минском исполнительном комитете городского Совета народных депутатов, чтобы наконец-то Минск уравнялся в наградах с матерью городов русских — с самим Киевом.

Наверняка он не раз задумывался, где, на каком этапе в этой гонке за почетным званием для белорусской столицы допустил промах?

Вроде сначала все складывалось неплохо. Он понимал, что наскоком, лихой кавалерийской атакой кремлевских властителей в этом вопросе не возьмешь. Здесь нужна длительная осада. И держать ее нужно по всем правилам военного искусства.

В первую очередь в ход была пущена тяжелая артиллерия. Как уже говорилось в предыдущей главе, в 1959 году с минских подпольщиков официально сняли клеймо предателей и пособников фашистов. Это широко освещалось в прессе. А в 1962 году был опубликован роман Владимира Карпова «Немиги кровавые берега», в котором предпринималась первая попытка воссоздать подлинную картину героической борьбы минчан в годы войны. Выбор автора нельзя назвать случайным. Владимир Карпов был участником ВОВ, заместителем командира спецгруппы Минского подпольного обкома КПБ. К тому же с 1946 года он состоял в Союзе писателей СССР, с 1948-го активно выступал как прозаик, занимал должность заведующего отделом прозы и критики белорусскоязычного журнала «Полымя».

Хоть этот роман и сыграл свою роль в формировании нового общественного мнения, поразить цель не удалось — прорвать завесу молчания о подвигах минчан в годы войны не получилось. Кстати, в Российской Федерации тоже был писатель Владимир Карпов, правда, более знаменитый и раскрученный, нежели белорус, тоже участник ВОВ, Герой Советского Союза, автор многочисленных рассказов и романов о войне. Его книгу о маршале Жукове наверняка читали многие.

Но вернемся к Карпову-белорусу. В 1964 году творческий коллектив под его руководством выпустил вторую книгу «Мы расскажем про Минск», а в 1965 Владимир Карпов подготовил текст для большого фотоальбома «Минск», выпуск которого был приурочен к юбилейной дате. Все эти издания работали на новый образ белорусской столицы — образ города-борца. И надо сказать, что «выстрелы» Минска по оборонительным кремлевским стенам не были холостыми.

К раскрутке темы «Минск — город-герой» Машеров подключил не только писателей, но и журналистов.

Наибольший вклад среди белорусов в это дело внес Иван Новиков. Ровесник Машерова, он работал корреспондентом центральной республиканской русскоязычной газеты «Советская Белоруссия». Новиков (при содействии Кирилла Мазурова и Петра Машерова) пропустил через свои руки тысячи документов, хранившихся в архивах под грифом «совершенно секретно», встретился с непосредственными участниками ВОВ. По результатам этого труда он написал несколько документальных повестей о событиях, происходивших в Минске в годы войны. В 1962 году вышла первая и наиболее известная повесть «Руины стреляют в упор», спустя два года вторая — «Дороги скрестились в Минске», а через некоторое время и третья — «До рассвета близко» (1975). Все вместе они составляют трилогию «Минский фронт». Издавались неоднократно как обособленными изданиями, так и в виде дилогии (1977) и трилогии.

С выходом в свет этих книг патриотические настроения в обществе стали нарастать. Правда, случались и скандалы.

Например, участница минского подполья Мария Сержанович вспоминала такой эпизод. Возмущенная тем, что в книге «Руины стреляют в упор» заслуги приписывают совершенно посторонним людям, она зашла в Институт истории выяснить, почему так получилось. Ей прямо ответили: «Потому что твой муж и сестра с первых дней оккупации были связаны с Ковалевым, а его считают предателем»[338]. Сам же писатель в приватных беседах с председателем Мингорисполкома Василием Шараповым жаловался, что при реализации своего замысла столкнулся с мощным сопротивлением. Были и советы «доброжелателей» не ввязываться в это «темное» дело, и прямые угрозы[339]. Василий Шарапов в своих воспоминаниях не раскрыл, от кого могли исходить такие угрозы в адрес Ивана Новикова. В то время еще были живы и П. Пономаренко и В. Козлов, но вряд ли они лично стали бы угрожать. Возможно, по их команде или по собственной инициативе это делали представители КГБ. Кто еще это мог быть — трудно предположить.

Тем не менее не обращать внимания на множественные публикации о героизме участников первого минского подполья (1941–1942) руководство страны уже не могло. Общественное мнение было сформировано. Игнорировать его — значит проявить недальновидность. Поэтому к очередной юбилейной дате в Кремле решили подсластить пилюлю. И в конце 1966 года, 3 декабря, издали указ «О награждении Минска орденом Ленина». Его подписали накануне девятисотлетия Минска. Но акцент сделали на другом. Указ гласил, что город Минск награждается орденом Ленина за мужество и героизм, самоотверженную партизанскую борьбу с немецко-фашистскими захватчиками трудящихся города Минска в Великой Отечественной войне и за успехи, достигнутые в восстановлении города и развитии народного хозяйства[340]. В общем, Москва сдалась под напором белорусов. Правда, не капитулировала, а пошла на компромисс: из двух высших наград Минску дали одну. Но это только начало. А там чем черт не шутит, не оставлял Машеров мечту сделать столицу городом-героем. Он словно соревновался с Киевом. К слову, столица Украины свой первый орден Ленина получила в мае 1959-го, то есть на десять лет раньше, чем Минск, второй — 8 мая 1965 года. Красовалась на знамени Киева и Золотая Звезда.

К слову, соперничество между двумя соседними столицами порой доходило до абсурда. Оба города упоминаются в «Повести временных лет» с разницей в восемьдесят пять лет: Киев — в 882 году, Немига, на которой стоит Минск, — в 967-м. Однако в 1982 году, когда с момента первого известного письменного упоминания Киеву исполнялось тысяча сто лет, первый секретарь ЦК КПУ Владимир Щербицкий настоял, чтобы в СССР была учреждена и выпущена юбилейная медаль «В память 1500-летия Киева», и тем самым увеличил разрыв на четыреста лет. Медаль за номером один Владимир Щербицкий лично вручил Генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Брежневу. Было это 26 мая 1982 года.

Белорусы же в 1967 году, как и полагается, праздновали девятисотлетие Минска. Зато целых два дня — 25 и 26 мая.

Следующий год, 1968-й, тоже был богат на круглые даты: исполнилось пятьдесят лет БССР и КПБ, разменял полвека и Машеров. Накануне своего юбилея он получил орден Ленина — четвертый по счету. Но наш герой претендовал и на высшую награду для республики. Тут, правда, повезло меньше. Точнее, не повезло совсем: Брежнев потворствовать его прихотям больше не стал.

Торжественное заседание проходило в самом конце 1968 года — 29 декабря. Оно было максимально приближено к дате основания БССР, поскольку официальное провозглашение социалистической республики состоялось 1 января 1919 года. В этот раз БССР достался лишь орден Октябрьской революции. Это был удар, причем удар ниже пояса.

Машеров изо всех сил старался угодить первому руководителю страны. Хотя почему только Машеров — вся республика. Накануне юбилея открылась выставка достижений народного хозяйства БССР в постоянном павильоне, которую Брежнев снисходительно осмотрел. 29 декабря состоялся военный парад и демонстрация трудящихся в Минске. Зимой в лютый мороз народ и компартия БССР демонстрировали преданность Кремлю.

А Брежнев в этом не нуждался. В 1968 году он уже крепко держал вожжи в своих руках и такой наградой явно показывал Машерову его место в системе управления страной, более того, умалял вклад белорусов в общегосударственную копилку. Это было публичное оскорбление. Получалось, республика не то что звания героя не достойна, но и высшего ордена страны, который порой раздавали направо-налево. (Вы, мой эрудированный читатель, наверняка помните, что орден Ленина в 1978 году без огласки был вручен и дочери дорогого Леонида Ильича Галине Брежневой[341]. Подумать только Минск — столицу республики-героя уравняли с брежневской дочкой.) Машеров посчитал врученную награду откровенной издевкой, но руки не сложил. Удар со стороны Кремля только усилил запал Петра Машерова, и он решил идти напролом.

В 1970–1972 годах по повести Ивана Новикова на киностудии «Беларусьфильм» был снят шестисерийный телевизионный фильм «Руины стреляют». Сценарий к нему написал сам автор, но на усиление бросили еще одного маститого белорусского писателя Ивана Чигринова. Премьера фильма состоялась на БТ 13, 14 и 16 сентября 1971 года. Первую и вторую серии этого фильма отсняли в 1970 году, третью и четвертую — в 1971-м, а пятую и шестую — в 1972-м, поэтому логично предположить, что при первом показе демонстрировали только четыре части.

Кстати, многие до сих пор очень высоко оценивают этот фильм о первом минском подполье. Высказывают сожаление, что его практически не показывают по телевидению. Считают, что именно на таких фильмах нужно учить молодежь, да и не только, патриотизму и человеколюбию. Бытует даже мнение, что фильм превзошел книгу Ивана Новикова; видимо, сказалось участие в написании сценария Ивана Чигринова.

И все же в 1974 году фильм «Руины стреляют» дебютировал на центральном телевидении СССР. Его показ был приурочен к тридцатой годовщине освобождения Белорусской республики от немцев. Показ прошел с успехом, но более он никогда не демонстрировался. Предыстория же этого показа такова.

Для того чтобы фильм сделал свое дело, показа на БТ было недостаточно. Как рассказывал Иван Новиков, председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Подгорный, украинец по национальности, позвонил на Гостелерадио СССР и затребовал, чтобы эту картину доставили ему на дачу. Посмотрел и молча вернул. Сергей Лапин, слишком острожный председатель Гостелерадио, не получив прямого указания начальства, пускать фильм на всесоюзные экраны не решился.

Прошло несколько лет. Но к желанной цели, присвоению Минску звания города-героя, руководство республики не приблизилось ни на шаг. И виной тому был даже не Брежнев, а… Николай Подгорный. Право подписи принадлежало ему. Юридически главой СССР был он. Доходило до смешного. Говорят, что Брежнев несколько раз звонил Машерову и поздравлял с присвоением этого звания. А на следующий день перезванивал и приносил извинения, потому что Подгорный был категорически против[342]. Машеров же не сдавался. После одного из заседаний Политбюро обратился к Брежневу: «Леонид Ильич, белорусские кинематографисты сделали очень интересный документально-игровой фильм о минском подполье. Шесть серий. Посмотрите, пожалуйста, не пожалеете, что потратили время». А Брежнев предложил членам Политбюро: «Давайте завтра посмотрим вместе». После просмотра Машеров решил взять быка за рога: «Леонид Ильич, у вас давно лежит проект указа о присвоении Минску звания города-героя. Поддержите, пожалуйста». — «Возражения есть?» — уточнил Брежнев у членов Политбюро. Все промолчали, даже Подгорный. «Тогда будем считать, что решение принято», — сказал Брежнев и пожал Машерову руку.

Договорились, что указ будет обнародован накануне тридцатилетия освобождения Минска от фашистов[343]. Однако Машеров очень хорошо знал правила кремлевских игр, даже первым лицам верить не стоило. И он задумал новую авантюру, которая бы вынудила Брежнева и Подгорного сдержать слово. Петр Машеров вступил в своего рода сговор с Николаем Матуковским, известным белорусским драматургом и по совместительству заведующим корреспондентским пунктом всесоюзной газеты «Известия», а также главным редактором этой газеты Львом Толкуновым. Минуя Главлит, Матуковский напечатал в трех номерах всесоюзной газеты «Известия» (№№ 27, 28 и 30 за апрель 1974 года) документальную повесть «1100 дней». На самом деле территория Белоруссии находилась под немецкой оккупацией тысяча сто девятнадцать дней. Но для ровного счета округлили в меньшую сторону.

Так вот, публикация была настолько сильной эмоционально, что в ЦК КПСС и в редакцию газеты буквально хлынул поток писем со всего Союза. Практически каждое из них заканчивалось вопросом: «Почему Минск еще не город-герой?» Ежедневная почта измерялась мешками. Игнорировать и дальше мнение общественности было невозможно.

Подгорному пришлось подписать указ о присвоении Минску долгожданного звания[344]. Сделал он это 26 июня 1974 года, то есть незадолго до 3 июля. В указе говорилось:

Однако ждать вручения этих наград Минску пришлось очень долго. Даже дольше, чем предупреждает знаменитая поговорка — обещанного три года ждут. Вручили их только через тысячу четыреста пятьдесят девять дней (а это ровно четыре года), 25 июня 1978 года…

Память — особая человеческая кладовая. На виду мы обычно храним самые лучшие воспоминания: тепло родительского дома, первый поцелуй, путешествие на край земли. А вот грустные и печальные события укрываем на задворках. Нет, не стираем их вовсе, но возвращаемся к ним нечасто. Потому что эти воспоминания отзываются болью в душе. Боль, конечно, может быть и сладостной, но только не та, которую причинила нашей земле Вторая мировая. Эта война была битвой двух хищников-людоедов: нациста Гитлера и коммуниста Сталина. Заложниками же в ней выступали простые люди. Она принесла неисчислимые бедствия, унесла жизни каждого третьего нашего соотечественника. И, чтобы не допустить подобного вновь, мы должны помнить об этой кровопролитной трагедии сами и напоминать о ней потомкам.

Коммунистическое руководство БССР решило, что самым говорящим напоминанием будут памятники героям и жертвам войны. Причем не просто памятники, а величественные комплексы, не только взывающие к памяти, но и формирующие мировоззрение подрастающих поколений.

Наиболее известные белорусские памятники времен СССР — Курган Славы под Минском, мемориальные комплексы «Хатынь» и «Брестская крепость-герой». Наряду с минской площадью Победы (бывшая Круглая) они, безусловно, получили не только всесоюзную, но и мировую известность и оттеснили на задний план королевскую резиденцию в Гродно, замки белорусских магнатов в Мире, Несвиже, Новогрудке и Лиде, даже самую главную национальную сокровищницу — художественный музей БССР (Национальный художественный музей Республики Беларусь). Знаменитые исторические места не просто находились в тени этих гигантов, они, можно сказать, перестали существовать.

На возведение новых святынь тратились миллионы советских рублей, к их созданию привлекались лучшие мастера соцреализма: архитекторы, скульпторы, художники. Параллельно издавались книги, путеводители, фотоальбомы. Почтовые открытки с их изображением выходили миллионными тиражами. Все это должно было служить прославлению подвига БССР в войне. Казалось, что история республики начинается с эры большевизма и войны. И Машеров для укрепления этой иллюзии делал немало.

Все эти мемориалы, да и другие более скромные памятники, зачастую ассоциируют с его именем, называют его детищами[346]. Идею создания памятных комплексов многие приписывают исключительно Петру Машерову. Порой утверждают, что от замысла и до окончательного воплощения всем руководил именно он, а архитекторы и скульпторы были только слепыми исполнителями его воли.

Касательно мемориального комплекса в Хатыни доподлинно известно, что решение о его возведении в Логойском районе было принято ЦК КПБ в январе 1966 года. В марте следующего был объявлен конкурс на создание проекта мемориала. В конкурсе победил коллектив архитекторов Ю. Градов, В. Занкович, Л. Левин, скульптор — народный художник БССР С. Селиханов. Торжественное открытие мемориального комплекса «Хатынь» состоялось 5 июля 1969 года.

И дата принятия решения, и дата открытия комплекса указывают на прямую причастность Петра Машерова к этому памятнику, занимающему площадь около пятидесяти гектаров. Но действительно ли ему принадлежала сама идея, как утверждают некоторые, или он только реализовал ее?

Прежде чем начать искать ответ на этот вопрос, хотелось бы напомнить о трагедии Хатыни, хоть она и описывалась в литературе многократно.

В 1943 году белорусские партизаны несколько раз нанесли чувствительные точечные удары по живой силе противника. Пусть речь идет не о масштабных сражениях, но о каждом из этих случаев становилось известно лично канцлеру и главнокомандующему Германии Адольфу Гитлеру. И если в марте 1943 года партизаны застрелили обладателя золотой олимпийской медали в толкании ядра Ганса Вёльке, то уже в сентябре взорвали гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе. Непосредственно с убийством первого связана трагедия Хатыни.

Известно, что 21 марта 1943 года в Хатыни заночевали партизаны из бригады дяди Васи. Под этим именем скрывался партизанский командир Василий Воронянский. Утром 22 марта партизаны ушли в сторону Плещениц. Им навстречу примерно в это же время в направлении Логойска выехала легковая автомашина в сопровождении двух грузовиков с карателями из 118-го батальона 201-й немецкой охранной дивизии. В легковушке находился олимпийский чемпион и по совместительству шеф-командир первой роты капитан полиции, направлявшийся на аэродром в Минске. Дорога проходила через лес. По пути колонна остановилась на лесозаготовке. На вопрос, нет ли поблизости партизан, работавшие там женщины из деревни Козыри ответили, что никого не видели. И колонна во главе с Вёльке двинулась дальше. Однако буквально через триста метров она нарвалась на партизанскую засаду, устроенную отрядом «Мститель» из бригады дяди Васи. В перестрелке немцы потеряли трех человек, включая Ганса Вёльке.

Гибель олимпийского чемпиона разъярила гитлеровцев. Ганс Вёльке, ставший в 1936 году чемпионом Олимпийских игр, был их гордостью, олицетворением превосходства арийской нации. Свою золотую медаль он получил лично из рук фюрера.

Немцы стали прочесывать лес в поисках партизан и во второй половине дня 22 марта окружили деревню Хатынь. Жители деревни ничего не знали об утреннем инциденте. И даже предположить не могли, что станут жертвой принципа общего коллективного наказания — бесчеловечного принципа, нарушающего все правила и обычаи ведения войны. А вот партизанам было хорошо известно, что фашисты придерживаются его повсеместно и что каждая удачная вылазка лесных мстителей оборачивается кровавой трагедией для мирного населения (в первый же день после убийства Вильгельма Кубе было расстреляно триста заключенных минской тюрьмы).

Активными участниками хатынской расправы были и граждане СССР, перешедшие на службу германскому рейху. Командир взвода карателей Василий Мелешко, заподозрив женщин с лесозаготовки в пособничестве партизанам, вызвал подкрепление из батальона «Дирлевангер». По его приказу двадцать шесть женщин расстреляли, а остальных отправили в Плещеницы.

Жителей же Хатыни полицейские согнали в колхозный сарай и заперли в нем. Тех, кто пытался убежать, убивали на месте. Сарай обложили соломой, облили бензином, и переводчик-полицейский Лукович поджег его. Деревянный сарай мгновенно вспыхнул. Однако люди не оставляли надежды и пытались вырваться из огненного плена. Под напором десятков человеческих тел рухнули двери. Но тех, кто вырывался из пламени, расстреливали из пулеметов. Сгорело заживо сто сорок девять жителей деревни, из них семьдесят пять детей младше шестнадцати лет. Спастись тогда удалось только двум девушкам, которые чудом смогли выбраться из горящего сарая и доползти до леса, где их подобрали жители деревни Хворостени Каменского сельсовета. Позже оккупанты сожгли и эту деревню, так что девушки погибли.

Из находившихся в сарае детей в живых остались только семилетний Виктор Желобкович и двенадцатилетний Антон Барановский. Один укрылся за телом матери, другого, тяжелораненого, немцы приняли за убитого. Из взрослых выжил лишь пятидесятишестилетний деревенский кузнец Иосиф Каминский. Обгоревший и раненный, он пришел в сознание лишь поздно ночью, когда карательные отряды покинули деревню. Но ему пришлось пережить еще один тяжелый удар: среди трупов односельчан он нашел своего сына Адама, и мальчик скончался на руках у отца (он получил сильные ожоги и был смертельно ранен в живот). Кстати, именно Иосиф Каминский с сыном Адамом стали прототипами знаменитой скульптуры «Непокоренный».

Итак, до войны в Хатыни было двадцать шесть домов, проживало сто пятьдесят шесть человек. 22 марта 1943 года сожгли сто сорок девять человек, убили двадцать шесть женщин на лесозаготовке. Деревня была полностью уничтожена. Непомерно высокая цена за смерть олимпийского чемпиона и еще двух представителей немецкой армии!

Соотношение погибших с немецкой стороны и с нашей в случае с убийством Вёльке — один почти к шестидесяти, в случае с убийством Кубе — один к тремстам. Вот так расплачивались жители Белоруссии за удачные акции партизан.

И еще один важный исторический факт. До 1964 года на могиле жителей Хатыни стоял скромный памятный знак. А в 1964-м был установлен памятник «Скорбящая мать». После открытия мемориального комплекса его перенесли в другое место[347]. Но фотография этого памятника сохранилась. Однако вернемся к вопросу об авторстве идеи мемориала.

Дочь Машерова Наталья рассказывала писателю Славомиру Антоновичу:

То есть Наталья Петровна создание мемориального комплекса в Хатыни непосредственно связывает с поездками семьи Машеровых по грибным местам. Кстати, мать Машерова Дарья Петровна Ляховская родилась совсем в другом месте. В частности, родная тетка Натальи Машеровой утверждает следующее:

И не верить ей у нас нет оснований.

Кирилл Мазуров, первый секретарь ЦК КПБ в 1956–1965 годах и предшественник Машерова на этой должности, в 1987 году дополнил первое издание своих воспоминаний «Незабываемое» несколькими главами: «Восстановление» и «Память». Вот что он рассказывал в этой книге о создании мемориала «Хатынь»:

К повествованию Мазурова тоже есть вопросы. Выехали за город вместе с Киселевым без какой-то особой цели, проехав пятьдесят километров, свернули на первую попавшуюся дорогу, пошли гулять по мелколесью. Какая-то странная поездка, не находите, мой вдумчивый читатель? Вероятнее всего, Кирилл Мазуров что-то не договаривает. Но всякое в жизни бывает.

Так вот, в этих воспоминаниях четко сказано, что первоначальная идея принадлежит Мазурову и Киселеву, а за Машеровым — только наблюдение за созданием мемориала.

В начале 2000 годов была озвучена еще одна версия создания мемориала в Хатыни[350]. Ее автор — генерал КГБ Эдуард Нордман, личный друг Петра Мироныча. По словам Нордмана, его вызвал к себе Сергей Притыцкий. В 1962–1965 годах Притыцкий занимал должность председателя Комитета партийно-государственного контроля ЦК КПБ и Совета Министров БССР и одновременно секретаря ЦК КПБ. Нордман был в звании полковника, занимал должность начальника УКГБ при Совете Министров БССР по Минской области. Притыцкий поинтересовался, был ли Нордман в Чехословакии, в Лидице? Выслушав ответ, посетовал, мол, чехословаки сумели сделать мемориал сожженной деревне, а белорусы до сих пор не смогли; есть, конечно, обелиски, памятники в глубинке, но нужен мемориал, доступный людям, недалеко от Минска и дороги; вопрос этот уже обсуждался с Мазуровым, Машеровым, Козловым и есть прикидки. Высказавшись, Притыцкий дал задание Нордману тоже подумать на эту тему.

Нордман всегда был исправным работягой, за что его и ценили коммунисты. Он взялся за дело с радостью. Побывал во многих местах. Вдоль Логойского шоссе много сел, сожженных фашистами и отстроенных заново. В одном селе оккупанты расстреляли около пятисот человек, но на этом месте построили коровник. В другом — многие были в партизанах, но и в полицию ушло немало. В воскресенье поехал за грибами в излюбленное место. Кругом молодой сосняк и ельник. Встретил старика (а был это Иосиф Каминский). Разговорились. «Что за деревня была на этом месте? Почему не отстроили заново?» — «Деревня Хатынь. Строить некому. Всех людей немцы уничтожили. Один я остался в живых». Долго и подробно рассказывал старик о трагедии Хатыни. Грустным было его повествование.

В следующий понедельник Нордман доложил Притыцкому о тех деревнях, где можно было, на его взгляд, возводить мемориал. Рассказ о Хатыни Сергея Осиповича заинтересовал. Вскоре Мазуров, Машеров, Киселев, Притыцкий, Кузьмин, Мицкевич поехали смотреть место. «Так рождалась всемирно известная Хатынь», — заключает в своих воспоминаниях генерал Нордман.

Эта версия говорит в пользу того, что идея создания мемориального комплекса сожженной деревне не была оригинальной, белорусы заимствовали ее у чехов. На авторство относительно места воплощения претендуют три кандидатуры: Мазуров, Киселев и Нордман. В этом списке нет фамилии П. Машерова, но разве что прислушаться к его дочери.

В пользу Мазурова высказался в своих воспоминаниях бывший председатель Мингорисполкома Василий Шарапов. Он указывает, что именно Кирилл Трофимович подал идею через судьбу Хатыни показать трагедию всей республики[351]. Скульпторы и архитекторы воплотили эту идею в жизнь, не побоюсь пафосного слова, гениально. Мемориал стал символом мученичества, людской скорби и свидетельством несгибаемого мужества. На его создание ушло почти три с половиной года. Строить мемориал помогал весь Советский Союз. Гранит, к примеру, везли из Украины, белый мрамор — из России. Двадцать пять заводов работали на «Хатынь»: отливали колокола, делали урны для захоронения праха сожженных деревень. Первая очередь была завершена в конце 1968 года, а торжественное открытие мемориального комплекса «Хатынь» состоялось 5 июля 1969 года.

Разумеется, к этому событию приурочили ряд мероприятий. А потом… авторский коллектив мемориального комплекса выдвинули на соискание Ленинской премии. Это была самая престижная награда в Советском Союзе, своего рода альтернатива Нобелевской премии. И вот тут начались проблемы.

Один из авторов комплекса, Леонид Левин, спустя время вспоминал, что в августе 1969 года авторский коллектив получил распоряжение из Минкульта представить материалы в Москву на соискание Ленинской премии. По идее, выставляться нужно было в номинации «Монументальное искусство». Но в этом случае пришлось бы конкурировать с авторами Мамаева кургана в Волгограде и мемориала «Саласпилс» в Латвии. Однако Машерову нужна была победа, а не просто участие. Поэтому, чтобы избежать конкуренции, комиссия решила представить «Хатынь» в номинации «Архитектура». Правда, и там был серьезный соперник — архитектор Туманян с памятником Ленину в Ереване. Но случилось для того времени невероятное: белорусский проект выиграл у памятника основателю Советского государства. Это было тем более удивительно, что некоторым принимавшим решение о присуждении ленинских премий проект «Хатыни» не нравился сам по себе. Многие категорически выступали против колокольного звона. Некоторые из критиков даже сочли его антикоммунистическим жестом. И это было логично, поскольку колокол во все времена воспринимался как символ христианства. На кладбище по первоначальному замыслу должен был стоять большой крест. Эту задумку отклонили сразу. Колокола получилось отстоять: убедили чиновников, что религия здесь ни при чем и что колокольный звон — это набат памяти, сигнал тревоги. Не воспринималось и воссоздание всего исторического полотна Хатыни: зачем, мол, ставить дом здесь, дом там, проще все собрать рядышком на одной улице и вообще все это чуждо социалистическому реализму.

С произведениями, выдвинутыми на Ленинскую премию, знакомилась министр культуры СССР Екатерина Фурцева. Ее реакция на «Хатынь» была шокирующей:

Тем не менее 1 апреля 1970 года в ходе тайного голосования объединенного пленума из тридцати восьми человек за «Хатынь» проголосовали тридцать шесть[353]. К счастью для Машерова, комиссия не прислушалась к мнению Фурцевой. На открытие пригласили всех руководителей союзных республик. Позже сюда приезжали президент США Ричард Никсон, коммунистические лидеры Кубы Фидель и Рауль Кастро и многие другие.

В последние годы туристическая отрасль в современной Беларуси все больше развивается, и в отсутствие советской идеологии «народная тропа» к мемориальному комплексу не зарастает. К примеру, по итогам 2011 года «Хатынь» вошла в десятку самых посещаемых туристических объектов республики: здесь побывало сто восемьдесят две тысячи человек.

Хатынский мемориал на долгие годы стал визитной карточкой республики. Петру Машерову наверняка приятно было бы сознавать, что и спустя семьдесят лет после трагедии о Хатыни по-прежнему помнят. В этом есть и его заслуга.

Кому-то этот комплекс нравится, кому-то не очень. На многих он производит гнетущее впечатление. Зарубежные посетители отмечают двойственное ощущение: с одной стороны, мемориал — это дань памяти жертвам нацистов, а с другой — образец советской коммунистической пропаганды. Но, побывав в Хатыни, наверняка понимаешь одно: любая война чудовищна, и она должна быть под запретом.

Если создатели Хатынского мемориала преследовали эту цель — они ее достигли.

Желание славы свойственно всем людям. Мы как бы умножаем свое существо, когда можем запечатлеть его в памяти других, считал Шарль де Монтескье. А Публий Корнелий Тацит вторил ему: даже мудрецов жажда славы покидает в самую последнюю очередь. И это действительно так — спорить с философами нет смысла. Только вот из чего такое желание произрастает? Может быть, это просто мечты, юношеские грезы. Или стремление найти себя. Ведь очень часто человеку, чтобы ощутить свою ценность, почувствовать свою исключительность, необходимо признание других. Еще, возможно, желание оттеснить соперников, превзойти окружение. А может, это поиски любви — безусловной и всеобъемлющей, такой, которую по силе можно сравнить лишь с любовью материнской.

Желал ли славы Петр Машеров? Безусловно. И не только для себя лично, но и для возглавляемой им республики. Иначе как объяснить то завидное упорство, с которым он реализовывал свои мечты? Наш герой был целеустремленным человеком. Другое дело, что в силу своего образования, своего видения следовал курсом не всегда оптимальным. Тем не менее системность в работе Машерова — это больше плюс, нежели минус…

По дороге из столицы Беларуси в Национальный аэропорт по трассе Минск — Москва на двадцать первом километре вашему взору непременно откроется высокий курган. На его вершине острыми шпилями пронизывает небо величественная скульптурная композиция. Красиво подсвеченная, она выделяется даже в темное время суток. А появилась она там неспроста.

Именно здесь в начале июля 1944 года во время крупнейшей наступательной операции «Багратион» попала в окружение, в так называемый Минский котел, стапятитысячная группировка гитлеровских войск, и уже 11 июля она была разгромлена. Данное сражение стало одним из решающих шагов на пути освобождения Белоруссии.

Без сомнений, это было символичное место для того, чтобы увековечить подвиг геройски погибших солдат. А еще… рядом проходила московская трасса. Так почему бы лишний раз не напомнить заезжим гостям, что они находятся на территории республики-героя.

Для Машерова местоположение Кургана было очень важным моментом. Забегая вперед, хочу вспомнить курьезный случай. Изначально на месте кровопролитных боев стояла небольшая беседка и скромный памятник. Когда началась отсыпка Кургана Славы, выяснилось, что проезжающим со стороны Москвы из-за поворота он будет плохо виден. На это обратил внимание именно Петр Мироныч. Несмотря на то что был выполнен уже значительный объем работ, Курган решили перенести на противоположную сторону шоссе, где он сейчас и находится[354]. Решения о создании знаковых мемориальных комплексов в честь республики-героя были приняты уже на следующий год (1966) после провальных, с точки зрения руководства Белоруссии, торжеств в честь двадцатилетия победы над немецко-фашисткой Германией. Это указывает на системность и продуманность действий, на наличие определенной цели.

Принимались решения не одномоментно — вероятно, чтобы не вызвать подозрения у Москвы: в феврале — по Хатыни, в июле — по Брестской крепости, в августе — по Кургану Славы. И пусть идея создания этих проектов не всегда принадлежала Петру Машерову, их реализация однозначно его заслуга: у руля республики в то время стоял он.

Очевидно, что, инициируя сооружение Кургана Славы Советской Армии-освободительницы под Минском, Машеров преследовал несколько целей. В этом памятнике через прославление подвига Советской Армии решили прославить и Белорусскую республику. Как вы помните, мой эрудированный читатель, наступательная операция «Багратион» проводилась силами 1, 2, 3-го Белорусских и 1-го Прибалтийского фронтов при участии местных партизан. Она началась 23 июня 1944 года и завершилась 29 августа освобождением Белорусской ССР, части Литовской ССР и Польши.

Задумка по Кургану Славы значительно отличается от задумки по Хатыни. Здесь нет скорбных фигур, как в Хатыни, которые так не понравились министру культуры СССР Екатерине Фурцевой, нет колоколов и прочей чуждой соцреализму атрибутики — только величие, сила и мощь.

30 сентября 1966 года маховик был запущен. На месте, где сейчас возвышается мемориал, заложили памятную плиту и провели митинг. В нем приняли участие не только минчане, но и представители городов-героев. Участники митинга дали наказ грядущим поколениям чтить память героев прошедшей войны и быть патриотами своего Отечества. Текст наказа замуровали в специальной капсуле в основании кургана.

Полномасштабные работы по сооружению Кургана Славы начались только в ноябре 1967 года. Курган насыпался вручную, горсть за горстью. Тысячи людей приезжали сюда и привозили землю из городов-героев, с мест сражений. Когда же людской поток иссяк, пригнали технику.

Общая высота мемориала — семьдесят метров шестьдесят сантиметров. Земляной холм достигает тридцати пяти метров. Его венчает скульптурная композиция из четырех штыков, облицованных титаном, высотой тридцать пять метров шестьдесят сантиметров каждый. Штыки символизируют 1, 2, 3-й Белорусские и 1-й Прибалтийский фронты, освобождавшие Белоруссию. Штыки заключены в кольцо с барельефными изображениями советских воинов и партизан. На внутренней стороне кольца, выполненной в технике мозаики, выбит текст: «Армии Советской, Армии-освободительнице — слава!». Основание обелиска украшают изображения орденов Отечественной войны и Славы. От подножия Кургана, опоясывая его, к монументу ведут две бетонные лестницы — каждая из двухсот сорока одной ступени.

Открытие Кургана Славы состоялось только в 1969 году. Его авторами официально считаются скульпторы А. Бембель и А. Артимович, архитекторы О. Стахович и Л. Мицкевич, инженер В. Лапцевич. Однако некоторые утверждают, что изначально идея создания и даже авторство эскиза этого мемориального комплекса принадлежит Петру Машерову. Так, вспоминая о встречах с Машеровым, известный белорусский скульптор Заир Азгур рассказывал:

Порой, конечно, поражает изворотливость и угодливость некоторых людей. Вот ведь и Заир Исаакович сумел и высокое качество художественного решения отметить, и о народных курганах к месту упомянуть. Петр Машеров наверняка был смущен, искренне смущен. И это смущение не укрылось от наблюдательного еврейского глаза. Там, где Заир Исаакович увидел мастерство и чуть ли не совершенство, был всего лишь примитивный плагиат. Потому-то Петра Мироновича так смутили слова академика и члена-корреспондента Академии художеств СССР, неоднократного лауреата Сталинских премий и так далее и тому подобное. Возможно, Заир Исаакович не знал, что Машерову довелось посетить Францию. Скорее всего, побывал он и в Ватерлоо (территория современной Бельгии) — на месте знаменитой битвы войск объединенной Европы против Наполеона Бонапарта. На подъезде к полю этой эпической битвы издалека виден огромный холм. Он имеет форму конуса, что характерно для рукотворных курганов. Его венчает статуя льва. Этот монумент в память о победе воздвигнут на месте, где был сбит с седла выстрелом из мушкета Виллем II, принц Оранский, — наследник нидерландского престола. Будущий король получил ранение в плечо. Монумент был заказан отцом принца, королем Нидерландов Виллемом I, в 1820-м и завершен в 1826 году. Его высота составляет около сорока метров.

В том, что идея нашего Кургана заимствована в Ватерлоо, нет сомнений. Можно, конечно, утверждать, что толчком для создания Кургана Славы под Минском послужил Мамаев Курган в Волгограде. Сооружение последнего началось в 1959 году (ибо Сталинград стал городом-героем еще в 1945-м), а открыли его 15 октября 1967 года, и Машеров не мог там не присутствовать. Однако Мамаев Курган значительно отличается от белорусского Кургана Славы. Во-первых, Мамаев — естественная возвышенность, наш — насыпной, то есть рукотворный. Во-вторых, на Мамаев Курган перенесли много захоронений со времен ВОВ, у нас же Курган Славы — это символ, а не кладбище, там нет могил. Кроме того, в российский мемориал вложены миллионы рублей. А у нас все предельно просто — насыпная земля и немного бетона и металла. Москва никогда не позволила бы Машерову тратить много средств. Поэтому под Минском и строили аналог кургана в Ватерлоо. И эта точка зрения не голословная. Аргументом в ее пользу служат и воспоминания Натальи Машеровой.

Наталья Петровна в беседе с биографом Машерова С. Антоновичем отметила:

Вот и подтверждение: Машеров точно знал о кургане в Ватерлоо, видел его, если не вживую, то на фото, представлял себе его высоту. Иначе он бы не смог четко поставить задачу.

Задачу, поставленную Машеровым, выполнили. По высоте наш курган — семьдесят метров шестьдесят сантиметров — превосходит своего бельгийского предшественника — сорок метров — почти вдвое. А вот дразнить Москву Машеров не стал: главная скульптурная композиция на Мамаевом Кургане в Волгограде — восемьдесят пять метров — была самой высокой статуей в мире не только в момент постройки, но и на протяжении нескольких десятилетий. И с лестницами, и со ступеньками белорусы тоже переплюнули бельгийцев. У них одна прямая лестница из двухсот двадцати шести ступенек, у нас — две винтовые — двести сорок одна ступенька каждая.

Кстати, если верить старшей дочери Машерова, создатели мемориала настаивали, что построить такие лестницы невозможно, а Петр Миронович лично сделал математические расчеты и убедил их в обратном[357]. Однако, судя по всему, вопрос об авторстве Кургана Славы до сих пор окончательно не решен и по-прежнему волнует многих.

Вот что написал в своих мемуарах бывший председатель Мингорисполкома Василий Шарапов (его книга была опубликована совсем недавно, в 2016 году):

Как утверждают, при минимуме изобразительных средств авторскому коллективу удалось создать в определенном смысле шедевр. Конечно, если это и был шедевр, то только советской коммунистической пропаганды. Но композиция оказалась настолько удачной, что ее начали массово копировать. Практически в каждом районе Беларуси можно найти нечто подобное, правда гораздо меньших масштабов. Похожие курганы есть в Гомеле, Гродно, Полоцке и других белорусских городах, да и не только белорусских. Курган Славы под Минском породил целую волну подражаний среди архитекторов, создававших военные мемориалы по всему СССР.

Наиболее знаменитый соперник минского кургана открыт в Зеленограде под Москвой. Курган Славы неоднократно чеканился на белорусских и российских памятных монетах, на многих медалях. Открытки, конверты, фотоальбомы с его изображением расходились миллионными тиражами. Это один из значимых элементов образа республики-героя, который создавался при активном участии Петра Машерова.

Приграничные города имеют особый статус и особую судьбу. Будучи удаленными от центра страны, периодически они поневоле оказываются в эпицентре истории. Их военно-стратегическое значение нельзя переоценить: они играют роль щита, предохраняющего территорию государства от нападений извне. В случае войны эти города первыми лицом к лицу сталкиваются с врагом и берут на себя основной удар. Их отвоевывают, разграбляют, практически стирают с лица земли. А они вновь и вновь поднимаются из руин, оставаясь верными своей миссии.

Брест, ранее известный как Брест-Литовск, — форпост западных рубежей Беларуси. На своем веку он повидал многое: нашествие монголо-татар, осаду рыцарей Тевтонского ордена, грабеж украинских казаков. Да и от нашего «старшего брата» досталось ему немало. Древний белорусский городок был присоединен к российской империи при Екатерине Второй, в 1796 году. А чуть позже, при ее внуке Николае Первом, россияне уничтожили весь исторический центр города — города, в котором еще со времен Витовта Великого, с 1390 года, действовало городское самоуправление, в котором в 1563 году на деньги Николая Радзивилла Черного напечатали Брестскую Библию, а в 1596-м при активном посредничестве Льва Сапеги приняли Брестскую церковную унию. Снесли все, что рассказывало о его великой истории. Ни городской ратуши, ни брестского замка, ни церкви, где проходил знаменитый церковный собор и была провозглашена церковная уния, современные жители Бреста не увидят уже никогда.

Сооружение российской крепости на месте центра старого города и Брестского замка началось в 1833 году. Первоначально воздвигли временные земляные укрепления, а первый камень в основание крепости заложили 1 июня 1836 года. Основные строительные работы в крепости были завершены к 26 апреля 1842 года. Крепость состояла из цитадели и трех защищавших ее укреплений общей площадью четыре квадратных километра и протяженностью главной крепостной линии около шести с половиной километров. Спустя столетие немецкие войска напали на СССР, и первым на пути был Брест-Литовск. Коммунистическая крепость героически защищалась. Несмотря на то что активная оборона Брестской крепости, по новейшим сведениям, длилась всего неделю, этот проект стал вторым в списке популяризируемых памятников после монумента Победы на Круглой площади в Минске. И, определенно, руку к этому приложил наш герой.

В августе 1955-го — апреле 1959-го именно Петр Машеров был первым секретарем Брестского обкома КПБ. Вероятнее всего, он и предложил Кириллу Мазурову заняться Брестской крепостью как одной из составляющих проекта «Белоруссия — республика-герой». По крайней мере на активной позиции Машерова в этом вопросе настаивают оба его главных биографа: и В. Якутов, и С. Антонович[359]. Как утверждает В. Якутов, более двадцати раз в присутствии Машерова в различных инстанциях обсуждался вопрос создания мемориального комплекса, который должен был стать символом вечной славы советских воинов[360]. Как вы помните, занимая должность первого секретаря ЦК ЛКСМБ, Машеров долгое время жил в нынешнем центре Минска, в районе Круглой площади. В 1954 году на этой площади был установлен монумент Победы — не первый, но главный из памятников героизму белорусов в ВОВ — тридцативосьмиметровый обелиск. Изначально планировали высоту сорок восемь метров, но не успевали с окончанием стройки к очередному юбилею — десятилетию освобождения Белоруссии. Поэтому монумент укоротили, облицевали серым гранитом вместо белого мрамора, а на вершине изобразили орден Победы. На каждой из четырех граней постамента размещены бронзовые горельефы, раскрывающие идею памятника: «9 мая 1945 года», «Слава погибшим героям», «Советская армия в годы Великой Отечественной войны», «Партизаны Белоруссии». Как символ победы у основания обелиска лежит меч, обвитый лавровой бронзовой ветвью. Четыре бронзовых венка вокруг обелиска символизируют четыре фронта, воины которых принимали участие в освобождении Белорусской республики от фашистских захватчиков. Вокруг монумента разбит газон и высажены декоративные голубые ели. В общем, он выполнен в лучших традициях социалистического реализма. Над созданием монумента Победы трудились лучшие белорусские архитекторы (Г. В. Заборский, В. А. Король) и скульпторы (З. И. Азгур, А. О. Бембель, А. К. Глебов, С. И. Селиханов) того времени.

Машерову проект на Круглой площади очень нравился. Для белорусских партийных функционеров это было святое место — как Красная площадь и трибуна Мавзолея в Москве. Здесь принимали парады, сюда привозили важных гостей: и первых лиц Кремля, и иностранные делегации. И тому была причина.

С тех пор как захудалый губернский городишко Минск провозгласили столицей БССР, Круглая площадь играла в нем особую роль. Изначально это место находилось практически на городской окраине. А неподалеку располагался Дом-музей I съезда РСДРП (съезд проходил в Минске в 1898 году). В свое время местные коммунисты решили: раз первый съезд состоялся именно здесь, то есть коммунистическая партия, свершившая величайшую революцию за всю историю человечества, была рождена в Минске, а не в Киеве, Москве или Питере, Минск, да и что мелочиться, в целом республика, имеет право на особый статус в составе СССР.

«Место рождения» коммунистической партии учли уже при создании одного из первых генеральных планов Минска, спланировав в районе дома, где проходил первый съезд РСДРП, Круглую площадь. Ее и определили в качестве нового центра белорусской столицы, а не Верхний город, как было изначально. В этом легко убедиться, если взять карту современного Минска и, установив ножку циркуля на площади Победы, очертить окружность по краям.

Застройка площади началась еще до войны. Первыми возвели два знаменитых полукруглых дома. В войну они частично были разрушены, но после восстановлены. Сгорел при бомбежке и дом-музей РСДРП. Его тоже восстановили и перенесли от реки Свислочь поближе к Круглой площади, где он до сих пор и стоит. Никакой исторической ценности новодел дома-музея не представлял. Но, несмотря на это, его, а соответственно и Круглую площадь, коммунистические руководители посещали. Там побывали Леонид Брежнев, Михаил Горбачев, Фидель Кастро, Хо Ши Мин, Эдвард Герек, Тодар Живков, Морис Торез и многие другие. Заезжали на Круглую площадь и западные лидеры, в том числе два президента США: Ричард Никсон и Билл Клинтон. Для белорусских коммунистов всегда было важно подчеркнуть всему миру, а не только кремлевским бонзам, что Минск был первым.

Естественно, Петру Машерову в подотчетном ему областном Бресте хотелось создать нечто подобное. И лучшего объекта для этих целей, нежели полуразрушенная Брестская крепость, было не найти. Однако путь к Золотой Звезде для Брестской крепости будет очень долгий.

А начиналось все вроде бы просто. В Брестском обкоме, куда в августе 1955 года был назначен первым секретарем Петр Машеров, пылилась стопка писем от родных и близких тех, кто погиб, обороняя Брестскую крепость. При первом же удобном случае Машеров отправился ее осматривать. Крепость была практически полностью разрушена, там же, где что-то сохранилось, располагались воинские части. На Машерова эти руины произвели неизгладимое впечатление. На вопрос, почему героическая оборона Брестской крепости и ее герои незаслуженно позабыты, Машерову ответили, что его предшественник на посту первого секретаря Тихон Киселев не хотел выделять крепость, поскольку многие из ее защитников оказались в плену.

Эта ситуация Машерову была до боли близка. «Ну и что, что попали в плен, я тоже был в плену, но, как видите, получил звание Героя Советского Союза, к тому же руковожу областной партийной организацией!» — наверняка хотелось ему крикнуть. Но он не крикнул и даже не заметил в полголоса. Об этом не принято было говорить.

Безразличие Т. Киселева в этом вопросе вполне объяснимо: он в войне лично не участвовал, в полный рост с врагом не сражался, в атаку не ходил, пулю в грудь не получал, кровью от вражеских ран не истекал. Да и Брест для него наверняка был всего лишь карьерной ступенькой. Скорее всего, К. Мазуров пообещал ему более высокую должность. И вообще, он предпочитал заниматься делом, а все эти красноармейские и партизанские штучки его нисколько не заботили.

По мнению же Машерова, только потому, что некоторые из участников крепости попали в плен, нельзя было отрицать подвиг всех других — тех, кто погиб, защищая крепость.

Уже тогда, в 1955 году, Машеров распорядился создать музей обороны Брестской крепости. Первый зал начал функционировать 23 февраля 1956 года на первом этаже казармы саперного батальона 128-го стрелкового корпуса, где до этого была открыта комната Боевой славы. А через год, как раз накануне годовщины Октябрьской революции, 6 ноября 1956 года, двери для посетителей распахнули все десять залов[361]. Видимо, средств на музей из областного бюджета выделили достаточно. На такие вещи Машеров денег не жалел. Первоначально музей действовал при гарнизонном Доме офицеров. Сотрудники музея собирали материалы об участниках обороны крепости, встречались с ними и вели поиск музейных предметов, организовывали выставки, проводили экскурсии. Но Петру Машерову этого не хватало, ему нужна была масштабность. И он добился своего.

Уже 3 июня 1958 года ЦК КПБ и правительство БССР приняли постановление «О музее обороны Брестской крепости». В нем поручалось Главному управлению по делам архитектуры при Совете Министров БССР разработать генеральный план благоустройства территории Брестской крепости. Так началась мемориализация событий. Однако музей героической обороны Бреста — это еще далеко не мемориальный комплекс «Брестская крепость-герой», который мы знаем сегодня, это только первый шаг к его созданию, тем более что сама крепость получила это высокое звание только 8 мая 1965 года.

В 1959 году, в последний год пребывания Машерова в Бресте, музей был принят в Международную ассоциацию музеев оружия и военной истории. То есть началась его популяризация на международном уровне.

В сентябре того же года, после отъезда Машерова из Бреста в Минск, из Цитадели, расположенной на Центральном острове и северо-восточной части Кобринского укрепления, были выведены воинские части. Вход в крепость стал свободным, без пропусков[362]. Уехав, Машеров продолжал заниматься вопросом увековечения памяти героев Бреста. Он хорошо понимал, что о крепости нужно издавать книги, сочинять песни, снимать фильмы, выпускать радиопередачи, показывать спектакли. О ней должны писать в газетах, говорить на улицах, иначе легенды не получится.

В 1957 году состоялась встреча Петра Машерова с русским советским писателем полковником Сергеем Смирновым, возглавлявшим на тот момент московскую организацию Союза писателей. В этом случае звезды сошлись. Одному нужен был авторитетный российский писатель, потому что Кремль легче завоевать изнутри, а другой нуждался в теме. И Машеров подарил Смирнову тему, которую тот успешно эксплуатировал всю свою последующую жизнь.

В том же 1957-м году вышла первая книга С. Смирнова «Крепость на границе», в 1958 году она была переиздана на белорусском языке, а в 1964 году — под названием «Брестская крепость». Благодарный автор отправил своему активному вдохновителю свежий экземпляр книги с автографом:

По свежим следам, в 1964-м году, за эту книгу писатель был удостоен Ленинской премии и награжден орденом Ленина. В свое время на многих театральных сценах СССР ставилась пьеса данного автора «Крепость над Бугом». Фактически именно Сергей Смирнов с подачи Петра Машерова своими публикациями подготовил почву для присуждения Брестской крепости звания «Крепость-герой». Он первый широко осветил героическую эпопею обороны Брестской крепости. Передачи на радио и телевидении, которые писатель вел на протяжении нескольких лет, породили массовое патриотическое движение по розыску неизвестных героев. Смирнов получил от своих зрителей и слушателей более миллиона писем.

Не менее важна и еще одна тема, которую озвучил С. Смирнов. И, без сомнений, тоже не без участия Машерова, потому что именно для него она была очень личной и болезненной. Писатель в своей книге публично поставил под сомнение утвердившуюся в СССР презумпцию виновности военнопленных. Сергей Смирнов первым в СССР отважился двинуться через это минное поле, встав на защиту доброго имени солдат, в силу обстоятельств оказавшихся в годы войны в плену и позднее осужденных за это. Работая над реабилитацией рядовых солдат, Сергей Смирнов вольно или невольно внес в свою лепту и в реабилитацию Петра Машерова.

Одновременно в Белоруссии велась кропотливая работа по сбору воспоминаний участников обороны Брестской крепости.

В 1960 году в печать был сдан сборник воспоминаний «Героическая оборона». Книга вышла на русском языке тиражом сто тысяч. Второе ее издание, расширенное и дополненное, было выпущено в 1963 году, и снова стотысячным тиражом[364] — Машеров привык действовать глобально. Тем временем научные сотрудники музея разработали тематический план создания экспозиции в девяти залах. На 1 января 1961 года в фондах музея насчитывалось уже восемь тысяч сто восемь экспонатов.

Одним из знаменательных событий 1961 года стало двадцатилетие героической обороны цитадели над Бугом. Этому событию тоже придали всесоюзную значимость. В частности, организовали первую встречу защитников Брестской крепости, на которую приехали более ста оставшихся в живых воинов гарнизона 1941 года, члены их семей, родные погибших.

25 июня 1961 года провели митинг, посвященный этой памятной дате, установили закладной гранитный камень на месте будущего монумента, торжественно открыли новую экспозицию музея. Экспозиционная площадь увеличилась в два с половиной раза и составила тысячу квадратных метров… На первом этаже выставили портреты защитников крепости, картины и эскизы, выполненные художником П. С. Дурчиным. В этот же день у Восточного форта заложили Парк героев Бреста.

А с 1963 года музей обороны и Брестская крепость были включены в маршрут Всесоюзного общества «Интурист».

28 мая 1964 года писатель С. Смирнов передал весь свой архив, который собирал в течение десяти лет, музею.

Каждый из вышеназванных фактов выступал своего рода информационным поводом. Кирпич за кирпичом складывал Петр Машеров стену славы Брестской крепости.

За исключительные заслуги защитников Брестской крепости перед Родиной и в ознаменование двадцатилетия Победы советского народа в Великой Отечественной войне Президиум Верховного Совета СССР Указом от 8 мая 1965 года присвоил Брестской крепости почетное звание «Крепость-герой» с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда». Тем временем ЦК КПБ постановлением «О праздновании 20-летия освобождения Советской Белоруссии» одобрил идею постройки памятника в Брестской крепости на средства, собранные для этих целей народом. В сбербанке был открыт специальный счет. Перечислить денежные средства обязали все предприятия Белоруссии. Вне сомнений, здесь видна рука Машерова, как и в случае с отсыпкой Кургана Славы под Минском.

Затем правительство БССР постановлением от 23 июля 1966 года № 295 утвердило творческую группу и поручило ей работу над проектом памятника защитникам крепости. В эту группу вошли лучшие белорусские мастера: народный архитектор СССР, лауреат Государственной премии БССР архитектор-художник В. А. Король, народный художник БССР, лауреат Государственной премии скульптор А. О. Бембель, лауреат Ленинской премии и премии Ленинского комсомола Белоруссии, архитектор В. П. Занкович, лауреат Государственной премии БССР художник-архитектор Г. В. Сысоев, скульптор В. Д. Бобыль, архитектор-художник В. М. Волчек, лауреат Государственной премии БССР архитектор О. А. Стахович и многие другие.

Возглавил творческий коллектив лауреат Ленинской и двух Государственных премий СССР, народный художник СССР скульптор А. П. Кибальников. Именно ему принадлежала главная идея мемориала. В течение 1967–1969 годов было разработано окончательное решение всего мемориального комплекса, выполнены модели и рабочие чертежи всех сооружений комплекса и его благоустройства.

Сформировав общую идею ансамбля, изготовив эскизы и модели главных элементов, создали генеральный план. По замыслу А. П. Кибальникова, единый архитектурно-художественный ансамбль мемориала, увековечивающего «легендарную быль о героях Брестской крепости», представлял собой руины старой крепости, места боев, монументальные скульптурные композиции.

В качестве основных строительных материалов А. П. Кибальников предпочел наиболее прочные. Это были бетон и железобетон, естественный камень — серый, красный гранит, лабрадорит; для облицовки обелиска — титановая сталь. Ибо строили на века.

Проект А. П. Кибальникова у очень многих вызывает противоречивые чувства. Особенно удивительна оценка одного из главных апологетов Петра Машерова писателя С. Антоновича:

В мае 1968 года началась подготовка к строительству. В октябре 1969-го проект мемориала был принят в реализацию.

За время проведения земляных работ в ходе строительства мемориала нашли более тысячи музейных предметов, останки погибших.

18 сентября 1971 года под гранитные трехъярусные плиты мемориала были перезахоронены останки восьмисот двадцати трех человек, сложивших голову при обороне крепости в июне — июле 1941 года (часть из них перенесли с гарнизонного кладбища — захоронения 1945–1969 годов). Двести одно имя вынесли на плиты мемориала, остальных похоронили как неизвестных.

25 сентября 1971 года был открыт мемориальный комплекс «Брестская крепость-герой». На открытии присутствовало более шестисот ветеранов Брестского гарнизона 1941 года. Вечный огонь по праву зажег Петр Машеров[366]. Приехал и писатель Сергей Смирнов, который популяризировал подвиг брестчан не меньше, чем Машеров. Таким образом, многолетняя и кропотливая работа, взявшая старт в 1956 году, завершилась. Мечта Машерова сделать Брестскую крепость одним из символов Белоруссии сбылась. И это как нельзя лучше подтверждают слова знаменитого Константина Симонова:

И все же ложка дегтя присутствует и в этом проекте. Одних увековечивали, других навеки предавали забвению. Ибо на месте Вечного огня когда-то был монастырь иезуитов, нынешняя церковь построена на фундаменте костела августинов, где до 1837 года хранилась чудотворная икона Матери Божьей Брестской, а там, где установлен памятник «Жажда», стояла церковь Святого Николая, в которой была подписана Брестская уния в 1596 году…

Вы уже поняли, мой наблюдательный читатель, что я люблю цитировать. Простите мне эту слабость, не могу удержаться и сейчас. Еще в прошлом веке поэт-песенник Николай Добронравов написал:

А неизвестный автор довольно справедливо подметил:

И тут нечего возразить. Нередко в погоне за мнимыми благами мы девальвируем истинные ценности. Любовь, доброта, дружба, храбрость, благородство, великодушие, альтруизм, честность — не это ли действительно важно? Но нет, часто мы выбираем устроенность, власть, достаток. И не имеет значения, чем придется откупаться, что нужно будет принести в жертву. Пусть даже человеческую жизнь — ведь это всего лишь крохотная песчинка мироздания, ма-а-а-ленькая клеточка огромного организма. А на кону — личное благосостояние, и им пожертвовать никак нельзя. Это ли не апокалипсис, взрыв в сознании, переворачивающий все с ног на голову? Но этот сложный вопрос мы, пожалуй, отдадим на откуп психологам, а сами перейдем к другому взрыву, прозвучавшему в 1972 году на всю страну.

Если один из биографов Петра Машерова практически ни слова не сказал о взрыве на минском радиозаводе в своей книге, то другой уделил ему достаточно внимания[368]. Надо отдать должное Славомиру Антоновичу, он изучил все основательно. Даже ознакомился с материалами уголовного дела, которое хранится в московских архивах. Большую часть фактического материала для этой главы ваш покорный слуга позаимствовал из его книги. Однако, сразу оговорюсь, в некоторых оценках тех событий мы существенно разошлись. Злополучный взрыв произошел примерно в 19.35–19.37 по московскому времени 10 марта 1972 года — тогда Белоруссия жила «по Москве». На тот момент Минский радиозавод был одним из флагманов белорусской промышленности. Его основную продукцию — телевизоры «Горизонт» и радиоприемники «Океан» — хорошо знали в СССР, странах социалистического лагеря. А со временем ее стали экспортировать и в дальнее зарубежье. В лучшие времена число стран-импортеров продукции этого завода достигало почти двух десятков. Среди них Великобритания, Франция, Испания и другие.

Минский радиозавод — один из лидеров радиоэлектронной промышленности — был своего рода гордостью Петра Машерова. С 1968 года завод носил громкое имя пятидесятилетия БССР и Компартии Белоруссии. Такие имена давали только лучшим из лучших. Сюда приезжали перенимать опыт с других отраслевых предприятий СССР. А тут на тебе… взрыв.

Масштаб произошедшей трагедии был настолько внушительным, что на следующий день все центральные газеты СССР опубликовали сообщение об аварии в цехе футляров Минского радиозавода. Сообщение было скупым, всего лишь несколько строк (впрочем, об аварии на ЧАЭС в 1986 году тоже не распространялись). Зато судебное дело по факту взрыва насчитывало девяносто семь томов.

Весть о взрыве застала Петра Машерова в подмосковном санатории в Барвихе. Он был в отпуске и отдыхал там вместе с женой[369]. Некоторые уговаривали Машерова не лететь в Минск. Пытались убедить, что и без него справятся. Возможно, покой первого лица был для них превыше всего, а может, это были попытки подставить его. Однако Машеров чувствовал: нужно срочно возвращаться. И чутье его опять не подвело.

На заводе погибли люди, судя по всему, много людей. Информация поначалу была неточной и противоречивой. Кроме того, радиозавод курировало союзное министерство обороны, поэтому «взрывной волной» могло снести не только директора радиозавода, председателя Мингорисполкома, но и первого секретаря ЦК КПБ. Петр Машеров очень хорошо это понимал. Кресло под ним зашаталось, и он решил сыграть на опережение. Чтобы быть во всеоружии, нужно первым узнать все подробности и возможные причины случившегося. Для этого необходимо своими глазами увидеть место происшествия, уточнить число жертв. В любом случае наш герой не мог оставаться в стороне. Он прервал отпуск и немедленно вылетел в Минск.

Бывшему председателю Мингорисполкома, а на момент взрыва первому секретарю Минского горкома партии Василию Шарапову об аварии сообщили по телефону. Звонивший с трудом сдерживал волнение: «На радиозаводе, в цехе футляров, взрыв. Есть человеческие жертвы. И, похоже, немалые. Точных сведений нет, поскольку люди находятся под завалами обрушившейся кровли. Все меры, необходимые в таких случаях, приняты»[370]. Прибыв на место трагедии, Василий Шарапов увидел шокирующую картину. Железобетонные перекрытия цеха футляров сложились как карточный домик. Под завалами находились люди. Часть из них, возможно, была мертва, часть ранена. Слышались стоны. Цех не горел — огня Шарапов не видел, — но всю территорию окутывал дым с характерным едким привкусом.

В три часа ночи 11 марта 1972 года после осмотра места происшествия было проведено заседание Бюро ЦК КПБ. Председательствовал на нем, как и положено, первый секретарь ЦК КПБ Петр Машеров. Если в критической ситуации отдать вожжи управления в чужие руки, есть риск навсегда их потерять. По результатам заседания в ЦК КПСС отправили шифрограмму, а также утвердили текст того самого сообщения для прессы:

Уже утром 11 марта контроль над ситуацией в Минске взяла в свои руки Москва.

А по Минску ползли слухи — один чудовищнее другого. Народная фантазия не имела границ. Говорили, что цех взорвали намеренно, что это дело рук шпионов. Видно, еще не забылись сталинские времена. Были и приверженцы сионистского заговора. Высказывались предположения, что следует ожидать новых диверсий. Кстати, 1972 год на трагедии, аварии и другие ЧП был на редкость «богатым»: взорвалась газонаполнительная станция, произошли взрывы на нефтеперерабатывающем заводе в Новополоцке, на железнодорожном узле в Бресте.

В тот же день, 11 марта, в Минск прилетела специальная союзная комиссия. Ее возглавлял Дмитрий Федорович Устинов. Не могу назвать его злейшим врагом Петра Машерова, но и друзьями они явно не были. В тот момент Устинов был кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС, секретарем ЦК КПСС, курировал вопросы оборонной промышленности. При Сталине он был народным комиссаром и министром вооружения СССР (1941–1953), а затем возглавлял министерство оборонной промышленности СССР (1953–1957). Позже Дмитрий Федорович станет министром обороны СССР. На момент аварии он был в числе ближайших друзей Леонида Брежнева, и без его участия не принималось ни одно сколь-нибудь важное решение в стране.

После осмотра места взрыва Устинов потребовал собрать партийный актив Минска, руководителей министерств и ведомств. Машеров понял: предстоит публичная порка. Иначе зачем Устинову потребовалась массовка? Только для того, чтобы показать, кто в доме хозяин. Дмитрий Устинов как представитель Москвы выступил перед собравшимися, рассказал о случившемся, а также сообщил, что с ним приехала специальная комиссия для расследования причин аварии.

После него на правах хозяина на трибуну поднялся Петр Машеров. Однако едва он заговорил о возможных причинах аварии, Устинов раздраженно прервал его: «Сядьте!!! Без вас комиссия разберется!»[372] Со слов очевидцев, Машеров стушевался, несколько раз извинился и с опущенными глазами занял свое место в президиуме. Его публично, на глазах у подчиненных, унизили. А он повел себя как последний трус. Реакция зала на происходящее была соответствующей — шок. Многие растерялись, лица присутствующих выражали недоумение. Такое отношение Москва к Минску демонстрировала впервые. В то же время не будь Устинов уверен в своих полномочиях — он повел бы себя иначе.

Как указывают очевидцы, которые присутствовали при телефонных переговорах между Минском и Москвой, докладывая ситуацию, Устинов обращался к Брежневу на ты, как равный с равным. Они были практически ровесниками, с разницей в возрасте год-полтора. Машеров же, будучи лет на десять-одиннадцать моложе, не мог себе такого позволить и всегда соблюдал принцип «подчиненный — начальник». В определенном смысле они были людьми разных поколений и конечно же разного политического статуса и веса.

12 марта в печати появилось сообщение от ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР об этой аварии. В нем говорилось о многочисленных человеческих жертвах. Выражалось глубокое соболезнование семьям и родным погибших и пострадавших.

Спасательные работы не прекращались несколько суток. Антонович подробно описывает в своей книге ужасающий масштаб трагедии[373]. Эксперты оценили силу взрыва в семьсот — тысячу килограммов в тротиловом эквиваленте. Это соответствовало взрыву двухсот восьмидесяти — четырехсот килограммов мелкодисперсной пыли, которая образовывалась при шлифовке и полировке радио- и телевизионных футляров.

Участки монтажа, шлифовки и полировки футляров, где размещались пять технологических линий, были разрушены, завалены железобетонными плитами перекрытий, технологическим оборудованием. Кое-где тлели упаковки от футляров. Была разрушена кирпичная стена протяженностью сто метров, повреждены и вывернуты двери, окна в прилегающих зданиях, комнатах и бытовках. Из-под завалов вытаскивали трупы. Десятками. Их укладывали неподалеку. От многих почти ничего не осталось.

В результате аварии, как утверждает С. Антонович, погибло более ста человек, двести пятьдесят были ранены[374]. Всего в цехе работало тысяча девятьсот человек. Из них абсолютное большинство (девяносто девять процентов) — женщины. Цех эксплуатировали по полной — в три смены. Некоторые тела, когда их откопали, были в ледяном панцире. Дело в том, что после взрыва примчались пожарные машины (происшествие такого масштаба случилось впервые, и никто не знал, что делать), и, хотя огня не было, на всякий случай пожарники поливали разрушенное здание из брандспойтов ледяной водой. А на улице стоял мороз — минус двенадцать по Цельсию. Возможно, некоторым это стоило жизни. Как рассказывает Василий Шарапов, он постоянно находился рядом с Дмитрием Устиновым. Они вместе обследовали вдоль и поперек здание соседнего корпуса. И, кроме дохлой крысы, ничего компрометирующего не нашли. Похоже, поиски компромата проводились в рамках подозрения о диверсии.

Василий Шарапов в своей книге приводит такие данные о количестве погибших:

Сейчас в публикациях часто мелькают другие цифры. Одни называют сто двадцать погибших, другие сто сорок. Бывший начальник цеха футляров Николай Хомив, например, утверждает, что с учетом умерших в больнице число жертв составило сто шесть человек[376]. Судя по всему, нервы у членов правительственной комиссии были напряжены до предела. Когда Дмитрий Устинов увидел десятки трупов, он невольно схватился за сердце (кстати, ему в то время шел шестьдесят четвертый год).

С серым лицом и страшно осунувшийся, ходил по обвалившимся балкам Петр Машеров. Он сильно переживал. Поздно вечером лично отвозил в гостиницу Устинова, а сам возвращался.

Он приглашал начальника цеха Николая Хомива вместе пройтись в очередной раз по территории завода. В одном месте, вдоль траншей, Машеров увидел оголенный участок кабеля. Часто задерживался здесь, высказывал мнение, что, возможно, это и явилось причиной взрыва.

Петр Машеров тщательно изучал все технологические и проектные тонкости, состояние проводов, кабеля, арматуры, механизмов и даже их назначение. В техническом тоннеле, соединявшем цехи пластмасс футляров, внимательно осматривал перевернутые вентиляторы, разрушенные воздуховоды и трубопроводы теплоцентрали, на которые обрушились плиты перекрытия.

Машеров был твердо убежден, что вины руководителей радиозавода тут нет, что грубейшие ошибки допущены проектировщиками. Ему очень хотелось верить, что случилось нечто непредвиденное. Как-то, в очередной раз приехав на радиозавод в одну из этих тревожных ночей, он сказал Николаю Хомиву: «Пойдем, Николай Иванович, еще раз заглянем в тоннели. Там же до войны были разные военные склады, может, война еще раз „отозвалась“?»[377] Тем не менее Николай Хомив был уверен, что все дело в несовершенной системе очистки от пыли. Он показал следственной комиссии письма, которые отправлял проектировщикам в Ленинград, и их отписки. С этой версией был согласен и академик из Москвы, крупный специалист в области взрывного дела, которого в срочном порядке вызвали в Минск. Он подтвердил: взорвалась пыль, образующаяся при шлифовке футляров. Существующая система очистки оказалась неэффективной, и трагедия была практически неизбежной[378]. Концентрация взрывоопасной пыли, находящейся во взвешенном состоянии в день взрыва, превышала допустимые нормы в тринадцать раз[379]. Для того чтобы произошел взрыв, не требовалось даже искры, эта пыль при определенной температуре самовозгоралась. Вместе с тем прорабатывали и версию о теракте, хотя это представлялось маловероятным.

А Петр Машеров ежедневно активно пытался найти иные причины взрыва. Думаю, им руководили личные интересы. Прежде всего он стремился отвести обвинение от руководства радиозавода, а следовательно, от себя самого. Он даже мысли не допускал о том, что дело не в «наследии войны», не в ошибках проектировщиков, не в технологиях и оборудовании, а в сложившейся в стране системе управления.

А ведь, на мой взгляд, Николай Хомив с головой выдал себя, когда предъявил переписку с проектировщиками. Допускаю, что проектировщики виновны в том, что предусмотрели в проекте монтаж вентиляционного оборудования, которое не выполняло своих функций. Но ведь он знал об этом и не мог не понимать, что эксплуатировать цех нельзя. Однако преступно продолжал работать в нем. План был превыше всего. На завод поступало множество заказов, цехи производственного объединения «Горизонт» были перегружены. В погоне за показателями, премиями, орденами и медалями вопросы безопасности отошли на второй план.

Тем более такое отношение было преступным, что раз за разом, пусть и локально, возгорания в цехе футляров случались. Главный энергетик завода С. Замойский как-то доложил директору Л. Г. Захаренко, что плохо работают фильтры по очистке пыли. «Не лезьте вы в эту „химию“, заканчивайте скорее монтажные работы», — таков был ответ руководителя предприятия. В то же время сам Захаренко дважды обращался в министерство с требованием остановить цех. Но его пыл быстро охлаждали: «Положишь на стол партбилет, если остановишь!» И, к сожалению, членство в партии оказалось приоритетнее безопасности людей.

Во временный кабинет, где размещалась правительственная комиссия, постоянно поступала оперативная информация о результатах расследования. Устинов многое трактовал по-своему. Когда генеральный директор радиозавода в чем-то не согласился с ним, тот пригрозил тюрьмой — и Захаренко, и Хомиву.

Машеров (он присутствовал там, хоть и не входил в состав комиссии) очень разволновался. Он попытался как-то сгладить ситуацию. В этот момент полковник КГБ доложил о слухах, которые поползли по городу. В тот же день Устинов снова позвонил Брежневу: «Леня, по городу пошли всякие слухи, что это спланированная диверсия, вредительство. Нужно несколько человек посадить в тюрьму, чтобы снять разговоры. Как ты считаешь?»

Через семь дней после аварии заключили под стражу генерального директора радиозавода Л. Г. Захаренко, главного инженера радиозавода М. Я. Куцера, директора Ленинградского проектного института В. В. Никитина, главного инженера проекта М. Е. Деменкова, главного специалиста института Т. В. Германовича. Их посадили в «американку» — это тюрьма КГБ. Еще с шести взяли подписку о невыезде.

30 марта состоялось заседание Политбюро ЦК КПСС, на котором в том числе поднимался вопрос трагедии в Минске. Ближе к ночи, в 21.00, в зал вызвали генерального директора радиозавода и директора проектного института. Их этапировали в Москву из Минска сотрудники КГБ.

На Политбюро докладывал Д. Устинов. Изначально он хотел всю вину возложить на заводчан, поскольку, по его мнению, они неверно эксплуатировали оборудование. Но ему возразил генеральный прокурор. Потом выступил П. Машеров. Он попытался отклонить обвинение в адрес руководства радиозавода. Однако его позицию в расчет не приняли. Тем не менее, как утверждает С. Антонович, Машеров настоял, чтобы судебное разбирательство проводилось в Минске. Но! По закону оно и должно было проходить по месту происшествия. Так что, в чем тут особая заслуга Машерова, не совсем понятно.

Генеральный директор радиозавода свою вину не признал, упрекнул Устинова, что тот обвинил их в трагедии безосновательно. В итоге за преступно-халатное отношение к своим должностным обязанностям, приведшее к тяжелым последствиям, директоров Минского радиозавода и Ленинградского проектного института, а также начальника цеха футляров сняли с работы и исключили из партии. Подобным образом поступили и с председателем заводского комитета профсоюзов радиозавода Ю. В. Иродовым. К партийной ответственности был привлечен ряд других партийных и хозяйственных деятелей более мелкого масштаба. Из членов партии исключили также главного инженера радиозавода М. Я. Куцера. Секретарю парткома радиозавода А. С. Устикову объявили строгий выговор за отсутствие надлежащего контроля и требовательности к руководству завода. Председателя Минского обкома профсоюзов рабочих радио- и электронной промышленности А. А. Андреева освободили от занимаемой должности, кроме того, ему объявили строгий выговор с занесением в учетную карточку. За недостатки в работе первому секретарю Центрального райкома партии города Минска Г. Г. Ершову объявили строгий выговор, второму секретарю Минского горкома партии В. А. Лепешкину — выговор. Аналогичные меры были приняты и в отношении целого ряда сотрудников Ленинградского проектного института, многих из них исключили из партии.

Прозвучало и предложение исключить из партии первого секретаря Минского горкома партии Василия Шарапова. Однако его отстоял Александр Аксенов, второй секретарь ЦК КПБ. Видимо, Машерову в этот раз было неловко выступать в роли адвоката. Однако уже через полтора месяца Шарапова переведут на должность начальника Главного управления шоссейных дорог при Совете Министров БССР (многие оценивали такой перевод как наказание). А позже он станет министром строительства и эксплуатации автомобильных дорог БССР.

К рассмотрению уголовного дела по факту взрыва на Минском радиозаводе в суде приступили 2 июня 1972 года. Судебная коллегия Верховного Суда СССР, разбирая это дело, исходила из характера и степени вины каждого, принимала во внимание как отягчающие, так и смягчающие обстоятельства: учитывался возраст подсудимых, наличие несовершеннолетних детей и правительственных наград (а награды были почти у всех, включая Л. Г. Захаренко и Н. И. Хомива). В зависимости от обстоятельств виновных приговорили к тюремному заключению от года до трех лет[380]. При таком масштабе трагедии — смешные сроки. Для рабочих и служащих, пострадавших от аварии на радиозаводе, по решению ЦК КПБ и Совета Министров БССР от 14 марта 1972 года было организовано лечение. А после их отправили на отдых в санаторий, который размещался в замке Радзивиллов в Несвиже.

Председателем городской комиссии по оказанию помощи семьям пострадавших был назначен заместитель председателя Мингорисполкома В. Л. Павлюкевич. Машеров распорядился, чтобы все расходы на организацию похорон отнесли на счет государства, чтобы действовали без оглядки, не боясь упреков, что разбазариваются бюджетные деньги; просил позаботиться о сиротах — люди не должны оставаться одни в беде.

Как-то в три часа ночи в кабинет к Павлюкевичу робко вошли мальчик и девочка: «Дяденька, говорят, что вы тут главный. Ответьте, пожалуйста, где наши папа и мама? Они не вернулись с работы…» Его сердце обливалось кровью, в горле стоял ком — ответа на простой детский вопрос не нашлось…

«А что же Петр Машеров, какое наказание понес он?» — наверняка спросите вы, мой любознательный читатель. Все просто. Петру Мироновичу на уровне Политбюро ЦК КПСС указали на низкий контроль над работой предприятия и поручили рассмотреть на бюро ЦК КПБ факт взрыва в цехе, привлечь к ответственности виновных.

С поставленной задачей Машеров справился мастерски. Постановление ЦК КПБ от 4 апреля 1972 года, посвященное этому вопросу, содержало двадцать восемь (!) пунктов. Задачи были поставлены всем: и кому нужно, и кому не очень. К ответственности в итоге привлекли десятки человек, в основном мелкого и среднего звена, в том числе ни в чем не повинных.

Главные виновники тоже не сильно пострадали. Как указывает Василий Шарапов, Машеров сделал все для того, чтобы тюрьма не отразилась ни на их дальнейшей судьбе, ни на их семьях.

А через полгода осужденные заводчане попали под амнистию в связи с пятидесятилетием образования СССР и их выпустили на свободу. Машеров, узнав об этом, пригласил их к себе, помог с трудоустройством и не только[381]. Например, с Николая Хомива вскоре сняли судимость, восстановили в партии. Словом, реабилитировали по жизни. Впоследствии бывший начальник цеха футляров возглавил крупное предприятие — фабрику цветной печати и работал там до выхода на пенсию[382].

И снова я хочу вернуться к вопросу: а что наш герой? Машеров не был бы Машеровым, если бы не попытался ответить Устинову. Он не мог это сделать лично, но предпринял попытку публично ответить на оплеуху Дмитрия Федоровича.

Крупнейший еженедельник СССР «Литературная газета» подготовил завизированый Машеровым материал о взрыве на Минском радиозаводе, в котором более-менее объективно раскрывалась информация о взрыве. Однако Главлит его не пропустил. Против публикации выступил Устинов. Он считал, что подобные статьи подрывают авторитет оборонной промышленности. На реплику главного редактора «Литературки» Александра Чаковского о том, что Машеров считает иначе, Устинов проворчал: «Вот пусть и печатает вашу статью у себя в Белоруссии!«[383] После этой трагедии авторитет Машерова в глазах московских правителей пошатнулся. Подорван он был и среди жителей Белоруссии, ибо на вопрос тех детей, которые зашли в кабинет председателя городской комиссии по оказанию помощи пострадавшим, Машерову тоже нечего было ответить. И судьбой того мальчишки и той девчонки, которые в том числе по его вине, пусть и косвенной, остались без родителей, он никогда не интересовался. Петр Машеров играл в другие игры, у него были иные заботы.

Время стрессов и страстей мчится все быстрей…

На сегодня Беларусь, наверное, одна из самых энциклопедических стран. Каких только энциклопедий у нас нет! Со времен Дени Дидро цивилизованным принято считать только тот народ, у которого есть своя национальная энциклопедия. Эти слова можно было бы взять эпиграфом к данной главе. Но я не стал этого делать и вот почему. На мой взгляд, белорусов задолго до 1975 года, когда вышел в свет двенадцатый, последний, том первой белоруской энциклопедии, можно было причислить к цивилизованным народам. Ибо задолго до ее появления Франциск Скорина из славного города Полоцка за собственные деньги издал в чешской Праге двадцать четыре книги Библии, переведенной им на старобелорусский язык (первая из них вышла в 1517 году). Он сделал это на восемь лет раньше англичан, на тридцать четыре года раньше поляков, на триста лет раньше русских. Да что говорить, он опередил немецкий перевод, сделанный самим Мартином Лютером! Это была вторая Библия в мире, переведенная на славянский язык. А в 1588 году подканцлер Лев Сапега издал, опять же на собственные средства, Третий Литовский Статут, который содержал основные законы средневекового белорусско-литовского государства. И тоже на родном старобелорусском языке. Статут применялся на белорусской территории более двухсот пятидесяти лет. Его действие окончательно отменил российский император Николай Первый только в 1840 году. Третья общенациональная книга, которой мы, без сомнений, можем гордиться, — многотомное исследование ректора Варшавского императорского университета Евфимия Карского «Белорусы». Оно было издано в трех томах в пяти книгах в период с 1903-го по 1922-й, переиздано полностью в Москве в 1955–1956 годах, а затем в Минске в 2005–2007-м. Вот это и есть три кита, на которых должно базироваться самосознание белорусов как нации.

Однако не поспоришь и с тем фактом, что первая белорусская энциклопедия (Беларуская савецкая энцыклапедыя), состоящая из двенадцати томов, вышла (1969–1975) именно во времена правления Петра Машерова. Между принятием решения о ее создании и выходом первого тома Библии на национальном языке прошло ровно четыреста пятьдесят лет.

Справедливости ради надо отметить, что мысль об издании первой национальной энциклопедии была озвучена еще в середине 1930-х годов. В частности, был задекларирован выпуск десятитомника энциклопедии с общим количеством терминов сорок пять тысяч. Главным редактором энциклопедии был назначен президент Академии наук БССР Иван Сурта. Первый том был сдан в набор и начал печататься с 15 апреля 1936 года. В книжные магазины он должен был поступить к 19-й годовщине Великой Октябрьской революции. Однако этого не случилось[384]. Год, с которого начала действовать Главная редакция Белорусской советской энциклопедии (1967), — год девятисотлетия Минска, нынешней столицы страны. Чем не повод, чтобы вспомнить о своей тысячелетней истории. Однако не только эта круглая дата подтолкнула к изданию национальной энциклопедии.

Безусловно, Машеров имел к этому непосредственное отношение. Но главным инициатором выступал белорусский поэт Петрусь Бровка. На него указывают как минимум два мемуариста: Алесь Петрашкевич и Аркадий Толстик[385]. Он всегда был в чести у руководства, никогда не шел против власти, в общем, держал нос по ветру. Петрусь Бровка удостоился двух Сталинских премий — в 1947-м и 1951-м, Ленинской премии — в 1962 году, в том же году получил звание народного поэта БССР, а в 1966-м стал академиком АН БССР. Более того, еще при жизни ему удалось «забронзоветь». И неудивительно. Бровка умел писать то, что от него хотели слышать. Например, при каждом удобном случае, по поводу и без, он посвящал стихи Машерову:

Или

У других поэтов это его верноподданичество порой ничего, кроме смеха и презрения, не вызывало. Столь откровенное холуйство и угодничество не могло восприниматься иначе. Да и среди простого народа почитателей поэзии П. Бровки было немного. Помню четверостишие, ставшее белорусской народной частушкой:

Авторство этой по-настоящему злой эпиграммы приписывают другому белорусскому народному поэту — Рыгору Бородулину.

Конечно, у Петруся Бровки случались удачи. Взять, например, его знаменитую «Александрыну», ставшую песней, которая обессмертила и поэта, и ее исполнителей — ансамбль «Песняры». Кстати, в репертуаре знаменитого коллектива под руководством Владимира Мулявина «Александрына» далеко не единственная песня на стихи этого автора.

Думаю, Петрусь Бровка не обманывался насчет своего авторитета среди поэтов и народа. А издание национальной энциклопедии было лучшим способом исправить существующее положение. Тем более что его друг по писательскому цеху поэт Николай Бажан возглавлял аналогичное издание в соседней Украине.

Да, и тут украинцы опередили белорусов. Свою семнадцатитомную энциклопедию украинцы выпустили в 1957–1965 годах. Это была вторая энциклопедия в СССР после Большой советской, изданной в шестидесяти пяти томах на русском языке. Первый вариант этого многотомного издания вышел в свет в 1926–1947 годах. Белорусам предстояло побороться за третью ступень пьедестала. Возможно, именно благодаря этому аргументу Петрусю Бровке удалось заручиться поддержкой Петра Машерова в данном вопросе.

Машеров идеей сразу загорелся. Он прекрасно понимал, что собственная национальная энциклопедия — вопрос престижа для него самого, для возглавляемой им республики и для белорусского народа. В конце концов, БССР наравне с СССР и УССР считалась учредителем ООН. Украинцы уже показали миру, что они равные среди равных в числе цивилизованных народов, вручив Библиотеке ООН свою национальную энциклопедию. А белорусы свою, образно говоря, хранили еще в чернильнице[387]. Машеров не мог себе позволить в чем-то отстать от Украины. И это вынуждало его действовать, причем решительно. Как и то, что в других республиках над этим вопросом тоже задумались. Решение собрать Главную редакцию белорусской советской энциклопедии было принято в самом конце 1966 года, точнее 24 декабря[388]. А 1 января 1967 года она была создана при Академии наук БССР на правах научно-исследовательской организации[389]. Главным редактором назначили Петруся Бровку. Долго искали кандидатуру ответственного секретаря. В первую очередь эту должность предложили сотруднику идеологического отдела ЦК КПБ Аркадию Толстику. Однако он отказался. По его мнению, это было скучное занятие, ему же нравилась живая работа[390]. А вот Алесь Петрашкевич, заведующий сектором ЦК КПБ и по совместительству белорусский драматург, к тому же юрист по образованию со степенью кандидата исторических наук, дал согласие. Взяли еще женщину-бухгалтера[391]. Поначалу так втроем и сидели в небольшой комнате. Бухгалтер, академик-ледокол, как сам себя называл Петрусь Бровка, и начальник штаба Алесь Петрашкевич, в функции которого входило организовывать, подыскивать, изыскивать, контролировать и так далее. Далеко не все, в том числе внутри самой Академии наук, приняли на «ура» создание Главной редакции во главе с Петрусем Бровкой. Это был конкурент, причем очевидный, а конкурентам порой ставят палки в колеса. Так случалось не единожды и с поэтом-главредом. Как-то пришел он на работу, а телефона в кабинете нет. Вчера был, а сегодня исчез. Оказалось, заместитель управляющего делами Академии телефон обрезал, сказав, что Бровка обойдется и без него — не велика птица…

В тот самый день, как обычно бывает в таких случаях, Бровка экстренно понадобился Машерову. Главный редактор энциклопедии предлагал издать не шесть толстенных томов, как было решено изначально, а двенадцать нормальных. Машеров хотел обсудить этот вопрос лично. Пока Бровку нашли через помощника президента Академии наук, он на встречу с первым лицом республики опоздал. Пришлось оправдываться. А поскольку Бровка не из тех, кто остается в долгу, он рассказал все как было. Машеров посмеялся от души и пообещал, что поставит такой телефон, к которому и подойти никто не посмеет. И слово сдержал. В кабинете Петруся Бровки установили телефон правительственной связи[392]. До этого подобная привилегия в Академии была только у ее президента. Поначалу многие авторы работу над белорусской энциклопедией восприняли как чисто формальную, скорее, техническую, нежели научную. Думали, просто будут переводиться на белорусский язык соответствующие статьи Большой советской энциклопедии[393], поэтому в основном свои услуги предлагали знатоки родного языка. Однако у Машерова был иной взгляд на этот счет. Он понимал, что речь идет о первом универсальном справочнике по истории и культуре белорусов и уровень у него должен быть соответствующий. А значит, работать над ним должны лучшие умы БССР. Бровка считал так же. Петр Машеров действовал в привычном для него стиле — с размахом. Он распорядился составить список всех руководителей больших и маленьких учреждений, которые могли бы иметь отношение к созданию энциклопедии. И Алесь Петрашкевич такой список составил. В него, в частности, попали несколько министров, руководители АН БССР, некоторые руководители главков, руководители полиграфических предприятий, издательств, научно-исследовательских институтов, редакторы газет и журналов, ректоры учебных заведений, директора научных учреждений, государственных архивов, музеев, библиотек, творческих союзов.

Следующим шагом стало проведение совещания в ЦК КПБ. На него пригласили всех, кто был в этом списке. Как указывают очевидцы, в здании на Карла Маркса, 38 яблоку негде было упасть. В своем кратком выступлении Машеров обязал все учреждения республики оказывать всестороннюю поддержку Главной редакции Белорусской советской энциклопедии. Он подчеркнул, что решение об издании энциклопедии принято на уровне ЦК КПБ и белорусского правительства, поэтому все просьбы редакции должны исполняться. Более того, он назвал Главную редакцию органом ЦК КПБ. Затем к собравшимся обратился заместитель главного редактора Большой советской энциклопедии Лев Шаумян. Он рассказал о состоянии энциклопедических дел в СССР в целом, поделился опытом издания Большой советской энциклопедии, озвучил задачи и проблемы, высказал ряд пожеланий и советов. В общем, проработка по всем позициям велась на самом высоком уровне, в чем, безусловно, велика заслуга Машерова. Отрицать это было бы глупо.

В 1969 году в штате энциклопедии состояло сто сорок человек, в здании АН БССР они не помещались. Петрусь Бровка носился с лозунгом «у новым доме пры першым томе»[394]. Запланировали строить отдельное здание по уже реализованному проекту. Однако все равно требовалось пройти согласование — завизировать проект здания в одном проектном институте. Руководитель учреждения, по фамилии Мадалинский, был заранее уведомлен, что к нему прибудет личный друг Петра Машерова и главный редактор Белорусской советской энциклопедии. Однако продержал народного поэта в приемной полтора часа — то ли не очень уважал лично Петруся Бровку, то ли не присутствовал на том знаменитом совещании в ЦК КПБ. Не выдержав долгого ожидания, Бровка подошел к секретарше весьма заносчивого, а может быть, просто очень занятого начальника и сказал ей буквально следующее: «Передайте вашему Мудалинскому, что я приму его сразу же, когда он придет ко мне как к депутату Верховного Совета БССР»[395]. И почтительно раскланялся. На самом деле Бровка весь кипел, но выхода своим эмоциям не давал. Сотоварищ Алесь Петрашкевич его ни о чем не расспрашивал, ждал, когда главный редактор выскажется сам о происшедшем инциденте. Но поэт был немногословен: «Ну, ничего страшного, это даже хорошо, что он не принял нас. Теперь испугается и обязательно все подпишет. Такую породу начальников я хорошо знаю»[396]. Так оно и случилось. В 1969 году вышел из печати первый том Белорусской советской энциклопедии, и в этом же году сдали долгожданное здание. Последний (двенадцатый) том, целиком посвященный БССР, увидел свет в 1975 году. Тираж каждого тома составлял двадцать пять тысяч экземпляров. В энциклопедии насчитывалось сорок тысяч статей, примерно сорок процентов из них — о белорусской истории и культуре. Конечно, энциклопедия была предельно политизирована. До печати подготовленные макеты томов Петрусь Бровка визировал в ЦК КПБ[397]. Он был перестраховщиком, потому решил упредить возможные обвинения задним числом в каких-либо идеологических диверсиях против действующей власти. Ничего против воли компартии он не предпринимал. При работе над восьмым, «партизанским», томом Белорусской советской энциклопедии, который издавали одним из последних, возникли некоторые проблемы. Мало того что тема сама по себе была сложная, так еще и правду о партизанах пытались замолчать. Некоторые сотрудники Института истории партии при ЦК КПБ, например, категорически отказывались согласовывать размещение информации о немецких карательных операциях против партизан и местного населения. Их мотивы сотрудникам главной редакции Белорусской энциклопедии были понятны: партизанские подвиги и победы не соизмерялись с жертвами, особенно среди мирного населения. С лица земли были стерты сотни деревень, не говоря уже о небольших поселениях и хуторах[398]. Редакция энциклопедии настаивала на том, что надо давать сведения обо всех карательных операциях без исключения. Их насчитывалось более ста пятидесяти. Конфликт разрешали в присутствии Машерова. Несмотря на все доводы, приведенные редакцией, высочайшее одобрение было получено только в отношении трети. В 1984 году, спустя четыре года после смерти Петра Машерова, опубликовали информацию о ста тридцати одной карательной операции немецко-фашистских захватчиков против партизан и мирного населения Белоруссии[399]. Но, опять же, раскрыли не все. Подлинная правда о войне была нежелательна даже через много лет.

В ходе той встречи Петр Машеров высказал мысль, что было бы хорошо издать книги в таком жанре и описать подвиги не только маршалов и генералов, но и всех павших — от мала до велика[400].

Петрусь Бровка цепко за эту мысль ухватился, ибо увидел в ней будущее Главной редакции Белорусской советской энциклопедии. И не прогадал. Серия историко-документальных хроник под общим названием «Память» насчитывает около ста пятидесяти книг. Это в разы превышает количество томов первой белорусской энциклопедии.

Главными «летописцами», как в шутку называли разработчиков их коллеги, были Алесь Петрашкевич и Георгий Киселев[401]. Эта серия представлялась им как летопись народной славы районов Белоруссии. Именно такой и была машеровская ориентировка.

Разработчики собирались в том числе составить списки воинов, которые сложили головы на фронтах ВОВ, в партизанах, антифашистском подполье и списки погибших от рук фашистов мирных жителей. Работа предстояла колоссальная. Только для списка погибших из трех миллионов человек потребовалось бы много километров машинописной ленты. Это приблизительно сто томов по шестьдесят издательских листов. Такие масштабы руководство республики нисколько не смутили. Наоборот, как утверждает А. Петрашкевич, секретарю ЦК КПБ по идеологии Александру Кузьмину идея понравилась. Однако, сдается мне, А. Кузьмин был не из тех, кто самостоятельно принимает принципиальные решения. Скорее, он относился к чиновникам, которые могут безошибочно читать мысли своих руководителей. А может, все было гораздо проще: Машеров поручил Кузьмину курировать издание серии «Память». Поэтому последний в устной форме распорядился разработать концепцию издания. Письменная директива официально не принималась. Почему — стало известно несколько позже[402].

Ни Машеров, ни Кузьмин не надеялись получить добро на издание белорусской серии книг, направленной на увековечение всех жертв войны. Из издательства «Советская энциклопедия» в Москве, которому подчинялось главная редакция Белорусской советской энциклопедии, дали понять, что включать в издательские планы такое многотомное издание «нецелесообразно, поскольку оно не воспринимается наверху». А. Петрашкевич считает, что в Москве, возможно, поняли всю сложность ситуации: если десятимиллионнная Белоруссия потеряла в войне около трети населения, то каковы жертвы в самой России, Украине и других республиках? Ведь изначально официально заявляли, что количество жертв с советской стороны по итогам войны составляет десять миллионов. Когда я учился в школе (это было до перестройки), говорили уже двадцати миллионах. Во времена перестройки была озвучена цифра двадцать семь миллионов. По мнению же бывшего начальника Института военной истории Министерства обороны СССР, доктора исторических наук Дмитрия Волкогонова, число погибших может доходить до сорока — пятидесяти миллионов человек[403]. Никто ведь, кроме белорусов, точно не подсчитывал[404].

Тем не менее Александр Кузьмин побывал в Москве с целью получить официальное одобрение на печать книг серии «Память». Он лично встретился с земляком Михаилом Зимяниным, который занимал пост секретаря ЦК КПСС. Это был единственный белорус, на поддержку которого он мог рассчитывать. На обозрение Зимянину был представлен пухлый том хроники Шумилинского района Витебской области.

Однако долгой и обстоятельной беседы у двух коммунистов-белорусов не получилось. Михаил Зимянин как отрезал: такого издания не имеет ни Москва, ни Ленинград и не нужно никому доказывать, что БССР в одиночку выиграла Великую Отечественную войну. То есть в Москве идею Машерова издать многотомную серию книг «Память» восприняли как еще одну попытку подвести к тому, что Белоруссия — республика-герой. Тогда Кузьмин решил пойти конем и озвучил свое намерение обратиться к другу Брежнева Михаилу Суслову. Правда, Зимянина этот выпад не испугал, а, скорее, рассмешил, потому как, по его словам, ему уже было известно мнение человека номер два в брежневском окружении по этому вопросу.

Все это говорит о том, что задача перед Кузьминым была поставлена жесткая — любой ценой добиться официального одобрения на реализацию летописного проекта. И так озадачить мог только один человек — Петр Машеров.

В дальнейшем при издании хроник серии «Память» руководство республики и главная редакция Белорусской советской энциклопедии действовали в основном партизанскими методами: редакции книг частью распустили, частью реорганизовали. Однако работа не прекращалась. Вели ее тихо, без лишнего шума.

Несомненно, энциклопедические усилия Петра Машерова и Петруся Бровки заслуживают положительной оценки. Ибо без первой энциклопедии невозможна была бы вторая. Последняя издавалась в 1996–2004 годах. Она состояла из восемнадцати томов девятнадцати книг и содержала восемьдесят тысяч статей, ровно в два раза больше, чем первая. Однако ее тираж был в два с половиной раза меньше — всего десять тысяч экземпляров. Первая белорусская энциклопедия положила начало и множеству других энциклопедических изданий. Были выпущены краткие пятитомные энциклопедии БССР на русском и белорусском языках соответственно.

В свет вышли энциклопедии-однотомники, посвященные наиболее выдающимся личностям белорусской истории. Это книги о Янке Купале (1986), Франциске Скорине (1988), Максиме Богдановиче (2011). К такого плана энциклопедическим изданиям следует отнести и «Статут Вялікага княства Літоўскага 1588. Тэкст. Даведнік. Каментарый» (1989), том «Живописной России» (1994), посвященный Белоруссии и Литве, и сотни других изданий, включая шеститомную «Энцыклапедыю гісторыі Беларусі».

В 2005–2008 годах была опубликована семитомная энциклопедия «Республика Беларусь» уже на русском языке. Дорогая мелованная бумага, увесистые тома — не каждый сможет удержать их все в руках одновременно, — как в свое время хотел Петр Машеров.

Всего этого могло бы и не быть, если бы в далеком 1966 году Петрусь Бровка не озвучил свою идею, а Петр Машеров ее не поддержал. Каких только энциклопедий у нас нет!

В конце 1972 года П. Бровка получил звание Героя Социалистического Труда с вручением Золотой Звезды и ордена Ленина. А чтобы поддержать поэта материально, в 1976 году Машеров присудил ему еще и Государственную премию БССР.

Петрусь Бровка умер в 1980 году, незадолго до гибели Петра Машерова, и последний сделал все возможное, чтобы достойно увековечить память первого белорусского энциклопедиста. Издательство «Белорусская энциклопедия» стало носить имя своего первого главного редактора. В Минске, Гомеле и других городах его именем названы улицы. В столице, на Карла Маркса, 30, в доме, где он жил, открыт литературный музей.

Для меня же Петрусь Бровка навсегда останется автором текста бессмертной «Александрыны». Это коротенькое стихотворение — самый лучший памятник ему:

Совершить геройский поступок непросто. Нужно быть мужественным, способным жертвовать собой, отказываться порой от самого дорогого. Не каждому это дано. А жить в статусе героя еще сложнее. Ибо за каждым шагом героя наблюдают, к каждому слову, даже случайно оброненному, прислушиваются, каждую мысль, порой и не высказанную, судят. И от неверных шагов, несправедливых слов и черных мыслей не отмыться уже никогда.

Будучи в статусе первого секретаря ЦК КПБ, Машеров это прекрасно понимал. Тем не менее в середине 1977 года он попал в весьма щекотливую ситуацию. Приближалось шестидесятилетие его недруга и основного соперника в борьбе за первую должность в БССР — Тихона Киселева. Эти два политических тяжеловеса были практически ровесниками с разницей в шесть с половиной месяцев (Киселев родился 30 июля (12 августа) 1917 года, а Машеров, как вы помните, — 13 (26) февраля 1918 года).

С одной стороны, шестьдесят — это пенсионный возраст. Однако никто из руководителей республики так рано на заслуженный отдых в 1960–1990-е годы не уходил. С другой стороны, достижение такого возраста в одной из важнейших руководящих должностей обычно отмечали высокой государственной наградой. В нашем случае речь шла о звании Героя Социалистического Труда.

К тому времени Тихон Киселев более восемнадцати лет занимал пост Председателя правительства БССР. Он был назначен на эту должность 9 апреля 1959 года. А прежде и вторым секретарем ЦК КПБ был, и в других видных должностях трудился. В целом же на руководящей партийной и советской работе он находился на протяжении тридцати четырех лет[405]. В сотрудничестве с немецко-фашистскими захватчиками замечен не был и, как говорится, других порочащих связей не имел. По советским меркам у него была идеальная трудовая биография, вполне заслуживающая высшей трудовой награды.

Взаимная неприязнь межу Машеровым и Киселевым не была ни для кого секретом. Во-первых, Киселев не мог простить Машерову март 1965 года, когда тот мастерски переиграл его в борьбе за должность первого лица республики. Быть на вторых ролях, находиться в тени Машерова Киселев считал для себя малоприятным, а возможно, даже унизительным. А это и характер меняло, и желчи накапливало. Возможно, даже стало одной из причин его смертельной болезни.

Философия взаимоотношений между ними была простой: лозунги выдавать, задачи ставить легко — это было в правах первого, а вот практически их решать, облекать в правительственные постановления, обеспечивать финансами, материальными ресурсами, то есть на практике реализовывать различные, порой самые бредовые, идеи Машерова куда как труднее — и это уже обязанность Киселева. И если тяжесть повседневных забот лежит на одном, а вся слава достается другому, как же тут не ожесточиться?[406]

Гипотетически шестидесятилетие Т. Киселева могло бы примирить противников. Ведь случается, что закоренелые враги становятся друзьями. Однако это был явно не тот случай.

Машеров оказался в крайне неудобной ситуации. Дать Киселеву Звезду — означало уравнять его с собой, увеличить его вес в обществе и партии. А Петру Машерову это было не с руки. Он прекрасно понимал, что Киселев в любой момент может его заменить и эта рокировка ни для народа, ни для партии ровным счетом ничего не изменит. Не представить председателя правительства к заслуженной награде он не мог. Что скажут люди? Награждать Киселева Звездой Героя Машерову ой как не хотелось: он сам в этой ситуации рисковал остаться без Звезды (правда, у Машерова в отличие от Киселева одна уже была). Петру Машерову через каких-то там полгода тоже исполнялось шестьдесят лет. В Москве могли занять такую позицию: «А зачем ему две звезды? Тем более, что Золотой Звездой только что наградили председателя правительства БССР».

Машеров нашел из ситуации хитрый выход, и он демонстрирует всю его мелочность и завистливость. Незадолго до того как по срокам нужно было выйти с ходатайством о награждении в союзные органы, он собрал в узком кругу совещание по данному вопросу. Собрание было неофициальное, если не сказать тайное. Проходило оно не в привычном месте, то есть не на Карла Маркса, 38. Вот как описывает это совещание один из главных биографов Машерова С. Антонович:

Этот, казалось бы, незначительный эпизод открывает истинное лицо Петра Машерова. Во-первых, решение о награждении принималось келейно, в узком кругу. Будущего юбиляра на это совещание не пригласили. Ибо в присутствии Киселева вряд ли бывший его подчиненный Иван Климов высказался именно таким образом, он подобрал бы совершенно иные слова для этой ситуации. Опытный «царедворец», на открытую конфронтацию с главным острословом белорусского правительства Климов не пошел бы, чтобы не лишиться даже той мелкой должности, которую ему оставил Машеров в 1974 году.

При Машерове политическая карьера Ивана Климова была весьма успешной, можно отметить постоянный карьерный рост. С 1962-го по 1968-й он находился в должности заместителя председателя Совета Министров БССР. Таким образом, за спиной у Тихона Киселева всегда был человек Петра Машерова, ведь по должности он присутствовал на всех правительственных совещаниях. Иван Фролович не только позволял себе спорить с Тихоном Киселевым, порой вставлял палки в колеса, но и еще следил за каждым шагом первого человека в правительстве БССР и, естественно, докладывал обо всех его делах лично Петру Машерову. Лучшего соглядатая было не найти. В этом качестве Климову не было равных. Следить, подглядывать, подзуживать, упрекать, предупреждать, запугивать, нашептывать на ушко, постоянно участвовать в подковерных играх, тайком докладывать наверх и, самое главное, с очень важным видом, надувая щеки, раздавать руководящие указания — вот сфера деятельности Ивана Климова. В этом заключалась его сущность. На этих качествах Климова акцентирует внимание читателей в своих мемуарах главный редактор газеты «Звязда» Аркадий Толстик. Даже будучи на пенсии, Иван Климов всегда старался подчеркнуть свою значимость и важность[408].

Когда Климову исполнилось шестьдесят пять лет (1968), его все же убрали из правительства. Видимо, по настоянию Тихона Киселева. Климова перевели на более спокойную, но тоже очень почетную и непыльную работу: он стал заместителем председателя Президиума Верховного Совета БССР и продержался на этом посту до семидесяти лет. В 1974 году ему оставили чисто номинальную должность — научного сотрудника Института истории партии при ЦК КПБ. В этом статусе голос Ивана Климова был практически неразличим. Научный сотрудник тихо корпел над очередной книгой своих воспоминаний «Далекое и близкое»[409]. Если кто-нибудь вдруг захочет лично убедиться — скажу открыто читать ее скучно и нудно.

Однако в 1976-м (это на семьдесят третьем году!) Иван Климов снова неожиданно пошел на повышение: его включили в состав Ревизионной комиссии при ЦК КПБ. Явно — по прямому указанию Петра Машерова. Это была не самая завидная должность, но с правом голоса, причем говорил Климов от имени партии.

Вероятнее всего, Машерову понадобился свой рупор, свое доверенное лицо для всякого рода щекотливых дел. На самом деле Машеров был очень зол на Климова, потому и «сослал» того в научные сотрудники, чтоб его никто не видел и не слышал. И причину этого негодования вы, мой внимательный читатель, конечно же, помните. Иван Фролович часто распускал язык и говорил лишнее на публику. Василий Шарапов в своих воспоминаниях приводит его коронную фразу, которой Климов частенько злоупотреблял во время дружеских застолий: «Я дал Героя Советского Союза Машерову и принял в партию Якуба Коласа»[410]. Вот за эти слова в свое время Иван Климов и лишился тихой и сытной должности заместителя председателя Президиума Верховного Совета БССР. Надо сказать, правдой они были лишь отчасти. Действительно, подпись Ивана Климова в силу занимаемой им должности дорогого стоила. Но подписал он только представление на присвоение Машерову ордена Ленина. А Петр Калинин, начальник БШПД, вынес резолюцию: заслуживает звания Героя. И, вероятнее всего, сделал это умышленно, чтобы рассорить старых друзей — Петра Машерова и Александра Романова. В то же время не подпиши Иван Фролович представления на орден Ленина для Машерова — вообще ничего могло и не быть. Так что Климов абсолютно серьезно считал себя партийным крестным отцом Машерова. В данном случае Иван Климов, точно также как и ранее Павел Машеров, Александр Романов, Михаил Зимянин, Кирилл Мазуров, сыграл в отношении Петра Машерова как паровоз. Они тянули его изо всех сил вперед за собой, наверх.

Однако Машеров, заняв должность первого секретаря ЦК КПБ, уже не считал себя кому-то обязанным — редкий ученик бывает благодарным своему учителю. Вот что говорил Машеров об Иване Климове В. Шевелухе, одному из секретарей ЦК КПБ:

А теперь давайте подумаем: что делал член ревизионной комиссии на этом закрытом для посторонних глаз совещании. Ведь ни по статусу, ни по служебному положению он не должен был там находиться.

Подобным вопросом задается и С. Антонович:

И дает на него следующий ответ, причем устами самого Климова:

Как по мне, такое объяснение не выдерживает критики. Дело тут, конечно же, в другом. Политический взлет Ивана Климова в 1976 году был обусловлен в том числе нежеланием Машерова давать высокую награду Тихону Киселеву. Зачем усиливать и без того чрезвычайно сильного соперника? Думаю, Климов был приглашен на то закрытое совещание только с одной целью — любой ценой противостоять награждению. Если бы это открыто сделал сам Машеров, несправедливость была бы очевидной. Поэтому он предпочел выполнить грязную работу чужими руками. Климов ему не отказал, поскольку их многое связывало. А потому и был возвращен во власть и приглашен на то заседание ЦК КПБ.

Однако действо в тот вечер пошло не по запланированному сценарию. Члены бюро ЦК КПБ единодушно проголосовали за награждение Киселева. Оставшийся в гордом одиночестве Иван Климов даже не решился высказаться против, хотя он наверняка тщательно готовился и даже раздобыл некоторые факты, чтобы дезавуировать награждение Тихона Киселева.

Тихон Яковлевич награду очень ждал и к юбилею готовился. Эта награда была для него чрезвычайно важна, поэтому он старался никого не раздражать, не злить лишний раз. Вот что вспоминает собственный корреспондент газеты «Правда» А. Симуров[413]. Как-то ему по собственной инициативе позвонил Киселев и завел довольно странный разговор: «Видишь, как мы быстро и конкретно среагировали на твое критическое выступление на страницах „Правды“? Я бы попросил тебя некоторое время воздержаться от критических выступлений по Белоруссии… Дайте передохнуть, пожить хоть чуть-чуть спокойно…» Смысл этого телефонного звонка собкор «Правды» понял только несколько недель спустя, когда прочитал, что Т. Киселеву в связи с шестидесятилетием присвоили звание Героя Социалистического Труда. Симуров резюмировал:

(Для особо любознательных читателей поясню: выступление в «Правде» было критическое и касалось отсутствия в Минске сервисной службы по ремонту электроплит, сотнями установленных в высотных домах).

В итоге Киселев получил свою Звезду Героя Социалистического Труда — вопреки грязным и гнусным инсинуациям Машерова. Члены ЦК КПБ проявили солидарность и дружно проголосовали за награждение одного из старейших руководителей БССР. Пойти против течения значило с головой выдать свои намерения — и Машеров на это не решился.

Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Тихона Киселева был подписан 11 августа, накануне дня рождения.

Эта Звезда станет для Киселева путеводной. В следующем (78-м) году на ноябрьском Пленуме ЦК КПСС еще один белорус, заместитель председателя Совета Министров СССР, а также друг и товарищ Машерова Кирилл Мазуров, за резкую критику попадет в немилость к Леониду Брежневу. Его освободят от занимаемой должности, и вакантное место в декабре 1978 года займет Герой Социалистического Труда Тихон Киселев. А в октябре 1980 года Киселев победителем вернется из Москвы в Минск — на ту самую должность, о которой мечтал в 1965-м году, потому что Машерова уже не будет в живых…

Таким образом, по жизни Киселев выиграл итоговую схватку с Машеровым, поскольку все же занял место Машерова, должность первого секретаря ЦК КПБ. Однако так получилось, что он сам был болен раком и правил совсем недолго — с 16 октября 1980 года до 13 января 1983 года. Немногим более двух лет. Этот срок оказался недостаточным, чтобы вытеснить из памяти людей период машеровского правления. В почти тридцатилетнем противоборстве победителем вышел все же Машеров, а Киселев оказался побежденным и почил в его тени.

Тихая и невзрачная, почти пешеходная улица Киселева расположена на окраине старого минского района Осмоловка. Она находится недалеко от проспекта Машерова, но кардинально отличается от одной из главных городских магистралей имени его главного конкурента. На ней нет шумных перекрестков и помпезных зданий, суетливой вереницы людей.

И все же по иронии судьбы Машерову и Киселеву зачастую приходилось действовать рука об руку, объединять свои усилия. И у них это здорово получалось. Лучшим примером взаимодействия Машерова и Киселева можно назвать строительство минского метро. Начинались работы при Машерове, активно продолжались при Киселеве, а запускался метрополитен в 1984 году, уже после смерти обоих.

Всякий раз спускаясь в минскую подземку, говорю огромное спасибо и одному и другому, ибо в этом случае они думали о своей республике, о ее людях.

Что же касательно Ивана Фроловича? Он сумел пережить обоих непримиримых соперников. Несмотря на крайне неуживчивый характер, ему была дарована долгая жизнь. Умер Иван Климов на восемьдесят девятом году жизни в октябре 1991 года. Его похороны представляли собой грустное во всех смыслах зрелище. Деятельность коммунистической партии была приостановлена. Партократы сторонились публичности, прятались от людских глаз. Гроб с телом Климова был установлен в самом центре Минска на Октябрьской площади. Огромный зал Дворца профсоюзов был полупуст. Не было ни представителей партийной номенклатуры, ни рядовых партработников. Жалко смотрелся и похоронный оркестр. Гроб с телом Климова быстро вынесли из здания и загрузили в автобус. Кто-то из прохожих сказал: «Даже простого человека хоронят более пристойно, по-людски». Автобус с телом Климова повернул налево к кладбищу, а грузовик с коврами, которые мгновенно свернули, направо — к Дому правительства, в котором Климов проработал несколько десятков лет[415]…

Иван Климов, рожденный в 1903 году в Костюковке, рабочем пригороде Гомеля, занимал высшие должности в белорусской республике. Однако всегда был на вторых ролях, в том числе долгое время был первым заместителем председателя правительства БССР, а память о нем в народе практически не сохранилась. Но так часто бывает с чванливыми фигурами…

Хорошее увлечение — нумизматика. Много пользы оно может принести. Например, в виде ценных знаний. Положим, исторических или лингвистических. Убедился в этом на собственном опыте. Часто на каникулы меня оправляли к бабушке. Она всю жизнь прожила в деревне и говорила только по-белорусски. Я же, городской житель, не все понимал в ее говоре и иногда устраивал ей экзамен — требовал, чтобы она переводила с одного языка на другой. Как-то зимой заметил я стайку пернатых, они клевали рябину. Поистине завораживающее зрелище! Видеть в одном месте так много красивых птиц мне еще не доводилось. Там было с десяток ярко-желтых синиц, воробьи, галка и пару снегирей. Надеясь поймать бабушку на незнании, я в упор спросил: «А как по-белорусски снегирь?» Она пожала плечами, улыбнулась и, не долго думая, ответила: «Гіль». Такого слова в те годы я не знал и не поверил ей. Долго мучился над этой загадкой. Мое детское воображение позволяло урезать русифицированный вариант «снягір» до «гiр», однако «гіль» не получался никак. Теперь благодаря серебряной монете, выпущенной Нацбанком, точно знаю: бабушка была права. А вот серебряной монеты к столетию со дня рождения Петра Машерова не выпустили. Но, возможно, когда-нибудь появится и такая…

Весь 1977-й и начало 1978 года Машеров задавался вопросом, получит он на шестидесятилетие очередную Золотую Звезду Героя, в этот раз Героя Социалистического Труда, или нет. Новая награда дала бы ему шанс войти в когорту избранных. Белорусов и уроженцев БССР дважды героев Советского Союза было семеро, а дважды героев Социалистического Труда — всего трое. Одновременно же звание Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда среди белорусов до Машерова, если не ошибаюсь, имел только один человек — легендарный председатель колхоза «Рассвет» Могилевской области Кирилл Орловский, в прошлом сотрудник КГБ. Он первым в СССР вывел отстающий колхоз в передовики, сделал его колхозом-миллионером. А до этого не раз отличился в боях с немецко-фашистскими захватчиками. В частности, пытаясь уничтожить гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе, получил серьезное ранение. В результате, он лишился правой руки и нескольких пальцев на левой, практически потерял слух. Зато в том бою были убиты обергруппенфюрер СС, еще десять офицеров и тридцать солдат. Есть даже версия, что именно он стал прототипом главного героя романа Эрнеста Хэмингуэя «По ком звонит колокол».

Внешне в январе — феврале 1978 года все было спокойно. Петр Машеров сохранял свой статус кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС и первого секретаря ЦК КПБ. Но за внешним спокойствием скрывались тревоги и волнения. И на то были основания.

За период с 1965 года в политической иерархии СССР он так и не вырос. Как был кандидатом в члены Политбюро, так и оставался им. С одной стороны, такой стабильности можно позавидовать, а с другой — нет роста, значит, достигнут потолок, максимум в карьере. А хотелось подняться еще выше.

Многие пишут (и я уже об этом упоминал), что у Машерова не очень складывались взаимоотношения с политическим лидером страны Леонидом Брежневым. И камнем преткновения вряд ли можно считать только колбасный бунт, на котором многие акцентируют внимание в первую очередь[416]. Думаю, были и другие причины.

Машеров жаждал гораздо большей власти, чем имел. Его стремление перебраться в Кремль вслед за Кириллом Мазуровым отчетливо проявилось еще в конце 1960-х[417]. Но кремлевским старцам амбициозный белорус был неинтересен. А Машеров, как утверждают знающие люди, видел себя как минимум секретарем ЦК КПСС по идеологии. То есть мечтал быть вторым человеком в партии. В принципе, генерировать коммунистические идеи и вдохновлять народ на трудовые подвиги — лучшее, что у него получалось. Только вот место это было занято. Причем не кем-то рядовым, а самим Михаилом Сусловым. Пик карьеры М. А. Суслова пришелся как раз на времена Брежнева. Хотя влиятельным деятелем он стал еще при Сталине. Достаточно сказать, что секретарем ЦК КПСС он был с 1947-го по 1982 год. По должности Михаил Суслов являлся главным идеологом Коммунистической партии. Иногда его еще называли серым кардиналом советского строя и Победоносцевым Советского Союза. Суслов был бессменным полноправным членом Политбюро (не кандидатом, как Машеров) с 1955 года. Поднаторевший в подковерных играх, переживший Сталина и Хрущева, значительно укрепившийся при Брежневе, он не собирался добровольно уступать свое место никому. Тем более Машерову. И, по сути, перекрыл ему все ходы в Кремль.

После событий 1968 года в Чехословакии ряд компартий зарубежных стран, прежде всего Франции и Италии, стали резко критиковать КПСС за нежелание учитывать изменения, происходящие в мире, за грубое навязывание собственной модели развития, подавление всякого инакомыслия. В июне 1969 года генсек итальянской компартии Энрико Берлингуэр высказался за автономию компартий внутри международного коммунистического движения. Более того, он отказался подписывать документ, которым должно было завершиться совещание коммунистических и рабочих партий, проходившее в Москве.

С таким вольнодумством в международном коммунистическом движении решили покончить. Сделать публичный «отлуп» взбунтовавшимся еврокоммунистам поручили… да-да, Петру Машерову.

Накануне ХXIV съезда КПСС, который проходил с 30 марта по 9 апреля 1971 года, Машерова вызвали в Москву. Суслов от имени Политбюро ЦК КПСС поручил ему в своем выступлении на съезде высказаться по поводу раскола, который провоцируют в международном коммунистическом движении генсеки французской и итальянской компартий:

Задача такого уровня ставилась перед Машеровым впервые. Он призадумался. Видя это, Суслов добавил:

Суслов грамотно сыграл на тщеславии Машерова. Можно предположить, как закружилась у того голова от предстоящего успеха. Вот он, его звездный час. Конечно, Машеров понимал, что по рангу стоит ниже, чем генеральные секретари французской и итальянской компартий. Но отказать Суслову, на чье место метил, не мог. Тем более что это была просьба Брежнева. Наконец-то его по достоинству оценили! Наконец-то увидели в нем человека, достойного представлять не только маленькую Белоруссию, но и весь могучий Советский Союз и его Коммунистическую партию в целом — разрешили разыграть собственную партию на мировой шахматной доске!

И Машеров выступил. Выступил в присущей ему манере. Резко. С пафосом. С театральными паузами и ужимками. Это пристрастие к дешевому самодеятельному театру появилось у него давно. Еще в пору юности, когда он преподавал в школе в Россонах и выступал в местном школьном театре[418]. Там иногда он надевал на голову ослепительно рыжий парик и настолько вживался в свою роль, что местная детвора и в повседневной жизни стала называть его Дармидоном. Впрочем, на детвору Машеров не обижался…

На XХIV съезде он выступил не как политический деятель, а, скорее, как театральный артист, за что и получил впоследствии соответствующее прозвище. Именно так с издевкой нередко именовал его Леонид Брежнев[419]. Хотя многим доклады Машерова нравились. Они напоминали собой художественное чтение — по выразительности, эмоциональности, исполнению[420]. Однако партийный съезд не то место, где нужно декламировать, да и доклады по содержанию обычно носили приземленный характер: цифры, статистика, планы на пятилетку, коммунистические лозунги. Так что актерство тут точно было не к месту.

Реакция на выступление Петра Машерова была предсказуемой. Руководители шести делегаций зарубежных компартий в заключительный день съезда выступили с гневной отповедью Машерову. По большому счету все понимали, что выступают против КПСС в целом. Скандал получился знатный. Роль Фемиды в этом кремлевском спектакле исполнила легендарная испанская коммунистка Долорес Иббарури, чему Машеров особенно огорчился. Эта женщина пользовалась невероятной популярностью как в СССР, так и у себя на родине, где возглавляла коммунистическую партию. Это ей приписывают авторство знаменитого клича «Nopasaran!» (Они не пройдут!). Ее она якобы произнесла в 1936 году, мобилизуя испанцев на борьбу с фашистами. Это ее двадцатидвухлетний сын погиб в 1942 году, защищая Сталинград.

В общем, получилось как раз наоборот: не Машеров устроил «отлуп» западным коммунистам — прилюдно «отлупили» его самого. Причем сделала это семидесятипятилетняя старуха, которая слыла символом борьбы с фашизмом.

Зарубежная пресса оценила выступление Машерова как беспрецедентное давление со стороны руководства КПСС на братские компартии.

Как указывает младшая дочь Петра Машерова Елена, после этого выступления вокруг него образовался вакуум. Все проходили мимо, боялись подойти к нему — считали, что его снимут с должности[421]. Об этом ей мать позже рассказывала.

С тех пор Машеров никогда больше не звонил напрямую Михаилу Суслову. Однако в целом и в этот раз обошлось. После съезда состоялось заседание Политбюро ЦК КПСС, на котором Машерову указали на политическую близорукость, недальновидность и идеологическую незрелость. Правда, на его московской политической карьере был поставлен жирный крест. Московские небожители одним махом избавились от излишне амбициозного белоруса. После этого случая активность Машерова резко снизилась[422]. Его самолюбию нанесли жесточайший удар. Чтобы залечить душевные раны, ему пришлось залечь на дно. И Беловежская пуща была лучшим лекарством.

Впрочем, как следует из мемуаров первого секретаря ЦК компартии Украины Петра Шелеста, в начале сентября 1971 года, спустя почти полгода после провального выступления на съезде КПСС, к телу Брежнева Машеров все же был допущен. Как вы помните, он тогда принимал участие в утиной охоте для избранных в Завидово[423]. То есть скандальное выступление не стало поворотным пунктом в карьере руководителя Белоруссии. Приглашение на утиную охоту как раз показывает, что на него все еще рассчитывают и шанс есть. Но делать он должен то, что от него хотят, а не то, что ему взбредет в голову.

В этом, как мне кажется, и есть настоящая причина знаменитого противостояния Брежнев — Машеров. Машеров захотел приблизиться — ему публично в категоричной форме отказали. В партии власти в то время в Москве уже было три белоруса: Громыко, Мазуров, Зимянин. В четвертом Кремль не нуждался. Естественно, Машеров затаил обиду. И всякий раз при удобном случае продуманно, исподтишка старался наносить ответные удары. Но только так, чтобы его самого наказать за это не могли.

А теперь хочется сказать пару слов о нашумевшем колбасном скандале.

Дело было в Домбае. Это знаменитый в СССР курортный поселок в Карачаево-Черкессии. Как-то за завтраком, на котором присутствовали Петр Машеров, Михаил Горбачев, в ту пору первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС, а также руководители Эстонии И. Кэбин и К. Вайно, разгорелась дискуссия об отчислениях в союзный фонд. Кэбин страстно доказывал, что девяносто процентов производимых в Эстонии мяса и молочных продуктов надо оставлять в республике. Михаил Горбачев ставил вопрос иначе: а как тогда кормить рабочих Урала, которые для тех же эстонцев производят технику, как кормить армию? Машеров и Вайно с ухмылкой наблюдали со стороны, а Кэбин запальчиво отстаивал свою точку зрения: «Как я могу сдерживать в республике национализм, если в 70-е годы эстонец потребляет мяса меньше, чем в 1940 году?» Горбачев взорвался: «Не пугайте нас эстонским национализмом. Вы никогда не задумывались о русском национализме? Если он проснется, всем будет плохо!»[424]

Возможно, именно в этом споре Машеров почерпнул такую нужную для него информацию. Воевать против завышенных ожиданий Кремля нужно предметно, а не эмоционально, почву из-под ног чересчур настойчивого начальства необходимо выбивать с помощью цифр. Приобретенным опытом он поспешил воспользоваться, когда воспротивился знаменитой продразверстке, на которую намекал ему Брежнев. «Трудящиеся республики обеспечены мясными продуктами по обоснованным нормам и не более того», — был его ответ генсеку. Однако Брежнев настойчиво требовал от Машерова увеличить объемы поставок. И тот не выдержал: «Всему есть предел — я не имею права оставить Белоруссию без продуктов!»[425] Машеров продемонстрировал не только неуважение к мнению и решениям высшего руководства страны, а открытое непослушание. Фактически это был маленький бунт.

Кроме того, Машеров категорически не поддерживал стремления Брежнева к дружбе с Западом, в частности с ФРГ. Он очень опасался, что немцы снова обманут, как во времена Сталина[426].

Все это не могло не отразиться на отношениях руководителя страны и руководителя республики.

А еще и французская газета «Комба» в 1976 году подложила дров в костер. В ней была опубликована статья с провокационным заголовком «Главный оппозиционер режиму Брежнева Петр Машеров в Париже»[427]. Утверждают, что Машеров воспринял эту публикацию достаточно спокойно. Вряд ли такой же была реакция Брежнева. Об этом мы можем судить по другому примеру. Так, Александр Шелепин, секретарь ЦК КПСС, член Политбюро ЦК КПСС и активный участник переворота 1964 года, вспоминал, что Брежнева всегда раздражали публикации в западной прессе, где его выставляли преемником генсека[428].

Надо сказать, что Машеров упоминался и в других западных публикациях. Его фамилия даже звучала среди возможных кандидатов на выборах президента США, если бы такое избрание допускалось. Причем стояла она на первом месте среди зарубежных деятелей[429]. Не думаю, что эти факты содействовали укреплению дружбы генсека и первого секретаря КПБ.

Да что говорить, внести раздор в их отношения мог даже банальный анекдот, сочиненный минскими острословами. Например, такой.

Так получилось, что свой шестидесятилетний юбилей Петр Машеров праздновал дважды. Первый раз, как и положено, 13 февраля 1978 года. (Историю с несуществующей датой рождения вы, мой внимательный читатель, конечно помните.) Второй раз празднование состоялось через полгода, 25 июня, когда в Минск прибыл дорогой Леонид Ильич, чтобы лично вручить Петру Машерову вторую Звезду Героя.

Дата подписания Указа Президиума Верховного Совета СССР № 6973-IX — 10 февраля 1978 года — тоже говорит в пользу того, что официально Петр Машеров праздновал свой юбилей именно 13 февраля. Обычно такие документы подписывались накануне, а не за две-три недели до события. В указе так и значилось: высокого звания Героя Социалистического Труда и седьмого по счету ордена Ленина Петр Машеров удостоен за большие заслуги перед Коммунистической партией и Советским государством. Президиум Верховного Совета СССР также постановил соорудить бронзовый бюст на родине дважды Героя. Установлен он был в городе Витебске.

Кстати, из семи орденов Ленина три Машеров получил к юбилейным датам: к сорока- (Указ от 18.01.1958), пятидесяти- (Указ от 12.02.1968) и шестидесятилетию (Указ от 10.02.1978). А первый и последний ордена были приложением к золотым звездам Героя. Причем два ордена (1944, 1948) пришлись на эпоху правления Сталина, один (1958) — Никиты Хрущева и целых четыре (1968, 1971, 1973, 1978) — Брежнева.

Однако вернемся к 13 февраля. В 1978 году это был понедельник. Рабочий по графику, в здании ЦК КПБ, расположенном в самом центре Минска, на Карла Маркса, 38, этот день был нерабочим по содержанию. Известие о присвоении очередной Золотой Звезды Петру Машерову пришло в Минск заранее. Об этом свидетельствуют приветственные адреса, подготовленные подчиненными для вручения своему начальнику (а с таким адресом в здание ЦК КПБ шел каждый, кто хоть чего-нибудь стоил в Белоруссии), — все они обращены к дважды Герою. Соответственно можно сделать вывод, что указ был опубликован в центральной прессе, вероятнее всего, в пятницу 10 февраля либо в субботу 11-го. Потому что ранее его вряд ли опубликовали бы, а 12 и 13 февраля выпадали на воскресенье и понедельник — выходные для абсолютного большинства газет в СССР. Родная сестра Машерова настаивает на дате 10 февраля 1978 года, собственно говоря именно с этой даты начался праздник[430].

13 февраля 1978 года в приемной Машерова было многолюдно как никогда. Первыми отметились представители высшей власти: члены правительства, белорусской компартии и Верховного Совета БССР. Приветственный адрес от имени шестнадцати высших чиновников начинался такими словами:

И ниже стояли подписи. Самые значимые подписи в БССР — председателя Президиума Верховного Совета БССР И. Полякова, председателя правительства БССР Т. Киселева, второго секретаря ЦК КПБ А. Аксенова, секретаря ЦК КПБ по идеологии А. Кузьмина, председателя КГБ БССР Я. Никулкина.

Затем главного юбиляра Белорусской республики пришли поздравить рядовые члены правительства. Приветственный адрес подписали тридцать девять человек. Дружной гурьбой они ввалились в кабинет Машерова и зачитали слова своего приветствия:

После настал черед коллективов министерств и ведомств. Одним из самых ярких был приветственный адрес Госкомитета по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Многоцветный, с лучшей цветной фотографией Машерова на тот момент, он перещеголял даже правительственный приветственный адрес, который был исполнен в черно-белом цвете.

На фотографии Машеров выступает за трибуной, на его груди красуется пока еще шесть орденов Ленина и одна Золотая Звезда Героя. Госкомитет по делам издательств писал в своем приветствии традиционные для таких случаев слова:

А вот подпись под этим адресом — «С глубоким уважением и любовью — коллектив Госкомитета» — могла смутить кого угодно[433]. О любви к официальным лицам в приветственных адресах обычно не пишут. Со стороны председателя Госкомитета это был явный перебор.

Своего часа поздравить Машерова терпеливо ждали консулы Польской Народной Республики и Германской Демократической Республики, а также руководители творческих союзов: писателей, художников, композиторов и так далее. Казалось, людской поток не иссякнет никогда. Знаменитому художнику Михаилу Савицкому, который прослыл как конкурент Леонардо и Рафаэля, ибо написал «Партизанскую мадонну» и «Партизанскую мадонну Минскую», порядком надоело это длительное ожидание. И он несколько нервно отметил: «Сейчас мы узнаем, кому Машеров отдаст предпочтение»[434].

Михаила Савицкого можно было понять. Во-первых, неделю тому назад его вызвали в ЦК КПБ и второй секретарь Александр Аксенов поручил ему написать портрет Машерова. Предполагалось, что парадный портрет будет вручен в качестве подарка от имени ЦК КПБ. Сказать, что художник был удивлен — не сказать ничего. До юбилея оставалась всего неделя. Но отказаться было нельзя и ему пришлось работать день и ночь.

Как только портрет был закончен, Савицкий отзвонился Аксенову. А тот приказал нести портрет Алесю Петрашкевичу, заведующему отделом культуры ЦК КПБ. Считалось, что юрист-драматург и кандидат исторических наук Петрашкевич был на короткой ноге с Машеровым. Но, вероятнее всего, портрет, созданный всего за неделю, Петрашкевичу не понравился или члены ЦК посчитали, что такой подарок не придется Машерову по вкусу, поэтому не решились вручить его лично. В общем, они делегировали эти полномочия автору[435]. Такой вариант показался им самым безопасным.

Наконец из кабинета Машерова вышел помощник первого секретаря ЦК КПБ Крюков и пригласил пройти представителей творческих союзов.

Машеров встретил их стоя. Его стол уже был завален цветами, десятками поздравительных открыток и телеграмм, папками с приветственными адресами. Петр Машеров начал суетиться и вытаскивать из-за стола стулья. Все дружно сели, хотя перед этим Крюков строго-настрого предупредил: «Не более пяти минут!»

Петрусь Бровка достал из кармана листок, начал читать вариацию своих стихов по случаю очередного юбилея, отметив, что всю ночь не спал, работая над ними:

Савицкий не хотел отставать от главного энциклопедиста Белоруссии: «Поэты посвятили Вам стихотворение, а художники — портрет». И он скромно поставил свою работу перед собой у ног.

Машеров, который был ростом как минимум метр девяносто один сантиметр, сделал вид, что не совсем понимает, о чем идет речь: «Какой портрет?» Заглядывать под ноги Савицкому он не стал, но пробежался глазами по лицам присутствующих. Вероятно, Савицкий все же держал портрет в горизонтальном положении, ибо в вертикальном его не заметить было невозможно. Он как минимум в половину человеческого роста.

Все взоры были устремлены вниз, к ногам Савицкого. Взглянув на портрет, Машеров начал отступать. С полотна на него смотрел задумавшийся человек с высоко скрещенными на груди руками.

На мой взгляд, этот портрет все же весьма двусмысленный. Он производит странное впечатление. Образ юбиляра решен в черно-бело-желтых тонах, фон — темно-зеленый. Руки Машерова скрещены на груди неестественно высоко, что сразу привлекают внимание необычностью позы. В реальности держать их на такой высоте крайне неудобно. И еще одна примечательная деталь. Вторая Золотая Звезда кажется нарисованной в самый последний момент. Вероятнее всего портрет изначально был нарисован с одной звездой, а затем после оглашения Указа 10 февраля 1978 года Михаил Савицкий спешно дорисовал вторую. В момент вручения портрета — 13 февраля — Машеров был изображен на нем на перспективу, ибо свою вторую звезду Машеров сможет увидеть на груди только 25 июня 1978 года.

Правда, говорят, что самому первому секретарю портрет все же понравился. И в то же время смутил его. Не мог не смутить. Славомир Антонович утверждает, что на этом портрете на лице Машерова «написана трагедия, ее смертельный отблеск, нечто скорбное»[436].

В тот же день Петр Мироныч принес его домой и повесил на втором этаже. Вероятно, в правительственном особняке в Дроздах. Позже этот портрет неоднократно видели в минской квартире Натальи Машеровой. Говорят, что именно его Машеров показывал скульптору Заиру Азгуру. Якобы Петру Миронычу хотелось, чтобы тот сделал его бронзовый бюст дважды Героя в таком же решении. Но у знаменитого скульптора руки получились сложенными не на груди, а на животе. Поэтому бюст, затем установленный в Витебске, пришлось уменьшить в размерах — обрезать всю его нижнюю часть.

Несомненно, день 13 февраля выдался насыщенный и суматошный. Просмотрев в домашнем кинотеатре отснятые цековским кинооператором документальные кадры с этого юбилейного события, Петр Машеров сам охарактеризовал его следующими словами: «Теперь я знаю, как меня буду хоронить»[437]. Это прозвучало как мрачное предзнаменование.

Как уже отмечалось, вторая часть «марлезонского балета» — празднования шестидесятилетия Машерова — состоялась 25 июня.

В официальном сообщении ТАСС говорилось, что генеральный секретарь коммунистической партии СССР, председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Ильич Брежнев отбыл вечером 24 июня 1978 года из столицы СССР в столицу БССР. Вместе с Брежневым ехал его лучший друг, министр обороны СССР Дмитрий Устинов[438] — компания еще та. Машерову хорошо запомнился предыдущий визит в республику Дмитрия Федоровича, когда последний возглавлял комиссию по расследованию взрыва на «Горизонте».

Официально задекларированной целью визита высочайших особ в Минск было участие в торжествах, посвященных вручению столице Белорусской республики ордена Ленина и медали «Золотая Звезда». О награждении первого секретаря умалчивалось, но оно приурочивалось.

Событие по советским меркам грандиозное! Впервые в истории БССР столица получала такие награды, а действующий первый секретарь — Золотую Звезду Героя. И если Петр Машеров вручения своих наград ждал почти шесть месяцев, то столица Белоруссии своих — четыре года. Это затянувшееся ожидание давно стало притчей воязыцех и поводом для всякого рода толков и слухов. Поэтому Петр Машеров из кожи вон лез, чтобы все в этот день прошло на самом высоком уровне. Как свидетельствуют очевидцы, Брежнева в Минске встречали с величайшей помпой[439].

25 июня ровно в 10 часов утра московский поезд прибыл на перрон железнодорожного вокзала в Минске. На перроне к этому времени выстроилось все высшее руководство БССР во главе с Машеровым. Был оркестр, море цветов, хлеб-соль. И сопровождающие везли в Минск три золотые звезды: одну для Минска, две — для Машерова (дважды Герою полагались дубликаты золотых звезд)[440].

Три местных Героя Социалистического Труда — каменщик М. К. Еременко, директор Института физики Б. И. Степанов и слесарь В. В. Заблоцкий — от имени рабочего класса, колхозного крестьянства и советской интеллигенции вручили главе Советского государства символические ключи от города. В общем, сдали Минск в руки московских гостей без боя. Правда, представителя колхозного крестьянства в эту компанию почему-то не пригласили (возможно, лицом не вышел), зато было два представителя рабочего класса.

После торжественной встречи с железнодорожного вокзала кортеж автомобилей двинулся на площадь Победы к Вечному огню. Кортеж сопровождали с десяток милиционеров в парадных мундирах на выкрашенных в сине-желтые цвета мотоциклах ГАИ. Движение на его пути было перекрыто. На фасадах домов, в руках жителей города, которые тысячами стояли вдоль улиц, пестрели транспаранты с лозунгами: «Слава Коммунистической партии Советского Союза!», «Слава великому советскому народу — народу-победителю!», «Добро пожаловать, дорогой Леонид Ильич!».

У монумента Победы Брежнев возложил венок от своего имени с надписью «Воинам, партизанам, подпольщикам, павшим в борьбе за честь, свободу и независимость нашей Родины». Причем на фотографиях видно, что инициалы и фамилия руководителя СССР набраны шрифтом раз в пять большим, нежели остальной текст. То есть акцент сделан не на поминовении погибших, а на высочайшей персоне, которая удосужилась лично почтить их память. Явно, этот венок оформляли в Минске, не вез же его генсек с собой из Москвы.

После минуты молчания на площади Победы Брежнев совершил поездку по городу, побывал и в районах новостроек.

Ближе к обеду Брежнев и сопровождавшие его лица прибыли в здание ЦК КПБ. Здесь состоялась беседа в узком кругу, на которой с одной стороны присутствовал генеральный секретарь, а с другой — высшее руководство Белоруссии, члены и кандидаты в члены ЦК КПБ, заместители председателя правительства БССР, первые секретари обкомов партии республики и председатели облисполкомов.

Начал Брежнев с малоприятного. Критиковал за то, что значительная часть промышленных предприятий БССР не выполняет планы по реализации промышленной продукции и росту производительности труда. (И действительно, в 1978 году республика отставала по строительству некоторых мощностей для выпуска минеральных удобрений, производству товаров народного потребления, возведению школ и детсадов.) Наставлял, что нельзя ослаблять внимание к вопросам фондоотдачи, режима экономии, качества продукции, то есть ко всему, что связано с повышением эффективности народного хозяйства. Отмечал, что хоть положение здесь и улучшается, но темпы перемен могут и должны быть более высокими.

Каждая фраза в глазах присутствующих читалась как приговор Машерову. С такими формулировками золотые звезды не вручают. Но Машеров изо всех сил старался сохранить лицо. При этом он понимал, с каким вниманием и удовольствием вслушивается в каждое слово, произнесенное Брежневым, старый соперник Тихон Киселев. И Машеров принял однозначное решение: Киселева нужно убрать куда угодно, хоть в Москву, хоть к черту на кулички.

А Брежнев все не унимался. Судя по всему, он не мог простить Машерову отказ увеличить поставки мяса в Россию.

Далее генсек остановился на вопросах развития сельского хозяйства. Он отметил, что в этой области БССР предстоит сделать еще немало. Указал на положение с зерновыми и картофелем. В случае с зерновыми имел место небольшой рост урожайности, а вот ситуация с картофелем оставляла желать лучшего. Было указано и на значительное отставание в повышении продуктивности крупного рогатого скота. Особенно молочного. В этом вопросе Белоруссия здорово отставала от соседней Литвы. За последние годы удои молока на корову в колхозах и совхозах БССР не увеличивались.

Белорусская партийная элита предельно внимательно выслушала речь Брежнева и выказала горячее одобрение. Именно после этого выступления поползли слухи о возможных кадровых переменах в высших эшелонах власти республики. И первый, кто в этом был заинтересован, — председатель правительства БССР Тихон Киселев.

После хорошей взбучки можно было и пряником одарить — вручить Машерову очередной орден и Золотую Звезду Героя. На эту процедуру было приглашен узкий круг представителей высшей власти. Вручение состоялось в Гобеленном зале ЦК КПБ. Брежнев и Машеров вышли из-за знаменитого Ленинского гобелена, созданного уже упомянутым Михаилом Савицким, и были встречены бурными аплодисментами. Когда установилась тишина, Леонид Брежнев произнес торжественную речь. При этом дважды обратился к Машерову со словами «дорогой Петр Миронович». Как свидетельствует официальный отчет, генсек несколько раз сделал акцент на том, что Машеров сформировался как руководитель местного уровня[441]. Брежнев будто намекал, что более высокие должности в Москве не для Машерова:

«Вся Ваша жизнь связана с Белоруской ССР. Здесь Вы начали свою трудовую деятельность. Здесь в годы Великой Отечественной войны Вы отважно сражались в партизанских отрядах. Здесь, в Белоруссии, Вы росли как партийный и государственный работник»[442].

Затем Машерову была вручена золотая медаль «Серп и молот» за номером 18 975 и орден Ленина за номером 429 801. Однако Брежнев прикрепил к пиджаку Машерова только Звезду. При этом здорово замешкался: старческие руки плохо слушались. Так что помощнику Брежнева пришлось спасать ситуацию[443].

В своей ответной речи Машеров пять раз назвал Брежнева по имени отчеству, причем трижды именовал его дорогим и один раз глубокоуважаемым. Ключевым моментом в его выступлении были последние слова:

«В заключение считаю своим долгом заверить ЦК КПСС, лично Вас, дорогой Леонид Ильич, что я и впредь буду трудиться в полную меру своих сил и способностей для блага и счастья советского народа»[444].

Как утверждает заведующий отделом культуры ЦК КПБ Алесь Петрашкевич, который, вероятнее всего, и составлял текст речи, последние слова Машеров добавил от себя. Очевидно, именно таким образом он отреагировал на критику, прозвучавшую из уст Брежнева. Как раз в тот момент Брежнев прервал Машерова и сказал буквально следующее: «Что ты клянешься… посмотрим… время покажет»[445]. Наверняка в это время дьявольская улыбка блуждала на лице Тихона Киселева.

На торжественный правительственный концерт, проходивший в Большом театре оперы и балета, посвященный вручению Минску ордена Ленина и медали «Золотая Звезда», Машеров ехал без настроения.

На вручении наград столице главными действующими лицами были Брежнев и минское городское начальство. Но и здесь Машеров на правах хозяина выступил с большой речью[446].

Он напомнил Брежневу, что тот в молодости работал в Белоруссии, в Оршанском районе. Пассаж Машерова о начале рабочего пути Брежнева на белорусской земле мог быть более длительным, однако отыскать подробностей об этом периоде жизни Брежнева не удалось. Пересмотрели все подшивки, перерыли все архивы — нашли только составленный заведующим каким-то складом список тех, кому были выданы сапоги, и в нем фамилию без инициалов — «Брежнев».

«Ну так все же получил сапоги, а не украл!» — попытался как-то пошутить на совещании у Машерова секретарь ЦК КПБ по идеологии Александр Кузьмин. Но шутка не была оценена. Машеров, да и Кузьмин, наверное, как представили, в какие мысли может трансформироваться справка про сапоги (кто-то мог и в самом деле написать, что не украл, а получил), решили вовсе об этих сапогах не вспоминать[447].

Помимо ордена и медали Брежнев вручил в качестве подарка городу картину известного художника А. Китаева «Красная площадь». Со стороны генсека подарок тоже был несколько двусмысленный. Красная плащадь рядом с таким желанным Кремлем — это предел мечтаний Машерова. Но мечтам его не суждено было претвориться в жизнь.

Машеров тоже готовил подарок дорогому Леониду Ильичу. В февральском номере литературного журнала «Новый мир» за 1978 год была опубликована первая часть воспоминаний Брежнева «Малая земля», а в майском вторая — «Возрождение». Будучи уверенным в том, что рано или поздно Брежнев приедет в Минск, Машеров отдал команду перевести обе части воспоминаний на белорусский язык и издать отдельными книгами — в суперобложке, на мелованной бумаге, с цветными иллюстрациями. И если белорусскоязычный вариант первой части отправили в печать еще 6 мая, то вторую только взяли в работу. Так что, вероятно, Машерову пришлось ограничиться одним томиком «Малой земли»[448].

Возможно, в качестве подарка была преподнесена и еще одна вещь. Славомир Антонович утверждает, что Машеров собирался вручить Брежневу копию удостоверения знаменитого белорусского писателя Ивана Мележа, которое подписал Брежнев в период его работы в Белоруссии. Только вот вряд ли все эти подарки представляли для генсека какую-либо ценность.

После торжественного заседания в Большом все приглашенные перебазировались в зал театра.

Брежнев, а вместе с ним Машеров и Устинов заняли места в четвертом ряду партера. Начался праздничный концерт. Однако прилично подуставший генсек заснул. Бойкий голос молоденькой ведущей, значительно усиленный радиоаппаратурой, его пробудил, но ненадолго. На арии знаменитой оперной певицы Леонид Ильич снова задремал. Во время залихватского народного танца открыл глаза и поинтересовался, будут ли еще танцевать и в очередной раз отключился. Спал спокойно, пока не дали «Лявониху». Дезориентированный Машеров не знал, что делать: будить Брежнева или дать ему поспать. После танца старенький генсек встал и громко и четко заявил: «До-мой!» Машерову еле удалось усадить высокопоставленного гостя назад в кресло. Следующим номером был «Соловей» Алябьева, который, скорее всего, исполняла первая жена Владимира Мулявина Лидия Кармальская. Когда зазвучала трель соловья, Брежнев встал и повторил: «Домой, я хочу домой!» Он направился к выходу, и никто его не смог уже задержать. Соловей поперхнулся, министр культуры скомандовал: «Занавес»; занавес накрыл соловья, а публика вознегодовала: «Разве уже все?»

Однако Брежнева повезли не домой, а в ресторан «Журавинка» на торжественный ужин. Столы там ломились от съестного и спиртного. На прием собрались лучшие из лучших республики — человек восемьсот. Был там и народный писатель БССР Иван Шамякин, который считал себя летописцем эпохи. Он, как и Алесь Петрашкевич, оставил свои воспоминания об этом мероприятии.

Со слов Шамякина, Брежнев сидел в ресторане совершенно отстраненный. Ничего не пил, даже рюмки не поднял. Ничего не ел, от официанта отмахнулся, тарелка так и оставалась чистой. И вдруг, не сказав ни слова, поднялся и пошел к выходу. Все, кто его сопровождал, бросились следом. А за сопровождающими подхватились и ошеломленные руководители республики.

На перроне вокзала Брежнев и Машеров расцеловались в последний раз. Брежнев помахал провожающим рукой — это успели запечатлеть фотографы.

А в «Журавинке» продолжали праздновать. Туда же вернулся повеселевший Машеров. Гуляли до утра. Вероятно, для этих восьмисот человек следующий день, 26 июня 1978 года, тоже был нерабочим.

Так закончилось второе празднование дня рождения Машерова. А в БССР на две золотые звезды стало больше.

В начале 1970-х годов БССР достигла более-менее приличного уровня жизни. В рядовой рабочей семье традиционным блюдом на обед была запеченная утка, а по выходным могли побаловаться курицей. В России же дела с хлебом насущным по-прежнему обстояли не самым лучшим образом. Откровенно там не голодали, но полки продовольственных магазинов съестными товарами не изобиловали (естественно, за исключением обеих столиц). Поэтому многие жители РСФСР, если была такая возможность, переезжали на ПМЖ в Белоруссию. Предпочитали Минск. По статистике, уже в 1959 году русских среди жителей белорусской столицы насчитывалось почти двадцать три процента[449]. То есть почти каждый четвертый минчанин был русским.

В основном приезжих прирастало за счет военнослужащих-отставников. Помнится, отставной майор медицинской службы, работавший у нас в медпункте, рассказывал, что у военных, выходящих в отставку, Белорусская республика пользовалась неизменной популярностью. Этакий райский уголок на просторах СССР. Причем на Минск могли претендовать не ниже чем полковники. Майорам светили в лучшем случае областные центры.

Среди россиян, которым приглянулась белорусская столица, был и простой паренек из Свердловска (ныне Екатеринбург) Владимир Мулявин. Он родился 12 января 1941 года. Отец его был рабочим Уралмаша, мать — швеей. Впервые Мулявин приехал в Минск в 1961 году, искал место более хлебное, нежели филармонии сибирских городов. Вероятнее всего, изначально его целью была Москва. Но при отправлении из Томска в стольный град в привокзальном туалете с Мулявиным произошла пренеприятная история. Его пытались ограбить местные хулиганы, позарившиеся на ручные часы, которые были Мулявину очень дороги. В те годы часы считались признаком состоятельности, зажиточности. На помощь пришел совершенно посторонний человек — артист Александр Ван-Ли. Он тоже искал новое место работы и уговорил юношу ехать с ним дальше, в Минск[450].

Первое, что поразило Мулявина по приезде в белорусскую столицу, — огромная надпись на здании железнодорожного вокзала «МІНСК». Вроде все понятно, а вроде на каком-то иностранном языке. Было и второе потрясение: Мулявин оставил свой чемодан на остановке такси, но, вернувшись, нашел его на том же месте[451]. Воры в белорусской столице, безусловно, водились, но нехитрый скарб Мулявина они обошли стороной. Вероятно, в России его в любом случае кто-нибудь да прихватил бы, иначе Мулявин не испытал бы потрясения.

На работу в Белорусскую государственную филармонию Вова Мулявин устроился не сразу. Это случилось только во второй приезд, в 1963 году, когда его жена Лидия Кармальская прошла по конкурсу и стала артисткой Белгосфилармонии.

Здесь нужно сделать небольшое отступление. Женился Мулявин еще в 1960 году на коренной сибирячке Лидии Кармальской (хотя отношения между ними возникли гораздо раньше). Лидия была старше Володи на три года. Выступала она в редком для тех лет жанре художественного свиста и частенько побеждала на различных конкурсах местного разлива. В Минске в то время они жили в самом центре, на Ленинском проспекте (проспект Независимости), правда, в коммунальной квартире, на последнем этаже, в доме, где находится кинотеатр «Центральный».

В 1964 году Владимира, которому уже исполнилось двадцать три года, призвали в армию. Служил он под Минском. В своей роте организовал вокальный квартет. Затем принимал участие в создании ансамбля Белорусского военного округа. Так появился в биографии Мулявина музыкальный взвод в военном городке Уручье, где он играл в оркестре. Там же, в оркестре, он познакомился с будущими «песнярами»: Валерием Яшкиным, Леонидом Тышко, Александром Демешко и Владиславом Мисевичем.

Примерно в 1967 году Мулявин собрал ансамбль «Лявоны», который аккомпанировал белорусским певцам.

В 1970 году Лидия Кармальская решила участвовать в IV Всесоюзном конкурсе артистов эстрады. Конкурс транслировался по телевидению. Так что победа в нем сулила известность на всю страну. Кроме того, она обеспечила бы стабильные концерты, записи на ТВ и радио, выпуск грампластинок и… возможность увеличить заработок. Конкурс проводился впервые после двенадцатилетнего перерыва. И Лидия Кармальская, не раздумывая, решила воспользоваться таким шансом. За ней подтянулся и Владимир Мулявин. Тем более что первый отборочный тур проходил на месте — в Минске. Кармальскую отобрали сразу. А «Лявонам» во главе с Мулявиным кисло заметили: «Ну, поезжайте разве что как аккомпаниаторы»[452]. Потому что у «Лявонов» и песни были какие-то подозрительные, и внешний вид, не внушающий доверия: длинные волосы, подкрученные усы. А еще им посоветовали сменить название. Так появились «Песняры».

В первом туре «Песняры» исполняли сразу три композиции, все военно-патриотические и русскоязычные: «Темную ночь» Н. Богословского, «Хатынь» И. Лученка и «Трубачей» никому неизвестного Е. Гришмана. Во всех трех песнях солировал Мулявин. Владислав Мисевич еще стеснялся петь, разве что подтягивал на бэк-вокале. А Леонид Борткевич и Анатолий Кашепаров пришли в коллектив позже. И если композиция «Трубачи» стала для зрителей просто знакомством с неизвестным доселе ансамблем, то после исполнения «Темной ночи» последовал взрыв восторженных аплодисментов. А песню И. Лученка «Хатынь» член жюри народная артистка РСФСР Н. А. Казанцева и вовсе назвала «событием, выходящим за рамки конкурса». Зрители приветствовали эту песню стоя, скандируя: «Браво, „Песняры“!» К музыкантам подбегали люди, пожимали им руки, выказывали восторг, не жалели комплиментов — словом, поздравляли с успехом[453]. В итоге «Песняры» прошли во второй тур, а Лидия Кармальская со своим художественным свистом — нет.

Во втором туре «Песняры» тоже исполняли три песни. На этот раз на белорусском языке: «Ой, рана на Iвана», «Ты мне вясною прыснілася», «Касіў Ясь канюшыну». Выступление было принято на ура.

Тем не менее споры о наградах для коллектива были жаркие. Многие сомневались, что белорусскую группу выделят. Голоса членов жюри конкурса, которое возглавлял Леонид Утесов, разделились. Кстати, в состав жюри вокального конкурса входил и знаменитый певец Эдуард Хиль. Много позже он рассказал «Песнярам» о конкурсном закулисье. Жена тогдашнего первого заместителя министра культуры СССР Василия Кухарского была грузинка. Поэтому на первое место претендовал грузинский ансамбль «Диэло». Эдуард Хиль вспоминал, что некоторые члены жюри в буквальном смысле тянули их за уши, другие же поддерживали именно «Песняров»[454]. К Владимиру Мулявину даже подошел известный композитор Оскар Фельцман и сказал: «Владимир, если они (жюри. — Примеч. Л. Д.) не дадут вам премии, они будут настоящими дураками»[455].

В общем, вопреки ожиданиям белорусского Минкульта Лидия Кармальская осталась без наград, а «Песняры» разделили второе место со Львом Лещенко. Грузинской же группе «Диэло» досталась третья «ступенька». Кстати, отдельных номинаций «вокал» или «ВИА» тогда не было. А первое место в тот раз не присудили никому. Хотя по праву оно принадлежало «Песнярам». А это значило, что фактически они и были победителями. Причем победа эта была весьма внушительная, если учесть, что в конкурсе участвовало сто двадцать артистов со всего Союза. 13 октября 1970 года «Песняры» в одно мгновение стали знаменитыми.

Из Москвы музыканты возвращались в одном вагоне с чиновниками Министерства культуры БССР. Последние были совершенно обескуражены. Вопреки их ожиданиям провинциальные артисты не только не провалились в Москве, а, напротив, понравились взыскательной публике.

Уже в следующем году «Песняры» в качестве почетного гостя представляли не только Белоруссию, но и весь СССР на международной сцене в польском Сопоте. Им специально отшили костюмы, закупили хорошую импортную аппаратуру.

И здесь уже явно ощущается внимание к «Песнярам» со стороны высшего партийного руководства и лично Петра Машерова. Важно было не ударить лицом в грязь — не ударили. На том же фестивале выступала шведская группа «АББА». Так вот, уже тогда, в 1971 году, по опросу английской прессы, «Песняры» стали вторыми после знаменитого шведского квартета.

Конечно, ВИА «Песняры» нельзя считать задумкой ЦК КПБ. Более того, в своей белорусскоязычной части он идеологически был прямо противоположен проекту Кирилла Мазурова и Петра Машерова «Белоруссия — республика-герой». Но Машеров сделал все, чтобы вписать «Песняров» в этот проект. Если у Гейдара Алиева одним из главных козырей был Муслим Магомаев, у Владимира Щербицкого — София Ротару, то Петр Машеров всегда мог козырнуть «Песнярами». Ими можно было бить любую карту.

А в проект они влились благодаря специально написанной для них Игорем Лученком песне-балладе «Хатынь», исполненной на конкурсе. Вот что писала о ней музыкальная пресса СССР:

В общем, этой песней «Песняры» рассказали всему Союзу не только о трагедии Хатыни, но и о мемориальном комплексе — детище Машерова. Русскоязычная «Хатынь» стала тем самым паровозом, который вытащил их и позволил на весь мир петь по-белорусски.

Всесоюзный успех «Песняров» говорил о многом: не только военными победами и партизанским движением белорусам можно было гордиться, но и белорусским фольклором, и «роднай мовай». Вероятно, поэтому первый секретарь ЦК КПБ изначально проявил к ним такое пристальное внимание.

Уже в 1973 году Владимиру Мулявину присваивают почетное звание «Заслуженный артист БССР». При этом, по свидетельствам очевидцев, на заседании ЦК КПБ, где рассматривался данный вопрос, Петр Машеров занял весьма характерную позицию.

Однако его пыл охладил сотрудник соответствующего отдела ЦК КПБ, доложив предельно просто: нельзя, поскольку Мулявин не имеет звания заслуженного, а перепрыгивать через звание не положено.

Кто-кто, а Машеров владел этим вопросом отлично. И эту своего рода провокацию с награждением устроил неспроста. Ему хотелось знать, как другие члены ЦК КПБ отнесутся к его предложению. Насколько готовы выйти за рамки дозволенного, хотя бы в мыслях. Действовать подобным образом в отношении Мулявина у Машерова были все основания. Он прекрасно понимал, что нет правил без исключений. Например, в том же 1973 году в возрасте тридцати одного года Муслим Магомаев получил звание «Народный артист СССР», последовавшее практически сразу же за званием «Народный артист Азербайджанской ССР». По тем временам такой взлет был немыслимым. Но талантливого певца поддерживал не только первый секретарь ЦК Компартии Азербайджанской ССР Гейдар Алиев, Магомаев ходил в любимчиках у министра культуры СССР Екатерины Фурцевой и у самого генерального секретаря Леонида Брежнева.

Мулявин был чуть старше Магомаева, ему шел тридцать третий год — возраст Христа. И Мулявин, без сомнения, тоже был музыкальным гением. По крайней мере, никто из его современников не сделал для популяризации белорусской музыки и языка столько, сколько сделал он. Поэтому желание Машерова, награждая Мулявина, перепрыгнуть если не через две ступени, то хотя бы через одну, было абсолютно естественным. Речь о звании народного артиста СССР для Мулявина не шла. Это звание он получит только в самом конце существования СССР — в 1991 году.

А в 1973-м в очередной раз решили не дразнить Кремль. Ограничились званием заслуженного артиста БССР. Тем более что все формальности для этого были соблюдены. В 1972 году ВИА «Песняры» стал лауреатом Всесоюзного конкурса советской песни, который проходил в Минске, а также лауреатом Республиканского конкурса политической песни «Юность обличает империализм». В 1973 году к этим званиям добавилось звание лауреата фестиваля советской песни в г. Зелена-Гура (Польша) и звание лауреата Х Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Берлине (ГДР).

Со временем «Песняры» все больше превращались в «придворный» ансамбль Петра Машерова. Знаменитый коллектив никогда не отказывал белорусскому ЦК компартии, дипломатам, Минкульту в их просьбах. Например, в середине 1970-х Петр Машеров возглавил советскую делегацию в Берлине. Среди зрителей культурной программы ожидались руководитель ГДР Эрик Хонеккер и чилийский коммунист Луис Корвалан. На этот случай предусматривалось выступление «Песняров». Перед самым концертом Петр Машеров сказал им: «Учить петь я вас не стану, главное, чтобы нам не было стыдно перед друзьями!» Выручила не раз опробованная на восточных немцах «Дружба — Freundchaft». Видимо, на нее Машеров и намекал. И тогда, и еще много раз «Песняры» выполняли личные просьбы первого секретаря ЦК КПБ. Пусть плюсик был маленький, но он всегда шел в зачет. Со временем Мулявин для себя усвоил: связи во власти идут на пользу творческому коллективу.

В середине 1970-х Петр Машеров возглавлял то ли всесоюзную, то ли республиканскую делегацию в Берлине. Уже на месте он решил вызвать «Песняров» для участия в культурной программе. Пока дозванивались до Минска и передавали распоряжение шефа, название коллектива у чиновников почему-то трансформировалось в «Верасы». Их и отправили. Узнав о такой «самодеятельности», Машеров, как потом рассказывали, лично набрал Минск из советского посольства и зло, сквозь зубы, процедил министру культуры БССР Юрию Михневичу: «Я же сказал: „Пес-ня-ры“! Срочно привезти их в Берлин!»

«Песняры» обо всех этих событиях узнали уже в ГДР от советских дипломатов. Они тихонько сидели в Минске, на своей базе во Дворце культуры МАЗа. И вдруг во время репетиции к ним приезжают ребята в строгих костюмах и предлагают заполнить анкеты на выезд за рубеж. За несколько часов всем сделали загранпаспорта, к московскому поезду прицепили вагон — и на следующий день они были в Берлине[458].

После концерта, на приеме в советском посольстве, Машеров поблагодарил «Песняров», извиняясь: мол, оторвали вас от работы ради одного концерта. Все это происходило на глазах у советского посла в ГДР Петра Абрасимова, тоже белоруса. Причем последний незадолго до того публично отчитал «Песняров» за неопрятный, по его мнению, внешний вид. К тому же, посол посчитал, что на сцене «Песняров» «толпилось» слишком много. И тут же на контрасте появляется Машеров, буквально отодвигает посла плечом, начинает говорить с музыкантами в клешах, с усами и длинными волосами нормальным, человеческим языком, как с давними знакомыми и лучшими друзьями. Мало того, не только благодарит, но и предлагает остаться поработать по советским гарнизонам в ГДР. «Песняры» для видимости «поломались», но глаза у них загорелись. Одним звонком командующему группой советских войск в Германии Машеров обеспечил «Песняров» дней на десять отличной работой. Для них это было настоящее везение! Ведь московские артисты теснили белорусов и не допускали их до выступлений в контингентах советских войск в соцстранах. Стабильно «зарядиться» «Песнярам» удалось только в 1980-х. Но уже с самого начала стало ясно, почему так любят «военные» гастроли московские артисты. Первым делом по приезде им предлагали: «Ну что, на базу?» В Советском Союзе в магазинах было пусто, а там — изобилие качественных вещей за копейки, ковры, хрусталь — весь советский дефицит.

Однако вернемся еще раз в 1972 год, когда «Песняры» стали лауреатами Всесоюзного фестиваля советской песни, который проходил в Минске. Председателем жюри на нем была именитый композитор Александра Пахмутова. Принимая творческую делегацию фестиваля в своем кабинете, Машеров обратился к ней напрямую и попросил сделать подарок для Белоруссии в виде хорошей песни.

Пахмутова хитро улыбнулась и ответила: «А вы, Петр Миронович, пригласите еще раз в республику, чтобы мы ощутили ее колорит, побродили среди лесов, прониклись историей, с людьми повидались». При этом муж Пахмутовой, поэт Николай Добронравов, добавил: «Мои родители родом из Белоруссии, поэтому считаю свои долгом написать хорошую песню».

Вызов был принят. Машеров поручил первому секретарю ЦК ЛКСМБ В. Подрезу организовать программу поездки для Пахмутовой и Добронравова. При этом попросил: «Покажите так, чтобы им захотелось написать песню». Судя по всему, В. Подрез постарался на славу, выполняя это поручение.

А. Пахмутову и Н. Добронравова свозили на озеро Нарочь, показали землянки Вилейского партизанского соединения, Брестскую крепость-герой и, конечно же, Беловежскую пущу.

После поездки их снова принял Петр Машеров. Встреча была как никогда теплой. Машеров подробно рассказал о «своей» республике, о перспективах развития, о душевных, трудолюбивых людях, которые выращивают пшеницу и картофель[459].

Творческая пара была очень впечатлена и экскурсией, и дружеской, доверительной беседой с Машеровым. Супругов покорила доступность Машерова и простота в общении. Некоторые утверждают, что именно первый секретарь вдохновил их на создание двух шикарных песен: «Белоруссии» и «Беловежской пущи». Эти песни знал и распевал весь Советский Союз. Естественно, что их исполнение было вверено самым лучшим белорусским артистам — «Песнярам».

И опять же, благодаря этим песням «Песняры» очень органично «вмонтировались» в проект Машерова «Республика-герой». Для Машерова в них была важна не столько мелодия, сколько текст. Собственно, акценты на содержании песен он сам и расставил в беседе с Пахмутовой и Добронравовым.

Первоначально всем известная «Белоруссия» начиналась словами:

Не нужно погружаться в историю белорусской земли, чтобы правильно понять эту выделенную строчку. Через нее прокатилось огромное количество войн, ее топтало несметное количество врагов. Но когда песня была записана и, что называется, пошла в народ, автору слов Николаю Добронравову позвонили из ЦК КПСС. Ему велели переписать слова первого куплета, пояснив, что есть другие страны и другие народы, они могут обидеться на то, что именно Белоруссия первой названа в этом печальном списке[460]. В ЦК КПСС ухо держали востро и сразу раскусили замысел Машерова провести идеологическую диверсию. Поэтому теперь вместо «Самой первой тебе приходилось встречаться с врагами» мы поем: «Полыхал над землей небосвод, как багровое знамя».

Став руководителем, по меткому выражению Леонида Борткевича, придворного ансамбля, Владимир Мулявин использовал личное знакомство с первым секретарем, чтобы решать любые возникающие вопросы.

Например, когда понадобился новый толковый звукорежиссер, «Песняры» пригласили Анатолия Щелокова. Он работал в Ульяновской филармонии, и у него был даже свой ансамбль «Венец». Однако что такое «Венец» по сравнению с «Песнярами»? Кто знает ансамбль «Венец»? Щелоков приехал и сразу сел за пульт. Мулявину понравилась его работа, и Щелоков остался в коллективе. Но жить ему было негде, скитался по съемным квартирам. Однажды Мулявин взял его с собой и напросился к Машерову на прием. Машеров принял главного «Песняра», они посидели, час проговорили, потом Петр Машеров спрашивает: «А ты чего пришел-то?» «Да вот, человеку квартира нужна», — отвечает Мулявин. Уже через пятнадцать минут ему предложили пять адресов в Минске на выбор[461]. В то время рядовому рабочему приходилось стоять в очереди на жилье по пятнадцать — двадцать лет. А для звукорежиссера «Песняров» все решилось за минуты.

И это не единственный эпизод, демонстрирующий уровень отношений между «Песнярами» и Машеровым. Так, в самом начале 1979 года солист «Песняров» Леонид Борткевич женился на многократной олимпийской чемпионке по гимнастике Ольге Корбут. Браком сочетались две белорусские суперзвезды, прославившие республику на весь мир. Можно сказать, это была свадьба столетия. А для Машерова Белоруссия и все, что с ней связано, было очень важным. Да и Ольгу Корбут, говорят, он просто обожал, а песня «Александрына» в исполнении Борткевича, как утверждают, была одной из его любимых. В общем, Машеров поручил заниматься организацией свадьбы второму секретарю ЦК КПБ Александру Трифоновичу Кузьмину[462], тому самому АТК, который не сумел пробить издание многотомной серии книг «Памяць» в Москве. В качестве места проведения свадьбы рассматривался ресторан «Верас», где только что открылся новый банкетный зал. Изначально Машеров настаивал, чтобы свадьбу проводили в его резиденции в Дроздах. Но, дабы торжество не превратилось в официальный прием, все же остановились на ресторане. Музыкальное сопровождение легло на плечи «Верасов». Подарок от имени ЦК КПБ для молодоженов был достойный. Машеров предложил им четырехкомнатную квартиру на улице Танковой, правда, с небольшими комнатами. Однако она молодоженам не понравилась. Тогда им предоставили на выбор еще три варианта из старого жилого фонда. В результате они склонились к квартире на улице Комсомольской, недалеко от стадиона «Динамо» и по соседству с Машеровым (квартира Машерова, как вы помните, находилась на Комсомольской, 13). В этом доме преимущественно жили сотрудники самого зловещего ведомства СССР — КГБ[463].

В 1979 году «Песнярам» исполнялось десять лет. Концерты проходили во Дворце спорта, перед самым Новым годом. К тому времени уже давно были поданы документы на присвоение званий заслуженных артистов БССР Владиславу Мисевичу, Леониду Тышко и Леониду Борткевичу. А Мулявину наконец могли дать «народного артиста БССР». Концерты проходили с аншлагом. Однако Машеров по какой-то причине ни на одном не появился. Это значило, что документы на звания могли зависнуть на неопределенное время. Мулявин предположил, что, если Машеров и на последний концерт не придет, то, вероятнее всего, документы рассматривать не будут. По всему видно, он нервничал.

Тогда вмешалась Ольга Корбут: «А вы пригласили его на концерт?» На что Мулявин ответил: «Первого секретаря КПБ не приглашают. Я не знаю, как это сделать». Видимо, Мулявину было легко просить за других, но неловко — за самого себя. А может, определенную роль сыграло тщеславие. Никто не хотел терять лицо: Мулявин давно заслужил награду и поэтому считал, что первый секретарь сам должен отметиться на концерте «Песняров», а тот, в свою очередь, зная, скольким ему обязаны «Песняры», ждал инициативы от них. Могло быть и так. Сейчас трудно об этом судить. Пришлось взять дело в свои руки Ольге. Понимая, что Машеров симпатизирует ей, она сняла трубку, набрала номер его приемной и пригласила на последний концерт «Песняров» 1979 года.

Еще до начала концерта в зале появилась охрана. Высокий (во всех смыслах) гость опаздывал. «Песняры» вынуждены были попридержать с началом концерта. Может, Машеров был очень занят, а может, просто хотел показать слегка зазнавшимся «Песнярам», кто в доме хозяин.

Во время концерта за кулисы к «Песнярам» несколько раз заходил министр культуры БССР Ю. Михневич: «Ой, Петр Миронович очень доволен». А в конце концерта министр прибежал с просьбой от Машерова — «Александрыну» на бис.

На следующий же день, когда музыканты пришли в филармонию, их встретил начальник отдела кадров: скорее все бумаги на награждение. Как узнали «Песняры» потом, в конце концерта Машеров даже прослезился и сказал: «Всех, кто был на сцене на „Александрыне“, наградить званием». И звания действительно получили все, даже ударник Александр Демешко. Над ним потом потешался весь Советский Союз: единственный заслуженный барабанщик в СССР. До него это звание не давали никому, да и после, наверное, тоже. А солиста группы Леонида Борткевича прозвали Александринкой[464].

Конечно, Владимир Мулявин и «Песняры» тоже пытались сделать приятное Машерову. Еще до юбилейных концертов они записали и исполнили композицию «Есть такая речка», авторами которой были московский композитор Александр Журбин и Екатерина Шевелева. Долгое время песня у «Песняров» не получалась. Возможно, потому, что была написана на заказ. К тому же текст был русскоязычный, а ритм несколько сложный. Даже обладатель одного из лучших голосов мира Леонид Борткевич не смог сделать ее хитом. «Песняры» практически никогда не исполняли эту песню на концертах, но все же однажды она прозвучала с высокой трибуны. Это было на комсомольском съезде:

Незамысловатые слова легли на душу разве что только Машерову как напоминание о юности. Эта композиция не стала украшением дискографии «Песняров». Но она свидетельствует о близких отношениях между руководителем Белоруссии и «Песнярами». Ее можно слушать, лишь изучая историю великого ансамбля, к успеху которого, безусловно, причастен и Петр Машеров. Он помогал и способствовал им в той мере, которая была выгодна ему и возглавляемой им БССР. А на популярность «Песняров» указал даже сам генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев. Вручая Минску Золотую Звезду и орден Ленина, он отметил:

Такое внимание к «Песнярам» со стороны главного человека страны не могло не льстить Петру Машерову.

И вот что еще хотелось бы отметить. Все величайшие белорусскоязычные творения «Песняров» пришлись именно на время правления Машерова. Может, не всегда это было благодаря Машерову, а иногда даже вопреки ему, но все же один из величайший культурных проектов в истории нашей страны состоялся именно при нем. Подтверждение тому — реальный дефицит русско-белорусских и белорусско-русских словарей, который спровоцировали «Песняры». Это случилось единственный раз за семьдесят лет существования Советского Союза. Ибо многие жители огромной страны хотели знать, о чем же поют «Песняры» на том иностранном и, видимо, главном для них белорусском языке.

Чтобы избегать ошибок, надо набираться опыта; чтобы набираться опыта, надо совершать ошибки. Такова правда жизни. Ведь жизнь — это постоянное движение. Как и процесс создания новой книги. Исписываются сотни черновых страниц, дополняются главы, уточняются источники, кристаллизуется название, совершенствуется оформление и стиль. Автор работает для пытливого читателя. И обратная связь с читателем — безусловный приоритет для него. Критическая оценка сделанного в равной степени важна для любого специалиста, будь то историк, юрист или писатель. Умение признать ошибку и исправить ее свидетельствует не о слабости, а о силе и желании быть полезным. И, если книги читают, значит, писательский труд не пропал даром.

Событиям 4 октября 1980 года посвящено достаточно много публикаций, статей, книг и даже телефильмов[466]. Они детальны, подробны, но некоторые неудобные вопросы по-прежнему оставляют открытыми.

Вот официальная версия случившегося. В этот день около половины третьего от здания ЦК КПБ отъехал автомобиль ГАЗ-13 «Чайка», госномер 10–09 ММП, в котором находились водитель Е. Ф. Зайцев, П. М. Машеров и офицер охраны майор КГБ В. Ф. Чесноков.

Со слов следователя В. Калиниченко, «Чайку» сопровождали две «Волги» ГАЗ-24: одна — белого цвета, без спецсигналов и специальной окраски — шла впереди. Другая, раскрашенная в цвета автомобиля ГАИ, с включенными синими и красными проблесковыми маячками — сзади. Сразу хочу обратить ваше внимание на порядок расположения милицейских автомобилей, ибо, как говорится, дьявол кроется в деталях.

Другие источники утверждают, что, прежде чем выехать за город, кортеж Машерова некоторое время петлял по центру Минска. Так или иначе, минут через пятнадцать он выехал на трассу Брест — Москва, занял стандартную позицию посередине осевой линии: дистанция — около семидесяти метров, скорость сто — сто десять километров в час.

По этой же трассе, но во встречном направлении двигался автомобиль МАЗ-503, принадлежавший Минскому автокомбинату. За ним, на расстоянии пятидесяти — шестидесяти метров, пристроился самосвал ГАЗ-53Б, груженный двумя с половиной тоннами картофеля. МАЗ ехал не быстро, его скорость не превышала пятидесяти километров в час — нормальное явление по тем временам. Водитель ГАЗ-53Б несколько раз пытался обогнать МАЗ, однако это ему не удалось.

Около 15.00 кортеж Машерова с одной стороны и два грузовых автомобиля с другой приблизились к Т-образному перекрестку у деревни Плиса, к повороту, ведущему на Смолевичскую бройлерную фабрику. В этот момент передняя «Волга» сопровождения под управлением водителя Слесаренко оторвалась от «Чайки» примерно на сто пятьдесят метров. Когда в поле зрения появился движущийся навстречу МАЗ, офицеры охраны, ехавшие в этой «Волге», подали в громкоговоритель команду принять вправо и остановиться. Водитель МАЗа Тарайкович команду выполнил. Увидев движущийся за МАЗом ГАЗ-53Б, команду остановиться подали и ему. В этот момент дистанция между грузовиками, по данным следствия, составляла тридцать — тридцать пять метров. Когда самосвал ГАЗ-53Б стал принимать вправо, белая «Волга» проскочила перекресток. Водитель ГАЗ-53Б Николай Пустовит осознал, что не успевает затормозить и вот-вот врежется в задний борт МАЗа. На скорости около пятидесяти километров в час он резко вывернул руль влево. В эту секунду в ГАЗ-53Б, внезапно выехавший из-за синего МАЗа, на полном ходу врезалась черная «Чайка».

Развернувшись поперек шоссе, она уткнулась левой стороной в самосвал. Удар был такой силы, что кузов ГАЗ-53Б сорвало с места, был поврежден и бензобак, отчего автомобиль загорелся. Из его кабины вывалился человек, который, пройдя несколько метров, обессиленно опустился на обочину.

Первым к разбитым автомобилям подбежал водитель МАЗа, затем подлетели и «Волги» сопровождения. Самосвал горел все сильнее. Благо, в этот момент мимо проезжал автокран одной из минских автоколонн. Быстро сориентировавшись, его водитель зацепил тросом горящий самосвал и оттащил его на безопасное расстояние. Офицеры охраны вытащили из «Чайки» окровавленное тело Машерова. Им показалось, что его сердце еще бьется. Его быстро перенесли в «Волгу». Взвывая сиреной, машина на огромной скорости понеслась в Смолевичи, в районную больницу. Но чуда не произошло: Петр Машеров был уже мертв. Врачам оставалось лишь зафиксировать его смерть[467].

Это был удар такой силы, от осознания которого замерла вся республика. На мой взгляд, преждевременная и трагическая смерть Петра Машерова явилась тем самым фактором, который значительно повлиял на героизацию его имени и создание исторического мифа о нем.

Вкратце миф сводится к следующему. Один из лучших сынов белорусского народа, бессменный руководитель Белоруссии на протяжении пятнадцати лет погиб в результате заговора на самом пике своей карьеры. Главный транслятор этой идеи — старшая дочь Петра Машерова. С подобного рода заявлениями она выступала неоднократно. Ее точка зрения в основном базируется на сведениях, полученных от отца незадолго до гибели. В частности, Петр Машеров неоднократно интересовался, как члены семьи отнесутся к смене места работы — переезду из Минска в Москву.

Перечень заговорщиков впечатляет: одни называют генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева, другие — председателя КГБ Ю. В. Андропова, третьи высказываются нейтрально — клан Брежнева, четвертые видят главным заговорщиком министра МВД СССР Н. А. Щелокова.

Под кланом Брежнева вероятнее всего имеются в виду сам генеральный секретарь, его дочь и зять — заместитель министра МВД СССР Юрий Чурбанов. Однако такой большой разброс мнений по числу лиц, заинтересованных в устранении Петра Машерова, удивляет. Напрямую между собой они пересекались не очень часто, разве что по работе, а некоторые, возможно, и никогда.

Наталья Машерова утверждает, что ее отец погиб буквально за две недели до своего назначения на должность председателя правительства СССР[468]. Судя по всему, такого же мнения придерживалась и жена Петра Машерова, и муж Натальи Петровны — Владимир Петров. Таким образом, главный источник версии — кровные родственники и свойственники Петра Машерова.

Однако нельзя назвать эту версию абсолютно надуманной. Из многих публикаций известно, что Петр Машеров всегда стремился к дальнейшему карьерному росту. В частности, он мечтал стать членом Политбюро ЦК КПСС. Почти пятнадцатилетний кандидатский стаж давал повод для насмешек как со стороны других членов Политбюро, так и подчиненных в Минске. Привлекала его и еще одна должность — секретаря ЦК КПСС по идеологии. Смерть настигла Машерова, как говорит его старшая дочь, буквально за двадцать дней до той даты, когда такой же долгожитель во власти, как и Машеров, председатель Совета Министров СССР Алексей Косыгин, занимавший этот пост в течение шестнадцати лет, был выведен по состоянию здоровья из состава Политбюро ЦК КПСС.

Действительно, в октябре 1980 года у члена Политбюро А. Косыгина случился обширный инфаркт, из Политбюро его вывели 21 октября, а уже 23-го освободили от должности председателя Совмина. В общем-то, слова Натальи Машеровой о том, что перевод отца на место Косыгина в Москву был согласован Кремлем, при определенном раскладе можно расценивать как имеющие под собой основания. Если инфаркт у Косыгина случился в самом начале октября 1980 года, эти слова можно принять во внимание, если после 4 октября — они вызывают большие сомнения.

Как возможного преемника Косыгина рассматривал Петра Мироныча и спичрайтер Леонида Брежнева Александр Бовин. В ходе какого-то разговора он назвал Машерова в качестве кандидата на должность председателя Совета Министров СССР. Лицо Брежнева при этом не изменилось, однако сидевший рядом с Бовиным Андрей Александров, помощник Брежнева, наступил ему на ногу. Видимо, не хотел, чтобы Бовин развивал эту тему. А затем долго корил Бовина за то, что он «огорчил» шефа[469].

Но даже если согласиться с тем, что в Москве было принято решение о переводе Петра Машерова, делать вывод, что назначение стало причиной убийства, все же поспешно.

Так имело ли место политическое убийство Машерова с целью не допустить этого назначения?

Надо сказать, что о гибели Машерова в результате заговора говорит не только Наталья Петровна. Писатель А. Ю. Хорошевский в своем исследовании приводит двенадцать возможных версий его гибели, включая несколько вариантов заговора[470]. Вот они.

1. Несчастный случай, причиной которого стали действия водителя автомобиля ГАЗ-53Б Николая Пустовита, грубо нарушившего правила дорожного движения (ПДД) и допустившего выезд на встречную полосу движения, что привело к столкновению с автомобилем ГАЗ-13 «Чайка» и гибели трех находившихся в нем людей.

Это официальная версия следствия, подтвержденная решением суда.

2. Несчастный случай, причиной которого стало превышение скорости движения водителем ГАЗ-13 «Чайка» Е. Зайцевым, не сумевшим адекватно и вовремя отреагировать на изменившуюся дорожную обстановку. Косвенной причиной, приведшей к более тяжелым последствиям (гибели людей) стало пренебрежение водителем и пассажирами «Чайки» требованиями ПДД об использовании ремней безопасности.

Эта версия рассматривалась следствием, однако на основании данных автотехэкспертизы был сделан вывод, что водитель Зайцев в сложившейся обстановке не имел возможности предотвратить столкновение.

3. Несчастный случай, причиной которого стали действия сотрудников ГАИ, сопровождавших автомобиль Машерова и не сумевших обеспечить безопасный проезд кортежа.

Следствием эта версия рассматривалась, в соответствующем определении указывалось на грубые нарушения правил и инструкций экипажами сопровождения, однако в их действиях состава преступления обнаружено не было.

Думаю, относительно этой версии важна именно констатация факта нарушений, а выводы может сделать любой.

4. Несчастный случай, причинами которого стали действия водителя автомобиля МАЗ-503 Тарайковича, спровоцировавшего следовавшего за ним водителя ГАЗ-53Б Пустовита на выезд на встречную полосу движения.

Эта версия рассматривалась следствием, состава преступления в действиях Тарайковича не установлено.

5. Несчастный случай, причиной которого стала неисправность автомобиля ГАЗ-13 «Чайка».

Предположительно неисправным было рулевое управление либо тормозная система. При этом в заключении НИИ судебной экспертизы Министерства юстиции Белорусской СССР, куда после аварии была отправлена разбитая «Чайка», отмечалось:

Основываясь на этом заключении, следствие еще на начальном этапе прекратило разработку версии о технической неисправности автомобиля ГАЗ-13 «Чайка».

6. Предумышленные действия водителя ГАЗ-53Б Пустовита, намеренно направившего свой автомобиль навстречу ГАЗ-13 «Чайка».

Следствие рассматривало эту версию, однако мотивов, которые могли бы толкнуть Пустовита на такой поступок, не установило. К такому же выводу пришли и независимые исследователи.

7. Заговор с целью убийства Петра Машерова. Исполнитель — Николай Пустовит, которого третьи лица неким образом заставили или побудили пойти на столкновение с «Чайкой» Машерова. Выводы следствия по этой версии аналогичны предыдущей версии.

8. Заговор с целью убийства Петра Машерова. Исполнитель — водитель автомобиля МАЗ-503 Тарайкович, который своими действиями спровоцировал следовавшего за ним Николая Пустовита на автомобиле ГАЗ-53Б на выезд на встречную полосу.

Эта версия следствием фактически не рассматривалась.

9. Заговор с целью убийства Петра Машерова. Исполнители — Тарайкович и Пустовит. Первый максимально перекрыл видимость, второй неожиданно совершил маневр на встречную полосу, из-за чего водитель ГАЗ-13 «Чайка» Зайцев не смог предотвратить столкновение.

Следствием данная версия не рассматривалась.

10. Заговор с целью убийства Петра Машерова. Исполнители — неизвестные лица, которые с применением неких технических средств на расстоянии повлияли на одного или нескольких водителей, что привело к кратковременной потере сознания и, как следствие, столкновению.

Следствием данная версия не рассматривалась.

11. Столкновение, инициированное самим Петром Машеровым. Цель мнимой аварии — инсценировка смерти Машерова, который затем скрылся в неизвестном направлении.

Следствием данная версия не рассматривалась.

12. Инсценировка столкновения с целью создания видимости самого факта аварии. Вследствие неких причин возникли обстоятельства, которые привели к более тяжелым, чем планировалось, последствиям.

Следствием данная версия не рассматривалась.

Дабы сохранить принцип беспристрастности, Хорошевский не стал говорить о том, к какой из перечисленных выше версий склоняется он сам. И уточнил, что ни одна из них не имеет абсолютно четких и достоверных доказательств[471].

Среди тех, кто активно поддержал мнение Натальи Машеровой, — первый председатель правительства независимой Беларуси Вячеслав Кебич. Его книга вышла огромным тиражом и значительно повлияла на героизацию имени Машерова. Он тоже считает смерть Машерова неслучайной и открыто говорит об этом в интервью и на страницах своих мемуаров, стараясь проанализировать все детали.

Позиция Кебича базируется на его же выводах, основанных на беседах со следователем, который вел уголовное дело по факту гибели Петра Машерова, и на беседах с Натальей Машеровой.

Выводы Кебича сводятся к следующим восьми тезисам. Попробую их по ходу прокомментировать.

Во-первых, Машеров готовился к некоему важному событию, поскольку сжег накануне роковой поездки кое-какие бумаги. Подобная информация могла быть у Кебича только со слов Натальи Машеровой. И другими источниками не подтверждается. Какой характер носили эти бумаги, неизвестно.

Во-вторых, накануне гибели у Машерова якобы состоялся секретный разговор с председателем КГБ СССР Юрием Андроповым. В результате для охраны Машерова из Москвы в Минск вылетели сразу три полковника КГБ. Однако они опоздали всего на два часа.

Этот довод один из самых спорных. Вероятно, и его Кебич позаимствовал у Натальи Машеровой. Информация об именах и фамилиях этих людей у Вячеслава Францевича отсутствует. Сведения о разговоре между Машеровым и Андроповым носят характер предположения, на это указывает использованное им слово «якобы». То есть разговор вроде был, а вроде нет.

Кроме того, второй довод ставит под сомнение первый. Если Машеров имел доверительные отношения с Андроповым и они что-то вместе замышляли, например против Брежнева или его дочери Галины, то логичнее было бы передать некие секретные документы в КГБ, в руки Андропова, а не уничтожать их. А если Машерова убирали руками КГБ, то зачем посылать на его охрану трех московских полковников. Полковники в роли охранников — это более чем странно. На мой взгляд, на эту роль гораздо больше подошли бы три атлетически сложенных и сноровистых лейтенанта.

Более того, в этом доводе содержится прямое противоречие, которое делает его ничтожным: председатель КГБ Ю. Андропов одной рукой охранял, а другой — убивал Машерова. Так не бывает.

Андропову проще было скомпрометировать Машерова в глазах Брежнева, и тот незамедлительно бы отправил первого секретаря ЦК КПБ на пенсию. И в этом ему без сомнения помог бы, например Тихон Киселев, заместитель Алексея Косыгина.

В-третьих, накануне злополучной поездки был заменен автомобиль. Бронированный «ЗИЛ» заменили на «Чайку». В «ЗИЛе» якобы выявили технические неисправности.

Кебич делает вывод о том, что с поездкой стоило повременить. Но ведь в данном случае речь идет всего лишь о рабочей поездке по московской трассе в Борисовский или Смолевичский район Минской области, а не о переезде в Москву с целью занять должность председателя правительства СССР. По официальной версии, Машеров ехал осматривать, как продвигается уборка картофеля на колхозных полях. Однако «Чайка» была технически исправна. Причиной аварии стали иные обстоятельства: нарушение инструкции о порядке движения правительственного кортежа, превышение скорости и т. д.

В-четвертых, в той поездке у Машерова якобы был какой-то дипломат. Как правило, в таких мини-чемоданчиках перевозят документы или, например… бриллианты. Кебич указывает, что раньше Машеров ничего подобного с собой не брал. Во время осмотра места происшествия дипломат не нашли. Или сделали вид, что не нашли, добавляет Вячеслав Францевич.

Опять же, наличие дипломата само по себе не является причиной для покушения. Кроме того, этот аргумент вступает в противоречие с первым: сначала Машеров избавляется от важных секретных бумаг, а потом они все же всплывают в виде исчезнувшего дипломата. Да и зачем Машерову понадобился дипломат с важными бумагами во время поездки в колхоз?

В-пятых, грузовой автомобиль МАЗ-503, который стал одной из причин аварии, не имел стоп-сигналов. По причине их отсутствия водитель автомобиля ГАЗ-53Б, перевозившего картофель и непосредственно столкнувшегося с «Чайкой» Машерова, мог не заметить, что МАЗ-503, уступая дорогу машеровскому кортежу, тормозит, поэтому среагировал слишком поздно и не успел остановиться.

Как мне кажется, этот аргумент заслуживает внимательного изучения сам по себе, без привязки к заговору, потому что автомобилем ГАЗ-53Б управлял вовсе не сотрудник КГБ, а добропорядочный семьянин и отличный работник водитель Николай Пустовит.

В-шестых, следовавший перед «Чайкой» Машерова милицейский автомобиль сопровождения, оборудованный мигалкой, ушел далеко вперед, чем нарушил инструкцию.

Частично этот довод верен, частично искажен. Мигалка на автомобиле не работала, она не была включена по распоряжению самого Машерова, поскольку, как указывают, он не любил шумной езды.

В-седьмых, побывав на месте ДТП, Кебич лично убедился в том, что там не было никаких оврагов и автомобиль без всякого риска мог свернуть в поле.

Книга Кебича вышла в 2008 году, и не совсем понятно, когда именно он посещал место аварии: сразу после нее или гораздо позже. Ведь дорогу могли реконструировать. Из его тезиса сложно сделать вывод, о каком именно автомобиле идет речь: о машеровской «Чайке», о самосвале ГАЗ-53Б под управлением водителя Пустовита, или сразу об обоих.

И, наконец, восьмой, самый главный аргумент, который приводит Вячеслав Кебич в пользу своей версии. Узнав о гибели Машерова, Леонид Брежнев категорически запретил первым секретарям союзных республик ехать на похороны в Минск[472].

И вновь хочу усомниться в логике Кебича. Если Брежнев согласовал назначение в Москву, то есть Машеров должен был стать фактически вторым человеком в государстве, отчего последовало такое подчеркнутое пренебрежение? Пояснения отсутствуют.

Таким образом, из приведенных Вячеславом Кебичем аргументов почву под собой имеют только те, которые не находятся во взаимосвязи с заговором против Машерова. Остальные же выглядят как досужие домыслы.

Мы часто восхищаемся мыслями великих людей. Позволю себе роскошь пересказать две из них. Американский философ Ральф Эмерсон утверждал, что хорошие книги способны заменить самый лучший университет. С ним был целиком согласен австрийский писатель Стефан Цвейг. Он считал, что можно стать блестящим философом, историком, филологом, юристом, вообще не посещая университет или гимназию. По его мнению, букинисты зачастую знают книги лучше, чем профессора, антиквары понимают больше, чем ученые-искусствоведы, а львиная доля важных гипотез и открытий во всех областях принадлежит именно неспециалистам.

Эти мысли неплохо вписываются в контекст судьбы Петра Машерова. Более пятнадцати лет Белоруссией фактически руководил неспециалист, непрофессионал.

Как мы знаем, по образованию Машеров был преподавателем физики. В 1934 году он поступил на физико-математический факультет Витебского государственного педагогического института и в 1939 году окончил полный курс. Ему была присвоена квалификация «учитель средней школы». Именно так указано в его дипломе, выданном в 1949 году, спустя десять лет после окончания вуза. Причем в нем отсутствует отметка о том, что это дубликат. Возможно, оригинал диплома был утерян во время войны либо исчез по другим причинам. Например, был изъят при обыске и аресте его матери. А может быть, Машерову и вовсе отказали в выдаче диплома ввиду того, что его отец считался врагом народа.

В любом случае дата выдачи диплома настораживает и дает основания выдвигать самые разные версии. Диплом Машеров получил уже будучи в должности первого секретаря ЦК ЛКСМБ, то есть находясь на самой вершине власти. Фотокопию диплома серии Б № 492712 можно увидеть в экспозиции музея в Россонах, а также в некоторых изданиях[488]. Относительно даты выдачи Витебский университет имени Машерова не ответил на мой запрос и никак ситуацию не прокомментировал.

Думаю, что изначально диплом был выдан на фамилию Машеро, именно поэтому в 1949 году его переоформили.

Преподавал Машеров в Россонской средней школе около двух лет — с сентября 1939-го по июнь 1941-го. А затем еще какое-то время, как указывают некоторые авторы, примерно с 6 февраля по 18 апреля 1942 года, работал в местной школе при немцах[489]. Иными словами, практический учительский опыт у него мизерный. Соответственно, утверждать, что Машеров педагог-талант, наверное, несколько безответственно.

С 22 апреля 1942 года по 22 марта 1943-го, с небольшими промежутками, иными словами, в общей сложности менее года, Машеров был командиром партизанского отряда Дубняка (имени Щорса). За годы войны он дослужился только до звания старшего лейтенанта. Оно соответствовало должности командира отряда. Это всегда давало местным зубоскалам и завистникам повод для насмешек.

Из документов о присвоении первичного воинского звания «лейтенант», оформленных на Петра Машерова как командира партизанского отряда имени Щорса, следовало, что военного образования он не имел, в армии до войны не служил. На отсутствие военного образования у Машерова указывал и один из его ближайших друзей Владимир Шуцкий.

Много вопросов вызывала и до сих пор вызывает загадочная фраза в биографии, принадлежащей перу С. Антоновича:

Звание лейтенанта ему было присвоено в 1943-м. Приблизительно с 22 марта 1943 года он комиссар партизанской бригады «За Советскую Белоруссию»[491]. С 23 сентября 1943-го — первый секретарь Вилейского подпольного обкома ЛКСМБ. В июле 1944 года Машеров стал первым секретарем Молодечненского обкома ЛКСМБ, и далее на протяжении целого десятилетия его карьера была связана с комсомолом. С июля 1946 года Машеров — секретарь ЛКСМБ по кадрам. В 1947-м его избирают первым секретарем ЦК ЛКСМБ. В июле 1954 года он начинает восхождение по партийной линии, которое завершается более чем пятнадцатилетним нахождением на политическом олимпе Белоруссии.

Таким образом, с 30 марта 1965-го по 4 октября 1980 года БССР возглавлял абсолютный непрофессионал, человек, который никогда не готовился управлять государством, не имел каких бы то ни было профессиональных навыков, кроме навыков активиста и партаппаратчика. Но, по мнению многих, управленцем он был очень успешным. БССР при Машерове процветала. Многие до сих пор убеждены, что он был лучшим правителем в истории республики.

Так какими же методами управлял Петр Машеров?

На страницах биографий Машерова и воспоминаний о нем можно найти ряд эпизодов, которые показывают, что в критических ситуациях он нередко прибегал к хитрости. Причем хитрил зачастую довольно примитивно, штампованно, а порой нагло.

Предлагаю рассмотреть несколько примеров.

1942 год. Бой, который был главным в его судьбе, — взрыв железнодорожного моста на реке Дриссе. В результате этой операции партизанам достались хорошие трофеи. Оружие, боеприпасы, продукты питания, предметы личного обихода. Когда отряд возвратился на базу в деревню Ровное Поле, Машеров приказал все трофеи сдать в штаб. Вплоть до мелочей. Только партизан Владимир Шуцкий не выполнил этот приказ, потому что был дважды ранен в том бою и находился в тяжелом состоянии. А может, он просто понадеялся, что его не станут тревожить из-за ранения. В общем, он оставил себе ручные немецкие часы. Как узнал об этом Машеров, Шуцкий даже не догадывался. Но на следующий день после боя к нему в землянку заглянул заместитель командира отряда Сергей Петровский и заявил, что командир приказал забрать у него трофейные часы. В тот же день Машеров построил отряд, сделал разбор проведенной операции и зачитал приказ, по которому наиболее отличившиеся в бою партизаны были отмечены наградами. Естественно, ими могли выступать только добытые в бою трофеи. После этого Машеров зашел в землянку и торжественно объявил, что за проявленное мужество Владимир Шуцкий награжден именными часами. И с хитрой улыбкой вручил ему те самые часы, которые чуть раньше отнял у Шуцкого заместитель командира отряда.

По мнению самого Владимира Шуцкого, Машеров проявил принципиальность, не допускавшую никаких поблажек или исключений[492].

1953 год. Похороны Сталина. На молодежном митинге на площади Сталина (Октябрьская площадь) в Минске должен был выступить с докладом секретарь ЦК КПБ В. Е. Чернышов. Однако тот неожиданно заболел и доклад вместо него прочел первый секретарь Минского обкома партии Леонид Лубенников. На следующее утро в газете «Сталинская молодежь» («Знамя юности») было опубликовано, что с докладом выступил… Чернышов. Ошибка произошла потому, что газета версталась ночью и редакцию о происшедшей замене не проинформировали. На содержание доклада смена выступающего никоим образом не повлияла. Однако утром Тимофей Горбунов, секретарь по идеологии ЦК КПБ, позвонил Машерову и дал указание снять с работы редактора газеты А. Ф. Борушко за эту нелепую ошибку. Напомню, Машеров на тот момент занимал должность первого секретаря ЦК ЛКСМБ, а газета «Сталинская молодежь» была центральным русскоязычным печатным органом ЦК ЛКСМБ.

Машеров приказал подготовить проект соответствующего постановления бюро ЦК ЛКСМБ, а заодно распорядился телеграфом известить всю республику о задержке выхода тиража газеты.

Тем временем инструктор ЦК ЛКСМБ В. Федосеенко, зная хорошее отношение Машерова к редактору газеты «Сталинская молодежь», после недолгих раздумий изменил содержание постановления, вместо «освободить от работы» напечатав «объявить выговор», и принес проект постановления Машерову. И что же Машеров? Тридцатипятилетний комсомольский функционер строго посмотрел на инструктора и недовольно спросил: «Что ты здесь написал?» Инструктор вежливо пояснил ситуацию: «Ну какая разница, кто прочитал доклад, откуда редактору было знать, что Чернышов внезапно заболел? Это же не политическая ошибка — смысл доклада ведь не исказился». «Что жалеешь, Борушко?» — поинтересовался Машеров. «Очень», — признался Федосеенко. Машеров встал из-за стола и эмоционально произнес: «Сукин ты сын, я ведь тоже его жалею!» И уже примирительно бросил: «Ты, вот что, забери этот проект постановления, а перед рассмотрением вопроса принесешь!»

Как по команде быстро собрались члены бюро — рассматривать персональное дело редактора Борушко. Входит инструктор в зал заседаний и как ни в чем не бывало кладет перед Машеровым заранее заготовленные и согласованные бумаги. Тот удивленно поднимает глаза на инструктора. Как будто он видит этот документ впервые перед собой. И далее разыгрывается небольшая театральная сцена. «Как так, ведь Тимофей Сазонович дал однозначное указание освободить Борушко от должности. А у тебя что написано, какой такой выговор?» — недоуменно переспросил Машеров инструктора. В этот момент Борушко, наверное, немало струхнул, ведь решалась его судьба. Да и у инструктора Федосеенко было не самое лучшее настроение. Его выставили публично дураком перед всеми членами бюро ЦК ЛКСМБ. Он должен был оправдываться. «Как это — не подчиниться указанию ЦК партии?!» — воскликнул один из членов бюро. Возможно, этот человек подыгрывал Машерову. Однако первый секретарь неожиданно дал задний ход. «Ну и что, что мы не согласились? — в итоге спора сказал Машеров. — Не стоит за мелочь так жестко наказывать человека. В самом деле, давайте ограничимся строгим взысканием. А в ЦК партии улажу конфликт».

В результате все проголосовали за предложение Машерова. А редактору Борушко и инструктору Федосеенко Машеров преподал урок — урок лицемерия и двурушничества. Он явно показывал, что они в его власти, он может играть людскими судьбами: может казнить, лишить работы по собственной прихоти, за любую мелочь, а может помиловать. Это был так называемый урок «машеровского человеколюбия». В выигрыше остался только Машеров. Вроде и перед Горбуновым не оплошал (редактор все же был наказан строгим выговором), и свое лицо перед судом истории сумел сохранить: с одной стороны показал себя борцом за права рядовых строителей коммунизма, с другой — в полной мере продемонстрировал подчиненным свою власть. Славомир Антонович, который приводит этот эпизод в книге о Машерове, явно ставит эту ситуацию ему в заслугу[493].

Еще один пример двурушничества со стороны Машерова можно найти в воспоминаниях Александра Симурова. На бюро ЦК КПБ обсуждаются справка и выводы комитета партийного контроля при ЦК КПСС по результатам проверки расходования государственных средств на ряде предприятий БССР. Проверкой выявлены крупные нарушения. Поднимают очередного нарушителя финансовой дисциплины — генерального директора МАЗа И. М. Демина.

«Как же вы докатились до такой жизни, Иван Михайлович», — спрашивает Машеров. «Виноват, Петр Миронович», — быстро соглашается Демин. «Есть предложение объявить ему выговор по партийной линии. Возражений нет?.. Вот такое вот решение, дорогой Иван Михайлович», — заключает Машеров. «Спасибо», — говорит директор и быстро садится. «За что же спасибо? Мы вам выговор, а вы нам — спасибо?» — недоумевает первый секретарь ЦК КПБ. «Все равно большое Вам спасибо, дорогой Петр Миронович», — не сдается Демин.

Усевшись после такой «бани» рядом с корреспондентом «Правды», Иван Михайлович Демин, генеральный директор МАЗа, заслуженный партизан, Герой Социалистического Труда, лауреат Государственной премии СССР, депутат Верховного Совета СССР, не скрывая своего раздражения и разочарования, рассказал ему следующую историю. Позвонил как-то Демину Машеров и дал задание: «Задыхаются совсем строители без автотранспорта. Хорошо бы им подбросить сотню-другую самосвалов. Может ты, Иван Михайлович, сделаешь один выходной рабочим и соберешь эту сотню?» Как тут ослушаешься, как не помочь первому секретарю? Может, еще что дадут по щедрости душевной, подумал Демин. Пару орденов Ленина у него уже есть, но и третий не помешает. Однако все снабжение в СССР осуществлялось строго под план. А тут дополнительно нужны сто моторов, сто комплектов электрооборудования, сто комплектов шин. Конечно, на МАЗе лоб расшибли, но все сделали: и электрооборудование, и моторы, и шины достали. Первый лично распределил сто грузовиков по строительным трестам. А Демину в награду достался… выговор[494].

По идее, Петр Машеров должен был встать перед всеми и сказать: «Простите, но в этом деле грешен и я, бес меня попутал, хотел как лучше, а получилось, как всегда. Разделите этот выговор на нас двоих с Деминым». Ан нет… Он промолчал, мол, я не я и лошадь не моя.

И какой же вывод делает относительно этого случая Александр Симуров?

Наверное, с этим можно согласиться, но такие оценки не в чести у почитателей нашего персонажа, поэтому объективные и интересные заметки А. Симурова никогда не попадут в сборники панегириков, посвященных Петру Машерову. Неудивительно, что Иван Демин не оставил мемуаров, восхваляющих Машерова. По крайней мере, их нет в крайне тенденциозном сборнике изданных к девяностопятилетию и столетию со дня рождения Петра Машерова.

Еще одну зарисовку с заседания Бюро ЦК КПБ можно найти в воспоминаниях заведующего отделом культуры ЦК КПБ А. Петрашкевича. Причем он указывает на ее характерность, то есть нечто подобное повторялось на заседаниях Бюро неоднократно. А ведь Бюро ЦК КПБ было высшим коллегиальным органом компартии БССР в перерывах между съездами.

Итак, обсуждался вопрос о провале строительства и срыве сроков ввода в действие очень важного объекта, какого именно — не называется. Скорее всего, военного. Отчет держал министр промышленного строительства БССР Николай Архипец — тертый калач. Он был на четыре года моложе Машерова, тоже участвовал в войне, имел орден Отечественной войны I степени, с 1956 по 1961 год руководил Оршанским строительным трестом, с 1964-го по 1968-й — стройтрестом № 16 «Нефтестрой», который отстраивал Новополоцк, а с 1968 года возглавлял Минпром. Иными словами, заслуженный строитель и человек. Однако Машеров очень уж неистовствовал на этом заседании (это читалось между строк): «Вы, уважаемый товарищ министр, подвели не только себя. Вы подвели всю республику и меня лично. А я вам верил. Я вас всегда поддерживал и защищал. А вы меня просто предали. И я вношу предложение: за срыв сроков сдачи в строй объекта особой государственной важности не только снять вас с должности министра, но и исключить из партии. В другие времена за такой провал вы заплатили бы жизнью».

После этих слов Машерова в зале установилась мертвая тишина. Архипец совсем сник и даже втянул голову в плечи. Тем временем Машеров попросил членов Бюро высказаться и дать принципиальную оценку этому позорному факту. И присутствующие дали требуемую оценку, причем выступали они не как члены партийного органа, а, скорее, как судьи трибунала. Высказались члены Бюро ЦК КПБ еще более сурово и жестко, нежели Машеров, — правила игры были известны. Естественно, все присоединились к предложению первого секретаря снять с должности министра и исключить его из партии. Кстати, помимо Петра Машерова в состав Бюро входило в это время еще четырнадцать человек. Большей частью известные всем люди, первые лица республики: председатель КГБ БССР Я. П. Никулкин; командующий войсками Белорусского военного округа М. М. Зайцев; председатель правительства БССР А. Н. Аксенов; секретарь ЦК КПБ по сельскому хозяйству В. С. Шевелуха; председатель Президиума Верховного Совета БССР И. Е. Поляков; второй секретарь ЦК КП Белоруссии В. И. Бровиков; первый заместитель председателя Совета Министров БССР В. Ф. Мицкевич; первый секретарь ЦК ЛКСМБ К. М. Платонов; председатель Белорусского республиканского совета профсоюзов Н. Н. Полозов; секретарь ЦК КПБ Л. С. Фирисанов; заместитель председателя Совета Министров БССР и одновременно председатель Госплана БССР В. А. Гвоздев; заместитель председателя Совета Министров БССР Н. Л. Снежкова; заместитель председателя Президиума Верховного Совета Белорусской ССР В. Е. Лобанок; секретарь ЦК КПБ Ю. Б. Колоколов.

Как видим, абсолютное большинство из них занимали должности выше министерской. Как верные псы, они только и ждали команды «фас» от своего хозяина, чтобы разорвать в клочья очередную жертву. И такая команда в этот раз поступила. Было отчего переживать министру Архипцу. Он попал не к коллегам и товарищам по партии, его призвали на суд — скорый и бесправный.

Единственная, кто из всего состава бюро молчал, — Нина Снежкова. Машеров это заметил и как-то очень уж излишне сурово произнес: «Прошу и Вас, Нина Леоновна, высказаться, хотя Вы здесь присутствуете всего лишь с правом совещательного голоса». «Я против жестких санкций», — отчеканила Снежкова и быстро села на свое место.

Удивленные и несогласные с этой репликой единственной женщины в их составе, члены Бюро ЦК КПБ загудели. Под строгим взглядом Машерова галдеж прекратился, и снова воцарилась тишина.

Машеров воспользовался установившейся тишиной и уже совершенно другим голосом, человека сомневающегося, сказал: «А что, мужики, может, и в самом деле перегибаем? И Архипец не один виноват в том, что случилось? — выделил Машеров это „не один“. — И где мы раньше были, все члены Бюро, которые со мной чуть ранее так легко согласились? — на лице первого появилась саркастическая улыбка. — И вообще, нужно ли нам с подобной легкостью бросаться такими коммунистами?»

Вопросы повисли в воздухе, и в зале снова стало тихо. Члены Бюро находились в растерянности. Тем временем Машеров внес новое предложение: министра от должности отстранить, но из партии не исключать. Члены Бюро согласились и с этим предложением Машерова, только Нина Снежкова снова встала и спокойно произнесла: «Я против. У товарища Архипца есть все необходимое, чтобы исправить положение. На мой взгляд, Бюро могло бы ограничиться объявлением выговора с занесением в учетную карточку».

При этих словах Архипец ожил, поднял голову и внимательно обвел взглядом присутствующих. Но от речей воздержался, хотя и видно было, что у него поднялось настроение.

«Тогда дадим последнее слово обвиняемому», — уже мягко и доброжелательно сказал Машеров и не без хитринки посмотрел на присутствующих.

Архипец с трудом поднялся с кресла и после долгой паузы глухим голосом, который прерывался одышкой, произнес: «У меня завтра день рождения. И дата красивая. А вы вместо того, чтобы вручить мне орден, с работы снимаете… с выговором». Не успел он договорить, Машеров нарочито громко и даже несколько шаловливо, по-детски, засмеялся. И, окинув взглядом растерянных и сбитых с толку членов Бюро, спросил: «А может, нам в этот раз в порядке исключения стоит ограничиться обсуждением, если, конечно, Нина Леоновна снимет свое предложение насчет выговора?» Та подыграла Машерову: «Я свое сниму, только если Вы снимите свое». Все засмеялись[495].

По мнению Алеся Петрашкевича, в этот раз Машеров дал урок принципиальности и пристойности поведения, когда решалась судьба человека, причем не просто человека, а их друга, однопартийца, единомышленника.

Не могу согласиться с такой оценкой. Она явно натянутая, завышенная. Неслучайно сидевший рядом с Петрашкевичем Савелий Павлов, заведующий отделом идеологической работы ЦК КПБ, с явным сарказмом заключил: «Мольер на бюро». И сарказм этот предназначался не кому-нибудь, а именно Машерову, который играл судьбами не только простых людей, но и министров. Похоже, удовольствие ему доставлял даже не результат этой игры, а сам процесс.

Далеко не всем нравились театральные забавы Машерова. Первый, кто отказался и дальше исполнять роль шута, — главный герой этой сцены. Судя по всему, она разыгрывалась 13 сентября 1979 года. Буквально к концу года он работал уже в Москве — заместителем председателя Госснаба СССР. Николай Архипец оставил после себя мемуары с весьма характерным названием «Время надежд и огорчений». К сожалению, мне не удалось разыскать эту книгу. Не уверен, что там есть описанная сцена, но, думаю, глубокий рубец на его сердце Машеров оставил. Далее работать с ним Николай Архипец не захотел, и это весьма показательно.

Методов управления людьми не так уж и много. Машеров предпочитал метод кнута и пряника. И пользовался им мастерски. Причем оценить это «мастерство» можно по-разному. На мой взгляд, оно имеет явные признаки двурушничества. Двурушничество понимают как поведение человека, наружно принадлежащего к одной группе, к одному направлению, но действующего в пользу другой, враждебной стороны; стремление действовать одновременно в угоду двум противоположным сторонам путем обмана каждой из них, но с выгодой для себя и лицемерия (когда человек говорит одно, думает другое, поступает и вовсе иначе).

Впрочем, был Петр Машеров в этом своем двурушничестве и демонстрации власти над своими подчиненными далеко не одинок. Он всего лишь прилежный ученик в многочисленном классе партийных руководителей. В подобные игры с удовольствием играли и кремлевские старцы. И порой тоже самое они проделывали с Машеровым. Какое время — такая и власть.

Все мы не идеальны. Но любой из нас — штучный товар, выпущенный в оборот ограниченным тиражом. И тираж этот, в отличие от печатных изданий, всегда равен единице. Иными словами, каждый из нас уникален. И важно эту уникальность реализовать — в семье, на работе, в любимом деле. Ведь уважение к стране, любовь к своему народу, к выполняемой работе всегда начинается с самого малого — с самого себя. Мы — часть своей страны, часть белорусского народа, поэтому, делая себя лучше, делаем лучше нашу страну. Как говорится, нет предела совершенству, и все мы — на пути к нему.

Публичность — неотъемлемая часть образа любого политика, даже самого заурядного. Машеров любил выступать на публике. Он всячески себя рекламировал, выставлял напоказ. Иногда его было чересчур много — на телевидении, в газетах, журналах. Его печатали не только белорусские СМИ, но и, например, главная газета страны «Правда», журнал «Коммунист». Порой эта многоликость и вездесущность очень раздражала высшее руководство страны. Моложавый Машеров, с чувством, с толком, с расстановкой, театрально поставленным голосом читающий свои доклады, безусловно, был более приятен, нежели шамкающий непослушными вставными челюстями генеральный секретарь ЦК КПСС. За глаза Брежнев называл Машерова «нашим артистом», а порой даже «белорусским соловьем»[496]. Бывший главный редактор газеты «Звязда» характеризует Машерова следующим образом:

Естественно, выступления Машерова тщательно готовились. Он просто физически не мог успеть сделать все сам. На него работали целые команды. Об этом открыто пишут очевидцы.

Ранее уже неоднократно цитируемый Александр Симуров искренне восхищался порядочностью Петра Машерова при совместной работе с ним над статьями для «Правды». Симуров пишет, что каждому руководителю присущ собственный стиль подготовки корреспонденций. Эта работа, словно рентген, способна высветить внутреннее содержание человека. По ней можно безошибочно судить о теоретическом багаже чиновника, об уровне знаний, о силе убеждений, логичности рассуждений, наконец, о человеческих качествах, недостатках и пороках. Если же политик ничего не пишет, а полностью перекладывает этот нелегкий интеллектуальный труд на своих помощников, на аппарат, что прочно вошло в практику, — оценить такого человека сложнее. У Машерова в этом деле был свой подход, утверждает А. Симуров.

Петр Машеров, как и другие, привлекал к подготовке статей и докладов своих помощников, компетентных людей из партийного и хозяйственного аппарата. Как правило, созданная группа приглашалась в кабинет первого для постановки задачи и углубленной беседы. Хозяин кабинета к таким беседам тщательно готовился, всесторонне их продумывал, свободно и пространно излагал свое видение предмета. Высказывались оценки. Делались выводы. Выслушивались различные мнения. То есть шло интенсивное осмысление проблемы, намечалась основная канва. После таких бесед «при ясной луне» исполнителям оставалось заняться лишь фактурой. Личная работа над материалом со стороны Машерова продолжалась и после его готовности. Что-то переосмысливалось, углублялось, правилось.

Со слов Александра Симурова, после публикации Петр Машеров никогда не забывал поблагодарить своих помощников, готовивших корреспонденцию. И не было случая, не в пример другим, чтобы он взял себе гонорар за статью или беседу. У него была единственная просьба оставить три процента на уплату партийных взносов. Остальное честно распределялось между всеми членами группы, работавшими над статьей. Никто и никогда при таком подходе не выражал и тени недовольства[498].

При этом не называется, кто конкретно, в каком количестве, за какие деньги и где именно создавал письменные «шедевры», которые озвучивались лично Машеровым на съездах и собраниях или выходили из печати за подписью первого секретаря ЦК КПБ.

Сдается мне, что А. Симуров все же не удержался от всеобщего восхваления и несколько идеализировал Петра Машерова в этом вопросе.

Значительно дополняет Александра Симурова и раскрывает секретную кухню бывший сотрудник ЦК ЛКСМБ, ЦК КПБ, а затем главный редактор «Звязды» Аркадий Толстик. Он прямо указывает, что речи и доклады Петра Машерова отрабатывались целой бригадой «забойщиков». Именно так их называли между собой работники ЦК. Обычно «забойщики» уединялись в особняке в Войсковом переулке в Минске, а чаще всего — на даче в Заславле. За скромным словом «дача» скрывались государственные резиденции. В частности, на даче в Заславле на берегу Минского моря встречались в январе 1973 года генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев и президент Франции Жорж Помпиду. Именно на таких «дачах», вдали от посторонних глаз и ушей, «забойщики» создавали доклады и статьи от имени Машерова. Отделы ЦК КПБ и другие службы тоже готовили необходимые материалы, которые перерабатывались на дачных кухнях.

Машеров к своим выступлениям подходил скрупулезно и не терпел, когда кто-нибудь вмешивался в уже прочитанный им на пленуме или на каком-либо другом собрании текст. Впрочем, исключения все же бывали.

Однажды А. Толстику было поручено подготовить статью в общесоюзный журнал «Коммунист». Тема статьи была скользкая — интернационализм, дружба народов с теоретическими выкладками на примерах из жизни белорусов. Все привыкли, что обычно Машеров сам диктовал вопросы, на которых стоило сосредоточиться. В данном случае была дана отмашка импровизировать — возможно, Машеров готовился к важной загранкомандировке. Аркадий Толстик, как всегда, «сколотил» команду. В нее вошли профессор Всеволод Сикорский, три журналиста из регионального журнала «Коммунист Белоруссии» — Геннадий Будай, Иван Клишин, Сидор Кононов — и, кажется, еще двое ученых, их фамилии Аркадий Толстик за давностью лет не вспомнил.

Таким образом, в команде «забойщиков» над рядовой статьей для журнала «Коммунист» за подписью Петра Машерова работали шесть человек, седьмым был Аркадий Толстик, восьмым — Петр Машеров. Составили план, оговорили, кто и что пишет. Когда принесли наработки, Аркадий Толстик лично занялся их доводкой. Общий текст статьи он передал Виктору Крюкову, помощнику Машерова. Сам же уехал в Бобруйск на собрание партактива, вернулся с гриппом и ушел на больничный.

Неожиданно домой ему позвонил другой помощник Машерова Валентин Пономарев. Он сказал, что из редакции «Коммуниста» пришли гранки статьи, их нужно вычитать и завизировать. Самого Машерова на тот момент в Минске не было, он находился в загранкомандировке. Толстик очень удивился оперативности журнала и гранки статьи, которые ему принесли на квартиру, завизировал. Статья была опубликована. Через некоторое время на одном из совещаний Машеров приоткрыл тайну этой публикации. Отправляясь в командировку, он прихватил с собой статью и передал ее в редакцию журнала в Москве, чтобы там ее прочитали и написали примечания. А по возвращении он собирался забрать ее на доработку. Но замечаний не было, поэтому статью загнали в набор и напечатали.

«Нужно было все же еще поработать над этой статьей», — таков был вердикт Машерова. «Наши „забойщики“ явно перестарались», — в свою очередь заключает Аркадий Толстик и как бы открещивается от этой публикации. А ведь он лично доводил ее текст до кондиции. «Эта статья была написана простым языком, может, потому и не понравилась она Машерову», — поясняет Толстик[499].

Думаю, Машерову она не понравилась по другой причине: он просчитался, полез в самое пекло вперед батьки. В статье подняты крайне болезненные национальные вопросы, а на самом верху это не приветствовалось. Ворошить эти опасные вопросы можно было только с высочайшего позволения. Кроме того, Машеров выставил себя ярым проводником идей Кремля и коммунистическим угодником. Мало кто в СССР с таким подобострастием к коммунистической идеологии и так рьяно подобно Машерову занимался этим. К слову, статья была довольно большая, можно сказать, программная. Называлась она «О некоторых чертах и особенностях национальных отношений в условиях развитого социализма». Впервые была опубликована в журнале «Коммунист», в пятнадцатом номере за 1972 год, а повторно — в сборнике избранных речей и статей Петра Машерова[500].

Если не брать в расчет обычную коммунистическую риторику, то, судя по всему, Машерова тревожили слабые темпы русификации в СССР. Именно об этом он писал. Одной из важнейших задач ему виделось

И в качестве примера он приводил БССР, в которой уже тогда наравне с родным языком семьдесят семь процентов населения пользовались русским. Это был лучший показатель на тот момент. В целом по Союзу только сорок два миллиона представителей нерусских национальностей заявили, что русский язык для них является вторым, которым они свободно владеют и пользуются. Если добавить недостающие цифры, которые в статье были умышленно опущены, вырисовывается весьма неприглядная ситуация. Численность населения СССР по переписи 1970 года достигала двухсот сорока одного миллиона, а русских из них было всего сто двадцать девять миллионов. Получается, нерусское население составляло сто двенадцать миллионов. Из них семьдесят миллионов, то есть почти треть населения СССР, не владели, плохо владели, не пользовались русским языком и не всегда его понимали. И как с такими неучами построишь коммунизм? На этом фоне показатели русификации девятимиллионной Белоруссии были, с точки зрения Машерова, впечатляющими, а с национальной точки зрения — катастрофическими.

Однако вернемся к распределению гонораров. Помощник Машерова Виктор Крюков вызвал Аркадия Толстика к себе и передал ему вознаграждение за эту статью. Он сказал, что из общей суммы уже вычли деньги на уплату членских взносов. А остальное по списку нужно распределить между всеми, кто работал над ней. И про себя забывать не следует. Толстик знал о том, что подобным образом Машеров поступал еще со времен комсомола. Когда Толстик отказался от своей части гонорара, то шутливо был послан помощником Машерова к матери — сами знаете к какой.

Аркадий Толстик поступил так, как ему и было приказано. И был послан туда же почти всеми участвовавшими в написании этой публикации. Один только Сидор Кононов был в восторге.

Славомир Антонович в подготовленной им биографии утверждает, что Машеров никогда не брал деньги за напечатанные статьи. Однако противоречит сам себе. Возможно, это его утверждение касается только периода, когда Машеров занимал должность первого секретаря ЦК КПБ. Ибо на той же странице он приводит прямо противоположные факты. Со слов писателя В. Федосеенко, он передает историю публикации статьи Машерова в газете «Піянер Беларусі».

Машерову, занимавшему тогда должность первого секретаря ЦК ЛКСМБ, предложили написать передовицу для пионерской газеты на тему приближающегося пионерского праздника. Официальный рабочий день уже подошел к концу, и в ответ Машеров сделал контрпредложение В. Федосеенко: «Давайте поработаем вместе». Тот согласился. Начали писать в 19.00, а завершили в 2.00 ночи. При этом выкурили машеровские папиросы «Казбек», дошла очередь и до пачки «Севера». За этот материал Машерову выписали небольшой гонорар — четыреста рублей (сумма до денежной реформы 1961 года). Через некоторое время представителя газеты снова вызвали в ЦК ЛКСМБ. Машеров достал из конверта ровно половину — двести рублей — и отдал их Федосеенко: «Это твоя доля. Мы вдвоем работали»[503]. Так что абсолютный отказ Машерова от материального вознаграждения за публикации, на котором настаивают некоторые авторы, все же не соответствует реальности.

Одно из последних интервью Машерова газете «Правда» под названием «Уроки деловитости», опубликованное 15 июня 1980 года, закончилось самым настоящим скандалом. Только о скандале этом широкая публика узнала лишь спустя почти двадцать лет после смерти Машерова. История вкратце такова.

На республиканский семинар в Гродненскую область в начале июня 1980-го Машеров пригласил редактора «Правды» Виктора Кожемяку. Правдист из Москвы по ходу семинара много и обстоятельно говорил с Машеровым, внимательно присматривался ко всему происходившему, к действиям и поведению Машерова. По ходу у него возникла мысль сделать не только репортаж, но и интервью с первым секретарем ЦК КПБ о стиле и методах партийной работы в республике. Тем более что за два дня он достаточно увидел и услышал из первых уст. Иными словами, он решил убить двух зайцев сразу: и «Правду» актуальными материалами обеспечить, и денег немного поднять.

После семинара Виктор Кожемяко уехал в Москву, по блокнотным записям написал обширную статью — вопросы и ответы, напечатал ее на машинке и прислал на согласование Машерову. Поскольку соавтор этого материала, знаменитый писатель Иван Новиков, автор романа «Руины стреляют в упор» и по совместительству заведующий корпунктом «Правды» в Минске, был в отпуске, согласовывать статью пошел другой собкор «Правды» Александр Симуров.

Когда Симуров сообщил в Москву, что Машеров категорически отказался завизировать интервью Кожемяко, тот был просто ошарашен: статью-то уже запланировали в печать.

«Я не привык, чтобы за меня писали и вопросы, и ответы. Вы за кого меня принимаете? — резко отреагировал Машеров. — Если Вы хотите со мной побеседовать, то дайте вопросы. А ответы я уж соображу сам». «Но так все делают, в целях оперативности, — настаивал А. Симуров. — К тому же Виктор Кожемяко общался с Вами целых два дня и многое лично услышал». «То было совсем другое. Беседа для „Правды“ не должна так делаться. Пример других для меня не указ».

В общем, ушел Симуров от Машерова несолоно хлебавши. Редактор «Правды» В. Кожемяко и представить не мог, что написанный им материал категорически отвергнут. На тот момент он уже считался маститым автором, на его счету было пять книг, с 1963 года он работал в «Правде». Поэтому он сам связался с Машеровым, долго его уговаривал, но получил «отлуп».

Машеров был непреклонен. «Раз нужна беседа, наши дела представляют интерес для союзного читателя, вот и приезжайте завтра, вместе поработаем и сделаем беседу», — предложил Машеров. Кожемяко ничего не оставалось, как экстренно лететь в Минск. В кабинете первого секретаря собралась целая дружина, несмотря на то что день был субботний. Первый собственной персоной, редактор Виктор Кожемяко, заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК КПБ Савелий Павлов, помощник первого Григорий Вечерко и собкор «Правды» Александр Симуров.

Ответы Машерова надиктовывали стенографистке. Она их расшифровывала, печатала и возвращала. По машинописи велась и правка. Не поднимаясь из-за стола, без перерывов, проработали шесть часов кряду. Наконец принесли чистый текст. Машеров еще раз перечитал его и решительно подписал. «Теперь вопросов нет. Моя беседа», — мягко сказал он.

Виктор Кожемяко в состоянии крайнего возбуждения, суетливо уложил листы с текстом в папку, заспешил, стал прощаться, оправдываясь, что до последнего рейса в Москву осталось всего два часа, а еще в аэропорт нужно успеть доехать. Дальнейшие действия Машерова буквально повергли его в шок.

«Виктор Стефанович, — обратился он к Кожемяко, — я приглашаю вас на футбол. Сегодня играет минское „Динамо“ с москвичами». Виктор Кожемяко в первый момент даже и не понял, чего еще от него хотят: смеются, издеваются?! Униженный Машеровым, редактор «Правды» готов был сквозь землю провалиться, лишь бы избавиться от назойливого хозяина высокого кабинета. Он снова начал путано доказывать, что это невозможно. Завтра дежурить по номеру. Билет на обратный рейс уже в кармане. К тому же он не футбольный болельщик. Да и беседу нужно срочно в номер. Она в недельной заявке. «Все уладим, Виктор Стефанович, — спокойно сказал Машеров. — Билет ваш давайте сюда. Мы его сдадим. А в Москве будете сегодня же. После футбольного матча полетите моим самолетом». Тут же авиабилет оказался в руках помощника. В кабинет принесли чай с бутербродами. Наскоро перекусили, и Машеров увез москвича на стадион.

Дальнейшие события разворачивались быстро и по отработанному сценарию. Авиаторы и другие службы заявили внеплановый вылет спецсамолета, запросили время, воздушный коридор, начали готовить машину, взлет в Минске, посадку в Москве — во Внуково, встречу пассажира (кто летит — они не знали). Словом, в личном самолете кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС, первого секретаря ЦК КПБ в гордом одиночестве летел журналист «Правды». Он, конечно, был не самый последний человек на этой планете. Но чтобы спецрейс — для одного! Такого на его памяти еще не было. Москвичи, встречавшие по должности тот спецрейс поздним вечером субботы 9 июня 1980 года, были крайне удивлены. Это интервью с Машеровым Кожемяко тоже запомнил на всю жизнь. И футбольный матч, в котором минское «Динамо» так и не смогло победить у себя дома московский ЦСКА, — матч закончился вничью 2:2.

Александр Симуров мысленно неоднократно возвращался к этой истории, но так и не смог себе дать окончательный ответ, чем же руководствовался Петр Машеров, предпринимая такой шаг. Иной раз ему казалось, что это было сделано из глубокого уважения к «Правде» и редактору главной газеты страны[504]. Однако приходило на ум и другое: может, и в Машерове завелся червь вседозволенности, порожденный многолетним беспределом власти, обстановкой того времени в стране.

Вывод каждый может сделать самостоятельно.

Очередное коленце Машеров выкинул при работе над еще одной статьей. Он отдал ее на рецензию летчику-космонавту Петру Климуку, который отдыхал по приглашению Машерова вместе с женой в Беловежской пуще. Статья называлась «Развитой социализм и идейно нравственное воспитание человека»[505]. Климуку было крайне неудобно, он категорически отказывался, ибо чувствовал себя не в своей тарелке. Он был всего лишь летчиком, космонавтом, человеком, самозабвенно любившим свое дело. И ни о какой работе в качестве редактора машеровских текстов, даже на добровольных началах, не помышлял. Однако Машеров настоял на своей просьбе. Каково же было удивление Климука, когда он увидел напечатанную статью с правками, которые он внес в текст[506]!

Итак, что мы имеем в итоге. Машеров любил выступать публично, особенно в печати. Абсолютное большинство его статей готовились командами «забойщиков», а не им самим. Этими командами в разное время руководили различные люди из ЦК КПБ. Например, Аркадий Толстик, Алесь Петрашкевич, Савелий Павлов. Но принцип работы с прессой при Машерове не менялся. При этом авторство некоторых из его статей целиком принадлежало «забойщикам», машеровской была только подпись. Соответственно и гонорары он отдавал им по справедливости, вычитая при этом суммы на уплату партийных взносов. Видимо, совесть не позволяла ему брать их себе. Тем не менее в молодости, когда он возглавлял ЦК ЛКСМБ, вознаграждения за публикации все же получал, пусть и частично. Поэтому утверждать, что Машеров полностью отказывался от денег за статьи, все же неверно. В таком случае стоит поставить под сомнение и авторство всех иных его материалов. Кстати, только небольшая их часть после смерти Машерова была собрана в один том, изданный тиражом всего восемь тысяч экземпляров в 1982 году. И те в большинстве своем были пущены под нож, ибо, как утверждают, крайне раздражали преемника Машерова Тихона Киселева.

Под словом «алкоголь» обычно понимают спирт — бесцветную, горючую, легко улетучивающуюся, жгучую на вкус жидкость. Она не замерзает даже при самых низких температурах, отличается сильным запахом и особенным опьяняющим свойством. Алкоголь — это легкий наркотик, который помогает расслабиться и снять стресс. В небольших количествах он даже бывает полезным, так как обладает обеззараживающими и дезинфицирующими свойствами. Однако чрезмерное увлечение им вредит здоровью и нередко приводит к алкоголизму — состоянию, когда человек становится психически и физически зависимым от алкоголя. Со временем, чтобы достичь удовлетворения, дозу приходится повышать, а это чревато токсическим поражением внутренних органов, провалами в памяти и в результате — деградацией личности. Пристраститься к алкоголю легко, а вот отказаться от него способен далеко не каждый. Потому иногда алкоголь выступает магическим средством, которое невозможное делает возможным, открывает настежь до той поры наглухо закрытые двери и даже самых суровых председателей колхозов превращает в сговорчивых добряков.

Младшая сестра Петра Машерова Ольга Пронько в своих воспоминаниях неоднократно акцентирует внимание читателей на том, что ее брат с детства ненавидел людей, пристрастившихся к спиртному. Чем это объясняется? Возможно, тем, что в их семье не пили. А может, тем, что дурной пример способен не только заразить, но и выработать отвращение. А у Машерова в детстве было несколько ситуаций, которые могли «взрастить» в нем эту стойкую нелюбовь к алкоголю.

В 1931 году в деревню Ширки Богушевского уезда Витебской области (родина Машерова), где организовывался местный колхоз, прислали председателя из района. Этот человек, по словам Ольги, частенько закладывал за воротник[507]. Ни для кого не секрет, что во все времена на селе главной валютой был самогон — алкоголь собственного приготовления.

Однако не только пьянством грешил председатель. Постоянная выпивка требовала немалых средств. И он потихоньку стал разворовывать и пропивать колхозное добро. Вор и алкоголик — именно так сестра Машерова характеризует первого председателя колхоза в Ширках. Но он был не одинок. Среди его главных сподвижников — колхозные «активисты» вроде Андрея Губрияленко, который стал героем местных анекдотов. Как-то, будучи в изрядном подпитии, в разгар рабочего дня лежа под копной колхозного сена, он кричал своей жене в пьяном угаре: «Бросай, баба, дождь идет». А на небе в это время светило яркое солнышко, и все люди работали[508]. Естественно, подобные ситуации горячо обсуждались в каждой семье. В деревне ведь вся жизнь на виду, ничего ни от кого не скроешь. Как говорится, на одном конце деревни чихнули — на другом тут же диагноз поставили.

Петру к тому времени уже исполнилось тринадцать лет. Вполне себе достойный возраст для того, чтобы запомнить эти события и сделать собственные выводы.

Впрочем, первый председатель колхоза продержался недолго. Хотя годы его правления остались в памяти младшей сестры Петра Машерова как самые тяжелые, безрадостные и голодные. На собраниях люди требовали наведения порядка, смело говорили о проделках председателя и его пьяной компании[509].

Наконец председателя колхоза сменили. Новый начал постепенно наводить порядок. Пусть медленно, но появлялись положительные сдвиги. Лодыри и пьяницы притихли и ушли «в подполье». Но и он порой не чурался местной «валюты».

Для Петра Машерова это было очень важное время в жизни. Он не только работал в колхозе, но и готовился к поступлению на Витебский рабфак. Председатель колхоза выдал ему справку о работе в колхозе (ее затребовали при поступлении), и Петр успешно сдал вступительные экзамены. Его зачислили сразу на последний курс рабфака. Это было в 1934 году. А через год Машеров поступил в Витебский педагогический институт на физико-математический факультет[510].

Кстати, Ольга лишь вскользь упоминает о том, что новый председатель колхоза выдал Петру справку, и никак не комментирует этого. Но без такой справки Машеров не смог бы даже с места сдвинуться. Тогда каждому взрослому человеку доводился минимум трудодней, которые он должен был отработать в колхозе. За невыполнение задания строго наказывали: лишали права на выпас домашнего скота на колхозных угодьях, могли отнять часть огорода, не дать лошадь из колхозного стада, чтобы привезти из лесу дрова, увеличивали размер налогов или налагали штрафы. Практиковали и еще десятки способов унизить, запугать и принудить крестьянина работать практически бесплатно. В колхозе председатель был царь, бог и воинский начальник. Крестьяне стали почти крепостными[511]. Например, в 1934 году они получали всего по двести граммов зерна за трудодень[512]. И этого количества было явно недостаточно, чтобы прокормить семью из семи человек, где два взрослых — отец и мать — и пятеро несовершеннолетних детей (именно таких семей в те времена в Белоруссии было большинство).

Если первая справка, позволявшая учиться в Витебске, Машерову досталась без боя, то вторая стоила и нервов, и крови. Петр, будучи уже второкурсником, на каникулах ходил на работу в колхоз, чтобы заработать трудодни за больную мать. Он не отказывался ни от каких заданий бригадира: косил, пахал, грузил лес и метал стога, пас колхозный скот и сторожил, отвозил зерно на заготпункт и строил фермы и выполнял еще тысячу разных крестьянских работ, премудростям которых его научили отец и мать. Однако приближалась осень, и нужно было возвращаться в институт. Вот тут-то и проявил свой железный характер новый председатель колхоза. Видимо, не хотел отпускать работящего и смышленого парня. Резким и не допускающим возражений тоном он заявил: «Колхоз нужнее твоего института и поэтому никуда ты не поедешь». Просьбы отца с матерью, да и самого Петра, ни к чему не привели. Колхозный глава был неприступен.

Пришлось матери Машерова идти на хитрость. Чтобы ублажить несговорчивого председателя, она специально съездила в Богушевск и купила две бутылки отменной казенной водки, к ним добавила увесистый шматок сала и колбасу и тайком отнесла все это добро председателю домой. О чем они говорили между собой — неизвестно, но на учебу Петр все же отбыл.

Благодаря изворотливости матери и двум «пузырям» с сорокаградусным напитком Машеров смог продолжить учебу в витебском вузе. Но ненависть к любителям дармового алкоголя и к пьяницам вообще навсегда засела в его душе. Наверное, мать потратила последние сбережения, чтобы отправить сына в Витебск за знаниями, — дорого семье обходилось его образование. Еще раз Машеров столкнулся с алкоголем на деревенской свадьбе. Дело было во время зимних каникул, вероятно 1936/1937 учебного года. Замуж выходила его двоюродная сестра. На свадьбе он познакомился с учительницей младшей сестры Ольги Анной Тимофеевной. Со слов самого Петра, она была очень красивой и сразу увлекла его. Ему выделили почетное место рядом с невестой. А справа от него сидела Анна Тимофеевна. Машеров был настолько взволнован и смущен новизной ощущений, что ничего не ел и не пил. И далее Ольга Пронько добавляет: он никогда водку не пил[513]. В своей книге она неоднократно настаивает на том, что Петр был ярым противником алкоголя, и утверждает:

Нелюбовь Петра к алкоголю в полной мере проявилось и в партизанах. Ольга пишет:

Об этом же свидетельствует и Владимир Шуцкий — тот, который взял командование на себя в операции по взрыву железнодорожного моста в Бениславской, когда Машеров был ранен[516], и который заменил Машерова в должности командира отряда, когда последнего назначили комиссаром бригады[517].

Личный врач Машерова Николай Манак в своей статье утверждает, что в отряде имени Щорса и вовсе был установлен сухой закон[518].

Однако командир партизанской бригады «За Советскую Белоруссию» (впоследствии имени К. К. Рокоссовского), куда входил и партизанский отряд имени Щорса, рассказывает совершенно иные вещи о партизанах своей бригады и об их отношении к алкоголю[519]. Правда, напрямую Петра Машерова и его отряда они не касаются. Поэтому не буду, мой читатель, акцентировать на этих случаях внимание, тратя ваше драгоценное время.

Руководство партизанской бригады прилагало немало усилий, чтобы пресечь самогоноварение, требовало немедленного уничтожения самогонных аппаратов. На поиск «заводов» в окружающих лесах направляли спецгруппы. Такие поручения давали самым стойким. При этом главным борцом с зеленым змием в бригаде числился Петр Машеров.

Один из показательных интересных случаев произошел с Машеровым во время подобной операции на территории Латвии. Партизаны решили уничтожить спиртзавод в Вецслободе. Захватив его, начали все крушить и ломать с целью вывести из строя оборудование. Был там и Машеров. Но все пошло по незапланированному сценарию. Как назло, из сломанного крана брызнула мощная струя спирта. Видно, емкость была полной и находилась под давлением. Машерова окатило с ног до головы. А тут еще в сутолоке кто-то опрокинул фонарь, он разбился и в помещении начался пожар. Машеров загорелся как факел. Партизаны тут же бросили его в снежный сугроб и тем самым спасли от неминуемой смерти. Не без шуток и прибауток они позднее часто рассказывали о том, что Машерову, ярому ненавистнику всего хмельного, отомстил батька — зеленый змий[520]. Сам же Машеров никогда об этом случае не вспоминал. Он категорически не любил представать в неприглядном виде.

К распитию спиртного были склонны не только рядовые бойцы, но и некоторые командиры бригады «За Советскую Белоруссию». Об этом, в частности, пишет комиссар Сергеевского отряда Р. Инсафутдинов. После раздела объединенного отряда, куда входили Сергеевский отряд и отряд имени Щорса, на три самостоятельные боевые единицы одну из этих единиц возглавил Александр Овсянников по кличке Батя. У нового командира была одна не очень хорошая черта: он не умел отграничивать дружков от друзей. Возвратившись со встречи с руководством спецотряда № 17, Инсафутдинов отметил, что некоторые бойцы были сильно навеселе. Он остановил одного из них и спросил, почему тот в подобном виде. «Батю угощали», — довольно ответил боец. Командира отряда комиссар нашел в шалаше: «Как сходили?» — спросил Овсянников. Язык у него при этом заплетался, и Инсафутдинов вопрос проигнорировал[521].

Подобных фактов касательно Машерова не встречается. Николай Манак в небольшой статье трижды делает акцент на том, что Машеров не употреблял спиртного[522].

Однако, как показывает жизнь, не бывает правил без исключений. И случаи, когда Машеров позволял себе расслабиться, известны. Один — это операция после ранения 2 мая 1942 года — обезболивали его самогоном. Другой связан с победой в войне. Об этом рассказывал и сам Петр Мироныч, и его жена Полина Галанова, да и младшая сестра Ольга, которая на тот момент находилась рядом с ним. Вот что она писала по этому поводу:

И это неудивительно, победа способна вскружить голову даже умным парням и снять ограничения на алкоголь даже у борцов с зеленым змием.

В своих мемуарах заведующий отделом культуры ЦК КПБ Алесь Петрашкевич вспоминает еще один забавный случай. В этом эпизоде двумя главными действующими лицами выступали Петр Машеров и медсестра его отряда. Вероятнее всего, действие происходило где-то в 1977–1978 годах, когда Машеров активно поддержал идею снять фильм по книге Алеся Адамовича. Он даже согласился выступить историческим консультантом фильма, который впоследствии получил название «Иди и смотри». Машеров вместе с Элемом Климовым на вертолете вылетел в район дислокации бригады имени К. К. Рокоссовского, в места, где он партизанил в молодости. Вертолет приземлился на Россонщине. Встречали гостей и местное население, и руководство. Первой к Машерову подбежала моложавая женщина и буквально повисла у него на шее. Ростом она было по плечо высокому Машерову, поэтому тот слегка наклонился, а она торопливо начала целовать его в щеки, лоб, а потом прижалась головой к груди, притихла, только плечи ее время от времени вздрагивали. Женщина плакала, смеялась и говорила очень взволнованно: «Петенька, родненький, как же давно ты у нас не был!» «Поэтому, как видишь, прилетел на крыльях», — сдержанно ответил он. «А надолго ли? Может, заночевал бы?! Я очень добротной самогоночки нагнала», — женщина поперхнулась на этих словах, когда услышала дружный смех местных чиновников, наблюдавших эту сцену. «К сожалению, я ненадолго, — грустно ответил высокий (и в буквальном, и в переносном смысле) гость. — До захода солнца вертолет должен подняться в воздух. Такова инструкция у летчика». «Ну, разве что инструкция», — сразу как-то поникла головой женщина. «Ты не горюй, я в следующий раз на самогоночку загляну», — пошутил Петр Миронович, а москвичам пояснил, что та самая женщина, которая повисла у него на шее, это Мария — медсестра из его отряда[524].

Эта сцена весьма показательна, потому как ломает стереотипы, рушит канонический образ Петра Машерова. Этим, собственно, она и ценна. Тут налицо истинные отношения, которые имели место в партизанском отряде. Насколько уместно было немолодой уже женщине открыто демонстрировать свои чувства, бросаться на шею бывшему командиру на людях, целовать его публично и даже пригласить на ночь, заманивая добротным самогоном? Значит, она допускала подобное, значит, было что-то, что позволяло ей вот так себя вести с первым лицом республики. Возможно, ей больше не чем было привлечь своего боевого друга, кроме как самогоном и личными воспоминаниями. Несомненно, в этой ситуации ей трудно было сдержать свои чувства. Но в то же время она понимала, что если не успеет выговориться сейчас же, в первую минуту встречи, то такой возможности больше не представится. Чиновники и дела отнимут у нее этого человека. По всей видимости, горячо ею любимого. Все говорит о том, что она сильно ждала встречи с Машеровым. Это ожидание было нестерпимым, оно вырвалось наружу, как только она увидела его. С ее стороны это был самый настоящий крик души. Исключительно уважительным отношением медсестры к своему бывшему командиру объяснить такое поведение невозможно. Однозначно можно сделать вывод, что между ними было нечто большее, нежели отношения начальника и подчиненной.

Изначально в отряде Машерова было две Марии — Михайловская и Шаркова, обе медсестры. Михайловскую выдал предатель, и немцы ее расстреляли. Так что в этом эпизоде речь, скорее всего, идет о встрече с Марией Шарковой. И, думаю, не зря одним из главных аргументов этой женщины был добротный самогон собственного приготовления. Видимо, Машеров все же ценил этот напиток. Иначе зачем было о нем вообще упоминать?

Вот и личный врач Николай Манак, вопреки своим прежним утверждениям про День Победы как единственное «алкогольное» исключение Машерова, описывает, как ему пришлось вынудить Машерова принять сто граммов водки во время перелета из Москвы во Вьетнам. Обосновал он свое требование следующим. Тропическая жара, высокая влажность создают условия для быстрого размножения микробов, способных вызывать желудочно-кишечные расстройства. А прием спиртного увеличивает выработку желудочного сока и его кислотность, благодаря чему попадающие с пищей микробы в такой среде погибают. Такую разъяснительную беседу провел с Н. Манаком главный санитарный врач СССР Петр Бургасов, сославшись на американский опыт — регулярное употребление виски перед приемом пищи. Еще в самолете Манак проинструктировал на сей счет всех членов делегации. Многие из них только обрадовались таким рекомендациям и сетовали, что рекомендуемая норма — сто граммов водки — занижена. Машерова же пришлось уговаривать, но в конце концов он прислушался к совету лечащего врача[525]. Конечно, несколько смущает, что принимать алкоголь в профилактических целях члены советской делегации во главе с Машеровым начали задолго до прибытия во Вьетнам.

Славомир Антонович пишет о том, что Петр Машеров считался убежденным трезвенником[526]. По его словам, Машерова удручала привычка каждое мероприятие сопровождать застольем. А бокалы, которые ему наливали, в основном оставались недопитыми, поскольку он больше любил поговорить.

Однажды один из помощников Машерова рассказал С. Антоновичу такую историю. К Машерову попало письмо, подписанное лауреатами Ленинской премии. Он решил его огласить на бюро ЦК КПБ, когда уже все вопросы были обсуждены. Читал текст остро, с болью и отчаянием. В письме говорилось о том, какая страшная опасность подстерегает народ и страну в связи с массовым распространением пьянства. Приводились ужасающие цифры о резком подъеме рождаемости неполноценных детей. Только количество спецзаведений увеличилось в два с половиной раза. Содержались конкретные предложения, как спасти нацию и общество от вырождения. В частности, высказывалась мысль, что ответственные работники общественно-политических организаций должны отказаться от употребления спиртного и личным примером воздействовать на массы. Закончил читать это письмо Машеров с грустью, даже с какой-то скорбью. И после прочтения добавил: «Не знаю, как вы, а я подписываюсь под каждым пунктом этого письма. Буду настаивать, чтобы его рассмотрело Политбюро». Документ был размножен и направлен членам и кандидатам в члены Политбюро ЦК КПСС. По возвращении из Москвы у Машерова поинтересовались судьбой письма. «Там такие выпивохи… Разве ж они это письмо будут обсуждать? Перестаньте спрашивать меня об этом», — махнув рукой, ответил он.

Можно вспомнить и другие случаи, связанные с алкоголем. Например, утиная охота в Завидово, куда Брежнев пригласил Машерова в холодном сентябре 1971 года. На таких мероприятиях присутствовали, как правило, только самые приближенные лица. После первого дня охоты, как рассказывает в своих воспоминаниях Петр Шелест, «много говорили обо всем, меньше всего о делах»[527]. А вечером изрядно выпили. Не думаю, что Машеров мог отказаться от алкоголя в тот раз. Попал в волчью стаю — вой по-волчьи. Любой отказ в такой компании был бы воспринят как откровенный вызов, а Машеров в любом случае не хотел выглядеть белой вороной. Ему была дорога власть, он не планировал отрекаться от нее. Так что, вероятнее всего, пил вместе со всеми.

Приходит на ум и знаменитый прием, организованный 25 июня 1978 года по поводу присуждения Минску звания города-героя. В ресторане «Журавинка» присутствовало восемьсот гостей, среди них и Петр Машеров. Столы ломились от выпивки и закусок. Как-то не верится, что Машеров ни разу не пригубил спиртного. Тем более что у него в этот день был и личный повод — ему вручили вторую Золотую Звезду Героя.

Писатель Иван Шамякин воспоминал, что, проводив высоких гостей в Москву, Машеров, возбужденный и довольный, обратился к нему: «Ну что, поедем допивать?» И бросил помощнику: «Передайте всем, чтобы возвращались на прием». Появление Машерова в ресторане встретили радостными аплодисментами. Про московского гостя быстро забыли. Пили за Белоруссию-партизанку, за Звезду Минска, за Звезду первого секретаря[528]. Вряд ли Машеров игнорировал подобные тосты.

В пользу того, что Машеров все же иногда употреблял, можно привести и такой факт. Его характеризуют как заядлого охотника[529]. А какой охотник без алкоголя? К примеру, в недавно вышедшем шикарном фотоальбоме есть несколько фотографий с Машеровым, которые были предоставлены издателю Валентином Сазонкиным, личным охранником Петра Машерова. На них все высшее руководство БССР, включая Петра Машерова, Тихона Киселева, Сергея Притыцкого. В качестве гостя — Эрих Хонеккер, первый секретарь ЦК СЕПГ, председатель Государственного Совета ГДР. Все запечатлены в момент традиционного застолья после охоты. На столе несколько бутылок «Пшеничной», водка «Два буслы». Рюмка у Машерова налита, как и у всех других, до краев.

На мой взгляд, демонстративный отказ от алкоголя просто был выгоден Машерову. Позиционировать себя трезвенником — это всегда хорошо. В годы его правления вся страна и БССР в частности спивалась. Дешевым плодово-ягодным вином, которое в народе называют «чернила», и водкой были буквально завалены все полки продовольственных магазинов. Алкоголь обеспечивал значительные доходы в государственный бюджет. Культуры пития в стране не было. Как, впрочем, нет ее и сейчас. Алкоголь, футбол-хоккей и книги — основные развлечения советских людей. Кстати, и в годы независимости Беларусь прочно занимает лидирующие позиции в мире по потреблению спиртного на душу населения.

Приверженность Машерова трезвому образу жизни активно муссировалась им самим и ближайшим окружением. Именно так его позиционировали вовне. Как было на самом деле — уже, по сути, никто и не расскажет. Как свидетельствуют источники, пить он не любил и пил мало. Однако абсолютным трезвенником Машерова точно не назовешь, ибо определенные факты говорят в пользу того, что порой он все же выпивал. И проводимой в СССР государственной политике алкоголизации населения не противодействовал, за что ему можно поставить большой минус.

В общем, в памяти народной как абсолютный трезвенник Машеров не сохранился.

Говорят, мужчину «делает» женщина, которая находится с ним рядом. Она способна возвысить его или низвергнуть, защитить или толкнуть в пропасть. Если женщина дает мужчине «правильную» подпитку, успех ему обеспечен. В случае же, когда посыл от слабого пола идет деструктивный, пол сильный обречен на разрушение. Женщина для мужчины — это сама жизнь. А еще наслаждение. Некоторые психологи утверждают, что мужчина способен по-настоящему женщину полюбить только после секса. По их же мнению, секс — это третья после поддержки и верности потребность мужчины.

«В какой степени эти рассуждения имеют отношение к Машерову?» — спросите вы, мой читатель. Только в той, что он тоже мужчина.

Никто в своих воспоминаниях о Машерове специально этой темы не касался, в том числе его биографы В. Якутов и С. Антонович. Однако, думаю, не стоит обходить ее стороной, потому что Петр Машеров был всего лишь человеком — со страстями, увлечениями, влюбленностями…

Мы не станем касаться самых его ранних опытов в этой области, потому как сие есть глубокая тайна. Можно только предположить, что опыты Петра никоим образом не отличались от опытов его ровесников.

К людской наготе он, судя по всему, привык еще с детства. У Машеровых была собственная баня, и каждую субботу вся семья мылась в ней. Сначала, пока было много пара, как заведено испокон веков, шли мужчины: отец Мирон и сыновья Павел и Петр. Попарившись, они направлялись к колодцу, обливались холодной водой — и снова в баню. Баня стояла в конце огорода, у самого болота, колодец — недалеко от нее[530]. Из бани к колодцу бежали нагишом. Так делали во многих здешних деревнях и селах и делают до сих пор. Ничего зазорного в этом нет.

Неизвестно, во сколько лет Машеров впервые поцеловался с девушкой. Но вряд ли он считал, что от поцелуев могут рождаться дети. Потому что жил на селе, а там много возможностей узнать правду из реальной жизни.

С раннего детства ему приходилось пасти коров и овец, эта обязанность была поочередной для всех детей в семье Машеровых, которые достигли семи-восьмилетнего возраста[531]. То есть жизнь домашних животных: лошадей, коров, собак, свиней, овец, коз, кур, гусей, уток — протекала у Петра на глазах. А живность, как водится, стремится к продолжению собственного рода. И наверняка любознательный парнишка не раз наблюдал сцены соития и появления на свет потомства.

Петр всегда был очень близок со своим братом Павлом. Думается, что в просвещении Петра в вопросах отношений с женским полом, в том числе сексуальных, старший брат сыграл исключительную роль. На это косвенно указывают и признания сестры Ольги. Как вы помните, в 1933 году Павел окончил Витебское педучилище и получил направление на работу в Дворищанскую неполную среднюю школу Россонского района. Он стал преподавателем истории и географии. К месту назначения Павел уехал в конце августа. Вместе с собой забрал и Петра. Последний как раз окончил шесть классов. Безусловно, это решение облегчало материальное положение семьи и открывало новые возможности для Петра. Павел в Дворище снял квартиру рядом со школой. По словам сестры, жили братья дружно, несмотря на разницу в четыре года. По вечерам они вместе ходили за молоком в соседнюю деревню. Дорогой обсуждали разные темы, иногда спорили. Эти походы Петру были по душе, он чувствовал себя с Павлом на равных. Став взрослым, Машеров часто вспоминал этот год учебы в Дворищанской школе, с особой теплотой говорил о Павле и дружбе между ними. Школа в Дворище стала для Петра первым серьезным шагом на пути во взрослую жизнь. Это было время открытий и новых впечатлений. Братья жили одни, самостоятельно — одному девятнадцать лет, другому только пятнадцать. Самая прекрасная пора! Павел в это время был для Петра больше, чем братом, он был и другом, и старшим товарищем, а порой и отцом-матерью.

Конечно, утверждает Ольга, в течение этого года Павел оказывал сильное влияние на Петра и как педагог. Он стал его главным воспитателем.

В 1936 году Петр окончил первый курс пединститута. Ему исполнилось восемнадцать. Веснушки, которые одолевали его с детства, а в семнадцатилетнем возрасте уже здорово портили ему настроение, к удивлению всей семьи и огромной радости самого Петра куда-то исчезли. Высокий, стройный, красивый, с веселым взглядом серых глаз и обаятельной улыбкой, присущей только ему, Петр прибыл в деревню Ширки на каникулы.

Его лучший друг и доверенное лицо во всех вопросах, родной брат, приехал на месяц позже: сдавал госэкзамены в Могилевском пединституте, где заочно учился. Их совместное времяпрепровождение продолжалось.

После ужина Павел с Петром часто рассматривали звездное небо — Петр увлекся астрономией. Потом они шли спать на сеновал к своему родному дядьке Михалке. За ними, бывало, увязывалась и младшая сестренка. Они часто рассказывали ей забавные, а порой и страшные истории. Петр — из «Вечеров на хуторе близ Диканьки», а Павел, судя по всему, из невероятных приключений Робинзона Крузо. Скорее всего, их младшая сестра никогда не читала эту книгу. Ибо, даже будучи в весьма солидном возрасте, она передает ее содержание очень кратко: «…как какие-то племена приносили в жертву своих соплеменников». Хотя это могла быть и какая-то другая подобная книга. Однако в данном случае нам важны иные истории, которые врезались в память младшей сестре Петра Машерова.

В один из вечеров на сеновале братья, как обычно, повели задушевную беседу, но она не походила на прежние страшилки. Петр решил, что сестра заснула (хотя у той ушки были на макушке), и признался Павлу: «Ты знаешь, Павлуша, мне нравится одна девушка, она очень красивая». «А кто же это?» — поинтересовался Павел. «Анна Тимофеевна, учительница, которая учит нашу Олю». «Эта та, которая квартирует у нашей тетки Арины?» — уточнил Павлуша. «Да», — ответил Петр. «А, ты знаешь, Петя, я ее видел, она мне тоже нравится». «Ну, брат, ты хоть и старший, в данном случае я тебе не уступлю», — дал отпор Петр и они оба захохотали. «А где ты с ней познакомился?» — спросил Павел.

И Петр рассказал историю про зимние каникулы, про свадьбу их двоюродной сестры: как они рядом сидели за столом; как без спиртного пьян был от любви — до головокружения; как обжигало каждое прикосновение к руке Анны; как хотел смотреть ей прямо в глаза — и не мог, потому как боялся, что она прочитает в них слишком откровенные желания; как по телу пробегала сладостная дрожь. Это было какое-то новое чувство, неизведанное, а поэтому такое манящее и сладостное.

Рассказал Петр и как он весной решил сходить на свидание к Анне Тимофеевне в деревню, где жила их родная тетка Арина. Как раз у нее и жила Анна. Петр говорил, что после той встречи на свадьбе он уехал в институт и с учительницей больше не встречался. И вот весной, приехав как-то домой, решил сходить на свидание. Нагладил брюки, белую рубашку, надел выходной пиджак и вечерком отправился по знакомой тропинке в Бельки. Рассуждал младший Машеров примерно так: если учительница его забыла, то он сделает вид, что пришел навестить тетку.

Настроение в предвкушении встречи с Анной у Петра было отменное. Да еще и весна, птицы поют! Юноша не шел, а буквально летел, словно окрыленный. Его силы умножились в разы. Но неожиданно набежали тучки, и посыпал мелкий теплый дождь. Возвращаться Петр не стал. Не было такого препятствия, которое помешало бы ему увидеть свою первую любовь. Желание близости превозмогало. Когда он подошел к дому тетки Арины, уже стемнело. В доме горел свет, через освещенные окна без занавесок Петр увидел, что тетка готовит ужин, а учительница стоит рядом с ней и они о чем-то говорят. Петр вышел на свет — промокший до нитки, белая рубаха в синих подтеках, бортики пиджака мятые, подкладка полиняла на весеннем дожде, а бортовка дала усадку. Постояв еще немного под окном, он тяжело вздохнул и отправился восвояси, потому как предстать в таком виде перед своей возлюбленной не решился. «Вот так, брат, первое мое свидание не состоялось из-за линяющей подкладки», — закончил свой рассказ Петр. Теперь ему был смешно, а тогда обида душила до слез[532].

Однако любовная история между Петром Машеровым и Анной Тимофеевной на этом не закончилась. Как-то летом Петр с сестрой сидели в саду и грызли ранние сладкие яблоки. Вдруг Ольга заметила, что к ним идет ее первая учительница. Девчушка сначала растерялась, ведь Анна Тимофеевна никогда раньше их дом не посещала, а потом побежала рассказать брату чрезвычайную новость. Едва заслышав о столь удивительной посетительнице, Петр смутился и даже покраснел.

Он вскочил, босой, в обычной домашней одежде, подошел к ней, извинился и побежал в дом переодеться. Сестра тем временем напоила Анну Тимофеевну родниковой водой. Как ранее Петр, Анна тоже придумала для себя легенду: будто шла из райцентра Богушевска и по пути заглянула к ним испить воды. Надо полагать, любопытство Ольги было удовлетворено. Через какое-то мгновенье вышел Петр. Он был в беленькой рубашке, брюки с рантиками — не придерешься. Они немного поговорили, Анна полюбовалась цветами в палисаднике у дома Машеровых, и Петр пошел ее провожать. Такие вот дела. Кровь играла у обоих, Петр и Анна думали об одном и том же. Значит, сделала вывод Ольга Пронько, первая учительница не забыла ту встречу и знакомство с Петром на свадьбе и решила напомнить о себе сама.

Были между ними и другие встречи: летом — в Бельках, зимой — в Витебске. Анна Тимофеевна специально приезжала в областной центр к студенту-возлюбленному. О своих приездах она сообщала Петру через «связную» Лиду, сестру Семена Врагова, мужа Матрены — старшей сестры Машерова. Лида тоже училась в пединституте и, как и Петр, жила в этой семье. У Матрены и Врагова — сотрудника НКВД — в Витебске была двухкомнатная квартира. Судя по всему, Семен Врагов и был тем человеком во власти, который поддерживал и Павла, и Петра Машеровых[533].

Отношения Петра и Анны Тимофеевны длились больше двух лет, и, казалось, ничто не сможет нарушить их красивую романтическую любовь. Но только казалось. Уже в следующем (1937-м) году молодые люди расстались. В семье не понимали, что между ними произошло, а Петр ничего не объяснял. А дело было в том, что девушка хотела определенности, разовые встречи ее больше не устраивали. Петр же долгосрочных планов не строил.

За Анной Тимофеевной еще до Машерова ухаживал учитель физики из Машкантов. Об этом знал и Петр, так как обычно встречи Анны и его соперника проходили на глазах у родной тетки Петра, у которой Анна жила. Однако после знакомства с Петром встречаться с учителем на квартире у тетки Анна прекратила. Но тот ее в покое не оставлял, более того, стал настойчиво предлагать руку и сердце. Этот соперник-учитель (по иронии судьбы он, как и Машеров, преподавал физику) был старше Петра. Он работал уже лет пять и хотел устроить свою личную жизнь. Петр же был еще молод, учился в институте, мечтал об аспирантуре и о женитьбе даже не помышлял. И вот Анна решила определиться: держать синицу в руке или ждать журавля, который, как высказалась о своем брате Ольга Пронько, «свободно парил в небе».

По словам старшей сестры Машерова, Матрены Враговой, Анна специально приезжала в Витебск, чтобы выяснить отношения с Петром. В тот вечер юноша говорил только о лыжном переходе. Может, он просто ее не понял, а может, не захотел понять. Так они и расстались: Анна — с обидой, Петр — с мыслями об институтских делах. Пока молодой человек участвовал в лыжном походе, Анна вышла замуж за учителя физики из Машкантов. Машеров вернулся довольный, окрыленный победой — командной и личной. И Лида, та самая «связная», не осмелилась омрачить его радость. Она рассказала о замужестве Анны только спустя неделю после его возвращения. Услышав это, Петр изменился в лице. Он долго молчал, потом подошел к Матрене и попросил черную сатиновую рубашку-косовортку, вышитую васильками. Черный цвет — знак траура?

По слухам, впоследствии Анна Тимофеевна очень тяготилась сделанным выбором, страдала и делилась своим горем с Лидой. Мужа она не любила, а образ Петра всегда был с ней. Но Петру, естественно, об этом никто не говорил[534].

В конце лета 1939 года Петр Машеров вместе с матерью и сестрами переехал в Россоны. Ему был двадцать один год. Высокий, стройный, приятный молодой человек с очаровательной улыбкой не мог остаться незамеченным. Особый интерес его появление вызвало у женской половины учителей Россонской школы. Девочки из старших классов тоже были им сражены[535].

Тщательно отглаженный светлый костюм и безупречно белая рубашка Петра Машерова на фоне всеобщей нищеты производили неизгладимое впечатление на представительниц противоположного пола. Завидный жених, что тут сказать. Такой красоты в Россонах еще не видали.

В Россонской школе произошла с Петром Машеровым в определенной степени скандальная история. Случись подобное сейчас, возможно, все закончилось бы увольнением. Как утверждает Владимир Шуцкий, бывший ученик Петра Машерова, а впоследствии командир партизанского отряда, некоторые школьницы были в него тайно влюблены. Однажды одноклассница Шуцкого, ученица девятого класса, написала Машерову письмо, в котором призналась в своих чувствах. Потом застыдилась своего поступка и перестала ходить в школу. День, другой, третий. Школьницы, прослышав про это, шушукались по углам и загадочно улыбались. Петр догадался, в чем причина. Будучи сдержанным в чувствах, он и в мыслях не мог допустить фривольности в отношениях, тем более с несовершеннолетними девчонками. Машеров экстренно собрал школьное собрание и настоял на том, чтобы присутствовала и его поклонница. Он максимально деликатно поблагодарил ее за первое чувство, девичью смелость и тепло, доверительно заметил: «Ты понимаешь, я — учитель, ты — ученица. Не хочется, чтобы о нас ехидно сплетничали за спиной. Свое счастье ты еще найдешь — вон какая красавица». Судя по всему, этот комплимент, сказанный в ее адрес публично, растопил лед недоверия между ними. Зардевшись сначала от смущения, девушка воспрянула духом и… успокоилась. К счастью, ни учитель, ни одноклассники не осудили ее. К тому же юная воздыхательница знала, что Петр Миронович приглядывается к другой — молодому зубному врачу Полине Галановой[536].

История знакомства с Полиной Галановой, ставшей главной спутницей жизни Машерова, заслуживает особого внимания. Сдается мне, что к этому знакомству в какой-то степени подтолкнул Петра старший брат. Павел, приехав однажды в гости к семье, сообщил о намерении жениться на Нине Авласенко, учительнице белорусского языка и литературы. К этому времени Павел уже директорствовал в школе в Клястицах, в тех самых, где в 1812 году произошло крупное сражение между французскими войсками маршала Удино и российскими войсками генерала Витгенштейна и где погиб знаменитый российский генерал Кульнев. Клястицы находились примерно в двадцати километрах от Россон.

Павел часто приезжал в Россоны (как-никак это был райцентр) то по делам, то к своим. Вечерами в выходные дни братья нередко отправлялись в центр Россон. Там все было рядом: административные здания, районный дом культуры и танцплощадка. Появление Павла и Петра Машеровых, высоких, модно одетых — именно так их характеризует младшая сестра Ольга[537], — вызывало большой интерес у местных девушек. Танцы молодых людей особо не привлекали. Чаще они шли в кино, иногда просто прогуливались. Девчатам оставалось только вздыхать: «На них нечего смотреть, это безнадежное дело».

Сама Полина вспоминала, что как-то заметила Петра на танцплощадке, где перед киносеансом собиралась местная молодежь. В тот вечер должны были показывать фильм «Музыкальная история». Подружки затрещали наперебой: «На этих и не смотри! Здесь для них нет достойных невест. Старший, Павел, директор Клястицкой школы. А тот, что повыше, в Россонской школе физику преподает». Но Полине в тот вечер удалось перекинуться с ними парой слов. А на следующий день Петр уже сидел в очереди к зубному врачу[538].

В изложении Ольги Пронько версия знакомства между Петром Машеровым и Полиной Галановой несколько иная. Она утверждает, что именно благодаря ей эти персонажи обрели друг друга.

Как-то летом 1939 года у Ольги нестерпимо разболелся зуб. И она отправилась в районную поликлинику, несмотря на то что панически боялась дантистов. Каково же было ее удивление, когда вместо прежнего врача она увидела девушку! Та была очень стройная, высокая, чернобровая, с красивыми лучистыми глазами, аккуратно уложенными волосами. Розовая косыночка, видневшаяся из-под белого халата, красиво оттеняла ее лицо. Внешний вид Полины развеял все страхи маленькой пациентки. Быстро и безболезненно молодая доктор удалила больной зуб. Вернувшись домой, Ольга тут же поделилась своими впечатлениями с Петром.

На следующий день он отправился на прием. Лечение тогда затянулось, а разговор между дантистом и учителем был предельно коротким: «Садитесь в кресло, откройте рот, закройте рот, сплюньте. Есть можно через два часа». И все же Петр настоял на знакомстве. Потом они встретились в библиотеке, ходили вместе в кино, катались на лодке по озеру. В общем, вошли в обычный конфетно-букетный период. Первые объятия, первые поцелуи…

А через месяц Полина уехала в Соколище — на постоянное место работы. В Россонах она всего лишь подменяла местного врача на время отпуска. Но, несмотря на это, Полина и Петр снова встретились, и теперь уже судьба соединила их на всю жизнь.

Полина Галанова была на два года старше Петра Машерова. Но, с ее слов, они не чувствовали разницы в возрасте. От счастья, молодости, предчувствия большой любви у нее кружилась голова. Однажды Петр пригласил Полину познакомиться с его матерью. Переступив порог Машеровской квартиры, девушка почувствовала себя как дома. Однако официально свои отношения они узаконили только после войны[539].

Полина Галанова очень дорожила своим избранником и неистово его ревновала. Об этом говорит и она сама, и ее старшая дочь.

Полина Андреевна признавалась, что у нее было много причин обижаться на мужа, однако не упрекала его, молчала; он хорошо это понимал. «Ты бы хоть накричала на меня или по лицу ударила. Обижаю тебя. А ты в ответ — молчишь», — говорил он как-то своей жене. По мнению многих, Машеров был видный мужчина. И жена не раз замечала, как женщины заглядываются на него. В глубине души ревновала, но ни разу в жизни ни в чем не упрекнула[540].

Об этом же свидетельствует и старшая дочь Петра Машерова в большом интервью, посвященном столетнему юбилею со дня его рождения. Она пишет, что одним из семейных вечеров мать призналась отцу, что ревновала его «до обморока». Тот удивился: «Так ты ж мне никогда этого не говорила!» А Полина Андреевна ответила: «А как я могу тебя оскорбить? Это же только мои мысли»[541].

В партизанском отряде Петр Машеров и Полина Галанова, по одной версии, жили в отдельной землянке, по другой — в разных. Учительница СШ № 87 г. Минска Л. Я. Мельникова-Дерюжина, дочь П. Я. Дерюжиной, расстрелянной вместе с матерью Машерова, рассказывала, что в партизанах они (три девочки) жили при медсанчасти в землянке, а через стенку — дядя Петя и тетя Поля[542].

В то же время уже упоминаемый В. Шуцкий указывает:

На мой взгляд, оба эти свидетеля, и младшая Дерюжина, и Шуцкий, говорят правду. Вероятнее всего, Машеров практиковал и тот и другой вариант. Он мог спать вместе с гражданской женой, а мог заночевать в землянке с другими командирами, если этого требовала ситуация.

Как утверждают, любовь Полины к Машерову была безгранична. Ради него она, не задумываясь, пожертвовала бы жизнью. Именно так считает их старшая дочь. Она вспоминает, что, рассказывая дочерям о войне, мать говорила, что отец в атаку всегда бежал впереди всех. А тот как-то, услышав эти рассказы, поспорил с ней: «Я ж как ни гляну — ты впереди меня на два шага. Так кто впереди бежал: я или ты?» На что Полина Андреевна ответила так: впереди бежала, чтобы первой, если что, убили ее[544].

Ревность же Полины Галановой объясняется просто. Их брак не был официально зарегистрирован, совместных детей у них долгое время не было (старшая дочь Наталья родится только в апреле 1945 года). А искушений у Машерова была тьма.

Очень многие авторы рисуют межполовые отношения среди партизан в годы войны стерильными. На самом же деле все обстояло так, будто на дворе шла обычная жизнь. Партизан Аркадий Толстик, впоследствии ответственный секретарь ЦК ЛКСМБ и главный редактор газеты «Звязда», изобразил вполне прозаичные картины секса в партизанах. Припоминая одну из встреч бывших партизан, проходившую, судя по всему, во времена горбачевского сухого закона, Аркадий Толстик поведал несколько весьма показательных историй.

Одна из послевоенных встреч партизан закончилась, как обычно, застольем. Стол был накрыт без спиртного. Но белорусский партизан не лыком шит. Каждый что-то прихватил с собой: кто бутылку водки «Глусская», кто стародорожской самогонки, кто самодельную наливку и настойку на травах. Скоро подоспел шашлык, уха особого местного приготовления. И загула околица. Неожиданно запела женщина, да так сильно и красиво, что невольно все посмотрели в ее сторону. «О, так это ж Марылька!» — заулыбались многие.

Это была та самая Марылька, которая по заданию партизан «морально разложила» местный полицейский гарнизон. И однажды, когда в деревне праздновали свадьбу, партизаны успешно взяли «тепленькими» начальника полиции и его помощников. А Марыльку и тех, кто ей помогал, зачислили за эту операцию в партизаны. Потом она каким-то образом оказалась в партизанском отряде, где служил А. Толстик. Этот отряд был на особом положении, при штабе бригады, и даже охранял его. Когда немцы попытались устроить блокаду партизанам, командование решило усилить службу, и в наряд посылали не меньше двух бойцов. И вот как-то днем возвращался начальник штаба со своим адъютантом. Приподнялся он на стременах, осмотрелся, а часовых не видит. «Часовые, мать вашу так, куда вы делись?» — громыхнул начштаба. И тут шустренько подпрыгнули две фигуры из ранней ржи, стыдливо поправляя на себе одежду: Марылька со своим молодым напарником. Приказ был краток: прогнать девушку из отряда, но оружие за ней сохранить.

Началась блокада. Отряд Толстика двигается по лесной дороге. За ним следует отряд Митьки Сезика. Между отрядами, как неприкаянная «грешница», бредет Марылька. Первый отряд останавливается на привал, и утомленные бойцы буквально падают на землю, разогретую весенним солнцем. На полном аллюре подлетает командир отряда имени Чапаева Митька Сезик, который и одевался с форсом, и воевал лихо. Наперерез ему бросается Марылька. «Митька, — кричит она, — хоть ты возьми меня в отряд». А тот пришпоривает лошадь, которая красиво делает «свечу», и на полную мощь голоса спрашивает: «А парням давать будешь?» Марылька мгновенно подхватывает предложенную игру слов и в ответ кричит так, что вороны поднимаются над лесом: «Буду-у-у!!!» И громыхнули продолжительным гоготом сразу два отряда. Такого дружного и веселого смеха, по словам Толстика, слышать ему больше не доводилось[545].

Другая история любви в партизанах и вовсе закончилась трагически. Одной из медсестер в отряде Толстика была Софья Павловна, красавица хоть куда. Ее муж, пограничник, погиб в первых боях с немцами. Несмотря на суровый быт, Софья одевалась со вкусом. Ей очень шла полувоенная форма. В Софью был влюблен весь отряд. Только всем ее ухажерам, говоря военным языком, пришлось ретироваться. В Софью влюбился комиссар отряда. Засматривался на нее и подвижный, как ртуть, чернявый питерский окруженец и любимец отряда начальник штаба Мишка Зыганов. И, кажется, не без взаимности. Развязка произошла неожиданно. Начштаба перед самой блокадой притащил в отряд корову. Обстоятельства этого захвата Мишка не раскрывал. Хозкоманда отряда сразу же отправила корову в партизанский котел. Но не успели еще партизаны и усы вытереть после сытного обеда, как за коровой в отряд явились парламентеры. Оказывается, смышленый Зыганов со своими парнями ее умыкнул. По суровым партизанским законам такие поступки жестко карались. Комиссар отряда не преминул воспользоваться этой ситуацией. Безусловно, выход можно было найти. Например, чуть позже вернуть обиженным корову, только уже другой масти. Но делу был дан официальный ход. Михаила Зыганова сняли с должности начальника штаба и перевели рядовым в партизанскую разведку. Во время блокады Мишка стал подбивать парней уйти из бригады и создать свой отряд. Его арестовали, а затем расстреляли как немецкого шпиона и диверсанта. Вот так любовь оказалась во всем виноватой, заключает Аркадий Толстик[546].

Нечто подобное могло происходить и в отряде имени Щорса, которым командовал Петр Машеров, и в бригаде «За Советскую Белоруссию» (имени К. К. Рокоссовского), где позднее Машеров комиссарил. Иначе откуда взяться знаменитой ревности Полины Галановой, о которой она сама поведала Славомиру Антоновичу и о которой так уверенно говорила ее старшая дочь Наталья Машерова.

«Может быть, и старомодная была, изображала покорность, но это от верности и любви, уважения, а не от подчинения», — рассказывала Полина Машерова уже после смерти своего мужа. «У них были удивительно чистые, ровные отношения. „Партизанская“ дружба помогла создать им прочную семью, — утверждает С. Антонович. — Для Машерова она была надежной опорой, крепкой, как скала. По отношению к жене он вел себя строжайше, высоконравственно, не изменял ей», — заключает биограф Петра Машерова[547]. Однако этот вывод несколько спорит со словами Полины Андреевны и ее старшей дочери.

В партизанском отряде имени Щорса были девушки, которые симпатизировали Петру, и не одна. Достаточно вспомнить теплую встречу между Машеровым и партизанской медсестрой Марией Шарковой в Россонах (о ней вы читали в одной из предыдущих глав).

Заставляют сомневаться в идиллии между супругами Машеровыми и другие факты, приводимые тем же С. Антоновичем. Так, в его книге есть интересный рассказ Нины Нерад, бывшего секретаря Минского горкома партии. И этот рассказ наводит на разные мысли.

В 1972 году праздновали пятидесятилетие Всесоюзной пионерской организации. На центральной площади Минска состоялся неповторимый парад пионеров республики. На правительственной трибуне стояли члены ЦК КПБ, почетные гости. Командовал парадом Валерий Горблюк, ученик шестого класса одной из брестских школ. Его выправка, звучный голос, стройная фигура сразу привлекали внимание. Внизу, перед трибуной, он отдавал рапорт председателю республиканской пионерской организации, которой на тот момент была красавица Н. Нерад. Потом они вместе стали подниматься на трибуну. Школьник пропустил комсомольского секретаря вперед. Она, как мать, приветливо попросила его пройти вперед первым. «Что вы, что вы, Нина Сильвестровна, я же мужчина!» — воскликнул он. Это услышали члены правительства. На трибуне хохотали до слез. Машерову очень понравился смышленый парнишка: у него-то были две дочери и две внучки, а вот сына бог не дал.

Машеров поставил Валеру рядом с собой. Ему подставили под ноги ящик, чтобы был выше. И уже вместе они принимали парад. Машеров вручил мальчишке коробку конфет, сфотографировался с ним, а затем подозвал генерала Макарова, который командовал военными парадами, и сказал: «Хочу сфотографироваться с двумя командующими».

Вечером того же дня праздник завершался на стадионе «Динамо». Машеров вызвал к себе Н. Нерад и попросил привести к нему В. Горболюка. В правительственной ложе Машеров усадил его на колени, а Нерад взяла к себе одну из внучек Петра Мироновича. До конца праздника первый секретарь ЦК не отпускал от себя мальчика[548]. Видимо, Машеров и правда очень хотел сына. В данном случае можно согласиться со Славомиром Антоновичем: любой мужчина жаждет продолжения рода в первую очередь «по мечу, а не по кудели». И как-то уж слишком часто рядом с Машеровым оказывалась красавица Нина Нерад.

Хочется отметить, что в биографии Машерова, написанной Славомиром Антоновичем, Н. Нерад уделяется очень много внимания. Эту красивую коммунистку, много работавшую с детьми в пионерской организации, ни при каких обстоятельствах не хотели отпускать с работы, несмотря ни на слезы, ни на просьбы, ни на больного ребенка. Отчего-то для Машерова она была незаменимым работником. Она же, в свою очередь, называла Петра Мироновича своим идейным учителем[549].

Еще одну загадку представляют собой взаимоотношения Петра Машерова и Ольги Паршенко. Изначально эта девушка состояла в Сергеевском отряде, который тоже входил в бригаду «За Советскую Белоруссию». Затем она вышла замуж за Виталия Бармичева, радиста 17-го спецотряда. Она была броская и красивая, смелая и находчивая, метко стреляла. В итоге Ольга стала командиром взвода разведки. Девушка часто ходила на задание в Россоны, Клястицы и приносила немало ценных сведений[550].

Как утверждает Полина Галанова, Машеров, будучи первым секретарем ЦК КПБ, никого к себе не приблизил из бывших партизан. Тем не менее редкие исключения все же случались. Одно из таких исключений касалось как раз Ольги Паршенко (Бармичевой). Об этом, в частности, пишет, комиссар Сергеевского отряда Инсафутдинов. Сложно сказать наверняка, какие отношения были у Машерова с Паршенко, но Инсафутдинов раскрывает некоторые детали.

Хочешь — не хочешь, а выводы тут напрашиваются вполне определенные…

Первая любовь учительница Анна Тимофеевна, партизанская медсестра и впоследствии жена Полина Галанова, партизанская медсестра Мария Шаркова, сотрудница минского горкома КПБ Нина Нерад, партизанская разведчица и инструктор ЦК КПБ Ольга Бармичева (Паршенко) — не так уж и велик список возможных пассий Машерова. Особенно если его сравнивать с дон-жуанским списком Пушкина. Да и насколько близок был Петр Машеров с этими женщинами (кроме одной, конечно), остается только догадываться. Вероятно, сдержанность в этом вопросе обусловлена публичностью Машерова. А может, когда-то он просто встретил СВОЮ женщину. Как бы то ни было, на политической и общественной деятельности «героя этого романа» его личная жизнь не очень отразилась. Хотя, возможно, нас еще ждут открытия…

Наверняка каждый человек хоть раз задавался вопросом: почему люди так жестоки? Что их такими делает? Неблагоприятные жизненные обстоятельства, нехватка денег, плохое воспитание, недостаточный уровень культуры или просто желание сделать другому больно и тем самым показать свою значимость, доказать свое превосходство? Удивительно, что мы проявляем жестокость не только к незнакомцам, но и к самым близким. Но откуда она берется? Это качество приобретенное или врожденное? А может, причины скрыты гораздо глубже и обусловлена она самой человеческой природой? Наверняка у каждого есть свои ответы на эти вопросы. Нас же сейчас больше интересует другое: был ли жесток партизан Петр Машеров?

Да. Вне всяких сомнений. Причем крайне жесток. Особенно в период войны. И некоторые соратники Машерова еще при его жизни делали соответствующий акцент. Другие же решились заговорить об этом вслух только через много лет после его смерти.

Первым вопрос жестокости публично поднял непосредственный командир Петра Машерова в годы войны Александр Васильевич Романов. Хочется чуть больше рассказать о человеке, который так повлиял на политическую карьеру нашего персонажа.

Петру Машерову в жизни везло. На его пути всегда встречался человек, который выступал в роли паровоза, тащил вперед. Первыми такими «паровозиками» были родители Петра. Чуть позже инициативу перехватил старший брат Павел. В годы учебы в Витебском пединституте Петр, вероятнее всего, попал под крыло Семена Врагова, мужа старшей сестры. Последний, как вы уже знаете, был сотрудником НКВД, одной из самых могущественных организаций в СССР, поэтому ему было несложно оказывать Петру поддержку. Именно этому человеку Машеров обязан бесплатным жильем в Витебске в период обучения в пединституте, изменением фамилии и, вероятно, минимизацией неблагоприятных последствий для сына врага народа. Следующим важным человеком в жизни Машерова был Александр Романов. Их связывали отношения начальника и подчиненного и, может быть, взаимные симпатии. Они познакомились, когда им было по двадцать четыре года: Машеров перешагнул эту дату 13 февраля, а Романов — 25 июня 1942 года.

Напомню, Александр Романов командовал партизанской бригадой «За Советскую Белоруссию» (имени К. К. Рокоссовского) с ноября 1942 года. В ее состав входило двадцать два партизанских отряда. В их числе был и отряд Машерова. Вопреки мнению Витебского подпольного обкома партии, вопреки позиции БШПД и ЦШПД Александр Романов своей властью назначил кандидата в члены ВКП (б) Петра Машерова комиссаром бригады. То есть отдал ему высшую партийную должность в бригаде. Романов никогда не считался с авторитетами, принимал самостоятельные и взвешенные решения, может, поэтому и не сумел построить выдающуюся карьеру, в отличие от своего протеже.

По моему глубокому убеждению, именно Александр Романов написал одни из лучших воспоминаний о войне. Его книга «На земле непокоренной»[552], единожды изданная в Минске в 1962 году небольшим тиражом, затягивает, ибо ее автор обладал несомненным литературным талантом. Не зря сотрудники органов госбезопасности, которые подготовили и издали в 1949–1951 годах монографию от имени своего министра Лаврентия Цанавы, попросту цитировали военный дневник Романова. На восьми страницах им был детально и художественно описан бой у станции Бениславской. И сделано это было превосходно — ни исправлять, ни добавлять ничего не требовалось[553].

Записки партизана Романова изобилуют подробностями и фактами, отсутствующими во многих других изданиях подобного рода, для которых характерно наличие как раз общих мест и коммунистических лозунгов, ввиду чего они становятся скучными и невостребованными. Его мемуары ценны и тем, что написаны в том числе на основе как минимум трех дневников, которые вели члены его бригады. Если учесть, что материал Романова, возможно, обошелся без литературной обработки (указания на это в книге нет), то перед ним можно снять шляпу.

Так вот Александр Романов в своих воспоминаниях задается вопросом о жестокости Машерова. Поводом для этого стал следующий случай. Заместитель командира бригады по разведке Георгий Казарцев узнал, что партизаны одного из отрядов в очередной раз под покровом ночи украли корову у местного населения и, как водится, съели ее на обед. Командование отряда всячески старалось скрыть этот факт, потому как вкусно пообедали все. Виновники воровства, видя, что местное руководство их покрывает, ни в чем не признавались. На помощь Казарцеву для выяснения всех обстоятельств дела выехало руководство бригады: комбриг Романов, военком Машеров и начштаба Дорменев. Бесхитростное дело раскрыли довольно быстро. В итоге четверо сознались в краже. Командиру и комиссару отряда некуда было деться от стыда. Ну а что они могли сказать в свое оправдание: что красть это плохо, что так поступают не только они, что хотели утолить голод? Но голодали в те времена все.

И далее Романов делает акцент на работе Машерова в качестве комиссара бригады. «Тут уж и я послушал, как Машеров распекал провинившихся, анализируя и оценивая каждое их действие, каждое высказанное слово»[554]. Руководству отряда тоже досталось. За кражу полагалось ни много ни мало — расстрел. И тут нервы у одного из партизан сдали. Совсем молодой еще парень, он упал на колени прямо перед Машеровым: «Простите, товарищи! Больше не будем!» «Ты что, наблудившая девчонка, что в ноги к родителям валишься? Партизан ты или тряпка? Только отъявленный трус может заниматься этим под покровом ночи. Мы партизаны в тылу у немцев, а не среди населения! Сумей держать и суровый ответ за свой поступок!»

После такой комиссарской проработки последовал строгий приказ по бригаде. Преамбула приказа гласила:

Приказ подписали: комбриг Романов, военком Машеров, начштаба Дорменев.

Романов понимал: Машеров явно перегибает, заигрывается в роли высшей судебной инстанции. Такими действиями авторитета у бойцов бригады не заработать. На обратном пути он предпринял попытку обсудить эту ситуацию.

«Давай, Петр Миронович, еще раз тряхнем инициативой масс, — вспоминая комиссарский разнос проворовавшихся, предложил Романов Машерову. — Создадим товарищеские суды, пусть они сами решают в каждом подобном случае…» На это Машеров ответил: «Мысль неплохая. А если суд ошибется в оценке поступка?» «А мы сделаем оговорку: приговор товарищеского суда вступает в силу после утверждения командованием бригады», — парировал Романов.

После тщательного обсуждения этого предложения в середине июня 1943 года в бригаде был отдан приказ о создании товарищеских судов младших командиров и рядового состава в каждом отряде и товарищеского бригадного суда чести остальных командиров. В заключение этой истории А. Романов написал:

Если ее проанализировать, то, на мой взгляд, более взвешенной в этом скользком вопросе является позиция А. Романова, а не П. Машерова. Оба они были крайне молоды, имели мало жизненного опыта (на 21 мая 1943 года, когда рассматривалось это дело, Машерову было всего двадцать пять лет, Романову и вовсе двадцать четыре), оба были руководителями партизанской бригады, оба попали к немцам в плен и чудом выбрались из него. При этом Романов помнил об этом и старался не примерять на себя мантию судьи, а Машеров в правосудии чересчур усердствовал.

Мне кажется, что А. Романову было стыдно за действия своего напарника, стыдно даже двадцать лет спустя. Без сомнений, Петр Машеров читал его книгу еще в рукописи, ибо в 1962 году он уже занимал должность второго секретаря ЦК КПБ. Тем не менее он согласился на публикацию этого эпизода. Вероятно, в своем поведении он не увидел ничего зазорного. Приказ за № 0061 от 23 мая 1943 года по бригаде имени К. К. Рокоссовского до сих пор хранится в Национальном архиве Республики Беларусь. Но кто из читателей за ним туда пойдет? А вот опубликованный А. Романовым, пусть даже мизерным тиражом, он стал достоянием общественности и позволяет судить о степени кровожадности и жестокости П. Машерова.

И еще кое-что, о чем умалчивает А. Романов. Во-первых, он сам нарушил устав партии, когда назначил Машерова комиссаром бригады. Эту должность мог занимать только член партии, а у Машерова еще не истек кандидатский стаж. Во-вторых, с момента назначения Машерова на новую должность прошло всего два месяца. БШПД это назначение не подтвердил, в связи с чем Романов испытывал угрызения совести. А Машеров уже развил бурную деятельность, причем не в том направлении. Романов предпочел бы, если бы эта кипучая энергия была брошена на борьбу с немецкими захватчиками, а не с собственными бойцами. В-третьих, у Романова абсолютно не было желания делить с Машеровым ответственность за перегибы. Это читается между строк в его книге.

Факты о жестокости Машерова содержатся и в других источниках. Например, Владимир Якутов приводит в своей работе несколько приказов по отряду имени Щорса, которым руководил Петр Машеров. Все источники хранятся в Национальном архиве Республики Беларусь. Якутов прямо пишет, что Петр Машеров проявлял крайнюю жестокость по отношению к бойцам своего отряда, допустившим хоть малейшее нарушение:

Ниже приведен текст нескольких приказов. Причем первые из них появились уже через несколько месяцев после создания партизанского отряда имени Щорса (19 апреля 1942 года):

Относительно поступков Ершова Н. И. было пояснено, что, будучи в отпуске дома, он разглашал военную тайну не намеренно, а всего лишь хвастаясь перед деревенскими женщинами и молодежью.

13 октября 1942 года.

Выдержка из этого приказа:

Выдержка из приказа от 23 января 1943 года:

Хочу обратить ваше внимание, мой внимательный читатель, последний приказ цитируется по книге В. Якутова. И в нем, очевидно, допущена описка в датах. Однако сути дела она не меняет. Партизан Кошемеченко был расстрелян. Так что на совести Петра Машерова смерть как минимум троих партизан из его отряда. Ибо он лично принял решение об их судьбе.

Формально Машеров был прав. Последняя фраза в присяге белорусского партизана давала ему полномочия расстреливать своих бойцов за любое нарушение этой самой клятвы. Текст ее гласил:

Формулировка ее самая широкая и неопределенная. За словами «интересы народа» сумели уместить целый уголовный кодекс, а меру наказания выбрали только одну — позорную смерть от рук товарищей.

Нет, я, конечно, не оправдываю пьяниц и воров. Однако расстреливать за кражу ведра пшеницы или женского ридикюля все же перебор.

Было в партизанской практике Машерова и еще несколько случаев проявления жестокости, которые на долгие годы испортили отношения между Витебским подпольным обкомом партии, БШПД и ЦШПД с одной стороны и руководством партизанской бригады имени К. К. Рокоссовского с другой. Романов и Машеров порой расстреливали не только рядовых, но и лиц начальствующего состава, вплоть до командиров партизанских отрядов. Правда об одном таком эпизоде всплыла только после смерти А. Романова.

Перевод бригады имени К. К. Рокоссовского в июне 1943 года из Витебской в Вилейскую область вызвал новый всплеск разногласий с Россонским подпольным райкомом партии и областными представителями. К слову, на этом переходе настоял БШПД, а инициировал его Россонский подпольный райком партии во главе с Ефремом Василевичем, которого поддержал Витебский подпольный обком партии.

Когда бригада ушла из Витебской области и вышла из района, где не было немцев, проверили личный состав. Обнаружилось, что нет нескольких партизан. Провели короткое расследование. По его результатам Романов отправил в Москву телеграмму хлесткого содержания, наделавшую шума в ЦШПД:

С этой телеграммой был согласен и Машеров, подчеркивает автор очерка о Романове полковник И. Судленков.

Пикантность этой ситуации в следующем: согласие Машерова на расстрел Токлёнка означает, что подпись комиссара тоже стоит под этим расстрельным приказом. Ибо, как мы уже убедились, такого рода приказы подписывались коллегиально: комбриг, военком, начштаба. Напомню, речь в данном случае идет о том самом Токлёнке, который был членом ВКП (б), секретарем первичной партийной организации отряда имени Щорса, а затем дорос до начальника хозяйственного взвода бригады. Именно он, Токлёнок, 21 июля 1942 года не только голосовал за прием Машерова кандидатом в ряды коммунистической партии, но и поставил свою подпись в протоколе о принятии Петра Машерова кандидатом в члены ВКП (б). К этому факту добавить нечего. Он говорит сам за себя. Чувством благодарности Машеров не обладал. Ведь стать членом партии для него — сына врага народа — означало то же, что пройти сквозь игольное ушко. И Токлёнок был одним из тех, кто помог ему в этом.

По приказу командира бригады А. Романова были также расстреляны бывший командир Сергеевского отряда Александр Овсянников по кличке «Батя» и боец этого же отряда Полканов. Батя — тот самый командир, который любил выпить[559], но и воевать умел. Именно он показал себя с лучшей стороны при знаменитом штурме моста на станции Бениславской и после ранения Петра Машерова активно участвовал в рукопашном бою[560]. На этом настаивает партизан отряда имени Щорса Геннадий Ланевский, находившийся рядом с ним в тот момент.

Причиной же расстрела Александра Овсянникова стало невыполнение отрядом задания командования бригады и гибель группы подрывников под управлением героя взрыва моста через реку Дриссу Петра Мандрыкина. Сергеевский отряд, командиром которого был назначен П. Мандрыкин, распался на две группы, и раскол этот обусловил именно бывший командир Александр Овсянников. Его не устраивало смещение с должности и новый расклад в командовании отрядом. Он вместе с дружками позволял себе самовольные отлучки и другие вольности и фактически не выполнял приказы Петра Мандрыкина. Во всяком случае, А. Романов в своих воспоминаниях указывает на это. Более того, он пишет, что в результате тщательного расследования было выяснено, что этот «командир» и Полканов давно изменили Родине. Гитлеровцы завербовали их на службу. Организовав им «побег», фашисты направили их к партизанам. И заключает:

Романов, не изменяя своей практике, провел решение о расстреле как коллегиальное, через голосование на общем собрании. Тем не менее комиссар Сергеевского отряда Инсафутдинов спустя почти полвека публично предъявил командиру партизанской бригады имени К. К. Рокоссовского А. Романову счет. В своей книге он написал:

Далее он задался вопросом:

И сам ответил на него:

Иными словами, Инсафутдинов считал расстрел Овсянникова неоправданным.

На мой взгляд, аналогичные выводы можно было сделать и в отношении некоторых расстрельных приказов Петра Машерова. Ближайшие друзья-товарищи Петра Машерова, тот же Инсафутдинов или ранее цитируемый мной главный редактор газеты «Звязда» Аркадий Толстик, переосмысливали действия своего руководства и спустя годы совсем иными глазами смотрели на них. И открыто заявляли о своем несогласии с крайней жестокостью, которую продемонстрировал в годы войны в отношении своих бойцов и Петр Машеров.

Окончательные же выводы вы вправе сделать сами, мой вдумчивый читатель.

Одно из самых лучших человеческих качеств — доброта. Прежде всего доброта — это поступок. Стремление помогать нуждающимся, отзывчивое отношение к тому, кому требуется участие другого, — разве в этом может быть негатив? Разве не заслуживают самых лучших слов способность сопереживать окружающим, желать им блага, оказывать бескорыстную помощь? В целом все верно, но частности бывают и в этом вопросе. Кто-то совершает добрые поступки абсолютно бескорыстно, потому что так велит сердце, пройти мимо не позволяет совесть. А кто-то делает это с определенным умыслом, в погоне за высокой оценкой: что о его поступке скажут знакомые, какой эффект он произведет на окружающих? В основе доброты могут лежать любовь, сочувствие, но в то же время и бесконтрольность, и вседозволенность. И вряд ли можно поставить знак равенства между добротой, которой поделились от избытка власти, и той, которая продиктована потребностью души. Последняя есть доброта в чистом виде, доброта сама по себе. И нет лучшей похвалы, чем слова: вы сама доброта!

Многие авторы утверждают, что Петр Машеров был очень добр. Вот, например, что писал по этому поводу Юрий Смирнов, заведующий отделом науки и учебных заведений ЦК КПБ:

Конечно же, не могла не сделать акцент на этом свойстве Машерова и родная сестра Ольга. В качестве примера его исключительной доброты в молодые годы она приводит следующую историю.

Осенью 1940 года Петру Машерову наконец-то выделили двухкомнатную квартиру в Россонах, в новом доме, через дорогу от школы. Как раз в это время женился его коллега — учитель истории Перегудо. Петр, не раздумывая, одну комнату уступил ему. В семье Машеровых на то время было четыре человека: он сам, мать и две младшие сестры — Ольга и Надежда. Ольга Пронько заключает:

И далее она задается риторическим вопросом:

Была ли это безвозмездная сделка или учитель Перегудо платил, просто чуть меньше, чем на съемной квартире, Ольга умалчивает.

Далее она пишет, что оставшуюся у них комнату они разделили на две маленькие комнатки и кухоньку. В первой поставили книжный шкаф, письменный стол и диван. Это часть служила кабинетом и спальней Петру Машерову. Во второй они с трудом разместили три узкие кровати. Это была спальня для Дарьи Петровны, Ольги и Надежды.

В общем-то, все не так уж плохо, хоть без указаний на метраж трудно судить, насколько большими или маленькими были машеровские хоромы.

Неизвестно, какова была истинная подоплека этого поступка Петра Машерова. Ольга единственной причиной такого поведения старшего брата называет женитьбу даже не его друга, а всего лишь коллеги и тот факт, что Перегудо с женой нуждались в жилье. И этот поступок в том виде, как его преподнесла Ольга Пронько, безусловно, можно отнести к добрым делам.

Однако Ольга Пронько забывает рассказать о других фактах машеровской доброты в жилищных вопросах. Кирилл Мазуров, который выступил еще одним «паровозом» в жизни Петра Машерова и немало поспособствовал его выдвижению на первые должности в БССР, в одном из интервью довольно прямолинейно и, можно сказать, резко ответил на вопрос журналиста о том, как обставлялся быт руководящих кадров. Его дословный ответ был предельно кратким:

В этом ответе прежде все бросается в глаза желание провести четкую границу между делами самого Мазурова и делами его преемника Петра Машерова. Так о каких «фешенебельных домиках» вспоминает Мазуров? Вероятно, о тех же, о которых пишет собкор «Правды» А. Симуров:

Примерами машеровской доброты пестрят и другие издания. Славомир Антонович приводит такой факт. Однажды у комсомольского работника писателя Федосеенко заболела дочь. Ее вместе с женой положили в больницу. Через какое-то время их выписали. Пришел Федосеенко к своему непосредственному шефу, секретарю ЦК ЛКСМБ по идеологии В. Позняку, и попросил машину. «Мне самому нужна, не могу дать», — ответил тот. Больно и обидно стало писателю. Стоял он в приемной Машерова и грустно смотрел в окно. Вскоре в приемную вошел Машеров. «О чем задумался, Володя?» — поинтересовался он. «Да, вот думаю, куда семью деть. Ребенка и жену выписали из больницы. У Позняка просил машину, тот отказал», — пояснил Федосеенко. «Заходи», — пригласил Машеров. В кабинете первый секретарь ЦК ЛКСМБ снял телефонную трубку, позвонил в гараж своему водителю В. Карпову и распорядился отвезти семью Федосеенко к родителям в Логойский район. «Петр Миронович, вам же самому машина нужна, — попытался возразить Федосеенко, — обед же скоро». «Ничего страшного, пешком дойду, а вы за полдня управитесь», — ответил Машеров[567].

Без сомнения, в этом поступке тоже проявилась доброта Петра Машерова. Только чем она подпитывалась?

В 1972 году отмечалась знаменательная дата. В июне исполнилось тридцать лет со дня образования партизанской бригады «За Советскую Белоруссию», в которой служил Машеров. Эту дату широко отмечали. Заранее списавшись со знакомыми партизанами, первый командир этой бригады А. Петраков взял кратковременный отпуск и на новом автомобиле «Жигули» выехал с женой в Минск. По такому поводу Машеров принимал командиров бригады с женами в своей резиденции — на даче в Дроздах.

Кстати, не могу преодолеть соблазн и не рассказать, мой любознательный читатель, вам об этой даче подробнее. Конечно, лично я там не бывал, так что придется поверить на слово некоторым первым лицам страны.

Когда-то этот особняк хотели предоставить в пользование председателю Верховного Совета Республики Беларусь Станиславу Шушкевичу. Вот что он написал про него в своих мемуарах:

Это весьма познавательное описание машеровской дачи в комментариях вряд ли нуждается. А чтобы усилить эффект, приведу еще одну цитату. Она принадлежит человеку, который этой самой дачей владеет в настоящее время. При переизбрании на очередной срок, отвечая на вопросы журналистов, он подтвердил, что до сих пор живет в доме, в котором ранее жил Петр Машеров:

При этом белорусский президент добавил, что в его доме все абсолютно так, как и у всех:

…Однако вернемся к встрече командиров бригады «За Советскую Белоруссию» в резиденции в Дроздах. Вот что далее пишет в своих воспоминаниях первый командир Машерова:

Кроме Брестской крепости и Беловежской пущи побывал Петраков вместе с женой на машине Машерова и на месте боевых действий.

В Минске Петракову также дали две путевки в крымский санаторий «Белоруссия». Временем, проведенным в санатории, они остались довольны: окрепли, загорели. В Москву вернулись в прекрасном настроении.

1974-й год был тоже ознаменован важным для БССР событием — тридцатилетием освобождения. Петраков вновь получил правительственное приглашение на празднование. Вечером он и Казарцев были на правительственном приеме. Эта дата отмечалось особенно пышно, чувствовалась широкая натура Машерова[570].

И еще несколько примеров машеровской доброты. Летчик-космонавт Петр Климук рассказывал:

На том и порешили. На предоставленном Петром Мироновичем самолете Климук вместе с женой облетел все шесть областей Белоруссии.

Как-то Машеров стал расспрашивать Климука о его малой родине.

Все примеры, которыми изобилуют открытые источники, явно демонстрируют машеровскую доброту, а порой даже невероятную щедрость. Только вот какой была эта доброта: искренней, от чистого сердца или показной, граничащей с расточительством? Ведь всегда легко быть добрым и великодушным, если не ущемляются твои личные интересы, если не нужно платить из собственного кармана.

Да, Машеров был и добрым, и щедрым, но только за счет собственного народа. А народ этот трудился в поте лица, чтобы обеспечить высокие показатели и тем самым дать Машерову возможность распределять блага, одарять с барского плеча и жить по-барски. Простые смертные могли годами стоять в очереди на квартиру, в то время как Машеров устраивал приемы для друзей и близких в шестнадцатикомнатном особняке площадью пятьсот шестьдесят квадратных метров. Как говорится, красиво жить не запретишь.

Конечно, понятна позиция облагодетельствованных Машеровым друзей и коллег, которые хором поют ему дифирамбы, — он дарил им турпутевки, давал квартиры, предоставлял в пользование автомобили и даже самолеты. Однако все это делалось за государственный счет. И собственного кармана он не выкладывал ни копейки.

На мой взгляд, Машеров, подобно Людовику XIV, запросто мог бы сказать: «Государство — это я». Пусть не на просторах СССР, но в Белоруссии он был хозяин, властно правящий удельный князь. Его слово считалось законом, безропотно исполнялся любой его каприз. И если одни признают многие его поступки свидетельством доброты, другие расценивают их как проявление самодурства.

У каждой медали две стороны. И у медали под названием «машеровская доброта» тоже. Лично я вижу ее обратную сторону. А что открывается вашему взгляду, мой наблюдательный читатель?..

Наверное, это самая спорная и эмоциональная глава. И написана она уж точно не для почитателей Петра Машерова. Те, кто относит себя к таковым, могут сразу сжечь ее на костре. Дело в том, что в этой главе даются оценки. А оценки всегда субъективны. Я ни в коем случае не хочу навешивать ярлыки, судить и выносить приговоры. Это всего лишь попытка разобраться. Разобраться в том, а был ли национальный герой.

У каждого времени герои свои. Один из героев советской эпохи — Машеров. Это искреннее мнение многих знавших его людей. Но я уверен, что нынешним поколениям белорусов Петр Машеров интересен не как бронзовый монумент, возведенный людской фантазией, а как человек, которому дала жизнь обычная женщина[572].

Существуют десятки, если не сотни всевозможных определений, на все лады восхваляющих Петра Мироныча. Человек, объединивший нацию; личность высшего разряда; гордость Беларуси; лидер нации; деятельный патриот Отчизны; цельная личность, полная ума и обаяния; феномен; высокий непоколебимый авторитет; апостол Разума и Духа нации; выдающаяся личность ХХ века; белорусский Данко (на всякий случай для тех, кто не в теме: Данко — персонаж третьей части рассказа Максима Горького «Старуха Изергиль», который пожертвовал собой, вырвав из груди пылающее сердце, чтобы спасти свой народ). И это только часть эпитетов из реальной книги о Машерове[573].

Некоторые идут дальше и называют Машерова не только гениальным политиком[574], но и национальным героем[575]. Так считали его первый биограф писатель Владимир Якутов, народный поэт Белоруссии Петрусь Бровка, драматург Алесь Петрашкевич и многие другие. Да, Машерова можно причислить к самым успешным белорусским руководителям. Более того, в советское время он был долгожителем на руководящем посту. Это неоспоримо. Однако быть в числе правителей не означает автоматически стать национальным героем.

Имена национальных героев известны каждому. Их произносят с гордостью, присваивают улицам, площадям, городам. Героям устанавливают памятники. Совершенно незнакомые люди к их могилам приносят цветы. О них пишут книги, снимают фильмы, ставят спектакли. Их произведения и воспоминания издают многомиллионными тиражами. В память о них выпускают марки и монеты. Их жизнь и деятельность изучают в школе. О них рассказывают детям и внукам.

Все это прямо относится и к Петру Машерову, скажете вы, мой вдумчивый читатель. И я вынужден с вами согласиться. Если судить по внешним признакам, Машеров попадает в заветный список.

Однако, что конкретно он, белорус по рождению, сделал для родной земли, для своего народа, чтобы по праву считаться героем?

Например, полочанин Франциск Скорина одним из первых в мире в 1517 году перевел Библию на старобелорусский язык и издал ее за свои деньги. Лев Сапега в 1588 году издал третий Статут ВКЛ, тоже на старобелорусском и опять же за свои деньги. Евфимий Карский более ста лет тому назад написал пятитомник «Белорусы». До сих пор в белорусоведении нет равной работы. Игорь Лученок написал величайшие белорусские песни «Спадчына», «Мой родны кут», «Вераніка», «Алеся», «Зачараваная мая», «Жураўлі на Палессе ляцяць», «Кася», рок-оперу «Гусляр» и многие-многие другие. Русский по национальности Владимир Мулявин обработал и исполнил вместе со своим ансамблем величайшие белорусские песни. Владимир Короткевич и Василь Быков написали величайшие белорусскоязычные романы и повести. А в чем заслуги Петра Машерова?

Он даже родного языка стеснялся. По собственной воле отказался от своей белорусской фамилии, русифицировав ее. Разговаривал только на русском. Известно лишь о нескольких его публичных выступлениях на белорусском: речь на знаменитом Пленуме, где пытались «уйти» Николая Патоличева[576], доклад, посвященный пятидесятилетию компартии БССР, речь на съезде белорусских писателей. Песни и те предпочитал петь русскоязычные. Во времена его правления в Минске не было не только ни одной национальной школы, но даже ни одной таблички на белорусском языке[577].

За что считать Машерова НАЦИОНАЛЬНЫМ ГЕРОЕМ?! За то, что гнобил знаменитого писателя Василя Быкова?[578] За то, что разделил нацию на две части: городских — говорящих на русском и относивших себя к элите и так называемых «колхозников» — изъяснявшихся по-белорусски и воспринимаемых людьми второго сорта. За то, что бездумно осушил Полесье и превратил эту землю в неурожайную пустыню? За то, что уничтожил исторический центр Минска — Немигу? Или за то, что объявил неперспективными тридцать три тысячи белорусских деревень, а на их месте собирался построить три тысячи коммунистических агрогородков (агрогородков так никто и не построил, а тысячи деревень уничтожили)[579]?

Всеслав Чародей, Рогволод и Рогнеда, Ефросинья Полоцкая, Кирилл Туровский, Глеб Минский, Давыд Городенский, Константин Острожский, Лев Сапега, Николай Радзивилл Черный, Кастусь Калиновский, Евфимий Карский, Максим Богданович, Янка Купала, Якуб Колас, Владимир Короткевич, Владимир Мулявин…

Список национальных героев достаточно условный. Более того, у каждого он может быть свой. В приведенном, на мой взгляд, не хватает ныне здравствующих композитора Игоря Лученка и легендарного тренера минского СКА Спартака Мироновича. Вряд ли еще кому-то из белорусов в обозримом будущем удастся достичь чего-то подобного. Однако нынешняя власть не особенно холит и лелеет этих выдающихся представителей нашего народа.

Что касается вышеназванных личностей, то их авторитет и вклад в белорусскую историю на сегодня несомненен. Вряд ли кто-то будет его оспаривать. Но правителей Советской Белоруссии в этом списке нет. Ни одного. Как бы ни старались в своих мемуарах бывший премьер-министр Беларуси Вячеслав Кебич и бывший министр иностранных дел Иван Антонович доказать обратное.

Народ по-прежнему верит словам Владимира Короткевича из притчи о самом худшем в мире начальстве, которыми начиналась эта книга. Коммунистов в списке национальных героев нет и быть не может. По определению. Если, конечно, не считать Якуба Коласа. Но его вынудили стать коммунистом. И этого гениального поэта и писателя мы ценим совсем не за принадлежность к партии.

Думаю, спросив у людей на улицах Минска, кто такой Пантелеймон Пономаренко, Николай Патоличев, Кирилл Мазуров или Тихон Киселев, вряд ли получишь вразумительные ответы. Даже если и вспомнят, что они были коммунистическими лидерами БССР, то конкретных их дел, скорее всего, не назовут.

Петру Машерову удалось затмить всех белорусских коммунистических лидеров. В том числе и более великого, но менее популяризированного Кирилла Мазурова. Мазурову просто не повезло — у него не оказалось своего биографа. Хотя, может, дело в другом: в свое время он оказался в какой-то степени неугоден КПСС. Так вот, Машеров не просто его затмил, а фактически вытеснил из исторической памяти. Об этом с горечью писал уже неоднократно цитирумый здесь генерал КГБ Эдуард Нордман:

Но проспекты-улицы Машерова, Рокоссовского, Пономаренко, Козлова, Киселева, Лобанка в Минске есть, недоумевает Нордман, а проспекта Мазурова почему-то нет, хотя, например, к строительству послевоенного Минска он имел самое прямое отношение и всей своей жизнью это заслужил.

Что ж, не все дети выказывают благодарность своим родителям, не каждый ученик бывает признателен своему учителю. Но справедливости ради нужно сказать, что на карте Минска улица Мазурова появилась. Носит имя этого политического деятеля и улица в Гомеле.

Желал ли Петр Машеров, чтобы его поставили в один ряд с национальными героями? Скорее всего, да. Еще в детстве он мечтал стать героем. И при жизни делал все, чтобы оказаться в числе бессмертных. Номинально он добился своего — получил звания Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда.

А посмел ли бы сам Машеров включить себя в число национальных героев? Может, это покажется спорным, но, думаю, нет. Он прекрасно понимал: не то что национальным героем, а и просто героем он не был никогда. Закваска не та. Про таких в народе говорят: молодец против овец, а против молодца и сам овца. Так что, на мой взгляд, совесть ему не позволила бы это сделать. А совесть у него была — этого не отнять. Иначе он не пятился бы, покидая могилу матери[581]. Однажды он бросил ее на произвол судьбы, и всю оставшуюся жизнь эта боль терзала его.

Трусу героем не бывать. Как говорится, каким родился, таким и умрешь. А Машеров был трус — от природы.

Уже в самом начале войны он повел себя как слабак: попав в окружение, добровольно сложил оружие и сдался заклятому врагу.

Потом он проявил трусость, когда пошел по своей воле работать на немцев. Вы, мой справедливый читатель, можете заметить: это не трусость, а смелость; такой шаг был связан с огромным риском, ведь если бы новые власти хоть каплю засомневались в Петре, его бы просто расстреляли! Да, тех, кто не проходил проверку, сразу пускали в расход. Об этом открыто пишет земляк Машерова Геннадий Ланевский, позже ставший начальником штаба в отряде имени Щорса (Дубняка)[582]. Но Машеров практически не рисковал. Его отец был врагом народа. Безвинно арестованный коммунистами и раньше времени ушедший из жизни в ссылке Мирон Машеро выступал гарантией того, что его сын будет верно служить новым хозяевам жизни. Это был главный козырь Петра и его матери, и он себя оправдал.

В третий раз Машеров струсил, когда враги арестовали его мать. Фактически они взяли ее в заложницы и готовы были обменять на сына…

Начиная с лета 1942 года, фашисты активно практиковали аресты гражданского населения и брали его в заложники за убитых немцев. Именно на этом основании был арестован и директор одной из гродненских школ профессор Юзеф Вевюрский, отец четверых детей. Его должны были расстрелять. Однако по просьбе старика, бездетного профессора и создателя гродненского зоопарка Яна Кохановского, Вевюрского заменили Кохановским. Впрочем, эта жертва ненадолго продлила профессору жизнь. Через год его снова арестовали и теперь уже расстреляли[583]. На этот раз спасти его было некому…

Машеров хорошо знал, что обмануть можно только однажды и платой за обман будет смерть. Когда мать повели на расстрел, он бездействовал. Вероятно, Дарье Петровне и не нужен был его героизм, потому что матери гораздо легче умереть самой, нежели видеть, как убивают ее ребенка. Так что, даже если бы он пришел к немцам на обмен, она, вероятнее всего, осталась бы с ним и уничтожили бы обоих. Но мы сейчас не о материнских мыслях и поступках — о сыновьих.

Кто-то, возможно, охарактеризует позицию Машерова как рациональную и благоразумную. Но, на мой взгляд, это однозначно слабость, подлость и предательство. И что-то мне подсказывает, сам Петр Миронович считал так же. Это была его незаживающая рана, которая не позволяла о себе забыть. Да и друзья, с которыми и враги не нужны, напоминали о ней при каждом удобном случае. В первую очередь Иван Климов, бывший начальник Машерова, который, судя по всему, очень уж завидовал своему более удачливому ученику. И Лаврентий Цанава, у которого он тоже путался под ногами. Да и Тихон Киселев с радостью избавился бы от амбициозного выскочки.

К большому сожалению, у Машерова изначально все пошло совсем не так, как ему хотелось, как грезилось. Увы, далеко не всегда мечты становятся реальностью. Порой мы совершаем ошибки, о которых сожалеем все последующие годы. Однако нельзя прожить жизнь начерно, а потом переписать ее на чистовик.

И мать Машерова Дарья Петровна, и земляк Миша Сильницкий, и заместитель в партизанском отряде Владимир Хомченовский, и профессор Ян Кохановский из Гродно — все они были намного сильнее духом. Эти люди были способны на самопожертвование ради других, а Машеров — нет. Он слишком любил жизнь и еще больше любил власть. Во главу угла он всегда ставил собственные интересы. Отцом для него был Сталин, а отчизной — абстрактная Родина-мать с советских пропагандистских плакатов.

Машеров оказался заложником коммунистической системы, в которой он жил. Он предпочел органично интегрироваться в нее, стать ее частью. А система формировала далеко не те ценности, которые действительно имеют для человека вес.

Никогда он не пошел против воли властей предержащих. Он даже не осмелился встать на защиту своего друга и учителя Кирилла Мазурова, когда того необоснованно и незаконно снимал с должности Леонид Брежнев. Тысячу раз лично обязанный Мазурову, Машеров трусливо промолчал, боясь тоже лишиться власти. Ну что может сделать простой лейтенант Машеров против маршала Брежнева? Таким было самооправдание Машерова за свое постыдное поведение. Хотя к тому времени он уже был пенсионер (без куска хлеба в любом случае не остался бы), причем дважды Герой и обладатель семи орденов Ленина. Он мог встать и громко хлопнуть дверью. И его публичный демарш вошел бы в историю. Однако в ноябре 1978 года Машеров не желал геройствовать, ему нужна была только власть и те привилегии, которые она дарует. Лишиться власти для него означало лишиться жизни.

Машеров всегда старался угодить носителям высшей власти и всячески их славословил. Возможно, ненавидел, боялся, участвовал в интригах, но никогда открыто не бунтовал. Наш персонаж не был способен на явное противостояние. Угождая и вашим и нашим, тихой сапой он собирался забраться на самую вершину власти.

Машеров по своей сути был трус, охваченный жаждой власти. Если начистоту, такие люди не редкость. И нельзя сказать, что это категорически отрицательные персонажи. По большому счету что такое трусость? Инстинкт самосохранения. А без него в иные времена не выжить. А что есть жажда власти? Конечно, страсть. Кто-то даже скажет — порочная. Но история знает массу примеров, когда эта страсть не мешала великим свершениям во благо родной земли, своего народа. Однако Машеров служил не белорусской земле и не белорусскому народу, а только коммунистической партии, которая прикрывалась интересами народа как ширмой для своих целей. Все, что сделал Машеров для белорусов, он сделал попутно, в рамках служения компартии. Тем не менее очень часто достижения народа приписывают его «гению». Но ведь с такой же самоотдачей белорусский народ трудился и при Кирилле Мазурове, и при Тихоне Киселеве. И в их бытность успехи экономики и сельского хозяйства БССР были не меньшими, а иногда и большими.

Наверняка многим изложенные факты покажутся слишком малочисленными и тенденциозно подобранными, чтобы делать окончательный вывод. Но это не просто факты. Это принципиальные поступки Машерова, которые, с моей точки зрения, определяют его личность. Хотя бы потому, что совершал он их в разное время, в разном возрасте.

Так можно ли считать национальным героем человека, который на протяжении всей жизни пренебрегал национальным, являл собой приспособленчество, трусость и двурушничество?

У каждого из вас, мой вдумчивый читатель, сложился определенный образ этого человека. И каждый сделает свой вывод, который, несомненно, имеет право быть. Как и вывод, сделанный мной.

Можно признать достоинства Петра Машерова, оценить его достижения, согласиться с тем, что по меркам советской системы он герой, но!

СЧИТАТЬ ЕГО НАЦИОНАЛЬНЫМ ГЕРОЕМ БЕЛАРУСИ НЕТ НИКАКИХ ПРИЧИН.

Инанец С. «Мама плакала, когда узнала, что его переводят в Москву». Дочь о жизни и смерти Петра Машерова [Электронный ресурс]. — Режим доступа:// https://news.tut.by/society/580177.html.

Медведев Р. Конец «сладкой жизни» Галины Брежневой. Рига: Авотс, 1990. С. 10.

Якутов В. Петр Машеров: художественно-документальная повесть. Минск: Белая Русь, 1992. 272 с.; Антонович С. Петр Машеров: документальная повесть. Минск: МП «Весник», 1993. 288 с.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. 351 с.

Симуров А. Вожди, вожаки, вожачки: тайными коридорами власти. Минск: Парадокс, 1999. 248 с.

Пронько О. М. Семья Машеровых. Гродно: Гродненская типография, 2000. 292 с.

Кебич В. Искушение властью. Из жизни премьер-министра. Минск: Парадокс, 2008. 480 с.

Кебич В. Указ. соч. С. 111.

Кебич В. Указ. соч. С. 113, 114.

Иоффе Э. Г. От Мясникова до Малофеева. Кто руководил БССР. Минск: Беларусь, 2008.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 5.

Кебич В. Указ. соч. С. 150, 154.

Фрагмент интервью профессора Иоффе с Александром Лукашенко из книги «Переоценивая Лукашенко: Беларусь в культурном и геополитическом контексте» (ReassessingLukashenka) [Электронный ресурс]. —Режим доступа://:http://udf.by/news/sobytie/116160-lukashenko-ya-nikogda-ne-unizhal-belorusskiy-yazyk-vse-voprosy-k-masherovu.html.

Пункт 1 Указа Президента Республики Беларусь от 07.05.2005 № 216 «О переименовании некоторых проспектов и улиц в г. Минске».

Беларуская савецкая энцыклапедыя: у 12 т. Мінск: Галоўная рэдакцыя Беларускай савецкай энцыклапедыі, 1969–1975.

Беларуская энцыклапедыя: у 18 т. 19 кн. Мінск: Беларуская энцыклапедыя імя Петруся Броўкі, 1996–2004.

Машеров Петр Миронович [Электронный ресурс] // Национальный архив Республики Беларусь. Режим доступа:// http://narb.by/rus/details/mash_p_m//режим доступа: 23.02.2018.

Ширки: здесь родилась легенда [Электронный ресурс] // Беларусь сегодня. — Режим доступа: https://www.sb.by/articles/shirki-zdes-rodilas-legenda.html; см. также: https://news.tut.by/society/581002.html.

Иоффе Э. Г. Указ. соч. С. 131.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 12, 16, 20–22 и др.

Довнар-Запольский А. У Машерова были французские предки? / А. Довнар-Запольский //Комсомольская правда в Беларуси. 2008. 21 февр.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 18.

Па-беларуску зь Вінцуком Вячоркам [Электронный ресурс] // Радыё Свабода. — Режим доступа: http://www.svaboda.org/content/article/26847468.html.

Громыко А. А. Памятное. 2-е изд., доп. М.: Политиздат, 1990. Кн. 1. С. 10.

Довнар-Запольский А. У Машерова были французские предки? [Электронный ресурс] // Комсомольская правда. — Режим доступа: https://www.kp.kg/daily/24053.4/104508/.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 70, 71.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 12–14.

Там же. С. 19.

Довнар-Запольский А. У Машерова были французские предки? [Электронный ресурс] // Комсомольская правда. — Режим доступа: https://www.kp.kg/daily/24053.4/104508/.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 14.

Петрашкевіч А. Крыніцы і каламуць // Петрашкевіч А. Выбранае. Мінск: Беларуская навука, 2017. С. 285.

Там же.

См. например: Суворов В. Ледокол. М.: АСТ, 2001. 432 с.; Суворов В. День «М». М.: АСТ, 2000. 432 с.; Радзинский Э. Сталин. М.: Вагриус, 1997. 639 с. и др.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 32.

Там же. С. 35.

Там же. С. 46.

Там же. С. 47, 74, 75.

Мазуров К. Т. Незабываемое. Минск: Беларусь, 1987. С. 17, 18.

Ланевский Г. А. Начиналось с подполья. Минск: Беларусь, 1991. С. 44.

Инсафутдинов Р. И. Неотступная память. Л.: Лениздат, 1989. С. 61.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 33.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 138.

Всенародное партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 — июль 1944). Документы и материалы в 3 т. Минск: Беларусь, 1967. Т. 1. С. 46.

Иваненко И. П. Из боя в бой. Минск: Беларусь, 1988. С. 7, 8.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 29.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 138.

Якутов В. Указ. соч. С. 52.

Там же. С. 52, 53.

Сталин И. В. Выступление по радио Председателя Государственного Комитета обороны СССР 3 июля 1941 года [Электронный ресурс] // Vivosvoco! — Режим доступа: //http://vivovoco.astronet.ru/VV/RARE/OGONYOK/STALIN.HTM.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 56.

Масолов Н. Срока у подвига нет. М.: Политиздат, 1978. С. 65.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 40.

Короленко А. Гибель Машерова: легенды, фальсификации и «фигура умолчания». Монический взгляд диссидента и инженера [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://masherov.na.by/part8.html 6.

Хорошевский А. Ю. Гибель Машерова: роковая случайность или? //Хорошевский А. Ю. Тайны советской империи. Харьков: Фолио, 2011. С. 197. Жвірбля С. Верны сын народа / С. Жвірбля // Чырвоная змена. 1947. 18 лют.

Якутов В. Указ. соч. С. 55.

Инсафутдинов Р. И. Указ. соч. С. 63, 64.

Жвірбля С. Верны сын народа / С. Жвірбля // Чырвоная змена. 1947. 18 лют.

Инсафутдинов Р. И. Указ. соч. С. 12.

Шуцкий В. У истоков партизанского движения // Петр Машеров. Сын белорусского народа. К 95-летию со дня рождения. Воспоминания и статьи. М.: Издательство НО «Ассоциация «Лига содействия оборонным предприятиям», 2013. С. 71.

Там же.

Инсафутдинов Р. И. Указ. соч. С. 64.

Тоўсцік А. Вяртанне да вытокаў сваіх. Мінск: Белфакс, 2000. С. 8.

Антонович С. Указ. соч. С. 40.

Инсафутдинов Р. И. Указ. соч. С. 64.

Антонович С. Указ. соч. С. 41.

Там же.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память: исторический роман. Минск: Смэлток, 2018. С. 37, Антонович С. Петр Машеров: документальная повесть. Минск: МП «Весник», 1993. 288 с.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 14, 18.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память: исторический роман. Минск: Смэлток, 2018. С. 37.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 18, 19.

Шуцкий В. Указ. соч. С. 71.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 18, 19.

Там же. С. 21.

Шуцкий В. Указ. соч. С. 74.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 39.

Шуцкий В. Указ. соч. С. 74.

Масолов Н. Указ. соч. С. 67.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 34.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 141; Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 40; Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Смэлток, 2018. С. 36.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 24.

Шуцкий В. Указ. соч. С. 72.; Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 39.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 44.

Шуцкий В. У истоков партизанского движения // Петр Машеров. Сын белорусского народа. К 95-летию со дня рождения. Воспоминания и статьи. М., 2013. С. 72.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 24.

Сталин И. В. Выступление по радио Председателя Государственного Комитета обороны СССР 3 июля 1941 года [Электронный ресурс] // Vivosvoco! — Режим доступа: http://vivovoco.astronet.ru/VV/RARE/OGONYOK/STALIN.HTM.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 139.

Это не совсем так. На территории под управлением командования группы армии «Центр» колхозы сохранялись. Гражданская немецкая оккупационная администрация Генерального округа Белоруссия колхозы распускала. См., например, Ілля Копыл. «Нябышына. Акупацыя вачыма падлетка». Но, безусловно, вопрос нуждается в более тщательном изучении. — Polochanin72.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 41.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 32, 33.

Навечно в сердце народном. Энциклопедический справочник. 2-е изд. Минск: Главная ред. Белорусской советской энцикл., 1977. С. 305.

Всенародная борьба в Белоруссии против немецко-фашистких захватчиков: в 3 т. Минск: Беларусь. Т. 1. С. 102.

Иваненко И. П. Указ. соч. С. 8.

Шуцкий В. Указ. соч. С. 71, 72.

Там же. С. 72.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 37.

Там же. С. 38.

Брюханов А. И. В штабе партизанского движения. Минск: Беларусь, 1980. С. 47.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 141, 142.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 55.

Там же. С. 44.

Там же. С. 54, 55.

Там же. С. 64, 66.

Аслёзов С. Взрыв на рассвете. Минск: Беларусь, 1976. С. 129.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 142, Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 48, 49.

Аслёзов С. Указ. соч. С. 130.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 45.

Там же. С. 56.

Инсафутдинов Р. И. Указ. соч. С. 63, 64.

Пронько О. М. Указ. соч.

На действия партизан и диверсантов нацисты реагировали как точечными, так и массовыми карательными акциями против гражданского населения. Впрочем, коллективная ответственность за «контрреволюционный саботаж и теракты» была введена еще при Советской власти. — Polochanin72.

Шуцкий В. У истоков партизанского движения // Петр Машеров. Эпоха и судьба. М.: Изд-во «Студия «Этника», 2017. С. 100.

Инсафутдинов Р. И. Указ. соч. С. 65.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 55.

Инсафутдинов Р. И. Указ. соч. С. 60, 62.

Инсафутдинов Р. И. Указ. соч. С. 69.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 72.

Романов А. В. На земле непокоренной. Записки партизана. Минск: Государственное издательство БССР. Редакция художественной литературы, 1962. С. 91.

Там же.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 49.

Инсафутдинов Р. И. Указ. соч. С. 72.

Всенародное партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 — июль 1944). Документы и материалы: в 3 т. Минск: Беларусь, 1967. Т. 1. С. 53, 54.

Там же. С. 69, 70.

Ланевский Г. Указ. соч. С. 16, 17, 22.

Судленков И. Забвению не подлежит // Во славу Родины. 2014. 9 апр.

Брюханов А. И. Указ. соч. С. 27.

Белорусский штаб партизанского движения. Сентябрь — декабрь 1942 года. Документы и материалы. Минск: Беларуская энцыклапедыя імя П. Броўкі, 2017. С. 5.

Романов А. В. Указ. соч. С. 138, 139.

Белорусский штаб партизанского движения. Сентябрь — декабрь 1942 года. Документы и материалы. Минск: Беларуская энцыклапедыя імя П. Броўкі, 2017. С. 5.

Всенародное партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 — июль 1944). Документы и материалы: в 3 т. Минск: Беларусь, 1967. Т. 1. С. 224, 225.

Там же. С. 231, 233.

Якутов В. Указ. соч. С.91.

Романов А. В. Указ. соч. С. 140.

Скорее всего речь идет о известном пистолете-пулемёте с откидным прикладом MP-38(40) Генриха Фольмера. Детища Хуго Шмайссера с деревянным прикладом MP-28/II и MP-41 были оружием достаточно редким (Вермахт на вооружение их не принял, но эти образцы присутствовали в полицейских частях и в СС), а «Штурмгевер» (StG-44), по силуэту похожий на автомат Калашникова, появился на свет в 1943 году.

Путаница с названием пистолета-пулемёта Фольмера произошла, предположительно, из-за того, что магазины с надписью «MP-41. Патент Шмайссера» массово выпускались и под MP-38(40). — Polochanin72.

Ланевский Г. Указ. соч. С. 56.

Судленков И. Забвению не подлежит // Во славу Родины. 2014. 11 апр.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 145.

Судленков И. Забвению не подлежит // Во славу Родины. 2014. 11 апр.

Всенародное партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 — июль 1944). Документы и материалы: в 3 т. Минск: Беларусь, 1967. Т. 1. С. 5.

Судленков И. Забвению не подлежит // Во славу Родины. 2014. 17 апр.

См.: сайт Национального архива Республики Беларусь: http://www.narb.by/details/mash_p_m.

Всенародное партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 — июль 1944). Документы и материалы: в 3 т. Минск: Беларусь, 1967. Т. 1. С. 231–233.

Программа и устав ВКП (б) [Электронный ресурс]. —Режим доступа: //http://leftinmsu.narod.ru/polit_files/books/Programma_i_ustav_VKPb.htm u02.

Аслезов С. Указ. соч. С. 159.

Всенародное партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 — июль 1944). Документы и материалы: в 3 т. Минск: Беларусь, 1967. Т. 1. С. 296.

Хорошевский А. Ю. Указ. соч. С. 199.

Иоффе Э. Г. Указ. соч. С. 135.

Брюханов А. И. Указ. соч. С. 28.

Всенародное партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 — июль 1944). Документы и материалы: в 3 т. Минск: Беларусь, 1967. Т. 1. С. 231–233.

Пономаренко П. К. Всенародная борьба в тылу немецко-фашистских захватчиков. 1941–1944. М.: Наука, 1986. С. 200–202.

Всенародное партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 — июль 1944). Документы и материалы: в 3 т. Минск: Беларусь, 1967. Т. 1. С. 224, 225.

Цанава Л. Всенародная партизанская борьба в Белоруссии против фашистских захватчиков. Минск: Государственное издательство БССР. Редакция политической литературы, 1951. Ч. II. С. 110–118.

Романов А. В. Указ. соч. С. 154, 155.

Ланевский Г. Указ. соч. С. 94—107.

Шуцкий В. У истоков партизанского движения // Петр Машеров. Сын белорусского народа. К 95-летию со дня рождения. Воспоминания и статьи. М.: 2013. С. 75, 76; Петраков А. И. О П. М. Машерове // Там же. С. 364–370.

Аслезов С. Указ. соч. С. 178.

Судленков И. Забвению не подлежит // Во славу Родины. 2014. 3 апр. — 23 мая.

Всенародное партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 — июль 1944). Документы и материалы: в 3 т. Минск: Беларусь, 1967. Т. 1. С. 224, 225.

Романов А. В. Указ. соч. С. 154, 155.

Всенародное партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 — июль 1944). Документы и материалы: в 3 т. Минск: Беларусь, 1967. Т. 1. С. 39.

Брюханов А. И. Указ. соч. С. 35.

Пономаренко П. К. Указ. соч. С. 202.

Ланевский Г. Указ. соч. С. 100.

Там же. С. 104.

Цанава Л. Указ. соч. С. 110–118.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 49, 50.

Ланевский Г. Указ. соч. С. 100.

Романов А. В. Указ. соч. С. 161.

Аслезов С. Указ. соч. С. 178.

Аслезов С. Указ. соч. С. 128, 129.

Антонович С. Указ. соч. С. 209.

Мичурин-Азмекей (Ятманов А. С.) В лесах под Россонами: документальная повесть. Йошкар-Ола: Изд-во ОАО «МПИК», 2008. С. 95.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 128.

Якутов В. Указ. соч. С. 82.

Шуцкий В. У истоков партизанского движения // Петр Машеров. Эпоха и судьба. М.: 2017. С. 100.

Широчин Д. Следы на земле // Библиотека журнала «Мишпоха» [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://mishpoha.org/library/07/0702.php.

Масолов Н. Указ. соч. С. 67.

Инсафутдинов Р. И. Указ. соч. С. 96.

Пронько О. Указ. соч. С. 129, 130.

Это по официальным данным. По неофициальным — городок был занят без боя и не на долго. Как бы там ни было, у Россон два официальных Дня освобождения: 19 сентября 1942 года и 12 июля 1944 года (в результате операции «Багратион»). — Polochanin72.

Тоўсцік А. Назв. тв. С. 28, 29.

Романов А. В. Указ. соч. С. 223, 224.

Там же. С. 256.

Инсафутдинов Р. И. Указ. соч. С. 84.

Судленков И. Забвению не подлежит // Во славу Родины. 2014. 22 апр.

Романов А. В. Указ. соч. С. 56.

Там же. С. 226.

Там же. С. 232.

Там же.

«Зимнее волшебство». Нацистская карательная операция в белорусско-латвийском пограничье. Февраль — март 1943 г. Документы и материалы, Минск — Москва: Фонд содействия актуальным историческим исследованиям «Историческая память», 2013. С. 100.

Белорусский штаб партизанского движения. Сентябрь — декабрь 1942 года. Документы и материалы. Минск: Беларуская энцыклапедыя імя П. Броўкі, 2017. С. 125.

Судленков И. Забвению не подлежит // Во славу Родины. 2014. 22 апр.

Романов А. В. Указ. соч. С. 241.

Иваненко И. П. Указ. соч. С. 118.

Судленков И. Забвению не подлежит // Во славу Родины. 2014. 22 апр.

Жилянин Я. А., Поздняков И. Б., Лузгин В. И. Без линии фронта. Минск: Беларусь, 1979. С. 273–275; Иваненко И. П. Указ. соч. С. 118.

Романов А. В. Указ. соч. С. 256.

Судленков И. Забвению не подлежит // Во славу Родины. 2014. 22 апр.

Иваненко И. П. Указ. соч. С. 127, 128.

Белорусский штаб партизанского движения. Сентябрь — декабрь 1942 года. Документы и материалы. Минск: Беларуская энцыклапедыя імя П. Броўкі, 2017. С. 262, 330, 352.

Судленков И. Забвению не подлежит// Во славу Родины. 2014. 3апр. — 23 мая.

Там же.

Всенародное партизанское движение в Белорусии в годы Великой отечественной войны. Материалы и документы: в 3 т. Минск: Беларусь, 1978. Т. 2. С. 71.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 51.

Климов И. Ф., Граков Н. Е. Партизаны Вилейщины. Минск: Беларусь, 1967. С. 66, 67.

Климов И. Ф. Далекое и близкое. Минск: Беларусь, 1987. С. 228, 229.

Климов И. Ф., Граков Н. Е. Указ. соч. С. 135.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 52.

Шарапов В. Листая жизни страницы. Минск: Полигафкомбинат им. Я. Коласа, 2016. С. 261.

Навечно в сердце народном. 3-е изд. Минск: Изд-во «Белорусская Советская энциклопедия им. П. Бровки», 1984. 607 с.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 57.

Иоффе Э. Г. От Мясникова до Малофеева. Кто руководил БССР. Минск: Беларусь, 2008. С. 135.

Долготович Б. Д. Беларусь в годы Великой Отечественнойотечественной войны в вопросах и ответах. Минск: Полымя, С. 61, 62.

Правда. 1944. 15 авг.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 56.

Там же. С. 55.

Высшее партизанское командование Белоруссии. 1941–1944: справочник. Минск: Беларусь, 2009. С. 108.

Навечно в сердце народном. 3-е изд. Минск: Изд-во «Белорусская Советская энциклопедия им. П. Бровки», 1984. С. 103, 339.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 55.

Шарапов В. Указ. соч. С. 261.

Судленков И. Забвению не подлежит // Во славу Родины. 2014. 3 апр. — 23 мая.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 132.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 158.

Мешавший восходу звезды Горбачева. Петр Машеров // Гордость Советской Белоруссии. М.: Книжный мир, 2017. С. 168, 169.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 159.

Климов И. Ф. Указ соч. С. 261.

Там же. С. 270.

Там же. С. 310–311.

Там же. С. 307.

Беларуская энцыклапедыя: у 18 т. Мінск: Беларуская энцыклапедыя, 1999. Т. 9. С. 552.

Климов И. Ф. Указ. соч. С. 304.

Там же. С. 306.

Тисецкий А. Фальшивомонетчик, штурм Комаровки и «Черная кошка». Советская милиция против бывших партизан [Электронный ресурс]. // ТUT.BY — Белорусский портал. — Режим доступа: https://news.tut.by/culture/528856.html.

Тябут Д. В. На земле опаленной. Минск: Беларусь, 1984. С. 5, 6.

Климов И. Ф. Указ. соч. С. 314.

Там же. С. 310, 311.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 163.

Там же. С. 164.

Там же.

Там же.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 37.

Жвірбля С. Верны сын народа// Чырвоная змена. 1947. 18 студз.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 164.

Иоффе Э. Г. Указ. соч. С. 135.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 164.

Мазуров К. Т. Указ. соч. С. 405.

Пономаренко П. К. События моей жизни // Неман. 1992. № 3–4.

Иоффе Э. Г. Указ. соч. С. 135.

Там же. С. 117.

Мазуров К. Т. Указ. соч. С. 406.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 165.

Всенародное партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 — июль 1944). Документы и материалы: в 3 т. Минск: Беларусь, 1982. Т. 3. С. 696.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 167.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 22, 23.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 167.

Там же. С. 168.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 167.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 45.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 169.

Тоўсцік А. Назв. тв. С. 51–53.

Жвірбля С. Верны сын народа // Чырвоная змена. 1947. 18 студз.

Иоффе Э. Г. Указ. соч. С. 118.

Там же. С. 119.

Симуров А. Указ. соч. С. 6.

Иоффе Э. Г. Указ. соч. С. 121.

Там же.

Симуров А. Указ. соч. С. 9.

Объяснение М. Зимянина Н. С. Хрущёву о содержании разговоров с Л. П. Берия от 15 июля 1953 г. [Электронный ресурс] // Исторические материалы. — Режим доступа: http://istmat.info/node/27467.

Иоффе Э. Г. Указ. соч. С. 122.

Там же.

Симуров А. Указ. соч. С. 7.

Там же.

Якутов В. Указ. соч. С. 185.

Взгляд [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://vz.ru/news/2016/9/12/832052.html.

Патоличев Н. С. Совестью своей не поступись. М.: Сампо, 1995. С. 210, Алексейчик Я. Совестью своей не поступись [Электронный ресурс] // Друзья — Сябры. Режим доступа: http://xn — btbhm8bdfn1ff7ac.xn — p1ai/2016/12/1130/.

Якутов В. Указ. соч. С. 188.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 166, 167.

Нордман Э. Б. Штрихи к портретам. Генерал КГБ рассказывает. Минск: БЕЛТА, 2004. С. 58; Пронько О. М. Указ. соч. С. 170.

Якутов В. Указ. соч. С. 193.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 170.

Там же. С. 164.

Там же. С. 168.

Кебич В. Указ. соч. С. 195.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 180, 181.

Хрущев Н. С. О культе личности и его последствиях. Доклад XX съезду КПСС // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 71, 72.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998, С. 27–29.

Нордман Э. Б. Указ. соч. С. 58, Нордман Э. Б. Не стреляйте в партизан. Минск: Беларусь, 2007. С. 188.

Нордман Э. Б. Штрихи к портретам. Генерал КГБ рассказывает. Минск: БЕЛТА, 2004. С. 57.

Нордман Э. Б. Не стреляйте в партизан. Минск: Беларусь, 2007. С. 191, 192.

Нордман Э. Б. Штрихи к портретам. Генерал КГБ рассказывает. Минск: БЕЛТА, 2004. С. 58.

Там же.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 25.

Брыль Я. Вячэрняе. Мінск: Мастацкая літаратура, 1994. С. 331.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 31.

Иоффе Э. Г. Указ. соч. С. 136; Пронько О. М. Указ. соч. С. 171; Навечно в сердце народном. 3-е изд. Минск: Изд-во «Белорусская советская энциклопедия» имени П. Бровки, 1984. С. 346; Беларуская Энцыклапедыя ў 18 т. Мінск: Беларуская энцыклапедыя, 2000. Т. 10. С. 241.

Нордман Э. Б. Штрихи к портретам. Генерал КГБ рассказывает. Минск: БЕЛТА, 2004. С. 53, 54.

Там же.

Симуров А. Указ. соч. С. 13.

Там же. С. 14.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 86.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 171.

Якутов В. Указ. соч. С. 214.

Там же.

Симуров А. Указ. соч. С. 18, 19.

Иоффе Э. Г. Указ. соч. С. 144.

Симуров А. Указ. соч. С. 28.

Патриархи. Николай Заичков: когда начальники были большими [Электронный ресурс] // Прессболл. — Режим доступа: http://www.pressball.by/articles/olympiad/athens-2004/10435.

Кебич В. Указ. соч. С. 112, 113.

Якутов В. Указ. соч. С. 214.

Там же.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 259; Антонович С. Петр Машеров. Минск: МП «Весник», 1993. С. 227.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 262.

Там же.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 107.

Шелест П. «Да не судимы будете». Дневниковые записи, воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М.: Editonq, 1995. С. 450, 451.

Там же. С. 505, 508.

Как Фидель Кастро приезжал в Минск [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://bolshoi.by/lifeshot/fidel-kastro-v-minske/.

Шарапов В. Указ. соч. С. 115.

Там же.

Долготович Б. Д. Указ. соч. С. 37.

Шарапов В. Указ. соч. С. 115.

Там же.

Архив Хаси Пруслиной: Минское гетто, антифашистское подполье, репатриация детей из Германии / сост. З. А. Никодимова. — Минск: Изд. И. П. Логвинов, 2010. С. 56, 63, 64.

Селеменев В., Барановский Е. Кирилл Мазуров // Народная газета. 1999. 7 крас.

Шарапов В. Указ. соч. С. 116.

Архив Хаси Пруслиной: Минское гетто, антифашистское подполье, репатриация детей из Германии. / сост. З. А. Никодимова. — Минск: Изд. И. П. Логвинов, 2010. 134 с.

О партийном подполье в Минске в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 — июль 1944). Минск: Государственное издательство БССР. Редакция социально-экономической литературы, 1961. 91 с.

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 08.05.1965 № 3585-VI «О присвоении звания Герой Советского Союза партизанам и участникам подполья, действовавшим в Белоруссии в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.».

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 08.05.1965 № 3574-VI «О присвоении звания Героя Советского Союза партизанам и участникам подполья, действовавшим в краях и областях РСФСР в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.».

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 08.05.1965 № 3578-VI «О присвоении Бородию А. Д. и Шелушкову Г. И. звания Героя Советского Союза».

Москаленко Г. Минское подполье: трудный путь к истине // Беларуская думка. 2009. № 6. С. 23–27.

Симуров А. Указ. соч. С. 18.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 180.

Шарапов В. Указ. соч. С. 264.

Там же. С. 117.

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 08.05.1965 № 3566-VI «Об утверждении Положения о высшей степени отличия — звании „Город — Герой“».

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 20.02.1965 № 3299-VI «О присвоении звания Героя Советского Союза полковнику Маневичу Л. Е.».

Москаленко Г. Минское подполье: трудный путь к истине // Беларуская думка. 2009. № 6. С. 23–27.

Шарапов В. Указ. соч. С. 116.

Горад і годы. Мінск: Беларусь, 1967. 324 с.

Медведев Р. Указ. соч. С. 17.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 116, 117.

Там же.

Шарапов В. Указ. соч. С. 117.

Минск город-герой. Минск: Главная редакция БелСЭ, 1976. С. 3.

Иоффе Э. Г. Указ. соч. С. 140, 141.

Нестеров А. Исторические «нестыковки» преследуют Хатынь даже спустя 70 лет после трагедии [Электронный ресурс] // Интерфакс. Беларусь. — Режим доступа: https://www.interfax.by/article/100164.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 25; Пронько О. Указ. соч. С. 13.

Мазуров К. Указ. соч. С. 412–414.

Нордман Э. Б. Штрихи к портретам. Генерал КГБ рассказывает. Минск: БЕЛТА, 2004. С. 67.

Шарапов В. Указ. соч. С. 266.

Там же.

Нестеров А. Исторические «нестыковки» преследуют Хатынь даже спустя 70 лет после трагедии [Электронный ресурс] // Интерфакс. Беларусь. — Режим доступа: //https://www.interfax.by/article/100164.

Шарапов В. Указ. соч. С. 242.

Иоффе Э. Г. Указ. соч. С. 140, 141.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 25, 26.

Там же. С. 25.

Шарапов В. Указ. соч. С. 241.

Якутов В. Указ. соч. С. 206, 207. Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 231, 232.

Якутов В. Указ. соч. С. 206, 207.

Башчук А. В. Чалавек, які аб’яднаў нацыю // Брэст; у 2 кн. Серыя «Памяць». Мінск: Белта, 2001. Кн. 2. С. 636, 637.

По материалам официального сайта Государственного учереждения «Мемориальный комплекс „Брестская крепость-герой“». Режим доступа: http://www.brest-fortress.by/muzej-oborony/47-istoriya-sozdaniya.html.

Башчук А. В. Назв. тв. С. 636, 637.

Героическая оборона. Сборник воспоминаний об обороне Брестской крепости в июне — июле 1941 г. 2-е изд., доп. Минск: Государственное издательство БССР. Редакция социально-экономической литературы, 1963. 598 с.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 231, 232.

По материалам официального сайта Государственного учереждения «Мемориальный комплекс „Брестская крепость-герой“». — Режим доступа: http://www.brest-fortress.by/memorialnyj-kompleks/52-istoriya-sozdaniya-memorialnogo-kompleksa-brestskaya-krepost-geroj.html.

Брэст: у 2 кн. Серыя «Памяць». Мінск: Белта, 2001. Кн. 2. С. 18.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 140, 159.

Там же. С. 144.

Шарапов В. Указ. соч. С. 285.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 145.

Там же. С. 144.

Там же. С. 147.

Там же.

Шарапов В. Указ. соч. С. 285.

Там же.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 150.

Шарапов В. Указ. соч. С. 285.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 157.

Там же. С. 155.

Там же. С. 158, 159.

Шарапов В. Указ. соч. С. 286.

Там же.

Корбут В. Ад Мінска да Вільні. Гісторыя Беларусі ў журналісцкіх нататках. Мінск: Беларусь, 2016. С. 148–150.

Петрашкевіч А. Указ. соч. С. 240; Тоўсцік А. Указ. соч. С. 88.

Стихотворные тексты воспроизводятся по оригиналам, хранящимся в мемориальном зале Петра Машерова в музее Боевого содружества в Россонах. — Примеч. Л. Д.

Петрашкевіч А. Назв. тв. С. 240; Тоўсцік А. Назв. тв. С. 88.

Памяць. Мінск: у 5 кн. Мінск: БелЭН, 2006. Кн. 5. Ч. 1. С. 373.

Петрашкевіч А. Назв. тв. С. 241.

Тоўсцік А. Назв. тв. С. 88, 89.

Петрашкевіч А. Назв. тв. С. 243.

Там же.

Там же. С. 244.

Там же. С. 246.

Там же. С. 247.

Там же.

Там же. С. 238.

Там же.

Нацистская политика геноцида и «выжженной земли» в Белоруссии 1941–1944. Минск: Беларусь. С. 241–258.

Петрашкевіч А. Назв. тв. С. 254.

Там же. С. 255.

Там же.

Там же. С. 256.

Согласно доклада сопредседателя движения «Бессмертный полк России» депутата Николая Земцова в Государственной Думе РФ «Документальная основа Народного проекта „Установление судеб пропавших без вести защитников Отечества“» (2017 г.), безвозвратные потери населения СССР в результате действия факторов войны составили почти 42 миллиона человек. — Polochanin72

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 267.

Симуров А. Указ. соч. С. 36.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 266.

Тоўсцік А. Назв. тв. С. 114.

Климов И. Ф. Далекое и близкое. Минск: Беларусь, 1987. С. 336.

Шарапов В. Указ. соч. С. 260.

Шевелуха В. В те годы республика росла как на дрожжах // Петр Машеров. Сын белорусского народа. К 95-летию со дня рождения. Воспоминания и статьи. М.: 2013. С. 110.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 266.

Симуров А. Указ. соч. С. 30, 31.

Там же.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 97.

Нордман Э. Б. Штрихи к портретам. Генерал КГБ рассказывает. Минск: БЕЛТА, 2004. С. 14; Шарапов В. Указ. соч. С. 280.

Шарапов В. Указ. соч. С. 280.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Документальная повесть. Минск: Юнацтва, 1998. С. 19.

Амельченко Н. А. Стоп-кадры нашей истории. В объективе — Брежнев, Сурганов, Беда, Машеров… // Аргументы и факты. 2013. 19 июня.

Симуров А. Указ. соч. С. 19.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 31.

Шарапов В. Указ. соч. С. 280, 281.

Шелест П. Указ. соч. С. 483.

Нордман Э. Б. Штрихи к портретам. Генерал КГБ рассказывает. Минск: БЕЛТА, 2004. С. 14.

Амельченко Н. А. Стоп-кадры нашей истории. В объективе — Брежнев, Сурганов, Беда, Машеров… // Аргументы и факты. 2013. 19 июня.

Фалин В. М. Без скидок на обстоятельства. Политические воспоминания. М.: Центрполиграф, 2016. С. 117.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 278.

Шелепин А. История — учитель суровый // Леонид Брежнев. Материалы к биографии. М.: Изд-во политической литературы, 1991. С. 241.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 271.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 174.

Приветственный адрес П. Машерову. Белорусский государственный музей Великой Отечественной войны, Минск. Временная экспозиция, 2018. 13 февраля.

Копия — архив Л. Д.

Копия — архив Л. Д.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 339.

Там же.

Там же, С. 213.

Петрашкевіч А. Назв. тв. С. 332.

Неўміручы твой подзвіг, Мінск: Знаходжанне таварыша Л. І. Брэжнева ў сталіцы Савецкай Беларусі. Мінск: Беларусь, 1978. С. 13.

Петрашкевіч А. Назв. тв. С. 332.

Навумчык С. 1978. Брэжнеў: «Я хачу дамоў» [Электронны рэсурс] // Радыё Свабода. — Рэжым доступу: https://www.svaboda.org/a/29317646.html.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 133.

Неўміручы твой подзвіг, Мінск: Знаходжанне таварыша Л. І. Брэжнева ў сталіцы Савецкай Беларусі. Минск: Беларусь, 1978. С. 117.

Петрашкевіч А. Назв. тв. С. 333.

Неўміручы твой подзвіг, Мінск: Знаходжанне таварыша Л. І. Брэжнева ў сталіцы Савецкай Беларусі. Мінск: Беларусь, 1978. С. 119, 120.

Петрашкевіч А. Назв. тв. С. 333.

Машеров П. Избранные речи и статьи. Минск: Беларусь, 1982 С. 460–465.

Навумчык С. 1978. Брэжнеў: Я хачу дамоў [Электронны рэсурс] // Радыё Свабода. — Рэжым доступу: https://www.svaboda.org/a/29317646.html.

Брэжнеў Л. І. Малая зямля. Мінск: Беларусь, 1978. 142 с.

Народное хозяйство города Минска: статистический сборник (Для служебного пользования). Минск: Статистическое управление города Минска, 1967. С. 14.

Мулявина М., Брилон О. Владимир Мулявин и Лидия Кармальская. Недосказанное… Исследования, воспоминания, публицистика. Минск: Альтиора Форте, 2016. С. 48.

Борткевич Л. «Песняры» и Ольга. 2-е изд. Минск: Харвест, 2016. С. 19.

Там же. С. 16.

Мулявина М., Брилон О. Указ. соч. С. 209.

Там же.

Борткевич Л. Указ. соч. С. 16.

Встреча через двенадцать лет // Музыкальная жизнь. 1971. № 1.

Колас А. Успамін пра Машэрава // Звязда. 1990. 13 лют.

Мисевич В. Цензура, помощь Машерова и советы Заметалина. Один из основателей «Песняров» написал мемуары [Электронный ресурс] //TUT.BY— Белорусский портал. — Режим доступа: https://news.tut.by/culture/565168.html.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 82, 83.

Борткевич Л. Указ. соч. С. 38, 39.

Леонович Ю. Мой друг Муля. Вся правда о «Песнярах» из уст бывшего директора коллектива Анатолия Щелокова // Советская Белоруссия. 2017. 6 апр.

Борткевич Л. Указ. соч. С. 132.

Там же, С. 154.

Там же. С. 142, 143.

Неўміручы твой подзвіг, Мінск: Знаходжанне таварыша Л. І. Брэжнева ў сталіцы Савецкай Беларусі. Мінск: Беларусь, 1978. С. 15.

Зенькович Н. В результате автокатастрофы // Зенькович Н. Вожди на мушке. Теракты и инсценировки. Минск: Полымя, 1996. С. 220–239; Хорошевский А. Ю. Указ. соч. С. 193–231; Лицкевич О. Феномен Машерова. // Свободная мысль. 2008. № 6. С. 135–144 и др.

Хорошевский А. Ю. Указ. соч. С. 203, 204.

Инанец С. «Мама плакала, когда узнала, что его переводят в Москву». Дочь о жизни и смерти Петра Машерова [Электронный ресурс] // TYT.BY — Белорусский портал. — Режим доступа: https://news.tut.by/society/580177.html.; Мартинович Д. Убийство или несчастный случай. 10 наивных вопросов о Машерове [Электронный ресурс] // TYT.BY — Белорусский портал. — Режим доступа: https://news.tut.by/culture/580900.html.

Бовин А. ХХ век как жизнь. Воспоминания. М.: Центрполиграф, 2017. С. 222.

Хорошевский А. Ю. Указ. соч. С. 230, 231.

Там же.

Кебич В. Указ. соч. С. 114–116.

Пронько О. Наши корни // Петр Машеров. Эпоха и судьба. М.: 2017. С. 85.

Якутов В. Указ. соч. С. 272.

Чурбанов Ю. Мой тесть Леонид Брежнев. М.: Алгоритм, 2013. С. 123.

Голубева Н. А. Кирилл Мазуров. О чем молчало время… Минск: Беларуская энцыклапедыя імя П. Броўкі, 2018. С. 399.

Иоффе Э. Пантелеймон Пономаренко. «Железный» сталинист. Минск: Харвест, 2014. С. 223.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Смэлток, 2018. С. 375–386.

Бовин А. Указ. соч. С. 222.

Нордман Э. Б. Штрихи к портретам. Генерал КГБ рассказывает. Минск: БЕЛТА, 2004. С. 61.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Смэлток, 2018. С. 386.

Хорошевский А. Ю. Указ. соч. С. 212.

Машеров П. М. Указ. соч. С. 467.

Зенькович Н. Указ. соч. С. 238.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Смэлток, 2018. С. 386.

Хорошевский А. Ю. Указ. соч. С. 204.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 287.

См.: цветная вклейка в книге «Петр Машеров. Сын белорусского народа. К 95-летию со дня рождения. Воспоминания и статьи», М.: 2013. С. 32, 33.

Романов А. В. Указ. соч. С. 83.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 40.

Зимнее волшебство. Нацистская карательная операция в белорусско-латвийском пограничье, февраль — март 1943 г.: документы и материалы. М.: Фонд «Историческая память», 2013. С. 100.

Шуцкий В. У истоков партизанского движения // Петр Машеров. Сын белорусского народа. К 95-летию со дня рождения. Воспоминания и статьи. М.: 2013. С. 32, 33.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 67, 68.

Симуров А. Указ. соч. С. 26, 27.

Петрашкевіч А. Назв. тв. С. 315, 316.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 87.

Тоўсцік А. Назв. тв. С. 86.

Симуров А. Указ. соч. С. 22, 23.

Тоўсцік А. Назв. тв. С. 91.

Машеров П. М. Указ. соч. С. 106–131.

Там же. С. 126.

Тоўсцік А. Назв. тв. С. 91.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 87.

Симуров А. Указ. соч. С. 24–26.

Машеров П. М. Указ. соч. С. 469–485.

Климук П. И. Гордость Беларуси // Петр Машеров. Сын белорусского народа. К 95-летию со дня рождения. Воспоминания и статьи. М.: 2013. С. 82, 83.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 39.

Там же.

Там же.

Там же. С. 44, 45.

Якутов В. Указ. соч. С. 31, 32.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 44.

Там же. С. 56, 57.

Там же. С. 3.

Там же. С. 145.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 98.

Шуцкий В. У истоков партизанского движения // Петр Машеров. Сын белорусского народа. К 95-летию со дня рождения. Воспоминания и статьи. М.: 2013. С. 76.

Манак Н. А. Я вам доверяю // Петр Машеров. Сын белорусского народа. К 95-летию со дня рождения. Воспоминания и статьи. М.: 2013. С. 294.

Романов А. В. Указ. соч. С. 178–180, 199–200.

Там же. С. 220, 221.

Инсафутдинов Р. И. Указ. соч. С. 85–90.

Манак Н. А. Указ. соч. С. 290, 294, 295.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 162.

Петрашкевіч А. Назв. тв. С. 330.

Манак Н. А. Указ. соч. С. 295.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 33.

Шелест П. Указ. соч. С. 450, 451.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 134.

Зямля сілы. Белавежская пушча. Фотаальбом. Мінск: Беларуская энцыклапедыя імя П. Броўкі, 2009.

Пронько О. Указ. соч. С. 23.

Там же. С. 16, 24, 34.

Там же. С. 56–58.

Там же. С. 31.

Там же. С. 73–75.

Там же. С. 79.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 17.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 84.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 20.

Там же. С. 23, 37.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 23.

Инанец С. «Мама плакала, когда узнала, что его переводят в Москву». Дочь о жизни и смерти Петра Машерова [Электронный ресурс]. —Режим доступа: https://news.tut.by/society/580177.html.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 44.

Шуцкий В. У истоков партизанского движения // Петр Машеров. Сын белорусского народа. К 95-летию со дня рождения. Воспоминания и статьи. М., 2013. С. 295.

Инанец С. «Мама плакала, когда узнала, что его переводят в Москву». Дочь о жизни и смерти Петра Машерова [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://news.tut.by/society/580177.html.

Тоўсцік А. Назв. тв. С. 24, 25.

Там же. С. 26, 27.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 37.

Там же. С. 32.

Там же.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С.101.

Инсафутдинов Р. Указ. соч. С. 86.

Романов А. В. Указ. соч.

Цанава Л. Указ. соч. С. 110–118.

Романов А. В. Указ. соч. С. 277.

Там же. С. 278.

Якутов В. Указ. соч. С. 105, 106.

Всенародное партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941 — июль 1944). Документы и материалы: в 3 т. Минск: Беларусь, 1967. Т. 1. С. 5.

Судленков И. Забвению не подлежит // Во славу Родины. 2014. 18 апр.

Инсафутдинов Р. И. Указ. соч. С. 90.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 98, 99.

Романов А. В. Указ. соч. С. 193–196.

Инсафутдинов Р. И. Указ. соч. С. 109.

Петр Машеров. Сын белорусского народа. К 95-летию со дня рождения. Воспоминания и статьи. М.: 2013. 464 с.

Пронько О. М. Указ. соч. С. 85.

Мазуров К. «Главной заботой Брежнева был личный авторитет». // Л. И. Брежнев. Материалы к биографии. М.: Политиздат, 1991. С. 210.

Симуров А. Указ. соч. С. 26.

Антонович С. Петр Машеров: документальная повесть. Минск: МП «Весник», 1993. 288 с.

Шушкевич С. Моя жизнь. Крушение и воскрешение СССР. М.: Росспэн, 2012. С. 221, 222.

Лукашенко рассказал, как он живет [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://belta.by/president/view/lukashenko-rasskazal-v-kakih-uslovijah-on-zhivet-166062-2015; http://specnaz.sb.by/v-belarusi/news/lukashenko-rasskazal-kak-on-zhivet.html; // http://nn.by/?c=ar&i=157860&lang=ru и др.

Петраков А. И. О П. М. Машерове // Петр Машеров. Эпоха и судьба. М.: Изд-во «Студия «Этника», 2017. С. 407, 408.

Климук П. И. Гордость Беларуси // Петр Машеров. Сын белорусского народа. К 95-летию со дня рождения. Воспоминания и статьи. М.: 2013. С. 80, 81.

Петрашкевіч А. Назв. тв. С. 306.

Петр Машеров. Сын белорусского народа. К 95-летию со дня рождения. Воспоминания и статьи. М.: 2013. С. 374.

Богуш А. Предисловие. // Пронько О. М. Семья Машеровых. Гродно: Гродненская типография, 2000. С. 6.

Якутов В. Указ. соч. С. 270; Петрашкевіч А. Назв. тв. С. 195, 250, 307.

Тоўсцік А. Назв. тв. С. 57.

Там же. С. 99.

Шевелуха В. В те годы республика росла как на дрожжах // Петр Машеров. Сын белорусского народа. К 95-летию со дня рождения. Воспоминания и статьи. М.: 2013. С. 107.

Петрашкевіч А. Назв. тв. С. 195.

Нордман Э. Б. Штрихи к портретам: Генерал КГБ рассказывает, Минск: БЕЛТА, 2004. С. 50, 56.

Антонович С. Петр Машеров. Жизнь. Судьба. Память. Минск: Юнацтва, 1998. С. 46.

Ланевский Г. А. Указ. соч. С. 16.

Мяцельскі А. «Усэмка» на Базыліянскай: школа, якая памятае страшныя часы // [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://hrodna.life/articles/usemka-na-bazyiliyanskay-shkola-yakaya-pamyatae-strashnyiya-chasyi/.