В оформлении обложки использована работа художника Дмитрия Лялякова «Эдем»

Поезд задержали, и когда проводник объявил: «Вестерхайм», уже почти стемнело. Только магазинчик на станции светился розовым, и полосатый знак автобусной остановки мигал всё реже, показывая, что автобус только что отошёл.

Народ медленно разбредался.

Я тоже взял свою сумку и двинулся вслед за группой явно приезжих – две женщины с яркой губной помадой резко жестикулировали, а их спутник, низенький толстячок, заглядывал в планшет и успокоительно лепетал: «Медамен, силенс. Хотель, на? Посада… рапроше…»

Толстяк тяжело вздохнул и обернулся. Я напрягся.

– Вы не знаете, где тут отель? – спросил он на довольно чистом транслингве.

– К сожалению, нет. Подозреваю, что с обратной стороны комплекса есть зал ожидания. Может быть, там…

Тяжело вздохнув и не дослушав, он быстро-быстро закивал мне плешкой и припустил вперёд под чаячий окрик сопровождающих его дам. Несчастный, затурканный человек. Я тоже чувствовал себя несчастным – от голода и одиночества, а пуще того – от зябкости, просачивающейся через сетчатый верх туфель. После вагонной теплоты любое усилие казалось чрезмерным, хотелось быстрее найти какое-нибудь жильё, поесть, принять душ и уже тогда звонить Бессеру.

В темноте светящиеся пятна сливались в одно. Наполовину прикрытое матовым стеклом окно являло чёрную гусеницу багажной ленты, вокруг которой сновали носильщики в синей униформе и пассажиры с открытыми не по погоде плечами. Наверняка они тоже мёрзли. Но в отличие от меня им предстояли отельные радости или встреча с родными. Разговоры и поцелуи. В отличие от меня они не нуждались в контактах с Бюро, чтобы оплатить постель.

Когда я подошёл к автостоянке, от фонаря отделился некто и вытянул шею, вглядываясь мне в лицо. Прямоугольную тень венчала горка – шляпа с узкими полями, как в старых шпионских фильмах. Я опять напрягся. Если было что-то хуже вокзальной сырости, то как раз вот эта многозначительная муть – с переодеваниями, наклеенными усами и неразберихой с билетами.

– Эрих Коллер?

Я кивнул.

– Вы уже взяли багаж?

Я отрицательно мотнул головой.

По шоссе метнулся свет фар и отразился в стёклах очков, впалой щеке и ромбовидном значке «Нойебунда», привинченном прямо через карман. Тогда я сжалился и сказал:

– Весь мой багаж в этой сумке.

Человек кивнул и ушёл внутрь подземного гаража, чётко отбивая ритм каблуками. Я опять подумал о шпионских играх, и о том, что сказал Йен, выдавая мне шокер, и о том, что второй день крутили радиостанции, и о чашке кофе, которую, судя по всему, так и не удастся получить. Без молотого кофе я не могу думать.

В глубине туннеля моргнул жёлтый глаз. Тихо шурша колёсами, из гаража выкатился тёмный «Фольц» и притёрся к ступеням, заехав одним колесом на плитку. Я открыл заднюю дверь и влез вглубь салона, а сумку поставил себе на колени.

– Я закурю, – предупредил шофёр.

Окно было открыто, и я не возразил.

В темноте и издалека Вестерхайм выглядел настоящим городом – с сияющими высотками, подмигивающим рубином светофоров, рекламой и размалёванной, кишащей клубами ночной жизнью, почти отсутствующей в коммунах. Но при ближнем рассмотрении оказалось, что иллюминация освещает защищённые железом фасады, а двери кафе перегорожены цепью с однозначной табличкой: «Закрыто».

У здания магистрата машина развернулась и встала, так же криво, заехав колесом на бордюр. Это уже смахивало на фирменный стиль. Я попрощался с водителем и вошёл внутрь с безотчётным опасением иноверца, вторгшегося в храм разнузданной бюрократии. Но опасался я зря. Бессер уже махал мне с лестницы, приглашая подниматься, и его загорелое худое лицо светилось искренней радостью, радушием, по которому я соскучился и которое почти успел забыть.

– Проходите, Коллер!

По-видимому, это был не его кабинет, потому что в углу стоял бильярдный кий, а на полках, среди книг и коньячных рюмок, поблескивали спортивные кубки и медали на деревянных подставках. Мебель дорогая, кожаная, и дорогие канцелярские принадлежности. Я считаю распущенностью тратить деньги на ручку, которой неудобно писать, или одноразовые кнопки с серебрением и логотипом; вся эта шелуха засоряет эфир и отвлекает от дел. Но вот кофейный автомат пришёлся весьма кстати.

– Можно?

– Ну разумеется, что вы спрашиваете. А может быть, грог? Я попрошу Монику.

Он сел напротив меня, расставив худые, как у кузнечика, ноги, улыбнулся и ещё раз повторил, с видимым облегчением:

– Как я рад вас видеть, Эрих. Честное слово! До чего же я рад тебя видеть!

– Я тоже.

Я не солгал. Власть меняет людей, но война и фрайкор[1] не забываются. Сколько бы ни пытался вычеркнуть их из памяти, и даже если стереть саму память. Человеческий мозг – странно устроенная машинка.

– Куришь?

– Нет.

– А я научился. Дорваться до тысячи удовольствий и ничего не попробовать? Мы стали жить лучше, Эрих, и веселее, но вряд ли дольше. Извини, я так рад, что болтаю чушь. А ты ведь совсем не изменился. И, наверное, очень устал?

– Выспался в вагоне.

– О! – он вдруг неожиданно подмигнул. – Секретный шик, высший класс. Почём нынче ракеты?

– Геллер за ящик. Но только если знаешь пароль.

Он засмеялся.

– А я не знаю пароль. «Энциан»? «Тагесблатт»? Я всё позабыл. Позабыл абсолютно всё, когда стал чиновником, Эрих, у меня отрастает брюхо. Помнишь ту медсестричку? Теперь она заведует центром Нохта и снабжает меня снотворным. И ничего не меняется.

– Правда?

– Ничего.

– Ничего…

Первое впечатление ушло. Незнакомый город вокруг зиял провалами, и этот бывший мертвец чувствовал пустоту. Он хотел говорить с пустотой. Вокруг Вестерхайма громоздилась пустыня, индустриальный плац, наскоро залитый асфальтом.

– Я рад, что ты жив.

Сказал человек, однажды стрелявший в меня.

Мы прошли в зал.

Музейное эхо отражало шелест шагов. Бессер взял меня за руку, проводя между хлипкими стеллажами с кипами пожелтевшей бумаги. Бюджет выделялся слишком неравномерно, и отложения прошлого заполняли архивы картонными папками и микрофильмами, издающими запах горелой плёнки.

– Садись.

Он настроил проектор. Аппарат зажужжал, и белое пятно на стене сменилось уже знакомой мне фотографией. В поездке я тщательно изучил все документы.

– Герман Хеллиг?

– Был одним из моих лучших сотрудников.

– Самоубийство?

– Именно это и хотелось бы выяснить. Такие случаи дают отвратительный резонанс, дружище. Хеллига я знал лично, он был очень уравновешен. Вот мы с тобой не на своём месте, Эрих, чиновников из нас не получится, а он был чиновником до мозга костей. Его последним объектом стал «Эдем».

– Дом престарелых?

– Скорее пансионат. Не очень-то романтично, верно? Совсем не урановые рудники. Но кому-то нужно работать в таких местах. Более того, многие даже рвутся. Скучные, дурнопахнущие подвалы – настоящий подарок для опытных крыс. Ткани, зерно, консервы… Государственная кормушка в последнее время опять оскудела, мы подорвали кредит доверия. Хеллиг был лучшим, пока не надел на шею электрический провод.

– Он на что-то наткнулся?

– Может быть, – Бессер пожал плечами, – хотя в отчётах всё чисто. Из Бюро пришел запрос на выяснение причин смертности контингента, мы осуществили проверку. Старики мрут как мухи. Но ведь смерть и есть удел стариков?

Прекрасный девиз в музейном зале, заваленном листовками о борьбе с полиомиелитом. Я достаточно знал Бессера, чтобы понять, что он раздосадован. Брюхо ещё не выросло, но от канцелярской пыли свербело в носу.

– Кем я туда поеду?

– Трудинспектором, это проще всего. Прошерстишь всё, что захочешь проверить по персоналу. А бухгалтерией займётся Афрани.

Почувствовав движение за спиной, я обернулся.

– Добрый день.

Её голос звучал немного в нос, как будто сконфуженно. Деловой костюм плохо гармонировал со смуглотой кожи и чёрными волосами, забранными в накрученный на голову синий платок.

– Доброй ночи.

– Познакомьтесь, – сказал Бессер. – Мой друг Эрих болезненно педантичен. Рациональный подход ко всему. К сожалению, он не выспался. Зато завтра вы поедете в мягком вагоне. В отдельном, между прочим, купе.

Я наступил ему на ногу.

Есть люди, вызывающие антипатию с первого взгляда. Афрани мне не понравилась.

А я не понравился ей.

Возможно, виной тому была обстановка. Затхлый и вместе с тем аскетически-сухой аромат буквально вопиял о деле, заваленные бумагой столы, пыльные занавески на окнах навевали мысли о морге. «Будь осторожен», – предупреждал Йен. Непременно. Я уже почти настроился на предстоящий мне труд лицедейства.

И получите – синий платок!

Вместе мы вышли в коридор. Бессер извинился и почти побежал к кабинету, из которого раздавался надоедливый зуммер. Афрани посмотрела на меня. Я обратил внимание на приплюснутое переносье и пару волосков на нём – должно быть, она выщипывала брови.

– Мы выезжаем рано?

– В семь тридцать, – сказал я. – Не берите много вещей. А вы что, правда бухгалтер?

– Я окончила «Юнигельд», – тихо, но чётко произнесла она. – И у меня есть разрешение на работу.

– Поздравляю. Впрочем, я всё равно не из «Арбайтсамт». Я даже не знаю, как выглядят мигрантские карточки.

Возможно, меня раздражала перспектива ночной работы. Очень возможно. Остаток ночи я планировал провести совсем не так. Завалиться спать или в местный кабак с синтетическим шнапсом, принять душ или джакузи, посетить клубный театр или сцепиться с «Ультрас»… Любая из этих перспектив сияла красками перед затхлостью местной библиотеки.

Она продолжала меня разглядывать. Женщинам я не нравлюсь, но тут был какой-то особый случай. Наверное, крашеная борода помогла бы выправить положение. Я не мог отделаться от мысли, что Бессер надо мной подшутил – с него бы сталось, и дал слово отомстить, как только подвернётся удачный шанс.

– Я соберу вещи. Мы встретимся на вокзале?

– Если не пригласите на чашку кофе.

Она не пригласила. И пять часов кряду я провёл в холодном, похожем на морг музейном зале, потягивая кислый «Ротвайн», отдающий дубовой бочкой. Я потратил их, подводя итог человеческой старости – изучая подшивки старых газет, карты и микрофильмы, разбирая завалы финансовых документов, кромсая табличные файлы, листая календари и отчёты в компании человека, который однажды убил меня.

Езда по узкоколейке напоминает игру в «пересыпь горошек». Тряска такая мелкая, что буквы образуют нечитаемый людоедский код, сообщающий больше смысла, чем закладывал репортёр. «Германа Хеллига нашли в мусорном баке…» Проклятая газетёнка! Но ведь кому-то понадобилось исказить факты настолько, чтобы скромный министерский чиновник – образец долга – предстал этаким демоном-выпивохой, не чурающимся даже и взятки.

Я отложил «Вечернее обозрение».

Солнце падало косо, освещая деревья ярким острым лучом. Создавалось впечатление, что мы едем под гору – в один из нескончаемых мёртвых тоннелей, оставшихся с последней войны.

– Мы уже подъезжаем? – спросила Афрани.

Она сняла с головы платок, заменив его полосатой банданой. Вельветовый пиджачок и юбка не слишком подходили бухгалтеру, но я промолчал. Вытащил вещи и двинулся к выходу, слыша за спиной цокот её каблучков.

Поезд остановился, и мы сошли. Было десять часов утра.

Белые бетонные блоки сообщали пейзажу что-то классическое. Брошюра обещала «райский отдых путникам, уставшим от жизненной тряски» – такое словосочетание вполне подходило и к нам. «Эдем» представлял собой частный пансионат, но с одной существенной оговоркой – он входил в госпрограмму от пенсионного фонда. Опытные крысы могли быть довольны: золотой ручеёк, выделяемый частным пансионатам, ещё не забился и не иссяк.

– Вы давно знакомы с Карлом Бессером?

– Очень, – сказал я, выглядывая машину.

За нами никого не прислали. Хороший знак, хотя это означало, что нам придётся топать пешком. Моя сумка весила мало, зато чемодан попутчицы был набит железными гирями. Кажется, она по рассеянности упаковала утюг.

– Ещё с войны?

Она мне не нравилась, но тут уж ничего не поделаешь. Такие вопросы лучше решать заблаговременно. Потом может стать слишком поздно.

– Он меня подстрелил.

– Простите?

– Я был во фрайкоре Гузена. Пуля задела артерию, Карл успел тампонировать. Он как раз проходил курс первой помощи и навещал меня в госпитале в Бергене. Можно сказать, взял меня на поруки. С его подачи я отсидел только месяц и сразу попал под люстрацию[2], получил ограниченный гражданский статус. Позже он помог мне устроиться на работу.

– Но почему?

Я и сам задавал себе этот вопрос.

– Не знаю. Может, это был его первый выстрел.

– А ваш?

– Что?

– Каким был ваш первый выстрел?

– Не помню, – сказал я. – Это было очень давно.

Прямо от станции начиналась грунтовая дорога – очень широкая, обсаженная с двух сторон липами и кустами сирени. Конечно же, я не ожидал встретить здесь автобан. Свежеокрашенный указатель задавал направление, и вдалеке имелся ещё один – броский плакат с какой-то завлекательной надписью.

Солнце припекало уже не слабо. Втянув воздух, я ощутил что-то ещё, кроме слабого аромата цветения, хвои, железнодорожных шпал и гудрона. Справа за зубчатым краем леса блестела штанга радиовышки.

Афрани настороженно огляделась, принюхалась:

– Мне кажется, я чую коровник.

– Вряд ли. Мясо и молоко привозят из распределителя. Хотя…

Любые факты следует проверять. Дорога выглядела безопасной, по ней, очевидно, много ездили, но и хорошо убирали. Мусор на обочине в последнее время стал нашей визитной карточкой. Все эти крекеры и жестянки, огрызки пластика, питьевые бутылки, банановая кожура, обезьяний помёт… Прощай, самая чистоплотная в мире нация. Привет, толерантность!

Пройдя около ста метров, я резко свернул с дороги и зашагал прямо по ломкой траве. За спиной раздался протестующий крик. Шелест раздвигаемых веток, и в мой локоть вцепилась рука. Я увидел тёмные глаза, горящие возмущением.

– Что вы такое вытворяете?

– Хочу осмотреться, – лаконично объяснил я.

– Но мои туфли… Я же не могу бродить по лесу в такой обуви!

– Значит, наденьте ботинки.

– Но…

Она выдохнула и замолчала, проглотив возражения.

Любопытно.

Идиллические кудрявые облачка скрылись за краем леса вместе со штангой, когда мы спустились в низину. Гористая местность, так что перебои со связью вполне объяснимы. В самом «Эдеме» я мог найти проводной телефон, связывающий дом престарелых с подстанцией в Хольцдинге. Модемное интернет-сообщение. Интересно, нашли ли они применение радиовышке?

Хеллиг провёл в этом укромном месте три дня, после чего составил стандартный отчёт и выехал, никого не предупредив. Тем самым нарушив традицию или негласный статут, этот неизменный чиновничий ритуал, опустошающий окрестные бары, не говоря уже о борделях. Канцелярские склоки? Я доверял интуиции: Хеллиг не был похож на склочника. Вся история, на мой взгляд, дурно попахивала, и оптимизм Карла на этом фоне выглядел неуместно.

А впрочем, он всегда был оптимистом.

Лиственный лес сделался полухвойным. Воздух остыл, подошвы цепляли дёрн. Среди травы и кустарника появилась узенькая тропинка со следами велосипедных протекторов, дорога вновь пошла на подъём. Впереди замаячила просека.

– Я вижу рельсы, – сказала Афрани.

– Да.

Это была полноценная железнодорожная ветка, уходящая куда-то на юго-запад. Туда, где, по моим прикидкам, находился Грюнбах и химические заводы на Регенфельде. Я взял это себе на заметку, тем более что карта, видимо, устарела. Там точно не имелось никаких дополнительных железных дорог – такие вещи всегда привлекают внимание.

Спустившись в овраг, мы пересекли рельсы и двинулись дальше. Где-то спустя полчаса Афрани смущённо тронула меня за плечо.

– Что такое?

– Простите, мы не могли бы остановиться? Мне нужно…

Кровь прилила к её смуглым щекам, выдавая стыд и замешательство. Я сразу понял, в чём дело. В поезде она осушила литровую банку сока, а от земли шибало холодом. Женщины писают в два раза чаще мужчин, так уж они устроены.

– Валяйте. Только не присядьте в крапиву.

Она сверкнула глазами и потрусила куда-то в заросли.

Если судить по компасу, тропинка слегка отклонилась. Я сделал пару шагов вперёд и опять заметил просвет.

Сквозь ветви орешника виднелось поле или поляна, тенистая по краям, но открытая солнцу сочно-зелёной серёдкой, в центре которой был воткнут стальной флагшток. По краю площадки сверкал масляной краской ряд гимнастических турников. Далее, за оградкой, начинался зачернённый асфальтом двор перед подъездом квадратного здания, имеющего вид одновременно чопорный и зловещий.

– Эрих!

Обернувшись, я понял, что мы уже не одни.

Они подошли бесшумно, как люди, отлично знакомые с местностью. На ногах одного красовались мягкие егерские сапожки. Другой даже и в туфлях не смог бы переломить и сучка, потому что сам был худ как удилище. Белый значок, прицепленный к лацкану пиджака, выдавал принадлежность к «Эдему».

– Что вы здесь ищете? Это частная территория!

Первый, белобрысый юнец в зелёной рубашке с камуфляжными пятнами, пока не произнёс ни слова. Но его правая рука, спрятанная за спину, меня напрягала.

– Я ищу альтенхайм…

– Чего?

Проклятие! Я сносно говорил на транслингве, но думал по-прежнему.

Юнец ухмыльнулся. Коротко подстриженный, с подбритым лбом и висками, он с любопытством оглядел меня и прищурился:

– Вы далеко забрели. Там дальше болото.

– Значит, мы повернём обратно.

– Плохая идея. Заплутаете и не ровён час…

– Полли! – предостерегающе воскликнул человек-удочка. Он быстро и как-то нервно оглянулся, дёрнул кадыком и принял решение:

– Мы вас проводим.

Гуськом выбравшись на тропинку, мы зашагали обратно, причём Полли оказался в замыкающих, прямо у меня за спиной. Руку он по-прежнему прятал, и я терялся в догадках, что же там скрывается. Травмат? Стартовый пистолет? В нашу эпоху, когда зажигалка маскируется под ракетный комплекс, а бомбу можно носить на манер серёжек, не так-то просто определиться.

Дорога требовала сосредоточенности, а мозг между тем занимался своей работой – сопоставляя, анализируя.

Я старался отвлечься от сдавленного дыхания за спиной и продолжал думать о Хеллиге. О Хеллиге, который вступил в Добровольческий корпус Брехта и с честью – очень вовремя – выбыл по причине ранения. Потом были проблемы с люстрацией, несомненно. Косые взгляды. Прямые и завуалированные обвинения. Отказы в работе. «Да вы же просто военный преступник, – так выразился трибунальный полковник с рачьими глазами навыкате. – Вы же просто паршивый военный бандит. Отморозок, заслуживающий верёвки!» Хеллиг через это прошёл, и сходство наших судеб неприятно дразнило воображение, пока я взбирался по косогору.

Афрани что-то спросила. Провожатый ответил. Розоватые лучи солнца рябили в стволах, а птичий крик звучал жалобно и заглушённо. Окружённый лесом пансионат теперь казался мне чем-то вроде крепости со своим гарнизоном. Проверка её неприступности закончилась крахом. Интересно, как в своё время поступил Хеллиг – явился через парадный вход или использовал мышиную норку? В отчёте, разумеется, такие факты не приводились.

– Осторожно! – предупредил Полли.

Его горячая рука скользнула по моему боку, проверяя оружие. Я отшатнулся, стараясь изобразить оскорблённость – чёртовы педерасты! Вонзил носок ботинка в разваливающийся грунт и полез вверх, ища опору в булыжниках, высовывающих из земли свои гранитные головы.

Путь закончился.

Мы вышли на ту же дорогу, что отходила со станции, только парой километров вперёд. Сгорбленная фигурка в резиновом фартуке уже копошилась с замком и цепью, неуклюже просовывая ключ в замочную скважину.

Открывая ворота в Эдемский сад.

Окна палаты выходили на великолепный газон с вкраплениями ярких цветочных пятен. Глянцевые кусты парковых роз выглядели так хорошо, что казались ненатуральными. Между белыми вазами на гипсовых постаментах бродил рабочий, разравнивая грабельками песок, которым посыпали дорожки. Всё-таки третий этаж – оптимальное место для земных обитателей. Отсюда была видна даже рябь на воде, скопившейся после дождя в птичьей купальне.

Я расстегнул рубашку, сожалея о том, что не могу снять носки. Из соседней комнаты, где разместили Афрани, доносился скрежет и скрип передвигаемой мебели.

Деятельная натура.

– Простите, Эрих… Вы случайно не захватили с собой дезодорант? Или пробковый освежитель?

– Боюсь, что нет.

Я её понимал.

Сквозь упоительный аромат цветущих роз пробивался другой – даже самый безнадежный романтик не назвал бы его запахом уважаемой старости. Тяжёлый душок пропитывал атмосферу флёром немытого тела, испражнений и мочевины. Привкусом разложения. Возможно, у нас разыгрались нервы, но я улавливал эманацию смерти даже в гипсовых вазах, торчащих на своих массивных надгробиях, как погребальные урны.

Гнилые ветки следует отсекать. О чём думали собранные здесь обломки прошлого, отгороженные от остального мира не решёткой, а собственными воспоминаниями? Навещали ли их близкие? Мраморный ангел на входе имел пустые глазницы – будь я скульптором, я бы дал ему в руки разряженный автомат.

– Альтенхайм.

– Что?

Афрани выглянула из своей комнаты и остановилась в проёме. Боязливо шагнула внутрь. От пиджака она избавилась, и лёгкая блузка исключительно выгодно обрисовывала фигуру с тонкой, как у танцовщицы, талией и полной, высокой грудью.

– Я был неосторожен, употребив это слово – «альтенхайм». Сейчас так не говорят. Малыш Полли чересчур наблюдателен.

Она пожала плечами.

– Разве это важно?

– Может, и нет. Но я не хочу подставляться.

– Вам будет сложно подобрать маску, Эрих. Вы же такой… простите меня, типичный…

– «Типичный» кто?

Она отвела глаза.

– Просто типичный. В этом нет ничего плохого. В конце концов, это же ваша страна.

– Правда? А мне казалось, после победы союзников этой страной правит всякий восточный сброд!

– Ох!

Взмахнув ресницами, она неверяще воззрилась на меня: колибри – на паука-птицееда. Смуглые щёки стали ещё темнее.

– Простите, Афрани, – любезно сказал я. – И кстати, хотел спросить. «Афрани» – имя или фамилия?

– Это имя. Фамилию вам не выговорить.

Голос звучал сдавленно.

Ещё секунду она рассматривала меня не моргая, с каким-то горестным удивлением. Потом подхватилась и быстро вышла, цокая каблучками. Хлопнула дверь. Створка моей двери качнулась в ответ, но чья-то рука помешала ей закрыться.

Это был Полли. Облаченный в белый комбинезон санитара, он двигал за собой тележку с бельём. Маленькие колёсики вращались совсем беззвучно, поэтому никто из нас не заметил его приближения.

Он улыбался.

«Такой типичный…»

Следуя за своим провожатым, я пытался понять, что имела в виду Афрани. Очевидно, речь шла не только о внешности. В общем-то, нас с Полли можно было описать одними словами – за исключением роста и возраста. Или она подразумевала что-то другое? Спесь? Заносчивость? Равнодушную и тупую жестокость? За годы последней войны я многое узнал о своих соплеменниках, но что из этого относилось лично ко мне?

Мы спустились по лестнице и вошли в холл. Тотчас же от стены двинулись двое – давешний тощий распорядитель и крупный, но мягкий человек с непомерно большими ладонями. Я догадался, что это сам Фриш, директор пансионата.

У окна корректно ожидал своей очереди поздороваться сухопарый медик в белом халате. Закончив с рукопожатиями, я кивнул ему и удостоился ответного жеста.

– Господин Коллер? Сожалею, что мы не успели выслать за вами шофёра. Почему-то мы не получили известия о вашем приезде. Безалаберность или же, напротив… Ведь вы приехали нас проверять? Честно говоря, я удивлён…

– Понимаю, – сказал я. – Но сами знаете, как работают наши службы.

– Бюрократия, – вздохнул Фриш. – Рыба гниёт с головы. Надеюсь, вы любите рыбу? – он оживился. Складчатые веки дрогнули, показав розовые сосуды. – Рыбу на ужин? Обед вы пропустили, но, к счастью, кухня приберегла пару дополнительных порций. Даже трудягам из третьего Управления нужно питаться вовремя и полноценно. У вас ведь нет аллергии?

– Только на нелегалов.

Он рассмеялся, видимо, от души:

– Хе-хе. Коллер, умоляю вас. «Нелегалов». Мы здесь живём под лупой, как микробы, и каждый чиновник норовит вставить палки в колеса. Вот и вы наверняка…

– Э, нет, – возразил я сухо. – Только инструкции, ничего более.

– Да?

– Да.

– Ну и хорошо, – сказал он. – Вот и ладно. Я предупрежу подчиненных, и вам всё покажут. «Эдем» – достойное место, Коллер. Я бы и сам не отказался скоротать здесь денёк-другой, если уж выпадет такой жребий.

– А как насчёт кишечного гриппа?

Его лицо омрачилось:

– Мы справились с ним. Конечно, это ужасно. Но это всё отголоски войны – мутировавшие штаммы, от них чертовски трудно избавиться! Сейчас тут далеко не аншлаг, доктор Ланге покажет статистику. В скором времени мы ожидаем прибытия новой партии, придётся расширить приёмный блок. Я буквально кручусь ужом, лезу из кожи, пытаясь выбить из Департамента максимум налоговых льгот. Всё идет в дело, можете мне поверить. Вы найдёте в корпусах свет и комфорт, отличные душевые – дыхание некогда мощной, увы, ушедшей культуры. Вы меня понимаете?

Не вполне. Но я наклонил голову.

Мы обменялись парой каких-то незначащих реплик, и он выплыл, огромный как дирижабль, предоставив меня заботам своих ассистентов. Долговязого я уже видел. А вот доктор Ланге, хранитель местного рая, выглядел компетентным, хоть и не слишком радушным. К внезапной проверке он отнёсся без должного пиетета. В серебристо-серых глазах стыла ирония.

– Кишечный грипп?

– Мне так сказали. Я захватил карболки, чтоб вымыть руки.

Он хмыкнул, весьма довольный. Просто ходячий ланцет, а не человек.

– Можете вылить её в унитаз. Сейчас в «Эдеме» нет никакой заразы. Я и мои помощники следим за этим, не в пример вашим коновалам из Управления. Я слышал, что в госпитале Экке нашли чумную бактерию. Так почему бы вам не отправиться туда? А, Коллер?

– Потому что я трудинспектор, а не специалист по клистирам.

– Тогда договоримся на берегу. У меня в палатах стерильность. И если я замечу, что вы шастаете к старичью в грязной обуви, без халата и без моего разрешения…

– То пульнёте в меня горькой солью. Через эту свою трубочку для выслушивания.

– Эта трубочка называется «стетоскоп».

Пару секунд мы таращились друг на друга, скалясь, как барракуды. Что бы там ни утверждал Йен, эскулап в «Эдеме» был первоклассный. Тем непонятнее выглядела эпидемия, выкосившая большую часть стариков. Углублялся ли в это Хеллиг? И вот ещё – здание с турником. Но прежде стоило выяснить про рельсовый путь на Регенфельде.

– Когда я плутал по лесу, то заметил дорогу.

Секундное замешательство. Врач нахмурился, и долговязый поспешил ответить за него:

– Она не используется. Насколько я знаю, участок пути подорван ближе к Биркенхольму и так и не восстановлен.

– Значит, единственный способ добраться до Большой земли – «Рейлбанн-экспресс», на котором мы приехали? Никакого автомобиля?

– Ну почему же, если вам охота дать кругаля. Потрясётесь по грунтовке до Грау, потом через общину Альпенроде, на пятую магистраль… Вот только боюсь, именно сейчас овчинка не стоит выделки. Из Грюнбаха сообщили, что мост подмыт, а дорожные работы приостановлены в связи с нехваткой свободных рук…

Он ещё долго частил, приводя аргументы. И чем весомей звучали доводы – звонкий голос придавал им особую убедительность, – чем выше взлетал его ломкий голос, пока румянец расползался по угреватым щекам, тем больше я убеждался в том, что дело нечисто.

А значит, я приехал не зря.

Но куда подевалась Афрани?

Я захлопнул папку. Пылевой чёртик шмыгнул под пепельницу, и золотистые пятна изменили расположение. Четвёртый час. Время полдника. В животе было так пусто, что я не отказался бы и от куска чёрствого хлеба.

Сонная тишина в кабинете не располагала к работе. Термометр застыл на отметке «жарко». Если здесь имелся кондиционер, то ключ от него следовало просить у святого Петра. Я вспомнил о человеке, открывшем ворота. Похлопал себя по щеке, чтобы проверить щетину, и подумал о Полли. Тревога. С другой стороны, насколько я объективен? Может, я просто схожу с ума?

Пансионат погрузился в дремоту.

Коридоры были пусты. На санитарном посту горела тревожная кнопка и лежала газета, прижатая тряпкой, а вестибюль встретил меня миганием красной лампочки. Самого же охранника у стойки не оказалось. Я толкнул дверь и вышел наружу.

Дорожки между куртинами разделила чёрная полоса. Тень падала косо, как будто врезаясь в цементный круг со скамейками. Пройдя под гудящим воздуховодом, я обогнул здание с ощущением возрастающей нереальности.

Белый корпус «Эдема» демонстрировал свой псевдоклассический шик только с фасада. Сзади трёхэтажное здание напоминало больницу или заводскую контору – одинаковые ряды непрозрачных окон, кремовая плитка у цоколя, слабый запах столовой. Никаких гипсовых львов! Задний двор содержал пару подсобных построек, вплотную притёртых друг к другу, и упирался в забор из неокрашенных досок.

Гараж был открыт, и слышался звук работающего мотора. Но уже повернув к нему, я услыхал голоса – они доносились со стороны прачечной.

Смешок. Загремело ведро.

– Что вы делаете? – слабый женский вскрик.

Топая, как разогнавшийся бык, я выскочил за угол.

И увидел Афрани, прижавшуюся к стене сарая. Её паника была вполне объяснима: один из парней уже успел расстегнуть брюки. За его спиной стояли ещё двое, оглядываясь – видимо, страхуя напарника от возможных неприятностей. Так, ясно. На полном ходу я пнул ведро и, воспользовавшись моментом, врезал ближайшему так, что тот опрокинулся навзничь.

Крик. Удар свистнул выше, но я успел поднырнуть. «Фритцль!» – взвизгнул тот, что стоял дальше, на пальцах блеснул кастет. Плохо дело, подумал я. По крайней мере, из пулемётов никто не лупил, но это только пока. Пора было серьёзно приниматься за дело.

И я принялся.

Солнечный жар туго сконцентрировался в висках и смешался с солёным потом. Мной овладел раж. Дикие фигуры дёргались на свету, запрокинутые чёрные рты, пасти с блестящей слюной на подбородке. Падаль. Кто-то валялся и визжал у меня под ногами. Кто-то плакал и кричал: «Хватит! Эрих, хватит!» Почему Эрих? Они ложились, но опять и опять вставали, измазанные грязью, скользкие и смердящие жжёной щетиной, как свиньи. Я утопил одного в грязи, и жижа булькала, пока ноги дёргались в судорогах, разбрасывая ошметья грязи, всю эту грязь, гнусь, мерзость, дерьмо…

– Эрих!

– А…

Струйка пота обожгла уголок глаза. Кажется – или опять стреляли? Я ошалело заморгал и выпустил то, что стискивал в кулаке. Оно хлюпнуло. Серые тени попятились и встали, не нападая. Их стало больше.

– Это инспектор, – сказал кто-то вполголоса.

Тени переговаривались. Афрани плакала, но с ней было всё в порядке, по крайней мере, я на это надеялся. А вот с лежащим на земле – не совсем. Акклиматизировался, чёрт возьми! Какой-то человек смотрел на меня в упор, и я не мог вспомнить, откуда я его знаю. Морщины, ожог, и всё лицо как будто хитро перекошено вправо.

– Закончил? – спросил он меня совершенно мирно и подошёл ближе.

Присел на корточки, проверил пульс. Выдохнул и, напружинясь, поволок тело куда-то в сторону. Ему помогли. Одна из серых теней осталась маячить рядом. В костюме санитара, теперь запачканном кровью.

– Пшёл отсюда! – сказал я.

Взял Афрани за руку и побрёл к «Эдему», оставив позади перекличку отрывистых голосов. Ветер овевал разбитую морду, а небо горело сумасшедшими красками. Ярко-алое небо, ослепительно алое, как после грозы.

– Не дёргайте головой! – строго предупредила Афрани. – Неужели так больно?

Прохладная губка мазнула по коже, стирая кровь со скулы и подбородка. От запаха спиртовой жидкости зверски защипало в носу. Я поморщился.

– Жжёт.

– Потерпите.

Я театрально повёл плечом. После схватки, когда адреналин уже схлынул, хотелось всё делать исключительно театрально. Вполшишечки. Спустя рукава и ни в коем случае не напрягаясь. Тем более что роль трудинспектора уже вовсю трещала по швам.

Но огорчало не это. А то, что я прохлопал момент и мне приварили.

– Вы не заметили, когда там появился Полли?

– Санитар?

– «Санитар»! – мрачно сказал я, ощупывая шею. – В гробу я видал таких санитаров… В свинцовых ботинках. Значит, не заметили? Жаль. Я вот тоже не заметил.

– Вам было не до того, – сказала она. – Вы рычали.

– Что?!

– Рычали, – повторила она тихонько, – и вели себя так, как будто совсем сошли с ума. Били его головой об камень, словно хотели убить. Совсем, понимаете? И… выражались. Ничего не замечали вокруг.

Так ли, нет, но ведь кастет я отразил. В жаркой толкотне кто-то дохнул мне в ухо, шепнул: «Держи, старичок». Отсюда, видимо, и гуля. Никакой мистики. Да. Вот поэтому у подводной лодки – смотровые окна по каждому борту. И перископ. Улучив момент, какой-то прыщ подобрался ко мне вплотную и со всей дури засветил в перископ, и я догадывался, что знаю этого деятеля.

«Старичок». Скажите пожалуйста!

– Вот вы и опять зарычали, – констатировала Афрани с едва уловимым восточным ехидством. – А господин Бессер утверждал, что вы очень рациональны. А ещё аккуратны и педантичны.

– Очень. Терпеть не могу, когда портят складку на брюках.

Между прочим, верно. Мне не улыбалось искать здесь прачечную и утюг. И вообще приводить себя в порядок после каждой встречи с Полли. Создавалось ощущение, что его буквально ко мне приклеили. А те двое губастых были одеты не как санитары, и их карточек я не видел. Вопрос – откуда они взялись? Тэк-с. Я вдруг почувствовал, что устал и смертельно хочу работать.

– Пойдёмте ко мне в кабинет. У вас есть кабинет?

– Меня пригласили в библиотеку, но после ужина. Туда перенесут бумаги. Сейчас какая-то заминка, что ли…

– Да-да, – сказал я. – Знаем мы эту заминку. Послушайте, Афрани, а зачем вы вообще попёрлись во двор? Уж там-то явно нет зарплатных ведомостей.

Она посмотрела исподлобья – виновато, но твёрдо. В широко расставленных глазах светилась решимость.

– Я хотела проверить, где заканчивается территория. Помните ту поляну? Мне показалось, она вплотную примыкает к «Эдему».

– Возможно. Но в следующий раз согласуйте со мной свои вылазки… и вообще, не вылазьте. Я разберусь с этой поляной. Тут ещё со многим предстоит разобраться. Эти, например, губастые… Почему они на вас налетели?

– Не знаю, – совсем тихо сказала Афрани, и я увидел, как её щёки опять смуглеют. Странное зрелище: женская, очень, просто невероятно тонкая кожа. Удар кастета разорвал бы её в клочья. – Они несли ящик, но увидели меня и сразу окружили, как волки. Они смеялись. Один сказал, – она сглотнула. – «Распяль черномазую обезьяну!»…

– Так…

Что-то треснуло. Я обнаружил, что сжимаю обломки карандаша. В комнате было жарко, эти черти не вырубили отопление. Как там выразился Фриш? «Дыхание некогда мощной культуры»?

– Вы тоже так думаете, – сказала Афрани. – Я на вас не в обиде.

За створкой окна пел ветер. Монотонный унылый звук разносился далеко по округе и замирал в отдалении. Гудок отходящего поезда, считающего километры где-то под Венцельдорфом. Мне вдруг показалось, что мы сидим так очень давно. Друг напротив друга. Каменные столбы в пустыне, наверное, не так одиноки, как пустота, принявшая форму наших тел, молчание мыслей, обрывочных и несвязанных.

Мой дом был далеко и, конечно, разрушен. Почему я об этом вспомнил? Маленьким я бродил по его коридорам, заставленным корзинами и бутылками, он казался мне бесконечным. Тогда. Присутствие других – великанов – совершенно терялось в мирке, наполненном жёлтым, коричневым волшебным стеклом. Этажом ниже работала типография. Непомерно крутая лестница, уводящая вниз – время словно не трогало слепые, голые лестницы с вечно разбитой лампочкой и усатым ликом, скалящимся с плаката.

Я медлил. Боялся встать и выйти, прикрыв за собой дверь.

Слыша тихий плач у себя за спиной.

Обещанную рыбу принесли на полдник, а вовсе и не на ужин, как планировалось первоначально. Администрация знала толк в извинениях!

Афрани вяло ковыряла салат, а вот я немного развеселился при виде блюда с кусками филе, обильно посыпанными травами и чёрным перцем. Прогнозы начинали сбываться. А может, здесь изобрели новый способ самоубийства? Если так, то директор Фриш, видимо, окончательно решил свести счёты с жизнью.

– К рыбе идёт белое вино, Коллер, но попробуйте сухое розовое. «Ротлинг фон Дорф». Лёгкий ягодный аромат и привкус садовой вишни. Исключительно приятная сладость. Пробуйте смело, рекомендую. Или вы боитесь танинов?

– Танинов я не боюсь.

Он понял намёк.

– Возмутительное происшествие! Мы обязательно свяжемся с «Фогельвеге». Их грузчики совсем распустились! Вы неплохо их отделали, Коллер, хотя, может, и чересчур… У одного из парней сотрясение мозга. Кстати, они приехали на том же поезде, что и вы.

– Дружки вашего Полли?

– Польмахер – отличный работник, – заверил Фриш, обсасывая вынутую откуда-то рыбью кость. – Грубоватый, но чрезвычайно дисциплинированный. Прибыл два года назад из колонии для несовершеннолетних в Эмме. С тех пор весьма возмужал. Всё-таки трудовое воспитание – как раз то, что нужно нашей потерянной молодёжи.

Он хитро прищурился:

– Конечно, сейчас вам так не кажется.

Я дипломатично хмыкнул и предпочёл промолчать.

– Н-да, – задумчиво сказал Фриш. – Из всех ротлингов восхитительная кислинка… Танины. Да вы пейте, пейте! Завтра я предложу вам «Старый Брюн», и вы удивитесь искусству тамошних виноделов! Говорят, их виноград рос на крови. Сперва бойни, потом сады… а ещё потом мы всё развалили. Ну пробуйте, Коллер, у вас же нет язвы?

– Может, я трезвенник.

– Не может быть! – поразился он. Розовые глаза моргнули с такой укоризной, что я понял, что ляпнул что-то бестактное. – Бросьте, Коллер, вы, разумеется, инспектор, но не дитя и не пастор. И до помещения в «Эдем» вам ещё далеко. Берите свою девушку и… Сколько вам уже? Тридцать?

– Двадцать восемь.

– В свои двадцать восемь я закусывал «Мельника» сухим спиртом. И преотлично себя чувствовал. Сейчас, конечно, не то. Когда вы закончите со своей официальной тягомотиной, мы с вами преотлично закатимся в бар. Я покажу вам, где бар. Надеюсь, завтра уже всё будет готово? М-м?

– Вряд ли, – осторожно сказал я.

– Что ж, не тороплю. Не имею права вас торопить.

Он энергично мотнул головой и подлил ещё. Слишком грубо и беззастенчиво. Для первой осады весьма бездарно. Или это уже вторая? Сначала мне дали понять, что не рады видеть, потом дали по шее. Теперь вот пытаются подпоить. И пускай пытаются! Я отхлебнул вино и нашёл его довольно приятным. Похоже на ягодную настойку.

– У меня ведь есть племянник примерно вашего возраста. Талантливый молодой человек и, между прочим, увлекается виноделием. Но выбрал не ту сторону. Вы понимаете? – он опять наклонился и глубокомысленно уставился на меня, тесня животом стол и сдвигая посуду. – А? Не ту сторону. После заварушки ему, конечно, пришлось несладко. Ограниченные права. У многих сейчас проблемы с работой. Потому что чистка и, знаете, бдительность…

– Верно, – сухо сказал я, соображая, куда он клонит.

– Вот-вот. Бдительность. Да вы пейте!

– Я пью.

– В «Эдеме» можно жить, Коллер. Можно хорошо жить. Это райский сад. Иногда здесь поют ангелы. Если вы вдруг устанете от своей канцелярии…

– То обращусь к вам, – кажется, я начал его понимать. – Но скажите, господин Фриш…

– Просто Якоб…

– Ну нет, я так не могу. Скажите, Фриш, почему в пансионате почти нет женщин? Кроме, естественно, контингента. Санитары и массажист, даже кухонные работники…

– Ну почему же, у нас в штате две санитарки. И даже, кажется, прачка. Видите ли, Коллер, часть персонала мы взяли в своё время из той же колонии, откуда приехал Польмахер. Вот вам и иллюстрация живительной силы труда. Ни одного срыва! На редкость слаженный коллектив. Ну конечно, иногда не без трений – молодые парни, гормоны… Женский вопрос мы решаем отпуском в Грау. «Дочь лесника» и всё такое…

– Боюсь, это мне не подходит.

– Можете привезти свою девочку.

Он вдруг спохватился, что Афрани сидит рядом, и я спохватился тоже. Чёрт знает, как это получилось. Она таращилась на нас с неким ужасом – так ребёнок смотрит на бородатую женщину в ярмарочной палатке.

– Хох! – сказал Фриш, поощрительно глядя на неё и обращая ко мне совершенно трезвый тяжёлый взгляд. – Многие вещи почти забыты, и действительно, лучше о них забыть. Но важно с водой не выплеснуть и ребёнка. Вы меня понимаете? Пейте же, Коллер. Вы всё-таки славный парень. Исключительно приятная сладость. Хох!

– Хох! – сказал я.

И звонко чокнулся с ним.

Оказалось, алые краски неба лишь предвещали грозу.

Буря разразилась не сразу. Я говорю «буря», потому что сила ветра, вырвавшегося из леса, как воздушный пожар, превышала обычные показатели раз в пять, если не в десять. Сначала ничего не предвещало беды. Только в воздухе повисло ощутимое напряжение.

Я поднял голову от бумаг.

В коридоре что-то происходило. Творилась там какая-то нехорошая суета, избыточное оживление, какое бывает перед побегом, а ещё когда в доме прорвёт канализацию. Я услышал, как мимо кабинета почти пробежали двое. Они переговаривались: «Здесь он…» – «А ты?» – «Да ну, пусть лучше Алек». Они потоптались у самой двери, прикоснулись к ручке и вдруг припустили дальше, гремя шваброй. Я нахмурился. Дьявольски сверлило в виске, и гуля пульсировала, как надутый ипритом шар.

Брякнула форточка. Лампы под потолком мигнули и разгорелись опять.

– Нажмите кнопку, – приказал долговязый, всовываясь в кабинет. – Вон ту, у пепельницы. Она заблокирует ставни.

– Зачем? – оторопело спросил я, глядя, как чёрная туча завладевает небом.

– Штормовое предупреждение.

– А…

Но он уже ускакал, хлопая себя по бокам портфелем и кожаным стеком – предметом, погрузившим меня в полное оцепенение. Размышлять, впрочем, было некогда. Ветер ударил в стекло, и в комнате потемнело. Жестяная дробь брызнула в подоконник и атаковала окно тёмными прозрачными кляксами.

Это был дождь. И не просто дождь, а всем дождям дождь!

В одно мгновение зубчатая полоса леса на горизонте скрылась – её просто не стало видно. Смыло и сам горизонт. И если где-то в лесу оставались окопы, то они наверняка переполнились, и жёлтая жижа хлестала через край, вынося наружу нехитрый солдатский скарб. Рогатки и котелки с выбитым инвентарным номером. Протухшие за зиму деревяшки. Пористые, как наждак, черепа, ремни, пулевые гильзы, жестянки, гнилое мясо и испражнения…

Я подавил отрыжку. Выключил настольную лампу и вышел в коридор.

Там опять было пусто. У выхода в холл стояло ведро с обмокнутой в него шваброй. Голоса слышались ниже – раздосадованные: видимо, и впрямь протекло. Потом из соседней комнаты выглянула Афрани. Мучительно сведённые брови выдавали борьбу чувств и нежелание общаться со мной, одолеваемое тревогой.

– Что-то случилось?

– Не знаю. Наверное. Не дождь, а какой-то Всемирный потоп.

– Антициклон, – сказала она механическим голосом.

– Угу.

Я посмотрел вправо.

Обычно у запасной лестницы болтался круглоголовый санитар, делая вид, что протирает филенки. Сейчас там никого не было. Одиноко светилась голубоватая лампочка, и выходная створка приоткрылась, являя темноту лестничной клетки.

– Куда вы?

– К Ланге, – сказал я, принимая решение. – У меня мигрень. Мне нужны какие-нибудь таблетки. А вы оставайтесь здесь и не высовывайтесь. Лучше закройтесь. Звери во время грозы ведут себя непредсказуемо.

– Мне тоже нужны таблетки.

Я открыл рот – и закрыл его. Тон голоса не оставлял почвы для пререканий. Оставалось крепко выругаться либо взять её с собой, я выбрал последнее.

– Ладно, тогда держитесь рядом. Сделаем экспресс-вылазку.

Очевидно, в стенах имелись датчики, потому что свет вспыхнул, когда мы шагнули на пол. Снизу тянул сквозняк и пахло больницей. И не просто больницей, а процедурной – запах спирта, заставивший Афрани неуютно поёжиться, а меня сжать челюсти, как перед инъекцией первитина. «Глоток воли перед победой». Тяжелее всего я преодолел именно это, но даже сейчас сердце забилось громче и учащённей, а рот наполнился тягучей слюной.

Узкий проём был до потолка заставлен ящиками. Я пожалел, что не взял фонарик. Свет, оставшийся за спиной, только мешал, я не мог разглядеть маркировку. Двигаться на ощупь – опасное занятие, если не знаешь, как отреагирует вероятный противник. Возможно, именно сейчас он целится из своей гнутой трубочки, называемой «стетоскоп». Чёрт бы побрал эти ящики!

– Крыса! – отчаянно шепнула Афрани, стискивая мой рукав и кожу под ним. – Крыса, крыс-с-са…

И в самом деле, на поддоне, нагромождённые одна на другую, стояли узкие клетки. Я задел одну из них мыском ботинка, и разбуженный обитатель метнулся в угол, рассерженно сверкая оттуда глазками-бусинами. В каждой клетке сидело по две крысы. На самом верху располагались одиночки с особо крупными экземплярами.

Я не боюсь крыс. В Эссене в подвале мы оказались буквально погребены вместе с крысами, и куда ни брось взгляд, повсюду прыскало, хрустело, перетекало, и эти мелкие зубы были везде. Петеру обглодали нос. Маленькие шерстяные пираньи рвали раненых, вгрызаясь им в промежность – запертая крыса тоже сходит с ума. Я не боюсь крыс. Я сам был крысой и чуть не сошёл с ума.

– Кр-р-р…

– Тихо!

Реакция запоздала – нас заметили.

Световой луч проехался под деревянным настилом, лизнул угол и погас, когда человек, держащий фонарь, щёлкнул переключателем. Доктор Ланге поставил на клетку высокий стакан и отряхнул пальцы. На его руках были резиновые перчатки, а на лице – скептическое выражение, заставившее меня пожалеть о времени, выбранном для своей эскапады.

– Это вы, Коллер? Чего вы тут шляетесь?

– Голова.

– Звенит? Мозжит? Перепад давления. А вы что – артистическая натура?

Он хмыкнул. Холодный взгляд переместился на Афрани.

– Вы тоже?

– Нет, – откликнулась она высоким голосом испуганной девочки. – Я просто… За компанию.

– Ха. Стойте здесь!

Он скрылся за стеллажами и тут же появился снова, держа в руке блестящую упаковку. Окинул меня оценивающим взором и вылущил сразу две капсулы.

– Глотайте.

– Позже, – сказал я и положил их в нагрудный карман. Врач опять хмыкнул и спрятал блистер. Движения у него были точные и резкие, очень быстрые, как у фокусника.

– Как хотите. Сосуды меняют просвет, мозг начинает чудить. У вас нет проблем с сердцем? А с половой функцией?

– Всё как часы, – заверил я и показал на клетки. – А это для чего?

– По старой памяти, – сказал он довольно безэмоционально. – Лекарство от смерти настояно на крысиных трупиках, инспектор. Эти маленькие создания переживают то, что вам и не снилось – для блага науки. Всё для блага науки, Коллер. Но вокруг Эдем, и преддверие ада закрыто, маленькие создания могут расслабиться. Что вас ещё интересует?

Меня интересовала тысяча разных вещей. Но благодаря свету прояснилось то, что я желал знать: на всех коробках стоял штемпель товарищества «Хербст». Крысы шебуршали, поглядывая на коробки так, будто знали, что в них находится.

– Подарите одну, – попросил я.

– Одного, – уточнил он. – Здесь у меня самцы.

– Только самцы?

– Только. Самки умирают раньше от опухолей молочных желёз. Как видите, мой Ноев ковчег нуждается в интенданте. Сейчас я подберу вам приданое, а вы примете лекарство, а то оно уже тает у вас в кармане. Что вы озираетесь? Боитесь, что я вас отравлю?

– С какой стати вам меня травить, – удивился я.

Мы поглядели друг на друга. Очень внимательно.

Врач устало вздохнул. Протянул руку, пощёлкал пальцами.

– Верните мне капсулы. Вы всё равно их не примете. Канцелярский параноик. Ложитесь спать, а перед сном выпейте больше воды. И не морочьте мне голову.

Он буквально вытолкнул нас на лестницу и с чувством захлопнул дверь. Выставил, как нашкодивших детей. «Ох», – сказала Афрани. «Да, – сказал я. – Это я понимаю». Может, я понимал ещё не всё, но начинал догадываться, и контуры происходящего начинали вырисовываться яснее, лишний раз подтверждая, что Йен был прав, а Карл ошибался.

Болезнь настигла меня после ужина.

Он оказался не в меру обильным, но одиноким – старики ужинали в палатах. Кухонный работник двигался как манекен и разлил чай, его действия были заметно рассогласованными. Афрани сидела, прижав локти – боялась. В голове моей раскручивалась юла, и хотя к десерту подали только красное, выпил я явно больше положенного.

«Спокойной ночи», – пожелала Афрани. Отведённая мне комната напоминала номер в гостинице – холодная и абсолютно безликая. Спокойной ночи, Эрих! Доброго сна. За стенкой бубнила радиола, и я вспомнил, что не решил вопрос со связью. Если придётся эвакуироваться…

Широкая кровать сделала подкат мне под ноги. Я упал в темноту, в простынный казённый мир, отдающий мылом. С натугой перевернулся. Тамтамы уже отдалялись, звук исчезал в перекатах ночи. Я понял, что не могу пошевелить рукой.

Смешок.

В комнате кто-то был.

Он вошёл сразу после меня. Я вспомнил скрип, но не обратил на него внимания, занятый безуспешной борьбой с пространством. Теперь этот кто-то – или эти – стоял прямо у изголовья. Рядом со мной. В прорези век, как в щелях жалюзи, царила липкая чернота.

– Подними. Я хочу посмотреть.

Разве я успел натянуть одеяло?

Кто-то откинул ткань, и бесплотные пальцы вкрадчиво прошлись по коже, расстёгивая рубашку. Со стороны я выглядел как спящий, но эти двое знали, что я не сплю, и не включали свет.

Их действительно было двое. Наблюдатель и подчинённый. Прикосновение не содержало признаков пола, оно могло исходить от мужчины или от женщины. Я напрягся. Дьявол! Теперь чужая ладонь скользила по животу, вызывая непроизвольное сокращение мышц. Всё тело превратилось в точку ножевого удара. В ожидании боли – вначале острой, а потом, когда накроет ревущий поток, – ярко-алой и оглушающей.

Шершавый палец погладил шрам возле соска. Меня захлестнуло яростью. Этот клоун, кто бы он ни был, прекрасно сознавал, что делает.

Мгновение тянулось за мгновением. Что чувствовал Хеллиг? «Хотель, на, – спросил человечек на своём изломанном языке, – рапроше?» Пятна сливались – красное, зелёное, фиолетовое. Скорей бы, что ли. Нет ничего хуже беспомощности! Крысы обгрызли нос Петеру и всверливались в пупок, выматывая кишки, похожие на кровяные колбаски. Невыносимо. Если он меня убьёт, я отомщу.

– Хорошо. Пошли.

Ткань опустилась на место. Перед уходом пальцы прощально пробежались по рёбрам, как бы впитывая, пытаясь запомнить каждую телесную впадину. Я готов был поклясться, что чувствую руки Полли.

Но зоркие в ночи глаза принадлежали другому. И не голос Полли произнёс то, что стало моим личным проклятием:

– Славный парень!

Я спал крепко и мне ничего не снилось.

Как говорит Карл, «новая жизнь зарождается в постели». Со временем начинаешь ценить незамысловатые радости – чистые простыни, подушки, выглаженное бельё. Все эти трофеи цивилизации. Может, я рассуждаю как деревенщина, но даже трёхтомник «Философской мысли» проигрывает ванной, оборудованной прямо в доме и снабжённой электрическим бойлером.

Из комнаты Афрани не доносилось ни звука.

Дождь закончился, по-видимому, ещё ночью. Грязевой поток промчался по газонам и своротил купальню для птиц. Сейчас там копошились рабочие. В дренажных отводках весело журчала вода. Я опять подумал о втором шансе истории – и о том, что если бы пришлось выбирать между сожжением книг и цивильным завтраком, я бы без колебаний выбрал последний.

Кстати, насчёт завтрака…

– Зачем вам крыса? – требовательно спросил долговязый.

– Люблю животных, – ответил я, подавив естественное желание бросить: «В суп».

Из окна буфета двор представал уже в другом ракурсе. Огромные вазы придавали пейзажу нечто сюрреалистическое. По разрытой земле ходил скрюченный человек в резиновых сапогах – я узнал привратника. Это он вчера загремел болтом и цепью, открывая нам ворота. А тремя часами позже спросил меня: «Закончил?» Ну да, точно. Я испытал облегчение от того, что память опять работала как надо.

– Ваша девушка уже позавтракала, – с лёгкой укоризной осведомил меня долговязый.

– Она не моя девушка.

– Бухгалтер показывает ей документы. Она запросила зарплатные ведомости и баланс за прошлый год.

Меня тоже ждали кипы перевязанных папок. Горы белоснежной бумаги, содержащие порции отлично упакованной лжи. При одной мысли о них меня затошнило.

Из столовой доносился стук ложек и звон стаканов, наигрывал бодрый, ритмичный шлягер. Судя по запахам, старики лакомились гороховой кашей. «Потрясётесь по грунтовке до Грау», – вспомнил я. Прекрасный день для загородных прогулок. Я чувствовал, что мне обязательно, просто непременно нужно выйти на воздух, за пределы этих кремовых стен, за ограду, великолепно исполненную, но почему-то при взгляде на неё я начинал думать о колючей проволоке.

– Сколько километров до Грау?

– Если идти пешком, потеряете день, – отрывисто сказал долговязый. Почесал прыщ и с детской непосредственностью вопросил:

– А зачем вам?

Искушение ответить «за надом» было просто непреодолимым. Именно так выразился бы человек, не отягощённый дыханием некогда мощной культуры. Надо мной же витала карма инспектора, поэтому я сказал:

– Административное поручение. У вас найдётся велосипед или, может быть, мотоцикл?

– Нет, – медленно сказал он, что-то подбирая в уме. – Мотоцикла у нас не найдётся. Но я могу распорядиться, чтобы вас подбросили в Грау. Нужно забрать косилку из мастерской, и Хуперт, кажется, хотел прикупить сигарет.

– Вот и прекрасно, – одобрил я. – Я тоже куплю себе сигарет. И вот ещё…

– Алек, – подсказал он.

– Алек. Насчёт моей помощницы…

– Я прослежу, – с жаром заверил он, подаваясь вперёд. Кончик носа с прыщом стал совсем багровым. – Никаких инцидентов. Я прослежу лично!

Особенно за Польмахером, подумал я. Но кивнул, как будто обещания меня вполне устроили. Дипломатическая интуиция подсказывала, что, поступи я иначе, Афрани получит на обед суфле из крысиных хвостиков.

– Гип-гип ура! – сказал Хуперт, когда в лобовом стекле возникли очертания полуразрушенной кирпичной башни и жестяная крыша старого элеватора. – Держитесь крепче.

Разъезженная дорога не позволяла нормально припарковаться. Насвистев какой-то пошлый мотивчик, Хуперт дал по газам и вырвался на поляну, где и заглох в окружении проржавевших автомобильных костяков.

Я спрыгнул в траву.

Она доходила здесь до колен, а если сойти с тропинки, то и до пояса. Земля в низине отдавала влажным и жирным холодом, но с правой стороны грунтовки начинался подъём и можно было увидеть медно-красную каменистую почву с редко торчащими хворостинами.

Я не имел ничего против такой земли. Богатая лесом и чёрным углём, здесь она просто-напросто демонстрировала свою истощённую грудь и кожу, отравленную солями тяжёлых металлов. Когда-то в Грау проходила сезонная ярмарка. С тех пор прошли годы и многое изменилось – кому-то война отрубила руки, а посёлку – кровоснабжение.

– Вылезай! – скомандовал Хуперт.

Тряпьё заворочалось, сдвигая брезент, и на свет показался напарник водителя – Гуго. Я понадеялся, что косилка весит немного. То, что этот костлявый парень носил себя, не шатаясь, уже казалось подвигом, он был чудовищно истощён.

– Пойдёте с нами?

– Нет, – сказал я. – Встретимся через полтора часа.

– Могу дать вам колокольчик, – сострил Хуперт.

Сколько я не встречал шофёров, все они пытались острить. Факт крайне любопытный. Зато единственный встреченный мною клоун оказался мрачнее похоронной бригады и чуть не вышиб мне зуб, когда я отказался выслушать его рассказ о гангрене.

– Не задерживайтесь! – предупредил Гуго.

Я оглянулся.

Его голос прозвучал странно. Как и красное солнце, лучи которого падали на каменистый отвал, словно поджигая его. Слюдяные прожилки косо исчерчивали холм, по которому мне ещё предстояло подняться.

Крекс-пекс-фекс. Альтенхайм.

Они могли называть белое чёрным, а дом престарелых пансионатом; так же как смерть есть толерантность – смерть удивительно толерантна. Какого чёрта я согласился на это задание? В людоедских племенах стариков убивают первыми. Жестоко, но прагматично. Бог предложил Аврааму принести в жертву любимого сына, потому что знал – без чётких распоряжений ему приволокут старые кости. А кого здесь винить?

Однако пока всё выглядит исключительно толерантно. Гороховая каша. Проходя мимо столовой, я краем глаза увидел их – в халатах и плотных пижамах, слава Богу, не полосатых. Надо бы поднять личные карточки. И что-то такое… случилось ночью? Отзвук застрявшего сна? Послечувствие, гудящая голова и тяжесть в подреберье. Глупо пить на ночь. Я никогда не умел пить, и тот случай, когда я напился вусмерть, обернулся гнуснейшей мерзостью и скотством – хотя пора уже об этом забыть.

Давно пора.

Когда я поднялся к «Дочери лесника», погода опять разгулялась.

Ветер колотил в грудь и в спину, а облака по небу неслись как проклятые, предвещая новый виток грозы. Почернелая древесина, составлявшая остовы домов, ещё сохранила номера и почтовые ящики. В некоторых домах ещё жили. В одном из палисадников я заметил плетёное кресло и лейку, а перед баром какая-то женщина ввинчивала лампочку в разбитый фонарь.

– Вы к нам? – спросила она низким грудным голосом. – Обед? Или выпить?

– Ещё не знаю.

– А, – она понимающе улыбнулась. Слезла с табуретки и небрежным движением одёрнула юбку. – Из «Эдема», что ли? Мальчик Дитриха?

– Что-то вроде того, – сказал я осторожно.

Ярко накрашенные губы. Обветренное лицо. Местный бордель, располовиненный магазином, не иначе, но приветствие?

Внутри оказалось довольно чисто. Низкий потолок и запотевшие окна создавали эффект стеклянной банки, в которой клубился табачный чад. Посетители сидели за сдвинутыми столами, потягивая пиво. Пара стариков резалась в карты. Никто не поворачивал голову, но я чувствовал цепкие взгляды на своей вспотевшей спине.

– Вы один?

Она явно колебалась, обращаться ко мне на «вы» или на «ты». Я прикинул, сколько прошло времени, и понял, что должен поторопиться. С минуты на минуту сюда нагрянут Хуперт и Гуго.

– Пока да. Кофе?

Она хихикнула.

– Сюда заглядывают не для кофе.

– Не для кофе я загляну в следующий раз, – пообещал я. – Слишком мало времени. Я ведь не скорострел как любые-всякие. Есть время вкалывать, а есть и расслабиться.

– Расслабляются тут обычно по воскресеньям.

– А что, здесь бывают и воскресенья? – удивился я.

– Бывают, – сказала она тем же тоном, которым Ланге изрёк своё «по старой памяти». – Мастерские-то ещё работают. Иногда наезжают шахтёры из Оствальда. И, конечно же, ваши мальчики. Пыль столбом. У меня уже были крупные неприятности с полицией. С самого последнего раза.

– А что случилось в последний раз?

– Ничего.

Её лицо – маска опытной сводни – замутилось и вдруг потеряло приветливость. К сожалению, от миловидности тоже не осталось следа. Зато следы возраста проступили так явно, что я порадовался, что сегодня не воскресенье.

– Ничего я не знаю, – сказала она твёрдо. – Пейте свой кофе, и не отвлекайте меня от дел. А если вы из полиции, то будьте любезны показать свой документ. А то я вызову комиссара. Этак с каждым болтать – языка не хватит.

– Правильно, – кивнул я. – Забудьте.

Допил кофе, расплатился и вышел под дождь.

Обойдя «Дочь лесника» с торца, я заметил свет в окнах второго этажа. Сквозь тюлевые занавесочки просвечивала комната, в которой, по-видимому, принимали гостей. Прислушавшись, можно было уловить танцевальную музыку, звон бокалов, шарканье чугунных подошв и чей-то писклявый голосок, исполняющий «Лора-Лора».

Из-под навеса тянуло мочой. Заколоченную заднюю дверь пятнали граффити, состоящие большей частью из похабных слов и неумелых наскальных изображений. Я внимательно изучил всю эту пиктографику и обнаружил полустёршийся знак «Ультрас». А левее – более свежий, от него ещё пахло краской. Вот так. Пёс возвращается на свою блевотину, рельсы делают круг, но мы живём лучше, чем раньше – намного лучше и, уж конечно же, веселее. И ничего не меняется. Ведь так, Карл?

Ничего. Абсолютно.

Певица закончила.

– Хайльбронн! – рявкнул пропитой бас.

Из окна вылетела бутылка и взорвалась осколками рядом с моей ногой. Очевидно, это означало аплодисменты.

А может быть – пора убираться.

Вообще-то оставалось ещё одно дело, ради которого я и приехал. Я хотел вырваться из «Эдема» – из альтенхайма – иррациональный порыв, пусть так. Но в действительности мне нужен был пункт связи. Старый почтамт в Грау ещё работал, и там имелся телефонный узел, а возможно, даже и интернет. Что касается «Эдема», то из телефонной трубки торчали уши. Могли торчать. «Канцелярский параноик», – назвал меня Ланге. Но ведь это Хеллиг повис на электрическом проводе, а уж он-то параноиком не был.

Дождь лил всё сильнее. Дорогу вконец развезло, и пока я шлёпал, поднимаясь на холм, меня не оставляло ощущение чужого взгляда. Просто как наваждение.

Наконец впереди показалось серое здание с надписью «Почта».

– Что вам угодно? – осведомилась телефонная барышня.

Я объяснил, что мне угодно, и очутился в клетушке, напоминающей студию звукозаписи. Чем дальше от столицы, тем страннее выглядит оснащение присутственных мест. Как будто призрак войны, обуреваемый клептоманией, вырвал с корнем мобильные вышки, выкрутил клеммы, но не зашил карман, и то, что из него вывалилось – и составляет теперь наше богатство. С ним мы и вернёмся в каменный век.

Карл долго не брал трубку, но когда взял, я поразился напряжённой радости в его голосе:

– Эрих, чёрт бы тебя побрал! Откуда ты?

– Грау, – коротко сказал я. И почувствовав, что он не понял, расшифровал: – Рабочий посёлок. Бывший кирпичный завод.

– Господи! – воскликнул Карл с комичным отвращением. – Ну и дыра! Зачем тебя туда потянуло? В пансионате есть неплохой компьютер, Фриш заверял, что всё работает.

– Хорошо живут, – сдержанно сказал я.

Он уловил.

– Что-то не так?

– Без доказательств. Нутром.

– Ну?

– «Ультрас».

– Что?

Он застонал. Я терпеливо ждал, слушая свист и щёлканье в трубке и разглядывая кабели, похожие на дохлых змей.

– Не может быть. Хватит мне и тебя, реваншиста!

– Был я реваншистом.

– Да, – согласился он. В полном расстройстве, это было слышно по тому, как сел голос. – Я не хотел, ты же знаешь… Но, честное слово, Эрих, дружище… Грау! Я бы ещё мог понять – в городе, в столице, где живут люди, но в этом чёртовом захолустье…

– Типичное рассуждение сидельца из магистрата. Ты бы хоть отрывался иногда от письменного стола, Карл. И потом ещё ничего не ясно.

– Ничего, – он ухватился за это слово. Я представил, как сосредоточенно нахмурились брови, когда он искал выход. – Ничего. А ты уже связывался с Бюро?

– Пока нет.

– Значит, нет, – повторил Карл.

– Нет, – подтвердил я. Он был очень расстроен, и я сказал:

– А помнишь, когда вы отступали из-под Фриденсдорфа, ты тащил меня на руках.

– И отчаянно ругался при этом. Ты весил тонну.

Он засмеялся.

– А потом ты облевал мне мундир. Разнёсся слух, что едет генерал награждать нас крестами, и все истекали по́том в каре, а я шарился в каптёрке в поисках свежей куртки. Попадалось одно тряпьё. Господи, Эрих, иногда мне кажется, мы живём назад! Я помню это лучше, чем то, что ел вчера.

– Знакомо.

Снаружи по-прежнему шёл дождь. Я прислонился к стене и прижал трубку плечом, жалея о том, что не курю. На линии щёлкало, и я слышал дыхание Карла, он ждал моего ответа.

– Под тебя копают?

– Да, – признал он нехотя. – Мой политический капиталец будет подмочен, если советник Нойц узнает о твоих подозрениях насчёт «Ультрас». Как ни крути, это прокол. Мы и так сидим на пороховой бочке, магистрату понадобится козёл отпущения. Но я ничего не прошу, Эрих.

– Я свяжусь с Йеном позже.

Шорох.

– Ты хороший друг.

– Ага. Славный парень.

– Брось! – яростно возразил он. В мембране заскрипело, и я представил, как он шагает по своему кабинету между столом и шкафом с серебряными кубками. Среди претенциозно дорогой мебели и картин, на которых ничего нельзя разобрать. – Всё это быльём поросло. Одна ласточка погоды не делает, а ты слишком пессимистичен. «Славные парни Гузена» отошли в прошлое.

– Правда. Сейчас в моде «мальчики Дитриха».

– Кто?

– Не знаю, – сказал я. – Но постараюсь выяснить.

На этот раз ворота оказались открыты.

Хуперт осторожно вьехал в карман, но не остановился, а немного сдал и задним ходом съехал с пригорка к гаражной стене. Всю дорогу он нещадно смолил, и, выйдя наружу, я ощутил головокружение, как городской житель, впервые оказавшийся в сосновом лесу.

– Дерьмо, а не табак!

– Опять, – сказал Гуго.

Я проследил за направлением его взгляда.

Боковые двери «Эдема» открылись, пропустив процессию. Двое дюжих молодцов в белых комбинезонах вынесли продолговатый ящик и спустились по ступеням, поддерживая свой груз так, чтобы он не перевернулся. Кто-то стоял в проёме и отдавал приказы. Повинуясь жесту, носильщики поставили гроб на землю и встали, опустив плечи. Они походили на борцов после разминки.

– Кто-то умер?

– Просто старик.

«Старичок», вспомнил я. Стоило мне уйти, и «Эдем» лишился ещё одной человеческой жизни. Это была странная мысль и в корне неправильная, но глядя на гроб, начинаешь думать, что совпадения неслучайны. Всё сцеплено. Алое солнце скользило по блестящим панелям, покрывающим главный корпус, и в одном из окон я увидел Афрани. Она держалась за раму, будто готовясь вышагнуть прямо на двор.

Ульрих Трассе был казнён в ночь на первое ноября.

В девять к нему зашёл адвокат и сообщил, что ходатайство отклонено. В этот момент заключённый сидел на стуле. Он даже не повернулся, но ушные раковины словно заострились, и в жилке под моментально посеревшей кожей забился пульс. Я сам видел, как менялись люди, узнав приговор – страх втягивает глаза. «А… способ?» – Адвокат соболезнующе покачал головой. Он был чувствительным человеком и желал исчезнуть. По выражению генерал-аншефа Роберта Вегенера, «страна сделала шаг к гуманности», но со связанными ногами через овраг не шагнёшь.

В ноябре рано темнеет.

Яркий свет прожектора выбелил черноту, но краски казались резкими: впадины на месте глаз, синие губы утопленников. От бритых лбов отскакивал блик. Сотни подростков, почти детей скандировали:

– Ультерих! Хайль, Уль-те-рих!

Почему так? У подростков птичий язык. Взять хотя бы Трассе. Он успел написать только введение к своей книге «Время победы», но уверен – последние строчки просто закольцевали бы мысль; некоторые идеи даются нам в ладонь как яблоко. Целиком. О чём он думал в ту ночь? Казнь проходила в спортивном зале. Союзники любят спортивные залы. Когда двое конвойных ввели Трассе, от пола ещё пахло резиной футбольных бутсов, в углу, на брусьях, висели гимнастические скакалки, к ножке скамьи прислонился шахматный мяч, великолепный упругий мяч, словно сотканный из заплат, и один из конвойных пошутил: «Сейчас сыграем».

Виселица стояла в центре, на высоком помосте. Трассе шёл как автомат, но когда нога встала на первую из ступеней, он вдруг затрясся и отступил. «Давай, сынок», – сказал палач.

Никаких табуреток. Механический люк обеспечивал долгое удушение. Двоим из соратников Трассе удалось пронести в камеру яд, и они скончались за два часа до казни. Им повезло. Я же всё думаю, почему они отказали ему в расстреле? Я не могу понять. Я – Эрих Коллер, человек нашего времени, убийца, как все мы, не могу понять этого – среди всех элементарных вещей есть одна, недоступная моей рациональности, аналитической мощи представителя высшей и чистой расы.

Какова природа этой гуманности?

– Зачем вам крыса? – возмущённо спросила Афрани.

В самом деле, зачем?

– Сам не знаю.

Вместе с тем я сознавал, что вопрос своевременный и отнюдь не праздный, и в самое ближайшее время я буду вынужден придумать хоть какое-нибудь, мало-мальски разумное объяснение.

Потому что крысой пропахло всё.

Ланге не поскупился. Ах ты, чёрт! Половозрелый самец – сантиметров сорок в длину, если учитывать хвост, – глядел на меня сквозь прутья клетки как узник концлагеря. Рядом с клеткой на тумбочке я увидел пакет с зерном, семечками и гранулами, напоминающими собачий корм.

– Как вы её назовёте?

– Это он. И… какая разница? – я задумался. – Ну, скажем, Буби.

– Буби?

– Или Шницель, – сказал я, начиная раздражаться.

Я не предполагал давать крысе имя. Всё произошло по наитию, в лучших традициях Рождества. Детские глазки и «Папа, давай возьмём щеночка!» Хо-хо. Один взмах хвоста над опилками, и опрятная комната превратилась в благоухающий слоновий нужник, в котором мне предстояло жить ещё, как минимум, дня два, если не две недели. Или три.

– Тогда уж лучше Буби.

Она улыбнулась. Заразительно – я почувствовал, как губы сами раздвигаются в ответ, странное, непривычное ощущение. Афрани сняла платок, и под ним оказались роскошные чёрные кудри с коричневатым отливом. Их хотелось потрогать, и я молча обругал себя идиотом.

– Когда вы уехали, я так испугалась. Просто до ужаса. Здесь… я решила, вы меня бросили, чтобы вернуться в Вестерхайм, и испугалась так, что плюхнулась в кресло и не могла подняться. Не держали ноги. Я говорила себе: «Встань!» и это… Это было так… Это б-б-было уж-ж…

– Нет, – сказал я.

Болезнь вернулась.

Мне показалось, что стены сблизились, что они несутся на меня со сверхзвуковой скоростью, я как будто оглох и задохнулся. Я не могу слышать женский плач.

– Перестаньте! Афрани, слышите?

Я был готов её ударить. Только бы прекратился звук. В самом деле, я готов был задушить её, встряхнуть, растерзать; этот тонкий всхлип бил мне по нервам, но, к счастью, она справилась и замолчала, и я смог дышать; наконец-то я мог вздохнуть.

– Простите…

– Ничего, – сказал я, разжимая пальцы: на ладонях остались следы. – Вы подумали глупость, Афрани. Я бы никогда вас не оставил. Здесь небезопасно.

– Даже если бы рассердились?

– Какая глупость!

Я встал и подошёл к окну. Зрелище этого серого неба меня успокаивало. С гор опять спускался холодный фронт, деревья приобрели крепость стали. Те рельсы, конечно, вели на Грюнбах и Регенфельде, химические заводы «Фарбен». На выданном мне плане эта ветка не обозначена. Что из этого следует? Ничего. Развал и некомпетентность.

– Как ваши финансовые раскопки?

– Я только приступила, – тихонько призналась Афрани, глядя на меня исподлобья. – Слишком много бумаг. Компьютер постоянно ломается. И нет связи. А знаете, Эрих, – она оживилась. – Оказывается, у «Эдема» много донаторов. А ещё говорят, что люди забыли о милосердии!

– Значит, не все, – резюмировал я. – А составьте-ка мне список этих добрых душ, Афрани! И вот что – не встречалась ли в вашем будущем списке фирма «Хербст»?

– Товарищество? Кстати, я тоже обратила внимание. Судя по всему, это небольшая фирма, которая почти не имеет контрактов и занимается медикаментами. Ума не приложу, как они сейчас выживают. Но видимо, дела идут неплохо, потому что «Хербст» снабжает «Эдем» лекарствами и оборудованием, и притом совершенно безвозмездно…

Погода портилась. Ветер гнал по воде мелкую, тонкую рябь с островками пены. Человек в резиновых сапогах прикатил тачку и принялся нагружать её листьями и вывороченным дёрном. В его сгорбленной фигурке было что-то уродливо-обезьянье. Рядом с кучей стояла бочка, очевидно, листву и мусор сжигали именно там.

– Вы думаете про контрафакт? Отсюда и этот вал смертей?

– Нет, – медленно сказал я. – Нет, Франхен, я так не думаю.

– Как вы сказали?

Её лицо озарилось светом какого-то задумчивого изумления. Я повторил про себя последнюю фразу и вперился в крысиную клетку. Невозможно работать. Впервые в жизни я попал в ситуацию, в которой невозможно работать, и будь я проклят, если знал, как мне теперь себя вести.

В коридоре зашуршали щётки. Потом кто-то постучал в дверь.

И, не дождавшись ответа, распахнул её настежь.

– Обед! – объявил Полли.

– Ну наконец-то, – сказал я. – Ты бы ещё год собирался!

Большая столовая «Эдема» – альтенхайма – не зря получила название «Королевской». В прежние времена в ней могла бы разместиться рота солдат, и на балконе ещё осталось бы место для войскового оркестра.

– Возьмите ещё салата, – предложил Фриш.

Он расстегнул верхние пуговицы и сосредоточенно вытирал лоб платком. Тыльные стороны пальцев поросли жёсткой рыжеватой щетиной, под которой просвечивали веснушки.

– Благодарю.

Я разглядывал стариков.

Славный ареопаг – сервиз на двенадцать персон. Таинственный грипп выкосил всех лежачих. Оставшиеся же отнюдь не выглядели истощёнными. Прямо напротив меня один из них хлебал суп и целился острием ложки в хлебный мякиш, уже надкусанный с обеих сторон.

О, они не теряли времени даром!

Я видел то, что и ожидал увидеть: покрасневшие плеши, вставные коронки, иссохшие груди, но эти обломки, эти динозавры и мамонты хотели жить, жажда жизни выражалась в их аппетите и они ели, жевали, клацали, с шумом обсасывали хрящи, чавкали, рыгали, отпихивали руку соседа и ели опять: ветераны, прошедшие суровую школу банковских крахов, пережившие падение марки и третье красное ноября, генералы дворовых путчей и мирные танкостроители. Я верю – громче всего за человека говорит его голод.

Хочешь узнать собеседника – взгляни как он ест.

– Вы же позволите мне пройтись по комнатам перед ужином?

Я постарался сделать голос нейтральным и обратился к начальству, хотя больше всего меня интересовал Ланге. Он сидел за своим столом, как покойник на именинах, не притрагиваясь к еде.

– Как скажет доктор, – пухлая рука Фриша описала полукруг, долговязый угодливо хихикнул и подобрал салфеткой упавшую каплю соуса.

– Мои клиенты неразговорчивы.

Тарелка доктора оставалась девственно чистой – гадание на кофейной гуще показало зеро. Но я не собирался сдаваться:

– Вы же заверяли, что грипп сошёл на нет.

– Так это не грипп, – парировал Ланге, бесстрастно глядя на то, как старуха в красной кофте запихивает вилку себе в корсет. – А общее угасание телесных функций. Не беспокойтесь, инспектор, эта зараза заберёт вас ещё не скоро, в противовес банальному насморку. Наденьте халат. Сегодня я разрешаю вам аттракционы. Но имейте в виду, Коллер, если хоть кто-то из моих подопечных завтра чихнёт…

– Вы сделаете мне промывание?

Он даже не усмехнулся.

По неведомой причине интерьер в столовой заказали кубисту. Фиолетовые и красные линии вылезали из облаков и пропадали в треугольных колодцах. Место Бога-Отца занимал квадрат. Я сидел под люстрой в форме тетраэдра и чувствовал, что попал в геометрический рай.

– Оскорбление при исполнении, – одобрил Фриш, булькая мне вишнёвку. – Послушайте, инспектор, когда вы уже закончите ваш отчёт? Мне хочется поговорить с вами как с человеком. Хе-хе. Чем вы дышите? Любите ли вы девушек? А они вас? Да вы пейте, пейте!

– Я пью.

– Девушки, да. Женский пол. Мне сказали, вы сегодня ездили в Грау. У фрау Любенбах замечательные сестрички. Хотя вы при исполнении, я забыл. Зачем же вы туда ездили?

– Прогуляться, – сказал я. – Не люблю закрытых чуланов.

– Ну, «Эдем» вам не чулан! Хотя… могу понять. Помните, Коллер, я говорил о своём племяннике? У него тоже клаустрофобия. Окопный насморк. Современная медицина такое не лечит. Вы понимаете меня? Некоторые болезни вообще не требуют медицины.

– Разве что хирургии.

– Хох, верно! Да вы свойский парень, Коллер! Пейте, а потом допишите ваш отчёт и покажите мне. Процедура это запрещает, ну так пошлите к чёрту всех этих бюрократов. Канцелярия портит пищеварение. Полюбуйтесь: в голодные времена стариков съедали, а мы строим им храмы. Одного кирпича хватит на целое фабричное общежитие.

– Терпеть не могу общежития.

– И тут вы солидарны с доктором. Но я не о том. Я хотел сказать, до чего мы щедры. В одном затерянном папуасовом племени…. на каких-то банановых островах – я читал в «Обозрении» Коха – так вот, стариков используют, чтобы проверять воду. Проточной воды там нет, и лужи иногда загнивают. Понимаете? Дождевая вода делается ядовитой. Варварские обычаи. А вот мы с вами сидим в светлом, отапливаемом помещении, выстроенном специально для тех, кто утратил свою полезность, мы оторвали плоды от сердца… и я ещё добьюсь налоговых льгот. Только не глядите на стены! Художника мне прислали из «Веркбунда», сам я бы ни пфеннига не заплатил за такую мазню. На что вы там смотрите?

У колонны, полускрытый буфетной стойкой, стоял Гуго. Одетый как больничный официант, он держал в руках стакан и полотенце, но ничего не делал, только неотрывно пялился на меня. Неотрывно и зачарованно. Так мучается футуристический ангел. Он силится закричать и не может, потому что художник забыл пририсовать ему рот.

В этом крыле – лишь одинаковые двери с бежевыми табличками. Скромно моргает синяя лампочка. На сестринском пункте сквозняк мотает ушки марлевых штор и перелистывает тетрадь; никого нет, вечер, успокоение.

Я осторожно постучался.

– Войдите.

При входе я испытал сильное раздражение. Я опять выпил, хотя намеревался не пить. Старик, неподвижно сидящий в кресле, протянул палец, указывая на табурет.

– Присядьте, пожалуйста. Вы же инспектор?

– Да, – сказал я. – Инспектор.

Жёсткое рукопожатие отдавало артритом.

– Меня зовут Эрих Коллер.

– Я знаю. Йозеф Мауэр. Вы пришли по делу или посмотреть, как мы тут плетём корзиночки?

Наверное, в молодости у него была огненно-красная шевелюра. Сейчас клочки седых волос имели оттенок ржавчины, которую кто-то долго тёр проволочной мочалкой.

– Я бы посмотрел, что вы тут плетёте. Собственно, для этого я и приехал. И до меня здесь уже побывал один человек, возможно, вы его помните? Герман Хеллиг.

– Может, – он пошевелился под своим пледом, устраиваясь поудобнее. – Это очень возможно. Только меня ему не показали. Я ведь не на хорошем счету – капризен, задаю вопросы. Старую мебель гостям не показывают.

– Но я-то здесь.

– Так, может быть, вы не гость?

Безусловно, он не был крестьянином, слишком уж пропитался желчью и щелочью. Эта спрятанная усмешка в жёстких морщинах говорила о привычке к сильному ветру. Пальцы на месте, значит, работал не на станке. У нас говорили: хороший сапёр тащит в дом чужие обмотки.

– Вы работали здесь раньше. Уборщиком.

Он нахмурился:

– Так и написано в карточке? Поганец Алек! Работай-не работай, всё едино, скажут: коптил небо. У меня тридцать лет стажа, а с лопатой ходил два или три месяца. Совсем ничего. Слушайте, вы же знакомы с инспекцией по труду? Так и сообщите куда нужно про всё это безобразие! Сообщите! Сооб… Про всё… про… Хотя не нужно. Ничего не нужно.

Голос упал. Последние капли звука скатились с губ и он замолчал.

Молчал и я.

– Жизнь впустую. Как это вам понравится?

Пауза. Он очень хотел, чтобы я начал его расспрашивать. За окном дождь постукивал о стекло, и я подумал о том, где сейчас Афрани. Нельзя выпускать её из виду. Никак нельзя. Есть бочка с листьями, и огромное количество сточных труб, где-то под цоколем, наверняка, есть подвал, и где-то должен быть морг, где они хранят трупы, пока «Рейлбанн-экспресс» не увезёт их обратно на родину.

– По крайней мере, здесь очень обильно кормят. Как инспектор, вы должны были это отметить.

– Я и отметил.

– И что?

Я пожал плечами.

– На передовых позициях всегда кормят прилично.

– Стало быть, вы поняли.

Он прикрыл глаза – измождённый старик, похожий на летучую мышь. Любопытно, в качестве кого он трудился прежде? Конторщик, телефонист или разнорабочий? Мне бы пригодились умелые руки.

– Путеец, – сказал он, словно прочитав мои мысли. – В прошлом путевой инженер. Вы, друг мой, не смотрите, что я тощ как пугало. Рак желудка никого не делает красавцем. Между прочим, у вас тоже бланш под глазом, а я не зову на помощь.

– Это знак отличия.

– Знак того, что вы молодой болван. И они вас не выпустят.

– Жизнь – мозаика, – возразил я.

Так говорил Гузен – по крайней мере, пока его не повесили. Так говорил один из моих приятелей, и так говорю и я. Но то, что я сглупил и сболванил – это уж сто процентов, и виноват в этом Карл со своим чёртовым оптимизмом. Со своими чёртовыми интригами! Завтра я попробую снова вырваться в Грау, но почему-то уверен, что путешествие пройдёт без удобств.

Тихий скрип прервал течение мыслей. Мы вздрогнули.

– Простите, – извинилась Афрани, всовывая кудрявую голову. – Можно войти?

– Это моя помощница.

– Господи Иисусе, – сказал Мауэр, смотря на меня почему-то с жалостью. – Воистину неисповедимы пути. И что же вы собираетесь делать, инспектор? Вы и этот ребёнок?

– Мне двадцать три года, – возразила Афрани. – Я уже не ребёнок. И Эрих, простите, что вклиниваюсь, но там какой-то парень хотел унести вашу крысу. Он заявился с тряпкой и пылесосом. Я пока переставила клетку к себе.

– Господи Боже, инспектор! Зачем вам крыса?

– Не знаю, – сказал я. Должно быть, в аду мне зададут тот же вопрос. – Буду крутить на верёвочке. Отвезу сыну. Йозеф, у нас мало времени, и вы должны мне помочь. Это в ваших же интересах.

– Да я готов, – откликнулся он с недоумением. – Но чем же я могу вам помочь?

– Советом, – сказал я, вынимая карту и разворачивая её у него на коленях. – Просто-напросто добрым советом.

Гроза повредила кабель, и телефон не издавал даже шуршания.

В директорском кабинете я чуть не уснул, развалившись на огромном диване от которого пахло кожей и шоколадом. Между двумя гроссбухами блестела золотинка от «Миу-гумми». Я бы провёл более тщательный обыск, но в дверях уже топтался конвой, и я вышел, налив себе воды из директорского графина, чтобы убедиться, что это просто вода.

Завтра я попробую вырваться в Грау, подумал я.

Плевать я хотел на воскресенье! Такими делами должны заниматься спецслужбы, прикрытые спецбронёй. «Мальчики Дитриха» или «Ультрас»? Как обмолвился Бессер, одна ласточка погоды не делает. Я и есть та самая ласточка. Карл обещал мне подкрепление. Но теперь, когда ставки сделались высоки, мне казалось, что куда осмотрительнее и умнее – задействовать ресурсы Бюро.

Но привлечь помощь – не означает сидеть, сложа руки. Пока Афрани в компании Мауэра предпринимала опасную авантюру, я мужественно вызывал огонь на себя.

Если судить по трудовым карточкам, в пансионате работало всего двенадцать человек, трое из которых жили в окрестных посёлках. Официальной охраны не было, почти все значились санитарами. В вестибюле я увидел двоих, и ещё один мягко сопровождал меня до директорского кабинета. Когда я попытался стукнуться к Ланге, из туалета вывернул Хуперт и предложил мне партейку в шахматы. Я отказался. К третьему этажу за мной следили уже пятеро. Я задумчиво проследовал к холлу, где стояли тренажёры для занятий лечебной физкультурой. Ремни были новыми, и судя по чистоте педалей, эти устройства никто и никогда не использовал.

Я опять спустился на второй этаж. Из туалета вывернул Хуперт и предложил партейку в «двадцать одно». Неужели санузел совмещён с игротекой? Лица охранников выражали мрачноватое удовлетворение, когда я отказался и опять вернулся на первый этаж.

Снаружи уже темнело. Над крыльцом зажёгся главный фонарь, а газон в глубине двора походил на поле. Санитар-охранник что-то сказал, но я недослышал и вышагнул в темень, на свежий воздух, где всё ещё моросил дождь.

Завтра я приведу сюда Йена.

Это слово – «завтра», «завтра», «завтра» – буквально сверлило мозг, вызывая дикое возбуждение. От земли шёл запах мокрой травы. Вазы, эти гипсовые урны, белели как морские ворота, и в складке туч раздавался жалобный птичий крик, отдаляющийся к горам. У фонтана-купальни шевелилась подбитая на бок тень. Привратник нагружал тачку травой и камнями, а рядом с ним стоял кто-то ещё – невысокий, но кряжистый. В белых брюках и тёмной рубашке, он быстро обернулся, когда я подошёл, и тогда я увидел, что это Полли.

Он усмехнулся и проскользнул рядом, едва не задев меня плечом. Привратник опустил лопату и взглянул на меня, чуть повернув голову. Обожжённая шея мешала ему смотреть прямо.

– Гнида, – конечно, я имел в виду Полли. – Дать ему в рыло?

– Неа, – хрипловатый полушёпот.

В жёлтом фонарном свете разбросанные инструменты блестели алмазной крошкой. Я взял вторую лопату и быстро наполнил тачку. Вся эта работа казалась чертовски бессмысленной. Человек в резиновых сапогах закурил и подошёл ко мне. Увечный, но вряд ли слабоумный. Я вспомнил, как он спросил: «Закончил?», а потом поволок тело Фритцля в овраг.

– Завтра я уеду отсюда, – сказал я.

– Куда? – поинтересовался он.

– Не знаю. Может быть, в Хильдесгайм. Или в Бетци. Просто поживу там пару недель.

– Пожить-то можно и здесь, – возразил он вполне резонно.

– Это кому всё равно.

Я бы хотел объехать весь мир, но так, чтобы вернуться. В Хильдесгайме, по правде говоря, я никогда и не был, но слышал, что он построен вокруг розового куста. В Бетци выращивают картофель сорта «Флоретта». Я отлично разбираюсь в картофеле. Если я когда-нибудь заведу себе дом, то прикуплю к нему поле и засажу клубнями разных сортов – от крахмалистых до самых красных, пригодных только для варки.

– Здесь тоже растёт картофель.

Теперь он стоял совсем рядом. От штормовки пахло бензином, которым он поливал траву и сучья перед тем, как зажечь. Из-под полы резиновой шляпы блестели внимательные глаза.

– Говно у вас тут, а не картофель, – сказал я. – Ты уж извини меня, братец. Если земля не родит, то не стоит её и мучить. Я так считаю.

Перед ужином я заглянул к Афрани за крысой и подивился, насколько там всё мудро устроено.

Мудро, но до странности хаотично. Женщины обживают пространство совсем не так, как мы. Вещи привлекают к себе внимание, подманивают, сбивают с цели. Они разбросаны, как след охотника – не случайно. Вот, скажем, эта блузка на вешалке. Я бы убрал её в шкаф и дело с концами, но ведь не тут-то было. К блузке прилагается полотенце. К полотенцу – капли на смуглой коже, вся эта бижутерия, и эти туфли, эти… чёрт знает что!

Я взял клетку и Буби вцепился мне в палец.

– Паскудство!

– Ох! – Афрани в ужасе всплеснула руками. – Подождите, Эрих! У вас кровь. Сейчас я достану спирт.

– Ничего, – пропыхтел я, придерживая клетку локтем. – Лучше подержите мне дверь.

– Да поставьте её! – воскликнула она с чувством. – Потом унесёте. Нужно обработать ранку. Крысиные укусы – самые опасные, из-за микробов.

На мой взгляд, самое опасное – это получить шрапнелью в живот, по сравнению с этим даже укус крокодила – лёгкие шалости. Но я поставил клетку и сел. Уходить не хотелось.

– Что вы узнали?

– Пока немного. Завтра Йозеф попробует поговорить со своим соседом насчёт фирмы «Хербст». Он бывший экономист. С ним трудно общаться, потому что у него… он всегда… говорит слова, знаете, всякое… просто автоматически, вместо нормальных… Как пластинка, одно и то же, и всегда плохие, просто гадость… Забыла, как это называется. Ему попал в мозг осколок и потому он такой.

– Я знал одного такого и без всяких осколков.

От волос шло блестящее глянцевое свечение. Чем восточные женщины моют волосы? И этот запах – совсем не тяжёлый, но стойкий, как будто повторяющий контуры тела, воссоздающий их. Даже закрыв глаза, я мог сказать, далеко ли она от меня. Очень удобно. Хотя и мешает думать. Да.

– Вы что, приняли душ?

– Нет, – она потупилась. – В раковине.

– Почему? – удивился я. – Фриш хвастался, здесь отменные душевые.

– Так, но…

Её лицо заострилось, губы дрожали. Я ничего не понимал.

– Боитесь? Если нужно, я постою у двери.

– Спасибо, – она сглотнула. – Не в этом дело. Просто… Вы сами сказали, здесь небезопасно, и я почувствовала… Моя мама. Они увезли её в Хольцгамме. И там тоже… им приказали принять душ, но это был…

– А.

Вот теперь я понял.

Я сидел и разглядывал свои руки. Средних размеров пальцы с утолщениями на суставах, на указательном рубец от ожога, средний и вовсе плохо сгибается. Лопатообразные ногти. Такими руками хорошо копать картошку. В детстве я любил копаться в земле, часами, не пытаясь дорыться до земного ядра, а просто доставая всякие разности – корни, дождевых червей, обломки слюды и камни, отшлифованные водой. Ожогов тогда не было, они появились позже.

– Простите, – сказала Афрани.

– Не извиняйтесь, – сказал я. – Просто забудьте это слово и всё. Никогда не просите прощения.

Буби пошевелился.

– Скотина, – сказал я ему.

– Он просто испуган. Эта клетка ему не подходит. Она для маленьких крыс.

– Откуда вы знаете?

– У моего отца был свой зоомагазин. В основном корма, аквариумы, аксессуары, но были и мыши, и попугаи. Однажды нам привезли ежа, но он простудился и быстро умер. Ежи должны жить в лесу, у них много опасных паразитов. А крысам нужно пространство, особенно самцам. Они не могут жить с кем-то ещё, сразу начинают драться.

– Знакомо.

Я поднёс к прутьям палец. Теперь он пах спиртовой настойкой и нитками. Буби деликатно погрыз ноготь и отошёл в угол клетки, волоча за собой тяжёлый, чешуйчатый хвост.

– Вы пошутили, что возьмёте его сыну. У вас есть сын?

– Есть. Сейчас ему пять.

– Пять, – повторила она задумчиво. – Получается, ещё во время войны…

– Да.

Я встал и отошёл к окну. Из-за темени стекло превратилось в зеркало, и я видел лицо Афрани – белое пятно на размытом блике.

– Вы женаты?

– Нет. Все получилось из-за войны. Не здесь. Случайно.

– Оккупация?

Теперь её голос звучал осторожно. Не как у медицинской сестры, а как ребёнок, который подкрадывается на цыпочках.

– Значит, он живёт не с вами?

– Вы всерьёз думаете, что кто-то бы доверил мне воспитание? Нет. Он воспитывается в Брославе, у родных. Родных его матери. Они хорошие люди. Я не проводил экспертизу, но они позволяют мне видеться с ним.

– Экспертизу?

– Генетическую.

– Но зачем?

– Видите ли… В тот момент… я был не один. На войне такое случается.

Секунду-другую она неподвижно смотрела мне в затылок, не понимая, осмысливая. Потом глаза расширились, потемнели:

– Да вы же… Вы – негодяй!

– Знаю, – сказал я. – Теперь знаю.

Развернулся, бережно поднял клетку, сунул её под мышку и ушёл к себе, благо идти было недалеко. Комната выглядела, как раньше – чистая и абсолютно безликая. В ней даже не было зеркала. Видимо, тому, кто жил в ней раньше, оно было не нужно.

– Ла-ла! – пропел Фриш. – Вы любите музыку?

В буфетной было тесно и душно от скопившихся тел. Пансионеры сидели рядком вдоль стены, огороженные столом и стульями, а санитары толпились поодаль. Польмахер возился с транзисторной радиолой, то приглушая, то прибавляя звук. Гуго держал пластинки в картонных цветных коробочках, разрисованных радугой и чёрно-белыми портретными фотографиями. Я взял одну из них, и он улыбнулся.

– Что вы выбрали? «Незабудку»?

– Марлен Хольц.

– Сочное «фа», – Фриш отобрал у Гуго пластинки и сам стал перебирать, вороша конверты толстыми, мягкими пальцами. – А вот Илона! Илона Цолльнер. Как хотите, но такие игривые нотки бывают только у метисок, у полукровок. Этакая, знаете ли, чертовщинка! Алеку нравится чертовщинка. А, Алек?

Долговязый хихикнул.

– А вам что нравится, Коллер? Погорячее? Возьмите вон ту, с золотым обрезом. Потрясающее контральто. Мои парни обожают контральто.

– Я за Хольц, – сказал Полли.

– Ну и дурень. «Эрику»?

– Даёшь «Эрику».

– Илону!

– «Рыбачку с Бодензи».

– Какую ещё?…

– Ну эту. «Приди в полночь, приди в час…»

– Цыц! – гаркнул Фриш, прервав начинающий разгораться спор. – Инспектору выбирать. Коллер, ваш голос. Вы гость, вам и карты в руки. Кстати, как насчёт карт?

– Я пас. Устал.

– Серьёзно? Детское время. Возьмите бисквит.

– С собой, – возразил я. – Сейчас не могу, наелся. У вас кормят как на убой.

Польмахер засмеялся.

Его рукава были закатаны, и на запястье блестел браслет. Обычный железный браслет наподобие фронтового, только без группы крови. А может, надпись была нанесена изнутри.

– Цыц! Чего это тебя разбирает? Коллер, не рушьте компанию.

– Ладно, – сдался я.

Гуго налил мне вина из плетёной фляги – терпкое и приятное. Пансионеры пили свой чай, а мы потягивали вино, пока низкий женский голос пел о ночи и о разлуке. Всё вокруг плывёт в сумрачном свете, пока женский голос поёт «будем», выговаривая «в» как «ф», всё вокруг зыбкое, нестойкое, преходящее; ломая ветки, я продираюсь через сугроб, туда, где на макушках елей сверкает и зыбится кровавое солнце; окружённый облаком пара, я напрягаю локти и наконец пробиваюсь наружу и ощущаю свободу…

Спишь, говорит Полли, у меня вини, а у тебя? Мы же играем в двадцать одно, напоминает Ганс. Какое ещё двадцать одно, городские хлыщи пусть играют в двадцать одно, а мы будем в ясс. Какая свинья склеила карты? Пчёлы вырабатывают особый клей, замечает Угер, я знаю, я родился на пасеке. Ты родился в капусте, дурень, в цветной капусте. А ну-ка, сдавай, Херменли! Кто сдаёт? У Илоны прекрасный голос, ла-ла-ла, чудно, чудно! Инспектор окажется в яблоках. Тю, инспектор, у меня «бург»[3], а у тебя? Отлезь ко всем чертям, сказал я, вы все, я вас давно знаю, вы у меня в печёнках застряли. Знаешь – так и что? Не наливай ему больше, Херменли, он же в бутылку лезет.

Нет, не лезу.

Прижимая к груди бисквит, я куда-то иду и слышу удаляющийся женский голос, повторяющий «будем, будем», сквозь душистые кусты сирени в садик, где растёт тысячелетний розовый куст[4]. Замочная скважина расплывается, а у меня нет ключа. Полли помогает мне войти и уходит, вездесущий засранец. Нужно сесть. Нужно…

– Буби. Хочешь?

Крысы любят бисквит.

Я вырубился всего на полмгновения. Удобно, когда раковина прямо в комнате. И холодная вода, прямо-таки ключевая. Отлично снимает похмелье.

– Они меня вырубили.

Да, вот что.

Жаль, что здесь нет зеркала; отражение глаза в глаза прочищает сознание даже лучше холода. Остаётся точка, если её поймать, можно поймать себя, не ускользая. Гостиничный номер. Вот оно. Я научился этому в той деревне, название которой сейчас не вспомню – разве что утром. Вот она, эта точка!

В клетке не наблюдалось шевеления.

Я подошёл и открыл дверцу.

Крыса лежала на боку, как плоский меховой коврик. Из полуоткрытого рта высунулся угол серо-розового языка. Выпученные глазки казались пыльными – незрячие пуговицы. Я потрогал бок. Нитяное сердцебиение. Буби спал. Отравленный бисквит подкосил его, как и меня, и даже не понадобилось вина, чтобы всё это запить.

Когда я проснулся, уже рассвело и солнечный свет проникал в окно.

Туман рассеялся. Ночь выдалась холодноватой, и в пасмурном воздухе ещё дрожали розовые засветы, возвещая приход близкого заморозка.

Афрани вышла к завтраку, который подавался позже.

– Доброе утро, Эрих!

Её голос звучал надломленно.

Я скомканно поздоровался, отмечая круги под её глазами и понимая, что сам выгляжу не лучше. Нисколечко не лучше. Они нас достали. Теперь ясно, что чувствовал Хеллиг, наматывая провод себе на шею. Я вспомнил про Йена и про то, что сегодня поеду в Грау, чтобы разорвать этот мрак, подумал, что так ли иначе, скоро всё это закончится – и ощутил облегчение.

Сколько времени понадобится, чтобы вызвать сюда отряд? Дорога из столицы могла занять несколько дней, но Йен находился ближе, в отделении Бюро в Биркенхольме. Может быть, шесть или семь часов. Если он свяжется с Карлом, то операция начнётся раньше. Хей-хо. Мой внутренний мотор разогнался и работал на полную мощность.

– Сохраните на диск всё, что можете, – посоветовал я. Афрани посмотрела на меня диковато и я продолжил:

– Список контрагентов, переводы, особенно благотворительные, всё, что касается закупки лекарств. Всё, что связано с «Хербстом». Постарайтесь сделать это до очередной поломки компьютера. И постарайтесь сделать так, чтобы никто не заметил ваши манипуляции.

– Хорошо. Я ещё попробую заглянуть к Йозефу, если они оставят меня в покое.

– Не рискуйте, – возразил я. – Я уже догадываюсь, что скажет его приятель. Проблема даже не в подтверждении. Проблема в том, чтобы убраться отсюда.

– Звучит, как в шпионском боевике, – заметила она с дрожью.

– А мы и есть в шпионском боевике.

– Неужели…

«Всё настолько плохо» – хотела сказать она, но не закончила. К счастью. Потому что, если я правильно представлял себе расстановку сил, то дело швах. Фриш обмолвился, что новую партию стариков привезут в субботу. Сегодня – пятница. На текущий момент в «Эдеме» гостевала дюжина постояльцев – ходячих, но не слишком способных к самостоятельному передвижению. А что делает крыса, попадая в капкан?

Отгрызает себе лапу и убегает.

Я спустился в прелестный парк, почти ожидая, что встречу там Полли. Где-нибудь между урнами, пригодными для того, чтобы спрятать тело. Это была заповедная территория, куда запрещён доступ всем Афрани мира; территория борьбы, я хотел, чтобы он спросил, куда я иду, и я бы ему ответил. Но, к сожалению, его не было в парке. С крашеных скамеек стекали тени, вазоны слегка покосились и трава по краю дорожки выглядела нетронутой.

У ворот на табурете сидел Угер и читал газету. Судя по тому, что он держал её вверх тормашками, нас ожидал государственный переворот.

– Куда это вы?

– В Грау. Мне нужен телефонный узел.

– Жаль, – флегматично сказал он. – Не получится.

– Это ещё почему?

– Карантин.

Из-за машины вышли ещё двое – круглоголовый и Херменли. С обратной стороны ворот за кустами тоже что-то маячило. Всё было ясно. Интересно, что сообщат Карлу? Солнце стояло прямо напротив вышки, яркий отблеск резал глаза.

– Карантин, – повторил я.

Из-под навеса тянуло сладковатой гарью и запахом солидола. Гуго бродил вдоль фургончика со смазочным шприцем, вытирая шею ладонью и будто отмахиваясь от ос. Заметив меня, он остановился и наклонил голову, как любопытный пёс. Между тощих ключиц пульсировала синяя жилка. Глаза у него были большие, а веко приспущено, с характерной складкой, которая прояснила мне то, что я тщетно пытался найти.

– Не выпускают, – сказал я. – Мне нужно доставить сообщение.

– Я не могу, – тихо ответил он.

– Можешь, – сказал я, беззастенчиво его разглядывая. – Лучше так. Здесь всё кончено, можешь мне поверить. У тебя всё равно здесь ничего нет. Ты же мишлинг[5].

– Нет! – в его выпуклых глазах блеснул настоящий ужас.

– Да, – сказал я. – Я тебя сразу заметил. Они зарвались и скоро пустят тебя в расход. А не они, так другие. С пустыми руками в гости не ездят.

– Вы ничего здесь не сделаете.

– Передай сообщение. Я дам телефонный номер и ты продиктуешь то, что я напишу.

Наши тени перепирались шепотом. Я не питал злобы к этому мальчику, но нужно ковать железо, пока горячо. Верстаки были накрыты брезентом, и не имело значения, куда мы пришли; места всегда одинаковы, нужно давить, если хочешь остаться в живых. Наконец, он заплакал. Худосочный детина, почти подросток, в синем рабочем халате; он вытирал слёзы украдкой, чтобы те не заметили.

– Просто слова?

– Несколько фраз. Поможешь, и я увезу тебя домой.

– У меня нет дома.

– Значит, будет. Ну что ты там видел в своём Эмме?

Разумеется, он согласился. Эмме – отвратительный городишко. Художник извёл всю кирпичную краску, стараясь придать улицам респектабельный вид, но добился лишь того, что даже церковь стала выглядеть как цейхгауз. Везде решётки, везде аляповатые вывески и пустые прилавки. Я бы и сам убрался оттуда как можно скорее, куда угодно, а лучше бы в Хильдесгайм.

Однако, пора браться за дело!

В комнате меня встретило бодрое шуршание: Буби пришёл в себя.

Я открыл клетку и крыса выбралась мне на куртку, цепляясь жёлтыми коготками. Я осторожно ссадил зверька на пол, отряхнулся и топнул ногой – убегай, дружок.

Скоро здесь будет жарко.

За время моего отсутствия в сумке кто-то пошарился. Никаких сдвинутых волосков, но вещи были свёрнуты неаккуратно и словно ещё хранили следы чужих прикосновений. Без сомнения, соглядатаи искали оружие. Увы. Они могли обнаружить лишь смену белья, и записную книжку, и батончик «Тагесрацион» в непромокаемой упаковке. Право носить оружие я потерял, когда Карл вытащил меня из тюрьмы, взяв на поруки.

Гуго мог вырваться в Грау только после полудня. Как скоро отреагирует Йен, когда получит моё сообщение? Свяжется ли он с Бессером? В последнее время между ними наблюдалась какая-то недоговорённость, обычная между службами, но не между друзьями. Подковёрные игры. Я плохо разбираюсь в этой механике да и не хочу разбираться. Главное, чтобы эта непрозрачность не отразилась на деле, на этом простом, но удивительно грязном деле – и главное, чтобы я не ошибся.

– Распеваетесь? – спросил Фриш.

Он распахнул дверь без стука, как к себе домой, а за его спиной стоял долговязый.

– Ла-ла-ла! Чудный голос. А вот выглядите вы неважнецки, Коллер. Вы ещё не закончили свой отчёт? А может быть, вы больны?

– Нет, этого никак не может быть, – равнодушно ответил я, думая: «Ах ты, гнида тыловая, вонючая». – Никогда не жалуюсь на здоровье. Сослуживцы зовут меня «железный Эрих».

– Чудно, – сказал он, несколько оторопев.

Сегодня на нём был лиловый костюм с синими полосами. Очень респектабельный двубортный пиджак отлично подошёл бы гробовщику.

– Завтра к нам привезут пенсионеров из Бродхума. Хе-хе. Новый состав.

– А куда подевался старый состав?

Он долго и со вкусом смеялся. Долговязый приблизился к моей сумке и с любопытством взглянул в неё, как будто не его руки перешвыривали мои носки и кальсоны, переворачивали страницы записной книжки в поисках пароля от Бундесбанка. День обещал быть прекрасным.

– А где же ваша крыса?

– Ушла искать лучшую жизнь.

– А вам не надо искать лучшую жизнь, – посерьёзнев, сказал Фриш. Его мягкое лицо и пробор на лоснящейся голове были обворожительны. Пальцы, поросшие шерстью, смахнули невидимую соринку с моей рубашки.

– Я её нашёл.

– Именно. И не искали да нашли, такое случается. Ни о чём не думайте, Коллер, и ничего не бойтесь. Право слово! Я извещу ваше начальство в Вестерхайме, перешлю все бумаги, пусть умывают руки. Почему бы не взять отгул за счёт заведения? А я пробью по своим каналам, и всё прекрасно устроится, просто великолепно. Заворачивайте-ка после отбоя на дружеский матч-турнир. Только вы и я, только свои. А? Обчищу как липку, не успеете и моргнуть.

– Хвалился бродяга еловой ногой…

– Хе-хе-хе…

После их ухода я лёг на кровать прямо в одежде. Из коридора слышались неразборчивые голоса, радиола играла что-то бравурное. Они меня достали, лихорадочно думал я. Ну и что же? Подумаешь. Никогда, что ли, не видел садистов и извращенцев? Да веслом их греби при любом штабе. А чего, спрашивается, ты хотел, Эрих? На что ты рассчитывал?

Я видел лицо Матти, он повторял: «Папа», пропуская согласные, ему было два года. Под Фриденсдорфом мы выталкивали грузовик, грязь чавкала под сапогами, жирная серая грязь, и когда мотор, наконец, завёлся, мы испытали не радость, но тупое и равнодушное облегчение. На полпути к Везеру нас подобрал патруль. «Дезертиры», – заявил унтер в мотоциклетных очках, а я был настолько зол, что ответил: «Тебе ли не знать, чёртова прошмандовка?» Он ударил меня, и сон кончился – лопнул как мыльный пузырь. Нужно было сделать это раньше, Матти, сказал я, и он кивнул, глядя на меня с выражением милого, ангельского терпения, которое я так люблю в детях, но ненавижу во взрослых; нам нужно было прекратить эту мерзость ещё тогда.

Намного, намного раньше.

– Эрих?

– Гр-рм?

За окном собирались тучи.

Темнота пульсировала вокруг меня, обволакивая липким, душным комком. В полутьме прослеживались какие-то контуры. Кто-то наклонялся ко мне, повторяя моё имя. По комнате гулял ветер, и волосы Афрани свешивались как связка сушеных водорослей.

– Эрих? Вы спите?

– Ч-чёрт!

Сколько же времени я проспал? Который час?

– Шесть часов, – шепнула Афрани.

– Всего?

– Просто очень пасмурно. И рано темнеет. Вы так стонали, что я испугалась, что вы заболели. Я уже хотела позвать врача.

– Ланге? Уж лучше сразу зондеркоманду!

Она улыбнулась. От водорослей пахло тревогой.

– Я всё узнала. «Хербст» – дочерняя фирма «Фарбен». Когда конгломерат распался на три основных концерна, никто не отслеживал, сколько возникло таких крошечных, почти семейных компаний. «Хербст» арендует производственный комплекс на Регенфельде, но это не точно. Приятель Йозефа, тот, что с осколком, так путанно выражался…

– Они продолжают, – сказал я.

– Продолжают что?

Вместо ответа я рывком сбросил ноги с кровати, и сморщился, когда в мозг вонзилась тупая игла. Боль прострелила шею и отозвалась в желудке. Коричневое лицо Афрани, похожее на расписной орех, закачалось, а тёплая ладонь обхватила моё запястье.

– Что происходит, Эрих? Куда вы?

– На разведку.

– Сейчас?

– Ну, мы же в шпионском боевике.

– Господи!

Я почувствовал, что она дрожит.

– Спокойно, Афрани. Сейчас я только медленно пофланирую. Я турист. Меня интересуют открытые форточки, вентиляционные люки, лифт для белья. Я слышал, что тут есть грузовой лифт. Потом я отправлюсь в столовую и перекинусь в картишки с Угером, Гансом и Ноби. Будет конское ржание. Может быть, я заеду кому-нибудь в бубен, а может, мне. Настоящая разведка начнётся ночью, когда Полли удостоверится, что я сплю.

– Боже, – сказала она и повторила: – Боже мой!

От долгого лежания кровообращение в мышцах нарушилось. Бездвижная нога напоминала кусок говядины, только на периферии кожи ощущалось лёгкое беспокойство. Я постучал по колену, и тысяча миниатюрных булавок вонзилась в плоть, прокалывая её изнутри.

Я думал про Ланге.

Доступ к персональным данным открывает много возможностей, но ничто не может заменить интуиции и воображения. И, конечно, здравого смысла. Что мы имеем? Золотой аттестат (рабочая школа в Минце), конкурсный лист, стипендия, лаборатория Берка. А ещё – танковая бригада «Панцерштрайх». Докторская степень в двадцать пять лет! Наверняка, коллеги считали его звездой. Их искреннее недоумение – что забыл этот уникум, этот гибридный кадавр в кладовке для умирающих? – так и разбилось о непроницаемую стену его чистого лба. Должно быть, он улыбался: точка роста отнюдь не там, куда льют удобрения.

Чтобы вызреть, зерно нуждается в темноте.

– Ночью мне что-то снилось, а я не могла даже кричать. Здесь происходит что-то страшное?

– Да, Афрани.

– Так же… как с моей мамой?

– Примерно так.

– Но у вас же есть план, – сказала она и я вздрогнул: столько веры звучало в её горячем шёпоте. – Я чувствую, Эрих, у вас есть план. Вы нас спасёте.

– Я ведь не Рюбецаль[7].

– Вы пулемётчик. У вас глаза пулемётчика!

На стрельбах Вугемюллер не обращался ко мне иначе как «тупое мазло». Я хихикнул, но улыбка быстро увяла. Афрани была абсолютно права. Всю жизнь я лежал как гнилое яблоко, ожидая, что меня подберут. Всю свою жизнь: кровь бросилась мне в лицо, комната закружилась в сверкающей карусели, а я повторял: «всю жизнь, всю мою чёртову жизнь», пока барабаны в висках не застучали оглушительно громко, и ветер донёс дождевые капли прямо сюда, в эту стылую темноту; я вытер их концом одеяла, и Афрани поцеловала меня.

В сумерках здание выглядело волшебно.

Я на секунду помедлил, чтобы привыкли глаза, растворяя взгляд в текстурах подступающей ночи. Неужели в эту ночь придётся войти?

Бывают мгновения, когда не веришь себе, когда любая случайная мысль кажется безнадёжно фальшивой. Сейчас наступило одно из таких мгновений. Время как будто застыло. Безраздельное отчуждение овладело мной без остатка, смыв отголосок гнева, боязни и обещаний.

Неужели я это сделаю?

Рассеянный беловатый свет струился во двор и смешивался с жёлтым свечением, исходящим от круглой лампы, укреплённой над входом. Смешение красок создавало какой-то странный эффект. Тени предметов выступали так чётко, что выявляли любое движение. Живая мишень. Реши я пересечь лужайку, и сразу окажусь замечен с различных точек, включая директорский кабинет.

Фриш будет в восторге.

«Куда вы собрались, Коллер? Смываетесь, подтасовав карты? Бросьте, бросьте!» Всплеск ладонями и – ла-ла-ла. Гениальный администратор!

«Ваш отчёт». Завтра они составят его за меня и отошлют в город. Завтра из Бродхума приедет состав новых заложников. Успеет ли Йен? Я сомневался в этом, как и в том, что ему позволят пройти. Тронь осиное гнездо – развоняется. Но как я уже сказал, здесь мог помочь разве что Рюбецаль. Разведка, которую я предпринял для собственного успокоения, вряд ли обеспечит вертолёт и набор ходунков, чтобы доставить моих престарелых клиентов до пункта эвакуации.

Стараясь производить как можно меньше шума, я забрался на подоконник и осторожно перевалился вниз, держась за железный штырь, удерживающий ставню. «Тише, мыши…» Обходной маневр занял добрых пятнадцать минут. В конце концов, притаившись за погребальной урной, похожей на раздувшую щёки морскую раковину, я был вознаграждён зрелищем кордона, выставленного у главных ворот.

– Паскудство…

Со своего места я не мог разглядеть часовых.

Один из них курил. Рубиновый огонёк сигареты поднимался и опускался, а я стоял, как заворожённый, вдыхая запах крепкого табака.

Часовые вяло переговаривались. Я услышал сонный, как будто заторможенный голос: «Во-он там, в ящике. Дай сюда!» и по крестьянской растяжке понял, что это Херменли. Они поставили строительную бытовку и заграждение. Ещё утром здесь не было никаких заграждений. Торжественный выезд, кажется, отпадал. Я вздохнул и, хоронясь за кустами, начал перебираться обратно, короткими перебежками, чувствуя себя быком, выпущенным на сцену за пять минут до начала корриды.

За углом тоже было не гладко.

В гараже горел свет, слышался звон железа и голоса. У подсобки стоял фургон со включенными фарами. К счастью, место водителя пустовало.

Прижимаясь к забору, я обошёл гараж и углубился в кусты, шаря по плохо обструганным доскам. Внезапно рука вылетела в пустоту. Я шагнул по инерции и выпал на дорогу – в мигающий жёлтый свет: над забором имелся прожектор.

– Вальтер?

Низкий сиплый голос.

Я отпрянул, и человек прошёл мимо, не заметив меня лишь чудом. Он повернул направо и исчез, поглощенный тьмой. Куда ведёт эта дорога? Я заметил, что она гудронирована. Очевидно, накрытый брезентом фургон приехал по ней или только готовился выехать. На карте Бессера эта трасса тоже отсутствовала – почему? «Потому что это не трасса, – подсказал внутренний голос. – Этот кратчайший отрезок пути соединяет «Эдем» и железку, заброшенную станцию, о которой обмолвился Мауэр. Интересное, чёрт возьми, дело!»

Когда бежишь ночью, ощущения перехлёстывают за край. Горы как чёрное покрывало стелились вверх, где на границе с небом мерцал рубиновый огонёк – радар или радиовышка? Шелест ветра усилился, а деревья напоминали скелеты – уродливые и безжизненные.

Так или иначе, дорога закончилась.

С подножья холма я увидел металлические столбы, держащие рифлёный забор, и проход между ними – лампы изливали точечный синий свет. Это была станция, и на путях стоял маневровый поезд – тупоносый самоходный вагон, окружённый с обоих концов поручнем с низенькой лесенкой. Огромные буквы сообщали, что он называется «ZWG»[8].

Он был чудовищен. Двухосный выродок дизельной эволюции; его нутро дышало соляркой, а зубчатые линии корпуса наводили на мысль о гребенчатых спинах доисторических ящеров, их уродливой, но фантастически мощной тяжеловесности, управляемой крошечным мозгом.

Несмотря на свой страхолюдный вид, вагончик явно использовался. Я опять едва успел укрыться в тень, избегая чужого взгляда. От стрелки уже шествовал проводник – а может, и караульный. В руках он держал внушительных размеров кувалду и насвистывал «Кукушку», глядя прямо перед собой. Крупный мосластый парень, совершенно мне незнакомый. Спрашивается, откуда он взялся и где хранится его трудовая карточка?

Дела становились всё интереснее.

На обратном пути я вдруг сообразил, что буквы «ZWG» означают тягач или попросту «цверг». Проклятие Рюбецаля свалилось мне на плечи как манна небесная. Для каких таких целей им понадобился тягач? Впрочем, вагончик мог применяться и просто для перевозок, без грузовой платформы, если речь шла, например, о транспортировке лекарств.

Свернув в густые заросли орешника, я постарался вспомнить тропинку, ведущую к угрюмому зданию с флагштоком и турниками. Мысленный компас вычислил угол азимута, и рассчитанная прямая упёрлась прямо в дыру в заборе, возле которой нас так бесславно поймали.

Насколько я понял, таких дыр было множество. «Эдем» охранялся скверно. Пара-тройка человек патрулировала окрестности, а остальные либо скрывались внутри этого зловещего корпуса, напоминающего общежитие, либо просто ещё не приехали. Численность санитаров то уменьшалась, то прирастала, их звали то Вилли, то Шмулли, а я мог засунуть трудовые себе в портфель. Потому что хотя площадка и принадлежала пансионату, предназначалась она вовсе не старикам.

Я смотрел на тренировочный лагерь.

Идиллический лунный свет разливался по лужайке и примыкающим к ней оврагам, наполняя воздух мягким серебристым сиянием. Звуки и топот разносились по ветру. Я отчётливо слышал смех и ругательства, и скрежет металла, и тугой шлепок пущенного мяча. Основное оживление наблюдалось у футбольных ворот.

Бритоголовые парни, молодые атлеты, перекидывались мячом с щенячьим задором, которому позавидовал бы любой детдом. Любая колония для малолетних преступников. А, впрочем, кой чёрт, малолетних? В их возрасте я уже драил полы в казарме – без особого пыла, но с полным осознанием собственной мужественности. «Уль-те-рих!» Почему Ультерих – не Ульрих? Поди пойми.

– Дава-а… оп-па!

– Калле, пас!

– Ха-а…

В принципе, можно и убираться. Я увидел достаточно. Но я не мог расстаться с надеждой обнаружить здесь кое-что посущественнее – то, что поможет нам вырваться из этого райского ада без потерь. Неплохо бы отыскать оружие и взвод солдат, которые будут называть меня «мой капитан». Херменли, ты на сдаче? Почему не удвоить ставки? Один пистолет – безусловно лучше, чем полпистолета, вот только загвоздка: у меня-то не было ни одного.

Сразу за лужайкой начиналась асфальтовая площадка, боковые края которой исчезали в тени. Большинство окон слабо проблескивали изнутри: видимо, отражая движение в коридорах. В двух или трёх комнатах бренчало радио. Из раскрытой форточки рядом со мной доносился упоительный аромат жареной колбасы. Желудок угрожающе заворчал. За весь этот день я съел разве что бутерброд и таблетку глюкозы, а всё остальное время увиливал от еды, как внештатный танцор пищевого кордебалета.

Дверь. Другая…

В боковой стене имелась ниша с железной дверью и спуском в подвал. К сожалению, лист прилегал так плотно, что не оставалось сомнений – замков, как минимум, два. Умельцы открывают орехи шпилькой. Я предпочитаю стандартный подход.

Наконец, я обнаружил то, что искал – приоткрытую раму, наполовину заляпанную известкой. Резкий запах фекалий и хлорки подсказал, что стоит быть аккуратным. В казарменных туалетах легко напороться на мину.

Лунные лучи задумчиво гуляли по плитке. Из открытого крана журчала вода, обе кабинки раздолбаны вусмерть. Видимо, здесь мочились нитрометаном. Я выглянул наружу. Прислушался – всё ли тихо – и выбрался в коридор, подсвеченный как в больнице: скупо и неразборчиво.

Отсюда проход в подвал выглядел совершенно иначе. Обычная деревянная дверь с обшарпанной щеколдой.

Я потянул ручку и вздрогнул: тишина взорвалась стуком ботинок.

– «Данцигер»! Эй, Мокке, ключ у тебя?

– В сумке. Карман.

– Где?

Я стремительно нырнул в проём и захлопнул дверь прямо перед тем, как эти двое промчались мимо, бухая подошвами своих говнодавов. Уф! Рубашка на спине взмокла от пота. Поразительно, откуда у них столько бодрости? Поразительно, откуда у меня столько вопросов? И до чего же я вымотался и хочу есть. Жрать! С ума сойти, как я хочу жрать. Трудинспектор Коллер встряпался в неприятности, возомнив, что он Рюбецаль, в то время, как люди компетентные, понимающие в жизни и с большим профессиональным опытом полагают, что он просто-напросто тупое маз…

Колено упёрлось в ящик.

С грохочущим сердцем я отодвинул крышку. Наклонился, присматриваясь. В ящике лежали брикеты. Обёрнутые вощёной бумагой, они походили на свёртки глины – садовой глины, смешанной с землёй и песком.

Вот только это была не глина.

В соседнем ящике нашлись запалы, таймеры и зажимы. В коробке из-под сахара я откопал небрежно свёрнутый детонационный шнур. Везде бардак. Зажав в зубах фонарик, я повертел один из бледновато-жёлтых кусков, поскрёб его ногтем, но так и не смог разобрать маркировку. Гексоген? Октоген? Или то новейшее сверхплотное вещество, название которого мог выговорить разве что специалист по лечению заикания?

Ну да как бы то ни было…

Закончив монтажные работы, я понял, что смертельно замёрз.

От земли и неба распространялся космический холод. Чёрная безграничная твердь ощущалась затылком, я чувствовал собственную малость – насекомое бесцельно ворочается в грязи, раздвигая корни лапками и жвалами. Выражение «вконец околел» означает смерть. Холод смерти. На моих ладонях остались жирные, будто масляные следы. Я попытался стереть их пучком травы, но потерпел поражение.

Который час?

Два часа ночи. Стрелки слабо фосфоресцировали.

Запрокинув голову к небу, я слушал особый звук, с которым планета преодолевает пространство. Мне не хотелось возвращаться в «Эдем». Ночью подмывает снять с себя кожу, как змеиную шкуру, и ни о чём не думать – больше никогда ни о чём не думать. Афрани умоляла меня быть осторожным. Я не люблю обязательств, но что-то в её голосе меня тронуло.

Получилось ли у Гуго передать сообщение?

Задание, на первый взгляд, нетрудное, но парень и не шпион. Я видел, как ломаются люди, отступая от прежних привычек. Утром они посмотрят ему в лицо. Весёлые ребята. Мастера на все руки, виртуозы паяльной лампы. Нет-нет, на месте Гуго, я бы не вернулся в «Эдем». Я пошёл бы пешком по грунтовке от Грау до одной из тех деревень, что притаились в отрогах Альп, до одной из тех разбросанных деревушек, в которых и имени-то не вспомнишь, где дни исчисляются месяцами, а зимой наметает столько снега, что кирху откапывают лопатами.

На юге деревья выше и кожица у листьев глянцевая, как у плодов граната. Я сказал «граната»? Странно. На юге дороги уже, а поля яркие, зелёные, густолиственные от влажности, и земля тоже другая – бархатная, мягкая, так и рассыпается в пальцах. У нас такой не бывает. Горы да луговина. Да лес, чем выше, тем суше, хотя некоторые умудряются селиться и там. Кому что нравится. Славный навозный жук, сказал Мориц. Поглядите, болтает чушь. Я болтаю чушь? Ну не я же. Ты лучше заткнись, сказал я. Лучше фукни в противогаз. Что бы ты ещё знал, ничего ты не знаешь, и все вы не знаете ничего. Ничего. А я, может быть, женюсь и куплю себе дом где-нибудь на самой горной вершине.

– Бетци. Или…

Господи, я что – сплю?!

Воздух переменился. Из темноты потянуло опасностью.

Я оглянулся.

Никакого движения в гаражах. Белое здание пансионата размытым пятном заслоняло ворота и кордон с шевелящимся лучом ручного фонарика. Я находился с другой стороны, и ваза мешала мне разглядеть, что происходит у птичьей купальни. Где-то скрипнула ветка.

Совсем близко.

Вот так оно и бывает. Распустишь мысли и сам не заметишь, как угодишь в капкан. Спокойно, главное, не суетиться. Я торопливо пополз вперёд, замирая при каждом шорохе, чувствуя, как мокрая ткань прилипает к лодыжкам.

Над елями на горизонте болталась луна – бледно-жёлтое полукружие, наколотое на зубчатый край ветвей. Три с половиной часа. Я выставил один таймер на пять тридцать, а второй на пятнадцать минут позже, чтобы к приезду Йена у Фриша было много работы. Сушняк хорошо горит. Лишь бы не пошёл дождь, и ветер не разнёс пламя по всей территории.

– Та-та-та…

Это птица. Или не птица?

Спину уже ломило. Розовый куст достигал мне до пояса. В директорском кабинете свет мигнул и погас, последний блуждающий огонёк.

– А?

Мне показалось, что я что-то услышал. Женский крик.

Я выпрямился во весь рост.

Кусты затрещали, как под напором зверя. От гипсовой вазы отделилась фигура. Серый прямоугольник хрустнул веткой и произнёс голосом Полли:

– Не спится, старичок?

Я отступил на шаг, поднимая локоть и разворачиваясь. Свет подскочил выше, распался на синие и чёрные полосы. Что-то блеснуло. Я услышал отрывистый смех Полли, а потом лунный серп подпрыгнул – и вонзился мне в переносицу.

Кирпичные стены. Жёлтая голая лампочка…

Голова разламывалась на части. В созвездии лба сосредоточился источник боли, от которого исходили игольчатые лучи, собираясь в центре вселенной. Инопланетяне говорили на чужом языке. Вряд ли они знали транслингв. У бережка, затянутый ряской, дремал маленький пруд. Он явно имел какое-то отношение к отбойному молотку, бухающему мне в висок, а синяя гладь рябила, в ней отражалось небо и облака.

– Пить. Дайте…

– Дай ему, Угер!

Кто-то оттянул мне губу. В рот брызнула ледяная вода.

– А, с-сволочь!

– Облил?

– Но…

Голоса сливались и резонировали. Такая гулкая перекличка басов бывает в спортзале. И лампочка – нищета, душный матрац, запах пота в казарменной раздевалке…

Я напряг руки. Что-то больно врезалось мне в запястья.

– Сиди тихо, – предупредил Полли.

– Хр-ш, – согласился я.

Под черепом слегка прояснело.

Помещение напоминало кладовку – узкое, четыре глухие стены, выкрашенные бежевой краской, и шнур под потолком. Убирались здесь редко и, видимо, ещё реже проветривали. От оплавленной розетки тянуло гарью. Я моргнул. Глаза щипало и жгло, и стул, на который меня усадили, так громко скрипел, что казалось, будто он сейчас распадётся.

У двери на продавленном соломенном топчане расположился Херменли. Он держал консервную банку и ложку и таращился на меня, как на выходца из могилы. На его покрасневших щеках горели веснушки.

– Ещё… пить.

– Хватит! – возразил Полли.

Очевидно, он был здесь за главного.

Прочие угрюмо молчали. В собравшемся полукруге я заметил двоих санитаров. Остальные, скорее всего, явились из лагеря и ещё не успели переодеться. На белобрысом парне были футбольные шорты и наколенники, мокрые от прилипшей травы. В резком свете пятна выглядели чёрными, как запёкшаяся кровь.

– Оклемался? Тогда пошли.

Они вздёрнули меня на ноги и потащили к двери.

Я не сопротивлялся. Внутри было пусто, и вести себя следовало так, чтобы конвоиры думали, что я оглушён. Где-то рядом пискнула рация. Всё происходило как в плохом шпионском боевике. Только от соседей воняло пивом, и моё избиение должно было состояться не на космической станции, а в альтенхайме – логове ревматизма и старческой плесени.

Короткая суетня – и мы выпали в предбанник с одной-единственной дверью. За ней оказался довольно просторный ангар. Пожалуй, я всё же ошибся. Из окна виднелась лужайка, и сквозь прутья решётки я заметил неизменный ряд турников.

Зал освещали несколько прямоугольных ламп. Их яркости позавидовал бы прожектор. А вокруг сбились в кучу те, кому полагалось быть на улице – те самые незадачливые спортсмены, юнцы, выбритые до синевы, с обнажёнными торсами и плечами, на которых красовались однотипные цветные повязки. Они образовали толпу. Я повертел головой, стараясь опознать голоса, отыскать знакомые лица в этой надсадно дышащей, застывшей человеческой массе; напрасно, я никого не узнал.

Но, в конечно счёте, это было совсем не важно.

Потому что у стены стояла Афрани.

– Эрих! – воскликнула она, увидев меня. – Господи, Эрих!

Её толкнули. Она вскрикнула.

– …! – сказал я.

Полли счастливо засмеялся:

– Ещё.

– …! – сказал я. – И… в… себе засунь.

Я уже говорил, что не могу слышать плач. У меня всё в глазах размывается, и руки начинают дрожать, а это самое гиблое дело для пулемётчика.

Справа у скамьи стоял Фриш. Рядом с ним, мусоля в пальцах чёрный канцелярский планшет, переминался Алек. Локоть директора то и дело утыкался ему в бок, заставляя подпрыгивать. С другой стороны я увидел привратника – человека, открывшего нам ворота. Сперва я даже решил, что это кто-то другой – до того он изменился.

– Ругается, – удовлетворённо заметил Полли.

Он обнял меня за плечи и больно сжал. Левая рука, горячая как печка, нырнула под рубашку, вкрадчиво погладила грудь. Я знал такой тип. Тестостерона у них хоть отбавляй, аж через край брызжет, потому и выламываются в незабудку. Другому бы эти игры дорого обошлись.

– Отлезь, Полли, – сказал привратник.

Уверенный, чёткий голос. Я вспомнил, что написано в его карточке.

– Вы Зоммерс. Но вы не Зоммерс.

– Нет, – согласился он, глядя на меня со спокойным, внимательным интересом. – Моё настоящее имя – Дитрих Трассе.

На его куртке, напоминающей френч, были нашиты два кармана с клапанами. Я сам люблю такие карманы. Волосы его были острижены коротко, а от правого уха остался один обрубок. Осколочное ранение. Футболисты взирали на него, как на бога – со страхом и обожанием.

– Конечно, – сказал я. – Брат?

– Двоюродный.

«Ультерих». Вероятно, они были очень близки. От снимка казнённого Трассе веяло щенячьей отвагой, задором и одиночеством. Я опустил глаза. Он же продолжал изучать меня, как тогда, в комнате и позже, когда я охаял его картошку.

– Мой брат хотел видеть эту страну счастливой. Счастливой и процветающей. И свободной. Вам же знакомо такое чувство?

– Да.

– Я знаю, – сказал он без улыбки. – Вы Эрих Коллер. «Славный парень».

– Нет.

– Разденьтесь.

Это был приказ – не просьба. Я повёл плечами, показывая, что запястья у меня скованы, но гадёныш Полли рванул рубашку так, что посыпались пуговицы. Коротко ржанул и взялся за молнию.

– Достаточно, – прервал Трассе.

В самом деле, достаточно. Он хотел, чтобы все увидели татуировки, которые я давно намеревался свести. Просто руки не доходили.

От дыхания многих глоток в комнате стоял пар. Когда я наступал всей подошвой, бетонный пол едва заметно похрустывал, и мне казалось, что я танцую на битом стекле. Трассе доставал мне до плеча, но сейчас мне померещилось, что я разговариваю с великаном. Сила обожания будто приподнимала его над толпой, а я не мог противиться этому наваждению.

– Страна разлагается. Разве ты не чувствуешь вонь?

– Нет.

– А ты принюхайся.

– Надо помыться, – сказал я. – Мамин рецепт всегда выручает.

Тр-рах! – Полли хлестнул меня по щеке.

– Помни, с кем разговариваешь!

Когда они бьют, то смотрят выше глаз, прирастая на силу удара. Иные даже встают на цыпочки. Вода на подоконнике собралась в мутную лужицу и закапала на пол, а с улицы сочился туман – синеватый и белесый от холода. Лампы шпарили прямо в темя, и всё равно казалось, что стоишь в темноте.

Фриш засуетился, чихнул – и обернулся.

Задвигался и Алек, давая дорогу тем, кто пробивался сзади, волоча за собой живое и упирающееся. Что там такое? Нас и так чересчур много. Конвоиры подались вперёд и вытянули шеи, разделяя моё любопытство.

Ряды раздвинулись.

– Гуго! – в голосе Фриша прозвучало вежливое удивление.

Парня вытолкнули вперёд.

Он ошеломлённо озирался. На запавших щеках выступил яркий румянец, а губы, наоборот, посерели. Теперь он не выглядел ни покорным, ни заторможенным. Он выглядел как бомба, которая вот-вот взорвётся.

– Поймали на телефонной станции в Грау, – объяснил Хуперт.

Лицо Дитриха осталось бесстрастным.

– Что он там делал?

– Видимо, звонил кому-то. По записке. Этот говнюк её съел. Я хотел отобрать, а он цапанул меня за палец.

Гуго бешено замотал головой. От него разлетались брызги пота, как от взмыленной лошади. Кожа плотней обтянула щёки, а карие глаза с мольбой уставились на меня.

– Ошибка номером! Я сказал, а они говорят: ошибся номером! Понимаете?

– Жаль, – сказал я.

А что тут ещё сказать?

Потрескивающее внимание возросло до предела. Зрачки Дитриха сфокусировались в алмазные свёрла и пробуравили мой лоб.

– Что за номер?

– Девушка. Хотел предупредить, когда приеду. Телефон в гостинице не работал, вот я и попросил выручить. Личный вопрос.

– Личный вопрос?

– Точно.

Занемевшее тело свело от судорог. В ангаре было холодно, как в морозильнике, и только футболисты в трансе могли этого не замечать. Чья-то ладонь погладила меня по спине. Я напряг предплечья и провод ещё сильнее вонзился в кожу, буквально прорезая её. Гуго издавал резкие, хриплые звуки. Он весь трясся и был на грани истерики.

– Я ошибся. Ошибся!

– Да, – сказал Дитрих очень просто.

Он говорил с Гуго, но обращался ко мне. Светлые, без ресниц, глаза смотрели рассеянно, как будто бы в точку, где мы могли найти уединение и обсудить то, для чего не хватало слов.

– Не надо, – произнёс я.

Или не произнёс?

По его сжатым губам скользнула улыбка. Кривоплечий уродец, собравший чаяния тех, кому не светило подняться на вершину горы и похитить солнце. А, может, он думал про молот Тора?

«Помни», сказал Полли. Я помнил, как страшно бывает утром, когда небо ещё черно и медленно синеет на горизонте, истыканном точками бледных звёзд. В этот час даже вещи не имеют названий. Стена, у которой производились расстрелы, выглядела как ростомер. На ней даже имелись отметки. И звёздочки – пятиконечная и шестиугольная, как шутка и как иллюстрация правила, что истинный шутце не должен быть ниже метра восьмидесяти.

Я не дорос всего-то на один сантиметр.

Его прикрутили к самому высокому турнику. Навалили топливные брикеты и развели костёр. К концу этой омерзительной процедуры Афрани лежала в глубоком обмороке. Ничего удивительного. Даже я, в общем-то привыкший ко всякому зверству, в какой-то момент пошатнулся от дурноты и смрада, насквозь пропитавшего влажный, туманно-кисельный воздух. И не только я: многие в рядах хвалились харчишками.

– Свиньи!

Трассе задумчиво посмотрел на меня и щёлкнул пальцами.

Мы опять переместились в ангар.

– С ума сойти! – сказал Фриш. – До чего же неприятно всё-таки получилось. Коллер, почему вы меня не послушали? Такой был послушный мальчик.

Наверное, в тот самый миг я и сорвался.

Провод лопнул. Багровая кровь прыснула и разлетелась: калейдоскоп сложился – мозаика. Лоснящийся глаз завращался и выпучился на ножке. Поганый гриб. Споры – пф-ф! – вот они, поганое, мерзость, гнусь! Какая-то шавка уцепилась в загривок, я стряхнул её кулаком. Хватит!

Розовое, багрово-красное, чвакающее, влажно плюющееся осколками… Где там Фриш? Уберите это! Они вставали, как драконьи зубы, а я бил в то место, где шевелилось больше всего, где пульсировало это безобразное месиво. Горох. Дрянь. Всё ничего не стоит и жизнь ничего не стоит дырка спросите меня спросите морица если не верите. Это не кувалда а гвоздодёр. И между прочим сильно. Темно и сильно. Сильно, да…

Я упал.

Удары затихли. Не сразу – так затихает дождь. Капли всё реже и падают прямо на голову.

– Берсерк чёртов, – сказал Полли.

Картина переменилась. Видимо, меня прислонили к чему-то наклонному. Иначе не объяснишь эту искривлённость пространства, что возникает после нокаута. Хорошо бы уснуть. Плохо, что смотрит Афрани. Хорошо, что пришла в сознание. Плохо, что Полли. Вообще всё плохо.

Дитрих Трассе приблизился и присел передо мной на корточки.

– Что на тебя нашло?

– Это на вас нашло.

«Бэбо ба баф бафбо» – бубы пдебдадились в бодушки. Бф-ф!

В этот момент я заметил Ланге.

Высокий как циркуль, крахмально-белый. Он встал позади Дитриха, держа руки за спиной, сохраняя выражение безучастного невмешательства. Я попытался в него плюнуть. Губа отвисла, и слюна капнула на штаны.

– И вы… Туда же.

– Куда? – спросил он с интересом.

– «Фарбен», – выцедил я (само-собой получилось «Барбен»). – Гений стирального порошка! И почём у вас нынче серия опытов?

– Дорого, – спокойно ответил он. – Ну а как иначе? Сначала мы ввели правило о забое скота. Затем ограничили вивисекцию. Теперь запрещено варить даже ракообразных. Природа сама чистит животных, мы же, высшие звери, культивируем гниль. Вы вообще в курсе, чем я сейчас занимаюсь, а, Коллер? Брюшной тиф. Унтерменши органически боятся прививок. Обратите-ка на досуге внимание на кривую заболеваемости.

– Вы что же – выводите новый штамм?

– Ха! Новый штамм уже давно пирует и процветает. Скажите спасибо расовой толерантности. Я же тружусь над новым антибиотиком.

– Так вы, стало быть, патриот. А деньги идут… другим патриотам.

– Ну да… так.

Патриоты переглянулись. В моей голове пела труба. Больше всего на свете я бы сейчас хотел оказаться в прохладной ванне. Разбитые в кровь губы жутко саднило. От металлического привкуса к горлу подкатывала отрыжка.

– А теперь что?

– Теперь доктор сделает вам укол, – твёрдо и даже сочувственно сказал Трассе. – Не тревожьтесь, не цианид. Мне нужны люди, Эрих, и вы мне подходите. Позже обратитесь к доктору, и он поможет вам слезть с иглы. Вы это уже делали.

– Что?

От шока я даже сел ровнее. Гудящий туман в голове начал рассеиваться, сменяясь чудовищным пониманием. Невероятно. Потрясающая практичность!

– А… а девушка?

– А девушку мы оставим на утро, – он улыбнулся. Что называется, разрядил напряжение. По бугрящейся человечьей массе пробежали смешки.

Я рванулся.

Сразу же множество рук прижали меня к матрасу. Чей-то локоть сдавил шею, пережимая артерии. Дерьмо! Такое впечатление, что гигантский осьминог одновременно душит и высасывает кишки. Я спикировал с адреналиновой вышки, и парашют хлопнул меня по затылку. Я дрался. Я с бешеной скоростью падал вниз.

Ланге подождал, когда меня зафиксируют, и осведомился как всегда буднично, с оттенком рабочего любопытства:

– Что вам обычно давали, Эрих? Первитин? А ещё?

– Конский навоз.

Он покачал головой.

Сверкнула игла.

В тот миг, когда он надавил на поршень, я снова увидел дом, о котором мечтал недавно. Всего два этажа, двор и галерея. Я чувствовал запах сена. Двор вымощен камнем, а рядом с домом навес и сеновал. Я попытался найти мысль или точку – я мог бы за неё ухватиться; с холмистой кручи я видел речку и Хильдесгайм, и полные слёз глаза Афрани, золотистые и бархатные в серёдке перед зрачком, они смотрели так трагично и пристально, они смотрели на меня, не моргая…

– Пойдём-ка, приятель, – сказал Полли, придерживая меня за пояс. – Твою Hure[9] отвели в бельевую, и завтра мы устроим банкет. Ты же у нас не жадный? В принципе, могу уступить свою очередь. Я предпочитаю худышек, так, чтоб лобковая кость торчала.

– Ске… лет?

– У-у!

– Сам ты скелет!

Они громко заржали, распугивая тишину пансионата своим неуёмным гоготом. Своим бесшабашным весельем. Молодёжь. Чего с неё взять?

Мы куда-то шли и, наконец, пришли. Я опустился бы на пол, но они мне не дали. Панцирная кровать страшно скрипела. Я усердно сохранял в себе точку, и не заметил, когда все ушли, а со мной остался лишь Полли, мой единственный друг.

– Просто расслабься, старичок.

– Куда ты…

Полли – парень это вообще или девушка? – просто огонь. Он разделся и налёг мне на грудь и поцеловал меня в губы. Целовался он жадно, но неумело. Я показал, как. Он елозил пальцами по моему животу, изучая татуировки. «Я вырежу тебе марку», – сказал он и достал нож. От его кожи веяло жаром, и я расстроился, когда дверь распахнулась и на пороге возник Трассе, мой второй единственный друг, и залепил Полли затрещину.

Потом он потрепал меня по плечу и обещал заглянуть утром.

Я уже начал засыпать, но вспомнил про точку. А также про скорострельность и прицельную дальность. Сосёт твоя дальность, сказал Мориц. Э, погоди, матушка, возразил я, испытывая острое, ни с чем не сравнимое наслаждение – срезать, наконец, этого потного бабуина. Возьмём простейший пример. У ручного пулемёта MG12-R «Цуцванг» баллистика неплохая? На твой непритязательный вкус? Баллистика как баллистика, нетерпеливо сказал он. Ну, скорострельность.

То-то же. А прицельная дальность оставляет желать лучшего, поэтому в дальнем бою разумный человек, с большим опять же жизненным опытом, возьмёт себе «Доппель» и будет счастлив. А ты можешь себе подтереться. И точка. А любители классики могут сыграть в шашки с оптикой – и напрочь испортить себе глаза…

Точка. Чёрт возьми…

– Чёрт возьми…

Я встал с кровати и подошёл к окну, забранному решёткой. Мне захотелось лизнуть стекло. Мне захотелось высказать Морицу ещё много всего про винтовки «Флешгевер» и всю эту новомодную порнографию. Вот именно. Потому что чисто не там, где моют. А мастерство не там, где много палят, а где кучно ложится. И точка.

– Угловое расстрояние… И раз, и…

За окном в тусклом фонарном свете колыхались паутинные ветки. Сарай, примыкающий к гаражу, отличался толстыми стенами и полным отсутствием дверей или ворот. Должно быть, вход располагался со стороны забора. Фургон мигнул фарами и исчез, погрузившись в полную темноту. Очевидно, Хуперт ушёл спать. Лампочка издавала едва заметное раздражающее жужжание, в её колбе ползала какая-то чёрная муха или козявка, размешивая мысли и мешая…

…сосредоточиться.

Кто думает, что можно считать только убитых врагов, тот, по выражению Морица, просто сосёт. Поганое, кстати, выраженьице. Когда Гуго жгли гениталии и кожа слезала клочьями, у Польмахера горели глаза. Он сказал: «Я вырежу тебе марку»[10]. Как пометку на фюзеляже. В общем-то, не такой уж он и единственный друг, Полли.

Похолодало ещё больше. По небу расходилось серебристое мерцание, обычно предваряющее начало рассвета. В этих краях светает долго.

Я пощупал штаны. Они были насквозь мокрые – хоть выжимай – и испачканы кровью, от них пованивало кострищем. «Ультерих». Внезапно к горлу подкатил громадный желчный ком. Я открыл рот, но изнутри ничего не плеснуло – только басовый канализационный рокот, сопровождающийся чувством сжатия и резкой болью в отбитых почках. Надо бы помочиться, подумал я. Надо бы помочиться и выйти отсюда. Выйти!

Снаружи было темно и тихо.

Я постучал кулаком в дверь.

– Чего? – сонный голос Угера.

Зашаркали шаги.

– Чего тебе? – уже другой, незнакомый.

– Крыса, – сказал я.

Я хотел объяснить, что Буби, наверное, уже на полпути в Хильдесгайм. Бежит себе, волоча свой длинный чешуйчатый хвост. Озираясь от огней случайных фар. Трудно быть крысой в мире, который только и хочет тебя раздавить, я изо всех сил надеялся, что этого не случится.

– Чего?

Загрохотал засов.

В то мгновение, когда второй переступил за порог, я начал действовать.

– Эй! Где…

Я хлестнул первого одеялом и одновременно дёрнул второго за шкирку, рывком втаскивая его внутрь. Вся соль именно в том, чтобы поймать момент. Каждая мышца и так знает, как себя вести, ты же отвечаешь лишь за стратегию.

– Га-ах!

Противник согнулся, моё колено врезалось ему под дых. Одновременно я уклонился от первого – ослеплённый он развернулся и хватил рукой с чем-то блестящим – мне показалось, ручкой или пластиной. Нож? Я успел его выбить и услышал звяканье, тяжесть рухнула, и мы повалились кучей на бетонный пол.

«Коробочка!» – квакнул инструктор. Знаю!

Локтем наугад я звезданул в сопящее и крутанулся назад, ломая сухие ветки. В этой красноте, что мережит перед глазами, попробуй что разбери. Кто-то ухнул. Главное подомнуть под себя, я навалился, ударил, чувствуя, как сопротивление слабеет, слабеет. Лампочка со свистом шлёпнулась вниз, дёрнулась и заплясала молнией…

Я остановился от боли в запястье.

Раны открылись и все ладони были в крови. Как будто я пытался взрезать себе вены ржавой бритвой – невероятно тупой.

Нож, вспомнил я.

Однако это оказался не нож. Миниатюрный шприц-инъектор, поблескивая стеклянным боком, ударился о ножку кровати, но не разбился. Он был заполнен тягучей прозрачной жидкостью.

Удивительно, как изменилась комната, когда смотришь на неё с полного роста. Она стала выглядеть вдвое меньше. И тот, кто лежал, вывернув голову, с ногами, запелёнутыми одеялом, тоже странно преобразился. Теперь это был Угер. На поясе у него была фляжка, заметив которую, я ощутил страшную жажду.

Оставался второй. Он таращился на меня с диким ужасом.

– Я вставлю петарду тебе в дымоход, – сказал я.

Мне показалось это очень смешным. Окажись под рукой петарда, я бы непременно так и сделал. Но никакой петарды у меня не было, и зажигалки, чтобы её поджечь. И вообще, пора убираться, поэтому я взял инъектор и прижав его к тощей шее, нажал на кнопку.

Парень дёрнулся и обмяк.

– Вот и лежи.

В стеклянистых белках отражались световые зигзаги.

Я выбрался в коридор и запер дверь на ключ, а сам ключ положил в карман. Я боялся встретить Дитриха Трассе, потому что знал, что совсем не смогу двигаться. Они говорят вам: «Achtung!»[11] и ты попался. Мордой в грязь, этому голосу почти невозможно сопротивляться, если не видишь точку, а я её видел, но всё равно: «Стоять смирно! – рявкают они. – Stillgestanden!» А потом: «Hinlegen! – Auf! – Hin…»

– Ну не-ет…

Дудки!

Коридор никак не кончался. Где-то висели часы, и в голове тикала минутная стрелка, отсчитывая: без четверти пять, без пяти, без двух минут…

В небе жёлто светился циклопический глаз. Hure отвели в бельевую. А утром мы устроим банкет. Волшебник Ланге наградил меня энергией чистого разума: я чувствовал, что могу читать созвездия, но для этого придётся выпустить точку, а этого-то я как раз не мог допустить. Ладно. Разберёмся.

Мысли вьюжили, а шорох шагов сливался в неясный шум, в какую-то многоногую зыбь, распадающуюся на отдельные сочетания букв: «ульте… айль… терих». «Навешали мне по чавке!» – сказал я протяжно, почти надеясь, что кто-то выглянет и станет в меня стрелять. Но никто так и не выглянул.

А я увидел дверь в бельевую.

– Что с вами сделали?! – только и сказала Афрани.

– Ничего.

Я прижал её к себе так крепко, как только мог. Зубы у неё стучали, и казалось, что это стучит сердце – громко и часто, лихорадочно сотрясая тело. В этот момент я понял, что пришёл домой. Может это неправда, но закрывая глаза, я всегда слышал шум дождевых капель, и этот звук – тихой, чистой воды – смешивался с дыханием, с простым чувством жизни, которое я любил.

– Всё хорошо, – сказал я. – Всё будет хорошо.

Она плакала.

Плакала, обнимая меня за шею.

– Что с вами сделали? Господи, Эрих! Ведь это же зверьё… что они… с вами?..

– Заживёт, – сказал я.

Гладя её по рассыпавшимся волосам, я и впрямь на секунду поверил, что всё закончится благополучно. Если на небе есть Бог, и не то, чтобы я сильно рассчитывал, но если, вопреки всему, он всё-таки есть, этот мрак, наконец, закончится. Я сохранил точку и разум вернулся ко мне. По крайней мере, его большая часть. Скоро настанет утро, и при свете всё будет выглядеть не таким безнадёжным. Если Йен всё же успеет, и если Карл откликнется и оперативно придёт на помощь…

И скоро настанет утро.

– Афрани!

– Что? – её испуганные глаза казались чёрными от зрачков.

– Нужно выбираться. Сейчас же.

– Сейчас, – повторила она. – Сейчас-сейчас. Эрих!

– Да?

– А что будет с остальными?

– Не знаю, – сказал я. – Часть, наверное, повяжут, а часть, конечно, сбежит. Ну и чёрт с ними! Главное разбомбить этот гадюшник.

– А старики?

Я промолчал. Ответ на этот вопрос напрашивался сам-собой, очевиднее некуда. Ликвидация концлагеря начинается с ликвидации контингента. Расстрельные группы, огонь, длинные и широкие рвы забрасывают лопатой, и земля шевелится ещё час; ещё час земляные соки ещё текут, издавая слабый, жалобно-монотонный стон, который потом затихает…

Здесь будет иначе – всего дюжина. Только суть от этого не меняется.

– Нежелательные свидетели, – сказал я. – Или заложники. На месте Трассе, я бы использовал их как заложников.

– Но вы не на месте Трассе, – задыхаясь, сказала она. – Нужно что-нибудь сделать, Эрих. Мы же не можем просто взять и сбежать?

– Мы-то как раз и можем. Да и то под вопросом.

Я долго вертел в голове этот мучительный паззл, поворачивал его так и эдак, но всякий раз натыкался на отсутствие одной из важных деталей. Шататься по лесу? В темноте далеко не упрыгаешь. Преследователи обнаружат и затравят нас быстрее поросячьего визга. Предположим, я ухитрился бы угнать фургон. Вряд ли Хуперт уносит с собой ключи, скорее всего, хранит их на приборной панели. Так. А потом? Ворота фургоном не выбьешь, это не бронетанк, а если и выбьешь, то в Грау нас опять встретит кордон и «мальчики Дитриха»… и других дорог, как назло, здесь нет и не предвидится. Какое-то патовое положение.

– Давайте поднимемся к Йозефу, – прошептала Афрани.

Зубы её постукивали, но в голосе уже не проскальзывали истерические нотки, она явно пришла в себя.

– Зачем?

– Он нам что-нибудь посоветует.

На мой взгляд, совет тут напрашивался один. Но внезапно я вспомнил про свою пиротехнику и настроение резко приподнялось, я улыбнулся. Таков уж он, эффект волшебства Ланге. Глоток «воли к победе» и ты готов идти по воде и по воздуху.

– А что ж. Можно.

Но вместо того, чтобы окунуться в фанфары, я получил напряжённый взгляд исподлобья. Афрани слегка отодвинулась. Теперь она смотрела на меня как крольчиха на волка. Очень испуганная крольчиха.

– В чём дело? – спросил я раздражённо.

Неловкое молчание.

– Я что, похож на торчка?

Она отвела взгляд.

– Ну…

Фантастическая ночь продолжалась.

Наиболее фантастичным в ней, конечно, было то, что до комнаты Мауэра мы добрались без происшествий. Тихо мигала красная лампочка, сестринский пост шелестел страницами так и не убранного журнала – «Фолькиш» или «Абентойер», и наши ноги издавали едва слышный шорох эльфийских туфелек, который затих, когда мы наступили на коврик.

Как и все старики, Йозеф Мауэр спал очень чутко.

– Кто здесь? – кровать заскрипела.

Щелчок.

В свете настольной лампы он казался ещё дряхлее. Он выглядел настоящей развалиной. Я горько пожалел, что позволил Афрани уговорить себя.

– Коллер.

– А, Коллер? Подождите…

Он подслеповато прищурился и нашарил на столе очки. От постели и от вещей пахло лекарствами – мирный запах, навевающий скуку и сон. Я зевнул. По бежевым обоям бежали паутинные лапки, и трещины на потолке тоже подмигивали мне, как знакомому.

– Так вы вдвоём. И… у вас что-то с лицом?

– В следующий раз найму каскадёра, – пообещал я.

Он неодобрительно смотрел, как мы усаживаемся на край постели. Вся ситуация выглядела настолько абсурдной, что я испытал желание моментально покончить с ней. Сейчас же. Любым способом. Даже стать «мальчиком» Дитриха Трассе, если понадобится.

– Они вкололи ему какое-то вещество, – тихо сказала Афрани.

Она обращалась к этому старикану в обход меня, говоря обо мне, как об опасном звере. Усилием воли я подавил раздражение. Но не до конца. Оно тлело внутри, как ядовитый цветок, желающий распуститься, и я подумал о пламени, которое выстрелит в пять тридцать, если я ничего не напутал.

– И мы все превратимся в тыкву.

– Он бредит, – сказал старик. – Эрих, вы бредите?

– С-слегка, – губы превратились в узкие лезвия и согласные застревали на сгибе. – Вс-сё равно. Не меняет. Ничего не меняет.

Бу-бу-бу. Афрани шептала.

Сиреневые змейки юлили по комнате, сквозили по простыням. Без малого пять. Или уже начало шестого? Я не отказался бы выпить водки. На Афрани тёмная кофточка и чёрная юбка, на шее – синий платок. Я поискал глазами пижаму, которую мог бы на себя натянуть. На худой конец, сгодилась бы и смирительная рубашка.

– Я даже не знаю, смогу ли… – пробормотал старик, имя которого начиналось на «М». Или на «Д»? – Начнётся паника. И куда мы можем спрятаться? Нас же везде найдут. И шум. Фельдман плохо ходит. Ведь даже спуститься, спустить женщин со второго этажа…

– Здесь есть лифт.

– Он шумит. И как вы планируете всех разбудить? Объяснить? Безумие. Всё это безумие, от первого до последнего слова.

– Можете оставаться, – сказал я.

На его тёмном, худом лице отобразилось отчаяние. Он понимал, что оказался в ловушке, и винил в этом меня. Но кое-чего он ещё не понимал.

– Вы для них материал, – сказал я. – Просто «брёвна». С хорошим уходом и индивидуальной могилой. Между собой они называют вас «тараканами».

Он поднял глаза. И вдруг лицо заострилось, полыхнуло враждебностью:

– Вам-то не привыкать!

– Точно.

– Боже мой! – скрюченный палец описал кривую и уставился в мою грудь. – Палач. Мальчишечка. Ах… порода… И вы ещё набрались наглости вломиться сюда? – Он отбросил своё покрывало и спустил ноги, нащупывая туфли, он трясся и задыхался. – Вы! Подонок. Штурмовичок. Кто вы такой? Зачем вы сюда пришли?

– Чёрт его знает.

Я отвернулся.

Его тень угрожающе выросла над моей головой. Наверное, он искал, чем бы меня ударить. Афрани что-то шептала, её тень хваталась за наши тени, и от термометра веяло жаром.

– Эрих. Эрих Коллер!

– Так точно, – сухо сказал я. – Zu Befehl![12]

– Эрих!

Афрани опять прижалась ко мне, и моё сердце растаяло.

– Сколько времени?

Вместо ответа она поглядела в окно. Мы все повернулись – и вовремя. Потому что как раз в это мгновение ночь расцвела крупным цветком и потом….

«БУМ-М-М!»

«ГР-Р-РАДА-БУМ-М!»

Ударная волна выбила стёкла. Гремящий ливень осколков дохлестнул до двери. Кровать отшвырнуло в сторону.

Я услышал пронзительный крик и тут же вой автомобильной сирены. Голоса. Комнату заволокло дымом. Кто-то надрывно закашлял, застонал совсем рядом. Мауэр? Дверь выбило, и она болталась на петлях, натужно поскрипывая. Пиротехника отыграла на все сто! Но что со вторым пакетом? Он мог сдетонировать в любую секунду. Потому что кто-то прокололся с бризантностью.

– Значит, не гексоген…

Рот был набит кирпичной крошкой, и вместо слов вырвалось тупое мычание. В любом случае, оправдания, кажется, отменялись.

Раздался мощный треск. Под окном закричали, и пламя взметнулось к небу. Оно бушевало совсем рядом с забором, и отсюда его жар ощущался как трепещущее тепло. На оранжевом фоне сновали люди. Их чёрные фигуры метались и сталкивались под треск автоматной очереди, которая разорвала воздух, но тут же затихла. Всё это напоминало разбуженный муравейник.

– Мамочки, – вздохнула Афрани.

Я помог ей подняться. Она мелко дрожала, но в целом вела себя молодцом. Даже не всхлипнула.

Мауэр кашлянул. Отброшенные ветром полы халата болтались как крылья, и на носу алела царапина. Руки дёргались. Он смотрел на меня так, будто хотел разорвать на мелкие части. Он смотрел на меня, как на придурка с гранатомётом, и в его глазах я увидел страх и надежду.

Всегда. Одно и то же, во веки веков…

– Вот видите, – сказал я ему. – Теперь-то уж никого не придётся будить.

Взрывная волна прошлась, главным образом, по фасаду. Большинство же палат – пять из семи, включая объединённые – выходили окнами на внутренний двор.

Шагнув в коридор, я сразу услышал говор и монотонные причитания. «Уши! Мои уши! – Биберхен? Где вы?.. – Ошторожно же! – Ай-ай, уши!..» Подслеповатые летучие мыши в серых халатах слепились в толпу, в центре которой кто-то громко и визгливо стонал, в то время как настоящая боль поскуливала где-то у стенки. Сгорбленная женщина в розовой вязаной кофте, накинутой на халат, прижимала ладонь к разбитому лбу. Между пальцами просачивалось чёрное, вязкое, капало на одежду.

– А ну! В сторону!

Два санитара, грохая ботинками, врезались в толпу, расшвыривая её локтями. Они не церемонились. Я поспешно отступил, и они промчались мимо, с яростью молодых животных, издавая запах разогретого пота.

– Что делать? – спросил Мауэр.

Он был бледен.

– Постарайтесь привлечь их внимание. Успокоить. У нас мало времени.

Я не надеялся, что его попытки возымеют какое-то действие. Они и не возымели. В панике стадо подчиняется вожаку, а уж кем-кем, а вожаком Мауэр не был.

– Проверьте лифт, – сказал я Афрани и кивнул, показывая направление.

Грузовой лифт находился в каморке сразу за лестницей. Справа, на кольцах, висел толстобокий красный огнетушитель. Сейчас кольца были свободны, и шкафчик с пожарным шлангом обнаружил сиротливую пустоту.

– Послушайте! – надрывался Мауэр. – Фрау Бибер! Альберт! Кто видел Альберта?

Его не слушали.

– Фельдман! Фрау Бибер?

Я решительно ввинтился в спины, раздвинул их и протиснулся внутрь.

Безобразно толстая женщина, икая, мотала головой, словно в истерике. С её фиолетовых щёк сыпались слёзы и капли пота. Одной рукой отпихивая маленького старичка, она испускала громогласный нескончаемый визг и билась в руках соседей, как белая рыбина.

– Мои уши! Уши-уши-уши! Мои уши-и-и!

Я хлестнул её по щеке и она замолчала.

– Хальт! – гаркнул я в выпученные глаза. – Молчать! Всем заткнуться!

Эффект был потрясающий.

Охи и вздохи стихли, как будто кто-то повернул ручку настройки. Только вой сирены ещё звенел, надрываясь над опустелым двором. Я оглянулся и увидел глаза. Одни глаза! Мёртвые и живые, чёрные, выразительные. Со стеклянным блеском. Они окружили меня, дюжина пар ушей внимала моему голосу как Божьему зову.

– За мной. В лифт. Живо!

Они подчинились.

Я боялся обмороков и пререканий. Но этот взрыв, ожививший в памяти грохот зениток, погрузил людей в глубокий транс. Тела сжались, морщинистые трещины губ словно замкнули последний крик. Они всё помнили. Это было смешно и страшно. Когда-нибудь, через добрый десяток лет, я тоже припомню и буду хохотать до упаду; я буду ржать как Полли, пока не лопну или не шлёпнусь в конвульсиях.

– Я сказал: «в лифт»!

– Он не выдержит, – тяжело продышал Мауэр.

– По четверо. Выдержит.

– А я?

– Вы первый. Соберите их у запасного выхода. И не шумите.

Я рассчитал верно. Второй взрыв накрыл нас уже внизу, у железной двери. Оглушительная бризантность!

Дверь была отперта, но на счастье Йозеф Мауэр задвинул засов. Если бы он опоздал, воздушный кулак ударил бы по ней с такой силой, что расплющил тех, кто сгрудился позади. И всё же, даже смягчённый преградой, удар был страшен. Земля подпрыгнула, с потолка посыпалась штукатурка. Грохот взломал барабанные перепонки. Полуоглохший, я понял, что Афрани что-то кричит, но смысл ускользал. Негнущимся пальцем я потянул засов, и когда вьющийся воздух ворвался внутрь, начал выталкивать чужие спины, меся их как тесто.

– Живо! Живо-живо!

Одиннадцать. Кто-то остался внутри?

Старушка в розовой кофте. Заметив её скрученную фигурку – Афрани отчаянно махала рукой, подзывая меня, – я почувствовал, как на душу рухнул огромный камень. Сорвалось. Я едва не закричал от досады. Их должно быть двенадцать! Я клацнул зубами, и тут одна из сморщенных рук шевельнулась, и розовая кофта полезла вверх.

Я подскочил и подхватил её под мышки.

– Быстрее. Прошу вас!

Ветер осыпал стену чёрным осколочным крошевом, и запорошил крыльцо. После второго взрыва двор уже не выглядел опустелым, но клубы дыма скрадывали контуры запасного выхода, создавая довольно приличную завесу.

– Мауэр, да где вы, чёрт… Афрани!

В какой-то миг я едва не запаниковал. Белые плечи и спины замедленно толкались вокруг, как туши слонов, вовлекая в душный водоворот. Вот, мелькнул синий платок – и опять затянуло. Мне наступили на ногу. Небо и земля являли один сероватый ком, в центре которого вихрилось что-то юркое и оранжевое, дышащее жаром.

– Коллер? Что теперь делать?

– Держитесь вместе, – сказал я, подтаскивая его за халат.

Точнее, за обрывки халата. Ветер и толчея превратили одежду в кучу лохмотьев.

– Куда идти?

– Никуда. Стойте здесь.

– А вы?

– Я подгоню машину.

Со стороны забора и горящих сараев всё ещё раздавались редкие автоматные очереди. Внезапно я услышал новый звук – «БАМП!» – как будто лопнула банка. Грянули ещё два разрыва, один за другим. Зарево взметнулось к небу, пламя стало нестерпимо ярким и жёлтым, и кривляющиеся фигуры опять заорали.

Новый резкий хлопок.

– Не стрелять! – прогудел металлический голос Трассе.

Я повернул за угол.

Фургон стоял на своём месте. Со включенными фарами, в свете которых кружились обрывки бумаги. Из-за задымлённости создавалось ощущение, что царит глубокая ночь.

Площадка перед гаражом пустовала. Всех забрали на фронт. Ха-ха. Прощай, живая изгородь. Я уже понадеялся, что всё пройдёт благополучно, когда дверца вдруг распахнулась и из кабины высунулась растрёпанная голова.

– Кто здесь? Это ты, Людвиг?

Белокурые волосы, блестящая футболка, в руке – пистолет или револьвер. Я не стал медлить. Кулак на сокрушительной скорости влепился в лицо, парень булькнул и запрокинулся внутрь. Я схватил его за лодыжки и вывалил на асфальт.

– Тебя ещё не хватало!

При падении он чем-то зацепился, загромыхала жестянка. Я наклонился и поднял эту вещь, не веря своим глазам. Увесистый железный цилиндр сужался воронкой, к которой крепилось кольцо взрывателя. Ручная противотанковая граната HG-Panz3! Ничего себе танцы!

– А что же тогда в трусах – ядерная боеголовка?

Он не ответил.

Небо серело. Я взял гранату и маленький пистолет, дамский выкидыш «вальтера». Прислонил тело к гаражной стене и полез в кабину. Кто-то пробежал мимо, но не окликнул, и сам я тоже не стал его окликать. Врубил зажигание и осторожно, задним ходом, попятился к зданию, светя габаритниками, но не сигналя.

Заметив огни, Мауэр выступил вперёд. Полы его халата распахнулись, лохмотья пижамы обнажили сухую грудь и ключицы загнанной лошади. Я спрыгнул на землю и торопливо махнул ему:

– Давайте сюда!

Он всплеснул руками и потрусил назад.

Медленно, катастрофически медленно! Я прямо чувствовал, как утекают наши секунды. Так и подмывало взмыть обратно в кабину, врубить пятую передачу и стартовать прямиком на Марс. Ну где же Афрани? Что там за заминка?

Протолкавшись к кузову, я сообразил, в чём тут дело.

Толстуха с больными ушами никак не могла влезть в фургон. Она беспомощно хваталась за тент и пыталась подпрыгнуть, но борт был чересчур высоко, и колено попросту не дотягивалось. Кто-то подставил ящик. Я грязно выругался. Всё наше предприятие грозило сорваться из-за слонихи, в буквальном смысле слова, закупорившей нам путь к отступлению.

– Йозеф! Ещё кто-нибудь… Как вас – Альберт? Помогите её подсадить!

Совместными усилиями мы приподняли эту тушу и перевалили её через борт. Дальше пошло легче. По моей спине лился пот и руки дрожали, я испугался, что не смогу держать руль. Раны на запястьях открылись. Я истекал кровью, как резаная свинья.

– Не влезает! – истерически вскрикнул женский голос.

– Прижмите локти!

– Биберхен?..

Мелькнуло посеревшее лицо Афрани с расширенными глазами. Я перехватил её за локоть и подпихнул к кабине. Посадка заканчивалась. Мауэр, свистя горлом, принял борт, помог закрепить и подался вперёд, желая что-то сказать. Изо рта вырвался кашель вперемешку со слюной.

– Потом. Всё потом. Держитесь крепче!

Мотор заурчал.

Пелена тумана колыхнулась и вдруг разорвалась. В прорехе обнаружился светлеющий пласт неба с сияющей в нём звездой прожектора. Я увидел чёрную стену, она стремительно напирала прямо на нас. Шины взвизгнули – я крутанул руль. Позади грянул выстрел. Афрани тоненько закричала, стены бросились нам навстречу, вильнули, бросились врассыпную перед человеком с огненным фонарём. Он шарахнулся влево и исчез.

А на горизонте уже вставала заря. Верхушки сосен, подсвеченные пожаром, походили на мачты военной эскадры. Ворота были открыты, и фургон проскользнул в них, шаркнув колёсами по резиновой полосе, отмечающей границы двора. Дорога, уходящая в горы, была покрыта слюдой. Я засмеялся и снова нажал на газ, выжимая последнюю мощь лошадиных сил, выводя машину туда, где ещё ютились остатки тьмы, забиваясь в расщелины; к спрятанной в лесу железной дороге и серебряным рельсам, молчаливо протянутым в любую точку доступного космоса.

Туда, где нас уже ждал «ЦВЕРГ».

Под аккомпанемент тихого побрякивания гранаты фургон лихо спустился с холма, притормозил и буквально на цыпочках преодолел последние метры до столбов, отмечающих начало импровизированного вокзала.

– Выгружайтесь, – скомандовал я, откидывая брезент.

В нос ударил запах – мочи, страха, пота и испражнений. Кто-то не выдержал. Ничего удивительного, я гнал, как однорукий шарманщик, хлопнувший шнапса. Оставалось надеяться, что хрупкие кости моих подопечных и не такое переживали.

Первым вылез Мауэр.

За ним – старушка в розовой кофте с пораненным лицом. Я принял её на руки и ощутил жар, прожигающий птичьи кости. Скверно. Что там Ланге болтал про тиф? Старуха не могла стоять на ногах. Я передал её Альберту, курчавому продувному гному с физиономией маклера. За него можно было не беспокоиться – такие выживают при любой погоде, в войну и в лагерях, и даже организуют себе гешефт, выгодно обменивая зубные коронки.

Остальные выползли сами. Я пересчитал – двенадцать.

– За мной!

– Куда вы нас привезли? – со страхом спросила женщина в цветастом халатике, из-под которого выглядывала ночнушка.

Я не ответил.

Как ни странно, под голубоватым электрическим светом не замечалось движения. Никто не встречал нас с автоматом наперевес. Видимо, шум в пансионате привлёк всю боевую силу. И всё же расслабляться не стоило.

– Мальчишечка, – выплюнул Мауэр. – Штурмовичок, эй!

– Слушаю?

– Хотите задействовать мотовагон?

– Я бы предпочёл ковёр-самолёт. Но раз у вас его нет…

– У фрау Бибер идёт кровь! У фрау Визенталь перелом носа и тоже кровь, она не может дышать. Слышите, вы… вахмистр? А что будете делать, если начнётся сердечный приступ?

– Ничего, – сказал я. – Больных и немощных я кидаю в ров и засыпаю известью. А потом притаптываю могилы пудовыми сапогами. Так?

– Болван!

Я пожал плечами. Пожилой путеец залез на пригорок и очутился рядом. Его подбородок воинственно трясся:

– Послушайте, Коллер! Даже если вагон исправен, куда вы на нём поедете? До Регенфельде? Туда, где нас встретят директорские подручные? Я же говорил, на линии нет промежуточных станций, и места там болотистые.

– Правильно. Поэтому мы поедем в обратную сторону.

– Что?!

Он выпучил глаза.

– У автомотрисы ведь две кабины? А рельсы ведут до самого Линдсберга.

– Но дорога закрыта!

– Где-то я такое уже слышал.

Горьковатый утренний воздух рассеивал голоса и звуки. С гор опять спустился туман, а вместе с ним влажность и холодок близких осенних заморозков. Вереница ламп на ажурных кронштейнах казалась выточенной из хрусталя.

Я поёжился. Засохшая кровь из мелких порезов образовала что-то вроде нагрудника, но, разумеется, не давала тепла. Надо было содрать футболку с того парнишки, что ждал Людвига. Всё равно, она ему не скоро понадобится.

Поезд дремал на путях, там, где я с ним и расстался. В утреннем свете он выглядел ещё более громоздким и несуразным, с оранжево-чёрными ограничительными полосами, площадкой для крепления мини-крана и заострёнными зеркалами, напоминающими рога. Я обрадовался, заметив откидную лесенку в пассажирский отсек. Отсутствие перил – это мелочи, а вот второй раз подсадить толстуху на собственном вертолёте я бы уже не смог. Не хватало горючего.

– Мы поедем на этом? – усомнилась Афрани.

– Надеюсь, что да.

– А вы умеете им управлять?

Я не успел ответить. От серой коробки пакгауза отделился человек и медленно пошёл к нам, помахивая рукой, как на прогулке. Он был в кепи, небрежно сдвинутом на самый затылок и куртке военного образца. Оружия, судя по всему, при нём не было – расстёгнутая кобура висела пустым кульком.

– Вам чего? Вы кто такие?

– Ультерих!

На его лице – пропитой физиономии отставного лентяя – отобразилось крайнее недоумение. Я не стал ждать, пока он сложит простые числа, и сделав шаг вперёд, сократил расстояние. Он заморгал. Напряжённая работа мысли никак не вязалась с крепким перегаром и щетиной, которая приобретается лишь многодневным пьянством.

– А что там за сыр-бор? Вроде как взрыв!

– Вроде того, – согласился я. – А вагон у тебя на ходу?

– Этот? Небось, не протух. Чего с ним сделается?

– Заправлен?

– Дак вчера. А тебе для чего знать? Ты вообще кто такой?

Бледный луч карманного фонарика обежал нашу группу и упёрся мне в пупок. Я оглядел платформы, быстро шагнул вперёд и отбил руку этого обозревателя. Он хрюкнул и открыл рот, чтобы закричать, но увидев, пистолет, передумал. Только глаза вылезли из орбит.

– Слышь, это зачем?

– Чтоб ты не прыгал. Где твой напарник?

– Дак ест. Позвать?

– Зачем? Пускай себе ест. А ты раскочегаривай свой паровоз, дружище, будешь за главного. Дитрих сказал проверить новый маршрут.

– Д-дитрих?

Он проследил направление моего взгляда и замотал головой, так что задёргались дряблые щёки:

– Туда нельзя! Видишь, там загородка!

– Так убери её, умница.

Вся эта ситуация начинала меня напрягать. Силы заканчивались, я чувствовал, как секунды улетучиваются и лопаются как мыльный шар. В любой момент на пригорке мог показаться транспорт с вооружёнными футболистами: в гараже, прикрытый брезентом и ветошью, стоял ещё какой-то автомобиль. Автобус или грузовичок. В конце концов, они могут и устроить пробежку, расстояние-то смешное.

Постанывая, железнодорожник побрёл в туман, бормоча что-то про стрелку. Мауэр трусцой побежал вслед за ним, я сунул ему пистолет. Мосластый парень с кувалдой всё не появлялся. Я представил, как он ест: обстоятельно намазывает маргарином ломоть белого хлеба, посыпает сахаром, запивает горячим кофе, а после хряпает водочки. Мне захотелось хряпнуть водочки. И заесть её куском хлеба – можно с сахаром, а можно и с крупной зернистой солью.

– Ведь это долго – завести паровоз? – дрожа, спросила Афрани.

– Если он на ходу, то недолго. Это не паровоз, а автомотриса. Включил зажигание и вперёд.

– Как грузовик?

– Ну, не совсем. Но похоже.

– А если они сейчас появятся? Что тогда делать?

– Плакать.

Она втянула воздух сквозь сжатые зубы и крепко зажмурилась. «На худой конец, у нас есть граната», – мрачно подумал я, прижимая к себе хрупкие девичьи плечи. – Взорву всё к чертям. Только не суетиться. Выждать, чтобы Полли подобрался поближе, и уже тогда…»

Я думал о смерти почти без страха, испытывая лишь лёгкое раздражение. Действие наркотика ослабевало, голова кружилась всё сильнее, и мир выглядел близким и одновременно далёким. Старики превратились в потусторонние тени. Их голоса – приглушенные, но всё же крикливые – ударяли по нервам как струны расстроенной скрипки. Над головой розовой кофты я увидел голубоватый нимб и подумал, что она скоро умрёт. Жаль. Я знал, что если потеряю хотя бы часть своего живого груза, то почувствую себя разжалованным до говночерпальщика.

Туман впереди фыркнул.

Афрани ахнула, встрепенулась – «Что это?» Где-то грохнули брусья – и внезапно рассветную темноту пробили два ослепительно жёлтых луча.

Басовитый чих – и в скрежет мотора вплелось торжествующее гудение, вибрация, исходящая от раскрашенной груды металла. Неожиданно всё обрело иной смысл – угрожающая разметка и чёрные цепи, зазвеневшие, когда махина дёрнулась и просела, будто сделала выдох. Кто-то взвизгнул. Из-под огромных колёс дунуло жаром и застучало: «тр-рах-да-да-да», стремительно учащаясь – биенье колоссального железного сердца.

– Это «Цверг», – крикнул я, не слыша своего голоса.

Чудовище пробудилось.

– Осторожно, Эрих!

В тот момент, когда мосластый выскочил из пакгауза, я уже бежал ему навстречу и мы столкнулись лбами, как два барана на мостике, так что предупреждение слегка запоздало.

– Н-на!..

Рычащая тяжесть влепилась в меня. От толчка я потерял равновесие и мы, качнувшись, повалились с перрона прямо на рельсы. Я упал сверху и всё же ушиб бок. Гравий и шляпки гвоздей опаснее, чем кулаки, потому что рвут тело даже, когда нет времени размахнуться. Э, чёрт! Этот скот вознамерился откусить мне нос!

Я перекатил его через себя и приложил о рельс головой. Захват сразу обмяк. Он попытался вырваться, и тогда я ударил ему в лицо, схватил жёсткие волосы и ещё раз приложил о рельс, от души. Он жалобно вскрикнул и затих. Экий ражий детина.

Постанывая, я перевалил его на платформу и выбрался сам, тряся головой, как столетний старик. Дьявол их побери! Они все ещё торчали здесь, на перроне, вытаращив глаза – толпа потрясённых зрителей; они и не думали лезть в вагон. А где же граната? Я всучил её Альберту. Теперь он стоял, вытянув руку как факелоносец, с остолбенением взирая на железный цилиндр.

– Что вы телитесь? Полезайте внутрь!

– Куда?

– Да прямо туда!

Происходящее напоминало кошмар, где не можешь двинуться, оттого что влипаешь в пространство. Туман поредел и теперь мотался клочьями, сквозь которые просвечивали колёсные пары. Если бы Мауэр тронул, когда мы барахтались под вагоном, всё было бы кончено. Надо было оставить детину валяться там, на рельсах – сэкономил бы силы.

– Быстрее, – надрывалась Афрани.

Её голос звенел как серебряный колокольчик.

– По одному, аккуратнее… Не толкайтесь!

– Там мало места!

Места, действительно, было мало. Я открыл рот, чтобы гаркнуть сакраментальное: «Прижмите локти!», оглянулся – и сердце моё захолонуло.

На вершине холма показался армейский фургон.

– О, Господи! – выдохнула Афрани.

Она тоже его заметила.

Последняя женщина обернулась и нога сорвалась, я едва успел подставить руки под поясницу. Лестница затрещала.

– Вверх!

Мелькнула юбка.

Обшитый маскировочной сеткой «Мини-Блитц» сдал назад, медленно допятился до вершины и остановился там. Водитель присматривался. Вряд ли у него имелся бинокль, но фары «цверга» создавали отличную иллюминацию. Их разглядел бы даже слепой.

– Проклятье!

Я метнулся к кабине и взлетел по ржавой лесенке, не чуя под собой ног. Два чумазых лица обернулись ко мне, блестя белками. Вихрящийся сумрак создавал впечатление карнавала.

– Коллер? Вы чего как подорванный?

– Вперёд, – прохрипел я. – Йозеф, быстрее!

– Но…

– Можете вести эту хрень? Да или нет?

– Да, – ответил он заторможенно, совершенно ошеломлённый. – Но у меня же нет допуска!

– К чёрту ваш допуск! Вперёд!

Тени засуетились. Захлёбывающееся «тр-рах-да-да-да» сделалось громче. Пол явственно завибрировал. «Реверс назад», – подсказал железнодорожник. Я увидел «вальтер», забытый среди хлама на приборной панели. Выше располагалась серия рычагов: «Режим маневровый», «Режим поездной» и синяя кнопка: «Муфта сцепления». Вагон опять дёрнулся и заскрипел.

– Ну?

– Гну! – огрызнулся Мауэр, свистя горлом. – Что вы лезете мне под руку?

– Долго ещё?

– Хотите скорее – рожайте сами.

На крыше «Мини-Блитца» вспыхнул прожектор. Ярко-голубой ксеноновый свет ударил прямо в окно, заставив меня зажмуриться. Из громкоговорителя грянул многократно усиленный голос:

– КОЛЛЕР! ВСЕМ ВЫЙТИ НАРУЖУ!

Как бы исполняя приказ, дверца кабины открылась и на землю выпрыгнул человек. Он забежал за фургон. Я моргнул – влага застлала глаза, а когда прищурился, то увидел, что силуэтов на дороге здорово поприбавилось. Они собирались кучей, намереваясь сбежать вниз.

– НАРУЖУ! – надрывался динамик. – ВСЕМ! ВЫЙТИ!

«Зиу!» – взвизгнула пуля. Железнодорожник что-то обморочно пробормотал и ринулся вперёд, со вскинутыми руками, как пловец, я не успел его удержать. Он выпал на перрон – чёрная кукла, освещённая иллюминацией. И вдруг задёргался, выгнул спину, прошитый выстрелом, сделанным прямо в упор.

Следующий пробил ему голову. Хлопка я не услышал. Затылок окутался красной завесой, а капли брызнули мне в лицо. «Мини-Блитц» начал спускаться с холма, сопровождаемый вспышками. Пули, как железный град, молотили в стенки вагона.

– Трогаю, – объявил Мауэр.

Потрясающе, он говорил голосом циркового распорядителя! У меня не хватило энергии рассмеяться. Капли крови и ошмётки мозга ещё висели на моих бровях и ресницах, как сверкающая рождественская мишура. Костенеющим пальцем я нащупал кольцо гранаты, но не смог выдернуть. На горизонте над кромкой леса сияла звезда. Она указывала путь в Вифлеем.

Гористые макушки сдвинулись вправо. Сквозь красный росистый ворох выбился луч и замельтешил сквозь штакетник стволов. Я сполз на пол, ударившись и почти не заметив удара. Что случилось? Крышу пакгауза заслонила чёрная пасть туннеля и раздался скрежет – это отломилась лестница, которую забыли втянуть. Рявканье динамика удалялось и, наконец, стихло, а бронзовые стволы мелькали быстрее, и солнечный луч осветил кабину и Мауэра, согнувшегося в три погибели – его лохмотья развевались как знамя.

Он обернулся ко мне, худой и сморщенный, то ли смеясь, то ли плача:

– Выбрались, понял? М-мальчишечка? А-а? Едем!

– Едем, – повторил я бессмысленно.

В открытую дверь задувал ветер. Он трепал волосы и провода, и был таким свежим, как всё это утро и лес, раздающийся перед поездом, и узкие ленты рельсов, пронзающие восход. И лишь теперь, вдохнув этот терпкий воздух, я сообразил что мы всё-таки живы и мчимся на максимальной скорости в несусветную даль, с ветрилами, но без руля и даже без карты, и сделал единственно возможное, что должен сделать пулемётчик моего возраста, стажа, телосложения и душевных сил.

Я отрубился.

Когда я очнулся, вокруг розовел рассвет.

Вокруг мотопоезда «ZWG 66/6» простирались сплошные леса, окаймлённые вершинами зубчатых взгорий. Перспектива практически не менялась, и только стремительно пробегающие стволы показывали, что мы всё-таки движемся.

Сквозь мучнистые облака нет-нет да пробивался солнечный луч, и тогда по панели прыгали зайчики. Вокруг было слишком много приборов. Большой красный манометр показывал «ясно». Или что-то ещё? Мои выгнутые ноги упирались в решетку, голова была как будто ватная, и я опасался двинуть коленом, чтобы не задеть рычаги.

– А-а, штурмовичок! Проснулся?

Йозеф Мауэр. Самодовольный прыщ из шестой палаты. Низ его пижамных брюк напоминал обтрёпанный ветром хвост бумажного змея.

– Алло, старый полупердун, – вежливо ответствовал я.

Он хмыкнул:

– Инспектор, а?

– Ага.

– Здорово наколесили, инспектор. Хех!

– Не нравится? Так разворачивайте труповозку!

Я и впрямь чувствовал себя как живой труп, лишь по счастливой случайности избежавший огненного погребения. Мотор сильно гудел. В висках тоже гудело, а в затылке словно включили мощную дрель. Сколько же времени я провёл без сознания?

В открытую, как и раньше, дверь проникал ветер, от которого слезились глаза. Похоже, дверь просто снесло. На конкурсе интендантов я получил бы гран-при и похвальный лист в номинации «дырявые руки».

– Я буду вынужден снизить скорость, – предупредил Мауэр. – Мы не знаем дороги. Её не расчищали с войны. Насколько мне известно, впереди – минное поле, и не одно. И Вейценбахский мост, он давно уже на ладан дышит. Вряд ли нам удастся проехать.

– Постараемся добраться до первого населённого пункта и вызовем помощь.

– Ближайший пункт – это Линдсберг.

– А Вейценбах?

– Это деревня. Там нет даже радио. Радиосвязь появится ближе к Амт-Нойвеге, по крайней мере, я на это надеюсь, но им придётся затратить два или три часа, чтобы пробиться к нам. Эту местность ещё не восстановили. Всё разгорожено, перекопано.

– Ладно, – сказал я.

Я отлично представлял себе эти деревни. Разграбленные хозяйства, сожжённая школа и церковь, превращённая в бомбоубежище. Когда-то здесь тоже выращивали картошку. И капусту, и прочие овощи. Вот почему я не возненавидел сразу Дитриха Трассе. Некоторые вещи соединяют сердце с желудком, и если судьба ещё раз столкнёт меня с главарём «Ультрас», то я дал себе слово пристрелить его без мучений.

– Загляни-ка в теплушку, парень, – предложил Мауэр.

Он напряжённо смотрел вперёд, стараясь не пропустить обрыв рельса или иное препятствие. Седые волосы сбивались назад, придавая ему вид безумного капитана. Пятнистый армейский бинокль, висящий над ручкой в углу кабины, только поддерживал эту иллюзию. Зачем здесь бинокль? Как будто бывший машинист «цверга» вёл не поезд, а корабль по имени «Фата-Моргана» и предчувствовал, что в один из ближайших дней его судно крепко сядет на мель.

Влезая в салон, я ждал, что на меня обрушится град проклятий.

Но внутри меня встретила тишина. Я ощутил терпкий и спёртый запах чужого дыхания. Кто-то тихо поскуливал в глубине. Люди стояли так плотно, что я не мог различить лиц. Они словно сбились в комок, защищая друг друга телами, и сквозь поскуливание я услышал речитатив. Какая-то женщина читала молитву, выговаривая слова так чётко, словно обращалась ко мне.

– Эрих?

Из темноты протянулась рука.

– Что тут?

– Плохо, – сказала Афрани, её голос звучал озабоченно. – Фрау Визенталь теряет сознание. У господина Майера приступ астмы, а баллончик скоро закончится. Нам срочно нужна медицинская помощь. Здесь очень душно и некуда сесть.

– Держитесь, – сказал я.

Беспомощно, но у меня не было даже аптечки. Мы не успели запастись лекарствами. Мы вообще ничего не успели. На конкурсе агентов-спасателей меня премировали бы специальным призом «полная шляпа».

– Куда вы нас везёте? – опять этот тоскливый женский голос.

– В место, откуда можно вызвать подмогу. К сожалению, радио здесь не ловит.

– Нужно остановиться. Я хочу в туалет!

– Очень жаль, но не получится, фрау, – сказал я, пытаясь говорить максимально мягко. – Если мы остановимся, то не факт, что опять заведёмся. Делайте прямо здесь. Лично я уже два раза размочил штанишки.

– Но я хочу по большому!

– Думаю, все тут вас поймут. Правда?

Тихий согласный гомон. Женщина зарыдала. Я почувствовал, что сейчас свихнусь. Или зареву от бессилия. Раньше, когда мы перевозили «брёвна» в концлагерь, я никогда не задумывался, что чувствуют эти люди – выбритые до синевы, тощие, с печатью вины на испитых лицах, зачастую отмеченных кровоподтёком. Кто они? О чём они думают? Есть ли у них дети? Боятся ли они, голодны, желают ли пить, есть или, может быть, в туалет? Я старательно отбрасывал от себя эти мысли. Если бы я много раздумывал, то почувствовал бы себя палачом, а я точно знаю, что не палач. И никто из моих бывших друзей и сослуживцев.

Ну, кроме, разве что, Морица.

По бескрайнему небу ползли белые облака.

«Цверг» исправно глотал километры и стрелка спидометра не заходила за серую линию. Мы шли очень медленно, не более 40 км/ч. Такую скорость могла развить даже ручная дрезина. Йозеф Мауэр всматривался в путь и шевелил губами, словно пересчитывал шпалы, а я бинтовал себе локоть найденной тряпкой и любовался пейзажем.

Пейзаж, действительно, радовал глаз. Через зелёный скат горной равнины в низину спускался ручей. Его берега поросли высокой травой, течение было сильным и быстрым, и в серебристых стремнинах наверняка водилась рыба – ленок, или хариус, или даже форель. Я не силён в рыбалке. Пенные водовороты искрились на солнце, как жемчужная чешуя. Вся «теплушка» изнывала от жажды, и у меня пересохло в горле, когда я смотрел на воду – такую синюю и такую далёкую.

– Закройте-ка пепельницу, – проворчал Мауэр. – Трубит как морской лев. Совсем с ума сбрендил. Кто вам сказал, что у вас есть слух, а, штурмовичок? Плюньте ему в чернильницу!

– Что бы вы ещё понимали. Когда я сдам вас в утиль, то переоденусь во фрак и сделаюсь великим певцом. Сама Илона Цолльнер пожмёт мне руку и поцелует взасос. Эхой-хо! Меня будут приглашать в рестораны.

– Может, в Оперу?

– Может, и в Оперу, – согласился я. – Но потом обязательно – в рестораны.

– С таким голосом в ресторане вы будете мыть полы, – посулил Мауэр.

В принципе, это не сильно меня испугало. Я не боюсь тяжёлой работы, а мыть полы вообще одно удовольствие. Если бы не война, то я закончил бы свой политех и сделался инженером, но обязательно прикупил бы дом и оборудовал огород на диво современной науке и этим приспособлениям, позволяющим доить почву, как какую-то корову, без сердца и без ума. Без каждодневной заботы. Но почему? Ведь даже к скотине подходишь как к девушке. Я люблю копаться в земле, и земля это чувствует. Сравните картошку, выращенную потомственным фермером и каким-нибудь белоручкой с дипломом агрария. Что называется – две большие разницы!

– Скоро ваш Вейценбах?

– Думаю, скоро.

От усталости и напряжения его щёки совсем ввалились, а кожа стала прозрачной. Но он наотрез отказался пустить меня к управлению. Видимо, помня мои ночные кульбиты.

Ручей нырнул вправо и обещал вынырнуть уже выше под следующим взгорьем. Его течение заметно расширилось. Похоже, Вейценбахский мост торил путь через его живое бурление. По обрывам зелень особенно хороша. Я сам из краёв, где растут вереск и можжевельник, и скудная природа местных карьеров временами навевает уныние.

– Вот, – каркнул Мауэр. – Вон, видите? Мост!

– Вижу.

Ясный день и прозрачный воздух позволяли видеть на много километров вперёд. Я увидел ручей – теперь он превратился в полноводную реку, и местами обрушенную насыпь, и сверкающую стрелку рельсов между обомшелыми сваями. Так начинался мост.

К его постройке явно привлекали не инженера, но плотника. Лихая задумка и скаредное исполнение. Я выгнулся и, охнув от боли в боку, схватил бинокль. Поспешно закрутил кольцо, настраивая фокусировку.

– Ну что?

– Сейчас…

По-видимому, его несколько раз чинили и латали подручными средствами. Разрушения железных пролетов попытались восполнить деревом, положив брусья и лаги прямо на полотно. Такой тип конструкции Бургмейстер называл «на соплях». На перилах болталась полосатая лента и, кажется, даже табличка. Что-то из разряда «Администрация не несёт ответственности за результат».

– Ну-ну?

– Гну, – с удовольствием сказал я, отпихивая костлявые пальцы. – Что вы лезете мне под руку?

– Коллер, болван! Чёртов вы осёл! Что мне делать?

– Жмите на газ. Попробуем проскочить.

Мауэр застонал. У меня вновь пересохло в горле, теперь уже не из-за жажды.

Вейценбахский мост приближался. Теперь деревья уже не мелькали по обе стороны от вагона: насыпь опала книзу, а мы вознеслись к небу с медленно плывущими облаками, похожими на кудрявых овец. Железо прыгало и грохотало на сцепах. Текущая у подножья вода уже не отливала рыбьим жемчугом: река была мутной и быстрой, с чёрными ямами омутов, от которых расходилась пенная желтизна. Справа проскочила табличка, укреплённая на криво торчащей жерди: «ACHTUNG! GEFAHR! EINZUG VERBOTEN!»[13]

– Развалится, – одышливо прохрипел Мауэр, скашивая глаз на рычаг тормоза. – Ей-бо-о…

– Заткнитесь!

– Пресвятая Дева…

Тупоносая морда «цверга» прорвала ленту и влетела меж согнутых перекладин. Горящие фары словно гнали волну грохота, которая разбилась по стенам и вдруг оплеснула нас, перетряхнула рельсы и сам воздух, распоротый на клочья. Что-то треснуло и застонало. Мутно-жёлтый водоворот крутился теперь под колёсами, обдавая поезд застойным запахом тины. «Тр-рах-да-да-дах» – скрип – и металл крикнул как женщина…

– Коллер! Боже мой, мост!..

Он распадался.

Высунув голову из кабины, я увидел, как падает секция – как в замедленной съёмке, разваливаясь в воздухе на куски.

Жёлтый строительный кубик плюхнулся в воду, подняв тучи брызг. За ним – чёрные балки. За ним… но вагон швырнуло, и меня треснуло виском о выступающий клин, на котором крепилась дверь. Я едва удержался за поручень.

– Господи! – всхлипнул Мауэр. – Проехали?

– Да, – сказал я, всё ещё захваченный зрелищем брусьев, рухнувших в воду, как гигантские железные макароны. Весь этот труд – вся эта махина металла и дерева, и гвозди, и костыли словно реяли в воздухе как стереоскопический призрак уничтоженной мощи. Я почувствовал влагу. Из стиснутых кулаков капала кровь и улетала вниз под колёса, где, казалось, ещё крутился пенный водоворот.

– Осторожнее, Коллер! Присядьте на пол.

– Ага.

В синеве неба тоже плескалась вода. Сквозь облака тянулась пунктирная прямая – разорванный птичий клин. А ведь рядом с «Эдемом» птицы почти не летали. Кто-то, должно быть, Полли, напрасно вешал кормушки и чистил фонтан в надежде приманить воронка, стрижа или синичку. Пытаясь захомутать стреляного воробья.

– Гр-рм, – сказал Йозеф Мауэр, возясь с переключением скорости. – Знаете что, Коллер? Кому-то отшибает мозги, а вам отрубило совесть. Мы только что вырвались из капкана, а вы уже гневите ангельский слух своим жутким рёвом. Не грешите, штурмовичок! Честное слово, вы уже достаточно нагрешили.

– Заткнитесь, старая вы песочница, – сказал я. – Уймитесь и не жужжите. А лучше повнимательнее глядите вперёд. От этого куда больше пользы – и мне, и вам.

Дорога легла под уклон.

Лес разошёлся редким кустарником, среди которого торчали еловые палки. Трава пожелтела, стала сухой и ломкой, в проплешинах показался красный песчаник. Местность выглядела весьма безотрадно. По моим прикидкам, скоро должно было начаться пресловутое минное поле, и, стоило об этом подумать, как я увидел подтверждение.

Это были кресты.

Сколоченные наспех. Они торчали вдоль насыпи, как часовые, предупреждая о смертельной опасности.

На полевой карте такие области отмечены алой штриховкой. Размозженные кости. Выплеснутые из черепа мозги. Столб огня – и вот оно всё: тетания, страдания, боль. Раздробленный позвоночник. Эти поля хранили память о череде бесконечных войн, о нашей юности, мечтах и амбициях. О нашей глупости. Моя собственная глупость тоже лежала там, похороненная под пластами жизненных наслоений. Такой молоденький, ах, душка, эй, Кароль, поди-ка сюда, быстрее, сфотографируйся с этим красавчиком!

Каждого из «Ультерих» стоило сунуть мордой в кровавую жижу, которая представляла теперь эта земля. Чёртовы недоноски! Они не нюхали газы, кроме разве что кишечного выхлопа. И такая мелкая, вонючая мразь рассчитывала вырезать «марку» на моём животе?

– Что вы там бурчите, Коллер?

– Ничего.

Гормональная удаль. Её так легко подбить на любое свинство. Микроскопический бунт, помноженный на невежество, сиречь самодовольство. Крошечные люди пекут на костре дождевых червей, большие – тыкают рогатиной в себе подобных, теряя человеческий облик. Дрянь! У Польмахера горели глаза. «Mein Liebchen, поцелуй меня, старичок». Да, это так. Я убью Трассе легко, но если мне попадётся Полли, то одной раной он не отделается.

– Эрих! Возьмите бинокль.

– А что такое?

– Вон там, на подъёме. Мне кажется или…

Я схватил бинокль и нахмурился, пытаясь угадать, куда нужно смотреть. Минные поля тянулись и справа, и слева. Прищурившись, я увидел дорогу. Она подходила к рельсам вплотную, практически перпендикулярно, образуя безопасный подъезд, переваливала за рельсы и обрывалась канавой с красноречивым крестом, обвязанным яркой лентой.

– Не там, – сказал Мауэр. – Впереди. Прямо по курсу.

Я посмотрел прямо.

– Глушите мотор.

– Что?

– Всё, – сказал я, опуская бинокль и глядя, как подплывает просёлочный тракт. Ветер шевелил мои волосы и пах гарью, в которой только что сгорели наши надежды.

– В смысле – «всё»?

– Обрыв линии. Глушите мотор, Йозеф. Стоп-машина. Пассажиров просят покинуть салон.

– Вот чёрт, – сказал пожилой путеец Йозеф Мауэр. – Вот триждыклятый чёрт!

Он тёр глаза кулаком и едва не плакал, и железо плакало с ним, когда колодки заскользили по рельсам. Разогнавшийся «цверг» не желал останавливаться. Дизельное топливо журчало в его кишках и подгоняло вперёд, и причитания, что я слышал, принадлежали всему скоплению стали, всему кладбищу человеческих душ, слившихся воедино, чтобы быстрее добраться домой.

– Чтоб вы сдохли, мальчишечка! И чтоб я сам сдох за то, что связался с вами!

Я спрыгнул на землю и прошёлся по рельсам.

Хорошо!

Солнце звенело и припекало, обжигая мои голые плечи. Старики, как вороны, облепили площадку и поручни. Они жадно вдыхали воздух, но опасались сходить на землю, памятуя о минах. Верное решение.

Один из снарядов угодил прямо в насыпь, разворотив рельсы и выбив яму, похожую на лунный кратер. Сейчас в ней скопилась дождевая вода. Она была мутной, и на дне ворочались червяки, так что пить такую я бы поостерёгся.

Как говорил Мауэр? Амт-Нойвеге? Что-то нужно было сделать с этой самой дорогой, что-то очень важное, срочное. Неотложное. Вот именно. Вызвать неотложную помощь из города или любой поселковой больницы, где найдётся врач с чемоданчиком йода. Если мы доехали до зоны приёма, то победили. Если же нет, в полку говночепальщиков станет на одну единицу больше.

– Йозеф!

Сгорбленные плечи вяло качнулись. Неужели сердечный приступ? Я чуть не упал от облегчения, когда ладони раздвинулись и показался опухший нос.

– Чего вам, Коллер?

– Радио! Здесь есть радио?

– Пресвятая Дева, – он завозился, зашаркал, судорожно зашлёпал по приборной панели. – Господи, я же совсем забыл! Конечно, есть! Вон, видите верньер? Поверните на двадцать. Сильнее, а потом медленнее, плавно… Как будто тянете девушку за сосок.

– А вы ловкач, – сказал я с уважением.

Решётка радио казалась забитой песком. Я повернул ручку. На двадцать? Из мембраны вырвалось шипение и скрежет, свистящий шум радиопомех, бессмысленный и неприятный.

– Правее, – подсказал Мауэр.

Его голос осип.

Шипение стало громче. В мембране затарахтело. Я продолжал поворачивать ручку по часовой стрелке и вздрогнул, когда раздался длинный, пронзительный писк. В кабину ворвался требовательный женский голос:

– Машинист 66-го, ответьте Нойвеге! Вы слышите? Машинист 66-го?

Скрюченный палец Мауэра ткнул в красный тумблер:

– Говорите!

– Э-э, – сказал я. – Машинист 66-го. У нас тут авария.

Шуршание помех. Женщина прокашлялась. Или высморкалась прямо в мемрану.

– Машинист 66-го! Этот сектор закрыт! Здесь перекрыто движение.

– Знаю, – сказал я сердито. – Я не машинист. Я эвакуирую стариков. Из пансионата «Эдем», что под Грау. Соединитесь с Вестерхаймом, Карл Бессер, телефонный номер 320 пауза добавочный 31. Нам нужны медики. Есть больные. Соединитесь с Бюро. Сейчас я продиктую вам номер…

– Ничего не понимаю, – сказала она. – Машинист 66-го!

– Что?

– Приём! Как вы здесь оказались?

Все наши потуги походили на беседу слепого с глухим. Анацефала с безногим. Если бы я прилетел на другую планету, то ей-богу, встретил бы больше взаимопонимания. К концу разговора я взмок и скинул пару пудов живого веса. А Мауэр выглядел так, словно его сняли с распятия и насадили, как гуся, на телеграфный столб.

– Подождите, – помехи зазвучали взволнованно. – Секунду. Коллер? Выговорите «Коллер», через две «л»? Минуту. Соединяю!

– С кем?

– Эрих.

В эфир вплыл голос, заставивший моё сердце учащённо забиться. Это напоминало любовь. Но, конечно, не имело к ней отношения.

– Карл?

– Эрих, дружище! Что ты там натворил? Ты что, угнал поезд?

Хорошенькое начало. Но в этом весь Карл. Чернильная работа сделала его солиднее, но отнюдь не мудрее. Я вкратце объяснил ему затруднения, и он рассмеялся, и с плеч моих рухнула тяжесть, вернее доля той тяжести, что пригибала костяк ещё с рождения мира.

– Никуда не двигайтесь. Я вышлю бригаду и машины с носилками. Ни о чём не беспокойся, Эрих, я сам свяжусь с Йеном и всё разъясню. Ох, дьявол тебя возьми! Просто жди себе и ни о чём не тревожься. Обещаю, вас эвакуируют с предельным комфортом. Час. Ну, максимум, полтора. И не позволяй старичью бродить по округе – разнесёт как гнилую щепку. Договорились?

– Замётано, – лаконично сказал я.

И нажал на тумблер.

– Всё на мази? – спросил Мауэр.

Солнце празднично сияло у него на макушке, пегой и рыжей как хвост жеребца-сосунка. В распахнутом ажуре халата блестела седая шерсть. Он улыбался. Я первый раз видел, чтобы кто-то так солнечно, так безоблачно улыбался.

Сам я улыбнуться не мог.

В пассажирской части вагона царил хаос и запах брошенной скотобойни.

Старушка в розовой кофте сидела в углу, прислонившись к женщине с больными ушами. Обе они были живы, но черечур слабы и не могли встать на ноги. Решётчатое оконце выходило в обратную сторону от дороги. Замечательно. Будь окно с другой стороны, шальные пули «Ультрас» превратили бы наши головы в сито.

– Что вы ищете? – спросила Афрани.

– Что-нибудь длинное. Что-то вроде шнура. Такого, знаете, телефонного…

– Или провода?

Она нагнулась и вытащила из угла спутанный моток проводов. Я благоговейно взял его в руки. Всё верно. Гибкий электрический провод. Тот самый, на котором подвесили Хеллига. Точнее, вынудили его подвеситься. У эдемской троицы беспроигрышные методы убеждения.

– Вы просто чудо, Афрани!

– Вы это уже говорили, – она сконфуженно поглядела на меня из-под чёрных как смоль ресниц. – И помните, диск? С контактами, таблицами, именами? Я его сделала. Он в потайном кармане. Микродиск.

– Где?

– В потайном… В белье. Я вам потом достану. Эрих, а почему вы так смотрите? Зачем вам этот провод? Вы же не хотите меня связать?

– Очень хочу, – признался я. – Но не могу. Он для другого. А если вы найдёте мне заступ, то я обещаю связать вас собственной паутиной.

Она покраснела.

Заступ так и не нашёлся. Но за автокраном валялась гнутая монтировка, прозванная также «универсальной», её двузубчатой вилкой необычайно удобно вгрызаться в грунт. Я подвесил её на пояс, надел моток провода, взял свой трофейный снаряд и зашагал под уклон, побрякивая как безумный жестянщик.

Солнце палило в спину, и я чувствовал взгляд Афрани. Слава Богу, на дорогу не хватило асфальта, иначе бы мне пришлось нелегко. Везение заключалось и в том, что насыпь проходила по самой вершине, и местность отлично просматривалась. Машинам скорой помощи из Амт-Нойвеге придётся снизить скорость, когда они взберутся на холм.

Я присмотрел местечко, где дорога сужалась. Справа рос идеальный ствол, пятнистый и обнажённый, просто сухая палка, сохранившая в душе возможность цветения. С другой стороны торчал куст, в ветвях которого я удобно заклинил гранату. Не пришлось даже добывать и вкапывать колышек. Тем более, что поход за колышком мог обернуться классическим самовзрывом. От головокружения меня мотало по всей дороге, руки дрожали и то, как я прилаживал проволоку к кольцу и тянул её через дорогу, заслуживало самостоятельной песни.

– Что вы там делали?

От такого количества бледных лиц мне захотелось развернуться и уйти, откуда пришёл. В глазах Мауэра явственно читался намёк на моё сумасшествие. В карих глазах Афрани цвели розы и зрел виноград. Остальные пялились на меня как на голопузого клоуна, каким я и кривлялся всю свою жизнь. Пожалуй, когда вся история подойдёт к финалу, я не отправлюсь мыть рестораны. Я устроюсь в цирк на полставки и буду исполнять соло «Эрих-Пушечное Ядро».

– Это называется «растяжка». Бум – и ваши в дамках!

– Я знаю, как это называется, – подозрительный взгляд Мауэра просверлил мне череп и достал оттуда ленту и голубей. – Что вы задумали, фокусник? Подорвать машину медслужбы?

– А с чего вы взяли, что первой доберётся медслужба?

– То есть как?

Он растерялся. Хлопнул глазами и посмотрел на меня с отчаянием. Очевидно, его внезапно тоже озарила мудрая мысль.

– Вы боитесь, что…

– Я ничего не боюсь, – сказал я. – Я стараюсь думать логично. И предвидеть возможные осложнения. Ваш железнодорожный канал – одна большая информационная дырка. А за спиной у вас выстроилась дюжина болтливых свидетелей, которые не нужны ни «Ультрас», ни «Фарбен». Ни маленькому семейному предприятию «Хербст». Ещё скажите спасибо, что мост так удачно рухнул. Я не умею взрывать рельсы прикосновением пальца.

– Но, Эрих, – сказала Афрани, – а что если первой подъедет машина скорой помощи? Вы об этом подумали?

Я вздохнул. Конечно же, я об этом подумал.

– Тогда я побегу ей навстречу. А вы будете громко размахивать вашим синим платком.

Через час мне стало холодно и сонно, как бывает ночью в окопах. Рук и ног уже не чувствуешь, остаток жизни теплится в животе. Я знал, что это последствия наркотика, что мне дал Ланге, обратная сторона молодецкой удали, приходящая и оставляющая нас без гроша, выжатыми и обесчещенными. Я надеялся, что не потерял свою честь. Ещё нет. Но у меня слипались глаза, голова кружилась, и зверски клонило ко сну.

– Не давайте мне засыпать, – попросил я Афрани.

– Хорошо, – она взяла меня за руку.

– О чём вы думаете?

– Об этом бедном мальчике, о Гуго, – она зябко поёжилась. – Эрих, я не могу думать, но не могу перестать. Его крики… Это очень больно, когда так… Так издеваются только звери.

– Звери никогда так не делают.

– И самое страшное – всё было зря. Он позвонил и ошибся номером. Так глупо. Иногда наша жизнь зависит от такой глупости, что не укладывается в голове. И наша смерть тоже зависит от глупости.

– Смерть вообще глупая штука. Но он не ошибся номером. Там всё время так отвечают. Примитивная конспирация.

– Тогда это ещё страшнее! – горестно сказала она. – Он не ошибся, но погиб с мыслью, что всё было напрасно. Почему вы ему не сказали? Нет, я знаю, но вы могли бы как-нибудь намекнуть. Хотя нет, вы не могли.

– Не мог.

Мы сидели, прислонившись к «теплушке», свесив ноги через край железной платформы, выкрашенной чёрными и жёлтыми полосами. Ночью они казались оранжевыми. Ночью все цвета немного другие и время течёт иначе, порою быстро, а то мучительно медленно.

– Эрих!

– Что?

Кажется, ей нравилось моё имя. А мне нравилось, как она выговаривает первый звук – гортанно и мягко, как произносят у нас в горах. В столице гласные обрывают, и моё имя звучит как окрик и как пощёчина.

– Полли бил вас ботинком по рёбрам. Теперь у вас синяки. Он так плохо смотрел на вас, как будто вы его оскорбили, так не смотрят на посторонних людей. А меня он почти не тронул. Только улыбался. Щипал за подбородок и приговаривал: «Скоро ты всё узнаешь. Страна не резиновая».

– Вот и забудьте, – грозно сказал я. – Всякое там говно…

И осёкся. Мысль-то, в принципе, верная, но её следовало высказать как-то дипломатичнее.

Афрани смеялась. Потом вдруг посерьёзнела и склонила голову, как делают умные дети и собаки, глядя на солнце. Я видел: ей хотелось о чём-то спросить. Она долго мялась, вздыхала, крутила волосы, оглаживала юбку, краснела и, наконец, отважилась:

– Эрих, а что за татуировки у вас на животе?

– Просто личная информация, – ответил я. – Группа крови, номер подразделения. Системное имя, прозвище, код. Всякие разности.

– Военная биография, – сказала она задумчиво. – Вот оно что. А я где-то слышала, что у солдат есть жетон и браслет.

– И это тоже. Просто цепочка рвётся, а руки, знаете ли, отрывает. И в этот момент очень полезно иметь при себе письмишко от своей аллергии, прежде чем полевой коновал перельёт тебе что-то неподходящее.

– Но война ведь закончилась. Эти татуировки трудно свести?

– Да, в общем-то, нет. Довольно легко.

Я пожал плечами.

– Привыкаешь. Всё-таки память.

– Но ваша память воспитывается в Брославе, – тихонько сказала она. – И ей сейчас пять лет.

Вполголоса, но мне как будто с размаху засадили в солнечное сплетение.

Я открыл рот. Я его закрыл.

– Ну… да.

Я тупо смотрел на руки. Солнце играло на них, и узор на ладонях постоянно менялся в зависимости от того, как падал свет.

– Простите, – сказала она. – Ох. Простите меня, Эрих!

– Нет, вы были правы. Я действительно негодяй.

– Вы совершили вещи, которые сделал бы негодяй. Но вы не негодяй.

– Странная логика.

– Почему же? – возразила она. – Ночью вы выглядели как торчок. Но вы не торчок. А потом вы спасли нас как герой.

– Ещё не спас.

– Всё равно. Как герой.

– Но я не герой.

– Вы Рюбецаль.

– Точно, – согласился я. – Он самый. Такого Рюбецаля ещё поискать.

Я почти задремал, когда Афрани провела костяшками пальцев по моей щеке. От горячего солнца нас всех слегка разморило, за исключением часовых, выставленных с биноклем.

Почти сразу же сверху раздался громкий крик.

– Едут! – возбуждённо огласил Мауэр с подъемника мини-крана. – Слышите, Коллер? Я их вижу. Вон они ползут по холму!

Мне будто кипятка плеснули за шиворот. Сон как рукой сняло.

– Все внутрь! Живо-живо-живо!

Самые предусмотрительные уже теснились в «теплушке». Кто-то шепеляво сквернословил и лез по ногам соседей, осыпаемый бранью. Афрани сорвала с шеи синий платок. Я шуганул её внутрь, поймал Йозефа, подпихнул его к остальным и с грохотом задвинул за его лопатками железную дверь. Извинения потерпят до ужина.

Затем я поднёс к глазам армейский бинокль.

Да, Мауэр не ошибся.

По зелёному буйству красок двигалась точка, мигая и поблёскивая стеклом. Вслед за ней, на некотором расстоянии, ползла ещё одна, поменьше – видимо, легковая. Почему так мало машин? Моё сердце упруго заколотилось, к горлу подступила едкая, тошнотная желчь. Из «теплушки» доносились вопли и голоса. Чей-то кулак забарабанил в дверь изнутри. Клаустрофобия вступила в свои права, и мои пилигримы ударились в панику.

– Хотите получить пулю?

Они моментально притихли.

Я снова глянул в бинокль.

Теперь обе машины приблизились и слились в одну. Дорога развернулась, и они взбирались на холм, след в след, скрипя шинами и шурша меловой крошкой, образующей белесую пыль. Прищурившись, я силился разглядеть водителя. И маячок. Красный или синий, это без разницы.

– Ах ты, чёрт!

– Что там, Эрих? Это медпомощь?

– Нет, – сказал я осевшим голосом. – Оставайтесь там, где сидите.

Отбросил бинокль и полез вниз, сжимая в кулаке игрушечный «вальтер». У меня было чувство, что судьба обманула и жестоко посмеялась над нами, прежде чем добить автоматным огнём. Ремень зацепился за крюк. Я рванул его кверху и выругался, испытывая сильную слабость в ногах.

Спасение и комфорт?

Три ха-ха.

Пятнистый «Мини-Блитц», прикрытый маскировочной сеткой, тоже относился к медпомощи, но вёз совсем других санитаров.

За рулём я увидел жёсткое лицо Дитриха Трассе.

Рокот поднимающейся машины звучал как взлетающий самолёт.

Остальные звуки притихли. Даже щебет птиц, казалось, умолк и спрятался перед этой волной гула, что катилась, подгоняемая светом ярких ночных фар и лобового прожектора, напоминающего третий глаз, укреплённый над кабиной пилота.

Потому что Дитрих Трассе походил на пилота.

Когда он смотрел на землю, ему виделась карта – коричнево-зелёная штопка разноцветных квадратов, пересечённая стежками автомобильных и железных дорог. Тактик, а не стратег, он видел в земле женщину, страдающую от боли, а кто из мужчин согласен простить эту боль? На насилие отвечают оружием. Как тактика его не интересовали причины и следствия. Его брат Ульрих («Давай, сынок!»), возможно, и был стратегом, но закончил свою жизнь в спортивном зале на глазах людей с журналистским дипломом, увлечённо пишущих о гуманности.

Я желал, чтобы Трассе умер.

И я надеялся, что смерть его будет быстрой.

Когда, по моим расчётам, «Мини-Блитц» достаточно сократил расстояние, я встал из своей канавы, отряхнул брюхо и побежал к поезду, стремясь укрыться за платформой, поднимающей мини-кран. Машина мигнула фарами – в знак приветствия. Водитель меня заметил. Я хотел, чтобы он отвлёкся от созерцания полотна, на котором внимательный взгляд, конечно же, мог различить поблёскивающую черту – и от её тонкой тени, прорезающей дорожную пыль.

От растяжки.

Из кабины высунулась рука. Она помахала, а потом показала мне жест, однозначно трактуемый даже транслингвом.

Это было приветствие Полли.

– Ближе, гнидёныш!

По моей спине скользнула струйка пота – сотая за сегодняшний день. Я впервые почувствовал смысл выражения «волосы встали дыбом». Сердце колотилось как сумасшедшее, его металлический звон отдавался в ушах.

Пятьдесят метров… сорок…

Когда колёса зацепили проволоку, я присел и прикрыл голову. Тишина вокруг застыла. Воздух обратился в прозрачный клей, в воспоминание о звуке – возможном, но не свершившемся, в бесплотную массу, составляющую эфир, но распавшуюся на мириад инертных кусков, внезапно остановивших своё вращение. Это была квинтэссенция тишины, спокойной и поглощающей, я услышал, как замерло моё сердце, и понял, что это конец.

А потом она взорвалась.

Вспышки я не увидел, но удар был поистине титаническим.

Грохот – и волна горячего воздуха с разбегу врезалась в «цверг» и тряхнула насыпь, взметнув фонтаны гравия и песка. Меня отшвырнуло на землю, будто ком смятой бумаги. Диск солнца, белый и ослепительный, обжёг глаза, и я услышал звук бьющегося стекла и скрежет, и негромкий хлопок, а потом в небо взвилось облако чёрного дыма.

В разинутый рот хлынул дождь из песка и травы.

Отрывисто кашляя, я подтянулся за край платформы. Упал и пополз вперёд, огибая вагон, перелезая через рельсы как контуженная сороконожка.

«Мини-Блитц» уже горел.

Основной удар пришёлся на кузов, с двух сторон объятый оранжевым пламенем. Остатки маскировочной сетки реяли по ветру в тучах дыма и пыли. Ветер волочил оторванный откуда-то лист железа. Кабину перекосило. Приставив ладонь козырьком, я разглядел вторую машину – её отнесло вправо и перевернуло, заклинив сигнализацию.

Из какофонии звуков донёсся душераздирающий вопль. Я перешёл на шаг и остановился, боясь подойти ближе. При всём желании я уже ничем не мог им помочь – пламя распространялось слишком быстро. По всей видимости, в кузове имелось горючее и боеприпасы.

Передняя дверца распахнулась. Наружу выпал Полли, а вслед за ним – и тот, кто его вытолкнул. Раненый и оглушённый Дитрих Трассе.

Он выглядел как человек, получивший кувалдой по черепу. Изувеченное тело рухнуло в грязь, но глаза – широко открытые – уставились на меня с выражением не боли, но предельного физического напряжения.

– Ты…

Изо рта капнула кровь.

Он давился сгустком, потом выплюнул его и взглянул на меня снизу вверх, всё с тем же выражением в прозрачно-серых глазах. Губы искривились, кажется, он силился улыбнуться. Потом собрался с силами и ясно выговорил, как говорят дети:

– Сдаюсь.

– Нет, – сказал я. – Не сдашься.

Я выстрелил ему в грудь. Не хотел портить лицо. Он откинулся и продолжал смотреть на небо, так же пристально и изумлённо, как прежде смотрел на меня. Я взял его за ноги, зацепил Полли и, надрываясь, поволок их обоих в сторону от огня.

Чёрт знает, зачем.

Мне казалось, что вокруг кварц и обломки слюды. Ветер звучит громко как колокол – бом-м, бом-м, колючая проволока, заграждения, взвизги шрапнели – и снова лес, огонь, облака. Я положил Полли в траву, а рядом примостил Трассе. Они были почти одного роста. Потом я сел и стал смотреть на костёр, из которого уже не доносилось ни звука. Только этот шорох скребущей бумаги и скворчание масла, лопающегося на сковородке.

А потом кто-то тихо произнёс рядом со мной:

– Эрих?

– Привет, – сказал я.

Нужно было подняться, и я поднялся. Карл терпеливо ждал, пока я встану на ноги. Он, должно быть, вылез из той самой машины, что звенела сигнализацией. Слава Богу, он её выключил.

– Брось пистолет, – приказал он.

Потом улыбнулся и сказал уже чуть человечнее:

– Откуда ты вообще достал эту дрянь? Слабая пружина, на каждый третий осечка. Изначально дерьмовая модель. Брось её, Эрих. Сейчас же.

В руке он держал «Хенкер», направленный мне прямо в живот.

– Ладно.

Пистолет полетел в траву. Я даже испытал облегчение. Судя по выражению лица Карла, я поступил правильно.

– Вот так. У тебя неплохой глазомер, но замедленная реакция. Стрельба из пистолета – не твой конёк. Ну ты и дел наворотил, дружище!

– Испортил тебе дела.

Он опять покачал головой. Худой и загорелый, в своём дорожном костюме, почти как кузнечик.

– Да уж. Здорово накуролесил, старый бродяга. Теперь будет сложно унять шум. Этим журналистам только дай повод, растрещат до пограничных столбов. Если бы я знал, чем обернется… Но я-то хотел как лучше. Понимаешь, Эрих? Как лучше.

– «Ультерих»?

– Брось, – он поморщился. – Не говори глупостей! Мы с тобой достаточно поиграли в индейцев. Я хочу жить хорошо, Эрих, я всю жизнь провёл в ожидании, нам говорили: «Завтра, завтра, завтра». Ну да, мне сделали предложение. Я не реваншист, ты знаешь, и никогда им не был. Это вопрос дела. Дела решаются в кабинетах, но их отголоски слышно на улице. Такие, как Трассе, никогда не переведутся.

– И ничего не меняется?

– Ничего.

– Ничего…

Мы опять стояли посреди пустынного плаца. Вокруг догорали иллюзии, и я знал, что Карл мне не врёт, а трезво и спокойно глядит в темноту. Мне всегда нравилась его уверенность.

– Потому ты и направил меня в «Эдем»?

– Никто другой мне бы не подошёл. Раз уж Йен заварил всю эту кашу с расследованиями, подозрениями, спецслужбами, этими вечными перетряхиваниями в старом чулке. Я оборудовал себе место под солнцем, Эрих. Разве я так уж много хотел? Дитрих переправил бы тебя в резервный лагерь, и ты тоже нашёл бы себе место под солнцем.

– Ты обо мне позаботился.

– Ещё нет.

В широко расставленных тёмных глазах я прочёл искреннее сожаление. Теперь его лицо было бледным, несмотря на загар, губы крепко сжаты. По крайней мере, он не говорил о гуманности.

– Сейчас?

– Да.

Дуло «Хенкера» едва заметно качнулось, подтверждая: «да». Я сглотнул и закрыл глаза. Я ожидал услышать щелчок, но звук оказался громче. Он прогремел в стороне от меня, и когда я открыл глаза, Карл уже падал, запрокидываясь назад. Вместо его носа зияла дыра.

Я развернулся и увидел Полли, держащего мой пистолет.

– Хайль, старичок!

Я не ответил.

Мне казалось, что я встретил Полли совсем недавно. Или бесконечно давно. Над овалом пустого лица ерошились короткие волосы, а кожа была влажной и белой. Одна нога лежала под странным углом и стремительно распухала. Он положил к себе на колени голову Дитриха Трассе и смотрел на меня прозрачным взглядом живого утопленника.

– Это был твой друг? – он кивнул в сторону лежащего Карла.

– Да.

– Дерьмовый друг.

– Не тебе судить.

– Он бы пристрелил тебя сразу. А я?

– А ты – говнюк.

Я надеялся, что Афрани не выглянет из вагона. В горящей машине что-то лязгнуло, чмокнуло, сноп воздуха подтолкнул меня вперёд. Кожа на спине начинала спекаться. Случайно пролетевшая искра грозила поджечь штаны.

– Хайль!

– Сам ты «хайль».

Он рассмеялся сквозь зубы, покачивая голову Трассе так осторожно, как будто тот крепко спал. Безмятежности его взгляда мог позавидовать даже ребёнок. Я не завидовал. Состояние шока рано или поздно заканчивается, и когда отрезвление набрасывается с учетверённой силой, боль просто разрывает тебя изнутри.

– Вы всё просрали. Слышишь, старичок? Ты и твои дерьмовые друзья-приятели. Вот человек, который бы мог всё спасти! Иногда нужно сжечь дом дотла, чтоб начать заново. Он обещал, что мы вернём всё, что вы потеряли. Мы вернём себе всё! Для этого нужна только воля. И сила духа. И никаких мудацких гостей!

– Так только кажется.

«Вальтер» нервически дёрнулся. Но мне было наплевать. Пора было заканчивать этот спор даже ценой новой дырки в пупке.

– Этот человек, – он говорил шёпотом, но я слышал этот шепот даже сквозь гул огня. – Это был сверхчеловек! Ты думаешь, всё уже кончилось? Думаешь, если ты убил его, всё уже кончилось? Думаешь, ты лучше нас знаешь, как жить?

– Ни черта я не знаю.

– Правда, – кивнул Полли. Его лицо горело как факел. Он улыбнулся, и я увидел мальчишку в сиротском приюте. Идиота, готового совершить новый и страшный идиотизм. Он вложил дуло в рот, вынул, крикнул: «Ультерих!», вложил опять, зажмурился и нажал на спуск.

Пистолет дал осечку.

Тогда он лёг обратно в траву и заплакал.

Я перенёс его на платформу и уложил в тени, перевязав ноги, как мог. Одна из старушек подложила ему под голову свёрнутый плащ. Она хлопотала над Полли, как над собственным сыном, пропавшим где-то под Йеммером.

Мне он тоже кого-то напоминал.

– Всё закончилось? – спросила Афрани.

– Может быть.

Грибовидное облако чёрного дыма оторвалось и медленно поплыло к верхушкам гор. В соснах шумел ветер. Минные поля по обеим сторонам от дороги колосились как пастбища. В принципе, земля здесь не так уж плоха. Если выковырять все эти кукушкины яйца и сделать рекультивацию, можно опять развести хозяйства и поставить теплицы.

Я отёр с лица пот – пепел и крошки угля. Под ногтем розовели ошметки чужой плоти.

«Мы вернём себе всё», – выкрикнул Полли. Именно так рассуждает щенячья юность. Глядя на альтенхайм, мрачно рассевшийся на платочках по насыпи, трудно поверить, что человечество не исчезнет. Однажды это случится быстро и просто. Стоит лишь истребить в себе человечность.

– А у вас дыра на штанах, – тихонечко проговорила Афрани.

В самом деле. Это навело меня на полезную мысль.

– Послушайте-ка, Афрани… – начал я очень хитро и, как мне показалось, продуманно.

Она повернула ко мне своё оживлённое личико.

– Вы вот тогда обмолвились про свою фамилию. Мол, мне её не произнести. На редкость сильное заявление. Спорим, что это не так?

– Хотите попробовать?

– Хочу. Назовите.

Она назвала.

– Э, – сказал я после паузы.

Первый слог здорово походил на последний, оставалось вспомнить, сколько вообще слогов. И половина букв звучала как-то иначе.

– Послушайте… хм… А вы не хотите обменять вот это всё на… ну, на что-то другое? На что-то более короткое и…

О чёрт. Чёрт!

– На другую фамилию, – очень серьёзно уточнила она. Однако я видел, что её глаза смеялись, и это придало мне сил.

– Ну, например… да.

– «Коллер»?

– Вообще-то меня зовут не Коллер, – признался я.

– А как?

Я назвал своё настоящее имя.

– Ох, – сказала она. – Это очень типично.

– Ладно. Забудьте.

В самом деле, идиотская мысль. На конкурсе идиотов меня бы объявили пожизненным номинантом и в конце-концов вручили утешительный приз «Тупое мазло». А фельдфебель Вугемюллер подарил бы от себя орденский знак и ленту «За боевые заслуги».

– С другой стороны, – сказала она. – Это звучит солидно и… рассудительно. Словно жена академика. Афрани Краузе. Фрау Краузе. Я никогда об этом не думала, Эрих. Но я обещаю, что я подумаю.

Мы смотрели на сверкающий лес и всё расплывалось перед глазами. Чёрное пятно на периферии зрения никуда не исчезло, но дальше зеленели поля, и дорога, делая крюк, уводила к жилым поселениям, звавшимся Амт-Нойвеге. Отставной путеец, Йозеф Мауэр торопливо прошёлся по насыпи. Он суетливо шарил в карманах халата, видимо, в надежде найти крошку хлеба или, может быть, спички, прокашлялся, а потом, сипя горлом, полез на смотровую площадку.

Спустя пять минут раздался его зычный крик:

– Едут! Слышите, Коллер? Еду-у-ут!

– Слышу.

Я поднёс к глазам армейский бинокль.

Он опять не ошибся. От подножия склона по восходящей кривой двигалась длинная кавалькада. Я насчитал две машины с проблесковыми маячками и пять белых фургонов, вслед за которыми полз жёлтый автобус, яркий, как лакированный жук. Вереницу замыкала машина, которую я сразу узнал. Это был черничный «Фольц» с перекрашенной левой дверцей, принадлежащий Йену. Мне даже показалось, что я различаю водителя. Его мятый костюм и небрежно отглаженный галстук с поперечной булавкой, которую обязательно носят разведчики.

Что же до меня, то я с лихвой наигрался в индейцев.

Полли застонал и перекатил голову. Мы посмотрели на него, и старушка поправила плащ, так, чтобы висок не ударился о железо. «Никаких мудацких гостей», – вспомнил я. И почувствовал, как к моему боку прижалось что-то мягкое, тёплое, шелковистое…

– Страна не резиновая, – шепнула Афрани.

– Конечно, – согласился я, обнимая её за плечи. – Но если сесть прямее и не толкаться, то каждому из нас найдётся место.

Фрайкор, Freikorps (нем.) – свободный корпус, добровольческий корпус. Патриотическое военное или полувоенное формирование.

Люстрация – (от лат. lustratio – очищение посредством жертвоприношения) – законодательные ограничения, вводимые после смены власти для ограничения прав сторонников прежней власти.

"яблоко"(путц), "бург" – карточные термины.

Тысячелетний розовый куст в Хильдесгайме – это не из Кинга) Это реальная достопримечательность, которая выжила при бомбардировке союзных войск в марте 1945. Эрих не в курсе, но в этом мире от города только роза и осталась.

мишлинг – полукровка, расовый термин времён Третьего рейха, обозначавший людей, имевших предков как арийского, так и еврейского происхождения.

"Приди ко мне в полночь, приди ко мне в час…" – здесь и далее – попурри из очень вольно переведённых народных немецких песен (Кроме "Колесницы" – это уже будет чисто райховское изобретение).

Рюбецаль – горный дух, повелитель гномов (цвергов). По одной из легенд, увлёкшись девушкой, даже преодолел свою неприязнь к людям и сам принял образ юноши.

ZWG – Zugwagen.

Hure – шлюха (грубое нем. ругательство)

"Я вырежу тебе марку" – не почтовую. Полли имеет в виду "абшлюсбалкен", пометки за сбитых врагов, которые рисовали летчики Люфтваффе. Только Эрих немного путает: именно асы Люфтваффе рисовали их не на фюзеляже, а на киле.

Achtung! – внимание, Stillgestanden! – смирно, Hinlegen! – лечь, Auf! – встать!

Zu Befehl – так точно, слушаюсь!

«ACHTUNG! GEFAHR! EINZUG VERBOTEN!» – "Внимание! Опасность! Въезд запрещен!"