В городе, как и в деревне, жизнь человека определяло движение солнца, в любое время года, изо дня в день указывавшего, когда пора работать, когда — спать и когда — развлекаться. Именно в зависимости от положения светила день делился на определенные части. Но солнце капризно, на небе его видно не всегда и оно часто игнорирует свою миссию: ночью его нет, в пасмурные дни его нет. Поэтому людям приходилось измерять время и определять час суток при помощи средств, способных заменять светило-диспетчер в его отсутствие. Делали они это со всей точностью, на какую были способны, однако все-таки в ту эпоху всевозможные расписания не навязывали людям столь строгие и жесткие рамки, как сегодня: час и минута еще не обрели столь деспотичной власти.

Так кто решал, например, для монахов в монастыре, что настала заутреня? И при помощи чего он делал такой вывод?

У него могли быть часы. Однако с тех далеких времен, когда Харун ар-Рашид подарил Карлу Великому один из таких механизмов, восхитивший европейцев, производство и использование их так и не стали обыденным делом. Хорошо известно, что у Филиппа Красивого имелись часы из чистого серебра, в которых только противовесы были заполнены свинцом, но непохоже, чтобы его дед, Людовик Святой, имел обыкновение пользоваться часами, потому что, даже удаляясь к себе в покои для благочестивых чтений, время занятий он измерял по длительности горения трехфутовой свечи.

В «Распорядке монастыря Сито» (Usages de l'Ordre de Cîteau), который датируется 1120 годом, также говорится, что ризничий обязан иметь часы, чтобы они звонили к заутрене. Но непохоже, чтобы часы были во всех монастырях. Монах, в обязанность которого входило отмечать и объявлять время, рассчитывал его по движению звезд. В пасмурную погоду ему приходилось прибегать к другим не очень точным средствам. Тогда он отсчитывал часы по числу произнесенных псалмов или прочитанных страниц, или по количеству воска либо масла, сгоревшего в свече или в лампе. Пользовался он и тем же приемом, который применял Людовик Святой; прием этот был очень распространенным — до такой степени, что существовал обычай делить ночь на свечи: три свечи означали целую ночь.

Когда этот распорядитель времени, столь произвольно повелевавший им, как это может делать только хозяин, принимал свое верное или неверное решение, звонили колокола, извещая верующих, а также монахов или клириков, что настал один из важных часов суток, а именно: заутреня (полночь), хвалитны (три часа), первый канонический час, или прима (шесть часов), третий час, или терция (девять часов), шестой час, или секста (полдень), девятый час, или нона (пятнадцать часов), вечерня (восемнадцать часов) или повечерие (двадцать один час).

Кроме того, в Париже о приходе дня официально оповещал жителей звук гайты[7] с высоты одной из башен Шатле, давая знать городским дозорным, что их служба кончилась и им можно сдавать посты. И начиналась городская жизнь, столь же ранняя, как и крики петухов, возвещавших восход солнца.

Хотелось бы проследить в подробностях и от начала до конца один день парижанина в году 1250-м: это была бы выразительная картина тогдашней жизни в миниатюре. Но очень быстро понимаешь, что такое желание неосуществимо. Кого следует взять, какой персонаж выбрать в качестве характерного? Разве городское население уже в то время не отличалось многообразием режимов дня, которое трудно описать? Конечно, какие-то правила и повседневные привычки, общие для всех жителей города, которые более или менее строго соблюдал каждый, существовали. Например, большинство людей ело трижды в день: первый прием пищи, завтрак, приходился часов на девять; второй, обед, — на полдень, третий, ужин, — на шесть вечера. Кроме того, почти все после обеда отдыхали, некоторые даже спали. Наконец, в канонические часы и в часы, установленные правилами, все должны были соответственно исполнять религиозный долг или обязанности сообразно своему положению. Но как войти в подробности жизни людей, занимавших разное положение?

Людовик Святой, особенно после возвращения из Святой земли, вел жизнь, методично упорядоченную и подчиненную принципам, от которых он никогда не отступал. Каждый день он начинал с того, что слушал канонические часы, реквием без песнопения и повседневную мессу с песнопением. Утром он заседал в совете, творил суд у ворот или под вязом, а также занимался разными другими делами. За обедом, происходившим у него обычно в большом зале дворца, он все так же следовал долгу: отличаясь большой воздержностью и умеренностью, никогда не выбирал блюд, а ел все, что ему подавали, всегда разбавлял вино водой в стеклянном бокале, протягивая его стоящему за спиной слуге, чтобы тот лил туда воду; однако одновременно он усердно пекся о бедных, которых числом более ста принимал в этом зале, часто нарезая для них самолично хлеб и мясо и не отпуская никого, не выдав несколько денье. К тому же прямо за столом, рядом с королем, всегда сидело три самых убогих старца — и за ужином, и за обедом.

Если после обеда к королю приходили менестрели, он слушал их сидя; потом вставал, и капелланы в его присутствии читали благодарственную молитву. Далее он отдыхал и спал. Однако если он принимал пищу в личных покоях, то порой садился у подножия своей кровати и беседовал с близкими. Если какой-нибудь доминиканец или кордельер предлагал королю прочесть книгу, которая ему нравилась, тот отвечал: «Нет, не читайте мне: после еды нет лучше книги, чем добрая беседа, когда каждый говорит, что хочет». Почти так же он вел себя за городом, где летом после обеда любил встречаться на лугу со своими рыцарями; там он охотно обсуждал моральные проблемы.

По окончании послеобеденного отдыха он служил службу за усопших с одним из своих капелланов, а потом слушал вечерню. Вечером он присутствовал на повечерии.

Прежде чем лечь спать, он заходил к своим детям, за воспитанием которых внимательно следил. Им он рассказывал о славных деяниях добрых королей и императоров, с отвращением повествовал о дурных делах, совершенных злыми богачами, учил их читать часослов.

Но вел ли кто-либо такой же образ жизни, как король?

Один ломбардский рыцарь, проведший большую часть жизни на Востоке, Филипп Новарский, около 1265 г. в нравственном очерке о человеческой судьбе эскизно изобразил, как по его представлениям должен проходить день достойного человека: на рассвете надо сотворить три крестных знамения во имя Троицы и произнести молитву; поразмыслить над тем, как собираешься использовать день, с твердым намерением провести его с пользой для себя и других; прослушать мессу и столь прочувствованно, как только можешь, сотворить покаянную молитву; обрести заслугу подаяния, хотя бы самого малого; привести в порядок свою одежду; выполнить наконец свою утреннюю программу добрых дел; по завершении этой задачи и по пришествии полудня сесть за стол, выпить, поесть и выделить час для послеобеденного отдыха; потом позволить себе какое-нибудь развлечение, а вечером посетить людей, «дабы видеть, слышать и знать».

Но была ли жизнь в Париже такой же, как в Иерусалиме? К тому же Филипп Новарский предупреждает: образ жизни, который подходит для светских людей, нельзя рекомендовать ни ремесленникам, ни сервам, ни кающимся, ни монахам.

Плотник по утрам шел на Гревскую площадь, обсуждал дела с нанимателями или товарищами, а потом принимался за работу. Он более или менее усердно трудился, делая перерывы сначала для завтрака, а потом для обеда и послеобеденного отдыха, и заканчивал работу к ужину, заглянув до этого несколько раз в таверну.

Но разве таким же был день у огородника из Аржантёя или пекаря из Гонесса, работавших на полях или месивших тесто и дважды в неделю ездивших в Париж, привозя туда в первом часу дня свои овощи и хлеб?

От замысла изобразить картину дня, которая бы подходила для всех, придется отказаться. Каждый житель Франции, каждый обитатель Парижа вел собственный образ жизни — прежде всего по той причине, что все они имели разное положение. Моралисты XII и XIII вв., любившие в своих «Библиях мира», «Описях мира» и «Зерцалах мира» делать общий обзор человечества, пытались классифицировать людей по категориям: они различали государей, рыцарство, духовенство и остальной народ — пеструю массу купцов, ремесленников, крестьян, людей всех профессий. Надо отметить, что в образе жизни разных людей этого сложного мира, будь то работа или развлечения, существовали глубокие и многочисленные различия.

Году в 1255-м монгольский хан Мункэ, беседуя с прибывшим к его двору миссионером, спросил его, кто на Западе величайший государь. «Император», — ответил тот. «Заблуждаетесь, — сказал хан. — Это король Франции»[8].

При всем величии их власти и блеске их великолепия все короли Франции, которых имел в виду азиатский монарх (ведь подразумевался как Людовик IX, так и многие его предшественники), как великими, так и великолепными были по-разному, и со сменой государя обычаи двора менялись. Права, которые признавались за королевской волей, давали королю свободу, которой он мог пользоваться сообразно внушениям советников или следуя собственным мыслям и чувствам. Характер короля мог наложить своеобразный отпечаток на все его поступки, и, если рассматривать вещи только с внешней стороны, обычный день короля бывал разным в зависимости от того, был ли это Филипп Август или Людовик IX, дед это был или внук, хоть тот и другой по-своему были великими государями.

Два этих правителя, столько сделавших для процветания своего королевства, остались в народной памяти как фигуры чрезвычайно разные. Политические методы, которыми они расширяли свои владения, совсем не похожи, и то же в определенной мере можно сказать о самих принципах их политики. Оба были людьми храбрыми, но энергичное поведение Филиппа Августа при Бувине, когда он отбивался мечом от наседавшей фламандской пехоты, а после того, как его стащили с коня пикой с крюком, поднялся на ноги и снова вскочил в седло, явно отличается от спокойной решимости Людовика IX, который, когда флот крестоносцев подошел к Дамьетте, первым прыгнул со своего корабля в море и, со щитом на шее и мечом в руке, вступил на вражий берег.

Что касается религиозности, то и она у обоих монархов отличалась как интенсивностью, так и формой проявления: глубокое благочестие Людовика Святого мало похоже на тревожность Филиппа Августа, смешанную с какой-то боязливой суеверностью, а еще в большей мере — со скептицизмом или едкой иронией. Излишне напоминать черты характера Людовика Святого, известные каждому и отражавшие те глубокие чувства, которыми был проникнут этот король: его набожность, любовь к бедным, горячее желание подавать милостыню, посещать больницы, закладывать богоугодные учреждения, покровительствовать монашеским орденам, братья которых имели репутацию ревнителей веры, его отвращение к богохульству, аскетизм, суровую дисциплину уклада жизни, постоянные проявления смирения, пристрастие к назидательным беседам. Совсем иным был облик Филиппа Августа. В глазах современников Филипп представал — и остался в памяти ближайшего потомства — государем вольнодумным, мало склонным дать себя поработить какой-либо установившейся доктрине. Возможно, память о его ссорах с папами и о той странной авантюре, какой был его брак с Ингеборгой, и породила эту легенду, воплотившуюся во множестве анекдотов, которые варьировались в зависимости от того, какой характер, обоснованно или нет, приписывали этому монарху. Но представление подданных о своем короле само по себе довольно интересно: большинство высказываний, приписывавшихся Филиппу, обнаруживает любопытное единство. Рассказывали, что, когда его медик запретил ему пить неразбавленное вино, он попросил разрешения хотя бы пить воду и вино по отдельности и, выпив сначала вина, после заявил: «Я больше не хочу пить»[9]. Когда один жонглер настойчиво просил у него денег, ссылаясь на свое родство с ним по Адаму, король подал тому простой грош, сказав: «Ровно столько тебе причиталось бы, если бы я поделил свое имущество на всех своих кузенов той же степени родства»[10], а когда другой жонглер хвалился своим дядей по матери — знатным сеньором, умалчивая об отце, он заметил: «Действительно, мулу приятнее говорить о матери, нежели об отце»[11]. Все это не более чем остроты, говорящие разве что об определенной репутации короля, возможно — оправданной, если он действительно любил вино (Анри д'Андели наделяет его ролью арбитра в споре между французскими винами[12]) и если, как подтверждают некоторые свидетельства, охотно принимал при дворе жонглеров. Далее, следует обратить внимание на такой рассказ: когда его однажды попросили избрать каноника, он сделал смотр кандидатам и вручил пастырский посох самому худому, присовокупив: «Возьми эту палку — станешь таким же жирным, как и остальные»[13], намекнув тем самым на выгоды от этой должности и придав мало значения достоинствам соискателей. Рассказывали также, что как-то он проходил мимо церкви, и ему сказали, что в ней недавно совершилось великое чудо, предлагая зайти в нее, на что он ответил: «Я поверю в это и не заходя туда»[14]. Это можно толковать и как остроту неверующего, и как проявление веры. Иронию можно усмотреть и в замечании, которое он отпустил на корабле, идущем в Святую землю, когда однажды ночью разразилась гроза: «Вот и полночь, так что мы спасены — в этот час встанут и начнут молиться за нас все монахи Франции, а за ними все миряне; скоро начнутся мессы в монастырях, а потом в приходских церквах»[15]. Его сердце не наполняла вера в людей, и ему приписывают такое трезвое соображение, высказанное на смертном одре: «При дворе у меня было невесть сколько рыцарей, повиновавшихся мне по малейшему знаку; нашел бы я сегодня хоть одного, кто бы осмелился пойти и приготовить мне квартиру?»

Но какими бы разными людьми ни были эти монархи сами по себе, установленный порядок навязывал всем им довольно строгие внешние формы, в определенной мере порабощая их. Особу короля окружало множество людей, чьи функции составляли часть системы, постепенно сформировавшейся в течение долгого времени, которую изменить в одночасье было бы сложно… Ведомство королевского дворца, куда входило шесть служб: хлебодаров, виночерпиев, кухарей, фруктовщиков, конюших и камергеров под руководством чиновников, каждый из которых не только ведал придворным персоналом, но и руководил некоторыми городскими цехами. Королевская курия, которая собиралась на обычные заседания или на чрезвычайные ассамблеи, где присутствовали прелаты, высшие сановники короны и некоторые придворные — служащие дворца, клирики или миряне; отделения этой курии — центральной королевской администрации и высшего правительственного совета, — из которых то, что именовалось парламентом, занималось судопроизводством, а то, что носило название счетной палаты — надзирало за финансами; канцелярия, где клирики и нотарии короля по полученным сверху «командам» составляли и рассылали документы, спущенные из ведомства дворца или из курии[16]. Весь этот механизм, уже очень сложный, который для своих нужд приводил в движение целую массу сеньоров и прелатов, рыцарей и клириков, секретарей и гонцов, капелланов и письмоводителей, предписывал их жизни ритм и черты, на которые личность короля повлиять почти не могла и которые до определенной степени определяли поведение самого короля.

Бесспорно, королевское величие было фактом, признанным всеми, и народ воздавал почести королю с уважением и радостью. Монарха легко можно было узреть по торжественным дням, и при виде короля (которому хотя и могли перемывать косточки, однако беззлобно) подданные спешили выразить свой восторг. Возвращение из Бувина стало огромным праздником, и Ригор[17] оставил его описание, довольно любопытное при всем многословии и педантичной выспренности. Вдоль дороги, по которой возвращался победоносный Филипп Август, толпились, прервав работу, крестьяне и жнецы (дело было в пору жатвы), держа на плечах свои косы, мотыги и вилы. Среди них были также старухи и дети. Все они жаждали увидеть побежденного, графа Феррана, которого несли на носилках, и в свое удовольствие посмеяться над ним. В городах дома были задрапированы дорогими тканями и коврами, убраны зелеными ветками и украшены цветами; в церквах и на площадях слышалась музыка, народ танцевал. В Париже навстречу королю вышли духовенство и бюргеры, возглавляла процессию толпа школяров, распевавшая гимны и духовные песни; семь дней и семь ночей продолжалось бурное веселье, по ночам — при свете факелов, и повсюду, особенно на Университетской стороне, шли нескончаемые празднества, не прекращались песни и танцы.

Сорок лет спустя, в 1254 г., из крестового похода возвращался Людовик IX, и праздник по этому поводу был не менее великим. Король, высадившись в Йере, в субботу 5 сентября прибыл в Венсенн. На следующий день он направился в Сен-Дени, помолился и сделал приношения. В понедельник, 7 сентября, он вступил в Париж вместе с женой и тремя детьми. Его торжественно встретили процессия духовенства и все население, одетое в лучшие наряды. Всю ночь жгли большие костры, и танцы и прочие увеселения прекратились только потому, что король, удрученный причиненными народу убытками и страданиями[18], положил конец празднествам, вернувшись в Венсенн[19].

Король вполне мог пользоваться правами и привилегиями, тяжело обходившимися народу: так, он мог, сославшись на свое право постоя, во время своих многочисленных переездов со всей свитой останавливаться в домах подданных за их счет; после сбора винограда он мог воспользоваться правом банвина и заставить торговцев продавать плоды его виноградника в первую очередь и по его цене; мог он прибегнуть также к своему призовому праву и обеспечить себе приобретение провизии на рынках раньше, чем она поступит в продажу, — король есть король, короля уважали, и власть его была прочной.

Может быть, именно у рыцарей жизнь была наименее «повседневной»; это объясняется тем, что занятие людей этого сословия больше зависело от воли внешних обстоятельств, и тем, что их «рабочее время» чередовалось с периодами передышки.

Согласно общим представлениям той эпохи, рыцари были призваны на землю для выполнения миссии, о которой им торжественно объявляли в день, когда (чаще всего на пятнадцатом году жизни) они получали оружие. Посвящение в рыцари (как называли эту церемонию) было разновидностью таинства, посредством которого к знаку крещения, делавшего человека христианином, добавлялся еще один знак, посвящавший его службе Богу и божественному правосудию.

Юный «башелье»[21] в ожидании часа, когда получит меч, обучался и воспитывался сообразно будущему предназначению. С момента окончательного формирования класса, к которому он принадлежал, прошло время: люди многое узнали, пробудился интерес к литературе — надо было хотя бы уметь читать и писать. Наставника ребенок находил в отцовском доме либо каждый день, захватив стило и восковые таблички, ходил в соседнюю школу[22], где преподавали клирики из церкви или монахи из монастыря; иногда его отправляли в пансион, который какой-нибудь учитель содержал за свой счет. Во время обучения он поверхностно знакомился с латынью, усваивал элементы грамматики, слушал стихи древнеримских поэтов, учил наизусть отрывки из их произведений, упражнялся в подражании им. Его обучали также искусству составления писем в зависимости от того, кому они адресовывались и о чем в них шла речь; в частности, предлагался тщательно продуманный образец, как написать отцу, если тебе нужны деньги, и напомнить ему, что превосходный наставник, преисполненный рвения и талантов, заботам которого доверили своего отпрыска, еще не получил всю сумму гонорара[23].

Но школа — это еще не все. По окончании школьных занятий будущий рыцарь учился собственно профессии: верховой езде, владению копьем и мечом. Фехтование становилось для него и делом, и досугом[24]; он долго упражнялся в приемах пешего боя под руководством учителя фехтования и искусстве управления конем, пытаясь, сидя в седле, на всем скаку попасть острием копья в кинтену[25].

А поскольку доброму рыцарю следовало быть и изящным кавалером, здесь не пренебрегали и соединением приятного с полезным: молодого человека приобщали к музыке и искусству сочинения куртуазных песен — так, еще в 1165 г. Конон Бетюнский в замке отца брал уроки у своего родича Юона д'Уази[26].

Когда дело доходило до посвящения, не жалели никаких средств, чтобы придать этой церемонии должное значение и оставить о ней долгую память. Проводили ее обычно на Троицу, чтобы в сиянии летних дней и в годовщину сошествия Святого Духа на апостолов она приобрела религиозный и мистический характер. И хотя за ней следовали мирские развлечения, хотя ее сопровождали празднества и пиры — молодой рыцарь все-таки никогда не забывал, что готовился он к ней сосредоточенно и в размышлении. Накануне в бане очищали его тело; его укладывали на совсем новые простыни незапятнанного ложа; утром его облекали в платье из тонкого белого льна или шелка, символизировавшее чистоту; поверх этого надевали другое платье, алого цвета, то есть цвета крови, которую следовало пролить в защиту церкви; его облачали в коричневые штаны, напоминавшие ему, что человек должен возвратиться в землю; его опоясывали белым поясом, означавшим «девственность чресл». После этого он выслушивал торжественную мессу. Наконец ему пристегивали золотые шпоры — атрибут рыцаря, средство управления конем, но в то же время напоминание, что он сам должен столь же проворно повиноваться велениям Бога, как его конь — удару шпор, и вручали меч, крестовина которого должна была уберечь его от посягательств лукавого, а клинок с двумя лезвиями символизировал прямоту и верность при защите слабого от сильного и бедного от богатого[27].

Теперь перед новопосвященным рыцарем наконец открывалась новая жизнь. Но как он будет выполнять свою миссию? Какие поводы представятся ему для выполнения обета верного служения? Жизнь не каждый день дает возможность регулярно и постоянно выполнять высшее предназначение. Не каждый день надо являться на призыв сюзерена, карать злодеев, отстаивать справедливость. Есть еще свободное время, досуг, праздность. И они составляют немалую опасность.

Поэтому моралисты резко критиковали тех, кто забывал о долге. В XII в. Этьен Фужер[28] упрекал рыцарей, что они думают лишь о танцах, развлечениях, поединках и турнирах, то есть хотят только «baller, demener bachelerie, bobancier, behourder et tournoyer» («развлекаться, являть свою удаль, кутить, участвовать в бу-гурдах да турнирах»). Можно ли считать, что эти люди, которые только и делают, что охотятся, рыщут по лесу, гикают и трубят в рога в погоне за зверем, верны своим обязательствам? Они дали клятву защищать слабого — а теперь виллан-земледелец может рассчитывать лишь на благоразумный эгоизм и скупость сеньора, остановить которого может только один мотив: «Содрав шкуру, уже не обстрижешь». Они должны извлекать меч только для того, чтобы восстанавливать справедливость, — а теперь, влекомые алчностью, ввязываются в войны, которые приносят бедствия простым людям, и без того безжалостно угнетаемым господскими бальи, эти войны приносят новые бедствия. Они посвятили свою руку служению христианской вере, — а когда их призывают в крестовый поход, они остаются глухи к этому зову, цинично придавая значение лишь собственным выгодам[29]. Они говорят себе[30]: «Если я поеду в заморскую землю, кто будет охранять моих детей — мои собаки, что ли? Мне что, ради призрачных целей расстаться с хорошими доходами, которые я получаю со своей земли? и зачем мне истязать себя, творя добро, если столько прелатов и клириков, спокойно пользуясь своими пребендами, имея возможность во всякое время хорошо пить и хорошо есть, тем не менее обеспечивают себе царство небесное? с соседями я живу в мире; если султан Египта придет сюда, ему не поздоровится, но сам я к нему не пойду. Моя земля хороша; мне более по душе свежие родники, чем высохшие русла пустынных рек, и я довольно насмотрелся, в каком плачевном виде люди возвращаются оттуда».

Несомненно, сатирик, приписывавший в 1268 г. рыцарям, не слишком рвущимся в далекие походы, эти слова, не относил свои упреки ко всему французскому рыцарству. Однако примечательно, что настроения, которые он в такой форме критиковал, были распространенными.

Для того чтобы заполнить жизнь рыцаря, недостаточно было дел, связанных с выполнением воинского и судебного долга; вот почему в его жизнь входили всевозможные выдумки, порожденные потребностью в развлечении, пристрастием к пышности, к трате денег, к роскоши и удовольствиям.

Любопытно, что общественное мнение в целом было снисходительно к этой любви рыцарей к мирским благам и рассматривало ее почти как одну из обязанностей вельмож, обусловленную их положением. Об упадке нравов знати часто писали в XII и XIII вв.; в чем же упрекали знать? в том, что она не так добродетельна, не так смела, не так любит приключения и славные подвиги, как знать былых времен; но еще и в том, что она не следует примеру щедрых государей, Артаксерксов, Александров, Артуров, раздававших свои богатства и расточавших их на праздники и увеселения[31]. На самом деле те, кто оплакивал охлаждение сеньоров к пышности, были не лишены корыстных интересов. Апологетами роскоши, естественно, становились люди, которым она была выгодна, — прежде всего менестрели, и не приходится удивляться, что многочисленный хор поэтов и жонглеров славил тех князей и рыцарей, которые были наибольшими любителями развлечений.

Охота, турниры — вот основные занятия сеньора, когда ему не надо участвовать в войне и когда он не творит собственный суд.

Охота[32] — это не просто спортивные состязания, повод размяться, игра на ловкость: это полезное дело. Это дело нужное. Мясо, которым питались в замках, было обычно мясом не домашнего скота, а дичи — крупной, мелкой или пернатой. Ее добыча составляла задачу господ: ведь бюргерам и крестьянам не полагалось охотиться, а браконьерство жестоко каралось. Поэтому составной частью воспитания любого молодого дворянина было обучение искусству обращаться с соколом, управлять собачьими сворами, преследовать добычу на равнине и в лесу, спускать ловчую птицу на куропатку, утку или цаплю, а также травить косулю, оленя или кабана; один из излюбленных сюжетных ходов в романах тех времен — неизвестный юноша обнаруживает свое благородное происхождение не чем иным, как умением разделать тушу убитого животного.

Охота с птицей была охотой элегантной, в которой иногда принимали участие дамы; и на миниатюрах, и в текстах авторы охотно изображали красивых всадников на породистых лошадях, в праздничной одежде, скачущих галопом с ястребами на перчатках. Охота на хищного или красного[33] зверя была делом несколько более грубым и требовала использования более сложного снаряжения. Хорошее описание сцен охоты, автор которого не пренебрегает деталями и описывает всю «среду», где происходит действие, можно найти в одной из «ветвей» «Романа о Лисе»[34]. Они фантастичны постольку, поскольку в них участвует выдуманный персонаж Лис, но колорит их передан достаточно верно.

Добрый рыцарь едет охотиться в лес. Слуги выгоняют лису — это Лис. Ловчий, руководящий охотой, тотчас кричит собакам: «Ату! Ату!» Лис не дожидается их: он бежит к замку и вбегает в него по подъемному мосту. «Он у нас в руках!» — восклицает рыцарь. И пускает коня в галоп. Рыцарь сам въезжает в замок; сенешаль держит ему стремя; он спешивается. Слуги принимаются повсюду шарить — в кухнях, в конюшнях, в комнатах; ищут лису под столами, под скамейками, под ларями и не находят. «Я отступаюсь, — говорит рыцарь, — но я уверен, что он вбежал сюда». Тем не менее его люди продолжают обследовать все углы и закоулки, переворачивая все жилище, но напрасно, и после целого дня бесполезных усилий, когда темнеет, они наконец приходят к господину, признавая свою неудачу. «Это животное, — говорит рыцарь, — послано, видать, нам в наказание! Он украл у нас всех каплунов; я уже думал, что поймал его, но он ускользнул. Однако клянусь святым Дионисием Французским, которому я посвятил себя, завтра я снова возьмусь за дело; мы поедем искать его в лес, и его шкура послужит мне шубой, когда ее добавят к нескольким шкурам, которые у меня уже есть. Пока что зажгите свечи, и будем ужинать. Принесите воды, чтобы вымыть руки!»

Начинается ужин; рядом с сеньором садится его супруга, исподтишка посмеиваясь над тем, как ловко Лис одурачил его охотников. Подают оленьи почки, шпигованное мясо оленя и кабана, сотрапезники пьют анжуйские, пуатевинские и ларошельские вина. По окончании ужина слуги убирают со стола. Дама встает и советует супругу: «Ступайте спать, сеньор, этот лис заставил вас охотиться целый день, и вы утомлены». — «Да, идем спать». И рыцарь направляется в свой покой, весь обшитый панелями, где резец художника изобразил всех животных, зверей и птиц, которых можно видеть на полях и в лесах. Он ложится и, не будучи стесненным в средствах, оставляет на всю ночь две зажженных восковых свечи, освещающие его комнату.

Утром, когда он поднимается и надевает штаны, его приходит приветствовать главный ловчий. Рыцарь спускается в большой зал, где все встают и говорят ему: «Здравствуйте, добрый сеньор!» Он отвечает: «Седлайте моего коня, я еду охотиться на лиса». К крыльцу ему подводят коня, ловчий готовит к выходу борзых. Кавалькада охотников выезжает через большие ворота, и вот поднимают Лиса, притаившегося под яблоней. Лис еще раз уходит и стрелой влетает через открытые ворота в замок. Все охотники бросаются за ним, и опять весь дом становится вверх дном в такой сумятице, какой не бывает и на Санлисской ярмарке, когда ведут вешать вора. Напрасный труд: Лис не обнаружен. «Оставим это дело, — говорит рыцарь, — я не хочу, как вчера, пропустить обед. Стелите скатерть».

В замке обедают. И как раз в это время приезжают двое оруженосцев, у каждого из которых к задней луке седла привязано по большому куску дичи; они спешиваются и входят в зал. «Сеньор, — говорят они, — да благословит Господь вашу компанию!» и рыцарь отвечает: «Друзья, храни вас Бог и добро пожаловать! Мойте руки и садитесь с нами обедать». — «Узнайте сначала, сеньор, зачем мы приехали. Вам передают привет ваши отец и братья и просят сообщить, что будут завтра здесь». Услышав эту добрую весть, рыцарь встает и обнимает их. Два мальчика подают гостям полотенце и два серебряных таза, в один из которых налита чистая вода, а во второй сливают использованную. Потом оба слуги забирают дичь, которую привезли два оруженосца; они помещают ее в кладовую, ставят коней в стойло с сеном и овсом и подают обед.

После обеда рыцарь принимает решение, что надо ехать на охоту и добыть дичи, чтобы было чем кормить завтрашних гостей. Ловчий велит связывать борзых своркой, рыцарь садится в седло и направляется в лес. Вскоре слуги поднимают оленя с четырьмя рогами, который тут же обращается в бегство. За животным по пятам бросаются собаки, а за ними пускают коней в галоп охотники. Одному лучнику удается попасть оленю стрелой в бок; тот падает, собаки набрасываются на него, и ловчий поручает двум оруженосцам разделать тушу и собирает собак.

Рыцарь палкой бьет по кустам, а ловчий обследует каждое дерево, трубя в рог. Выскакивает кабан и бежит прочь; одна из борзых, быстро догнав его, хватает его за ухо, но разъяренный зверь вспарывает ей брюхо ударом клыков и с силой швыряет ее о дуб. Другие собаки и скачущие галопом охотники преследуют вепря, а тот выбегает из леса, оказывается на равнине и достигает берега реки, куда бросается в поисках спасения. Еще одна борзая прыгает ему на холку и вцепляется в шею, но он быстро сбрасывает ее, топчет ногами и топит. Остальные собаки кидаются в воду, плывут вслед за животным, за ними — всадники, вооруженные копьями. Кабан доплывает до другого берега, и преследование его на местности продолжается. Одна собака хватает его за ляжку, но он отшвыривает ее, вновь достигает воды, пересекает реку, бросается в лес и вспарывает брюхо еще одной собаке, размозжив ее после этого о бук. Вот уже четыре собаки из четырнадцати убиты. Но наконец рыцарь, спрыгнув с коня, встает на тропе, по которой бежит зверь; он упирается в дуб, и животное, ослепшее от усталости и ярости, налетает на его рогатину — та входит кабану в холку, а древко от мощного удара ломается в щепы.

Теперь кое-что перепадет и собакам. Ловчий разрезает тушу и отдает им легкие и потроха, а те, усталые и изголодавшиеся, с жадностью все это пожирают. Потом кабана взваливают на вьючную лошадь и возвращаются в замок. Разводят огонь, чтобы опалить щетину, а потом преподносят тушу сеньору. Накрывают стол. Моют руки. Обедают. Потом сотрапезники поднимаются на башню и направляются к окнам, где садятся, чтобы полюбоваться окружающей местностью, виноградниками, лугами и прекрасными возделанными полями, и как раз в этот момент на дороге появляются четыре молодых человека, ведущие ищеек, борзых и браше[35], а за ними — две повозки, груженные съестными припасами, которыми правят два оруженосца и карлик, при них десятка полтора лошадей. Это долгожданные гости выслали вперед команду для псовой охоты. На следующий день, прослушав мессу, рыцарь садится на коня и выезжает навстречу отцу и двум своим братьям. Он встречает их едущими в окружении свиты, а впереди них движутся четверо слуг, держа на поводках собак. И когда после радостных приветствий при встрече они все вместе едут к замку, на пути им вновь попадается Лис. Поймать его им не удается: спускают собак, но Лис бросается бежать и опять исчезает в замке.

Гости следуют за ним. В большом зале они находят карлика, безобразного карлика, для смеха увенчанного венком из укропа; приветствовать их выходит супруга сеньора. Все садятся за стол; им подают мясо кабана с перцем, шпигованную оленину, паштет из каплунов, и все эти кушанья можно запивать осерским и орлеанским вином. А вот в зал вбегают два браше, яростно лая; их взгляд направлен на потолочные балки. Рыцарь смотрит туда же и рядом со знакомыми ему девятью лисьими шкурами, подвешенными там, видит десятую. Приглядевшись, он обнаруживает, что десятая шкура принадлежит живому лису, притаившемуся рядом со шкурами, содранными с собратьев. Зовут ловчего, и тот протягивает руку, чтобы схватить зверя; Лис подскакивает и снова исчезает.

Охотиться и есть, есть и охотиться, хорошо спать, при случае принять несколько гостей — вот основные занятия рыцарей определенного общественного круга. Если кого-то заинтересует, как такой образ жизни оценивали те, кто к подобным удовольствиям относился плохо, то удовлетворить наше любопытство может один романист XIII в., описавший в одном из своих романов двор некоего императора[36] (фигуры вымышленной, но похожей на знатных вельмож того времени) и выведший на сцену, среди прочих персонажей, любителей охоты. Он рассказывает, как эти грубые молодцы выезжают поутру, после того как лучники будят их звуками рога и криками: «Вставайте, сеньоры! Пора в лес!» Романист описывает и их возвращение: погонявшись за оленем, зайцем и лисой вслед за своими собаками, они возвращаются до смерти усталыми, голодными, с всклокоченными волосами, в изорванных плащах, а их сапоги из жесткой кожи до колена вымазаны в крови. Однако у этих буйных удальцов остается достаточно сил, чтобы громогласно рассказывать о своих дневных подвигах и приключениях, при этом привирая, что вызывает улыбку у слушателей.

А когда после девятого часа (то есть трех часов дня) наступает время ужина и на стол подают кушанья, они садятся особняком, держась в сторонке от разборчивых; им нужна пища более плотная, чем другим, и они поглощают у себя в уголке без разбору быка с чесноком и кислым вином, жирных гусят, хлебный и молочный суп — не считая своей дичи.

Однако тот же поэт, который высмеивает охотников и издевается над ними, славит тех рыцарей, что любят турниры. Турнир также дает для их крепких тел, хорошо упитанных и налитых силой, сопряженное с насилием развлечение, в котором многие находят и выгоду. То, что рассудительные люди думали об этих состязаниях, которые поначалу были полезны как тренировка для сражений в настоящей войне, а потом стали источником зол, не имевшим оправданий, один доминиканский проповедник середины XIII в. передает в таких словах[37]: «У турниров есть свойства совершенно предосудительные, свойства, которые можно терпеть, свойства, которые должно одобрять. К предосудительным свойствам следует причислить бессмысленную расточительность, проявляемую рыцарями при подготовке к турнирам: они разоряют враз и себя, и своих детей, и свой дом ради пустой славы и ради того, чтобы их провозгласили храбрецами и героями. Не говорю уж о тех, кто пользуется случаем выместить личную злобу и нарушает установленные правила боя, кто поднимает противников на смех, кто стремится блеснуть в глазах безумных женщин, которые присутствуют на этих сборищах, являющих собой картину столь же мало поучительную, как представления в языческих цирках. Еще можно допустить, чтобы рыцари вели меж собой благоразумную борьбу, имеющую единственной целью подготовку к войне. Но заслуга (то, что достойно похвалы) состоит в том, чтобы взаимно ободрять друг друга, как это практикуется, делать во имя Бога то, что долго делалось ради мирской суеты, то есть проявлять свою доблесть в борьбе с неверными или совершении иных великих подвигов».

Тем не менее корыстные льстецы считали нужным хвалить лишь роскошь и расточительность самых отчаянных турнирных бойцов. Тот же поэт[38], который только что высмеивал охотников, делает своим героем неимущего рыцаря. Этот рыцарь, едва получив деньги, сорит ими, тратит все средства на роскошное оружие, а на турнире мечтает лишь о том, чтобы ослепить всех пышностью выезда, жизнью на широкую ногу в своей гостинице, могучими ударами, которые он нанесет в поединках, а взяв богатый выкуп за поверженных противников, — расточительностью по отношению к свите. О, турниры — великое дело! Даже бедные вавассоры[39], едва способные приобрести оружие и доспехи, мечтают о возможности принять в них участие. Те, кто к ним готовится, должны позаботиться о своей экипировке и экипировке свиты: они заблаговременно, сразу после объявления о предстоящем турнире и рассылки приглашений, заказывают у поставщиков оружия, живущих в прославленных и порой далеких городах, копья со щитками, гербовые щиты, доспехи для всадников и коней. Потом в городе, где назначена эта встреча, они резервируют самые престижные особняки. На щипце крыши дома, где остановился рыцарь, вывешивается его щит. Повсюду звучит музыка; по вечерам в освещенных домах, из окон которых льются целые потоки света, царит нескончаемое веселье, танцы и песни. После расселения начинаются торжественные выезды конных отрядов: всадники в роскошных облачениях, среди развернутых знамен, шелеста шелковых тканей и богатства меховых уборов, направляются обозревать будущее поле боя. Приходит день, и из сундуков с оружием, снятых с вьючных животных, вынимают кольчуги, кольчужные чулки, ремни и все необходимое для нарядной экипировки бойца. Во время боя зрители восхищаются толчеей на ристалище, мощными сшибками, красивыми ударами; слышны крики герольдов, объявляющих имена противников и ободряющих их; а сверху со своих трибун на эти подвиги смотрят дамы, завороженные зрелищем, — они, даже не желая этого, самим своим присутствием разжигают пыл вооруженных соперников. Если кому-то в такой схватке сильно достанется и он надолго выйдет из строя — удивляться не приходится. Но кто не готов начать все заново, едва придет в себя? И, надо думать, пристрастие к этой жестокой и блестящей игре многим представлялось опасным увлечением, коль скоро в 1261 г. король Франции, из раскаяния и от угрызений совести в тяжелое время[40], запретил турниры на два года.

Если стремиться к последовательности, следовало бы запретить не только это, но еще многие развлечения, пусть не столь шумные и не столь публичные, о которых речь пойдет в других местах.

Существовало столько видов духовных лиц, в иерархии белого духовенства насчитывалось столько степеней и должностей, а монахи делились на такое количество орденов, миссии которых были весьма различны, притом вступление в ряды прелатов, аббатов, священников и монахов определялось столь разнообразными правилами, что для того чтобы дать полную картину церковной жизни, даже за столь короткий период, потребовалось бы написать историю целого мира. От попытки описать ее на нескольких страницах придется отказаться: это значило бы изначально пойти на изложение неполных (зло меньшее) и неверных (зло большее) сведений. Тот, кому интересно, может пролистать многочисленные и объемные подборки текстов, где собрана разрозненная, хоть и интересная сама по себе информация, однако пусть будет осторожен и не принимает любое свидетельство за бесспорную истину.

В 1197 г. папа Целестин III наложил на королевство Францию интердикт, в 1200 г. папа Иннокентий III возобновил его[41]. Сохранился текст этого приговора. Достаточно прочесть его и отметить все церковные акты, отправление которых он приостанавливал, чтобы получить представление о том, что являлось в глазах верующих основными функциями церкви: всегда открытый доступ в церковь, где постоянно поддерживают горение лампад, повседневные и праздничные службы, месса и проповедь, чтение канонических часов, крещение детей, очищение матерей после родов, соборование больных, благословение паломников, исповедание кающихся, причащение, раздача святой воды.

Но перечисления штатных функций клириков недостаточно, чтобы показать, если можно так выразиться, духовенство в действии. На картинах, набросанных моралистами того времени, мы увидим другие краски. Беда в том, что закон жанра, в котором работали эти авторы, предписывал систематическую критику всех сословий и взгляд на вещи с одной стороны — естественно, с худшей. Впрочем, осознав, что критичность здесь введена в принцип, при знакомстве с каждым автором надо еще разобраться, что по сути лежит в основе его суровости: расхожее мнение, литературная традиция, личное озлобление, предубежденность или какое-то пристрастие. Знакомиться с такими текстами нужно, но при этом следует понимать, что в них по разным причинам могут быть и умолчания, и перегибы.

Что говорят о белом духовенстве?

Один автор второй половины XII в.[42], писавший около 1175 г., резко отзывается о неотесанности клириков, об их застольных излишествах, об их прелюбодеяниях, о том, как они используют на содержание своих любовниц и детей «наследие Христа» и плату за мессы, которую взимают, а месс при этом не служат. Он бранит и корыстную снисходительность архидьяконов и деканов, которые за несколько добрых трапез или за монету в пять су, сунутую в руку, прощают священника, обвиненного в сожительстве, цинично заявляя, что он по крайней мере не содомит, раз у него есть женщина. Он не менее строг, хоть напрямую этого не выражает, к епископам, напоминая об их обязанностях — казалось бы, само собой разумеющихся: творить суд бесплатно, проповедовать без фиглярства, рассчитанного на то, чтобы насмешить «глупый люд», раздавать милостыню во времена больших бедствий, неурожая или войны, никого не бить, не покровительствовать своим родичам в слишком вызывающей форме.

Но этот автор, сам будучи епископом и, стало быть, зная предмет, о котором судит, окормлял Реннскую епархию — местность, о которой, не желая никого обидеть, можно сказать, что особо изысканной культурой она не отличалась; сам же он, судя по его книге, похоже, питал пристрастие к грубой образности и едким выражениям, поставив их на службу своему резкому и язвительному нраву и тем самым усугубляя эти качества.

Другой автор полтора века спустя высказывался о белом духовенстве с еще большей строгостью[43]. Он не колеблясь говорит, что прелаты и в самые трудные времена бесстыдно претендуют на право иметь хороший стол и даже не думают скрывать, в какой роскоши живут, что деканы и получающие пребенду каноники, богато одетые, более не думают о раздаче подаяния, что кюре и капелланы — которых набирают, потому что их не хватает, где попало, даже среди невежд — слишком часто не умеют себя вести, за деньги служат мессу за мессой, а потом идут пьянствовать в таверну; а уж об их нравах и о том, что к себе в дом они вместо слуг берут женщин, и говорить нечего.

Но автор — аббат, честный аббат. Он, желая направить церковь на добрый путь, склонен оплакивать зло, которое желал бы исправить, и, возможно, отчасти забывает о том добре, которое творят, не говоря о нем.

А что сказано о монахах?

От одного писателя начала XIII в.[44] мы узнаем, что на монашеские ордены уже тогда было много нареканий. «Черных», то есть клюнийских, монахов, к которым принадлежал сам автор, упрекали, по его словам, в злоупотреблениях их верховных аббатов. Монахов «белых», то есть бенедиктинцев Сито, среди которых он находился поначалу, порицали за черствость, даже в отношениях друг с другом, и за ненасытную алчность, источник прискорбных эксцессов: это настоящие ярмарочные торговцы, которые запружают дороги своими повозками, не колеблясь превращают церковь в амбар и загоняют свиней на кладбище, беспощадно облагают поборами и податями людей, живущих на их землях, избавляются от бедных, отсылая их зарабатывать себе на жизнь в другие места, — впрочем, и сами они несчастны, когда они простые «келейники», делающие всю работу и пьющие в трапезной лишь мутное вино, в то время как аббаты, келари и надзиратели на хозяйствах едят до отвала. Монахов Граммона тоже обвиняют в корыстолюбии: ведь эти монахи, чьи церкви, впрочем, содержатся хорошо, разводят скот; разбогатев, они приобретают спесивый вид, несовместимый с истинной религиозностью; чтобы сильнее отдалиться от народа той страны, где стоит их монастырь, они придумали селить в свои обители во Франции и Бургундии гасконских и испанских братьев, тогда как французов и бургундцев отправляют в другие места, и потому эти монахи никогда не говорят на языке местного населения; они безмятежно ведут роскошную жизнь, едят «густые соусы» и «перченое горячее» (рагу с перцем) и усердно холят свои красивые бороды: перед сном они их моют, причесывают и укладывают, на глазах у всех любовно гладят и ласкают. Госпитальеров Сент-Антуана упрекают в том, что они живут за счет больных — они повсюду рыщут в поисках недужных, но используют также поддельных больных, которым изображают на коже красноту и язвы и которых потом, после легкого исцеления, выдают за чудесно излечившихся от антонова огня; за это они позволяют себе смело просить милостыню повсюду, разъезжая на лошадях с шейными бубенцами, возя раки и кресты, помахивая своими колокольчиками, выпрашивая милостыню, которую щедро им подают, особенно женщины, и сгребая без разбору ткани и драгоценности, гимпы[45] и головки сыра, пояса и окорока, которые потом продают — и вот они богаты.

Но автор этой книги, монах и бывший жонглер, был, видимо, монахом своеобразным — он любил удобства и очень мало был склонен к аскетизму. Так, все, что он может поставить в вину картезианцам — что они недостаточно заботятся о больных братьях и что, даже когда не едят мяса, все-таки не лишают себя молока, масла и сыра, а ведь известно, что это очень возбуждающие продукты. А если он особо снисходителен к каноникам святого Августина, так это за то, что они ходят хорошо одетыми — в своих черных рясах из изанбрёна и белых стихарях, хорошо обутыми, что они хорошо упитаны и избавлены от мирских хлопот. Такими суждениями судья выносит приговор сам себе. Поблагодарим же его за живописное описание и двинемся дальше.

Через век с небольшим после него, а также после многих других суд над монашескими орденами, прежде всего над клюнийцами и нищенствующими монахами, устроил еще один автор[46]. Ему не нравилось, что черные монахи в его время занимались в основном тем, что хорошо ели, хорошо пили, хорошо одевались и в довершение всего получали отпуска. Откажешь им в отпуске — они возьмут его без разрешения, приносят же они из своих отлучек мало что, кроме новых пороков. Хочешь заставить их носить, как велит устав, рясу из черной кисеи с длинными рукавами — а они требуют ярких одежд, узких и коротких, и белого белья; они уже не желают носить облачения, которые выдает монастырь, — они хотят, чтобы им давали деньги, на которые они бы одевались по своему вкусу, и домогаются еще личных гардеробных, чтобы складывать туда свое барахло. К тому же их переполняет спесь: они хвалятся своим родом и оскорбляются, если кто-то обратится к ним «брат» — мол, они не послушники. Вот почему орден пришел в такой упадок; церемонии во многом утратили былое достоинство, и пение ныне звучит не так, как прежде — каждый псалом спешат допеть поскорей: «отвечающий» еще не успел понизить голос в конце ответа, а уже спета половина следующего псалма. Что касается нищенствующих орденов, особенно якобинцев и кордельеров, то само их смирение, позволившее им добиться первых успехов, исполнило их самодовольством — ведь теперь они царят при дворах; они разбогатели, не получая рент, и безмерно гордятся знаниями своих ученых.

Но автор этой критики — тот самый аббат, с чьими упреками по адресу белого духовенства мы уже знакомы. Порицая, он исполнял свою функцию, и его суждения не были рассчитаны на публичную полемику. К тому же его выговор смягчают некоторые благоразумные соображения. Он в состоянии заметить, что монастырь подобен турнирному ристалищу, где одни «творят зло», а другие «творят добро», что даже аббаты, самые усердные в выполнении всех обязанностей, должны быть готовы услышать не одно незаслуженное порицание, что должностные лица монастыря, от приора до самого простого санитара, не избавлены от забот и что те, кто завидует им, забывают, что «служба не есть обладание». Что касается нищенствующих орденов, то наш аббат, хотя и знает, что многие находят их слишком многочисленными и сетуют на это, предпочитает тем не менее заметить, что красоту миру придает многообразие, что служителей, возвращающих души на путь к Богу, не может быть слишком много и что, кроме того, ученые изыскания, благородную традицию которых поддерживают нищенствующие монахи, делают им честь.

Даже когда критические замечания сделаны осведомленными людьми и, если принять в расчет их намерения, казалось бы должны точно соответствовать фактам, относиться к этой критике с осторожностью побуждает вот какое обстоятельство. Как раз в рассматриваемый нами период один архиепископ Руанский, назначенный в 1247 г. и очень внимательно относившийся к обязанностям, связанными со своим саном, предпринял, чтобы лучше познакомиться со своим духовенством, объезд своей епархии. Свои наблюдения он методично фиксировал в регистре посещений приходов и тем самым дал в наши руки документ первостепенной значимости, повествующий о состоянии нормандского духовенства того времени. Предмет этой книги[47] достаточно колоритен. Присяжные священники, которым было поручено изучить положение в каждом деканском округе, доложили архиепископу не только о поверхностных нарушениях вроде езды верхом в табаре[48], то есть в мирском плаще, и шляпе вместо круглой рясы с капюшоном, предписываемой уставом. Некоторые духовные лица — и это уже серьезнее — носили также воинскую одежду и доспехи. Но, конечно, не только это было признаком упадка нравов — он проявлялся во многом другом. Такой-то кюре дрался с прихожанами, такой-то (имя указано) участвовал в турнирах. Многие клирики часто бывали в тавернах, напивались пьяными, после этого опять-таки лезли в драки и выглядели не слишком презентабельно, забывая в злачных местах одежду. Кто-то появлялся, если можно так выразиться, по другую сторону стойки, делаясь торговцем напитками. Ведь в коммерцию подавались многие духовные лица: они ссужали купцам деньги под проценты, владели морскими судами, сдавали в аренду земли, добивались прав на сбор дорожных пошлин или пошлин на перевозимые товары, торговали всем, чем только можно, — древесиной, пенькой, зерном, лошадьми и скотом. Санкции же, которые придумывал архиепископ для наказания виновных, порой наводят на мысль, что недуг был чрезвычайно тяжким и быстро навести порядок было невозможно: так, кюре Вирвиля должен был платить штраф в пять су всякий раз, когда напьется или войдет в таверну, находящуюся на расстоянии менее одного лье от его жилища. Что касается собственно исполнения священниками их обязанностей — надо думать, оно оставляло желать много лучшего: многие кюре не жили в своих приходах, не являлись на капитулы и синоды, получив духовный сан — не приходили на рукоположение и годами не проводили служб, требовали платы за совершение таинств и чтение мессы. Если говорить об образованности, то результаты экзамена, который архиепископ решил устроить претендентам на приходы, свидетельствуют, что уровень их знаний был не слишком блестящим. 12 мая 1258 г. в церкви Ротуа перед жюри из шести человек во главе с архиепископом предстал священник по имени Гильом. Ему задали перевести на французский такой отрывок из Книги Бытия: «Ade vero non inveniebatur adjutor similis ejus; immisit ergo Dominus Deus soporem in Adam…» и т. д. Он перевел по слову так: Ade — Адам; vero — воистину; non inveniebatur — не нашел; adjutor — помощник; similis — подобный; ejus — ему; Dominus — Господь; immisit — наслал; soporem — крепкий сон (encevisseur) и т. д. А когда его попросили проспрягать глагол «immisit», он ответил: immitto, -tis, -si, -tere, -tendi, -do, -dum; immitum, -tu; immisus immittendus, -tor, -teris, immisus, -tendus[49]. К тому же было отмечено, что он неспособен спеть отрывок «Voca operarios»[50].

Но архиепископ Эд Риго — это и есть наш архиепископ Руанский, посетитель приходов и автор записей в регистре, — отличался требовательностью и не желал процветания пороков даже в самых отдаленных местах; как францисканец он был проникнут чистейшим, самым суровым реформаторским духом, принесенным в мир орденом, к которому он принадлежал. Еще не факт, что выводы из его расследования, проводившегося в основном среди сельского духовенства, можно отнести к духовенству городскому; к тому же в любом случае Риго, как все цензоры, должно быть, отмечал только нарушения, не обращая внимания на все правильное и благое, которое, как и счастье, истории не имеет; так что рискованно утверждать (как часто делалось), что эти заметки дают подлинную картину нравов духовенства XIII века.

Как бы то ни было, если высокопоставленный прелат, говоря о нравах своего клира, находил немало поводов для упреков, — надо думать, здесь было раздолье для злых языков и имелась обильная пища для сатиры. Без язвительных нападок на поведение духовенства не обходились даже клирики, писавшие на латыни, а уж авторы фаблио, новелл, написанных по-французски, вообще упражнялись в остроумии прежде всего за счет священников, ставших излюбленными объектами порой беззлобных, а порой очень едких шуток. Ведь новеллисты ополчались именно на священников, а не на прелатов и очень редко — на монахов (под священниками следует понимать кюре). Священник в фаблио — обычно персонаж жадный, спесивый и распутный. На всех эпизодах, где он выведен живущим со «священницей», то есть любовницей, и детьми, можно подробно не останавливаться: видимо, в действительности такая практика была распространена слишком широко, чтобы вызывать удивление и, возможно, даже критику. Отнесемся к ним как к простым наброскам с натуры. В большей мере достоин упоминания другой момент, который отражает чувства, действующие как ферменты в повседневной жизни или как катализаторы в классовых отношениях: резкость сатиры на священников, которые, домогаясь женщин, втираются в семьи и проникают в дома. Эту тему новеллисты разрабатывают часто; сюжет всегда заканчивается посрамлением развратного попа, и для описания мести жертв автор в победоносном ликовании выжимает из своего пера все, на что оно способно: за одним священником ночью гонятся волопасы, устраивая на него облаву, и он прячется от них за плоскую плетенку для провеивания, где сначала отбивается дубинкой, а потом начинает кусаться, как животное[51]; другого преследует свора собак; третий укрывается в ларе из-под сала и оттуда при всем народе, отвечая на угрозы мужа, в ужасе изрыгает буффонную смесь латыни и французского[52]; в еще одном произведении сразу трое священников, спрятавшихся в печи, гибнут от обвалившегося свода, а тела их выбрасывают в ров[53]; и повсюду, как и во многих других историях, господствует дух злорадства, чувство утоленной злобы, наслаждение от позорного наказания виноватого.

Любопытно, что в то время самыми суровыми обличителями духовенства, особенно высшего, порой становились люди, сформированные церковью и рассчитывавшие на духовную карьеру, но потом по разным причинам — по собственной ли вине или из-за отсутствия мест — отклонившиеся от назначенного пути; это были деклассированные элементы, жизнь они вели бродячую, и называли их вагантами. Попадались среди них и невежественные монахи, сначала поступившие в монастырь, но, не пожелав посвящать всю жизнь суровому труду, покинувшие обитель, чтобы бродить по дорогам и просить подаяния[54]. Но более всего было образованных клириков, одни из которых лишились сана за недостойное поведение, другие напрочь утратили надежду получить пребенду или приход из-за своей откровенности или независимого характера, а были и такие, кто, завершив учение, оказался недостаточно богат, чтобы добиться успеха.

Если они не смогли найти себе дела в лоне церкви, то какая им была теперь корысть в том, что они постигли свободные искусства? Что они умеют классифицировать идеи по родам и видам? Что они проникли в тайны латинской поэзии?

Ныне хор поэтов вынужден просить подаяния; от омовения в источнике учености проку никому нет.[55]

Они помнят: были времена, когда, зная «Arma virum» («Энеиду») или «Fraternas acies» («Фиваиду»), можно было выбиться в люди; но с тех пор все переменилось — лучше уметь набивать сундук деньгами, нежели декламировать «Bella per Imathios» («Фарсалию»)[56]. Они до тонкостей знают священную историю; они умеют толковать символы Писания; но скоро придет голод и начнет их грызть[57]. Обращаясь к вождям церкви, они говорят[58]: «Если бы мы, забросив священные тексты, стали мирянами, это явилось бы позором для вас. Избавьте же нас от нашего положения клириков; а если вы хотите, чтобы мы оставались клириками, дайте нам возможность жить как духовным лицам. Дайте нам какую-нибудь пребенду, какой-нибудь доход; мы просим очень немногого, но нам нужно хоть что-то, чтобы продолжить учебу». Напрасные призывы: их просьбы остаются без ответа, папа не соизволяет их выслушать, епископы не могут их принять, а может, и не очень хотят.

И тогда возникает недовольство, порождающее яростные речи и мятеж: они обвиняют Рим, что выбор его несправедлив; они во всеуслышание провозглашают, что почести, бенефиции, пребенды даются не за заслуги или талант, а покупаются лестью и обманом, что церковная юстиция продажна, что привратники, папские камерарии, кардиналы зависят от богатых и могущественных[59]. Они клеймят недостойных сановников, получивших свои должности благодаря привилегиям и милостям, обличают их нравы, их скупость, их жестокосердие. Так рождается богатая сатирическая литература, в которой клокочет гнев и которая составляет немалую часть поэтического наследия вагантов.

Но кричи не кричи — от нужды крик не спасет, а ведь эти деклассированные элементы живут в страшной нужде. Пахать землю они не умеют — они всего лишь школяры[60]. Когда средства кончаются, им не остается ничего, кроме как идти по миру. Самые робкие совестятся этого, но в конце концов на это идут все. А их ум, искусность, приобретенная ими в школе, их образованность и красноречие — все это выливается в сочинение забавных прошений, в умение пробудить щедрость у богачей и выпросить у них немного золота, которое пойдет на куртизанок[61]. Они охотно адресуются к клирикам, которые им полезнее всего: ведь миряне неспособны оценить латиноязычного поэта, poeta, vates[62]. И потом, люди в этой среде, возможно, милосерднее, чем в других: клирик придет на помощь клирику и подаянием купит себе несколько дней рая[63]. Если повезет, им удается найти приют у важного лица, которое пользуется их знаниями, поручает им писать свои письма и петь себе хвалы; но часто им достается всего ничего — какие-то несколько монет, на которые можно прожить несколько дней. Порой хозяин не имеет снисходительности к поэту: тот должен стать его собственностью и выполнять его волю. Когда поэт надоел, его прогоняют. Многие просто не пускают скитальца к себе, а когда он просит у них обеда, отвечают:

Меня не заботят бродяги, что рыщут

по деревням, шатрам, селам;

моему столу такие сотрапезники не нужны.[64]

Другие снисходят до того, чтобы выслушать стихи, но платят мало — дадут под покровом темноты скверный плащ, сильно поношенный[65], или просто несколько увесистых тумаков[66]. Скупость мирян и клириков глубоко удручала вагантов: сколько богачей, вместо того чтобы отдать одежду им, красят и перекрашивают свои плащи из зеленого в красный цвет и из красного в зеленый, кроят их и перекраивают, превращая плащ в накидку, а накидку в юбку![67]

Такая жизнь вполне способна сбить с пути и самых лучших. Впрочем, в число вагантов входят не только неудачники: здесь все, кто не смог приноровиться к монастырскому уставу, кто в своих стихах воспевает бунт против закона, кто, предаваясь усладам соблазнительного язычества, выражает все буйство разнузданных народных сил. Если в начале своей карьеры эти люди могли производить впечатление, что они сильно отличаются от заурядных жонглеров, если какое-то время они могли сетовать, что им предпочитают гистрионов, то кончали они тем, что сами быстро впадали в тон своих соперников. Таверна, игра, вино, крики, гвалт, любовь, праздники — вот что становилось их жизнью.

В тот период, который мы рассматриваем, парижская улица своим обликом во многом была обязана присутствию многочисленного духовенства. Прелаты и аббаты из разных провинций имели в Париже особняки, служившие им временными резиденциями. Город кишел всевозможными учреждениями, нуждавшимися в службе клириков всех рангов. Только в пределах стены Филиппа Августа один автор, писавший около 1275 г.[68], насчитал более шести десятков церквей, не принимая в расчет часовен, монастырей и множества благотворительных заведений, приютов и больниц, находившихся под патронажем церкви. Проповеди, богослужения, теологические диспуты, процессии, торжественные церемонии, театральные представления требовали участия целой тьмы клириков, великих и малых. Но, возможно, к 1260 г. ощущение возросшего влияния религии или во всяком случае тех людей, которые сделали служение ей своей профессией, объяснялось еще и массовым наплывом в город монахов всех орденов.

К тому времени горожане давно привыкли видеть на улицах бенедиктинцев-клюнийцев, одетых в шерстяные плащи с черными капюшонами и оплечьями. Знали здесь и бенедиктинцев-цистерцианцев, облаченных во все белое, и премонстрантов, чьи сутаны и оплечья были тоже белого цвета. Постоянно видели в городе уставных каноников конгрегации святого Виктора, с особым пристрастием занимавшихся обучением; августинцев в черных рясах с кожаными поясами, носивших до 1256 г. посохи длиной в пять ладоней, в форме костылей; бернардинцев в белых рясах и черных оплечьях поверх них; тринитариев в грубых саржевых рубахах, до 1267 г. имевших право ездить верхом только на ослах; тамплиеров в богатых одеждах, носивших красный крест на правом плече и бархатные плащи[69].

Но где-то между 1220 и 1260 гг. появились новые ордены; входившие в них монахи в большом числе также направлялись в Париж; этот город очень привлекал их, а с 1255 г. по милости короля доступ сюда для них значительно упростился. С 1218 г. в верхней части улицы Сен-Жак поселились доминиканцы, носившие белые рясы и черные накидки, а на поясе — четки. Минориты в серых рясах, подпоясанных веревкой с тремя узлами, покинули Сен-Дени и устроились сначала в Вовере, а потом, в 1230 г., в цензиве intra muros[70] в Сен-Жермене, где в 1260 г. завершили строительство великолепного монастыря. В 1250 г. в Монруже обосновались вильгельмиты (les Guillemins)[71]; в 1254 г. у целестинцев построили себе обитель кармелиты, носившие бурые рясы и поверх них плащи в белую и темно-коричневую полоску; в 1258 г. в Жантийи нашли себе место картезианцы, а квартал Руль в это же время принял к себе приют Трехсот (Quinze-Vingts)[72]; в 1261 г. в приходе Сент-Андре-дез-Ар устроились братья Мешки (сакеты) в холщовых блузах, в то время как братья Сороки (Frè res de la Pie) заселили свой монастырь Ла-Бретоннери. К ним добавились многочисленные монахини, а именно бегинки и Христовы невесты, одетые в белое или серое[73].

Появление всех этих монахов и монахинь вело не только к активизации повседневной религиозной деятельности. Чтение проповедей и руководство душами, чем обычно занимались якобинцы и кордельеры, доверие, которым они пользовались у короля, рост их влияния в ущерб белому духовенству, почетное место, которое нищенствующие монахи заняли за столом богачей, выгоды от того, что ордена по завещаниям могли становиться наследниками, постоянные сборы пожертвований в пользу монастырей и приютов возбуждали толки и вызывали сильное недовольство. Протесты доносились отовсюду. Магистры университета, которым грозила опасность потерять кафедру, священники, которые могли лишиться приношений, многие миряне, раздраженные доходами монахов от благотворительности и подаяния, объединились в своем возмущении и поднялись против новых пришельцев. В обществе ходили памфлеты, на улицах распевали песни, возникали драки; это была уже не просто идейная борьба, а борьба за сохранение средств к существованию, где каждый защищал свой хлеб, и атмосфера в Париже накалилась[74].

Почти невозможно верно описать положение населения города, а именно ремесленников и купцов, не рассказав в общих чертах о том, как складывались исторические обстоятельства, приведшие в XIII веке к возникновению этого сословия. В то время бюргер был сравнительно новым продуктом цивилизации. Его надо рассматривать как социальный тип, еще в некоторых отношениях связанный со своим «коконом» и борющийся за освобождение от последних оболочек.

Приток населения в города, возросший с начала XI в. и все более ускорявшийся, — факт, значение которого невозможно преувеличить. Он вызвал в человеческом обществе глубокий переворот характера одновременно как материального, так и морального. Это хорошо видно на примере Парижа.

Французские короли, особенно с XII в., оказывали этому городу откровенное предпочтение, подтверждавшееся тем, как много времени они в нем проводили. Вокруг них собирались графы и бароны, которые, как и короли, строили в этом городе дворцы и укрепленные особняки. Они занимали ближайшие к острову Сите районы по обоим берегам Сены. Вблизи их резиденций селилась всевозможная челядь, служившая им; дома, где жили эти слуги, поначалу были не более чем «пристройками» к господскому дому — они принадлежали сеньору.

Но этот первый поток переселенцев в город, едва начавшись, быстро усилился. На том довольно ограниченном клочке земли, где поселялся сеньор (соседство с землями других сеньоров не позволяло этому клочку расширяться), он не мог найти столько рабочих рук, сколько было нужно. Чтобы строить, ему требовались рабочие, чтобы разводить сады — садовники, чтобы снабжать его продуктами — торговцы, а под рукой их не было. Его положение отличалось от положения сеньора в сельском домене, жившего за счет плодов земли и труда сервов, прикрепленных к ней. Ему приходилось обращаться к выходцам из других мест, и те приходили — люди, не обязанные ему служить, а сами предлагавшие свои услуги.

И кто же это был? Эти люди прибывали из других земель — из Франции и из-за рубежа. Они изначально не были людьми сеньора — он не имел на них природных прав. В городе они были «гостями», находясь на особом положении: от тяжелых повинностей, тяготевших над сервами, они были избавлены. Они не должны были платить подать и отбывать барщину; ни их имущество, ни они сами уже не принадлежали господину. Зато за имущество, которым они пользовались, они платили ежегодный «чинш» (cens), то есть нечто вроде арендной платы; однако они в свою очередь могли сдавать его в «субаренду» (accens).

Стало быть, именно тогда деньги приобрели особое значение. Господин, вместо того чтобы распоряжаться человеком по своему произволу, освобождал его за некую денежную сумму; его человек, вместо того чтобы зависеть от господина во всем, освобождался путем выплаты этой денежной суммы. Ясно, что деньги становились средством получения свободы.

А способствовала такому освобождению все большая нужда сеньора в деньгах. Пока он сидел на своих землях, воюя с соседями и не удаляясь слишком далеко, ему хватало (или почти хватало) доходов с домена. Хлеб с его полей, вино из его виноградников, дичь, убитая им на охоте, шерсть его баранов, кожа его быков, работа его мастерских и рукоделен избавляли его от необходимости что-то искать. Но в конце XI в. начались большие перемещения. Священная война в Испании против неверных, крестовые походы против неверных Востока уводили военных вождей христианского мира далеко от их жилищ и надолго. Чтобы снарядиться, чтобы доехать, чтобы выжить в чужой земле, этим вождям нужны были средства — ведь невозможно все добыть одним грабежом. И они стали продавать земли, дома; документов, показывающих нам, как в XII и XIII вв. они подобным способом добывали подъемные деньги, — великое множество. А ведь если они что-то продавали, что-то закладывали, значит, кто-то это покупал, кто-то брал в аренду, и это не обязательно были рыцари.

Кроме того, воин, побывавший в дальних странах, повидал там все богатства, все редкости, всю роскошь, какие могли порождать другой климат и всевозможные искусства чужих краев: оружие Испании, фрукты, пряности, ткани и драгоценные камни Востока. Вернувшись домой, он по-прежнему стремился их приобрести и прививал другим вкус к ним, а купцы, пользуясь дорогами, которые проторили воины, как раз могли ему предложить все больший выбор таких товаров. Для удовлетворения этих новых потребностей ему опять-таки требовались деньги, приносившие другим такую же пользу, как и ему самому: ведь если он забирал деньги у людей, то не безвозмездно — взамен он отдавал земли и дома.

В Париже поначалу все принадлежало ему. Но по мере наплыва народа, устремившегося сюда, чтобы удовлетворять его запросы, ему мало-помалу пришлось уступить многое из того, что прежде составляло его собственность. Чтобы у ремесленников были мастерские, а у купцов — лавки, он оставил себе только владения внутри кварталов, покинув дома, шедшие вдоль улиц. На его территориях сады все больше сокращались, уступая место строениям и новым подъездным путям. Что касается самого сеньора, то он, все успешней продавая свою собственность, в конечном счете покидал город, сохранив здесь лишь минимум владений, и начинал строительство в предместьях — по соображениям экономической выгоды, а вскоре, поскольку горожане становились беспокойными, уже и по соображениям личной безопасности.

Так выросло бюргерское население Парижа, становившееся тем сильнее, чем больше его было. Оно уже не работало только на сеньора, а начало брать в расчет и собственные нужды, которые могло удовлетворять благодаря своим деньгам; эти люди стали потребителями. Теперь горожане торговали друг с другом; это сильно стимулировало ремесла и коммерцию, и активный обмен товарами дал всем возможности для процветания.

Одновременно те же горожане обрели свободы, коренным образом и выгодно изменившие их положение. В то время как сельское население, рассеянное среди полей, где эти люди и жили, и работали, по-прежнему испытывало сильный гнет со стороны господина, и даже посад, расположенный у подножия замка и находящийся под его защитой, ощущал на себе властную требовательность сеньора, жители городов приобретали гарантированную защиту. Получали они ее благодаря богатству, но вместе с тем и благодаря той силе, которую представляло их общество. Людьми, объединенными в группу, уже нельзя было манипулировать так же легко, как одиночками; люди, каждый день бывавшие другу друга, обменивавшиеся мнениями, сообща выдвигавшие претензии и требования, в конечном счете начинали более четко представлять собственные интересы и способы их осуществления; они осознавали самих себя, приобретали большую твердость суждений и последовательность в решениях.

Чтобы оценить значение подобных перемен и их выгодность для населения Парижа, достаточно сравнить положение в XIII в. самого города и одного из его предместий.

Например, обитатели Сен-Жерменского предместья были обязаны соседству со столицей тем, что в XII в. узы их серважа ослабли. Они зависели от аббатства, которое тогда освободило их от прежних тальи, барщины и различных обязанностей в обмен на ежегодный чинш в три су с очага. Кроме того, в 1250 г. они были избавлены от менморта, формарьяжа[76] и всех прочих повинностей за сумму в двести парижских ливров. Однако они по-прежнему были вынуждены подчиняться многочисленным требованиям, обусловленным домениальным режимом: свой хлеб им приходилось печь в сеньориальной печи[77]; право на выпас своего скота они были обязаны оплачивать; за сбор винограда со всех виноградников, за которые они платили чинш аббатству, они должны были оставлять монахам в качестве десятины сетье[78] «чистой капли» на мюид[79], более четверти или треть всех выжимок, а перерабатывать урожай надо было непременно на прессах аббатства; им приходилось в полной мере нести бремя тальи, наложенной королем; их женщины в первый день, когда возвращались в церковь после помолвки или родов, были обязаны приносить пожертвования, характер и размер которых указывались и регламентировались.

А вот в Париже дышалось гораздо легче. Там господином, основным господином, был король, а его власть так не притесняла индивидуума. У парижского населения имелись обязанности, но были у него и привилегии. В результате по сравнению с остальной Францией и даже с некоторыми «коммунами» оно оказывалось в совершенно особом положении. С тех пор как короли сделали этот город главным местом своего жительства, он попал под их власть, что практически означало действенную защиту от сеньориального произвола. «Бюргеры короля», как титуловали себя парижские бюргеры, были, конечно, подданными, но подданными непосредственными и тем самым — привилегированными. Как бы по молчаливому соглашению они получали королевскую благосклонность в обмен на свои услуги. Верные подданные, они порой доказывали преданность королю в неопровержимой форме. Когда в 1227 г. французские сеньоры сговорились захватить юного Людовика IX и двинулись к Парижу, горожане, узнав об опасности, направились в Монлери, где ждал их король, и привезли его в столицу под своей вооруженной охраной, удержав мятежную знать на почтительном расстоянии[80]. За такую преданность еще Людовик VII предоставил своим «парижским мужам» особые привилегии и в 1165 или 1166 г. вывел их из подчинения призовому праву, в соответствии с которым ранее, когда он въезжал в этот город, его сержанты могли забирать у жителей все одеяла и подушки, нужные для его свиты. Людовик IX, в свою очередь, до такой степени покровительствовал горожанам, что даже рыцарь за нанесение обиды бюргеру мог предстать перед его судом.

Таким образом улучшение юридического положения парижского бюргерства шло, к его вящему благополучию, рука об руку с ростом его богатства. Многие бюргеры Парижа как благодаря увеличению их личных состояний, так и в результате учреждения цехов, к которым они теперь принадлежали, сделались влиятельными людьми. Представление о том, какими средствами могли располагать некоторые частные лица, можно вывести из масштабности их дел. Среди них попадались люди, достаточно богатые для того, чтобы иметь возможность не только сделать щедрые пожертвования, но и основать монастырь и даже церковь. В начале XIII в. бюргер Гильом Эскюаколь сумел заложить в Круа-Ла-Рен на улице Сен-Дени приют Святой Троицы, предназначенный для путников. Другой бюргер, Рено Шерен, тогда же выстроил церковь Сент-Оноре и дом для ее священника. Бюргер Пьер Сарразен, отправляясь в 1220 г. в паломничество в Сантьяго-де-Компостелла, взял с собой около восьмисот парижских ливров, составлявших лишь часть его состояния, специально для раздачи милостыни и для пожертвований, — сумму значительную, если учесть, что в 1292 г. вся талья, собранная в Париже и его предместьях, составляла около двенадцати тысяч ливров[81].

Благодаря коммерции, торговле, денежным ссудам все эти бюргеры вступали в постоянные деловые связи с сильными мира сего. Их облагали тяжелыми налогами, особенно для ведения войн; но они торговали и наживали монету. А когда кто-то прибегал к их услугам ради покупки или займа наличных, к бюргерам обращались уважительно. Граф Гранпре и его жена, передавая в апреле 1221 г. Филиппу Амлену часть территории леса Ливри, называли его своим «дорогим другом». «Нашим дорогим Пьером Бурдоном» именует аббат Клюни другого бюргера, прося того ходатайствовать перед королем о возврате займа в пять тысяч турских ливров. Королева Маргарита, вдова Людовика Святого, 28 сентября 1279 г. пишет королю Англии, рекомендуя ему мэтра Готье, сына Ива, имеющего дела в Лондоне, и тем самым признает, что Ив когда-то оказал услуги королю.

Помимо влияния, приобретенного богатством, авторитет бюргерам придают и выполняемые ими официальные функции. Они занимают должности в ведомстве Королевского дворца, в финансовых ведомствах, в различных подразделениях королевской администрации. В 1190 г. Филипп Август, отправляясь в крестовый поход, сформировал нечто вроде регентского совета, куда ввел шестерых бюргеров, выбрав их среди самых именитых. В городе именно они вскоре оказались во главе всей муниципальной организации[82]. Они проводили коммерческую эксплуатацию Сены, и первым главой муниципалитета стал глава компании Речных купцов; вот почему печать этой корпорации, изображавшая плывущий корабль, сделалась печатью города и основным элементом его герба. Прямо напротив Гран-Шатле, резиденции королевского прево, купцы с середины XIII в. поселили собственного прево, резиденция которого отныне находилась в Парлуар-о-Буржуа. И этот прево при содействии эшевенов и помощи функционеров руководил всей коммерческой и вообще городской жизнью, будучи ее организатором и судьей.

Уже существовали семейства крупных бюргеров, часто роднившиеся меж собой: это была новая аристократия. Одним городским воротам дали свое имя Арроды, другим — Барбетты. Эти Барбетты жили на широкую ногу, и у одного из них, Этьена Барбетта, при Филиппе Красивом будут свои конюшни и свой сокольник, совсем как у сеньора. Пуэн-Ланы[83], сама фамилия которых явно свидетельствует об их скромном происхождении, в середине XIII в. основали капеллу в церкви Сент-Эсташ. Капеллу посвятили святому Андрею, и ее капелланы (почти все бывшие выходцами из того же рода) пользовались значительными правами на всей территории прихода. Многие парижские улицы и по сей день хранят в своих названиях память об этих крупных «линьяжах»: улица Бертен-Пуаре, улица Бурдонне (где жили Бурдоны), улица Бур-Тибур (называвшаяся также Тибу-ле-Риш, Тибу Богатый), улица Гренье-сюр-Ло (Лягушки-на-Воде) — название возникло в результате искажения фамилии Гарнье-над-Водой, Гарнье-дессю-Ло, подобно тому как улица Гарнье-де-Сен-Лазар стала улицей Гренье-Сен-Лазар, улица Симон-Свободный, Симон-ле-Фран (от имени Симона Франа), улица Герен-Буассо (от имени Герена Буселя) и другие.

Положение этих бюргеров и весь новый блеск их сословия можно оценить и по месту, которое в свою очередь заняли их женщины.

С XII в. отдельные писатели начали включать в свои романы сцены, прежде всего, описания турниров, где действовали реальные персонажи их времени. Упоминание широко известных лиц оживляло повествование и подогревало интерес читателей. Этот прием был для авторов одним из средств добиться успеха и получить доход. Дух высшего общества претерпел некоторую эволюцию: раньше платили за то, чтобы имя предка было упомянуто в «жесте», теперь считали за честь участие в поединке, упомянутом в рыцарском романе. Эта инициатива некоторых поэтов не сразу нашла много последователей. Но во второй половине XIII в. описание турниров, где с педантичной точностью были представлены подлинные персонажи, стало настоящей модой[84].

С другой стороны, в конце XII в. одному поэту пришло в голову изобразить турнир, участницами которого были бы дамы[85]. Это был рыцарь по имени Юон д'Уази, а героинями этого воображаемого турнира стали высокопоставленные дамы, королевы, жены баронов и рыцарей.

А около 1290 г. еще один поэт вознамерился описать «Турнир парижских дам»[86].

Кто был этим поэтом? Молодой парижский бюргер по имени Пьер Жансьян, представитель богатого (судя по значительному обложению Жансьянов в реестре тальи) семейства, жившего в Гревском квартале, квартале крупных коммерсантов. Семейство это дало свое имя одной из улиц квартала — близ церкви Сен-Жан, где заложило капеллу. Жансьяны считались одними из самых именитых горожан; они были близки к королю, и не исключено, что поэму написал тот самый Пьер Жансьян, что вместе со своим братом Жаком был убит в 1304 г. в сражении при Монс-ан-Певеле на глазах Филиппа Красивого, который «всегда держал их подле себя по причине добра и верности, коими они отличались». Итак, перед нами молодой бюргер, один из тех, кто разбогател на торговых операциях, имеющий доступ к королевскому двору и человек образованный. Он умел слагать стихи, знал, что тогда в большой моде были описания турниров, занимавших в «хронике дня» особое место, и, похоже, был знаком с сочинением Юона д'Уази, оригинальность которого состояла в том, что автор представил в нем галантное зрелище с участием дам в доспехах. И точно так же, как придворные кавалеры сочиняли сказки и романы о подвигах и любви, с тем чтобы произвести впечатление на свою красавицу и расположить ее к себе, так и Жансьян прилагал все силы, чтобы завоевать благосклонность своей.

Но если другие поэты, писавшие для дворов сеньоров, брали своих героинь из знатных кругов и описывали жен баронов или рыцарей, бюргер Пьер Жансьян вывел на сцену жен и дочерей бюргеров. Так что перед нами проходят представительницы всех крупных бюргерских семейств Парижа — Анкетенов, Арродов, Барбеттов, Бигов, Буселей, Бурдонов, Шосонов, Жан-сьянов, Марселей, Пиду, Сарразенов, и автор постарался в рамках вымысла дать достоверную картину собственной среды, мира богатых бюргеров, в чем можно удостовериться, сопоставив ее с описаниями в книгах и архивных документах. Вот почему эта картина так интересна и ее детали дают столько информации. Ведь она отображает не только черты самих героинь, давая их личные портреты — прекрасной супруги Жака из Ланьи, вдовы ювелира Алома, глаза которой воспламеняют сердца мужчин, или супруги Этьена Мориза, весьма опрятной в своем платье, настолько хорошо подогнанном, что когда она выходит из-за стола или уходит с мессы, ее плащ никогда даже не касается пола, — но показывает также, что многие из семейств, к которым принадлежат героини вымышленного турнира, принимали участие в управлении городом и, что особенно примечательно, по примеру знати имели гербы: один — герб с золотым орлом на лазури, окаймленный зеленью и разделенный серебряными чешуями, другой — беличий, усеянный золотыми чашами; третий — золотой, усеянный черными орлами; четвертый — беличий, разделенный ромбами из колокольчиков; или же золотой с двумя восстающими алыми львами; или золотой, усеянный лазоревыми орлами, многократно скошенный черв-ленью, обремененный тремя щитами с зеленым замком в каждом. Таким образом, бюргеры, которые двести лет назад или, возможно, того менее были всего лишь трудолюбивыми, но бедными ремесленниками, теперь образовали аристократию на манер старинной, а их жены, чьи достоинство, престиж и репутация в свете поднялись до уровня знатных дам, эти жены, чьей грации, мудрости и образованности воздавали хвалы, этот «цвет дам Грева, Большого моста или Шорной улицы», могли претендовать на восхищение и куртуазное обожание, словно были воспитаны в благородных традициях.

Уже по тому, как обхаживали купцов льстецы, можно догадаться, сколь новое и большое значение в Париже XIII века они приобрели.

Благо, какое приносит их неутомимая деятельность, воспел в любопытной маленькой поэме один жонглер по имени Фелиппо[87]. Он перечисляет бесчисленные товары, которые они везут со всего света, подвергаясь всевозможным опасностям на суше и на море: ведь они бывают не только в провинциях, но добираются и до дальних стран, до Англии, Испании, Италии и много дальше — до сарацинского Востока. Они предлагают все, чего только можно пожелать для удобной и приятной жизни, и, обогащаясь сами, в свою очередь способствуют торговле и промыслам других. Завершив свои дела за пределами страны, они возвращаются и затевают строительство, привлекая для этого каменщиков, штукатуров, плотников и кровельщиков. Они разъезжают по Парижу, где делают покупки, особенно предпочитая улицы Труссеваш (Свяжи-Корову) и Ки-к'ан-пуаст (Кто-бы-то-ни-мог), где сосредоточена торговля галантереей и где они сбывают все свои предметы роскоши и диковинки. Именно там они находят серебро и золотую фольгу, ремни и шелковые поясные кошели-омоньеры, драгоценности, крепированные женские головные уборы — кувр-шефы, плетеные изделия, гимпы, гребни, ножи с узорными рукоятками, резные изделия из серебра и слоновой кости. Они не пренебрегают спасением души — совершают обязательные паломничества, но, возвращаясь, созывают жонглеров и менестрелей, чтобы повеселить себя их музыкой, песнями и сказками. Поэтому автор говорит даже о «сословии купцов», созданном Богом на земле так же, как его провидение учредило здесь рыцарское сословие.

Такое возвышение класса купцов не замедлило наделить некой гордостью тех, кто от этого выигрывал, а гордость побуждала их пересматривать систему общественных ценностей не без ущерба для родовой аристократии. Как ни процветали дворы сеньоров, как они по-прежнему ни культивировали свой идеал, мечтая о рыцарском совершенстве, покровительствуя поэтам, которые поддерживали их романтические иллюзии и воображение которых было способно на любые блистательные вымыслы и отличалось сентиментальной утонченностью — бюргеры уже судили об этих вкусах со своих позиций. Один анонимный трувер, несомненно творивший в расчете на простонародную среду, находит удовольствие в том, чтобы высмеять тип «благородного башелье», которого салонные романы изображали как воплощение героизма и образец земных добродетелей. Кто такой, задается он вопросом, «благородный башелье»?[88] и отвечает бурлескным определением. Это, — говорит он, — тот, кто был порожден мечом, кого баюкали на щите и вскормили львиным мясом; тот, кто имеет лик дракона и зубы вепря и чей кулак, обрушиваясь как палица, дробит в прах коней и всадников; тот, кто играючи участвует в турнирах, одним прыжком перемахивает Английское море или Альпы в поисках приключений; кто уничтожает противника небрежным пинком ноги, вынутой из стремени; кто, как на подушке, спит в своем шлеме; кто охотится лишь на медведей и львов; кто, как драже, грызет кончики сломанных мечей, приправляя их наконечниками копий, как горчицей. Вот, — говорит поэт, — герой, который воистину «хранит дух рыцарства» и который должен властвовать на всех землях.

У купца были определенные основания смеяться таким шуткам и с удовольствием их слушать, ведь он по опыту знал, как рискует собственной жизнью, знал о немалых опасностях, сопряженных с его ремеслом.

Мореплавание было опасным не в меньшей мере, чем прибыльным. Корабли, отправляясь в дальние плавания, могли подвергнуться ударам штормов и нападению пиратов. Но и на суше торговля часто была рискованным делом. Купец, — повествует один автор того времени[89], — разъезжает по городам, замкам, бургам и ярмаркам страны и покупает всевозможные товары. Закупив, он связывает их в тюки: в одном — рыжие беличьи шкурки, в другом — серые, здесь кошачьи, там кроличьи, в прочих — изанбрён, шарлах и разные бумазейные ткани. Но вот он упаковал свои кипы и привез их из далекой земли; и в тот самый момент, когда он подъезжает к своему городу и уже предвкушает барыш, с ним происходит несчастье, разрушающее все его упования: в ущелье или в глухом лесу на него из засады нападают разбойники и отбирают все богатства. И если где-то открывается большая ярмарка, то почти не приходится сомневаться: для того чтобы собрать в одном месте все то добро, что открывается взглядам покупателей и соблазняет их, пришлось приложить немало усилий.

Ярмарка[90] — дело серьезное: именно там обсуждаются крупные коммерческие дела, но там же находят возможность извлечь доход и всевозможные мелкие торговцы. Однако дела на ярмарке соседствуют с развлечениями: ярмарка — это еще и праздник.

Существовали ярмарки малого и среднего значения, проводившиеся часто и почти повсеместно. Во всех городках имелись площади, обсаженные деревьями, куда каждую неделю или каждый месяц и ежегодно — в день святого покровителя населенного пункта — стекался торговый люд из соседних городков, деревень и хуторов. Но были и большие ярмарки, более редкие. Туда приезжали издалека, и они приводили в движение весь торговый люд на обширных территориях.

Одной из самых знаменитых среди этих больших ярмарок в парижском регионе была ярмарка в Ланди[91]. Она проводилась в июне, целых две недели, между Парижем и Сен-Дени — вдоль дороги, соединяющей эти два населенных пункта. Эта дорога была одной из главных артерий, по которым циркулировала кровь, питающая большой город. Даже в обычное время здесь непрерывно двигались самые разные торговцы, крупные и мелкие. В мертвый сезон об этом можно было догадаться уже по виду стоящих вдоль нее домов, трактиров, постоялых дворов, таверн, складов и хранилищ. Но особенно она оживлялась, когда солнце вступало в знак Близнецов.

Ярмарка проводилась на территории и в пользу аббатства Сен-Дени, которое собирало пошлину за нее. 1 мая несколько парижских бюргеров, представляющих все парижское купечество, отправлялись на место; там они встречались с прево Сен-Дени. Если тот не являлся на встречу, они доходили до самого аббатства, чтобы найти аббата, в его отсутствие — приора, а в отсутствие последнего — причетника. Прево, аббату, приору или причетнику поручалось распределение торговых мест. Если они этого не делали, бюргеры сами заботились о распределении, и купцы получали возможность занять отведенные им места.

Наступает день открытия. Торжественная процессия, выйдя из собора Парижской Богоматери, направляется на широкую ярмарочную площадь: начинается церемония открытия, в ходе которой епископ благословляет купеческие массы. Во время ярмарки торговля на самом Центральном рынке, то есть массовая розничная торговля, приостанавливается; похоже, одни только суконщики, могущественный цех, порой пренебрегают этим правилом, продолжая даже во время ярмарки торговать в Париже «в открытое окно»[92]. Сюда приезжают из Шампани, из Фландрии, из Нормандии, из Орлеанской и Осерской областей и из других мест. Здесь представлены все товары. Здесь можно найти всех купцов, торгующих пищевыми продуктами, твердыми или жидкими; всех, кто продает одежду, от роскошного сукна и тонкого белья до поскони и тиртена; всех, кто торгует кожами и шкурами, сафьяновыми изделиями, шорников, седельщиков, кожевников, торговцев лайкой, сапожников, пергаментщиков; всех, кто продает орудия труда, косы, серпы, топоры, колуны, буравы; всех торговцев мебелью; всех, кто продает мясной скот, дойных и вьючных животных; короче, всех, кто живет коммерцией, от богатых ломбардских банкиров и от ювелиров до бедных галантерейщиков, торгующих вразнос разношерстным товаром.

Среди бесконечных лотков, палаток, переносных лавок с соответствующими вывесками, стоят и расхаживают многочисленные покупатели и гуляющие.

Трудно описать жизнь ремесленника или купца XIII в., не обратив внимания на общую организацию ремесла в то время.

Пока индивид работал на службе замка, аббатства или королевского дома в одиночку, его жизнь сводилась к повседневному рабскому труду: у него не было ни свободы, ни дохода, он — как и все, что выходило из-под его рук, — был собственностью господина. Развитие городов, как мы видели, дало ему возможность освободиться. Но вольности и достаток, которых он таким образом отведал и захотел еще больше, были хрупкими и ненадежными: ему быстро пришлось понять, что в одиночку человеку защитить себя трудно, что необходимо товарищество и что деятельность такого союза, чтобы быть надежной и успешной, должна регламентироваться. А ведь феодальная система, оковы которой сломал работник, уже предложила модель подобной регламентации — нужно только было взять за образец феод; и постепенно возникли цехи — как промышленные и торговые феоды, где повинности и свободы сочетались по новой формуле, принося выгоду новым бенефициариям. В том состоянии, в каком цеха находились во второй половине XIII в., они регламентировали не только потребности в той или иной технике, но еще и социальные и духовные интересы, связанные с организацией рабочего процесса.

Совокупность работников, занимавшихся одним ремеслом, составляла «сообщество ремесла», или «корпус (corps) ремесла», что позже назовут «цехом» (corporation). Среди ремесел было нечто вроде иерархии. Одни считались более благородными, чем другие, и это были обычно ремесла, связанные с производством предметов роскоши или предметов, предназначенных прежде всего для церквей и сеньоров, как ремесла золотых и серебряных дел мастеров, бондарей, скульпторов, оружейников. И как вследствие этой иерархии, так и в результате естественного стремления к независимости представители каждого ремесла стремились создать собственную регламентацию.

Однако организацию всех цехов определяли общие фундаментальные принципы: занятие конкретным ремеслом было монополией, в цех можно было вступить только в соответствии со статутами, а независимые работники могли заниматься разве что малораспространенными и неопределенными ремеслами или выполнять временные работы.

По сути это была чисто утилитарная организация. Но она дополнялась институтом иного характера — институтом братств, проявляющих себя преимущественно в том, что в каждом цехе существовал «ящик» или «милостыня». Такой «ящик» создавался в благотворительных целях, а когда объединение усваивает идею подобного рода, в нем крепнет нравственное и религиозное начало. Каждый цех (братство), пополняя свою кассу выручкой от вступительного сбора, регулярными взносами или штрафами, оплачивал содержание бедных детей, давая им возможность учиться ремеслу, или поддерживал старых ремесленников, впавших в нужду, а то и простирал свою помощь еще шире. У разных ремесел традиции в этом были разными: так, портные заставляли подмастерье, испортившего штуку ткани, работать дополнительный день, починяя одежду бедняков. Изъятые продукты питания, хлеб, рыба, ячменное пиво раздавались в приютах или в тюрьмах. Золотых и серебряных дел мастера по воскресеньям и на все апостольские праздники оставляли открытой одну из своих лавок, а доход от торговли в эти дни, целиком поступавший в «ящик» братства, использовался для того, чтобы раз в год, на Пасху, устраивать обед для бедняков Отель-Дье. Кроме того, каждый цех (братство) поступал под покровительство своего святого и выбирал себе капеллу, имел собственные праздники и церемонии и отдавал религиозный долг своим покойникам.

Чтобы стать ремесленником, надо было сначала пройти этап ученичества, по крайней мере для большинства ремесел: ведь некоторые из цехов, как мерщики жидкостей и разносчики вина, которые были скорее служащими ратуши, чем мастеровыми, или старьевщики, перепродававшие вещи, не производя их, учеников не имели.

С положения ученика начиналось поприще, все этапы которого определял и уточнял устав. Ученик, приходящийся мастеру родственником, легко проходил первый этап и имел преимущества при поступлении: в мастерскую его принимали без формальностей, и число учеников, которые принадлежали к семье мастера, будучи связаны с ним близким или дальним родством, не ограничивалось. Других встречали уже не с распростертыми объятьями. Если учеников «внутренних» (privés) мастер мог взять сколько угодно, то «со стороны», кроме как в исключительных случаях, он имел право брать лишь одного ученика.

Для приема в мастерскую ученика «со стороны» нужно было заключить устный или письменный контракт в присутствии одного или двух присяжных и нескольких мастеров. В контракте оговаривались условия приема, а именно сумма, которую ученик должен заплатить мастеру, и срок ученичества. С другой стороны, заплатив вступительный взнос, поступавший в кассу братства, ученик входил в круг ремесленников. Он получал от мастера жилье и поселялся у него на полном пансионе: мастер, согласно правилам, «как глава дома, то есть очага и места», должен был не только давать ему профессиональное образование, но и обеспечивать жилищем, пропитанием и одеждой.

Ученик же был обязан работать на мастера; и эта обязанность, хоть статьи уставов стремились придать ей справедливый и разумный характер, устраивала далеко не всех. То ли некоторые мастера оказывались жестокими, то ли в характере некоторых учеников были изначально заложены инстинкт непокорности или жажда приключений, только часто случалось, что новичок бежал из мастерской; в этом случае его обвиняли в «легкомыслии». Но уставы, предусматривающие такую возможность, довольно снисходительны к этим молодежным «выходкам и озорству». Строгие меры — исключение из мастерской — применялись только в случае повторного или продолжительного побега; раскаявшиеся возвращались на свои места, и руководство не спешило сразу же признавать правоту за мастерами, так что в интересах последних было не доводить ученика до крайности — кстати, он имел право подать на мастера жалобу в случае насилия или дурного обращения.

В течение всего периода обучения ученик оставался у одного и того же мастера; срок ученичества различался в зависимости от ремесла, варьируясь, судя по уставам, от двух лет у поваров до двенадцати у мастеров четок из кораллов и ракушек, если только ученик и мастер не договаривались о его сокращении за выкуп, также регламентированный. Если по той или иной причине — долгой и продолжительной болезни, паломничества в дальние края, ухода из ремесла, разорения мастерской — мастер не мог выполнить своей задачи, он был вправе уступить своего ученика другому мастеру, занимающемуся тем же ремеслом; но сам ученик не мог поменять мастера, расторгнув контракт первым.

По окончании срока ученичества ученик в сопровождении мастера являлся на совет присяжных и заявлял, что хорошо выполнил всю обязательную службу; мастер подтверждал это, и оба подкрепляли свои слова клятвой. Отныне ученик переходил в другую категорию; пока не истечет следующий год, он еще не имел права заводить собственное дело и «держать рукодельню», но уже был свободен и становился «подмастерьем», или, как тогда говорили, «сержантом», или, как сказали бы мы, рабочим. Ему разрешалось поступать на работу, но вначале он должен был дать торжественное обещание доносить мастерам — хранителям ремесла обо всех нарушениях уставов, какие обнаружит, и всегда работать по правилам ремесла.

Нанимаясь к какому-либо мастеру, он заключал договор о найме, оговаривая условия оплаты и срок работы. Такой договор заключался на неделю, на месяц, на год и даже на более длительное время. Безработные подмастерья собирались на Гревской площади или в ее окрестностях; туда в поисках работников приходили мастера, если им не удавалось обзавестись рабочей силой другим образом. В некоторых ремеслах, где все работали в одной мастерской, нанятый надолго подмастерье часто жил у мастера как член его рабочей семьи. Он мог стать старшим по мастерской, то есть чем-то вроде бригадира.

Подмастерье мог претендовать на то, чтобы стать мастером, но большинство мастеров получали свое положение по наследству, будучи сыновьями мастеров. В последнем случае о деньгах речь не шла — новый мастер обычно не был обязан «покупать» ремесло. Когда же кандидатом в мастера был новый человек, он — приблизительно в третьей части цехов — должен был произвести такую «покупку», открывая ли новую мастерскую или приобретая существующую. Если ему удавалось жениться на вдове прежнего мастера, он сохранял за собой его дом. В других случаях ему мало было знать ремесло: оплатить все обязательства, предусмотренные уставом, заплатить братству вступительный взнос и, наконец, «купить» ремесло, если его было положено «покупать», мог только состоятельный человек.

Кандидаты в мастера рассматривались коллегией мастеров и цеховых присяжных, которые благоволили к сыновьям мастеров и, похоже, в некоторых цехах очень строго подходили к прочим кандидатурам. Когда кандидат был принят и все его денежные обязательства выполнены, он должен был снова в присутствии многочисленных свидетелей торжественно поклясться на реликвиях и Евангелиях скрупулезно соблюдать все обычаи и кутюмы[94] ремесла. Принесение этой клятвы и окончательное вступление в цех нового члена становились поводом для торжественной церемонии, в которой принимали участие все члены цеха. В этом отношении каждое ремесло имело собственные правила, хотя обычаи всех ремесел были довольно схожи меж собой. Нам довольно подробно известно, как это происходило у пирожников, то есть пекарей.

Новый пирожник первые четыре года после покупки ремесла должен был ежегодно платить кутюму в тридцать семь денье и один обол, то есть десять денье на Рождество, двадцать два на Пасху, пять денье и обол на Иванов день; кроме того, ему полагалось платить каждый год шесть денье в качестве обана[95] и каждую неделю три хлеба в качестве тонлье; все эти выплаты отмечались зарубками на его бирке пирожника, как мы бы делали запись в книжке.

Через четыре года, в воскресенье после Богоявления, он брал новый глиняный горшок, наполнял его орехами и вафельными трубочками и в сопровождении сборщика кутюмы — хранителя традиции, всех мастеров и рабочих-хлебопеков направлялся к цеховому старшине, которому преподносил свой горшок со словами: «Старшина, я отработал и все выполнил за четыре года». Если старшина признавал это заявление достоверным, он возвращал горшок новому пирожнику, который выходил и разбивал его о наружную стену. После этого вся процессия входила в дом, и старшина, собрав с каждого по денье, предлагал им «очаг и вино», то есть трапезу с вином.

Отныне кандидат считался мастером своего ремесла и в свою очередь мог выполнять высшие функции «присяжного» или, другими словами, «хранителя ремесла», «избранного прюдома».

Строгая и мелочная регламентация ремесел, предписывающая каждому свои обязанности, в принципе должна была бы одновременно гарантировать права каждого и обеспечивать, на благо потребителей, честность в торговле, качество изделий и добросовестный труд ремесленников. Однако, судя по многочисленным свидетельствам, очень похоже, что здесь, как и во многом другом, мало было установить правила, чтобы помешать упадку нравов; особенно часто ставилась под сомнение порядочность торговцев.

Один бретонский епископ второй половины XII в.[96] счел нелишним напомнить купцам о некоторых элементарных обязанностях. Такой-то, — пишет он, — продает товары в кредит за двойную цену по сравнению с реальной стоимостью и таким образом, надувая покупателя, внушает ему, что делает ему услугу по доброте душевной, — это уже ростовщичество, а ростовщичество достойно осуждения, и пусть злой купец не удивляется, если обманут его самого, когда покупатель, не имея возможности вовремя расплатиться, попробует выйти из положения, отдав в качестве залога старое тряпье. Купцу не следует, — говорит также добрый епископ, — непрестанно клянясь и присягая, пытаться обмануть покупателя, подсовывая один товар вместо другого: пусть он не продает воду вместо вина, заячью шкурку вместо кроличьей, каменную куницу вместо соболя, ткань из оческов вместо шерстяной ткани! Пусть не обвешивает и не обмеривает! Пусть при покупке и продаже все мерит одной мерой! Пусть не растягивает свое сукно, чтобы дороже продать штуку!

Через полтора века один бакалейщик из Шампани, удалившийся от дел, на основании собственного опыта тоже сурово осуждал приемы некоторых купцов, его бывших собратьев[97]. Вы, — пишет он, — подаете меняле флорин, который стоит двадцать су; он берет ваш флорин и с двадцати су, которые должен отдать вам, удерживает два денье; это ростовщичество. Ростовщичество также — ссужать под залог или под «одиннадцать», то есть давать одиннадцать монет, чтобы вскоре получить двенадцать; такое же ростовщичество — изображая сочувствие, одалживать деньги или продукты человеку в затруднительном положении, чтобы взамен заставить его работать бесплатно, получая от него тем самым гораздо больше, чем ссудили.

Суконщик станет расхваливать товар: «Посмотрите на эту креповую ткань: какая она нежная и гладкая! Ах, ее привезли не из Гента! Сеньор, снимите вашу перчатку и потрогайте ткань: она не грубая, не ворсистая! Через месяц вы принесете двадцать три су, если сейчас возьмете на двадцать, или двадцать семь, если возьмете на двадцать пять». То есть он торгует в кредит. Но шампанский бакалейщик упрекает и собратьев этого суконщика за то, что они никогда не показывают своих товаров, говоря: «Я купил это на центральном рынке, не видя товара; если хотите, делайте как я!»[98]

Когда родители, выдающие дочь замуж, направляются к золотых и серебряных дел мастеру, чтобы купить разливательную ложку, кольца, наколки, им продадут изделия, на треть оловянные или свинцовые, выдав их за чистое серебро. Но если им потребуется перепродать это — ведь такие покупки быстро перепродают, — ювелир при виде выложенных перед ним вещей скажет: «Друзья, это не серебро: будь это серебром, я дал бы вдвое больше».

А что скажет бакалейщикам наш бывший бакалейщик? Что в ремесле их есть хорошие стороны и они приобретают или приготовляют немало продуктов, очень полезных для здоровья: это, к примеру, диакапарис, в состав которого входит кора каперса, делающая голос намного чище, или айвовое варенье на меду — столь эффективное укрепляющее средство, или конфитюр из белых роз, сваренных исключительно при солнечном свете в белом сахаре из Хайфы, или «розат», столь полезный после обеда для пищеварения. Тому, кто пользуется подобными средствами, нет нужды в лекарях с их клистирами и кровопусканиями. Но при этом бакалейщик должен быть честным и не обманывать покупателей. А ведь сколько среди них людей, только и думающих, как бы вас облапошить и обокрасть! Все растения, используемые в их снадобьях, собраны у них в саду, тем не менее они будут вас уверять, что те получены из-за моря, куплены задорого, такое-то привезли из Армении, такое-то из Романии, такое-то из Палестины; но пусть они сколько угодно утверждают, что в такую-то микстуру вложили силу драгоценных камней, жемчуга, сапфиров или изумрудов, холодных, бодрящих или горячих, и клянутся как одержимые, что двадцати ливров за это мало: попытайтесь в свою очередь сбыть с рук такую микстуру и посмотрите, что выручите за нее, — ни гроша!

Сборники проповедей XIII в.[99] рассказывают немало интересного о всевозможных проделках купцов и отнюдь не обходят эту тему молчанием. Верить им следует лишь наполовину: строгость их авторов вызвана религиозными требованиями, и они часто осуждают то, что миряне воспринимали как должное. Например, они порицают торговлю игральными костями, потому что игра развращает; по той же причине они осуждают торговлю притираниями и роскошной одеждой, использование которых поощряет суетность и легкомыслие; они порицают и торговлю оружием, так как баллисты, арбалетные болты, стрелы, боевые ножи суть смертоносные орудия, а всякое убийство — преступление. С другой стороны, они хорошо знают, и говорят об этом, что есть немало добрых и честных купцов. Но они стараются вскрывать злоупотребления и в результате обнаруживают, что весь народ судит об этом одинаково. Они не намерены клеймить одних только ростовщиков, каковые подлежат особому осуждению, — они ополчаются на представителей всех ремесел: на менял и золотых и серебряных дел мастеров, населяющих Большой мост в Париже, которые сговариваются меж собой, чтобы портить монету и менять ее курс, ухитряются обрезать по краю самых тяжелых денье немного драгоценного металла и даже порой осмеливаются фабриковать фальшивые монеты; на молочников, разбавляющих молоко и окунающих сыры в жирный бульон, чтобы те выглядели маслянистыми; на мясников, продающих мясо мертворожденного теленка как мясо молочного теленка, либо на Иванов день выдающих козу за барана, либо «надувающих» мясо, чтобы оно разбухало; на продавцов рыбы, красящих жабры рыбы свиной кровью, чтобы рыба казалась свежей; на пекарей, отбивающих вкус заплесневелой муки, пересаливая пироги, или продающих вместо хлеба воздушные пузыри, экономя на дрожжах. Стоит ли после этого удивляться, что простые люди, занимаясь торговлей по случаю, подражают признанным мастерам? Что земледелец сыплет хорошее зерно в верхнюю часть мешка, поверх гнилой травы кладет на тачку хорошее сено, нагружая дрова — подсовывает корявые и узловатые поленья, которые никому не удастся сжечь?

Но если уж говорить о подозрительном племени, так это хозяева таверн и содержатели постоялых дворов.

На самом деле ремесло трактирщиков вполне регламентировано. Торгуют они в основном винами, продавая их в разлив. Прежде всего это «вина короля», которые поступают, как правило, из Орлеанской области, то есть с виноградников, принадлежащих короне. Затем это вина различного происхождения и всех марок, поставляемые оптовыми виноторговцами. Разносчики вин — служащие, ответственные перед купеческим прево, — выкрикивают на улицах дважды в день цену вин, подаваемых в тавернах, и, имея при себе жбан и чашу, дают их попробовать. Кроме того, в их функцию входит контролировать трактирщиков, чтобы те строго придерживались тарифов и использовали положенные мерки[100].

Но от этого таверна не становится очагом добронравия: это — говорит один автор, — дьявольская яма. Посетители, сидящие здесь на свежей траве или сухом тростнике, устилающих пол в зависимости от времени года, не принадлежат к сливкам общества. Здесь можно увидеть безработных мастеровых, праздношатающихся школяров, клириков-расстриг, жонглеров, которых никуда не приглашают, бродяг обоего пола, множество сорвиголов, среди которых часто встречаются «бойцы». Имеются в виду удальцы, ремесло которых — драться по заказу других в судебных поединках, на мечах или на дубинах. Они носят воинственные имена героев рыцарских романов: Алори, Аголан, либо прозвища, подчеркивающие их доблесть: Высокий Сердцем, Железная Рука, Свободный Проход. И слывут они главным образом обжорами и пьяницами[101].

В таверне вовсю играют в кости. Зимой люди, не имеющие ни кола ни двора, ищут здесь убежища; летом они зарабатывают немного денег и приходят спустить их в прохладном месте. Здесь пьют. Здесь и едят, но едят прежде всего соленую рыбу, селедку, подаваемую как закуску. И все это, пьяный угар, азарт игры, быстро создает в зале накаленную атмосферу. В любой момент может вспыхнуть драка — между посетителями или с трактирщиком. Ведь когда славно поиграешь или хорошо выпьешь, надо платить; тут-то и требуется трактирщик, достойный этого имени, который с помощью грубой силы сумеет выбить деньги из несостоятельного должника, а если денег нет — вынудить его оставить в залог плащ, сюрко или того больше[102]. Даже когда в зале сидят не одни авантюристы, скандалы возникают то и дело.

Поскольку заведение постоянно посещает беспокойная публика, среди которой дурного народу больше, чем доброго, это не слишком способствует приверженности самого хозяина к культу добродетели. Трактирщики имеют не слишком хорошую репутацию. Среди них почти нет стариков, отмечает один моралист того времени: их ремесло губит их. Они могут заработать немало денег и разбогатеть; но — советует тот же автор, — никогда не женитесь на вдове или дочери трактирщика: «если в ступке толкли чеснок, она всегда будет отдавать им»[103].

Содержатели постоялых дворов, хозяева гостиниц, также торговавшие вином, давали, кроме того, стол и ночлег. Их тоже отнюдь не считали ангелами с крылышками. Они жили за счет путешественников, и историки не упускают возможности рассказать о бедствиях их жертв — как тех обирают или сдирают с них по три шкуры. Один поэт XIII в., писавший на латыни[104], подробно пересказывает по дням историю пилигрима, отправившегося в дальнее паломничество и каждый день имеющего дело с новым хозяином гостиницы.

Группа паломников приближается к месту стоянки. На дороге к ним подходит некий человек. Они не сомневаются, что это зазывала в поисках добычи, гостиничный слуга, которого им навстречу отправил его хозяин, более расторопный, чем другие. Этот человек, с виду благожелательный, спрашивает их: «Откуда вы идете, братья? Из какой вы страны?» Он изумляется их ответу и рассыпается в похвалах той земле, которую они назвали, той земле, любимой провидением, из которой, якобы, он и сам родом и где по-прежнему жива вера, утраченная — увы! — во многих других краях, той земле, где процветают все благородные искусства. Пользуясь тем, что он только что выяснил при помощи ловких вопросов, он принимается разглагольствовать о городах этой страны, о ее замках и о сеньорах, живущих в них, словно он близко знаком с ними. Тем самым он завоевывает доверие паломников, которые очень рады встретить вдали от родины растроганного соотечественника.

«Но к делу, — продолжает он. — Так где вы рассчитываете найти кров, чтобы восстановить силы? Я должен дать вам добрый совет: вы из моей страны, и ваше благочестие меня трогает. Скажите, вы слышали о Герарде? Это прямой и честный человек, которого я как раз и избрал себе господином, друг справедливости, покровитель бедных. Он великодушно благодетельствует всем: изведайте его гостеприимство, как это обычно делают те, кто приезжает из нашей земли. Он предоставит вам все необходимое на условиях лучших, чем местным жителям. Ему не приходится покупать, чтобы перепродавать, и поднимать цены, как это делают другие: свое вино, свой хлеб, свои овощи и дрова он получает с собственных земель. Вам повезло, что вы встретили меня: я собирался идти дальше, но вернусь с вами — я не хотел бы, чтобы вы сбились с пути и попали на дурной постоялый двор: столько народу подстерегает паломников, чтобы обобрать их!»

С этими словами, если паломники идут пешком, он забирает у них дорожную суму, чтобы навьючить ее на круп своей лошади; а заметив, что кто-то страдает от усталости, подсаживает того в седло с выражением нежного участия.

Вскоре они прибывают на место, и теперь уже на путников открыто налетает толпа людей, осаждая их своими предложениями об услугах. Слуга видит, что появились конкуренты и ему грозит опасность потерять постояльцев; он предупреждает своих новых друзей.

«Не доверяйте, — говорит он, — этим обольстителям: они пообещают вам златые горы, а увидев, что вы под моим покровительством, с досады станут изрыгать на меня клевету. Едва вы минуете ворота города, каждый из них захочет залучить вас в свою гостиницу, и они раскричатся того пуще, они устроят гвалт сильнее, чем бывает в городе, который взял приступом неприятель».

Наконец под вопли, посулы, заверения и проклятия соперников этому малому удается привести свои жертвы к хозяину. «Сударь, — говорит он, — я привел к вам соотечественников; я рекомендую их вам и прошу любезно принять».

После этого паломники просят отведать вина; они пробуют его и заказывают определенное количество. Они договариваются о цене, а потом желают узнать, найдут ли достаточное число кроватей. «Да разве, — отвечает хозяин, — вы можете не получить всего, что вам надо, если я столько раз давал ночлег двум сотням путникам, и те всем оставались довольны!»

Они входят в жилище, откладывают свои посохи и сумки и устраиваются с удобствами. Один зажигает огонь, другой готовит трапезу; кто-то чинит свою обувь, а кто-то свою размягчает, смазывая жиром. Тем временем на очаге закипает котелок.

Парень покинул их, чтобы поспешить навстречу новым клиентам, а наши паломники снимают суп с огня, ставят на стол хлеб и просят вина. Тут-то их и ждет первое разочарование: они обнаруживают, что поданное им вино ни качеством, ни количеством не похоже на то, что им обещали. Они протестуют; но хозяин, словно оскорбленный до глубины души, крестится и восклицает:

«Низкие люди! Вы, видно, сами обманщики, раз считаете за обманщиков других! Говорят, и это правда, что дурной человек всегда судит о других по себе. У кого совесть нечиста, тот всегда боится, что его одурачит сосед. И вот начинаются споры, оскорбления, драки, смертельные удары. Вы думаете, негодяи, я захочу погубить душу из-за такого пустяка? Я не хвастаюсь, но уже дважды во славу Христа ходил в паломничество в Рим, а однажды был у святого Иакова: не приведи Бог, чтобы я утратил эту заслугу! Не бросайте обвинений зазря! Разве вы не видите, где была бутылка, из которой я дал вам вино на пробу? Разве вы не видите, что вино, которое я вам подал, взято оттуда же?»

Паломники смотрят; этот аргумент их смущает; они каются, что несправедливо обвинили человека, и пожаловаться на количество уже забывают.

Они садятся за стол. Они пьют свое вино, каким бы оно ни было. Потом, после ужина, они просят дать им ночлег. Но вместо удобных постелей хозяин стелет им черные и грязные тюфяки. Вновь звучит хор протестов. И снова хозяин дает им гневную отповедь:

«Негодяи, вы не заслуживаете таких постелей! На них лежало столько людей, у которых вы недостойны быть слугами. Скажите, какая мне выгода от вас? Я вас пригласил; ради вас я терплю тысячу неудобств, и что, скажите на милость, я за это получаю? Я продаю вам свои продукты по той же цене, что и местным жителям. Зачем мне давать вам постели и перьевые подушки? Я вас спрашиваю!»

Спор утихает; паломники, видя, что ничего не поделаешь, соглашаются лечь на убогие ложа. Однако служанка приносит несколько подушек. «Вы осыпали меня бранью, — говорит хозяин, — но я желаю ее забыть. Воздавая добром за зло, я ради вас стараюсь изо всех сил: вот в качестве исключения по подушке на каждого из вас. Однако предупреждаю: не будьте столь скорыми на оскорбления». И паломники рассыпаются в благодарностях.

Потом хозяин предлагает им бесплатно немного вина, призывая выпить его в честь святой Гертруды. Они пьют. И хозяин рассчитывает, что они уснут, чтобы вернее их обчистить.

Но он подготовил им еще одну ловушку, на следующий день. Строя из себя благодетеля, он вручает им записку, которая, по его словам, послужит им рекомендательным письмом к владельцу гостиницы, которую они найдут на следующей стоянке. «Это мой брат, — говорит он, — который пойдет на все, чтобы сделать мне приятное. Его зовут Конрад. Это человек, исполненный благочестия. Вы узнаете его дом по вывеске с изображением седла у входа. Но сначала позавтракайте у доброго Арнольда, вывеска которого — кубок; ему тоже передайте от меня, чтобы он подал вам вино по самой выгодной цене».

На том он желает им спокойной ночи. Паломники засыпают. А он время от времени встает, чтобы облегчить кошельки некоторых из них, — так что тот, кто лег спать богатым, поутру проснется бедным.

Рано утром все уже на ногах. Открываются ворота, путники выступают. И вот паломники к обеду прибыли в ближайший городок. Они отстраняют зазывал, набросившихся на них, и идут прямо к доброму Арнольду, который продаст им вино тем дороже, что их рекомендовал ему вчерашний хозяин. Едва пообедав, они вновь пускаются в путь и, достигнув к вечеру места стоянки, подвергаются нападению гостиничных слуг, умоляющих, изводящих, ругающих их. Они ищут вывеску заведения Конрада «У Седла», которое им рекомендовали; они находят ее, показывают свою записку, и Конрад налетает на добычу еще более люто, чем его брат Герард.

Такова участь паломников, идущих пешком. Над теми же, кто едет верхом, измываются совсем иначе: ведь их можно еще обмануть на овсе и фураже. Более того, им портят лошадей, делая тех хромыми, для чего либо стягивают им ноги веревкой, либо колют железным острием в чувствительное место; и паломник продает свое животное за бесценок, чтобы заплатить золотом за другое, никуда не годное, так что путешествие, которое он начал на добром жеребце, ему придется закончить пешком.

Верно говорит пословица: дневной переход хвали вечером, но хозяина, у которого остановился, хвали — или не хвали — утром.

Если купцы, если ремесленники не всегда ведут себя честно, это, конечно, не причина особо ополчаться именно на бюргеров. В более низких слоях, в среде слуг, в среде работников нравы также не безупречны.

Мастерские и лавки избавляются от людей со скверной репутацией, от тех, кого называют «вралями», «хулиганами», «распутниками». Надо полагать, подобный народ встречается повсюду. Порой — на бирже труда, куда мастера приходят для найма работников на краткий срок. Но даже тех, кто, как положено, может представить свидетельство о завершении ученичества и не пользуется дурной славой, зачастую есть в чем упрекнуть: не все они могут служить примерами добросовестного труда.

Один парижский поэт XIII в., по имени Рютбёф, сам много страдавший от мороза и от голода, и поэтому испытывавший сильную жалость к несчастным, написал трогательные стихи об этих бродягах с Гревской площади, которым угрожает зима[105]: «Бродяги, вот вам и станет скоро туго: деревья сбрасывают листву, а у вас нет платья. Вашим бокам будет холодно. Ах, пурпуаны и сюрко на меху! Летом вы были бодры; зимой вы будете ходить совсем скрюченными. Ваши башмаки нет нужды смазывать: ваши подметки — это подошвы ваших ног. Вас жалили черные мухи; теперь это станут делать белые мухи — снежные!» и однако тот же Рютбёф порицает ленивую бедноту: они хотят мало работать, — говорит он, — и чтобы им платили; они бы сочли себя обесчещенными, уступив хоть пядь своего права. Но дело обстоит хуже, говорит другой автор: ведь что сталось с честностью? Пастух расплачивается шерстью баранов, которых должен стеречь; возчик пьет вино из бочек, которые возит, и доливает их водой; а у организованных ремесленников нет такого злоупотребления, которое бы само не было организованным.

По последней теме очень любопытные подробности сообщает и наш бакалейщик из Труа — не только потому, что обладает даром предметного и колоритного описания, но и потому, что умеет анализировать и выявлять мировоззрение, из которого вытекают то или иное поведение и поступки. Он рассказывает, как парижский бюргер направляется на Гревскую площадь и видит там работников, ожидающих предложения нанимателей. Сначала он обращается к одному кровельщику, рослому и крепкому детине, которого опасаются сотоварищи, которому они доверяют говорить от имени всех и который имеет своеобразные взгляды на жизнь. Можно усомниться, чтобы лидер профсоюза, если позволительно его так назвать, когда-либо высказывался с таким цинизмом и выставлял напоказ подобные принципы. Но, вероятно, наш автор, знакомый с этим миром, приписал своему герою именно те чувства, которые испытывали многие его собратья. И тут в эпоху, которую считают золотым веком пассивного и безмолвного подчинения власти, не без удивления обнаруживаешь дух социального сопротивления, ощущаемый в словах оратора.

«По утрам, — заявляет этот персонаж[106], — когда мне надо идти на работу, я чувствую себя не таким бодрым и свежим, как по вечерам, когда возвращаюсь с нее. Хоть я и знаю, где должен работать, но всегда, чтобы убить немного времени и сократить рабочий день, для начала пройдусь и узнаю у товарищей, что новенького. Я спрошу у каждого, где он работает и сколько зарабатывает, чтобы убедиться, что мне платят не меньше. Будь я нанят хоть на целый год, я назавтра пойду наниматься в другое место, если узнаю, что в день там получу больше. Вот почему утро я всегда начинаю с того, что выведываю новости, а когда прихожу к хозяину, часть рабочего дня уже прошла.

Если хозяин упрекнет меня за опоздание, ответ у меня уже готов: "Дело в том, — скажу я ему, — что я нанялся к другому хозяину, и мне пришлось послать другого рабочего, чтобы меня заменить. Мне придется давать этому работнику на шесть денье больше, чем вы платите мне, да еще я должен был его долго уговаривать работать за такую цену. Но ни за что на свете я не хотел бы покидать вас. Я только надеюсь, что, если мне придется выкладывать шесть денье из своего кармана, вы мне возместите их: ведь вы человек порядочный".

Вот мое занятие по утрам: я иду, нравится это кому-то или нет, на Гревскую площадь и возвращаюсь оттуда с хорошей басней, чтобы преподнести ее хозяину. Так поступаем все мы — каменщики, штукатуры, плотники.

Если мне однажды приходит мысль поработать, я нанимаю мальчика в качестве ученика и веду его на работу, пусть он даже не умеет взобраться по лестнице. Я рассказываю хозяину, что этот ученик знает дело лучше, чем работник, которому платят двадцать денье в день. "Однако, — говорю я ему, — он будет служить вам всего за двенадцать денье; возьмите его — за такие деньги я бы не уступил его никому". И прикарманиваю эти деньги. Так, пока мы спим, за нас, например, мешают раствор для хозяев.

Наконец я поднялся на крышу. Я кручу плитку черепицы в руках три-четыре раза, никуда не спешу, и за то время, пока уложу одну плитку, легко можно было бы положить штук восемь-десять. Я пою на крыше, потом мне надо будет соснуть до обеда, а после этого я иду ужинать, и вот уже вечер. То, на что я потратил целый день, можно было бы закончить, пока не пробило девять утра.

Иное дело, если бы я нанялся работать сдельно. Тогда бы руки у меня так и мелькали, плитки летали бы из руки в руку, я хватал бы их, переворачивал и ставил на место; крыша была бы готова очень скоро, и всего за день я сделал бы пятидневную норму.

Мы учим своих учеников затягивать дело, как они могут. Мы наживаемся на тех, кому платим мы, и наживаемся на хозяевах, которые платят нам. И пусть они, наши хозяева, брюзжат сколько влезет: они ничего не добьются. Для нас главное — дождаться конца рабочего дня.

Впрочем, если попадается хозяин, который слишком ясно видит все наши уловки, мы стараемся не иметь с ним дела: ведь он станет за нами присматривать. Хорошо, когда хозяева богатые, имеют особняк или аббатство: такие глядят лишь в свои счетные книги и не следят за работой. Вот мы и засчитываем у них два дня вместо одного, двух работников вместо одного. А чего вы хотите? Рыба живет тем, что ест других рыб».

Бюргер покидает кровельщика и переходит к плотникам. Те читают ему такую же лекцию. «Как и у кровельщиков, — объясняет плотник, — у нас есть свои принципы, которым мы неукоснительно следуем. Сначала — Гревская площадь. Потом стройплощадка. Но без горячки! Для начала я пройдусь там и сям. Я говорю помощнику: "Положи эти брусья на место; обстрогай мне эту балку; очисти ее от заусенцев". —"Ладно, — отвечает он. — Но мне нужно сена, чтобы сделать золу для полировки; мне нужен огонь; я должен разметить этот порог и этот косяк". И мой помощник уходит по своим делам. Я тем временем иду точить свой топор, а вслед за топором — долото. Это все за счет рабочего дня. Когда работаешь на другого, инструмент точишь долго! Я возвращаюсь и изрядное время бью баклуши. Не слишком торопясь, кладу брус на козлы. Я слегка обрабатываю его, полирую его поверхность; он становится покрасивее, но уже никуда не годится.

Тут подходит время обеда, а значит, пора выпить. И я иду в таверну, делая солидный перерыв в работе. Потом, хорошо угостившись, я возвращаюсь, чтобы долбить гнездо. Я говорю помощнику: "Проведешь черту с той стороны и нарежешь мне эту резьбу. Подготовь мне эту балку. Я пойду отнесу свой бурав в заточку и закажу новый наконечник". На самом деле я иду сполоснуть глотку с приятелем, который меня ждет. Я остаюсь там, пока хорошо не напьюсь, и возвращаюсь с буравом на боку. Я заявляю, что инструмент хорошо заточен; но кузнец не может похвалиться, что видел его, и он не стал острее, чем был.

Я спрашиваю помощника: "Хозяин пришел? Что-нибудь сказал?" — "Да, пришел, и я объяснил ваше отсутствие". Тогда я берусь за работу. Я раздеваюсь, провожу линию, переворачиваю балку; пора ужинать.

И я ужинаю; торопиться некуда, и трапезу я продолжаю до трех часов. После этого начинаю бить топором по своей балке; при виде меня можно было бы подумать, что я хочу снести башню или замок; и когда приходит хозяин, я уже вырубил больше, чем сумели бы четыре человека. Но тот, кто услышал бы, как я стучу по бревну, напрасно бы тревожился: едва хозяин покажет спину, я больше не шевельну пальцем и, вполне возможно, пойду подкрепиться.

Для наших хозяев господа — это мы».

«В это время была большая смертность. Тогда умер мессир такой-то…» с помощью подобной формулы или формул хронисты сообщают об эпидемиях и о вызванных ими опустошениях. Эпидемии были бичом, но не единственной угрозой для плоти живых. Люди умирали от многого, и не так уж часто — от старости: они страдали от войн, от плохой воды, от недостаточной чистоты тела, от нездоровых условий городов, от тесноты жилищ, от насилия и всевозможных несчастных случаев, — слишком много было поводов, чтобы обратиться к лекарю, который являлся с узкой и длинной сумкой, где лежали его банки.

В XII в. медицинскими факультетами славилось два города — Салерно в Италии и Монпелье во Франции, а в Парижском университете медицину официально преподавали с начала XIII в. Можно сказать, что в сфере теоретического обучения в это время был заметен большой прогресс. Арнольд из Виллановы, вписавший свое имя в историю химии, имеет и существенные заслуги в изучении функций организма. Но похоже, что практика, то есть терапия, сильно отставала от академических исследований. Нам это хорошо заметно благодаря нашим знаниям; жившие в то время это хорошо видели, потому что чувствовали на своей шкуре. Положение было тем менее утешительным, поскольку, если преподавание медицины в университете регламентировалось, то о самой практике врачевания сказать этого было нельзя. Формальных условий, требующихся для занятия ею, не было. Поэтому встречались лекари всех категорий. Наряду с теми, кто носил длинное платье, говорившее о степени, приобретенной в учебном заведении, и, возможно, не так уж надежно свидетельствовавшее об их компетенции как врачевателей, исцелением больных и раненых занимались также личности, чьи знания и здравый смысл были не более чем видимостью. Моралистов[107] беспокоило, что в дело врачевания лезет столько глупцов и невежд, а бестолковые «коновалы», не умеющие даже перевязать рану, самонадеянно берутся оперировать или готовить опасные микстуры.

Лечением ран часто занимались женщины. В романах охотно изображали раненых рыцарей, чьи раны своими чудесными бальзамами исцеляют феи-благодетельницы. Похоже, тем самым авторы переносили в сферу фантазии подлинные реалии. Составной частью воспитания девушек в семье было знакомство с медицинскими рецептурами, с умением приготовлять снадобья и мази, которые можно использовать при перевязках.

Уделом мужчин оставались хирургия и терапия. Хирургия рассматривалась как низшая отрасль медицинского искусства, и парижские хирурги, хоть и считались людьми свободной профессии, были организованы в цех, как прочие ремесленники. Гражданская власть особо внимательно следила за тем, чтобы они соблюдали свои уставы: не только из-за того, что их невежество или неловкость могли представлять общественную опасность, но и ради охраны порядка — чтобы они тайно не лечили преступников, получающих удары и раны во время своих темных дел[108]. В Парижском университете хирургию долго не желали официально признавать постоянным предметом, и в XIII в. поначалу ее изучала лишь группа святого Козьмы, занимавшаяся при монастыре Кордельеров под покровительством Жана Питара, лейб-медика короля Людовика Святого. Сама медицина считалась благородным искусством, она гордилась своими прекрасными секретами и давала возможность для весьма ученых и изощренных рассуждений.

Тем не менее лекарей никто не любил. Многие злословили о них, критиковали их корыстолюбие, высмеивали их темный и претенциозный язык, рассчитанный на то, чтобы псевдонаучными рассуждениями морочить людям головы. Тем более, что спустившись на ступень ниже, мы обнаружим племя шарлатанов.

Шарлатан громогласен. Он торгует своими рецептами и снадобьями на городских и ярмарочных площадях, на перекрестках улиц, где собирается толпа. Он зовет к себе, он останавливает длинные телеги. Его специфическое красноречие использует все средства задержать, позабавить, убедить прохожего; его неистовые призывы лишают ослепленного, оглушенного, околдованного клиента собственной воли. Однако хотя он развлекает людей затем, чтобы лучше завлечь их, некоторых забавляет само то зрелище, как он использует и демонстрирует свои уловки. Жонглеры пародировали их балаганное красноречие и оставили нам несколько веселых подражаний, возможно, не слишком далеких от оригинала[109].

«Добрые люди, я не из тех бедных проповедников и не из тех бедных травников, что ходят по церковным площадям в плащах из лохмотьев, раскладывая на коврике свои банки и мешочки. Нет, я не из них: я — слуга знаменитой госпожи Тротюлы Салернской, которая сделала себе чепец из собственных ушей и у которой брови падают на плечи двумя серебряными цепочками. Это, знаете ли, самая ученая дама четырех сторон света. Моя госпожа посылает нас, лекарей, в разные края: в Апулию и Калабрию, в Германию и Суассонне, в Испанию и Гасконь, в Бри и Шампань, в Бургундию и Арденнский лес, чтобы убивать диких зверей и добывать из них мази для лечения больных. Моя госпожа сказала мне и повелела, чтобы, куда бы я ни пришел, никогда не говорил бы ничего, что не было бы полезным наставлением, и приказала мне поклясться на Евангелиях, когда я покидал ее, что научу вас излечивать болезнь стихотворства.

Желаете ли вы выслушать?

Иные задают мне вопрос, откуда берутся стихи. Я открою вам, что ими заражаются от разной подогретой пищи и от вина в бочках и в бутылках. В теле они образуются под действием теплоты и влажности; ибо если от теплоты и влажности, как говорят философы, возникают все вещи, от них же рождаются и стихи, каковые поднимаются до сердца и поражают людей болезнью, именуемой скоропостижной смертью. Перекреститесь! Храни вас от этого Бог, мужчины и женщины!

Чтобы излечивать болезнь стихотворства, лучшая трава во всех четырех частях света — это полынь. Женщины подпоясываются ею на Иванов день и плетут из нее венки; они говорят, что благодаря этому их не может поразить ни боль, ни буйство — ни в голову, ни в руки, ни в ноги, ни в кисти. Но я поражаюсь, что голова их не раскалывается и тело их не переламывается пополам, — столько силы в этой траве. В Шампани, где я родился, ее называют "марербор", что значит "мать трав". Возьмите три корня этой травы с пятью листами шалфея и тремя листами подорожника. Растолките их в медной ступке железным пестом и три дня подряд на завтрак пейте сок, который получите: вы излечитесь от болезни стихотворства.

Снимите шляпы, напрягите слух, взгляните на мои травы! Моя госпожа посылает их в эту страну; и поскольку она желает, чтобы ими пользовались как бедные, так и богатые, она повелела мне, чтобы я продавал их задешево (ибо у кого нет в кошельке пяти ливров, есть хоть одно денье), и приказ ее был таков, чтобы я принимал деньги в ходовой монете того края, куда прибуду: в Париже это — паризис, в Орлеане — орленуа, в Ле-Мане — мансуа, в Шартре — шартрен, в Лондоне, в Англии — стерлинг. Так я добуду на хлеб и вино для себя и на сено и овес для моего коня: ибо кто служит алтарю, должен жить за счет алтаря.

И скажу: если есть здесь человек столь бедный, что не сможет дать ничего, ему следует лишь выступить вперед: я протяну ему руку, свою правую руку и левую, ради любви к Богу и его матери, при единственном условии, чтобы он заказал мессу Святого Духа за мою госпожу, каковая научила меня никогда не издавать трех вздохов без того, чтобы четвертый не был за душу ее отца и матери и за прощение их грехов.

Эти травы вы не ешьте: ибо нет в сей стране столь крепкого быка, который не умер бы злой смертью, если ему на язык попадет кусочек всего с горошину, так они сильны и горьки. Но что горько для рта, хорошо для сердца. Положите их на три дня в доброе белое вино; если у вас нет белого, возьмите красное; а если у вас нет и красного, возьмите хорошей чистой воды — ибо у кого нет бочонка вина в погребе, есть колодец у ворот. Пейте их на завтрак тринадцать дней; а если вам не хватит одной порции, добавьте другую — ибо это не шутка. И клянусь вам смертью Корбилаза еврея, что выковал в башнях Абиланта, в трех лье от Иерусалима, тридцать сребреников, за которые был продан Господь, что вы излечитесь от всех болезней и от всех недомоганий, от всех горячек и от всех болей, вызванных ими.

Вот как продаю я свои травы и свои мази. Пусть возьмет их, кто хочет, а кто не хочет — оставит!»

Вот речь одного из этих краснобаев, из числа самых сдержанных. Другие ему подобные, чтобы ошарашить простаков, использовали все образы, какие только могли привлечь внимание ротозеев: они козыряли знаменитыми именами и рисовали перед изумленными слушателями лучезарные картины Востока, известного как край чудес, знаменитая страна пресвитера Иоанна, где земля источает благовония и пряности, где сама природа создает бальзамы и фимиамы, где реки несут грохочущий поток драгоценных камней с магическими свойствами — «ферритов и алмазов, кресперитов и рубинов, гиацинтов и жемчуга, гранатов и топазов, теллагоров и галопасов». Они вплетают в свои речи имена великих авторитетов — Гиппократа и Галена; они рассуждают о странных болезнях; они цитируют обрывки латинских фраз, безжалостно их коверкая; они произносят заклинания на неведомых языках; и, наконец, они постоянно сыплют шутками, оживляющими речь и удерживающими аудиторию.

Вот этот[110], произнеся несколько каббалистических формул, продолжает наставительным тоном: «Добрые сеньоры, в сем земном мире есть пять вещей, в отношении каковых достойный муж должен вполне верить своей достойной жене, если она говорит их ему. Первая: когда, посадив ее в печь, нагретую для выпечки хлеба, он спрашивает: "Сестрица, как вы себя чувствуете?", а она отвечает: "Сударь, мне не холодно". Конечно, ему следует верить ей. Вторая: когда, посадив ее в мешок, завязав его и бросив с моста в реку, он спрашивает: "Сестрица, как вы себя чувствуете?", а она отвечает: "Сударь, я не ощущаю жажды". Опять-таки ему следует ей верить. Третья: когда, видя ее в родовых схватках, он спрашивает: "Сестрица, как вы себя чувствуете?", а она отвечает: "Сударь, мне больно". И снова ему следует ей верить. Четвертая: когда он спрашивает: "Сударыня, что вы сегодня будете делать?" и она отвечает: "Сударь, я вас прогневлю". Ему вполне следует ей верить: она не преминет это сделать. Пятая…» Пятую мы здесь привести не можем.

Наконец, наговорив каламбуров и всякого вздора, он в заключение переходит к похвале «царице трав»:

«Эту траву принимайте семь дней и семь ночей: три раза в день, натощак, и один раз вечером, перед сном. Говорю вам, что потом вы сможете и подниматься и спускаться, и сидеть и бегать, и у вас никогда не будут болеть ни руки, ни ноги; ваши глаза не будут слезиться, голова не будет болеть, говорить вы будете целый день, как я. Не будет ни свищей, ни мигреней, ни язв, ни бубонов, не будет течь из ушей!.. Я не из тех, кто погубит душу, лишь бы сбыть товар. Пусть берет, кто хочет; кто не хочет, не бери. Я не буду давать новых клятв сверх тех, которые уже дал».

Лекари и шарлатаны — мудрые и глупые, жадные до наживы и нежадные — в конечном счете интересовали обычных людей лишь постольку, поскольку те сами прибегали к их помощи; поэтому их высмеивали, но ненависти к ним не испытывали. Но возможность избежать когтей судейских чиновников не всегда зависела от доброй воли человека, и потому их боялись и ненавидели.

Агенты королевской власти, обязанные вершить суд или взимать налоги, играли неблагодарную роль, делая ее еще неблагодарней своей жестокостью и своими бесчинствами. Лесники и дорожные смотрители наводили ужас на крестьян. Прево, приставы и сами мэры[111] проявляли такую требовательность, когда речь шла о податях или барщине, суд их был столь суров, столь слеп и столь пристрастен, что они выступали в качестве пугал. Их называли пиявками и адскими воронами[112]. Им приписывали всевозможные притеснения и вымогательства, и сочинители анекдотов внимание им уделяли в избытке. Рассказывали, что один бальи как-то предложил графу ради получения денег продавать солнце над его землями, аргументируя это так: «На всей территории ваших доменов, сеньор, женщины сушат и выбеливают на солнце свои простыни; оцените простыню в двенадцать денье и увидите, какой получите доход»[113]. И не все эти истории заканчивались столь же правильно с моральной точки зрения, как история о прево графа Маконского, который, увидев в поле корову, приказал одному из своих служащих: «Возьми эту корову» и тотчас был разбит таким параличом, что отныне, раскрывая рот, только и мог сказать: «Возьми эту корову»[114].

Но независимо от злоупотреблений, в которых были виноваты исполнители судебных решений, недовольство и жалобы вызывала деятельность самих судов и судей. Сколько лживых заключений по результатам следствия и по прошениям! Суд парламента воздает должное согласно закону; но уважают ли этот закон король и его люди? Миссия судей — добиваться соблюдения законов; но сколько их самих за деньги извращают дело! Бальи, прево, виконты, официалы и викарии все понимают, но едва им в кошель прыгнут монеты, они сумеют тут же все уладить. А что говорить о нотариях, искажающих факты в своих записках, о прокурорах, разжигающих конфликты, вместо того чтобы их разрешать, и особенно об адвокатах — настоящем биче[115]!

С конца XII в. правоведение занимает все больше места и в учебе, и в жизни. Возрождается обучение юристов по древнеримскому образцу. С XIII в. оно привлекает в университет массу студентов и практически становится основой всего судебного механизма, который быстро засоряют бесчисленные трудности процедуры. Те, кто нашел себе место в этой новой и уже сложной машине, быстро приобрели отвратительную репутацию[116]. В самой школе студентов-правоведов считали самыми ленивыми и жадными из всех, кто ее посещает: так судили очевидцы. Конечно, говорил один моралист, наука «легистов» — прекрасная наука: она учит управлять людьми. Но что делают из нее те, кто ее преподает, и те, кто ее применяет? Что за болтовня на юридическом факультете, сколько пустых слов! А посмотрите на тех, кто приезжает из Болоньи, столицы юридического образования, куда они ездили совершенствоваться: они трещат, как скворец в клетке, не думая, что говорят, лишь бы это было им выгодно[117].

Веком позже другой очевидец[118] создаст живописную, но малоутешительную картину, описывая верховные суды и «великие дни», или заседания, Парижского парламента. На них идут толпой; говорят здесь так, как возможно это делать среди гомона людей, пришедших сюда кто из любопытства, кто от нечего делать, кто затем, чтобы интриговать и заискивать перед людьми с положением, иные — чтобы судиться, а большинство — чтобы выручить денег. Но беда тому, кто судится, если у него нет полной и сговорчивой мошны: защищай он хоть Священное писание с Евангелием, его все равно пригвоздят к позорному столбу, едва противная сторона подкупит судей.

Рассказывают, что в Лотарингии, где свирепствовало крючкотворство и процветали плутни в судопроизводстве, законники, в числе прочих дьявольских изобретений, додумались вызывать противников своих клиентов в суд в места с двусмысленными названиями, чтобы иметь возможность их осудить в одном месте в связи с неявкой, тогда как те приходили в другое[119]. Но подобных приемов хватало и в других провинциях. Вот горькая и гневная жалоба на адвокатов, прокуроров и нотариев, написанная человеком, не имевшим причин хвалить их.

Вызвать человека в суд, — заявляет эта жертва юстиции[120], — все равно что избить его. Тебя отправят судиться в Реймс, судиться в Рим и велят рассылать за свой счет во все епархии письма и копии, вызовы в суд и прошения. Нет столь малого дела, чтобы эти люди не сумели превратить его в большое, будь то оскорбление или злословие, просрочка платежа или наследство, расторжение брака или неоплаченный счет, ссора или драка. Тот, кто решается судиться, быстро разоряется; когда же ты предстаешь перед судом, как бы бедно ты ни выглядел, судейские сумеют обобрать тебя — лишь бы у тебя был хоть один денье, чтобы его выманить.

— Ну, — говорит законник, — развязывайте ваш кошелек! Что у вас за насупленный вид! Не заставляйте себя упрашивать!

— Но, сеньор, уверяю вас, мы люди бедные: сеньор, удовольствуйтесь этими двенадцатью денье.

— На это, — отвечает мэтр, — мне не купить для себя и вина к обеду. Черт возьми того, кто возьмет ваши двенадцать денье и займется вашим делом!

— Святая Мария милосердная, как вы требовательны!

— А вы прикидываетесь несчастным!

Он забирает деньги и продолжает:

— Гляньте-ка в полу вашего платья: вы там найдете кой-какой запас.

Клиент, боясь ему возражать, сразу же показывает ему подол своей рубахи (в отсутствие кошелька туда часто клали деньги, мелкие суммы, завязывая в узелки).

— Смотрите же, сеньор, у меня больше нет ни полушки, и я не знаю, как теперь буду обедать. У меня больше нет хлеба и трое маленьких детей. Клянусь всеми святыми, я молю Бога, чтобы выйти отсюда и остаться живым. Смотрите: мои башмаки все в дырках.

— Побасенки, побасенки, приятель! — говорит адвокат. — Вы же обещали заплатить мне, как я потребую. Гляньте себе в платье: мне нужно двадцать турских ливров, а то я брошу ваше дело. Все вы одинаковы, всегда брюзжите. Изображает неимущего, а у самого два или три узелка. Ну же, выкладывайте деньги!

— Сеньор, клянусь вам, у меня больше ничего нет.

— Вы издеваетесь надо мной.

— Сеньор, у меня больше ничего нет.

— Тогда убирайтесь. Ей-богу, если вы снова явитесь, не взяв с собой больше, вы придете зря!

Так обращались с бедняками, вызванными в суд. Кто взимал с них деньги за подпись, кто за составление текста; один требовал оплатить ему разъездные, другой — пропитание; уладив дела с письмоводителем, надо было идти к чиновнику, хранящему печать, и платить ему за воск на вес золота; так обеспечивали себе постоянный доход все конторские чиновники.

И что, хорошо они обслуживали клиента? Отнюдь. Эти люди заставляли его поверить во все, что было им угодно, обманывали его, ставили в неудобное положение, нарочно затягивали процесс, который становился им тем выгодней, чем дольше продолжался. Они были бы меньшими преступниками, если бы грабили алтарь Богоматери: ведь то, что они выручали, они вытягивали из несчастных, которым и без того хватало мучений, и жили за счет бедного труженика, существовавшего на один только заработок и тем не менее оплачивавшего подношения им.

Адвокат вызывал озлобление не только у участников тяжб. Его клеймили и моралисты. Они упрекали людей этой породы, что те заполонили города и поселения, сея раздор среди людей, подстерегая любую возможность для возбуждения дела, подкупая лжесвидетелей, гоняя своих жертв по всем судам[121]. И все это ради денег. Адвокатам, — пишет один проповедник, — следовало бы быть постоянными звездами, а они всего лишь блуждающие светила, появляющиеся и исчезающие, говорящие и pro и contra; они хуже куртизанок, продающих самую гнусную часть своего тела, ибо продают лучшую часть своего духа; и как стрелка весов клонится к более тяжелой чашке, их язык клонится в сторону денег[122]. Другой рассказывает такой анекдот, сулящий им вечное проклятье. Нерон в аду сидит в ванне, и слуги дьявола постоянно льют ему на спину потоки расплавленного золота. Появляется группа адвокатов. Нерон окликает их: «Адвокаты, друзья мои, — говорит он им, — вы, любящие деньги, подходите, подходите; вступайте в мою ванну — я оставил здесь вам место»[123].

Эта суровость моралистов, возможно, была и заслуженной, но не всегда совершенно беспристрастной. В какой-то мере тут могла быть замешана и ревность. И Эд де Серитон проговаривается, когда после резкой инвективы вставляет возмущенное замечание: мол, законнику знание закона Турпилия или закона Акви-лия меньше чем за час приносит больше богатства, чем сумеет заработать священник за целый год, славя песнопениями и мессами Христа и его деяния[124].

А. — Учителя

Мир учителей и учеников в самом общем виде включает в себя две категории людей, различающихся тем, образование какого уровня они дают или получают. В школах работали учителя, обучавшие детей и прививавшие им начатки знаний, в университете и коллежах — магистры, обучавшие студентов и приобщавшие их к более высоким сферам науки.

Школьный учитель, просвещавший детей, учил их читать и писать, обучал латыни и более или менее полно знакомил с древними авторами. Это был грамматист. Он объяснял правила Доната[126], читал тексты, задавал ученикам заучивать их наизусть и сочинять подражания им, а в практических целях обучал искусству составлять письмо в соответствии с принятыми нормами.

Этим учителем порой был церковник, клирик или монах, преподававший в одной из школ, помещенных под опеку какой-либо церкви или монастыря. Но иногда, и довольно часто, это был самостоятельный учитель, державший школу за свой счет; в таком случае это занятие было не легким делом. Один из таких учителей оставил нам свои откровения о тяготах ремесла. «Ваша жизнь, — сообщает он[127], — была трудной уже тогда, когда вы еще только готовились к своей миссии. В Париже, где вы познали трудовые заботы, терзавшие ваш дух, вы испытывали еще и муки голода, подтачивавшие ваше тело: ведь Париж, рай для богатых, — это ад для бедных. Потом Орлеан, куда вы ездили изучать древних авторов с комментариями прославленных ученых, Орлеан, этот родник поэзии, этот славный Геликон, окончательно измучил вас. Но надо было жить, и вы вернулись без плаща и без накидки, бледным, истощенным, без гроша в кармане. И вот, получив свои звания, вы снова в Париже, где вам придется купить лицензию и уплатить канцлеру за право открыть школу; надо будет также дать взятки должностным лицам университета.

Теперь ваша профессия — учитель. Возглавив стадо, которое вам поручили, вы стали рабом своей должности: вас гложут и изнуряют забота о своих обязанностях, ваше рвение, ваши тревоги. Вы работали при свете лампы и к утру измотаны усилиями, потраченными на уроки накануне. Однако вам придется начинать новый учебный день и преподавать с утра до вечера; вы будете выбирать сюжеты, адаптируя их в соответствии с силами учеников, слушать их стихи, поправлять их.

А в то время, когда вы ведете уроки, вам не дают покоя другие заботы. Обтянутая убогой козловой кожей кафедра, за которой вы сидите, порой становится судейским креслом: вы должны судить своих учеников. Между ними вспыхивает ссора, кто-то возвышает свой плаксивый голос, вы выслушиваете причину жалобы и объяснения обеих сторон, а потом беретесь за розги. Но и наказывать за провинности, и прощать их в равной мере рискованно. Если, учитывая возраст провинившегося, вы оставите проступок без наказания, вы услышите яростные протесты родителей, а если накажете за вину так, как она того заслуживает, те же родители набросятся на вас с обвинениями, упреками, угрозами. При вашей должности не перечесть всех поводов для конфликтов, которые могут поджидать вас, и на собственном опыте вы сознаете, что управление племенем школьников — не обязанность, а бремя.

И какая от всего этого прибыль? Родители по своему произволу сокращают плату, за которую вы договаривались учить их детей. Один платит всего половину, другой не платит ничего, крича, что его сын ни в чем не продвинулся и ничему не научился, третий клянется всеми богами, что уже заплатил, четвертый засыпает вас медоточивыми словами и в конечном счете ничего не дает. Чтобы не нести убытков, вы обращаетесь в суд; но даже если судья признает вашу правоту и удовлетворит ваши требования, половина жалования, которое вы отсудили, уйдет на оплату адвокатов, и ваш кошелек почти не пополнится.

Что касается коллег, о них говорить не будем: это все равно что соперники. Займут учительскую кафедру люди, которые никогда ничему не учились, и примутся учить других тому, чему надо бы научить их самих. Это обезьяны учености, и все-таки настоящему ученому не раз придется посторониться перед невеждой, поскольку тот умеет создать выгодное впечатление. Счастье еще, если такой самозванец — не коварный и лживый конкурент! Учитель терзает учителя-соседа и губит его репутацию, нападая на его частную жизнь. Может настать и такой день, когда он попытается отделаться от конкурента насильственным путем[128]».

Казалось бы, утешением должно оставаться признание хорошего учителя со стороны хорошего ученика; но о таком почти не упоминается[129], зато расхожий сюжет — история святого Кассиана[130], рассказываемая также об Иоанне Скоте Эриугене,[131] который якобы погиб под ударами стило своих непокорных учеников.

В университете и его коллежах обучение носило другой характер. Именно там давали высшее образование. Имена знаменитых магистров, прославленных докторов, облеченных самыми громкими титулами, привлекали туда студентов со всех четырех сторон света. Ведь если в отношении математики и астрономии интеллектуальной столицей Европы был Толедо, в отношении медицины — Салерно, в отношении права — Болонья, то столицей изучения свободных искусств и богословия был Париж[132], где, как говорил святой Бонавентура, находился исток всех рек благородного знания. Престиж Парижского университета был огромен, и ничто не могло сравниться по блеску ни с лекциями его магистров, комментирующих тексты, ни с диспутами, где доктора состязались в защите какого-либо пункта учения.

Однако у медали была и оборотная сторона. Не все то золото, что блестит. Магистры тоже бывали разными. Студент, впервые приехавший в Париж, стремился, по естественной склонности найти покровителя, оказаться под властью магистра родом из своей провинции. Если он проявлял мало-мальскую активность, то еще и разыскивал таких магистров, которые слыли влиятельными и могли что-то сделать для своих учеников. Но ему следовало проявлять осмотрительность. Желание докторов прославиться часто побуждало их слишком увлекаться публичными дискуссиями, где их достоинства логиков, диалектиков, ораторов возбуждали восторг и вызывали аплодисменты. Эту страсть к диспутам, эти шумные схоластические споры, которые впоследствии введут в заблуждение столько умов и до основания скомпрометируют университетское образование, уже в XIII в. строго осуждали справедливые и мудрые современники. Один ректор[133] клеймит эти смешные в глазах мирян, шумные и бесплодные поединки, порождаемые самолюбием, которые можно сравнить с петушиными боями. Студенту не следует допускать, чтобы его втягивали в эти публичные состязания, а магистры прежде всех должны бы знать, чего такие состязания стоят.

Но магистры упорно домогались личного успеха. Кардинал де Витри[134] считает необходимым предостеречь юного студента от общения с теми, кто ищет популярности, прельщая публику блестящими и сомнительными новинками. Инстинкт соперничества побуждал самих магистров препятствовать своим ученикам слушать лекции коллеги. Но и этим они не ограничивались. Поскольку каждая кафедра гордилась численностью своих слушателей, то для привлечения последних применялись любые средства. Магистры намеренно затемняли предмет, чтобы выглядеть глубокими мыслителями. Педели, люди невежественные, любившие пожить, имевшие много прав и официально, но находившие также немало дополнительных источников доходов, — резервируя, к примеру, лучшие места в аудитории для тех, кто подкупал их, — были нарасхват: магистры платили им, чтобы те делали им рекламу. Те же магистры за плату давали уроки по воскресеньям и в праздничные дни. Мало того, что они упрашивали школяров присутствовать на своих лекциях, — тщеславие доводило их до того, что они сами платили студентам за приход. Когда такие студенты жили на пансионе у них дома, магистры старались облегчить им жизнь, позволяя долго спать по утрам и потакая их желанию развлекаться. Что касается экзаменов, то подобные магистры умели упростить правила, когда им было выгодно: кандидат в лиценциаты встречал менее суровый прием со стороны экзаменаторов, если был благороден или его кто-то рекомендовал; а в случае провала он нередко получал диплом за деньги или благодаря влиятельному вмешательству[135].

Разброд, вызванный такими нравами, в середине XIII в. усугубился из-за резкого конфликта в университете между докторами из белого духовенства и докторами из нищенствующих орденов, доминиканцами и францисканцами, также претендовавшими на кафедры. Именно в атмосфере шумных протестов и соперничества возникли некоторые из главных достижений схоластического обучения.

Б. — Ученики

По другую сторону кафедры — маленький школьник. Возможно, у него в Париже есть родители, но он мог и прибыть из другого места и жить на пансионе — либо у самого учителя, либо у людей, сделавших своим ремеслом гостиничное дело. В последнем случае он должен думать и о многом другом, кроме учебы: ему надо жить, а для этого он должен приносить пользу — без особой выгоды для себя — тем, кто его приютил и эксплуатирует.

Он голоден. С самого утра он на ногах и уже мечтает поесть; едва кончится урок, который учитель дает каждое утро, как он принимается просить на хлеб, и если бы усердно этим не занимался, ему пришлось бы питаться разве что колокольным звоном. Когда ему удается найти сотню маленьких луковок, он совершенно счастливый бежит в гостиницу, где живет с товарищами, и устраивает в их обществе великолепную трапезу; но такое бывает не каждый день. Этот ребенок, мальчик из хорошей семьи, пьет обычно только воду; ест он заплесневелый хлеб, тверже мельничного жернова, и хорошо еще, если у него прекрасные зубы из крепкого дентина. Трапеза этих детей — это трапеза кающегося грешника, и если бы им дали солдатский рацион, это стало бы для них праздником. В доме, где он живет, школьник выполняет функции слуги. Это его посылают на рынок покупать мясо — мясо, которое он же будет варить на огне и которое съедят не столь обделенные сотрапезники из того же дома, а ему останется лишь выскребать дно чугунка. Или его отправят за пивом, но дадут фальшивую монету; торговка даже не пожелает оставить свою пряжу, чтобы обслужить его, и он вернется с пустыми руками; а за то, что он недостаточно быстро набрал воды из источника, ему дают такую пощечину, какой можно вывихнуть челюсть.

После этих приключений, во время которых он не нашел возможности утолить голод, он возвращается в школу и вновь видит перед собой своего учителя, который со строгим лицом готовится излагать грамматику Доната. Он может получить несколько крепких ударов ферулой по пальцам, или же его поясницу исхлещут в кровь розги в наказание за проступок, которого он не совершал. Далее он возвращается в дом и сам звонит в колокольчик к ужину — ужину, который для него не будет богатым, хотя он так голоден, что с радостью съел бы овес, которым кормят гусей. После этого, когда он принесет (это тоже его обязанность) хворост для растопки печи, он получит новую порцию ударов[136].

Не все дети находятся в столь же незавидном положении. Есть немало и таких, кто, не любя школы строгого режима, где большое место занимают телесные наказания, видит в жизни и приятные стороны: с появлением группы детей, идущей в класс со своими табличками и стило для письма на поясе, на улицах становится веселее, озорные проделки школьников оживляют эти места.

Впрочем, этот народец, по своей ли вине, из-за неустроенности жизни или по другим причинам, не всегда ведет себя безупречно. Опытный учитель в словах, выдающих отсутствие у него иллюзий, описывает трудности, с которыми можно встретиться при работе с детьми[137]. Дети, — пишет он, — не всегда имеют прямую и счастливую натуру. Инстинкт побуждает их больше любить игру, нежели труд: им больше нравятся игры в классы и шарики, чем их письменные приборы. Но бывает и хуже. Есть такие испорченные дети, что рано начинают шляться по кабакам и разлагают товарищей. Вернуть их на путь истинный уже нельзя ни благожелательными словами, ни розгами. Чтобы заставить их читать или писать, нужно выдержать целое сражение.

Многие из них скрытны и хитры как лисы. На лице у них написана ангельская наивность, а в глубине души кроется коварство настоящего демона. Они испытывают удовольствие, устроив подвох товарищу, добившись наказания невиновного, и при этом напускают на себя крайне простодушный вид.

Некоторых обуревает гордыня и в то же время снедает зависть. Они презирают самых слабых и считают ровнями лишь самых сильных. Им нужно господствовать, нужно, чтобы все подчинялись их воле и плясали под их дудку. Вы упрекнете их — они надуются от возмущения. Вы примените розги — это приведет их в ярость.

Есть и глупцы, головы у которых столь тверды, что проще резать сталь резцом, чем вдалбливать им знания. Есть «дырявые» умы, сразу все схватывающие и тут же забывающие, через которые программа урока проходит как сквозь треснувший сосуд. Есть рассеянные, все время отвлекающиеся, чье внимание уловить труднее, чем угря. Есть те, кого вечно мучит жажда перемен: им быстро надоедает то, что на миг их увлекло, и они перекидываются на что-либо новое. Есть, наконец, и лентяи: утром они плетутся на урок со скоростью черепахи, вечером убегают с быстротой зайца, и учеба им почти столь же приятна, как кошке вода или собаке плетка.

После окончания грамматических классов учеба продолжается в университете. Именно там изучают семь свободных искусств — грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию, музыку, астрономию, а также богословие, славный их венец, и кроме того — медицину и право.

Школяры, посещающие университет и его коллежи, — люди разные: среди них есть бедные и богатые, серьезные и легкомысленные, одни равнодушны и учатся ради учебы, другие честолюбивы и жаждут должностей и денег.

Как и в то время, когда они ходили в грамматическую школу, некоторым из них приходится одновременно с учебой зарабатывать на жизнь. Порой они прибывают издалека, из других провинций Франции или из-за рубежа; Париж для них чужой, семья содержать их не может, и им приходится самим поддерживать свое существование. Некоторые из них получают помощь от фондов, созданных в пользу бедных студентов: это стипендиаты. Те, у кого ничего нет, по мере сил помогают друг другу, исхитряясь находить какие-то средства. Один идет разносить святую воду по частным домам в надежде на небольшое вознаграждение, которое, впрочем, достается не всегда: случается и плохой прием, когда получаешь лишь поток оскорблений[138]. Другой нанимается на службу к зажиточному клирику, который будет его кормить. Третий берется снимать копии. Дело в том, что, конечно, можно покупать и готовые книги, но приобретать их тексты можно и снимая копии с официальных экземпляров, проверенных и утвержденных комиссией, которую назначает университет. Такие экземпляры помещают на хранение в «стационары» или, разрезая на тетради, отдают напрокат за сумму, назначаемую той же комиссией: в 1272 г., например, сорок семь тетрадей комментариев святого Фомы Аквинского ко второй «Книге сентенций»[139] сдавали по два золотых су за тетрадь. Взятые напрокат тетради забирают домой, копируют или заказывают копии, и для бедных студентов появляется возможность кое-что заработать, когда предпочитают обращаться к ним, а не к профессионалу[140].

У богатого студента жизнь легче. У него есть собственные книги, и ему не надо, как бедному, постоянно бояться, что их украдут из его комнаты: такое несчастье, если оно и случится, поправимо. У него хорошая постель с хорошими одеялами и возможность жечь свечу круглый год. У него, как у знатных юношей в древнем Риме, есть слуга, несущий его книги, когда он идет на занятия. Иногда его свита не столь велика: бывает, несколько товарищей объединяются между собой, и эта группа довольствуется одним слугой на несколько человек; но у такого студента есть что тратить и даже имеется что погрызть. Об эксплуатации школяров бакалейщиками и мясниками, а также перчаточниками и другими торговцами говорят как об обычной вещи[141]. Сами слуги занимаются мелким мошенничеством, вытягивая деньги у хозяев. В союзе, который такие лакеи заключают между собой и где они делятся секретами своих мелких гешефтов, всегда бывает слуга, которому принадлежит пальма первенства: он рассказывает, как у «торгаша», то есть бакалейщика, покупает горчицы на денье, но выставляет на стол лишь четвертую часть, тем не менее взяв с хозяина денье, еще трижды подает остальные три четверти, забирая всякий раз еще денье, и тем самым получает прибыль — три денье с одного; точно так же он имеет четыре с одного, если приобретет еще четверть мерки у бакалейщика, для которого он постоянный покупатель овощей, фруктов и прочего.

Во время каникул бедных и богатых разделяет такое же неравенство. Если один школяр, чтобы встретиться с семьей, вынужден проделать долгий путь пешком, обливаясь потом под палящим солнцем, так что собственный отец не сразу узнает его под маской загара, а другой за неимением лучшего будет обречен на каникулах переносить летний зной в городе, то богач в прекрасном экипаже, со слугами и домочадцами поедет за город вкушать приятный и сладкий отдых на лоне природы.

Что касается использования времени в учебный период, то каждый студент распоряжался им по-своему в зависимости от характера и склонностей.

Зачем те или другие приходят в университет? Некоторые оказались здесь потому, что они из хорошей семьи и образованность уже стала признаком хорошего тона. Другие ищут возможность проторить себе дорогу и обеспечить существование. Они надеются на удачный случай, который позволил бы войти в дом влиятельного церковника, привлечь своими знаниями внимание какого-нибудь прелата, добиться степени, которая позволит преподавать в квартальной школе, в коллеже, а то и — всякое бывает — в университете; или получить бенефиций, место приора, кюре, а то и — всякое случается — епископа. И вот трудятся они двадцать лет в поте лица, — замечает один сострадательный свидетель, — и во имя чего? Чтобы поймать муху, то есть получить пребенду[142]. Если они поступили не на факультет свободных искусств, то учатся на юридическом или медицинском факультетах и в таком случае считают, что им повезло: ведь право и медицина слывут доходными науками.

В материальном отношении цель учебы — приобретение степени, а добиваются ее трудом, который требует как упорства, так и природных данных. Нужно посещать занятия: тот, кто претендует на звание школяра и на связанные с ним привилегии, должен выказывать прилежание и присутствовать каждую неделю самое меньшее на двух или трех лекциях. Нужно углублять изучаемые темы по книгам, учиться собирать всю информацию по вопросу и знакомиться со всеми «авторитетами», на которых даются ссылки. Нужно соблюдать режим физической и моральной гигиены, сберегающей и укрепляющей способности духа. Нужно, даже прогуливаясь по берегу Сены, по-прежнему размышлять о предмете; и, говорят, именно на берегах этой реки знаменитый Алан Лилльский, рассуждая о Троице и размышляя на эту тему, извлек великий урок из зрелища детей, развлекавшихся тем, что наливали воду из реки в дыру в земле, рассчитывая перелить туда всю Сену, — благодаря этому на Алана снизошло озарение, что более не стоит пытаться вместить Троицу в одну лекцию и что лучше отказаться от этого и уйти в монастырь. Когда, наконец, благодаря верному методу ты научился работать и, уже став бакалавром, рассчитываешь сдать экзамен на лиценциата, тебя представляют ректору. Ты получаешь от него книгу, которую надо основательно проштудировать; потом просишь у него назначить день экзамена и являешься перед комиссией, которая опрашивает тебя и с которой ты дискутируешь. После этого тебя принимают в лиценциаты или переносят экзамен на год[143].

И чего ты добился, завершив учебу? Очень многие авторы сурово оценивают результаты этих долгих усилий. Они скорбят об их ненужности. К чему, например, — задаются они вопросом, — эта диалектика, бесплодным занятиям которой студенты предаются с таким усердием? На что будут годны те, кто убил на нее столько времени? Изощренные в пустяках, невежественные и неспособные в серьезных жизненных проблемах, после годов бесполезного труда они возвращаются домой столь же мало знающими, как и при отъезде; они, конечно, привезут богато переплетенные пухлые тома, которые тщательно испещрили записями, но это будет ненужное сокровище, если их ум и душа останутся в равной мере пустыми.

Это критика программ и методов обучения, за которые школяры не отвечают. Их самих обвиняют, когда речь заходит об отношении к учебе. Ведь их жизнь тем живописней, чем больше они уклоняются от соблюдения правил благоразумного и спокойного поведения. Послушный, почтительный, трудолюбивый школяр, враг прихотей, которого моралисты выводят в качестве образца, в воспоминаниях людей того времени встречается не чаще, чем Тома Диафуарус[144] в мемуарах XVII века. О себе говорить заставляют совсем другие — ленивые и буйные.

Конечно, они небезупречны. Порой они выбирают правоведение всего-навсего потому, что лекции леги-стов начинаются позже и позволяют задержаться в постели. Их поведение — столь же мирское, как и цель их занятий. По прибытии в Париж они прежде всего спешат не исполнить религиозный долг, а отправиться к мойщице головы, одной из этих новых и сомнительных Далил, которая «сделает» им шевелюру[145]. На проповеди их почти не встретишь; мессу они будут слушать от дверей, не заходя в церковь; а если они туда и войдут, и даже сядут на хорах, и даже будут петь, думать они станут совсем об иных вещах, нежели служба Богу, — об улице, о столе, о своей постели:

Не все таковы, как тот, кто, облокотившись на окно и услышав на улице песню:

сначала этим забавляется, а потом, поразмыслив, уходит в монахи. А ведь лень порождает многие пороки.

Не возбраняется находить некоторое удовольствие в грохоте тамбуринов и гитар[147]; не самый тяжелый случай — дразнить прохожих, показывая им язык, морща нос и брови и указывая на них пальцем[148]. Жестоко — заставить кота ударить лапой по паре игральных костей и, если выпадет плохое число, удавить его, чтобы продать его шкуру. Прискорбно, когда разбираешься в азартных играх лучше, чем комментируешь тексты. Но особо предосудительно впадать в распутство и заниматься разбоем. Едва начинается ссора, как школяр хватается за меч; драка двух школяров влечет за собой вооруженное столкновение «наций»; прогулки по Сен-Жерменским лугам становятся поводами для насилий. Пить и посещать заведения с дурной репутацией — значит усваивать недостойные нравы. Школяры воруют, даже из церквей. Они нападают на бюргеров, даже в домах, а иногда по ночам совершают заранее обдуманные и согласованные налеты. Поэтому они постоянно имеют дело с ночной стражей и с лучниками короля.

Таким образом не один школяр из далеких краев под предлогом учения напрасно потерял в Париже годы, разорив себя и семью. Если он, как и ему подобные, приобрел при этом скверную репутацию, удивляться не приходится; и даже тех, кто склонен относиться к ним со снисхождением и симпатией, удручает это печальное зрелище.

«Сын бедного крестьянина, — пишет один достойный очевидец[149], — едет в Париж учиться; его отец, чтобы обеспечить ему имя и честь, потратит сумму, которую стоят один-два арпана земли, и в результате разорится. Приехав в Париж, чтобы выполнять свой долг и вести честную жизнь, сын обращает созданное плугом и пахотой в свое оружие. Он шляется по улицам в поисках праздных красоток. Его деньги тают, одежда изнашивается; и вот все надо начинать сначала. Вместо власяницы он носит броню и напивается допьяна. Вот как три-четыре сотни школяров приводят университет в состояние войны. Разве жизнь школяра, когда делаешь то, что следует, — не самая прекрасная жизнь? Она тяжела, если учиться по-настоящему; но она столь же почетна, как жизнь монаха. Ах! Зачем покидать свою страну, чтобы учиться безумию там, где следовало бы учиться мудрости?»

Парижская Книга тальи за 1292 г. в числе плательщиков упоминает всего трех жонглеров, обложенных, кстати, небольшим налогом; и на улице Жонглеров, выходящей на улицу Сен-Мартен, из шестидесяти персон, внесенных в реестр, всего два человека, указанные в этой книге, названы жонглерами. Таким образом, если верить самому официальному из документов и если бы не надо было как-то объяснять название улицы Жонглеров, могло бы показаться, что жонглеры в Париже были редкостью. Однако их там, как и в прочих местах, было множество; но об этих людях — которым мы обязаны столькими сведениями об окружавшем их мире, и без которых целые главы истории канули бы в забвение — мы не знали бы почти ничего, если бы они сами много о себе не писали, и если бы они не становились зачастую объектами многословной критики моралистов.

Название «жонглер» относили без разбора к очень разным людям. Жонглер — это вожак медведя, обезьян и диких собак; это наездник, вольтижирующий на лошадях; это акробат, танцор на канате, умеющий также ходить на руках, метать ножи, проноситься сквозь обручи, глотать огонь и изгибаться во всех направлениях. Жонглер — это также музыкант, это барабанщик, играющий на тамбурине, под который танцуют, трубач, задающий темп движению кортежей, певец, аккомпанирующий себе на ситоле, псалтерии или виелле. Жонглер — это еще и циркач, который показывает трюки, представляет пантомиму, изображает разных лиц; это фигляр, который дурачится и пересказывает смешные случаи; это чтец, декламирующий романы, фаблио, жесты; и, наконец, это трувер, сочиняющий рифмованные повести, песни, всевозможные литературные произведения, которые хорошо принимает публика.

Случаев, когда жонглеры собирались, чтобы заняться своим ремеслом, бывало немало; но наиболее благоприятными для них становились большие праздники, куда в надежде, что их искусство оценят, они спешили толпой, всеми способами, кто пешком, кто верхом, одетые как нищие или как князья, едва услышав объявление герольдов. В замках, помимо исключительных случаев — возвращения с войны или приема именитого иностранца, а также дней официальных церковных праздников, — проходили турниры и церемонии посвящения в рыцари или бракосочетания, дававшие талантам жонглеров наилучшую возможность раскрыться. Жонглер прочтет будущему рыцарю во время бдения над оружием назидательное житие святого[151] или же, если юный «башелье» не настроен на суровость, просто подбодрит его, чтобы развлечь[152]. Но больше всего шансов показать себя у всех будет в самый день праздника — посвящения в рыцари, турнира или свадьбы. Они пойдут по убранным к празднику улицам, сопровождая важных лиц или выступая во главе кортежа. На трапезе они придадут пиру больше великолепия: так, на свадьбе Робера д'Артуа, брата Людовика Святого, двое жонглеров верхом на быках под пурпурными чепраками будут трубить в трубы перед каждым новым блюдом, подаваемым к столу короля[153], другие же будут ублажать гостей своими песнями и звуками своих инструментов; после, когда столы унесут, они предложат всевозможные увеселения, чтобы развлечь собрание и чтобы каждый делал что ему угодно. Один романист[154] дал такое (одно из многих) описание послеобеденного представления:

И далее рассказчик перечисляет все поэмы, которые здесь читали: песни о деяниях, античные романы, бретонские романы[156], авантюрные романы, всевозможные новеллы, легенды всех времен. Автор явно шаржирует и сгущает краски, тем не менее его картина дает представление о том, что могло происходить в реальности.

Впрочем, повезти жонглеру могло лишь по большой случайности. Бывало, что сеньор находил нужным иметь при себе компаньона, который бы его развлекал. Сам Людовик Святой по окончании трапезы удостаивал менестрелей внимания[157]. Другие великие мира сего, более снисходительные к забавам, часто держали у себя на службе любимого жонглера, остроумного и приятного собеседника, умевшего играть на виелле[158], петь, сочинять музыку и развлекать хозяина во время путешествий и прогулок либо в часы досуга. В одном романе[159] выведен некий Жугле, профессиональный жонглер, живущий при дворе императора. Он исполняет функции камердинера, раздевает монарха, выполняет его поручения, впускает посетителей. Но он так же виртуозно играет на виелле, поет, аккомпанируя себе на этом инструменте, модные песни — собственного и чужого сочинения, знает и умеет рассказывать всевозможные сказки и фаблио. В то же время его беседа так приятна, что он становится приближенным императора; тот поверяет ему свои сокровенные мысли и советуется в делах, касающихся чувств.

Это, конечно, создание воображения, выдумка романиста, однако этот романист сам был жонглером и в таком качестве долгие годы в начале XIII в. находился на службе у знатного барона, «прекрасного» Милона де Нантейя — воплощения светского любовника. Если этого недостаточно для предположения, что наш жонглер (его звали Жан Ренар) под образом императора — покровителя Жугле описал Милона де Нантейя, а в образе Жугле вывел самого себя, по крайней мере можно осмелиться сказать так: его роман был бы лишь фантазией, неправдоподобной для того времени, если бы он по необходимости не оставался в пределах реального. Даже если он был задуман автором только для того, чтобы с помощью остроумного приема указать своему покровителю Милону, как, с точки зрения интересов его придворного, ему следует себя вести, — все равно эта история заслуживает внимания как поучительное свидетельство.

Но поучительней всего то, что в данном случае мы можем сопоставить с идеальной картиной, созданной автором, и его описанием двора, где все демонстрирует дух и изящество, некоторые аспекты реальной жизни, окрашенные уже в не столь радужные тона. Жонглер всегда оставался не более чем жонглером: каким бы изысканным он ни был как писатель, из-за своей профессии он мог подвергаться жестоким оскорблениям и чаще всего сам бывал довольно беден. При дворе прекрасного Милона де Нантейя не все для Жана Ренара было окрашено в розовый цвет. Средневековое изречение homo homini lupus, femina feminae lupior, clericus clerico lupissimus[160] не учитывает отношений жонглеров, часто нищих и вынужденных зарабатывать на жизнь, которые рвут друг друга как голодные звери. Есть стихотворения (кстати, написанные людьми из их сословия), где с понятными преувеличениями, характерными для бурлеска, воспроизводятся грубые споры, которые они часто устраивали публично. Одно из таких стихотворений показывает нам как раз Жана Ренара, втянутого в яростную перепалку с соперником, неким Пиоду (Peau d'Oie, Гусиной Кожей); и то, что оба противника бросают в лицо друг другу, ужасно. Пропустим то, что Ренар говорит Пиоду, и послушаем Пиоду. Ренар, по словам Пиоду, — сын монаха и падшей женщины; он живет с дочерью клирика; его теща — «piaucelue (изможденная), сухая, тощая, бледная и костлявая старуха», которая рыщет по улицам, как лисица в поисках добычи; его дед по матери кончил жизнь на виселице; его брату, палачу из Даммартена-ан-Гоэль, недавно «оборвали уши» (обычное наказание за неудачную казнь); а сам он, хотя семья тщетно пыталась сделать из него клирика, — пьяница с багровой рожей и спутанными лохмами; он был вором, и за мелкие кражи в Лане и в других местах его приговорили к публичной порке или даже к виселице[161].

Был ли Жан Ренар таким, как утверждает его лютый противник? Пусть даже это беспардонная клевета — это уже показывает, как неуважительно могли относиться к жонглеру, объектом какой грубой агрессии он мог оказаться, даже живя при дворе сеньора. А теперь предположим, что Пиоду лгал не во всем. Тогда вот каким мог быть автор столь привлекательного портрета жонглера Жугле! Столь талантливый автор одной из самых утонченных историй, какие оставило нам Средневековье, — очаровательного «Лэ о тени», трех чудесных романов: «Галерана», «Эскуфля» и «Гильома Дольского»!..

Следует задаться вопросом: было ли работать для народа менее почетным и не стоил ли ярмарочный жонглер жонглера придворного.

Князья и бароны действительно часто бывали щедры: они платили тем, что пускали жонглера к себе за стол, они платили одеждой и лошадьми. Но даже рядом с ними ему везло не каждый день, и не одному жонглеру приходилось оплакивать неблагодарность господина:

Народ не богат, но многочислен, и это надежный клиент. Именно для него жонглеры рассказывают некоторые жития святых, адаптированные к его вкусу, которые он хорошо слушает рядом со святилищами, куда ходит в паломничество. Он же в подавляющем большинстве случаев поставляет слушателей тем, кто «поет жесты», то есть жонглерам, которые на площадях городов, на ярмарочных площадках, часто рядом с памятниками, заключающими в себе реликвии прошлого, излагают, аккомпанируя себе на виелле, долгую эпопею героев былых времен, о чем повествует несчетное количество песен о деяниях. Наконец, народу интересно все, что утоляет его праздное любопытство.

Нет бюргерской или деревенской свадьбы без жонглеров, которые провожают в церковь кортеж невесты[163] и оживляют празднество. В дни ярмарок те же жонглеры со своими инструментами сопровождают сержантов, когда те с приходом ночи обходят улицы при свете факелов[164]. К столам купцов и ремесленников они приходят по праздникам рассказывать истории, шутить шутки, а на цеховых трапезах возносят хвалу цеху[165]. Они аккомпанируют танцам; они заводят хороводы и кароле на площадях и на лугах; и те из них, кто играет на барабанах и свирелях, стали столь многочисленны, что их успех тревожит более искусных собратьев — исполнителей на виелле, сказителей песен о деяниях, чья аудитория редеет, сбегая на танцы: это служители презренного искусства, — уверяют их раздосадованные конкуренты, — здесь самый ничтожный пахарь, последний из молотильщиков и пастухов может льстить себя мыслью, что кое-что понимает, и они тем не менее привлекают толпу[166].

Эта толпа не очень разборчива в отношении развлечений: она собирается как вокруг акробатов, так и вокруг певцов и рассказчиков, и жонглерам-гимнастам на ковре тоже есть чем утолить ее любопытство: они тоже умеют немало и вводят в свою программу мудреные номера — и «лотарингский», и «французский», и «шампанский», и «испанский», и «бретонский», и «римский», демонстрируя все таланты, которые мы не можем описать и которые восхищали знатоков[167], — не говоря уже об успехе, обеспеченном жонглеркам, то есть танцовщицам и заклинательницам змей[168].

Но и среди народа есть публика, которую интересуют жонглеры более высокого класса — те, кто наполовину всерьез, наполовину шутя занимает своих слушателей злободневными проблемами. Эти люди, безвестные мастера, чьи имена прочно забыты и чью работу воспроизвести трудно, влияли на общественное мнение, подобно современным журналистам. Они сыграли значительную роль в истории политических и социальных идей и порожденных ими движений; о них мы еще будем говорить.

Три тирана деревни — прево, лесник сеньора и священник — домогаются жены виллана Констана дю Амеля. Изабо благонравна: она сопротивляется. Трое ухажеров сговариваются довести ее до бедности, «истощить» — ее саму и ее мужа. Священник в проповеди обвиняет Констана, что тот женился на своей куме, изгоняет его из церкви и требует заплатить семь ливров. Прево обвиняет его в том, что он воровал пшеницу с барской риги; он заковывает Констана в ножные кандалы и требует двадцать ливров. Лесник обвиняет его в том, что тот незаконно рубил дуб и бук в барском лесу; он забирает быков Констана и требует с него сто су.

Это всего лишь сказка[169], фаблио XIII в., которую воображение автора заканчивает бурлескной и дикой местью виллана и его жены троим негодяям. Но, вероятно, сцены в ее начале не были чистой фантазией, никак не связанной с реальностью. Чтобы заинтересовать слушателя, фаблио должно было начинаться с правдоподобных событий; и если бы автор просто выдумал их, ему бы, конечно, так не удались диалоги Констана с его мучителями.

Злоключения Констана дю Амеля похожи на злоключения многих других, которым приходилось еще хуже, когда они были беднее этого сравнительно зажиточного виллана.

Положение виллана в описании моралистов являет жалкую картину. В соответствии с извечным порядком вещей виллан создан, чтобы работать, «пахать». Он трудится без отдыха и в лучший день недели. Перепахивать землю, возить на тележке мергель[170], бороновать, сеять, косить, ходить за скотиной, стричь овец, отбывать барщину — вот его жизненные занятия. Все это делается ради других — чтобы кормить рыцарей, клириков и бюргеров. Ведь продукт его труда ему почти не достается: доход, лучшие куски уходят в другие места. У него есть гусь, жирный каплун, пирог из белой муки? Было бы неуместным не пойти и не преподнести их сеньору. У него есть вино из своего виноградника? Сеньор не преминет добиться, добром или силой, чтобы это вино попало к нему. Что до самого крестьянина, то на его столе не бывает ни жаркого, ни курицы: он безмерно счастлив, когда на скверный черный хлеб может положить немного масла и запить все это молоком[171].

К тяготам повседневной жизни добавляются новые испытания, когда приходит беда. Всякая война влечет за собой разорение, и проход через деревню воинского отряда — несчастье для ее жителей. Когда добрые сеньоры на равнине устраивают турнир, куда со всех сторон стремятся участники и зрители, это ослепительное зрелище; но крестьянин дорого платит за это, если рыцари избирают для своих игр приятное для глаз обширное поле, сплошь покрытое зелеными и густыми хлебами: что останется от прекрасного хлеба, когда на нем потопчется масса коней и людей?[172]

Правду говоря, виллан, терпя угнетение, сам не церемонится с другими. На проповеди ему нужно напоминать о некоторых довольно простых обязанностях, связанных с милосердием и честностью: о том, что он мог бы оставлять бедным колючие кусты и корни, которые не выдергивает сам и которые ему ни к чему; что ему бы не стоило при вспашке земли заходить на поле соседа и сдвигать границы своего луга; что с его стороны было бы любезно платить жалованье людям, которых он нанимает, не заставляя себя упрашивать. Ведь все-таки есть крестьяне, обладающие имуществом и считающиеся богатыми, насколько можно быть богатым в их положении.

Однако нельзя слишком возмущаться, если некоторые из них, живущие тяжелее всех, иногда пытаются исподтишка кое-что себе вернуть; если они сначала трясут на своем гумне, очищая от зерен, хлебный сноп, который обязаны отдавать в качестве десятины, и если по утрам или вечерам идут браконьерствовать в кроличий садок сеньора[173]. Не надо удивляться и тому угрюмому виду, за который их упрекают: если виллан никогда не смотрит никому в лицо, так это потому, что его грызет страх и он никому не доверяет; кроме того, на сердце у него всегда тяжесть. Прохожему, спросившему у него дорогу, он недовольно ответит: «Идите, идите, вы знаете это лучше, чем я». При виде рыцаря на прекрасном коне, едущего на охоту с ястребом на перчатке, он проворчит: «Подумать только, этой самой птице нынче вечером дадут цыпленка, которым бы я мог накормить всех своих детей!»[174]

Его брюзгливый нрав не всегда проявляется так резко. Характер может заставлять его артачиться без особой злобы. Юный Окассен[175], барчук пятнадцати лет, сын сеньора, ищет в сельской местности свою подругу Николетту, полагая, что она потерялась. Он натыкается на группу пастухов, которые весело едят свой хлеб на подстилке, разостланной на земле, и поют. Когда появляется Окассен, песня смолкает. Здесь собрались Эмере и Мартине, Фролен и Жоанне, Робишон и Обрие — все «мужицкие» имена. Окассен приветствует их и просит продолжить прерванную песню. Один из них, выделяющийся в ватаге своенравием, отвечает ему отказом: «Мы не повторим ее [песню], и да будет проклят тот, кто споет ее вам, прекрасный господин». — «Милые дети, да знаете ли вы меня?» — «Конечно, мы отлично знаем, что вы — Окассен, наш молодой господин, но мы принадлежим не вам, а графу». — «Милые дети, спойте, я вас прошу». — «Ах, черт побери! Зачем я буду петь для вас, если я не расположен. Ведь во всей стране нет, кроме графа Гарена, столь сильного человека, который застал бы моих быков, коров и овец на своих лугах и осмелился бы их прогнать без опаски, что ему выцарапают глаза. Так для чего же я буду вам петь, если я не расположен?» — «Да поможет вам Бог, милые дети, вы сделаете это! Со мною десять су, — вот, возьмите». — «Деньги мы возьмем, господин мой, но петь я не стану, потому что уже дал клятву»[176]. Тем не менее упрямец не откажется сообщить барчуку, не меняя, впрочем, своего ворчливого тона, что видел Николетту и что она направилась к лесу.

Этот виллан только и делал, что брюзжал. Но немного дальше Окассен встречает лесного виллана, безобразного виллана, вооруженного, как часто бывает, огромной дубиной. Он приветствует виллана и заводит разговор: «Да поможет тебе Бог, славный брат!» — «Да благословит вас Господь», — отвечает тот. «Что ты тут делаешь, — продолжает Окассен, — с Божьей помощью?» — «А вам что до этого?» — «Да ничего. Но я ведь от чистого сердца спрашиваю». — «А почему вы плачете? Вот уж если бы я был таким богачом, как вы, ничто в мире не заставило бы меня плакать». — «Вот как! Вы знаете меня?» — «Да, я отлично знаю, что вы Окассен, графский сын, и если вы мне скажете, почему вы плачете, я вам скажу, что я делаю здесь». — «Конечно, я вам все готов сказать. Я охотился сегодня утром в этом лесу, и у меня была с собой белая левретка, прекраснейшая в мире, и я потерял ее. Поэтому я плачу»[177]. Окассен, отвечая так, изъясняется фигурально: его белая левретка — это Николетта. Но виллан не может этого понять, он считает, что речь действительно идет о левретке, и восклицает: «[Как! Клянусь сердцем, что билось в груди Христа,] вы плачете из-за дрянной собачонки? Проклятье тому, кто вас похвалит за это. Ведь во всей этой земле нет такого богача, который охотно и даже с радостью не достал бы вам десять, пятнадцать или двадцать собак, если ваш отец ему это прикажет. Это мне вот следует плакать и горевать». — «А тебе о чем, братец?» — «Господин мой, я вам расскажу. Я был нанят богатым крестьянином обрабатывать его землю плугом. У него было четыре быка. Три дня назад со мной случилось большое несчастье: я потерял лучшего из этих быков, Роже, лучшего изо всей упряжки, и теперь бегаю в поисках. Я ничего не ел и не пил вот уже три дня, потому что не смею вернуться в город. Ведь меня посадят в тюрьму: мне нечем заплатить за быка. Все, что у меня есть на свете, вы видите на мне. А еще у меня есть больная мать. У той не было ничего, кроме скверного тюфяка, но и его вытащили у нее из-под спины, и теперь лежит она прямо на соломе, и о ней я горюю больше, чем о себе. Добро появляется и исчезает, и то, что я потерял теперь, я заработаю в другой раз и верну деньги за быка, когда смогу, и потому я не плачу. А вы льете слезы из-за дрянной собачонки. Да проклятие тому, кто похвалит вас за это!»[178] Здесь слышится раздражение гораздо более серьезное, чем в речах пастухов.

Этот рассказ о вымышленных приключениях Окассена воспринимали с интересом потому, что здесь, как и в фаблио «О Констане дю Амеле», вдохновение трувера, описавшего их, отправлялось в полет, отталкиваясь от реальности, и созданные им картины не так уж сильно были далеки от истины. Но вообще-то как трудно судить о положении и нравах вилланов, полагаясь на тексты, где о них говорится! Так мало из этих текстов дают беспристрастную информацию!

Проповедники сетуют, что в глубине леса живет порода людей столь грубых и настолько отрезанных от остального мира, что они никогда не слышали «Отче наш» и не знают даже праздничных дней. Якобы жители некоего хутора не имели для того, чтобы сориентироваться в календаре, иного средства, чем наблюдать за местным старцем, который один обладал представлением о времени. И когда они видели, что этот старец поменял свои чулки, они говорили друг другу: «Смотрика, мэтр Гослен надел красные чулки — значит, сегодня праздник»[179]. Но так ли уж стоит прислушиваться ко всем диатрибам авторов-мирян, клеймивших крестьянскую грубость и порочность?

Почти все, что написано о вилланах, проникнуто презрением или беспощадной издевкой. Все куртуазные, бюргерские и простонародные авторы дружно их позорят и высмеивают. Они приписывают крестьянам все грехи и все постыдное. Само слово «виллан» (vilain) — оскорбление; vilenie — это поступок, достойный виллана, низость.

Прежде всего совершенно ясно, что виллан — чудовище уродства. Нет сделанного с него портрета, где бы он не представал жуткой образиной. Это крепкий малый, черная как уголь скотина с волосатой мордой, глаза на которой расставлены широко, как у зверя, а сплюснутый нос с ноздрями, задирающимися до ушей, ниспадает на толстую красную губу, прикушенную желтыми зубами. Его ноги до колен обмотаны кусками бычьей кожи, перевязанными липовым или березовым лыком, сам же он облачен в грязные, латаные, рваные тряпки и выглядит полуголым. Вот основная тема, которую разрабатывают по-разному, соревнуясь в том, кто вызовет больший ужас и отвращение. Что до грязи и смрада, так это просто ванна, в которой виллан купается. Он живет в навозе, нося его на своих носилках; чтобы изобразить эту мерзость, автор одного фаблио придумал гениальный ход[180]. Он рассказывает, как один виллан, прибывший в город, чтобы продать воз дров, проезжает, погоняя осла, мимо лавки торговца пряностями, где хлопочут слуги, растирая в ступках травы и душистые зерна; вдохнув этих драгоценных ароматов, подействовавших на него как колдовские испарения, он падает без чувств на землю, но кто-то догадывается сунуть ему под нос полную лопату навоза, и он мигом приходит в себя.

Для придворного, который и в костюме, и в манерах, и в чувствах стремился к утонченности, виллан воплощал все самое презренное, и, разумеется, поэты, насаждавшие в высшем свете идеал изысканности в искусстве и сердечных делах, для контраста с удовольствием описывали деревенскую грубость. Однако порой рыцари и салонные поэты пытались создавать картины крестьянской жизни, которые не выражали бы откровенного презрения к вилланам. Отсюда возник поэтический жанр, который называют пастурелью[181]. Но не надо искать в пастурелях замыслов, чем-либо напоминающих идеи буколических поэтов XVI в. и более поздних времен, внесших в сцены своих пасторалей столько идиллической приятности. Пастурели XIII в. всегда выводят пастухов в комическом виде. Они изображают своих персонажей в нелепых нарядах, с бритыми головами, в латаных гамашах и в башмаках, ушки которых падают им на ступни, в рукавицах без большого пальца, выряженными как шуты и безмерно гордыми, когда они щеголяют в полосатых коттах навыпуск или в «юбочках из клиньев», стянутых белым кожаным поясом, по последней моде бокажа[182]. Их любимое развлечение, когда они веселятся на лугу — музыка; но какая музыка! Их инструменты — не виола и не сито-ла: это волынки, дудки, фретели, флажолеты, свирели. Перечисленного довольно, чтобы представить, какого рода звуки из них извлекали: пронзительные мелодии или тяжелые басовые звуки, «бон-бон-бон» или «ду-ду-ду». Они любят импровизированные праздники на лоне природы, на которые приносят круглые пироги и сыр; они танцуют, но такие танцы, в которых надо трястись и вихляться; они веселят себя играми, но их игры быстро вырождаются в драки — они обижаются друг на друга по пустякам, и вот кто нахлобучит на соседа венок из крапивы, кто заедет ближнему кулаком в ухо, а тот в ответ стукнет посохом, и в схватке волынка музыканта часто оказывается пробитой.

В целом такие сочинения относятся к категории занимательной литературы, не пышут злобой, и в них можно отыскать самые колоритные этюды. Порой здесь обнаруживается едва намеченный профиль или набросок, сделанный несколькими штрихами: вот виллан, работающий на подхвате в церкви своей деревни, которого как церковного сторожа пускают во время службы за ограду хоров, где сидят клирики; другой носит крест и святую воду, когда священник крестным ходом обходит церковь; третий на паперти под сенью вяза объявляет, какие на этой неделе будут праздники. Встречается также несколько типов смышленых крестьян, которые делают важный вид и заступаются за собратьев, часто при этом наживаясь на них. Вот идет спор за право на выгон; «речистый» крестьянин солидно направляется к бальи. «Сеньор, — говорит он, — наши коровы ходили на такой-то луг, наши овцы паслись в таком-то кустарнике еще при моем деде и прадеде» (как будто он хоть что-то об этом знает!). И заинтересованный сосед отблагодарит его за эти полезные показания. Еще в этих произведениях можно найти сельского барабанщика, по праздникам ходящего на площадь, где танцуют под бой его барабана; корыстного виллана, который выносит танцующим пироги и бочонок вина для продажи; виллана под каблуком у жены: он носит за ней накидку, когда жарко, а в дождь надевает на нее свою; семью, по праздникам сидящую на пороге своего дома и перемывающую кости прохожим; глупого виллана, который, болтаясь по Парижу, останавливается перед собором Парижской Богоматери и, задрав голову, рассматривает галерею иудейских царей, принимая их за французских королей: «Глянь, вон Пипин; глянь, вон Карл Великий»[183], или же втягивается в какую-нибудь бурлескную авантюру в дурной компании.

Однако в некоторых диатрибах любопытна именно ожесточенность, почти ненависть. Вот одна из таких речей, наверное, самая яростная из всех[184].

«Сеньор, — говорит один трувер, — скажите, прошу вас, на каком основании виллану следовало бы есть мясо, яйца, да любой хороший кусок. Воистину, уверяю вас, никто бы этого не желал; и однако он ест их. Но то, что он порой угощается жареным гусем, презрев наших клириков, — противно воле Бога и моей тоже. Разве у него на столе, я вас спрашиваю, должна быть рыба? Вот каким должно быть его меню: по воскресеньям — чертополох, колючки, тернии, мякина, сено, а в остальные дни недели — солома. По справедливости его удел — не спать и работать в поте лица. Так нет же! Он каждый день упивается лучшими винами. За такие его расходы мы заплатим дорого: мир страдает от этого и от этого же рухнет. Виллан — гибель для сего мира. Пусть бы вместо того, чтобы сажать этих людей за стол, их отправляли есть траву на ландах вместе со скотом, чтобы они ходили совсем голыми и на четвереньках. Они зарабатывают один хлеб, а сжирают семь. Ни вина, ни хлеба не было бы в недостатке, если б они не пировали, поглощая эти продукты. Они ненасытны как быки. Бог, создавая вилланов, создал племя волков. Когда виллан видит, что подходит его сеньор, он едва поднимает глаза на своего господина. Все-то ему не нравится, все ему ненавистно: не любит он ни хорошей погоды, ни дождя; а когда того, чего он хочет,  не случается, он ропщет на Бога. Но Бог ненавидит вилланов и вилланок; потому-то Он и пожелал, чтобы их удручали все скорби. Каков осел, таков и виллан. Виллан должен бы жить в лесах и быть отрезанным от мира. Виллан слабоумен и грязен. Имей он хоть все золото мира, он бы остался тем, кто он есть: вилланом!»

Трудно поверить, что эта обвинительная речь была рассчитана на то, чтобы ее принимали всерьез. По нескольким чертам, нарочито преувеличенным, похоже, что автор хотел подшутить над слушателями, доведя традиционную сатиру до абсурда. В общем, он написал пародию. Но сама его пародия как раз и говорит о том, что существовали общие места: если что-то долго повторять, даже в виде игры, даже по привычке, в это в конце концов поверят. Наш трувер в конечном счете зашел ненамного дальше, чем один куртуазный поэт его времени[185], который претендовал на морализаторство и, уверяя, что от виллана нельзя ожидать никакой верности и что его гордыня неисправима, негодовал на тех, кто замышляет вывести виллана из его положения. Ибо, говорил он, идти против природы и надеяться возвысить то, что ей было угодно унизить, — это безумие: вороне соколом не бывать.

Тем не менее то тут, то там встречаются кое-какие новеллы о вилланах, авторы которых не отказывают своим персонажам во всяких интеллектуальных и духовных достоинствах. Такова история о мужлане, душа которого после смерти поднялась на небо, не дожидаясь помощи ангела или беса; заметив архангела Михаила, который вел с собой избранную душу, она последовала за ним до райских врат. Святой Петр, приняв избранника, резко отказал виллану и в нелестных выражениях потребовал от него убираться. Но виллан не растерялся: «Добрый сеньор святой Петр, — сказал он, — Бог сильно обманулся, сделав вас сначала своим апостолом, а потом своим привратником, — вас, кто трижды от него отрекся». Вмешавшись, дерзкого одергивает святой Фома. «Фома, — сказал ему виллан, — тебе больно-то нечем гордиться, коль скоро ты не пожелал верить Богу прежде, чем вложишь персты в Его раны». А святому Павлу, который появился в свою очередь, он заявил: «Не вы ли, дон Павел Лысый, побили камнями святого Стефана, и не вам ли Боженька отвесил хорошую оплеуху?» Наконец строптивца вызывают на суд к Богу, и там он защищается следующим образом: «Господи, справедливость требует, чтобы я оказался здесь. Я никогда от тебя не отрекался, никогда в тебе не сомневался, никогда никого не убивал. На земле я жил честно: я давал бедным хлеб и приют, я согревал их, я одевал их. Когда я вижу, кого вознаграждают, я спрашиваю себя, правильно ли я делал. Во всяком случае, я умер, исповедовавшись и причастившись, а говорят, тем, кто так умирает, Бог дарует прощение». Суд признает его правоту[186].

Еще в одном фаблио суд оправдывает и другого виллана, пропустив его в рай, хотя лемех его плуга несколько раз и прошелся по бороздам соседского поля, более просторного, чем его собственное, — потому что он по крайней мере кое-как умел прочесть «Аве Мария». Когда же демоны запротестовали, поинтересовавшись, что подумают рыцари, дамы, клирики и священники, отправляющиеся в ад, если вонючий виллан, не знающий ни бельмеса, попадет в рай, ангелы ответили, что богатство и бедность, ученость и невежество значат мало: Бог внемлет простому человеку или простой женщине, взирающим на небеса от всего сердца, и больше ценит их краткую молитву, чем псалмы, которые день напролет распевают клирики при сомнительном дворе; а этот, хоть и жил в деревне, молился Богу с большим чувством, чем монах за аналоем[187].

В этих рассказах заметна некая попытка реабилитации — может быть, правда, не столько виллана в частности, сколько бедняков в целом. И нужно также отметить, что, когда один жонглер составил сборник «вилланских пословиц», — имевший столь большой успех, что различные продолжатели мало-помалу расширили его за счет новых находок в своих краях, — он преподнес его как некий кладезь мудрости. Книга «Вил-ланские пословицы» (Proverbes au vilain) — это набор строф, представляющих собой фрагменты и грани некоей непритязательной жизненной философии, строф, каждую из которых в качестве вывода заканчивает пословица, более или менее подходящая к данному случаю. А в других сборниках, соперничавших с этим, пословицы (часто придуманные самими авторами) в грубой форме выражают мораль, которая хоть и не безосновательна, но отличается цинизмом и противостоит морали «хорошего тона». Например, достойному человеку, который куртуазно заявит: «смелость — цвет всей чести» (fleur de tout honneur), виллан, как человек не охочий до ударов, возразит, что не любит «доблести, от которой помирают в болести» (la valeur dont on meurt à douleur)[188]. Но не всегда речи виллана отмечены такой вульгарностью. Философия первого сборника, который мы упоминали — в действительности философия не виллана, а скорее писателя, считающего нужным держаться ближе к народу, — отличается простодушием, снисходительна к простым людям и в частности к вилланам, по меньшей мере прощая им, пусть не оправдывая, неизбежную пошлость, терпеливую покорность (ведь «угрозы — еще далеко не копья», menaces ne sont mie lances) и умелую скрытность (ведь «кто хорошо затаился, тот и выиграл»); к беднякам, вынужденным хитрить, которые могут рассчитывать только на себя и поэтому тащат в дом сколько смогут, не брезгуя скудными доходами и долго торгуясь. Они никогда не дают в долг, ревностно окружают свой сад забором, никогда не жертвуют собой, даже ради своих, и держат свою семью в ежовых рукавицах, потому что не желают попадать к ней в рабство.

Придется долго ждать, самое меньшее до XIV века, чтобы обнаружить одно из тех редких выступлений в защиту виллана, представляющее собой не просто призыв к милосердию, но реабилитацию и предложение судить по справедливости. Автор одного из таких сочинений, бюргер[189], не боится писать, что знать, то есть рыцари и оруженосцы, — не более чем хищные птицы, живущие за счет добычи. Людям, говорящим «мой виллан» так же легко, как «моя вещь», он предрекает разом и мстительный гнев народа, и справедливое возмездие со стороны Провидения — ибо, говорит он, с теми, кто живет при дворах королей и служат им ближайшими советниками, после смерти обойдутся как с любимцами государей — соколами, на которых они похожи и чей трупик бросают на гноище; вот и они в конечном счете попадут на адское гноище, тогда как виллан, которого все вокруг высмеивают и освистывают, будет со смиренными вознесен к престолу Всевышнего. В подобных речах уже слышится интонация, предвещающая новую эру. Но тот, кто это пишет, далеко не спокоен. Как все-таки обескураживают эти бедняки, которым он всей душой желал бы добра! Ах, они просты, и вкусы их не больно изысканны! Но главное — как понять, что они терпят свое рабство, что не видно вспышек недовольства? Более того — как понять их неисправимый пиетет к господам, которые их эксплуатируют, глумятся над ними и которых они все равно неизменно встречают смиренным «монсеньор»?

В Париже при подсчете населения вилланы не упоминаются — они живут в сельской местности. Тем не менее город еще не занял такую территорию и не столь прочно обосновался на ней, как в наши дни. Хоть земля и очень вздорожала, внутри городских стен растут многочисленные сады, занимающие обширное пространство. Здесь разводят овощи, фруктовые деревья и даже виноград. С другой стороны, за этими стенами городское население широко расселяется в предместьях; однако это лишь отдельные островки, а ближайшие окрестности еще сохраняют деревенский облик. От Лувра, построенного прямо напротив западной стены, в направлении Сен-Жермена быстро заселяются лесистые районы, где еще можно охотиться. С противоположной стороны Филипп Август обнес сплошной стеной Венсеннский лес; король Англии Генрих II, узнав об этом, увидел здесь возможность послать французу оригинальный подарок. Как и его предшественники, как Генрих I, приобретший богатый зверинец, который можно было посетить в Кане[190], этот монарх питал интерес к животным и придумал отправить Филиппу корабль, нагруженный оленятами, оленухами, ланями, косулями и всевозможными дикими животными, пойманными в Нормандии и в Аквитании. Корабль этот поднялся по Сене до Парижа и привез в Венсеннский парк много новых поселенцев[191]. Впрочем, помимо лесов парижские пригороды включали в себя обработанные, богатые земли, где трудилось многочисленное сельское население; чтобы увидеть вилланов, горожанам не надо было ехать далеко — они встречались в самом Париже, привозя туда свои продукты, фрукты, овощи, злаки, птицу и скот.

Один просвещенный рыцарь, имевший вкус к морали и философии и писавший в середине XIII в. — его звали Филипп Новарский, — познакомил нас со своими взглядами на обязанности женщины и на заботы, налагаемые ее воспитанием[192].

Первая добродетель, которой следует обучать девушек, пишет он, — это повиновение: ведь женщины созданы для того, чтобы повиноваться. Далее, им следует прививать другие добродетели, вытекающие из главной, приучая их не быть ни дерзкими, ни ветреными, ни завистливыми, ни расточительными. Когда они дерзки на словах, им будут отвечать в том же тоне, а когда дерзки в поступках, с ними станут обращаться так, как эти поступки заслуживают; когда они ветрены, они будут болтать с людьми всякого рода, а с такой болтовни слишком часто начинаются весьма неприятные приключения; когда они завистливы, они способны даже продать себя, чтобы добиться желаемого; когда они расточительны, они разорят свой дом (что дурно для них, потому что щедрость — добродетель мужчины, а не женщины) и, может быть, в конечном счете не пожалеют собственного тела.

Нехорошо, — считает наш рыцарь, — чтобы женщина умела читать и писать, разве что для знакомства с азами религии. Ведь образованная женщина не слишком надежна. Для поклонника, который не осмеливается ни объясниться вслух, ни прислать гонца, соблазнительно обратиться к даме окольным путем, сочинив для нее какую-нибудь песню, сказку, роман или поэму.

Даме, если до нее доходят подобные знаки внимания, трудно противиться желанию ответить. Начнется переписка, которая заведет черт знает куда.

В чем должна женщина разбираться, так это в пряже и шитье: если она бедна, ей это понадобится; если она богата, ей это опять-таки понадобится, чтобы руководить работой служанок и работниц и оценивать ее.

Впрочем, праздность — дурная советчица, и то же относится к дурному обществу; поэтому надо внимательно оберегать девушек от бесед с порочными женщинами, которые горят желанием сыграть роль сводниц, равно как и от посещений молодых людей.

Отличная защита от таких опасностей — хорошие манеры: девушка должна вести себя просто и скромно, смотреть прямо перед собой, а не стрелять глазами направо и налево; о той, что на улице крутит головой из стороны в сторону или высовывается в окно, могут подумать дурно. Это не значит, что она должна быть чопорной: стесненность и деланность в поведении — недостатки. Ведь бывают праздничные дни; конечно, когда женщина находится в обществе, ей не следует быть чересчур приветливой, но хоть предпочтительно, чтобы дама была слегка высокомерна с тем, кто делает ей комплименты, но нехорошо, чтобы в ее сдержанности ощущалась принужденность.

В любом случае самое главное — безупречно держаться. Хорошее воспитание позволило иным бедным девушкам сделать хорошую партию, потому что у них было доброе имя; и наоборот, некоторых знатных дам опозорило «безрассудное поведение». Можно даже сказать, что выгоднее умело держать себя, хоть бы и не при самых высоких добродетелях, чем обладать несокрушимой добродетелью, когда той не сопутствуют хорошие манеры и внешность святой невинности.

По сути вся честь женщин укладывается в одну заповедь — быть честными телесно; если они ее соблюдают, других достоинств с них не спрашивают. Вот почему их нетрудно воспитывать, во всяком случае, если применять строгость. Кстати, не надо верить расхожим слухам, что женщины, искушенные в пороке, становятся умелыми матерями, способными направлять поведение своих дочерей: ведь при малейшем замечании эти дочери быстро поставят матерей на место, сославшись на их собственный пример, и тем самым «заткнут им глотку», заставив умолкнуть.

Таковы взгляды нашего рыцаря; именно элементы, взятые из нескольких других написанных в подобном духе текстов, часто использовались для того, чтобы набросать некое подобие портрета типичной средневековой женщины и определить ее обычное положение.

Однако надо бы хорошенько подумать, прежде чем делать это: реальность не полностью соответствовала идеалу нашего автора, да и сам этот идеал вовсе не был всеобщим. Суждения мужчин о женщинах — суждения, от которых в немалой степени зависит социальное положение последних, — сильно изменялись с течением времени и зачастую были очень различными, а то и противоположными, в одну и ту же эпоху. В этом отношении весьма показательны психологические установки, которые выявляет литература; бросим же взгляд на них, прежде чем возвращаться к суждениям Филиппа Новарского.

Средневековье ненавидело женщин. Можно допустить, что в определенной мере истоки такого женоненавистничества лежали в христианстве. Бесспорно, в глазах всех служителей церкви женщина была извечным воплощением Евы, соблазнительницы и искусительницы: доказательства этого можно найти в проповедях и в комментариях к Библии. Эти враждебность и недоверие, проявившиеся в поэмах какого-нибудь Марбода или Хильдеберта в начале XII в., видны также в прозаическом «Романе о Ланселоте» начала XIII в. и в еще намного более поздних вещах. Но можно также предположить, что главные документы для обвинения женского пола образованным людям дала светская античность. Поэзия Овидия, где женщина описывается и рассматривается с таким неуважением, несомненно, оказала свое влияние, проникшее глубоко в души, особенно в XIII в. Сводни, колдуньи, мачехи и легкомысленные, порочные, похотливые супруги — вот какие образы женщин вывел древний латинский автор. К этому добавилось естественное соперничество полов, все те разногласия, раздоры, претензии и злопамятность, что были ядовитым цветком обычной супружеской жизни; отсюда пословицы, грубые или насмешливые, которые метят в женщину; отсюда памфлеты моралистов, которым весело вторил народ; отсюда столь резкие и крайне обидные фаблио на латинском и французском языках.

Однако в начале того же XII в. проявляется и другая тенденция, обнаруживавшая противоположные чувства. Те же Марбод и Хильдеберт, показавшие себя столь суровыми по отношению к слабой женщине, умеют и воздать хвалу женщине сильной. Были и святые жены; об их жизни есть рассказы. Среди знатных дам того времени клирики находили примеры добродетели; этих женщин славили. И где написано, что мужчина должен презирать всякую женщину? с другой стороны, материальное благосостояние, пришедшее с новой культурой, с конца XI в. породило при дворах такую форму общественной жизни, где пышность, праздники, игры на сообразительность естественно требовали привлечения женщин. Пример этого подал, похоже, Юг; Север его усвоил благодаря массовым военным походам и брачным союзам. Тогда женщина стала занимать в обществе место все более высокое и все более защищенное. Мужчина инстинктивно догадался, что женщину более нельзя завоевать только по праву сильного; что он нередко сможет добиться ее своими достоинствами, представив их в выгодном свете; что он должен нравиться; что он должен выказывать к ней уважение, открывающее пути к ее сердцу. С помощью вымысла, который более века не выйдет из моды, он изобразил свою избранницу как феодального сюзерена, милость которого он намерен завоевать покорностью, верностью и рвением в своей ленной службе. Из этого родилось понятие, из этого родилось чувство, которое назовут куртуазной любовью, — новая мистика, экзальтация души, из любви к даме мечтающей лишь достичь совершенства в рыцарской добродетели и сердечной чистоте, благодаря которым влюбленный заслужит свою награду. И вот женщина сразу оказалась возведена в ранг судьи.

Но в то время, как соки куртуазного идеала питали великие произведения, в других жанрах литературы чувство любви изображалось совсем иными красками, чем в светских романах. Поэмы на основе легенды о Тристане вдохновлены совершенно особой идеей. Как ни старался поэт Тома в XII в. придать этой легенде такой вид, чтобы ее можно было отнести к куртуазной литературе, ее основная мысль не вязалась с духом той среды, к которой он хотел ее адаптировать. Деликатные чувства какой-нибудь Марии Шампанской она оскорбляла; и, сколь бы смелыми ни были положения куртуазной догмы, эта легенда шла гораздо дальше — ведь она пронизана духом бунта против общественных установлений, или, если говорить точнее и ничего не упрощать, она призывает читателя к горячему состраданию и побуждает его испытывать в сердце тайное сочувствие, когда двое любовников, отвергнув все обязанности во имя своей страсти, добиваются нескольких мгновений счастья. Это отворяет двери для многих смелых новаций.

Другие, следуя иными путями, пошли еще дальше. В апологию торжествующей страсти, какую предполагает легенда о Тристане, они привнесли либо просто искреннюю чувственность, либо еще и то наслаждение, которое испытывали в душе, изображая победу любви над социальными условностями. Но где предел для желания освободиться? Не будем задерживаться на непристойном характере некоторых фаблио и их грубом реализме, вызывающе выставленном напоказ, — желание авторов вызвать смех лишает нас возможности привести эти новеллы по причине самой их откровенности; не будем задерживаться и на некоторых рассказах, например, на пастурелях, напускной цинизм которых — дань уважения морали, выраженная не напрямую. Но надо подробно остановиться хотя бы на лирических, или повествовательных, поэмах, в большинстве написанных на латыни, целиком — несмотря на забавную игру слов — проникнутых натурализмом, возрождающим дух язычества. Действительно, стремление подражать античности порой внушало тем, кто ее изучал, определенную философию, которую трудно было примирить с христианским образом мыслей. В этом отношении Овидий, имевший столько учеников, был образцом очень опасным; а даже школьные учителя беззастенчиво брали из него тексты, нередко скабрезные, чтобы давать в классе для переводов детям или совсем молодым людям. Клирики-ваганты, о которых мы уже говорили, выказали здесь удивительную смелость: уже не имея возможности ссылаться на литературную традицию и чисто формальное подражание, они дошли до того, чтобы мыслить и чувствовать, как самые вольные из римских поэтов, — следовали зову чувств, не сожалея более ни о чем, как Катулл, и отвергали всякое принуждение, если испытывали потребность освободиться, к чему призывал Лукреций. И вот женщина — не более чем объект вожделений.

Следует полагать, что такое разнообразие взглядов внушало женщинам и самый различный стиль поведения.

Филипп Новарский хвалил женщину скромную и мудрую, держащуюся просто, ревностно оберегающую свое тело и извлекающую славу единственно из добродетели. Людовик Святой в своих «Поучениях» дочери Изабелле, составленных в то же время, делает образ добродетельной женщины еще благородней. Любить Бога и вдохновляться этой любовью во всем; избегать смертных грехов; следовать предписаниям церкви и пунктуально выполнять все религиозные обязанности; терпеливо сносить болезнь и благодарить Господа за его дары; помогать несчастным и лелеять беднейших; смиренно повиноваться мужу, отцу, матери; стараться подавать добрый пример; не иметь слишком много ни платьев, ни украшений, а избыток раздавать в виде подаяния; не допускать, чтобы в наряде было что-либо, кроме необходимого; никогда ничего не делать ради обещанного вознаграждения за добрые дела и никогда не позволять себе слабости в расчете на привилегии, положенные тебе по рангу, — вот идеал, который король предписывал своей дочери.

Но вот другой советчик, современник Людовика Святого, по имени Роберт Блуаский, который тоже намеревается учить дам, как им себя вести[193]. Его книжечка — это сборник наставлений, многие из которых удивительны и сами по себе, но еще более своеобразно выглядит неожиданное их смешение. Возможно, он хотел пошутить и позабавиться; если же он писал всерьез, возникает вопрос, к дамам какого рода он адресовался. Во всяком случае, весьма возможно, что аудитория у него была.

Он дает гигиенические советы: ваши ногти должны быть короткими и чистыми. Он дает советы по поведению: если у вас дурной запах изо рта, старайтесь избежать связанных с этим неприятностей. Он дает советы, как вести себя за столом: когда вас угощают, не пожирайте много; не берите лучшие куски; не суйте в рот слишком горячих или слишком больших кусков; выпив, вытирайте салфеткой губы, но не вытирайте ею глаза или нос; за едой не разговаривайте и не смейтесь слишком много.

На улице, — советует он, — двигайтесь с достоинством, идите прямо, не переходя на бег, но и не медля. Если вы проходите перед домом соседа, не останавливайтесь, чтобы заглянуть вовнутрь: это нескромно, и нескромно также входить без стука. Умейте здороваться, даже с бедными.

В церкви, где любой может «заметить в другом хорошее или дурное», очень точно следуйте требованиям ритуала, когда садитесь, встаете или преклоняете колени. После благословения пропустите толпу, чтобы она вышла; склоняйтесь последовательно перед каждым алтарем; потом, если вы находитесь в обществе дам, подождите их и выходите последней.

С мужчинами будьте сдержанны. Порой на них смотрят таким взглядом, с каким ястреб бросается на жаворонка. Не декольтируйтесь, не показывайте ног. Не принимайте украшений, если за них придется платить вашей честью.

Но в поучениях этого наставника запрещается не все. Если вы едете верхом на публике, — пишет он, — вам следует закрывать лицо вуалью, но в церкви открывайте его. Открывайте его также, чтобы поздороваться с вельможей. Если вы останетесь в вуали, могут заподозрить, что вам есть что скрывать — плохой цвет лица, изъяны кожи, дурные зубы; если вы боитесь разразиться безудержным смехом, у вас всегда есть возможность держать руку перед лицом.

Если вас умоляют о любви, смолчать будет оплошностью: молчание, даже если оно вызвано лишь робостью, поощряет. Всегда нужно внятно отказать, даже когда вам не хочется этого: нужно сделать вид, что вас это рассердило, однако не доходя до оскорблений; можете запрещать вздыхателю повторять его мольбу, будьте спокойны — он не послушается. Впрочем, никогда не хвалитесь, что вас упрашивали: неизвестно, что может случиться, и если позже вы уступите, это будет трудней сохранить в тайне.

Если этот советчик был приверженцем добродетели, надо признать, что он не лишал напрочь всякой надежды на удовольствие ни даму, ни поклонника.

Другие поощряют женщин заходить и чуть подальше. Это те, кто, вдохновляясь Овидием, нашли удовольствие в том, чтобы переделывать его «Искусство любви». Они это писали не только для обучения любовника; они вставили в свои учебники и кое-какие советы для дам[194]. Они напоминали тем, что надо стараться быть привлекательными: при выборе приправ предпочитать горчицу или соль слишком ощутимому чесноку; извлекать все возможные эффекты из умелой подгонки гимпа, шаперона, пары перчаток; пользоваться случаем показать красивый голос, исполняя песни; уметь играть на псалтерии, тимбре, гитерне, ситоле[195], звуки которых так волнуют мужчин; уметь также изящно, громким голосом, читать французский роман; наконец, уметь хорошо танцевать и двигаться в кароле, простыми и медленными мелкими шагами.

Мы не знаем, сколь действенными могли быть советы подобного рода. Однако известно, что женское кокетство в самом деле не страдало отсутствием изобретательности. Немало старинных поэтов описывали, порой с ужасом, дававшим им счастливую возможность быть щедрыми на подробности, те броские платья, что носили модницы, дамы достойные и недостойные, — платья из двух равных частей разного цвета, с большим декольте, с разрезами по бокам и с длинным шлейфом, подметающим пол; роскошные пояса, что охватывали их талии; шубы, наброшенные поверх платья, где мех соседствует с шелком или серебряной парчой, с блестящим золотым шитьем, отделанным драгоценными каменьями; узкие остроносые ажурные туфли, украшенные росписью или отделанные золотом; головные уборы, высокие, как башни, или искусно сделанные прически, к которым добавлены шиньоны и которые увенчаны резными обручами, отделаны золоченой бахромой и лентами; наконец, эти «рога», измышленные создателями парижской моды, «рога», к которым по обеим сторонам лба прикрепляются вуали. Это настоящие головы Медузы, — говорит нам один моралист; да это рыцари Круглого Стола, выезжающие на турнир, — говорит другой; это рогатые черти, хвостатые дьяволы, — добавляет третий[196]. А все эти притирания, а все эти средства для наведения красоты, секрет которых сохранили для нас фармацевтические кодексы тех времен: румяна для лица, жидкости для осветления смуглой кожи, косметика на бараньей желчи и на собачьем жире, пасты для эпиляции из негашеной извести и аурипигмента, все, что находится в «цедилке для сыворотки» — коробке с притираниями, изощренные средства для придания яркости губам и блеска — эмали зубов и весь этот арсенал инструментов, пинцетов, ножниц и бритв![197]

А поклонники так и рыщут; и к каким встречам, к каким похождениям готовится кокетка, осведомленные свидетели тоже нам сообщают. У женщины хватает возможностей остаться одной дома, и она умеет прикинуться больной, чтобы добиться того, чего хочет. Если она — жена рыцаря, рыцарь уходит на турнир, ко двору сеньора, на войну, и порой надолго. Если ее муж — купец, положение ее друга еще выгоднее: купец должен ехать за товаром в Апулию, в Калабрию, во Фрисландию и отсутствует месяцами. Если муж — бюргер, заставить его покинуть жилище могут многие дела. Жена в состоянии выйти и сама. Поклонники знают, что могут ее встретить, когда она идет на рынок, или в баню, или на представление, или в церковь, или в паломничество. Они знают, что найдут ее вместе со многими другими дамами или девицами либо на острове Сите, популярном месте прогулок, либо на Сен-Жерменском лугу, где танцуют кароле, либо на паперти собора Парижской Богоматери, куда женщины приходят как участницы крестного хода, иные — чтоб молиться, а многие — чтобы увидеть кого-либо и чтобы их увидели. На играх и представлениях, организуемых клириками, куда ходят все, есть выбор лишь среди дам Грева или Шампо, жен богатых коммерсантов. Подходишь к той, которая нравится. В плотной толпе заводишь с ней беседу: «Что это за старик? А этот, в одежде на беличьем меху? А вон тот, который сейчас так хорошо говорил?» Контакт установлен, можно развивать успех[198].

Филипп Новарский не одобрял, когда женщин просвещают, когда их учат читать и писать: просвещение, — писал он, — ведет к распущенности. И в таких мыслях он был не одинок: «Дорогой сын, — советовал, например, один из его современников, — если хочешь жениться, не бери женщину за красоту и за то, что умеет читать книги: такие женщины часто обманывают ожидания»[199].

Но все-таки надо отметить: хоть многие женщины были невежественны, не было недостатка и в образованных. Именно поэтому следовало соблюдать осторожность; и, по словам одного автора XIV в.[200], французские королевы, которые были грамотными, никогда, будучи «хорошо научены», не читали сами запечатанных писем, которые получали, разве что они были надписаны рукой мужа, и поручали их читать другим, при свидетелях.

В самом деле, открывались школы для девочек (правда, их было гораздо меньше, чем школ для мальчиков), где свое место нашло и обучение грамоте. Они находились при монашеских общинах или подчинялись организации капитула, который назначал в них учительниц. И поскольку многие девушки, посещавшие их, потом поступали в монастырь, самые образованные женщины встречались именно среди монахинь: эти женщины знали латынь, любили писать, и благоразумные современники порицали их за эпистолярную горячку, за вкус к «lettroyer», который нередко побуждает их писать на темы, менее всего имеющие отношение к религии[201]. Но и мирянки также учились, у родителей или в школе, читать и писать. Эта королева в часовне держит в руке часослов: благочестивое чтение[202]. А эта девочка в обществе мальчика-сверстника читает «языческие» книги, которые изучают в школе и где «учат говорить о любви»[203]. Эта девушка, мечтающая о друге, которого нет рядом, листает книгу, развлекающую ее[204]. Та, семнадцати лет, читает вслух родителям сцены из «Романа о Трое»[205]; а королева Гвиневера тоже читает роман в кругу своих рыцарей и камеристок, которые ее слушают[206].

Читали женщины сами или не читали, факт тот, что они в то время были очень охочи до литературы и вдохновляли многих поэтов: не только тех, кто сочинял в их честь возвышенные песни или любовные послания, но и романистов. И те посвящали им свои сочинения, порой созданные на основе идеи, которую дали им женщины, порой по собственному вдохновению и в духе «дани любви»[207]. Алиенора Аквитанская и ее дочь привили французскому двору, шампанскому двору чрезвычайный интерес к литературе: именно Мария Шампанская внушила Кретьену де Труа мысль написать «Клижеса» в качестве «анти-Тристана». Вся доктрина куртуазной любви зарождалась, развивалась, приобретала утонченность и изощренность в среде, где преобладало женское влияние. И возникла мода — на манеру чувствовать и манеру писать, постепенно захватив все общество, от высшей аристократии до бюргерства.

Неудивительно, что моралистов это беспокоило: теория куртуазной любви, с такой готовностью разработанная многими писателями, даже (возможно, и прежде всего) в самой своей возвышенной форме, не могла не внушить читателям некоего подобия жизненной концепции, вполне способной вскружить головы; а литературная условность, которая поначалу была в чистом виде игрой, но мало-помалу принятая всерьез, в конечном счете приучила людей к небезопасным компромиссам.

Но стали ли женщины охотней учиться писать, это еще надо обдумать. Если они не писали сами, писали для них. Знатная дама, получившая объяснение в любви от обожателя, может затрудниться с ответом ему, поскольку не владеет пером; но ее камеристка, умеющая писать, напишет под ее диктовку, хотя несколько медленней[208]. Девушка, желающая передать сестре письмо, касающееся ее любовных дел, зайдет в часовню, обратится к монаху, живущему ремеслом писаря, объяснит ему, что желает сообщить, он напишет письмо, а она отблагодарит его, пожертвовав пять су[209]. Также и еще более любопытным образом к услугам тех, кто умеет говорить о любви, прибегают мужчины: поклонник может обратиться не к одной из тех сомнительных посредниц, которых так часто упоминают, а к профессиональному поэту, к жонглеру, который сочинит для него «жалобу», «приветствие любви» в куртуазном духе, и тот использует его как рекомендательное письмо[210].

Филипп Новарский, наконец, предписывал женщинам обязательно уметь шить и прясть. Они действительно шили и пряли, но, кроме этого, выполняли множество других работ, и эти работы, равно как и работа иглой, в которой рыцарь-философ видел лишь долг довольно узкого сословия, были для них, как для мужчин деньги, средством освобождения.

Правду сказать, это происходило не только при дворах сеньоров и даже не только в бюргерских домах. Там прясть, шить и вышивать были занятиями супруги, которая служит супругу, дочерей, повинующихся матери. Многие одежды для обитателей дома шились в домашних рукодельнях, для чего использовались как служанки, так и женщины, захваченные на войне. Благородные дамы, девицы, прибывшие ко двору для завершения воспитания, занимались нарядами, предназначенными для господ, пышными и богато отделанными, для изготовления которых требовалась опытная и чуткая рука: если они и не ткали их (это дело передавалось женщинам более низкого сословия), то кроили, шили, отделывали; они пришивали к ним галуны и золотую отделку; они вышивали золотом драгоценные ткани, украшая их рисунком с изображением людей, животных, цветов[211].

Одна домашняя сцена, описанная поэтом начала XIII в.[212], изображает вдову и дочь вавассора, сидящих в своем загородном доме, в скромной мастерской. Сын, молодой рыцарь, принимает у себя именитого гостя, которому хочет оказать честь и желает представить его матери и сестре. Он вводит того в их комнату. Гость здоровается. Мать, сидя на большом стеганом одеяле, шьет епитрахиль. «Видите, — с гордостью говорит молодой человек, — они прекрасные работницы: орари, ризы, альбы, алтарные украшения — сколько всего сделано!» — «Сын мой, — отвечает мать, — украшать бедные оголенные церкви — это милость и удовольствие. Дай мне за это Бог радость и счастье для меня и детей!» — «Мать, не споете ли вы нам песню?» — «Милый сын, это в прошлые времена дамы и королевы работали над занавесями, распевая исторические песни!» — «Ах, однако, сударыня, я прошу вас — спойте». — «Ладно, милый сын, я не могу отказать вам в мольбе». И она поет:

«Бесспорно, прекрасно спето», — говорит гость с восхищением. — «Что бы вы сказали, — отвечает молодой рыцарь, — если б услышали мою сестру!» Та улыбается, видя, что ей не избежать предложения спеть; и мать как раз говорит ей: «Милая дочь, надо воздать честь нашему гостю». И девушка начинает:

Но прядение, шитье и вышивание — не только домашние занятия. Похоже, в XIII в. значительная часть этих работ перешла в руки профессионалок, работающих вне своих жилищ. Тот же романист, который чуть позже 1200 г. описывал эту даму и ее дочь, вышивающих в комнате своего загородного дома, рассказывает также[213] историю одной благородной девицы, которую превратности судьбы вынудили жить как простолюдинку и зарабатывать себе на хлеб. Изгнанницей она скитается вдали от дома и наконец, вместе с бедной мастерицей гимпов, приютившей ее на вечер, начинает продавать свои способности. Девица умеет шить белье и гимпы; она умеет также вышивать золотой и шелковой нитью. Она берет себе имя Аэлис из Туля. Она снимает дом, берет заказы, и вскоре нет в городе дамы, которая не стала бы ее клиенткой как превосходной вышивальщицы и изготовительницы поясов, — так всем нравятся ее работы.

Действительно, во второй половине XIII в. некоторыми ремеслами, по крайней мере в Париже, занимаются именно женщины, и среди них есть не только работницы, но также предпринимательницы или коммерсантки, открывшие свое дело[214]. Есть женщины-вышивальщицы, портнихи, прядильщицы, чесальщицы, ткачихи, мастерицы чепцов, шляпницы, лекари, а также молочницы и торговки продуктами в розницу. Работа с шелком отдана почти исключительно на откуп женщинам, которые во многих случаях — а именно прядильщицы шелка, ткачихи и некоторые другие — объединены в «цехи», совсем как мужчины, и имеют своих «присяжных мастериц».

Таким образом, вот женщины, благодаря своим профессиям проникшие в новые сферы жизни общества, что дает им некоторую свободу, которая может заходить довольно далеко.

И не только в отношении нравов.

Конечно, в ремесленной жизни есть побочные обстоятельства. В истории с благородной девицей, которая стала вышивальщицей, романист, уже осведомив нас об этом, приводит некоторые любопытные детали. Его героиня, безупречная и очень благочестивая, тем не менее позволяет себе сделать свой дом приятным местом, которое с величайшим удовольствием посещают рыцари, их дети, клирики и бюргеры. У нее в окне поют птицы в клетке; каждое утро ее комнаты выстилают свежей травой; по праздникам она принимает гостей, развлекая их чтением романов или устраивая игры; и она зарабатывает немало денег тем, что моет голову важным городским господам. Делая это, она некоторым образом следует традициям ремесла: не то чтобы мытье головы мужчинам, характерное занятие женщин легкого поведения, обычно было делом портних, — но отсюда видно, что в Париже их окна, открытые на улицу, привлекали любопытство, и школяры очень любили болтаться под ними, чтобы слушать пение этих сирен[215].

Однако легкомыслие, которое можно в этом узреть, не обязательно надо считать подозрительным или же признаком распутства, равно как и некоторые странные обычаи замков. Наша благородная девица и портниха, оставив ремесло, затем, как сообщает романист, была взята в компаньонки графиней того города, где жила, и быстро расположила к себе всех своей воспитанностью. По вечерам, после ужина, когда граф приходил «откушать своего плода» в комнату дам, где все садились вокруг очага, он раздевался: на нем оставались штаны, но он снимал рубашку и облачался в сравнительно свободное сюрко. Девица, в шубе без рукавов, продевала свою прекрасную белую кисть в горловину сюрко и гладила ему спину, а тот клал голову ей на колени: она его «ощупывала». Так вот, здесь не следует видеть фантастический или скабрезный вымысел романиста: в соответствии с обычаем, подтверждаемым ничуть не порицавшими его современниками. В обязанности хозяйки дома или камеристки входило «ощупывание» мужчины, часто проезжего чужестранца, чтобы помочь ему заснуть[216]. Никто не писал, что от этого страдают нравы или женщины делаются более независимыми.

Но работающим женщинам ремесло, даже самое почтенное, давало свободу движений и инициативу, благодаря которым они быстро начали набирать вес в обществе. Так, мы видим, что в XIII в. женщина уже завоевывает, по-прежнему находясь возле мужа, все более широкие права. Поначалу лишенная права наследовать, она теперь признавалась как наследница; в качестве супруги она имела здесь преимущества перед родственниками по боковой линии; таким образом, она могла владеть фьефами и приносить их в приданое; ничуть не порицавшими его; в среде бюргеров она таким же образом могла передавать новому мужу мастерскую или торговое предприятие.

Возможно, впрочем, что в Париже, переживавшем всеобщую социальную трансформацию, положение женщин менялось намного быстрее, чем в других местах. Женщины, почувствовав ослабление узды, могли этим воспользоваться и довольно резво рвануться вперед. Но не все были такими, как три кумушки в одной новелле, которых нашли мертвецки пьяными после кутежа, продолжавшегося день и ночь. Это было на Богоявление. Марга, жена Адама из Гонесса, и Маруа, ее племянница, отправляются, по их словам, купить требухи на два денье; на самом деле они собираются в таверну Перрона из Терна, нового трактирщика. Повстречавшейся им по пути даме Тифень, изготовительнице чепцов, удается убедить их пойти лучше к Эрну из Майе, на Ореховую улицу, где, как она уверяет, все будет спокойно, можно выпить хорошего равнинного вина и разрешат платить в кредит. И вот начинается пир. Они едят. Марга заказывает жирного гуся и целую миску чеснока, запивая его целыми кубками. Маруа требует гренаша — целый кувшин, чтобы заплатить за который ей придется продать свою корову, а еще вафель, и сыра, и чищеного миндаля, и груш, и пряностей, и орехов. Они заказывают кувшины все больше и больше, смешивают вина, какие-то смакуя мелкими глотками, другие глотая залпом. В полночь им приходит фантазия идти плясать наружу; они вынуждены оставить свою одежду в залог. Совсем голыми женщины выходят на улицу, где свищет обжигающий северный ветер. Они падают пьяными в грязь. Найдя их утром и приняв за мертвых, их относят на кладбище Невинноубиенных, где они следующей ночью просыпаются. А когда вокруг них собирается толпа, первые слова, которые, заикаясь, произносит едва пришедшая в себя дама Тифень, — «Пить, еще пить»[217].

Последние штрихи в достаточной мере указывают на шутовской характер рассказа, даже если женщины, любившие ходить в таверны, действительно существовали.

Лучше закончить на более серьезной ноте, выслушав некоторые сетования, приняв к сведению или пропустив то, что сочтем нужным, учитывая laudatio temporis actim[218] и пафос. Их автор, добрый старый аббат[219], писал свою мораль в начале XIV в. Женщин времен своей юности он может только похвалить. В ту пору они были простыми и честными. Пару себе они подбирали в своем кругу; мужа почитали и усердно занимались воспитанием детей, ходивших по воскресеньям с ними к мессе. Они слушали проповеди и извлекали из этого пользу. К мужчинам они не ходили, и ухажеры не смели обращаться к девушкам из хороших семей, мечтавшим лишь о том, чтобы достойно следовать примерам матерей и бабок. Их облик говорил об их скромности. Некоторые заплетали волосы в косы, обматывая их вокруг головы, другие стриглись. У них было всего три костюма: один свадебный, другой для воскресений и праздников, третий повседневный; это были длинные и широкие платья, сюрко с ниспадающими рукавами, суконные или шелковые шапероны. Пояс они носили высоко под грудью. Они сшивали свои рукава и крепили их ленточками; узкие туфли и рукава на пуговицах они оставляли распутным женщинам… Но теперь — по крайней мере, насколько слышит мудрый аббат: ведь он утратил зрение — сколько всяких безумных выдумок! Эти фальшивые волосы, из которых сооружают целые «hauchaites», целые здания! Эти рога на прическах, с которыми ходят на праздники или танцуют кароле! Эти утренние часы, которые тратят на то, чтобы все приколоть булавками и накраситься! Эти открытые груди! А эти собачки или ручные кролики! Мужья более не смеют делать внушения женам; за дочерьми более не присматривают; матери учат их кокетству; если проповедник осмелится их поучать, он пожалеет об этом — они ему заявят: «Вы это говорите, чтобы получить бенефиций»; а более смелые доминиканцы слышат и такие ответы: «Скажите же что-нибудь и о мужчинах: не забывайте, что вы живете нашим подаянием».

Возможно, во второй половине XIII в. многое действительно изменилось. Но уже почти двумястами годами раньше Гиберт Ножанский говорил то же самое[220].

Брак — это таинство. Все церемонии, связанные с ним, имеют религиозный характер; но с сакральным здесь смешиваются и мирские мотивы.

Церковь указывает времена в году, когда вступать в брак не дозволяется: с филиппова поста до восьмидневного праздника Богоявления, от первого из трех воскресений перед Великим постом до восьмидневного праздника Пасхи, от третьего дня перед Вознесением до восьмидневного праздника Троицы. Она устанавливает минимальный возраст вступления в брак — четырнадцать лет для юношей, двенадцать для девушек. Она предписывает, какие могут быть препятствия. Она осуждает брак по расчету.

Церковь принимает участие в актах, знаменующих завершение разных этапов создания семьи: в заключении брачного контракта, обручении и самой церемонии бракосочетания. В контракте священник уже присутствует; обручение происходит при нем, и он его торжественно признает (настолько торжественно, что в результате порой неожиданно возникают безвыходные ситуации: ведь когда он спрашивает: «Мартин, обязуешься ли ты взять в жены Берту, если на это согласится церковь», это «обязуешься» имеет двусмысленный характер — когда Мартин и Берта принимают такие обязательства, они уже могут считать себя мужем и женой, то есть священник, рассчитывая их обручить, женит их. Такое случается столь часто, что в результате церковные суды оказываются завалены делами, возникшими из-за этого недоразумения; поэтому Этьен Тампье, епископ Парижский, вынужден предписывать точные формулировки, которые бы переносили выполнение обязательства, несомненно возможное, на будущее[221]). Наконец, священник руководит церемонией заключения брака — он встречает новобрачных на паперти церкви, выясняет их согласие на брак и после этого пропускает их к алтарю.

Светская сторона этой церемонии — мирские пышность и развлечения, поводом для которых становится свадьба. И здесь, разумеется, все должно быть более или менее блистательным в зависимости от денежных возможностей участников. Приглашенные гости приезжают порой очень издалека, в роскошных нарядах. Они сопровождают новобрачных, когда те в составе кортежа направляются в церковь под звуки музыкальных инструментов, и таким же образом возвращаются[222]. В доме давно совершены все приготовления: все должно быть чистым и заново отделанным. Пол устлан цветами. Задаваемый сообразно средствам хозяев пир, за которым следуют увеселения, устраиваемые приглашенными отовсюду жонглерами, демонстрирует богатство и щедрость семей. Приглашенные получают подарки; на следующий день они и сами являются с подарками к молодоженам, поздравляя их. И праздник длится столько времени, сколько позволяют возможности хозяев.

Но свадьба коротка по сравнению с продолжительностью брака. Брак — это завершение; еще в большей мере это и начало: начало пути, возможно — гладкого, возможно — ухабистого. Откровенных признаний супругов из высшего света почти нет; бюргеры, люди из народа менее скрытны. В их семьях не всегда все идет, как бы хотелось мужьям, и вот горькая исповедь одного из них, удрученного этим и облегчающего душу, перечисляя все возможные жалобы — свои и других[223].

Ты, — пишет он, — прельщен женщиной. Ты женишься на ней. Она молода и прелестна, золотоволоса, свежа как роза. Но к этому привыкаешь, к тому же время идет. Что сталось с чудесной красотой? Вот уже супруга «согбенна и грузна», волосы у нее седые, тело дряблое, лицо осунулось. Сладкий латук превратился в колючий кустарник, в крапиву. Домашний очаг сделался адом, и ты узнаешь, что в доме действительно есть три бедствия: дым, мухи и жена.

Замужняя женщина подобна стенным часам, никогда не перестающим шуметь и звонить. Она не отходит от мужа, порицает все его действия, упрекает за все, чего в доме не хватает, а если в нем есть какой-то достаток, заслугу в этом она приписывает исключительно себе, потому как это-де она сидит за веретеном и это она стирает белье.

Мужчине остается лишь молчать. Заговори он — она его оборвет. Пожелай он оправдаться — начнется нескончаемая ссора, из которой он выйдет измотанным и побежденным. В молодости он был веселым и бравым: он пел, ездил верхом, делал прическу, следил за всеми деталями своего туалета и костюма. Теперь, женившись, он ходит с растрепанными волосами, понурив голову, в рваных башмаках и одежде, сопливым, с закопченной бородой. Он больше не смеет строго глянуть на жену и бежит из дома, скрывается украдкой, чтобы повздыхать в обществе старых приятелей.

У жены есть тысяча способов изводить мужа. Чтобы его донять, она заставляет его десять раз повторять одно и то же; она заглушает его слова своим несмолкаемым кудахтаньем; она использует сотню хитростей, чтобы выведать его секреты и вырвать их у него, прося, приставая или дуясь; она непрестанно ему перечит. Если он хочет вина, она наливает ему ячменного пива; если он хочет белого хлеба, она подает ему кашу; у нее одна радость — не подчиняться ему, потому что «госпожа» здесь она.

Будет ли супруга хотя бы добродетельной? На это почти не приходится рассчитывать. Она в совершенстве наловчится обманывать мужа: она заставит его «принимать луну за телячью шкуру» и будет «показывать ему язык», не считаясь с ним. Среди интриг, которые она станет плести вне дома, будут расцветать не одни лишь красивые чувства. Своего яда добавит и зависть. Похвалите какую-то женщину в разговоре с другими: такого наслушаетесь! Когда женщина садится в церкви в первом ряду или «идет перед дарами», то, если это не очень знатная дама, о ней все станут злословить. На улице надо учтиво здороваться со всеми, если не хочешь вызвать ревность. И жена всегда пеняет мужу, что соседка-де ходит в роскошных платьях, а ей самой нечего надеть. Однако кому пойдут на пользу, против кого обернутся расходы на наряды? Эти притирания, которыми завалена комната, эти платья со шлейфом, эти парики, эти рогатые прически разоряют мужа и обнадеживают поклонника. Есть обычай жечь шерсть котов, чтобы отпугнуть воров, которые ощущают это на своей коже; так же следовало бы поступать с теми шкурами, которые напяливают на себя женщины.

В доме царит дурное настроение. Муж этому не рад. Работа должна делаться — а слуга, чтобы не присутствовать при супружеской сваре, улизнул в город; есть кормилица, которая могла бы помочь, но она отказывается — кормилица, ядовито заявляет она, должна отдыхать, пить и есть, чтобы молоко у нее было хорошим, и такое в обычае везде и повсюду, за исключением этого мерзкого дома; а если хозяйка бранит мужа, та бросается ей на помощь. Что до горничной, то поднять ее утром — целое дело. Она переворачивается с боку на бок в постели, прежде чем решиться встать, чешется, долго потягивается; а хозяйка дома берет ее под защиту перед мужем: «Если ты хочешь, чтобы тебе прислуживали, поди поищи своего слугу». Муж уступает и удаляется в страхе, что жена ему с развороту залепит оплеуху.

И так далее, много еще всякого, все разом. Конечно, чтобы понять, следует ли счесть эти жалобы обоснованными, бесполезно обращаться к многочисленным сочинениям, направленным против женщин: одна только глава о супружеских обманах была бы длинной, и мы бы все равно ничего не узнали. Интересней послушать частые жалобы тех, кто считает брак, какой бы ни была жена, бременем, тяготящим мужчину, концом всякого достатка и преддверием нищеты.

Там, где мужчина в одиночку еще выпутался бы из положения, то он уже не сможет этого сделать, если женат. Один из них, имеющий собственный печальный опыт, изливает свою горечь в поэме, адресованной друзьям[224]. Хоть жалобы он то и дело перемежает шутками, от этого его скорбь вызывает не меньше сострадания. «В год от Воплощения 1260-й, — начинает он, — в пору, когда деревья потеряли листву и не было более птиц, чтобы петь, я привел в отчаяние всех, кто меня любил: я женился. Начались мои мучения, ибо женился я вопреки всякому здравому смыслу. У меня не было дома, и я женился на женщине, взять которую в жены никому, кроме меня, не пришло бы в голову, женщину, лишенную красоты, бедную, как и я, которая принесла мне в своей миске лишь свои сорок лет…»

Отныне более на его ложе нет простыней, нет и дров в очаге; пусть приходит пост — у его жены будет столько же рыбы, сколько и сливок, потому что он не оставит ей ничего. А вот родился ребенок — как он будет его кормить?

Потому труверы, разносившие расхожие мнения того мира, в котором они жили, неустанно повторяли любому, кто желал их слушать, что женитьба — безумие.

Один из них развлекается тем, что перечисляет все, что нужно, чтобы устроить семейный очаг[225], и его колоритный список обескураживает самых смелых. Он описывает дом крестьянина: каким бы он бедным ни был, сколько здесь требуется вещей!

Другой излагает небольшую историю, вполне обыкновенную, о слуге, который, женившись, «попал из достатка в нужду»[226]. Он, этот слуга, скопил кое-какие сбережения. Ему удалось приобрести костюм, о каком он мечтал, — довольно красивый. Голова у него закружилась, и он вздумал жениться. Встретив одну девушку, слуга сделал ей предложение. Об этом прослышали соседи и начали судачить. Они говорят матери девушки: «Если вы отдадите ее этому парню, она будет хорошо пристроена. Он серьезный и неплохо зарабатывает. Он пока не богат, но вдвоем они обустроят свои дела». Вечером, в постели, мать уговаривает своего мужа: «Вы слышали, сеньор? Этот парень хочет жениться на нашей дочери. Это славный парень, серьезный и степенный, и он хорошо зарабатывает». Муж поворачивается к ней спиной, ворча: «Послушайте, дура этакая! Вы с ума сошли — какой брак, когда он зарится на мои деньги и мою мебель. Вы чересчур спешите сплавить нашу дочь!» — «Ах, сеньор, что вы говорите!» — «Ладно, знаю я таких дурочек, которые впустую обнадеживают себя». — «Однако вот о чем надо подумать: если она принесет нам ребенка, мы не сможем глядеть в глаза почтенным людям!.. Лучше выдать ее замуж, чтобы она была честной женщиной. Этот парень возьмет ее с небольшим приданым и даже без ничего: ведь он ее любит, я уверена».

Когда женщина вобьет себе что-то в голову, она скорей проглотит железный брус, чем откажется от своих планов. И это так донимает мужа, что он наконец уступает: «В конце концов, я-то пожалуйста; но что мы им дадим? Где взять для нее приданое?» — «Мы дадим им, — отвечает жена, — корову и немного земли. И потом у меня есть несколько вещиц, льняных и полотняных. Не беспокойтесь: этим займусь я».

И вот парня принимают в доме. Мать сажает его рядом с дочерью: «Добро пожаловать, — говорит она ему. — Вы понравились моему мужу». — «Спасибо, сударыня, я только и мечтаю, как ему лучше услужить». — «Я знаю. Но должна вам сказать: один молодой человек из этого города уже обратился к нам по поводу дочери, сказав, что охотно взял бы ее в жены. Я ответила ему, что предпочла бы видеть ее рядом с вами. Вы производите хорошее впечатление. Вам следует знать: кто поднимет руку на мою дочь, нанесет смертельный удар мне. Это доброе дитя: она прядет, месит тесто, стирает, она благонравна и работяща. Однако тот, кто возьмет ее в жены, не сразу получит все, что я хотела бы ей дать: нужно, чтобы он взял ее ради нее самой». — «Сударыня, мне милее она без ничего, чем любая другая при богатстве». — «Тогда посоветуйтесь с вашими друзьями». — «Я посоветуюсь с ними, но мое решение принято».

Ах, насколько бы лучше было для него, если б его избили дубиной!

Он идет в гости к другу. Он разъясняет тому свой расчет: «У меня на сорок семь с половиной су одежды: котта, чулки, штаны, рубаха, накидка, воскресная обувь, шапка, башмаки, белые перчатки. Но кто будет для меня содержать все это в порядке и стирать? Я женюсь».

А потом он заходит к своим родным. «Глупец, — говорят ему, — на что вы рассчитываете? Богатый человек дочь за вас не отдаст. У вас нет даже дома: вы собираетесь заводить детей? Продолжайте работать, там видно будет». Но он уже решился: «Если хотите, одобрите мои намерения, это будет хорошо; если нет, обойдусь: я женюсь». Милосердный родич приходит ему на помощь: «Ладно! Женись. У тебя нет дома — я сдам тебе каморку».

Он идет к священнику и просит его огласить предстоящий брак. На то, чтобы сыграть свадьбу, у него в кармане всего десять су, и он занимает деньги у друга, обещая вернуть долг из свадебных подарков.

И вот он покупает булавки и украшения. Играют свадьбу. На следующий день новобрачным приносят подарки: хлеб, вино и в самом деле деньги, которых однако не набирается и восемь су. Присутствующие кумушки говорят: «Вот хороший подарок, чтобы купить горшок и сковородку — это первое дело». Им подарили также поросенка и двух кур; в их маленькой каморке поросенок принимается копаться рылом, куры — скрести пол. Простая женщина, у которой они снимают жилище, грубо заявляет им, что если нет дома, нечего заводить скот. Новобрачная начинает плакать и рыдать: «Ах, — говорит она мужу, — если бы я могла уйти отсюда, если бы у меня был участок, дом и свинья!» и он, и она продают все свои носильные вещи и белье, чтобы купить дом, где у них наконец будут кровать и ларь.

Но пришлось еще и занять денег у ростовщиков. Через год жена, уже беременная, болеет. Муж идет работать и трудится в поте лица целый день. Возвращаясь, он подливает масла в огонь: «Ах, — срывается у него с языка, — зачем я женился!» Жена в ответ: «Как это, наглый висельник? Что вы говорите? Уходя из отчего дома, я взяла с собой красивые платья, хорошую шубу, хорошее сюрко, хороший плащ. Вы все это продали, все заложили, все промотали! Да пусть вас за это сунут в петлю!»

Такой вот будет теперь их жизнь. Вот где оказался этот милый молодой человек, похожий на птичку, которая, еще не отрастив крыльев, выпорхнула из гнезда. Он отправился бы в паломничество в Иерусалим, если бы знал, что такой ценой обретет свободу.

Наконец, надо иметь в виду и женский нрав. Кротким он почти никогда не бывает, уверяют мужчины, рассказывая на эту тему немало историй, как, например, история о господине Эне, парижанине, и даме Аньёзе, по закону именуемой его супругой[227]. Господин Эн — честный штопальщик, починяющий в своей мастерской котты и плащи. Но дама Аньёза, которая никогда ничем не довольна, вечно перечит ему и все делает наоборот. Когда он хочет порея, она подает ему горох; когда он хочет гороха, она подает ему порей. И так всегда. Однажды господин Эн говорит ей: «Милая подруга, купите мне рыбы». — «Как вам угодно. Но какой? Речной?» — «Нет, морской». И она уходит. Она отправляется к Большому мосту (там квартал продавцов рыбы) и заходит там к Гийяру, своему двоюродному брату. «Гийяр, — говорит она, — я хочу купить колюшек; мой муж — лопни его глаза! — требует костлявой рыбы». Она возвращается с колюшками на блюде, накрыв их полой своего плаща. «Добро пожаловать, — говорит ей господин Эн. — Что вы принесли? Ската? Катрана?» — «Что за вопрос! — говорит она. — Все-то вы говорите невпопад: вы что, не знаете, что всю ночь шел дождь и морская рыба сгнила!» — «Сгнила? Но я на лотке видел очень хорошую». — «В самом деле? Ах так! Ну и пропади эта рыба пропадом». И она бросает своих колюшек на землю, во двор. Это уж слишком. «Сударыня, — говорит господин Эн, — вы меня чересчур третируете. Я уже не вправе слова сказать. Мне стыдно перед соседом». — «Ну так отомстите, если посмеете». — «Замолчи, негодная женщина! Я бы это сделал сейчас же, если бы мне не нужно было закончить работу, заказанную на завтра». — «Вы бы это сделали? А я скажу вам "деревенщина"…» Господин Эн задумывается. Он мягко продолжает: «Послушай. Так дальше продолжаться не может. Нам надо поправить это дело». — «А как?» — «Вот как. Завтра утром у нас во дворе я поставлю свои башмаки на землю. Мы позовем нашего соседа Симона и его жену Опэ: они будут судьями. Тот из нас, кто захватит башмаки, и будет командовать в доме».

Так и было сделано. На следующий день перед судьями между мужем и женой разыгрывается настоящее сражение, в ходе которого дама Аньёза, сбитая с ног, в конце концов садится в корзину. Оказавшись в столь нелепой позе, она не может сопротивляться, и ее спесь стихает. Она капитулирует. Она покоряется. Теперь господин Эн будет хозяином у себя в доме.

К сожалению для женщин (и для беспристрастных историков), они, в отличие от мужчин, не писали фаблио.

Во французской провинции встречались городки, где при постройке и перестройке любого дома надо было прилагать изрядные усилия, чтобы не выйти за тесные рамки крепостной стены. Такие жилища, прижатые друг к другу вдоль улиц и переулков, ширина которых была рассчитана лишь на то, чтобы по ним можно было пройти, дома, хозяевам которых приходилось идти на взаимные уступки, возводились на скупо отмеренных клочках земли и кое-как удовлетворяли потребности обитателей только за счет умелого использования всех углов и закоулков. Жители такого городка жили скученно, и за безопасность, которую давали им крепостные стены, они платили отказом от простора и удобства. Следствием этого были особенности архитектуры, решавшей проблему оптимального расселения жителей на самой ограниченной площади.

В Париже городская стена не так порабощала жителей, как в других местах. Городские укрепления не были спроектированы заранее, образуя некие рамки, внутри которых каждому пришлось бы искать возможность так или иначе устраиваться. Скорее, они были выстроены позже, для защиты уже возникшего поселения, и их строители должны были воспринимать его в целом как данность. Вот почему стена Филиппа Августа не стала обручем, который бы превратил городские дома в набор плотных и тесных связок. Между жилищами виднелись просветы, огороды, сады, порой немалой протяженности. Даже на левом берегу Сены, где люди поселились очень давно и в результате застройка была очень тесной, оставались сравнительно многочисленные и обширные возделанные земли, принадлежавшие, например, монастырям кордельеров, якобинцев и викторинцев, а также немало менее значительных участков: в 1269 г. Людовик IX еще имел возможность передать кордельерам принадлежавший ему виноградник в приходе Сент-Андре-дез-Ар. Виноградарство в самом Париже было обычным делом, и виноград рос повсюду — значит, земля имелась в некотором избытке; и надо прежде всего отметить, что в городе не было такого количества молочных лавок, как можно было бы предполагать: коль скоро коров разводили в самом городе не меньше, чем в Сен-Жерменском или Сен-Марсельском предместьях, деятельность посредников была уже не нужна. В общем, Париж во многих отношениях еще сохранял деревенский облик, и обязан этим он был некоторым особенностям своего развития, сделавшим возможным сохранение полей между каменными постройками.

Но хотя между некоторыми домами или группами домов, особенно в восточном и северо-восточном районах города, и оставались обширные пространства и незанятые территории, из этого не следует, что все жители чувствовали себя свободно и могли селиться как им заблагорассудится. Дело обстояло совсем наоборот. Любопытно отметить, что в те (кстати, не столь давние) времена, в века беспросветного рабства, когда вся собственность находилась в руках знати и духовенства, для новых собственников, бюргеров, были характерны сильное чувство «моего» и гарантированное законом уважение к имуществу каждого. Бывало, что на прекрасной улице, построенной в общих интересах, дом какого-то мелкого бюргера выпирал за красную линию: улица из-за него сужается, движение затруднено, экипажам целый день приходится исхитряться как-нибудь разъехаться, чтобы не зацепить друг друга в этом ущелье, но никому не приходит в голову воспрепятствовать мешающему всем собственнику использовать свое право до крайнего предела. Вот почему не приходится ожидать, чтобы в городе, где владельцы земли занимали столь прочные позиции, новым пришельцам было бы легко устроиться. В то время как одни могут жить просторно, в красивых домах с фруктовыми садами, другие, гораздо более многочисленные, вынуждены довольствоваться тесными жилищами, где места для них будет в обрез.

Отсюда — дома с узкими фасадами, где все было устроено так, чтобы использовать всю возможную площадь, где лестницы поднимаются вдоль внешнего угла стыка двух стен, где туалеты, если они есть, выступают из стены, где крошечную клетушку втискивают в малейшую полость, над которой только можно навести крышу, окно которой по типу слухового выходит на скат кровли, где сходятся две неиспользуемых части стены.

Отсюда вместе с тем — как раз потому, что люди жили скученно и их жилища были тесно прижаты друг к другу, — старание четко отметить пределы каждого: маленькие садики старательно отделялись друг от друга стенами, а колодец, даже срединный, выходящий одновременно на два участка, в верхней части разделяли вертикальной стенкой, позволявшей каждому из соседей набирать воду незаметно для другого и не видя другого. Ведь если тебя видно в твоем доме, это ограничивает твою свободу, и при устройстве бань строитель всегда старается оградить их от любопытных взоров жителей соседнего дома.

Впрочем, дома, имевшие разное предназначение, выглядели по-разному. Если дом строился для жилья, то на улицу выходила только его дверь. Если его строили для торговли, он имел окна, служившие витриной. Глухие ставни на шарнирах, сочлененные по горизонтали, открывались одна — вниз, в полуоткрытом состоянии образуя лоток, прилавок, другая — вверх, образуя навес. Окно открыто — значит, лавка открыта; отсюда пошло выражение «продавать в открытое окно», когда речь шла о купце, чей магазин торговал открыто, в соответствии с законом и регламентами.

По мере того как земля в XIII в. дорожала, в Париже, естественно, появлялось все больше многоэтажных домов. Но от этого отдельные жилища не обязательно становились просторней. В большинстве домов кухня и столовая поначалу совмещались. Только у богатых бюргеров ели в особом зале, не объединенном с кухней, и только в замках и монастырях кухня составляла как бы отдельную зону, обычно расположенную в подвале.

Кухня как обычного дома, так и самых крупных домов имела обширный камин, занимавший немалое место вдоль одной из стен. Под колпаком камина на двух подставках лежали дрова, пламя от которых лизало стенки котелка, подвешенного в одном из вырезов зубчатого крюка. На выступающие вперед стойки, в железные корзины в их верхней части, ставили готовые блюда, чтобы те не остывали, и там же на крюки, торчащие из штанги, вешали часто используемую утварь: шумовку, разливную ложку, большую двузубую вилку, вертела для жаренья, лопатку, каминные щипцы и кочергу. Таганы на земле позволяли ставить горшки на угли или в огонь. Кроме того, внутри просторного колпака, в его верхней части, могли подвешивать мясо, чтобы вялить его или коптить. Именно там, под этой своеобразной крышей, было место кухаря или кухарки. Там же, по обеим сторонам очага, на поставленные к его боковым стенкам две скамейки в холодные дни после еды садились сотрапезники, чтобы согреться и побеседовать в тепле.

На столе, стоявшем недалеко от камина, у стенки, лежала разнообразная утварь: решетки для жаренья, сковороды, вафельницы, сита, в том числе мучные, дуршлаги и терки. На этажерку ставили ступку с пестом, банку с солью и банку с пряностями. Близ «шолье» (cholier), через который сливали грязную воду, располагались плошки, кувшины и черпаки. Дальше стояла квашня (если хлеб пекли в доме), а еще дальше — хлебный ларь, где хранили хлеб, испеченный или купленный на несколько дней. С потолка свисали окорока, сало и головки сыра, убранные подальше от кошачьих когтей.

В столовой или в той части кухни, что служила столовой, стоял более или менее длинный прямоугольный стол, к которому крепилась скамья, иногда разделенная на отдельные места. Если скамьи не было, вместо нее ставили табуретки или деревянные скамеечки — сиденья для непритязательных. У богатых людей скамья могла иметь резную спинку и навес, и на нее клали квадратные подушки (carreaux).

Другой мебелью, обычной для столовой, был буфет: именно в нем расставляли посуду, оловянную и керамическую, в которой блюда подавали на стол. Но в богатых домах к нему добавлялся и поставец — мебель для людей с претензиями, имевшая сверху навес и состоявшая из ряда полок, прикрепленных одна над другой и выложенных тканью, на которых выставлялась напоказ демонстрировавшая богатство владельца драгоценная утварь, сверкавшая золотом и серебром.

Пышности ради его переносили в такое место, где бы он вернее ослеплял взгляды гостей или соседей, — например, в спальню молодой матери, когда та принимала поздравления подруг, а иногда даже, по некоторым большим праздникам, его выносили на улицу и ставили перед стеной, завешенной коврами, — разумеется, с уместными предосторожностями.

На этом о столовой закончим, разве что можно упомянуть еще небольшой закрытый шкафчик, ставившийся около стола, — креденцу, куда клали предметы, используемые для снятия пробы блюд.

Спальни тоже отражали богатство хозяина. В каком-нибудь дворце или очень богатом доме спальня могла быть обита богатой тканью, роскошно расшитой и украшенной фигурками или узорами; а обширное ложе, шириной до четырех метров, могло возвышаться на помосте с одной или двумя ступеньками, под балдахином, который держался на колоннах или был вставлен в резную вертикальную панель и выглядящую как глухая дверь. Дело в том, что кровати порой были рассчитаны на несколько человек, и благородный рыцарь, хозяин дома, побуждаемый братскими чувствами, вполне мог пригласить гостя разделить с ним ложе, а его собственная жена ложилась по другую сторону от него. Если обычай класть больных в больницах по несколько человек в одну постель, сохранившийся до XIX в., уже тогда, в XIII в., на взгляд некоторых наблюдателей представлялся проявлением грубой скаредности, то изначально он вовсе не выражал какого-то неуважения к больному.

Кровать, будь она большой или маленькой, ложем или кушеткой, обычно всегда имела тюфяк, оболочка которого могла быть набита как сеном, так и соломой. Поверх него лежали шерстяной или ватный матрац и, наконец, перина из перьев. Простыни делали из белой материи, но у людей небольшого или среднего состояния они обычно были цветными; точно так же, если бедняки довольствовались одеялами из тиртена (сорт дешевой шерстяной ткани), богачи укрывались одеялами из сукна и меха, поверх которых стелили еще стеганое одеяло, выкроенное по размеру постели и набитое ватой или пухом, равно как валик и подушка.

Рядом с кроватью была прикреплена горизонтальная перекладина, куда, ложась в постель, вешали одежду; в то же время штаны и рубаха оставались на человеке до последнего момента, и их засовывали под валик, служивший подушкой. Предметы туалета, все эти инструменты, притирания, пудры и мази, которыми пользовались дамы, раскладывались по коробкам и шкатулкам; нарядные одежды и запасы ценных тканей хранили в сундуках, в саквояжах, и в одном из них женщина часто держала вещи из узла, который принесла в приданое.

На верхних этажах деревянный пол защищал от холода, становясь, увы, прибежищем для насекомых-паразитов. На первом этаже земля была просто утрамбована или, в домах определенного ранга, вымощена плиткой; но если гостиные и парадные комнаты иногда обвешивали занавесями, широкими коврами, украшавшими их и делавшими стены не столь холодными, то никаких половиков обычно не было и землю покрывали, в зависимости от времени года, только свежей зеленью или сухой травой. Подобным образом комнаты устилали не только в Отель-Дье: так же делали в частных апартаментах, в тавернах, в церквах, в королевских покоях.

Кухня, столовая, спальни — все это, разумеется, во многих домах сводилось к одной-двух комнатам; например, в деревне, где при жилом доме обычно были подсобные постройки (borde и buiron) для хранения зерна, сена, сельскохозяйственных орудий и для содержания скота, само жилище едва ли было разделено на комнаты, и все жили в нем вместе среди самой различной мебели и предметов обихода, размещенных как придется. Помимо кухонной утвари и посуды, чаш, мисок и блюд, помимо стола и скамьи, в одной и той же комнате могли находиться кровать родителей и колыбель детей, выстланная хлебной мякиной, лохань для стирки белья, корыто, где купали мальчиков (где они могли бы вытянуться во весь рост), и ушат, где купали девочек (которым приходилось сидеть на корточках). Здесь же можно было увидеть предметы своеобразные: кольчугу, железную шляпу, палицу, заржавленный меч, старый щит, лук — оружие сельского жителя, используемое для защиты своей земли.

В большинстве домов одно и то же или почти одно и то же оборудование служило и для стряпни, и для обогрева. Если не говорить о замках или домах с достатком выше среднего, где кухни были отделены от остального жилища, то один и тот же камин с широким колпаком служил в домах одновременно кухонным очагом и убежищем от холода: к этому огню, на котором готовили еду, после обеда приходили погреться, сыграть при случае в шахматы или побеседовать. Когда кухню устраивали в отдельном помещении, тепло очага дарил хозяевам дома высокий и широкий камин, находящийся в большом зале, где принимали пищу; в нем всегда горели толстые и массивные поленья, и пламя его было аристократичным, поскольку сверкало забавы ради, не нагревая боков котелка или чайника. В комнатах камины были редкостью. Иногда, ложась, жгли срезанные молодые побеги. Днем как в больших домах, так и в церквах довольствовались передвижной жаровней, в которую насыпали раскаленный древесный уголь. Чтобы согревать руки при сидячих занятиях, использовали ручную грелку, представляющую собой наполненный углями шар, подвешенный к руке на цепочке.

В погожие солнечные дни в домах было светло. Окна держали открытыми, и свет свободно проникал в комнаты. Но когда погода прекращала быть милосердной и окна приходилось закрывать, положение дел менялось: стекол не было, витражи оставались редкостью и имелись лишь в церквях, и поэтому даже в богатых домах, за редкими исключениями, свет, очень слабый, проникал только сквозь листы легкого пергамента или еще хуже пропускавшего свет промасленного холста. Если прибегали к искусственному освещению, то, как и во всем остальном, его обилие или скудость зависели от состояния людей. Крестьянин, потревоженный ночью нападением лисицы на курятник или вынужденный встать с постели по любой другой причине, бросал, чтобы лучше видеть окружающее, пучок соломы в тлевший под золой огонь камина. Если он был сравнительно зажиточным, он зажигал сальную свечу: ведь свеча — вещь удобная. Для освещения годились и лампы, состоящие из плошки с одним или несколькими фитилями, в которые наливали масло, имевшие поддон для собирания вытекающих капель и набор цепочек или боковой крючок для подвешивания к потолку или к стене. Такие лампы, глиняные, стеклянные или металлические, использовались в домах; церкви освещали большие плоские люстры со множеством рожков, дававшие довольно много света, но встречались здесь и простые лампы, подвешенные специально для освещения того или иного угла помещения. Недостаток такого способа освещения — выделение черного дыма, от которого окружающие предметы покрывались копотью и было трудно дышать. Поэтому ему часто предпочитали сальные и восковые свечи. Сальные свечи делались из жира. В Париже их производили многие «свечники», ремесло которых предполагало не только торговлю в лавках, но и визиты к частным лицам, чтобы изготавливать свечи на дому из жира, запасы которого хозяйки собирали постепенно, пользуясь удобными случаями. Именно сальные свечи использовали бюргеры, а также учащиеся, которые проводили вечера, склонившись над книгой, освещенной узким кругом света от пляшущего огонька пламени.

Воск был предметом роскоши. В домах сеньоров, особенно по праздникам, большие расходы на освещение были одним из признаков богатства и щедрости хозяина. Необходимо было дать жонглерам возможность сказать с восхищением, в характерном для них восторженном стиле, что замок был залит светом, который через открытые окна лился во все стороны. Рассказывают об одном проявлении щедрости, которое в XII в. принесло большую честь виконту Эблю де Вентадорну. Виконт внезапно узнал о грядущем приезде графа де Пуатье, своего сюзерена, неожиданно попросившего принять его вместе со свитой более чем из ста рыцарей. Надо было оказаться на высоте, приняв и обиходив всех. Виконт велел собрать у всех окрестных крестьян все продукты питания, какие мог, и вскоре в замок прибыли подводы с курами, утками и всевозможной птицей. Был устроен пир, достойный королевской свадьбы. Но настал вечер, и все увидели самое удивительное зрелище. Выехала тяжелая повозка, запряженная быками, и крестьянин, управлявший ею, воскликнул: «Приблизьтесь, рыцари графа де Пуатье, и смотрите, как поставляют воск ко двору виконта, моего господина». Поднявшись на повозку с большим плотницким топором, он начал вскрывать бочку, откуда в изобилии посыпались свечи из чистого воска[229].

В городе продавались самые разные вещи и самые разнообразные товары, привозимые из других мест. Рынок был переполнен. Это невиданное половодье товаров напоминало мощный прилив соков в растении, вбирающем силы из земли со всех концов страны. Съестные продукты водились в изобилии. Рыбники продавали речную, прудовую и морскую рыбу: усачей из Сены, угрей из Марны, пимпернелей из Эры, ельцов из Уазы, лососей из Луары, налимов из Сен-Флорантена, раков из Бар-сюр-Об, форелей из Дез-Андели, алоз из Бордо, миног из Нанта, сазанов из Бонди, селедок и мерланов из Фекана, осетров из Блея, морских угрей из Ла-Рошели, каракатиц из Кутанса. На улицах с лотков торговали горячими пирогами и пирожными, вафлями и лепешками, слоеными пирожками, сладкими пирогами из Дуллана, семинелями[231] из Бланжи, фланом[232] из Шартра, рубцами из Сен-Дени. Продавали здесь и овощи: горох, бобы, лук-порей, латук, кресс-салат из Орлеана, лук-шалот из Этампа, чеснок из Ганделю, лук из Бургея. Продавали фрукты и ягоды, от самых непритязательных до самых роскошных: рябину, рябину-арию, лесные орехи, терн, мушмулу, а также персики, груши из Кайо и Сен-Риюля, красные яблоки и бландюрели из Оверни (яблоки сорта белый кальвиль), свежие грецкие орехи, каштаны из Ломбардии, инжир с Мальты, изюм из Дамаска. Продавали растительное и сливочное масло, кислый виноградный сок для приготовления соусов. Продавали яйца из Боса, сыр из Бри и Шампани, гусят, голубей, зайцев из Везле, куропаток из Невера, каплунов из Лудена, всевозможное свежее мясо и солонину. Продавали вина всех сортов, стоившие от восьми до тридцати двух денье: малоценные поступали из Этам-па, Ле-Мана, Ренна, Тура; более хорошие — из Оксуа (если их не скупали немцы), из Ониса и Ла-Рошели (если их не перехватили англичане и фламандцы); вина привозили также из Прованса и Лангедока, из Безье и Муассака, из Монпелье и Сент-Эмильона; их везли из Анжу, Орлеанской области и Бургундии; наконец, самые изысканные поступали из Аржантёя, Овийе, Эперне, Бона, Осера — не считая итальянских вин, а также кипрского, «архиепископа всех вин»[233].

Но как распределялись эти блага? На чьи столы они попадали?

Лучшее, естественно, шло на стол богачей, где по случаю больших событий расточительность сеньоров выражалась как в роскошной сервировке, так и в изысканности блюд.

Трапезу, которую хозяин жилища в обычные дни устраивал у себя дома, накрывали в такой день в большом зале. Вот как, согласно краткому описанию одного современника, все происходило: «Вносят сиденья, столы и поставцы, украшают их прямо в зале, как положено. После этого гостей сажают во главе стола, вместе с хозяином особняка, но они не усаживаются, прежде чем не вымоют рук. Затем усаживают хозяйку и девиц, и семью, всех в соответствии с их положением. Сначала на стол ставят солонки, кладут ножи и ложки, а потом хлеб. Далее вносят мясо (блюда) различных видов, и слуги подают их с великим проворством. При этом те, кто сидит за столом, беседуют, изо всех сил стараясь развеселить друг друга. Потом приходят менестрели со своими инструментами, чтобы развлечь общество. Затем снова подают вина и блюда, а под конец приносят фрукты. Когда же обед окончен, уносят скатерти и остатки еды и валят на пол столы, после того как все вымыли руки. Потом все благодарят Бога и своего хозяина»[234].

Но рассмотрим подробности. О начале трапезы возвещали слуги, начиная «трубить воду», то есть предупреждая звуком рога, что идут «давать воду» для мытья рук. Сотрапезникам подносили тазики, часто серебряные и с красивой отделкой, в которые из кувшинов, украшенных и имеющих любую форму, какую только могла измыслить фантазия золотых дел мастеров, им наливали воду, благоухающую лепестками роз и ароматическими веществами, шалфеем, майораном, розмарином или лавровым листом. Далее все вытирали руки белыми салфетками, поданными теми же слугами. После этого садились за стол.

Стол имел продолговатую форму; его более высокий конец был предназначен для особо знатных лиц, а следом за ними садились и прочие по мере понижения ранга. Если было нужно, высокий стол ставили в одном из концов большого зала, а с обеих сторон, вдоль смежных стен, его продолжали еще два стола. Но все садились только вдоль одной стороны, а середина зала оставалась свободной для движения слуг.

Столы были покрыты большими белыми скатертями, на которых красовалась узорчатая драгоценная посуда, главным предметом которой был неф («корабль»), ставившийся перед хозяином и содержавший в себе прибор для него: нож, ложку, соль и пряности. Рядом со столом стояла креденца — маленький шкафчик, тщательно закрывавшийся, куда ставились предметы, используемые для проверки вина: кубки, рог единорога, оправленный в золото и прикованный золотой цепочкой, а также «лангье» (languier) — нечто вроде стойки из драгоценного металла, куда подвешивали змеиные языки. С помощью всего этого слуги проверяли подаваемые кушанья. Достаточно было бы того, что они пробовали блюда сами. Но эффективным средством считался также рог единорога, якобы столь чувствительный к любому загрязнению, что при малейшем контакте с ядом начинал кровоточить. Аналогичные свойства приписывали жабному камню, змеевику, агату и тому, что называли змеиными языками. Прежде чем пробовать блюда, дворецкий касался их этими разными предметами. Немногие из окружающих догадывались, что единорог — животное сказочное и торговцы его рогом могут потягаться в изобретательности с иными продавцами реликвий: так, в одном роге единорога, находившемся в сокровищнице Сен-Дени и обследованном в 1795 г., опознали бивень нарвала[235]; что же до змеиных языков, то это были зубы акулы.

После молитвы перед едой («Benedicite»), которую читал священнослужитель или ребенок, а сотрапезники в конце произносили «аминь», все садились. Блюда приносили закрытыми — как для того, чтобы сохранить тепло, так и для того, чтобы оберегать их от загрязнений и яда. Миски из резного дерева или серебра, с двумя ручками, сотрапезникам служили для жидких блюд: такая миска была одна на двоих, обычно на мужчину и женщину[236], и выражение «есть из одной миски с кем-то» значило «быть его соседом за столом». Что касается твердых блюд, особенно мяса, то порцию каждого укладывали ему на «тайюар», то есть ломоть хлеба, который брали пальцами или резали своим ножом; впоследствии эти импровизированные «тарелки», пропитанные соусом, раздавали бедным. Ложками пользовались мало: судя по описи имущества Клеменции Венгерской, жены Людовика Сварливого, сделанной в 1328 г., в ее посуде насчитывалось всего сорок две ложки. Важным инструментом был нож, благодаря искусству изготовителей черенков ставший предметом роскоши; они, например, додумались делать для ножей, используемых на Пасху, черенки из слоновой кости, для ножей, используемых в пост, — из эбенового дерева, а для периода Пятидесятницы — из перемежающихся слоновой кости и эбена. Чаши для питья также делались из редкостных материалов, из хрусталя, резного золота или серебра и украшались драгоценными камнями.

Принимаясь за еду, гости получали возможность оценить щедрость экономов и искусство поваров.

Один романист[237], рассказывая о злоключениях молодой графини, оклеветанной и из-за этого вынужденной скитаться по дорогам, заставляет ее долго высказывать сожаление о жизни, которую она некогда вела в отцовском замке. Она вспоминает все, что бывало на ее столе, и перечисление, которое она делает, внося довольно скромный вклад в раскрытие ее характера, представляет собой некий вставной эпизод, отражающий прежде всего интерес самого поэта к гастрономической теме и показывающий, как он представлял себе изобилие при дворе сеньора.

«Ах, — говорит графиня, — у меня [на столе] тогда было ценное и изысканное мясо, жареные каплуны, гусята, лебеди, павлины, куропатки, фазаны, зайцы, выпи и всевозможная дичь: мясо оленя, лани, кроликов, вепря. У меня тогда была лучшая рыба: осетры, лососи, камбала, морские угри, барабульки, треска, усачи, макрели, сельди, личинки миноги, султанки, морские языки, лещи. И была у меня также рыба прудовая и речная, каждую из которых готовили в соусе, подходившем именно для нее, перечном, уксусном. У меня были заливные щуки и миноги, синеротые окуни, карпы, плотва, по-разному приготовленные; запеченная форель; жареные ельцы, смоченные в кислом виноградном соке; кулебяки с угрями или угри на вертеле, большие щуки (жареные и затем помещенные, в зависимости от вида кухни, в винный, шафрановый или хлебный бульон); кроме того, лини «откинутые», поджаренные на решетке живыми. У меня были вафли, вафельные трубочки, сладкие пироги с сыром, фланы, жареные сладкие пирожки с сыром и с бычьим костным мозгом, яблочные цукаты, дариолы[238] (вид пирожных), блинчики, оладьи, слоеные пирожки. И пила я дорогие вина: пимент[239], кларет[240], куда для аромата добавляли куркуму и ароматические вещества, гре-наш, вина из Гаскони, из Монпелье, из Ла-Рошели, из Кастилии, из Боны, из Сен-Пурсена, вина из Осера, Анжу, Орлеанской области, Гатине, Ланской области, области Бове, Сен-Жан-д'Анжели».

Но обильными бывали пиршества и у бюргеров. В одном фаблио[241] выведен сельский священник, который при помощи племянницы и служанки-любовницы готовит, чтобы принять рыцаря, достойную своего гостя трапезу. Они толкут чеснок, тмин и перец; ставят вариться рыбу, кроликов, гусят, четырех каплунов и двух кур; к этому добавляются два пирога с мясом и один сладкий пирог. Служанка раскладывает фрукты, сам священник толчет миндаль. И все это рассчитано на пять человек, которые сядут за стол, на скамьи и табуретки. Настает вечер; подают тазики и воду для мытья рук; умывают также рот и глаза; зажигают два канделябра, в каждый из которых вставлена большая восковая свеча. На стол ставят сначала хлеб и вино, потом свинину и кроликов, потом гусят, потом сладкий пирог, потом каплунов, потом рыбу в соусе с большим количеством перца и наконец пироги с мясом. После этого появляются «фрукты», которые запивают вином с грецкими орехами, корицей, имбирем, лакрицей и другими пряностями. Далее все садятся к огню и играют в шахматы.

Духовенство имело репутацию сословия, не брезгующего гастрономическими удовольствиями. Монастыри не забывали как следует запасаться разными продуктами. Поэты-сатирики, сформированные церковью, охотно упрекали прелатов, помимо прочих пороков, в пристрастии к хорошему столу. Они писали, играя латинскими словами: «Plus sapiunt in salmone quam in Salomone»[242]. Подхватывая их насмешки, поэты, писавшие по-французски, стараясь уязвить клириков, переводили это так: «Жирный luz (щука) им больше по душе, чем святой Лука (Luc)»[243].

Но если хочешь познакомиться с исповедью гурмана, надо прочесть «Рассуждения чревоугодника»[244], в которых некий откровенный эпикуреец описывает, как ему сладостно с наступлением зимы найти очаг, где горят «колотые дрова, где трещит уголь, где вспыхивают головешки», чтобы вечером согреться у ярко пылающей вязанки хвороста, которая обугливается, не дымя, а потом скользнуть в постель из хорошо выбеленных простыней, еще пахнущих выстиранным бельем, под одеяло на меху. Утром, когда снаружи все обледенело, его первая забота — велеть поджарить свинину на решетке и подать к ней жареный сыр, чтобы запить их добрым вином. И тут у гурмана есть повод сделать обзор всех блюд, радующих его сердце. По его словам, он не очень жалует «облачка»[245] (тонкие, как кружево), вафельные трубочки, слоеные пирожки, вафли, а также куропаток, ржанок, вяхирей, фазанов, тетеревов, а любит соленых угрей и гораздо меньше — жареные рубцы. В полдень он не откажется от рагу из потрохов с каштанами; тут как раз к месту хороший соус, приправленный гарингалом (душистым изюмом из Индии) и ситоалем (куркумой) с добавлением большого количества перца и горчицы. На Рождество он наслаждается, выбирая себе мясо из птичника или из леса: утки и гагары, жареные каплуны и куры, журавли, цапли, лебеди, павлины, фаршированная свинина, шпигованный олений язык, косуля, лань, гусенок с перцем, свежепосоленная ветчина. В пост ему на стол попадает рыба: окуни, форели и лини, приготовленные на решетке, камбалы, свежие и соленые речные угри, щуки, лососи, морские угри, осетры, алозы, лещи, плотва, ельцы, макрели, раки — а также всевозможные пироги и хорошая печенка, положенная на охлажденные гренки. На Пасху ему достаются фланы и пироги с мясом, традиционный баран «с жирной почкой», бык с пореем и цыплята.

Другой поэт из бюргеров придумал[246], в аллегорическом вкусе своего времени, битву между Масленицей и Постом, то есть разновидность «диспута» между скоромным и постным режимами питания, и эта его фантазия (в которую мы углубляться не будем, поскольку подробное описание его аллегорических фигур и их символической экипировки выглядит не слишком понятным) дала ему повод для исключительно точного перечисления целого ряда блюд и кушаний. Вот каталог, который можно составить на основе всего им упомянутого.

Со стороны Масленицы, то есть скоромных блюд, выступают домашняя птица, каплуны, цыплята — жареные или в виде похлебки, жареные и запеченные голуби, маленькие гусята, жареные павлины, ржанки, кулики, выпи, селезни и хохлатые чернети, гагары и лебеди (у которых знатоки особо ценят шею), цапли, журавли, дрофы, дикие гуси, куропатки и перепела, не считая жаворонков и мелких птиц с перцем; мясо из птичника и добытое охотой — шпигованная оленина с черным перцем, кабаньи головы, жаркое из свинины и баранины на углях, свинина в зеленом соусе, свинина на вертеле, соленые шейки и окорока, жирные быки и ягнята; потроха и пироги с мясом, сосиски с перцем и колбасы с горчицей, свиная и баранья требуха; все выпечные изделия — горячие сладкие пироги и фланы, круглые пироги из печи, слоеные пирожки, жареные пирожки, «фриолеты», крендели; все, что делается из молока, — сливочное масло, сливки, сыворотка, творог, молодые сыры и твердые сыры; и овощи — порей, крупные и мелкие луковицы в жирной подливке, грецкие орехи в растительном масле, овсяная каша.

На стороне Поста находится вся рыба: лососи, осетры, камбалы, несоленые селедки в чесночном соусе, султанки, похлебка из угрей, копченая пикша, мерланы, барабульки, макрели, жареные белые палтусы с укропом, рагу из мидий с перцем, морские угри, усачи и все, что дают реки: миноги, щуки, жареные угри, гольяны и лещи. Не говоря уже о фруктах, яблоках, грецких орехах, инжире, финиках, к которым добавляются миндальное молоко и мед.

Эти сведения, которые можно было бы назвать любительскими, дополняются данными из медицинских и гигиенических трактатов или приложений, которые с XIII в. делались к таким трактатам[247]. Именно там можно почерпнуть больше всего, так сказать, технических подробностей. При их чтении особо поражает способ применения вкусовых добавок и приправ. Использовали большое количество лука и чеснока с местных огородов; один византийский автор отмечает, что, когда в 1202 г. к ним пришли крестоносцы, его соотечественников, как и его самого, неприятно поразил дурной запах изо рта у пришельцев, в котором ощущался душок этих нескромных растений.

Чеснок был главной составной частью «айи» — соуса, куда также входили кислый виноградный сок и хлебный мякиш; крестьяне смешивали толченый чеснок с молоком и мягким сыром, чтобы сдабривать мясо и яйца, и те же крестьяне добавляли тертый чеснок в соус для фарширования гусей и молочных поросят. В списке приправ встречаются также все виды трав, растений и фруктов. Прежде всего петрушка и тимьян для всех сезонов. Далее, летом — кислый виноградный сок, эгрет из молодых побегов винограда, лимоны, гранаты, розовая вода, тимьян; зимой — горчица, сурепка, мята. Но использовали также соленое вино, которое для богачей заменяло горчицу и кислый виноградный сок, когда тех не было. И прежде всего широко применялись все пряности, в большинстве своем привозные.

Соусы и гарниры составлялись в зависимости от сезона. Барана, теленка или козленка летом ели с уксусом, с эгретом, с петрушкой, с имбирем, с гренками, но без чеснока и с небольшим количеством пряностей; зимой добавляли немного чеснока, горчицы, сурепки и немного больше специй.

К вареной говядине полагался соус с перцем, гренками, мясным соком, смешанный с небольшим количеством эгрета. Точно так лее ели свинину, но только зимой: летом ее ели с уксусом и петрушкой, в начале трапезы.

Пироги с говядиной или свининой летом подавались с кислым виноградным соком и маленькими луковицами, зимой — с большими луковицами, добавив немного порошка из сладких пряностей. Легкие пироги с мясом летом ели с миндальным молоком, с кислым виноградным соком, со щепоткой порошка из сладких пряностей и сырым яйцом, смешанным с эгретом; зимой — с вином, заменяющим эгрет, и чуть большим количеством пряностей.

Фазанов, голубей и горлиц, подаваемых жареными, ели с солью, цыплят и крольчат — с корицей и хлебным мякишем, смоченным в эгрете, который зимой заменяло вино. Вареных кур и каплунов ставили на стол вместе с водой, в которой они варились, сдобренной побегами винограда; но зимой к ней добавляли порошок из сладких пряностей, шалфей, иссоп и петрушку; а если пекли пирог с курятиной, его приправляли только небольшим количеством порошка из сладких пряностей и эгрета либо, зимой, очень хорошего вина.

Такова теория соусов к мясу. Что касается овощей, то и их сдабривали разными соусами. К свежим овощам подавали похлебку из мясного сока или кашу из миндального молока и шафрана. К сухим добавляли чеснок, корицу, шафран, немного вина. Салат ели в начале трапезы, для возбуждения аппетита. В конце же ели хрен и редис.

Из пряностей шире всего применяли перец горошком, даже крестьяне, делавшие «черный соус», для чего они толкли перец с бобами, или горохом, или гренками и потом вымачивали в пиве или вине. Его применяли с давних времен, задолго до того, как вследствие крестовых походов восточные товары хлынули на Запад. Рассказывали[248], что в XI в. одному виконту Лиможа, принимавшему своего сюзерена, графа Гильома IX, не хватило перца; он послал за пряностью к одному соседнему сеньору, и тот ввел посланца в зал, где перец лежал грудами на полу и его набирали совком. Этот продукт был настолько популярен, что Ростан де Нов, архиепископ Экса, в 1283 г. наложил на каждого еврея города ежегодную дань в два фунта перца.

Свое место на кухне начинает тогда занимать и сахар. Фармацевты использовали его в некоторых составах: толченый сахар с лепестками свежих роз прописывали от болей в желудке и в животе; с фиалками им лечили заболевания легких. В качестве тонизирующих средств давали соус из сахара, лимонного сока и отвара пряностей и другой соус, в котором сахар был смешан с рубленым жареным мясом, гранадским вином, уксусом и кислым виноградным соком. Но кондитеры применяли сахар еще и для того, чтобы варить в нем анис, кориандр, грецкие орехи, фисташки, имбирь и семена пинии. В кулинарных соусах сахар входил в состав порошка из пряностей вместе с имбирем, кардамоном и шафраном. Альберт Ахенский[249] рассказывает, что в 1099 г. крестоносцы обнаружили на равнинах под Триполи в Азии плантации тростника, который местные жители толкли и получали из него сок, и этот сок, кристаллизуясь, образовывал белое вещество, более сладкое, чем мед: это был сахар. Но, похоже, до XV в. импорт сахара на Запад был не очень значительным; до тех пор широкий приоритет сохранял мед — разведение пчел, которым иногда занимались частные лица, в лесах было поручено особой категории лесников — биграм[250], искавшим рои, ухаживавшим за ними и собиравшим для сеньора мед и воск.

Это изобилие разных и по-разному приготовлявшихся продуктов появилось на столе не у всех: для этого нужны были деньги. Знать и богатые бюргеры могли их приобретать, но простой народ жил более скудно. Трактирщики могли сколько угодно призывать: «Здесь есть доброе вино, свежее и новое, суассонское и осерское, хлеб, рыба, мясо. Тут можно потратить свои деньги. Здесь гостеприимно примут всех»[251]. Всех — это значило всех, кому есть чем платить. В домах обычный стол часто бывал бедным. Один английский автор, писавший по-французски и не любивший французов, потешался над скаредностью этого народа и скудостью его повседневного пайка[252]. Он изображает сцену, как в Париже группа людей, каждый из которых держит ломоть ржаного хлеба (какое им дело, что булочники пекут хлеб всех сортов, фламиши[253], мучные лепешки, пышки!), отделяет корку от мякиша и вымачивает ее в тазу, чтобы приготовить суп. Каждый, чтобы вернуть свою корку, заранее привязал ее к веревочке, которую держит в руке; а если, по несчастью, кусок выскальзывает, начинается страшное побоище, потому что захватить потерянный кусок пытаются все. А когда они ставят котелок на огонь, — продолжает остряк-автор, — они приставляют к нему стража, которому не до смеха, потому что его задача — при помощи ложки не позволить бульону перелиться через край и не дать выпасть мясу, которое в нем варится: ведь этот кусок так мал, что его быстро унес бы кот или цыпленок. При разделе кушанья начинают черпать воду из котелка, и каждый молится, чтобы обнаружилось мясо; когда его находят, все бурно радуются, и наконец, после того как его разрезали, каждому достается кусок размером в игральную кость. Можно полагать, стол остается пустым: собаки жалуются, что им не досталось костей, чтобы погрызть их.

Это, конечно, издевка, однако, надо думать, в ее основе лежали кое-какие факты, и в народе обильные трапезы не были обычным делом. Автор метил прежде всего в парижан. Едва ли лучше жил и крестьянин в деревне, в сельской местности. В изображении моралистов он питался плохим хлебом и молочными продуктами, не имея ни мяса, ни хорошего хлеба. Завтрак на траве у пастушков, которых описывают буколические авторы, состоит из хлеба, сыра и плодов. В крестьянском доме радовались, когда наступал сезон гороха и можно было его сварить с салом.

Как бы ни питались в разных слоях общества, и пусть, несомненно, многие довольствовались лишь куском скверного хлеба, бесспорно, что чревоугодие и поиск гастрономических удовольствий были распространены настолько широко, насколько позволяли средства дома. В XII в. святой Бернар[254] яростно ополчался на это неумеренное пристрастие к кулинарным изыскам. Повара, — пишет он, — вкладывают в свою стряпню искусство, которое заставляет поглощать четыре-пять блюд подряд при том, что ни одно не кажется хуже другого и сытость так и не убивает аппетит. Продуктами простыми, предложенными самой природой, пренебрегают, составляя мудреные и причудливые смеси, провоцирующие чревоугодие… Поговорим только о яйцах: сколько существует способов их преобразования! с каким мастерством извращают их природу, разжижают, делают твердыми, уваривают! Их жарят в малом и большом количестве масла, фаршируют, измельчают. А чтобы ласкать глаз в той же мере, что и язык, всему, что подается на стол, исхитряются придать привлекательный вид.

Это был глас вопиющего в пустыне. Хорошая еда была удовольствием, о котором мечтали; и в стране Кокань, в этом раю, несказанные наслаждения которого описал один трувер XIII в.[255], гастрономическим радостям отведено обширное место. Мало того, что суконщики здесь бесплатно раздают коричневые, алые или фиолетовые платья, котты из буйволовой кожи или шелка, полосатые простыни и камлен, с ними в щедрости состязаются сапожники, а дамы с неисчерпаемым великодушием удовлетворяют сердечные прихоти. К тому же этот мир устроен так, что пировать здесь можно в несколько раз чаще, — в календаре каждого года числится четыре Пасхи, четыре Иванова дня, четыре Успения Богородицы, четыре праздника Всех Святых, четыре Рождества, четыре Сретения и четыре Масленицы, тогда как пост встречается лишь раз в двадцать лет. И вокруг одни отрады: дома окружены изгородями из синеротых окуней, лососей и алоз, их стропила — из осетров, кровли — из соленого сала, решетины — из сосисок; по улицам на вертелах вращаются жирные гуси, а на всех перекрестках стоят накрытые столы под белыми скатертями. В реках здесь, разумеется, текут сплошь добрые вина.

Ведь вино было важным продуктом. Оно было составной частью трапезы, как и хлеб; но пили его также помимо трапез, и потреблялось оно в больших количествах. Вино было объектом широкой торговли. Его вывозили за рубеж, однако французы, располагая множеством сортов вин — одни лучше других, много оставляли и для себя. Французские короли, владея превосходными виноградниками, извлекали из них немалые доходы. В Париже купцов, живших виноторговлей, и всевозможных ремесел, связанных с вином, было, возможно, больше всех. Мелкий бюргер, простолюдин, все, у кого не было заполненного подвала, за вином для своего стола шли к трактирщику. Но пили и в самих трактирах — за едой и без еды.

С другой стороны, заметно, что иные пили сидр или ячменное пиво. В Париже имелся цех пивоваров, которые производили свой напиток из воды, ячменя, суржи и мешанки, представлявшей собой смесь вики, чечевицы и овса. Однако добрые питухи, знавшие толк в стихоплетстве, выражают для нас свое презрение к этим продуктам. Оставим сидр нормандцам[256], а англичанам их пиво. Французы пьют вино.

В богатых домах его пили не только в оригинальном виде, но и причудливым образом обработанное, в составе продуктов, которые подавали в конце обеда или после обеда, к столу или по выходе из-за стола, когда все направлялись «откушать плода». Под плодом имеются в виду сезонные фрукты, сырые или вареные: виноград, груши, персики, грецкие орехи, миндаль, каштаны, а также привозные фрукты — гранаты, финики, сухой инжир, и пряности — мускатный орех, имбирь, гвоздика, корица и солодка. Те же пряности отчасти входили в состав смесей на основе вина: «вин на травах», «кларетов», «пиментов», настоянных на ароматических растениях, на меду или на пряностях горячим или холодным способом. Если какой-то устав запрещал монахам употреблять такие напитки, этому удивляться не приходится[257].

Вопрос одежды для людей средневековья был очень важен. Они чрезвычайно много рассуждали на эту тему, потому что переводили ее в моральную плоскость. Если модники и модницы предавались щегольству в одежде и украшениям без раздумий, следуя инстинкту, при этом они все-таки знали: вызывая восхищение света, они в то же время обрекают себя на критику строгих судей.

Церковь, естественно, порицала изыски легкомыслия и вкус к украшениям — и как признак предосудительной привязанности к мирскому, и как симптом склонности к греху. Этому предмету часто посвящали трактаты моралисты, и здесь же обильный материал для поучений находили проповедники.

Всякому, кто заботился о своей душе, было здесь о чем подумать; эту тему обсуждали даже при королевских дворах. Этот вопрос беспокоил Людовика IX, и позже он разработал для себя теорию, в которой попытался худо-бедно примирить потребности жизни и светские предубеждения с требованиями религии.

Однажды на Троицу в Корбее, выйдя из-за стола, он спустился на луг и перед дверьми одной часовни стал беседовать с графом Бретонским. Вблизи прогуливался Жуанвиль, сенешаль, а также несколько десятков рыцарей; мэтр Робер де Сорбон схватил Жуанвиля за плащ и подвел к королю, а за ними из любопытства направилось еще несколько рыцарей. Мэтр Робер входил в число ближайших советников монарха, и тот очень доверял его суждениям. Он сказал сенешалю: «Я спрошу вас: если король усядется на этом лугу и вы присоединитесь к нему, сев на его скамью на более высоком месте, чем он, не будете ли вы достойны порицания?» — «Бесспорно», — ответил сенешаль. И мэтр Робер подхватил: «Тогда вы весьма достойны порицания, ибо оделись в более благородные одежды, чем король: на вас красивый мех и яркие ткани, а на короле — нет». — «Мэтр Робер, — ответил сенешаль, — с вашего позволения, я не достоин порицания: ведь моя одежда досталась мне от отца и матери. А вот вы достойны порицания: ведь вы сын виллана и вилланки, а между тем оставили одежды своих отца и матери и носите платье из камлена, более богатое, чем у короля». Король поначалу живо вступился за мэтра Робера. Но через несколько мгновений он призвал своего сына, будущего Филиппа Смелого, и графа Тибо Шампанского. Он уселся у дверей своей молельни и, показав на землю у своих ног, сказал: «Садитесь здесь, поближе ко мне, чтобы нас не услышали». Они воскликнули: «Ах, государь, мы не осмелимся садиться так близко к вам!» Тогда он сказал: «Сенешаль, садитесь здесь вы». И сенешаль уселся, так что его платье почти касалось королевского. Тогда король усадил двоих других за сенешалем и сказал им: «Вы поступили весьма дурно — вы, мои сыновья (Тибо был его зятем), — что не подчинились моему приказу сразу же: больше так не делайте». Потом он объяснил, что позвал их, чтобы сознаться сенешалю, что был неправ, защищая мэтра Робера. «Он нуждался в этом, — сказал король, — он был так смущен! Но сенешаль был прав: вам следует одеваться хорошо и сообразно; за это ваши жены будут вас больше любить, а ваши люди — больше вас уважать. Ибо, как говорил мудрец, платье и оружие следует подбирать так, чтобы ни почтенные люди не находили, что это излишество, ни молодые — что это бедновато». Сенешаль запомнил этот урок и однажды напомнил его королю Филиппу, когда тот сознался, что такой-то костюм, богато расшитый, стоил ему восемьсот парижских ливров[259].

Только что пересказанный анекдот автор относит к периоду после 1254 г., когда король вернулся из крестового похода в Египет и его благочестие и щепетильность в делах религии резко возросли. Рассказывают, что с тех пор он носил только платья синего или черного цветов, будь они из камлена, крепа или шелка. Он отказался от ценных мехов, от серого и белого беличьего, и заказывал себе плащи только из меха рыжей белки, а еще чаще из кроличьего меха или из каракуля, черного или белого. К тому же он удалил со своей одежды и сбруи своих коней все золотые и серебряные украшения и ездил на простом седле и с железными шпорами[260]. На собраниях, где он объявлял решения, он сидел в простой камлотовой котте и тиртеновом сюрко без рукавов, поверх которых был наброшен черный шелковый плащ. На свою тщательно причесанную голову он надевал шапочку с перьями белого павлина, не поддевая под нее чепца[261].

Эта крайняя простота короля, похоже, нравилась не всем. От нее была не в восторге королева Маргарита, падкая до изящества и роскоши и по этой причине не всегда соглашавшаяся с супругом. Она чрезвычайно заботилась о собственном туалете и хотела видеть мужа тоже лучше одетым. Однажды она стала настаивать на этом с некоторой горячностью. Король, твердый в своих принципах, сумел воспользоваться случаем, чтобы остроумно отстоять их. Он ответил: «Сударыня, итак, вам хотелось бы, чтобы я одевался богаче. Пусть так!

Я хочу быть вам приятен: ведь закон супружества повелевает, чтобы муж угождал жене. Но он предписывает и взаимность — чтобы жена угождала мужу. Итак, я буду одеваться лучше; но вы станете одеваться проще — я буду носить ваши одежды, а вы мои»[262].

Кого добродетельная экономия меньше всего устраивала, так это поставщиков. С другой стороны, тем, кто носил поношенные одежды, полученные от высокопоставленных лиц, теперь было почти не на что надеяться. Платья и плащи стоили дорого. Когда жонглерам и менестрелям по праздничным дням доставались такие подарки, те рассматривали это как большую удачу. Но к тому времени, о котором мы рассказываем, традиционные получатели подобных даров начали сетовать на скупость князей. Они плакались, что былые щедроты сменил дух расчетливости, лишивший их некоего подобия привилегий. Богачи вместо того, чтобы раздавать вещи из великодушия и щедрости, начинают превращать свои тряпки в средство платы за услуги каменщиков, плотников, цирюльников и всевозможных слуг[263]. И чего ждать от этого падения нравов, если король Франции, сокращая свой гардероб, дарует одежды лишь «добрым монахиням» и священникам?

Впрочем, в точности никогда не известно, насколько можно принимать на веру слова прихлебателей и насколько обоснованны их жалобы. Конечно, в XIII в. вряд ли можно было увидеть сцены, подобные зрелищу большого двора, созванного в 1174 г. в Бокере королем Генрихом II Английским по случаю примирения герцога Раймунда Нарбоннского и короля Альфонса Арагонского. Раймунд д'Агу, получив в тот день от своего сюзерена сто тысяч золотых экю, тут же распределил их между ста рыцарями; Бертран Рамбо велел вспахать поле на двенадцати парах быков и посеять на нем тридцать тысяч экю, чтобы его перекопали крестьяне; Гильом Гро де Мартелл, приведший с собой триста рыцарей, пожелал, чтобы его обед готовили при свете восковых факелов; графиня Уржельская отправила корону, оцененную в сорок тысяч су, для коронации короля жонглеров, а Рамну де Вену устроил иллюминацию при помощи тридцати дорогих лошадей. Эти безумства (добрый приор Вижуа[264], рассказывая о них как о бесспорных фактах, все-таки был слегка ослеплен щедростью магнатов и, возможно, дал себя обмануть) носят характер романический и отдают жонглерским вымыслом.

Но даже во Франции и даже в XIII в., ради того чтобы пустить пыль в глаза, тратили много — и при королевском дворе, и в окрестностях. Хотя собор в Ле-Мане в 1188 г. постановил, что отныне все должны довольствоваться двумя переменами блюд за трапезу, а что касается костюма, то больше никто не должен носить ни тканей с зубчатым краем, ни шарлаха, ни белого, ни серого беличьего меха, ни соболя, интересно отметить, что тем не менее в счетах Филиппа Августа за 1202–1203 гг. среди прочих расходов на одежду в пределах трех месяцев упоминаются изготовленные для него лично платье и две накидки, все из камлена, отороченного белой белкой, а также оплечье, отороченное тем же мехом, — для его старшего сына[265].

Когда в феврале 1241 г. Людовик IX собрал в Сомюре двор, туда съехалось тысячи три рыцарей, из которых никто не жалел денег, чтобы блеснуть. В городских палатах, выстроенных на манер монастыря, были накрыты столы для пира. В одном крыле здания находились кухни, винные погреба, хлебохранилища и кладовые; напротив входа были поставлены три стола — один для короля Франции, его брата графа Альфонса де Пуатье, Тибо — графа Шампанского и короля Наваррского и магнатов, второй для двадцати архиепископов и епископов, третий для королевы Бланки; а в остальных флигелях, как и в центральном внутреннем дворе, во множестве сидели рыцари. И говорили, что «никогда еще не было видано столько сюрко и прочих нарядов из золотой ткани, как на оном празднестве». Король явился в котте из фиолетовой парчи, в сюрко и плаще из алой парчи, подбитом горностаем, и шапочке из хлопка. На графе Тибо были парчовые котта и плащ с золотыми поясом, пряжкой и шапочкой. Эмбер де Божё, Ангерран де Куси и Аршамбо де Бурбон, которым было поручено охранять порядок на празднике, имели под своим началом тридцать рыцарей в шелковых коттах и большое количество сержантов в одеждах с гербами графа де Пуатье, «набитыми на сендале»[266].

Еще 6 апреля 1255 г., когда король Людовик, вернувшись из крестового похода, уже стал так заботиться о простоте собственного костюма, на свадьбу его дочери Елизаветы с королем Наваррским было потрачено немало денег. Расходные книги упоминают шерстяные ткани для королевы Франции и ее дочерей; меха и золотую парчу для отделки означенных тканей; сендаль, золотую отделку и прочие материи для пошива платьев и головных уборов; золотую корону для королевы; еще одну корону, украшенную каменьями; различные драгоценности, перстни с вставленными в них драгоценными камнями; золотые ремешки для шапок, украшенные геммами; золотой потир, канделябры, тазы и другие сосуды для капеллы; лотарингские сундуки, лиможское полотно; двадцать семь парадных коней, одну повозку, ковры, белье. Всего более чем на пять тысяч девятьсот шестьдесят два ливра[267].

Что могли поделать с такой расточительностью ордонансы против роскоши? Тот же король Филипп Смелый, который ввел в моду дорогостоящие «налатники» (cottes à armer), надевавшиеся поверх кольчуг и украшенные великолепными гербами, шитыми золотом и шелком, в 1279 г. провел через парламент постановление, чтобы отныне никто не ел в обед более одной порции протертого супа и более двух блюд с одним десертом и чтобы бюргерам запрещалось носить богатые меха и золотые короны. В 1294 г. Филипп Красивый уточнил и расширил этот эдикт. Ни один бюргер, — декретировал он, — не должен иметь повозки; пусть ни горожанин, ни горожанка не носят ни белого, ни серого беличьего меха, ни горностая (те же, кто имеет таковые, пусть избавятся от них в течение года); пусть ни горожанин, ни горожанка не носят ни золота, ни драгоценных камней, ни золотых или серебряных корон; пусть ни один клирик, если только он не прелат или не имеет сана, не носит ни белого, ни серого беличьего меха, ни горностая, разве что на шапероне; прелаты могут приобретать только два платья в год, людям же из своего окружения они вправе давать лишь одно платье и две шапки в год; герцоги, графы и бароны, имеющие доход с земли шесть тысяч ливров или более, могут заказывать для себя четыре платья в год, равно как и их жены, но не более; рыцари, имеющие доход с земли три тысячи ливров или более, могут приобретать три платья в год и не более, из которых одно — летнее; прочие рыцари могут приобретать лишь два платья в год, покупают ли они их или получают в дар; ни один рыцарь не вправе давать кому-либо из своей свиты более двух платьев в год; ни один оруженосец не может получить или купить более двух платьев в год; паж — не более одного; ни одна девица, ежели она не владеет замком или не имеет дохода с земли не менее двух тысяч ливров, не должна приобретать более одного платья; ни горожанин, ни горожанка, ни оруженосец, ни клирик (кроме прелатов или каноников, имеющих персоннат[268]) не может использовать восковых факелов; за «большой трапезой» никто не вправе съедать более двух блюд и одной порции протертого супа с салом, а за «малой трапезой» — не более одного блюда и одного десерта; во время поста в день можно подавать две порции протертого супа с селедкой и два блюда либо три блюда и одну порцию супа; ни в одной миске не должно быть более одного куска мяса или рыбы, причем любой крупный кусок мяса считается как блюдо, однако к сыру это не относится, если только он не входит в состав пирога или не сварен в воде. Кроме того, ордонанс фиксировал максимальную цену, на которую каждый мог выбирать ткани[269].

Цель этих ограничений вполне понятна: обуздать увлечения, пагубные для знати, сохранить различия между сословиями. Ведь действительно стремление к красивым туалетам проникало в низшие классы общества, и очевидцы отмечали это уже во второй половине XII в.[270]; но прежде всего начинает бросаться в глаза роскошь бюргеров — их сыновей, как и дворянских, уже называют словом «дамуазо», и их костюмы обращают на себя общее внимание. В той части «Романа о Розе», которая написана около 1220 г. Гильомом де Лоррисом, бог Любви адресует свои повеления не только молодым сеньорам, но и всем куртуазным любовникам; и претендовать на куртуазность вправе не одна только знать. Ведь бог Любви велит тем, кто верен ему, изысканно обуваться; тщательно ухаживать за своими руками и ногтями; носить очень узкие рукава; искусно расчесывать волосы; не жалеть денег на шелковый кошель, расшитый пояс, шапку с резными украшениями в виде цветов или же, на Троицу, на один из венков из натуральных роз, что так эффектно смотрятся; стараться блистать различными талантами — скакать галопом на коне, упражняться с кинтеной, петь, играть на виоле, на флейте, танцевать. И, видимо, эти проявления тщеславия распространились довольно широко, коль скоро моралисты жалуются, что даже клирики поддались новым модам и тоже носят узкие рукава, обтянутые башмаки, короткие платья, подобно оруженосцам или лучникам, и головные уборы «под селезня»[271].

Изысканность этих щеголей может доходить до смешного, до скандала. Бог Любви очень заботливо предостерегает барчука от крайностей: пусть он не надевает обувь, узкую настолько, чтобы стать посмешищем для виллана, который, проходя мимо, задаст обидный вопрос — как он смог влезть в свои башмаки и как выберется из них; пусть оставит женщинам пользование отбеливающим молочком, и им же пусть оставит притирания и манеру строить глазки. Но если Амур отговаривает от этого, значит было от чего отговаривать. Один писавший на латыни поэт, современник Гильома де Лорриса, оставил нам словесный портрет такого истинного парижанина, не знающего меры: эти франты щипцами завивают волосы над ушами, а тщательно выбритые затылки трут пемзой, красят лицо, выщипывают брови, жуют ароматические пастилки и стреляют глазами во все стороны, вымачивают руки в молоке, отчего те становятся белее нового пергамента, при разговоре вовсю сюсюкают, произнося вместо «ш» — «с», а вместо «ж» — «з», и, облачившись в короткие туники и поверх них в свободные плащи с плотно зашнурованными на предплечье рукавами, идут расслабленно и балансируя: пятки у них земли не касаются, они осторожно ступают на носок, стянутый башмаком с изящно обозначенными складками[272].

Но королевские ордонансы и накладываемые ими разные ограничения не покончили с подобной дурного тона вычурностью. В начале XIV в. тип щеголя, не знающего меры, возник вновь. Он почти не изменился, разве что в деталях костюма. Теперь спереди и сзади на одежде у него были вырезы, шаперон сдвинут на затылок, на лбу волосы зачесаны «à dorenlot» (с большим коком), сюрко на груди вздуто, рукава с прорезями, на шнурках и пуговицах от плеча до запястья, пояс очень низко на талии, поперек живота кинжал, и держал себя этот фат весьма вызывающе[273].

Что касается женщин, то достаточно прочесть поэму Пьера Жансьяна, о которой мы уже говорили и которая посвящена парижским горожанкам, чтобы понять, насколько роскошными стали их одежды благодаря изысканным тканям, богатой отделке, изобилию шитья и узоров. Не зря Париж уже считался столицей моды. Текстов, описывающих детали женских костюмов и чудеса ювелирного искусства, добавлявшие им эффектности, очень много. Но, наверно, чтобы составить общее впечатление, достаточно будет привести один из них.

В той части «Романа о Розе», которая написана Жаном де Мёном около 1285 г., одна старуха долго дает молодому человеку советы, как вести себя с женщинами. Это мерзкая особа, которая, хорошо помня собственную бурную молодость и опираясь на богатый опыт страстей, пожиравших ее, теперь удовлетворяет сохранившуюся у нее в глубине души потребность осквернять, исполняя роль сводни, на которую ее обрек возраст. Ее философия проникнута цинизмом, который демонстративно противопоставлен куртуазным советам бога Любви. Она упоенно сеет вокруг себя разврат. Мужчин она учит, что они должны завоевывать женщин как эгоисты, и одобряет женщин, падких на легкие удовольствия, избегающих губительной верности и изобретательно укрощающих любовников. Послушаем эти рассуждения: ее мораль отвратительна, но описывать предмет она умеет не так уж плохо.

Роль женщины, — заявляет старуха, — состоит в том, чтобы соблазнять, добиваться тех, кто ей сопротивляется, и жестко верховодить над теми, кого она завоевала. Она должна нравиться, а чтобы нравиться, ей следует проявлять свои чары, вновь и вновь пускать в ход свои прелести либо искусственным путем приобретать то, в чем природа ей отказала. Если ее красивые светлые волосы выпали или ей пришлось их обрезать из-за болезни, пусть наденет фальшивые, если надо — шелковые, прикрепив их как круглый валик вокруг головы. Пусть с обеих сторон ее лба будут модные рога, хитроумным образом сооруженные из ее волос. Пусть красится, и пусть в ее комнате всегда будут баночки (только не следует их показывать), с помощью которых она в любой момент сможет освежить краски.

Если у нее белая грудь, пусть использует этот козырь: ее платье должно быть открыто на добрых полфута на груди и на спине. Если плечи слишком толстые, надо прикрыть их тонкой тканью, чтобы замаскировать. Если на руках черные угри, следует выдавить их иглой и скрыть свои изъяны перчатками. Если грудь слишком тяжелая, надо прижать ее холщовой повязкой, завязанной или зашитой на спине. Если ступня недостаточно изящна, дама должна быть постоянно обута, а на толстоватую щиколотку следует надевать тонкий чулок. Если женщина опасается, что у нее неприятный запах изо рта, пусть примет предосторожности. Если она смеется, было бы крайне неосторожно показывать недостаточно чистые зубы, к тому же ей известно, что по правилам приличия женщина не должна смеяться во все горло: пусть губы у нее остаются сомкнуты, образовав лишь две небольших ямочки в углах рта. Если она плачет, это искусство ей знакомо: слезами можно добиться многого, если только они не капают без толку и не текут ручьями.

Как хозяйка дома, женщина, принимая гостей и угощая их обедом, покажет широкому обществу, что умеет делать дело, хлопоча в своем доме. За стол она сядет последней, выждав некоторое время; потом она продемонстрирует готовность служить гостям — пройдет перед каждым сотрапезником, чтобы «нарезать» его порцию; она раздаст хлеб по кругу; соседу, с которым она делит миску, она подаст крылышко или ножку курицы, кусок говядины или свинины, нарезав этот кусок перед ним. За едой она постарается не оставлять на губах мокрые пятна от супа или жир от мяса, не класть в рот слишком больших кусков и не пачкаться каким бы то ни было образом: куски она станет брать лишь кончиками пальцев, чтобы макать в соус, и класть в рот осторожно, чтобы не оставить пятен на лифе платья. Она никогда не станет пить залпом: она пьет маленькими глотками, медленно, касаясь края чаши лишь кончиками губ, а перед тем озаботится вытереть край верхней губы, чтобы не оставить в налитом в кубок вине глазки жира; и, что важно отметить, она сумеет не захмелеть — ибо когда женщина засыпает за столом, это постыдно.

Пусть она избегает слишком много времени проводить дома, не то ее будут реже видеть, и ее красота будет недостаточно известна. Пусть она ходит в церковь (самую большую), делает визиты, участвует в процессиях, играх, праздниках, танцует кароле. Но пусть никогда не ступает за порог, заранее достаточно долго не проверив перед зеркалом, что ее наряд безупречен, и лишь закончив во всех деталях свой туалет, она может спуститься на улицу. Там ей следует показывать себя. Ее походка не должна быть ни слишком вялой, ни слишком твердой; пусть она придаст своей спине и бедрам благородное и мерное движение, выступая мелкими шагами в своих узких туфельках. Если подол ее платья подметает землю, пусть она изящным жестом приподнимет его спереди и по бокам, как делают, чтобы свободнее было двигаться, и тем самым даст возможность прохожим полюбоваться тонкостью ее лодыжек. Что касается ее плаща, отороченного белой или серой белкой, то пусть она носит его так, чтобы он не слишком скрывал ее красивого тела, которое защищает: для того, чтобы драгоценная ткань ее платья, усеянная блестками золоченого серебра, произвела свой эффект и чтобы все видели ее элегантный поясной кошель, пусть она возьмет плащ двумя руками, с двух сторон, и держит его открытым, играя его складками, как павлин хвостом.

Таков портрет.

К какому кругу принадлежит эта модница? Не к знати, а к парижскому бюргерству, к разношерстному бюргерству, на котором деньги и вкус к сомнительной роскоши уже оставили первые следы разложения. Именно против этой тревожной тенденции, считавшейся порчей нравов, и были направлены королевские ордонансы, ограничивающие расходы на роскошь.

Они соответствуют мнению, выражаемому многими авторами: пышность костюма и убора, изысканная элегантность должны быть уделом лишь знатных дам, которых к этому некоторым образом обязывает положение. Но через три четверти века после выхода этих законов ничего не изменилось, и опечаленные критики нравов по-прежнему сетовали на кокетство женщин низкого положения, даже горничных и служанок, красующихся в меховых плащах[274].

Легко найдешь повод посмеяться, читая в старых сочинениях записи, относящиеся к медицинским рецептам и старинным методам терапии. Не только лекари, слабо уверенные в своих знаниях, прибегали к иллюзиям и заблуждениям астрологии в расчете произвести выгодное впечатление на пациентов. Даже как будто вполне серьезные люди искренне принимали таковые на веру или считали достоверными фактами. В головах людей, которые приготовляли и прописывали лекарства, часто царила причудливая смесь религии, веры в силу влияния звезд и расчета на таинственное воздействие каббалистических формул. Это выглядело тем комичней, что очень странной была природа самих этих средств. Действительно, читать «Отче наш», врачуя перелом с помощью порошка из смеси имбиря и корицы[275], — значит нелепо смешивать земное и небесное. Трудно углядеть вмешательство высших сил и в указаниях привязывать свинью к кровати спящего летаргическим сном или пользовать апоплектика львиным мясом, скорпионьим жиром и муравьиными яйцами[276].

Неудивительно, что пациенты не всегда легко верили советам такого рода. «Ах, избавьте нас от лекарей! — восклицает один из них[277]. — Я побывал у них в руках, у меня есть опыт. Они считают больным весь мир. Рассмотрят вашу мочу — и ну рассуждать о ней, и откроют в ней признаки ста болезней! У вас жар и небольшой сухой кашель — они найдут у вас чахотку, или водянку, или меланхолию; они припишут вам опухоль, или сердцебиение, или паралич. Невозможно даже вообразить, во что заставляет людей поверить хитрый мошенник, краснобай и неуч: захоти он, и те пойдут на луг щипать траву. Так поступают лекари, и все они поддерживают друг друга. Чего только они вам не порасскажут! Они будут уверять, что приехали из Салерно, что посылали за лекарствами в Вавилон, и тут же примутся разглагольствовать о заражении желчи, о слизи, о возбужденной печени, ссылаясь на Галена, Рашида и Авиценну и выражаясь темно и неясно. Они навяжут вам свои дрянные пилюли, стоящие безумных денег, свои кашки, свои "диадраконы", и розовое масло, и фиалковое масло, и "diarrhodon Julii" (знаменитую кашку), и жемчужный порошок, и морозник. Да, конечно, есть среди них отдельные медики — редкие, словно розы в крапиве, — которые могут дать вам дельный совет: чтите их и при крайней нужде обращайтесь к ним. Но после этого пусть идут они к черту со всей своей физикой, пусть не запрещают нам того и сего, пусть не мешают есть в свое удовольствие жирных каплунов, смаковать пряные соусы и пить доброе светлое вино!» Таков вывод, и с ним также согласен и тот[278], кто заявляет: «Мне милее хороший хлеб, хорошее вино и хороший воздух, чем все мази и все "травяные настои" этих людей».

Эти розы в крапиве, о которых говорит сатирик, возможно, были не столь уж редкими, как он утверждал: несомненно существовали знающие и добросовестные врачи, чьей мудростью пренебрегать не следовало и к чьим предписаниям можно было отнестись с доверием и извлечь из них пользу. И все-таки даже в самых здравых сочинениях, дошедших до нас, много странностей. В число таких сочинений входит в первую очередь «Regimen Salernitanum», то есть руководство по сохранению здоровья на основе доктрины Салернской школы. Оно особо интересно тем, что это не столько книга по терапии, сколько учебник диететики, и его предписаниям, очень популярным, действительно следовало много людей[279]. Здесь не место заниматься критикой встречающихся в нем бредней и фантазий, вычленяя верные мысли; довольно бросить на него беглый взгляд и рассмотреть таким, каков он есть, со всей смесью здравых мнений и детских глупостей.

Начинается он рекомендациями для тех, кто недавно был ранен до крови, и указанием, какой режим им следует соблюдать первые дни. Далее говорится о том, что надо знать, чтобы разумно питаться и правильно управлять своим телом.

Книга повествует о свойствах продуктов, которые люди употребляют в пищу: злаков, овощей, молочных продуктов, рыбы, мяса, вина, пива. Вот что сказано о вине: старое вино сушит и обжигает тело, возбуждает желчь и стягивает живот; еще не забродивший виноградный сок имеет мочегонное действие; новое вино согревает; молодое белое вино имеет питающее и мочегонное действие, но от него болит голова; от красного вина пьянеют быстрее, чем от прочих. Вот что сказано о воде: дождевая вода — самая здоровая, она дает легкость и хорошо усваивается; родниковая вода хороша, если родник бьет на восток, но если она течет на юг, то вредна для кишечника. Вот что сказано о мясе: свинина — мясо сытное, зайчатина — вяжущее; баранина и ягнятина полезны, от говядины толстеют; мясо молочных поросят и молочных ягнят очень вредно; телятина особо питательна; солонина сушит, как и мясо дикого кабана; самое лучшее мясо — у животных с раздвоенным копытом; мясо диких птиц лучше подходит больным; из всей домашней птицы наиболее рекомендуется та, чье мясо остается белым.

Остальное изложено в том же духе и дает не более глубокие знания.

Но трактат дает также советы более общего порядка. Он учит, что по утрам нужно умыть свежей водой глаза и руки, немного пройтись и расслабить конечности, причесать волосы и почистить зубы: от этого пробуждаются дух и тело. После еды и питья полезно прогуляться и немного отдохнуть; спать надо ложиться сначала на левый бок, а потом на правый. Много есть нездорово — от этого тяжелеешь; не нужно также есть, когда еще ощущается тяжесть в желудке. Но если ждать слишком долго, желудок притянет к себе соки остального тела, и от этого помутится мозг. Впрочем, знайте, что худеют от многих вещей: если слишком много пить или мало есть; если есть соленое, или потреблять старое вино, или спать до обеда, или много трудиться, или терять много крови, или дать волю страстям. Умывайтесь холодной водой, принимайте горячие ванны, но не оставайтесь в них слишком долго. Учитывайте месяц и время года. Весной пускайте себе кровь, очищайте желудок. Летом для вас создает угрозу красная желчь: ешьте холодное и влажное; соблюдайте целомудрие; никаких ванн, никаких кровопусканий; отдыхайте и мало пейте. Осенью берегитесь черной желчи; можете больше действовать и развлекаться; очищайте желудок, принимайте ванны. Зимой ешьте; чистки и кровопускания не обязательны. Впрочем, знайте, что на больных людей смена времен года сильно действует.

Наконец, желаете несколько моральных советов? Поддерживайте в себе веселость, слушая забавные поэмы; ищите любезных бесед и избегайте ссор; доставьте себе удовольствие, приобретя обновку, найдя светловолосую и пухлую подругу, но избегайте женщин, имеющих слишком густой волосяной покров. Не предавайтесь чревоугодию; живите честно и избегайте распущенности. Иногда слушайте музыку. Верьте в успех, не обращайте внимания на огорчения, не будьте ни завистливы, ни раздражительны. Чтите то, что священно; не поддавайтесь на низкие предложения; владейте своими жестами, которым следует быть размеренными; всегда действуйте только при полном свете, открыто, без утайки. Тогда вы проживете долго.

Нельзя сказать, что автор трактата пренебрег церковной рекомендацией лекарям учитывать при лечении своих больных не только интересы тела, но и интересы души.

Чтобы указания трактата были понятней, здесь следует рассказать, как в то время пользовались ваннами. Тогда принимали горячие ванны, и не только обитатели замков, но также бюргеры и даже простонародье. К этому способу восстановления сил часто прибегали после путешествия или трудного испытания[280]. Любопытно, что порой в ванну направлялись прямо из-за стола[281]. Правда, в частных жилищах не было специальных зал для этой цели либо они встречались очень редко: ванну нагревали на очаге или заказывали где-то и вносили в комнату. Но можно было также ходить в общественные бани, в парильни.

В Париже банных заведений было много; в 1292 г. существовало не менее двадцати шести бань, раскиданных по разным кварталам. Они были открыты каждый день, кроме воскресений и праздников. Когда баня была нагрета, об этом объявляли глашатаи; ее работа начиналась утром, но не слишком рано, потому что так велели уставы — ведь тот, кто пошел бы в парильню до рассвета, рисковал впотьмах встретиться с лихими людьми. Клиенты могли довольствоваться парной, могли принять ванну с теплой водой, по желанию их могли побрить или вымыть им голову. Стоимость посещения парной в 1268 г. составляла два денье, ванны с теплой водой — четыре денье; в случае подорожания дров и угля прево города имел право поднять эти цены.

Этот промысел настолько процветал, что банщики организовали свой цех: их мастера избирали троих присяжных, и все они подчинялись уставам, одни из которых включали гигиенические требования, а другие — моральные.

Из гигиенических соображений запрещалось посещать бани больным и прокаженным; особой заботой хранителей ремесла было наблюдение за состоянием труб и хорошим функционированием стоков — в интересах как самих бань, так и соседних домов[282].

Ситуация с моралью была несколько сложней. Люди ходили в бани не только ради чистоты и гигиены, но и затем, чтобы получить удовольствие; в результате появились довольно любопытные обычаи.

Они возникли даже в частных домах. Некоторые женщины, сидя в ванне, требовали подать себе обильное угощение и не спешили, извлекая из этого положения все возможное удовольствие[283]. В одном и том же ушате, в одной и той же ванне часто находились одновременно мужчина и женщина[284]. Аллегорический персонаж — Богатство, описывающий герою одного романа[285] наслаждения рая, будучи хранителем ключей от него, говорит: «Там мои друзья ходят плясать кароле, танцевать и веселиться; там к их услугам наслаждение трешей и эспенгери (виды танцев) под звуки барабанов и виелл и под новые песни; там они играют в кости, шахматы и в тавлеи; там встречаются юноши и девицы, которые гуляют по лугам и садам, а потом идут в бани, где вместе купаются, надев цветочные венки».

Меры по поддержанию порядка, принимавшиеся в общественных заведениях Парижа, означают, что злоупотребления существовали. Устав цеха банщиков в 1268 г. предписывал, что двери бань должны быть закрыты не только для больных, но и для всей людей дурного нрава, как мужчин, так и женщин. Одна статья, добавленная к первоначальным статутам чуть позже, указывает, что заведения должны быть предназначены либо только для мужчин, либо только для женщин, по выбору владельца, обосновывая это тем, что слишком часто мужчины приходят в баню вечером и проводят там ночь, а утром туда по неведению попадают женщины, «и происходит еще многое, о чем лучше не говорить». Но было бы ошибкой полагать, что осуждаемые здесь обычаи были свойственны только парижским баням. Один немецкий поэт XIII в., писавший на латыни[286], описывает бани Эрфурта, приводя кое-какие детали, заставляющие призадуматься. «Бани этого города, — пишет он, — вам очень понравятся. Если вам нужно вымыться и вы любите удобства, можете смело входить сюда. Вас любезно примут. Хорошенькая девушка сделает вам массаж, с благими намерениями, своей нежной рукой. Опытный цирюльник побреет вас так, что на вашем лице не выступит ни капли пота. Утомившись от бани, вы найдете постель для отдыха. После миловидная женщина с девичьей внешностью, которая не будет вам неприятна, затейливым гребнем приведет вам в порядок волосы. Кто не подарит ей поцелуев, если ему охота и если она не противится? Что касается оплаты, то довольно простого денария, и то ежели вы особенно пожелаете его дать: ведь никто не потребует его от вас, и все предпочли бы умереть, нежели услышать от вас неблагозвучное слово».

Но бывали такие ванны, принимать которые ездили далеко, на курорты с минеральными водами. Например, воды Бурбона во Франции привлекали в город множество больных, хромых (éclopés — больных той болезнью, которую мы называем артритом), в том числе и французов, но еще и многих иностранцев. Содержателям местных постоялых дворов эксплуатация этих мощных источников приносила большую выгоду. Среди заведений различного класса, которые они здесь держали, некоторые, рассчитанные на богачей, были оборудованы с максимальным комфортом. Каждую ванную устраивали в отдельном доме, в ванну текла горячая и холодная вода, имелись смежные комнаты для отдыха. Здесь бывали и городские дамы, а также мужчины. К чему было пренебрегать местными заведениями, позволявшими дамам при помощи служанок совершать свой туалет тщательно и с удовольствием (несмотря на дурной запах этих вод), а также лечить некоторые недомогания, выбирая подходящий день (благотворное действие оказывает молодая луна). Но в первую очередь содержатели и владельцы гостиниц жили за счет приезжих. Они поджидали тех прямо на пороге, умели к ним обратиться на языке их страны, делали множество предложений и были крайне услужливы; поселившись на полном пансионе, гость мог начинать лечение; но он уже был предуведомлен, и надписи на видных местах напоминали ему о том же, — на исцеление можно рассчитывать только в случае достаточно долгого пребывания здесь[287].

Баня не была гигиеническим учреждением, доступным для любого кошелька, — в какой-то мере она была роскошью; с другой стороны, нельзя сказать, что вода в домах имелась в изобилии: ее туда носили люди, чьим ремеслом было таскать ведра, и у которых в саду имелся колодец. Но самой несовершенной была система слива воды. Ручьи к северу от Сены, стекавшиеся в район Маре[288] и долгое время применявшиеся для орошения садов, позже стали использовать как сточные канавы. Но поскольку перепад высот был недостаточен, они становились рассадниками инфекции[289]. Очистка канав, на чем специализировались бретонцы, поселившиеся в Париже, производилась примитивными методами. Однако, похоже, в середине XIII в. были предприняты энергичные меры по организации очистных работ, и некий мэтр Орри, не то чиновник, получивший такое поручение, не то подрядчик, приобрел в то время курьезную известность среди парижан[290].

Хотя мы старались приблизить к себе общество середины XIII в., прежде всего тех людей, которые жили в Париже и его окрестностях, многие факты от нас ускользнули. Пусть мы получили некоторые сведения о работе этих людей, их заботах, условиях их жизни и нравах, но все-таки наша экскурсия была торопливой и поверхностной, и многого мы еще не узнали. Не рассчитывая почерпнуть много, а просто из любопытства к мелочам, которые порой позволяют разглядеть большее, и рискуя услышать, что тут или там мы повторяем уже сказанное, все же пройдемся еще раз по улице.

Вот жонглер развлекает публику и пытается выманить у нее несколько монет, уверяя, что не брезгует никакими доходами и с радостью возьмет самый мелкий обол у тех, кто его слушал. Праздники бывают не каждый день. Если бы ему, чтобы получить на обед кусок сала или мяса, пришлось ждать, пока какой-нибудь добряк отдаст ему свое сюрко или просто вознаградит несколькими денье, он не ел бы целыми неделями. Так что он не пренебрежет полушкой, простой полушкой, каких нужно две штуки, чтобы в кошельке оказалось денье. Ведь одной полушкой — и тут его речь начинает нас интересовать — можно, особенно в Париже, оплатить многие жизненные удобства или утолить многие прихоти, которые он перечисляет в художественном беспорядке. За одну полушку (если только она не фальшивая) можно купить достаточно перца и чеснока, чтобы из них можно было сделать соус, или гвоздики, или соли для похлебки, или кварту сидра, кварту ячменного пива, или большую туазу пеньки, чтобы сплести шнур, или же зеркальце. Или половинку хлеба (обычного), или угля либо дров, чтобы сварить обед, сливочного масла, топленого сала или растительного масла, чтобы сдобрить свой горох, а при случае можно добыть и стакан вина. На полушку можно купить мясной пирожок — очень хороший, копченую или свежую селедку, ливерную или кровяную колбасу на завтрак. Можно «откушать плода» — найти персиков и винограда. Можно подарить себе серьги, кольца, застежки, иголки, шнурки и наперстки. Можно приобрести, чтобы писать — пемзу, стило (poinqon), линейку или чернильный рожок; чтобы прихорошиться — венок из барвинков или роз; для кухни — горох, свежие бобы, капусту, кресс-салат, лиственную свеклу, латук, которыми торгуют с лотков на улице, а также кервеля, петрушки, молока, овсяной крупы, лука-татарки и порея. За ту же полушку купишь нитки для пришивания подошв, или побреешься, или приобретешь три яйца, чтобы сварить их на углях. Клирик за полушку также может постричься (сделать себе тонзуру); за полушку тебе поставят банки или пустят кровь, вымоют и причешут голову. Наконец, за полушку можно посмотреть на вожаков с обезьянами, медведями, сурками и учеными собаками или же послушать жонглеров, поющих и играющих на виелле[291].

Расставшись с этим изобретательным забавником, мы наткнемся на другую фигуру, также имеющую довольно своеобразную репутацию, на великого искусителя — разносчика галантерейных товаров. В Париже имелось немало галантерейных лавок, хорошо устроенных, и галантерейщики были объединены в «цехи». Многие их лавки находились на Большом мосту[292]. Они торговали предметами роскоши и продавали самые богатые элементы костюма, заманчивые для женщин: редкие ткани, кайму для лифа, бахрому для платья, головные уборы, пояса и поясные кошельки, отделанные золотым или шелковым шитьем и украшенные бисером, а также все аксессуары туалета. Но среди них были не только богатые купцы: были и такие, кто ходил по улицам с лотком на шее, на котором были разложены разнообразные предметы. Эти торговцы к богатым не относились и, неизвестно почему, пользовались довольно скверной славой: они слишком фривольно обращались с женщинами. Тот, кого мы встретили, объявляет о своем товаре и перечисляет его, и каждый предмет связан с какой-то потребностью, обычаем, модой. Послушаем его, но пусть вымысел, с которым нам придется иметь дело, не вводит нас в заблуждение: ведь этот перечень товаров, который выкрикивает торговец, пересказал нам один жонглер, спародировав его и нагромоздив на его лотке такую кучу всякой всячины, что в реальности разносчик бы рухнул под ее тяжестью; однако по карикатуре можно догадаться об оригинале. Итак, вот парад товаров в том беспорядке, в каком продавец объявляет их названия: пояски, перчатки для девиц, меховые перчатки, ремни с пряжками, железные цепочки, струны для виеллы, гимпы, иголки, ларцы для драгоценностей, кожаные кошельки с кисточками; ртуть в чехле из рыбьей кожи, в свою очередь вложенном в сумочку из барсучьей шкуры; выдра на шубу, горностай, сиглатон (шелковая ткань); кант из кожи морской свиньи; жеребячья кожа для отделки сюрко, шерстяные очески, всевозможные пояса, наперстки для портних, поясные кошельки из шелка и сафьяна, покрывала для монахинь; наконечники для стрел, наконечники для шнурков, застежки для башмаков, оловянные застежки-фермуары для детей; завязки для фетровых шляп, шпильки из серебра и латуни; для дам — чепцы с завязками, для девушек — шелковые чепцы с передом золотого шитья, для молодых кавалеров — льняные головные уборы, украшенные цветочками и птицами, для вилланов — пеньковые шапки; рукавицы для тех же вилланов; колокольчики для церкви, мучные сита для пекарей, формы для сладких пирогов, пастушеские флейты, деревянные ложки; чулки из Брюгге, рыболовные крючки и сапожные шила; ланцеты для кровопусканий, гребни, парижское мыло в коробках, посеребренные или позолоченные латунные фермуары, мазь от моли; ножи из Шартра и остроконечные ножи, какие молодые люди для красоты носят на поясе; бубенцы для коров, галуны для окаймления шляп с большими пуговицами из золота и шелка, ремни с железными оковками — красные, зеленые, белые и черные; всевозможные шкатулки, красиво отполированные и расписанные; ладан с ладанкой и ложкой; восковые таблички, стило для письма и чехлы для них — для клириков; нарядные покрывала как праздничные головные уборы для женщин; для тех же женщин — бритвы, ножницы, очки, лопаточки для чистки ушей, зубочистки, повязки, застежки для крепа, рожки для надевания обуви, гребни, зеркала, розовая вода, «кетон» — чтоб румяниться, «блан-ше» — в качестве белил, шнурки для рукояток; имбирь и гарингал, делающие чище голос церковных певчих; инжир, финики, миндаль, шафран для применения на кухне, но девицы также красят им ткани; гранаты (но они дороги!), мазь от болей, перец, тмин; игральные кости из Парижа, Шартра и Реймса… Но далее веселый жонглер начинает снабжать торговца такими товарами, о которых уже неприлично рассказывать[293].

У средневековых авторов нет ни строчки, где бы они говорили о жарких и холодных временах года, особенно о зиме, иначе как с ненавистью. Зато великое множество лирических поэм начинается радостным приветствием весне. Стужа миновала, настали погожие дни; будем же веселиться и петь! Никто не сомневается, что вступления такого рода были данью литературной традиции и поэтому преувеличивать их значение не стоит; но нет оснований сомневаться и в том, что истоком этой традиции было живое и искреннее чувство радости оттого, что небо над тобой стало милосерднее. Сильная жара и сильный мороз приятны только тем, у кого есть возможность защититься от них; любовь к ним — роскошь, возможная лишь во времена, когда благодаря материальной культуре уровень комфорта повышается. Слабые возможности ремесла, посредственное отопление, дома без стекол, сельское хозяйство, рабски зависимое от природных условий, делали людей прошлого намного чувствительнее, чем мы, к смене времен года, диктовавших им ритм жизни, даруя жизненные блага или отказывая в таковых.

Зимой они любили лишь то, что заставляло о ней забывать: доброе полено в очаге, свинину, жареную на углях. Весна же — время избавления и надежды. Ее приход праздновали, как древние, с ликованием, восторженно и бурно, преисполнившись желания жить и радости жизни. В первый день мая все шли в лес, чтобы там «искать май». Там плели уборы из листьев и возвращались по домам с охапками свежих веток и цветов, которыми украшали двери. Танцевали, водили хороводы и кароле, в которых участвовали прежде всего девушки и молодые женщины. Это были праздники «майских календ», «майероли»[294].

Когда вновь приходила хорошая погода, сеньоры, бюргеры и вилланы, все по-своему, наслаждались ею в лугах и фруктовых садах.

Могущественный князь, на свой манер приветствуя весну, выезжал со всем двором из замка и разбивал шатры на лоне природы. Его рыцари, если им это нравилось, охотились; те же, кому это грубое занятие было не столь по душе, находили на цветущих полях другие развлечения. Под полотнищами шатров, на земле, устланной душистыми травами, ставили ложа, на которых можно было задержаться надолго. Поднявшись, все шли босиком, развязав рукава и обнажив руки, производить утренний туалет к чистым источникам по соседству; обедали в обществе дам; потом пели, играли в кости, в шахматы и танцевали на лужайке[295].

Радость общения с приветливой природой тогда ощущали столь живо, что литература того времени изобилует описаниями полных очарования садов. Часто к этому примешивалось немало фантазии и вымысла, но ведь воображение авторов отталкивалось от искренних чувств. Чудесный поэт, изысканный Гильом де Лоррис, чьему перу принадлежит первая часть «Романа о Розе», рассказывает, как во сне он видит себя в дивную пору обновления природы шагающим прочь из города, чтобы послушать в полях щебетание птиц и найти прекрасный сад бога Любви. Вот он идет вдоль журчащей речки, чьи быстрые и прохладные воды струятся на фоне светлой гальки, и вступает в волшебный сад, на охране которого стоит строй аллегорических статуй. В нем распевает племя музыкальных птичек, и их там больше, чем во всем Французском королевстве. Именно здесь царит бог Любви, окруженный двором из юных кавалеров и дам, танцующих народе и поющих песни. Они одеты в сверкающие богатые ткани — парчу и сиглатон; на груди у них мерцают драгоценности, а их белокурые волосы украшены венками из золотых цветов. Приятная тень сосен, кедров, шелковиц дает им прибежище для бесед. На ветвях гранатников, орешника, миндальных деревьев висит множество плодов и пряностей. Здесь есть

А еще высокие лавры, и оливковые деревья, и кипарисы! и ручьи, журчащие в свежей и густой траве, среди фиалок и барвинков! А хрустальный фонтан, в который некогда смотрелся Нарцисс!.. Не было нужды в Нарциссе, чтобы дать нам понять: мы в стране иллюзий, в «раю» бога Любви. Но поэт, описавший сей рай, сделал это в выражениях, не в меньшей мере, чем об искусстве владения александрийским стихом, говоривших об его искреннем восхищении цветущей и распускающейся природой.

Другой поэт, рассказывая о приключениях на Востоке двух детей, любящих друг друга, описывает сад вавилонского эмира[296]. Там, разумеется, тоже страна чудес. Опоясывающая сад стена вся расписана золотом и лазурью; зубцы ее охраняют волшебные птицы, сделанные из бронзы, которые при малейшем дуновении ветра принимаются петь так сладко, что тигры и леопарды, заслышав их, смиряют свою ярость; в саду — живые птицы: дрозды, степные жаворонки, соловьи, зяблики, иволги, которые радостно призывают к любви; райская река катит в своих водах драгоценные камни — сапфиры, рубины, яшму и топазы. Здесь растут, усыпанные цветами, все деревья, какие можно вообразить: эбеновые деревья и платаны, смоковницы и персики, рябина-ария и орешник, и все, дающие пряности и благовония: перец, корицу, гвоздику, галингу[297] и куркуму. Птицы поют так влюбленно, а цветы благоухают так нежно, что кажется, будто ты на небесах. В Иль-де-Франсе подобных садов никогда не было, но, может быть, нужно быть поэтом из Иль-де-Франса с его любовью к захватывающим и пленительным зрелищам, которые предоставляет природа, чтобы выдумать и описать такой сад.

Если перейти к более низкой прозе, то все парижское население использовало погожие дни, чтобы выбраться за стены города. Парижане любили Сен-Жерменский луг, расположенный неподалеку от аббатства, где они прогуливались, танцевали, а порой и устраивали драки[298]. Они часто посещали и предместье Сен-Марсель, расположенное в другой стороне. Выйдя из города и миновав аббатство Сент-Женевьев, они испытывали искушение заглянуть в таверны, расположившиеся уступами на склоне «Горы»[299], покрытой садами и фруктовыми деревьями, а ниже — в кабачки с обвитыми зеленью беседками, «feuillies», выстроившиеся вдоль берега Бьевры. Именно там в 1229 г. одним прекрасным февральским днем — весной еще и не пахло — начались события, которым предстояло войти в историю Парижского университета. Студенты, выпив, отказались платить трактирщику; началась драка, и их побили. На следующий день они вернулись, разгромили таверну и ранили трактирщика и еще нескольких бюргеров. Вследствие жалобы, которую получил прево Сен-Марселя, их арестовали и сурово покарали. Регентша Бланка Кастильская велела привлечь их к суду и наказать; магистры университета, собрав делегацию, явились к ней с претензиями, утверждая, что светская власть нарушила хартию Филиппа Августа, даровавшего университету привилегию, согласно которой любой его член подлежит только церковному суду. Не добившись своего, они устроили забастовку, прекратив лекции[300]; и именно во время их забастовки доминиканцы получили две кафедры в университете — допуску этих монахов к обучению студентов помогло удачное стечение обстоятельств, после чего и началась долгая распря между белым и черным духовенством, более четверти века терзавшая Парижский университет.

Для проведения больших рыцарских праздников, турниров и посвящений в рыцари чаще всего выбирали Троицу благодаря тому, что она удачно приходилась на начало лета[301]. На Троицын день, 5 июня 1267 г., Людовик Святой назначил посвящение в рыцари своего старшего сына Филиппа. Как церемония, так и сопровождавшие ее мероприятия были блистательны, и во все было вложено не меньше великолепной изобретательности, чем в самые ослепительные сцены, придуманные романистами. Кроме сына, король в тот день произвел в рыцари еще человек сто, взяв все расходы на себя. Он созвал всех прелатов и баронов королевства. В празднование включились и парижане, организовав увеселения и выказав щедрость, достойные их и их государя. Улицы затянули шелковыми тканями и занавесями, окна украсили коврами, свисавшими с подоконников. Горожане в новых ярких одеждах прошли по городу процессией, разделившись по цехам, с развернутыми знаменами, с восковой свечой впереди каждой колонны, в порядке, который указал прево, и в соответствии с его инструкциями. Не лишним было и весеннее солнце, оживившее краски и вселившее радость в сердца. То же солнце вновь благодарили как покровителя после церемоний первого дня, когда оно освещало поединки и игры за городом, в окрестностях Парижа и Венсенна: ведь даже при справедливом короле всадники скакали галопом через поля, не слишком заботясь о посевах, и в общие расходы на празднества была включена статья, предусматривавшая выплату двенадцати парижских ливров за «попорченные» в связи с этим хлеба[302].

Церковные праздники, о которых мы еще будем говорить в связи с религией, никак не были связаны с временем года. Не были связаны с ним и многие другие праздники: в частной жизни — свадьбы и рождение детей, о которых уже говорилось, в жизни общественной — «въезды в город», когда монарх возвращался из похода или посещал какой-то город, приемы посольств или высокопоставленных гостей из чужих стран. Что касается игр, то они могли происходить в любое время, когда ощущалась потребность в физических упражнениях или развлечении для ума, на воздухе или в закрытом помещении. Игр было много.

Если говорить о физических играх, то молодежь и рыцари участвовали в кинтене, где им было нужно, скача галопом, попасть своим оружием в цель — кол, вбитый в землю; они упражнялись в посадке на коня и управлении им согласно правилам выездки; они «сшибались» друг с другом, переламывая копья. Любимым развлечением крестьян была «chouler» — игра, заключавшаяся в том, чтобы ударами клюшки или молота загнать деревянный шар на поле соперника.

К комнатным играм относились шахматы, тавлеи и кости, к которым многие пристрастились.

В шахматы играли в высших классах общества. Они пришли с Востока и, появившись во Франции в XI в., в XII и XIII вв. стали пользоваться бешеной популярностью. Жуанвиль рассказывает, что Старец Горы прислал в подарок Людовику Святому, тогда находившемуся в Акре, «хрустального слона, преизрядно выполненного, и тварь, именуемую жирафом, также из хрусталя, хрустальные яблоки на разный манер, тавлеи и шахматы; все же оные предметы благоухали амброй, а сия амбра соединена была с хрусталем виньетками из фольги чистого золота». Ничего не сказано, оценил ли король подарок и привез ли его во Францию; во всяком случае, предмет, ныне находящийся в музее Клюни, за шахматную доску, подаренную Старцем Горы, принимали совершенно напрасно. Но хоть король не играл в шахматы и хоть церковные власти не раз, начиная с 1100 г., запрещали духовенству эту игру, равно как и все остальные, тем не менее романы изображают ее как один из излюбленных видов времяпрепровождения в высшем свете у мирян; не прочь были сыграть в нее и бюргеры.

Тавлеи — это триктрак, где используются кости и шашки; здесь уже был момент азарта, потому что игрок делал ход в соответствии с тем, какие числа выпадали на костях. Сами по себе кости были азартной игрой в чистом виде; эта игра, распространившись во всех классах общества, стала, похоже, форменным бедствием[303].

Порой этой страсти поддавались и самые знатные особы. Когда Людовик Святой после своего освобождения ехал на корабле в Акру, он, осведомившись, чем занят его брат, граф Карл Анжуйский, узнал, что тот играет в тавлеи с Готье де Немуром. Король, все еще скорбевший о смерти брата — графа Роберта д'Артуа, вознегодовал на легкомыслие Карла. Он пошел к Карлу, хоть еще чувствовал слабость из-за своей болезни, схватил столы и кости и бросил их в море[304]. Тем не менее через недолгое время, в Акре, тот же Карл Анжуйский и его брат Альфонс де Пуатье безудержно предались игре в кости, и граф Альфонс (бывший превосходным правителем) в этом случае выказал безумную щедрость, раздавая пригоршнями все, что выигрывал, а проигрывая, платил не считая, сверх должного[305].

Уже о Филиппе Августе шла молва, что ему претят слишком частые богохульства, произносимые игроками во дворах или в игорных домах, и что он не колеблясь велит бросить в воду того, от кого в подобных обстоятельствах услышит брань[306]. Людовик Святой, испытывавший перед этой игрой ужас, издал запрещающие ее ордонансы. «Мы запрещаем, — декретирует он в 1254 г., — кому-либо играть в кости, в тавлеи и в шахматы; и мы запрещаем школы игры в кости и желаем, чтобы все они были закрыты; те же, кого за оной игрой застанут, будут сурово наказаны, ковка же или изготовление костей должны быть упразднены». А в 1256 г. выходит такой ордонанс: «Пусть сенешали, бальи и прочие чиновники не произносят ни единого нечестивого слова против Бога, Девы Марии или святых; пусть они воздерживаются от игры в кости, посещения злачных мест и таверн. Пусть во всем королевстве не изготавливают костей; тот же, кто будет известен как игрок в кости и завсегдатай таверн и злачных мест, да будет покрыт позором и лишен права выступать свидетелем».

Однако, несмотря на эти запреты, по «Книге ремесел» Этьена Буало[307], составленной в 1268 г., видно, что тогда в Париже существовали «костянщики», чьим ремеслом — признанным — была обработка дерева, простой кости, рога и слоновой кости для производства игральных костей. Кости изготовляли, а также ввозили из провинции совершенно беспрепятственно; все, чего от мастеров требовали уставы, это работать честно — им запрещалось утяжелять кости, заливая их свинцом или ртутью, делать кости «mépoints», у которых на двух гранях было равное число точек, и кости «longnés» — натертые магнитом. Кто выпускал такое шулерское изделие, приговаривался к пяти су штрафа, а сам предмет бросали в огонь.

На низшие классы общества психоз игры в кости обрушился подобно эпидемии губительной болезни. Богатых он вполне мог разорить, а тех, кто играл на последний денье из кошелька и последний плащ, просто уничтожал. Праздношатающиеся, люди без постоянной работы и в первую очередь жонглеры, шли играть в кости в таверны и притоны. Кости и таверна — вот коварные враги, которых Рютбёф объявляет виновными в его нищете. Но в этом разорительном пристрастии признавались не только люди, принадлежавшие к его сословию. От того, чтобы описать здесь все разновидности игры в кости, все хитрости, приемы, махинации, которые связаны с ней, придется отказаться. Но можно сослаться на сцену из «Игры о святом Николае», в которой Жан Бодель в конце XII в. с блестящим юмором описал злоключения в таверне троих веселых воров — Защелки, Хватай-Кость и Бритвы, которые пьют и играют, пытаясь спихнуть друг на друга постоянно растущий долг — на глазах у трактирщика, которые выманивает у них все, что может, а когда они вконец переругались и передрались, выбрасывает их за порог, предварительно лишив всех монет и всего тряпья[308].

В коллективные игры, требующие от игроков фантазии, играли в компаниях из мужчин и женщин, и то, что мы можем прочесть о таких играх, возможно, несколько интереснее истории игры в кости: они не предполагают столь живописных сцен, но дают возможность для состязаний в остроумии. Многие из этих игр мы знаем лишь по названиям, а когда известна и суть, недостает примеров, показывающих, чем эта игра могла вызывать интерес. Вот, например, игра в бриш. Участники становятся в круг, посредине становится ведущий, держа в руке палочку; участники его зовут, прося у него палочку — бриш, и он подходит то к одному, то к другому. Наконец он передает ее кому-то незаметно для остальных. Потом зовут еще одного участника, который до этого находился в стороне, сидя на скамеечке, и он должен выяснить, у кого бриш. Задача ведущего — сбивать его с толку своими разговорами. А вот что это за разговоры, оживляющие игру, мы уже не знаем[309].

Но есть и другие игры, описания которых вызывают какие-то ассоциации и у сегодняшнего читателя. В своей «Игре о Робене и Марион» Адам де ла Аль около 1280 г. выводит пастухов и пастушек, которые развлекаются после обеда на свежем воздухе игрой в святого Козьму, а потом — игрой в «короля-который-не-лжет».

При игре в святого Козьму один игрок назначался святым Козьмой, а остальные шли приносить ему дары; задача состояла в том, чтобы не засмеяться, принося дар, а кто засмеется — платит. Итак, начинает Робен и первым изображает святого Козьму; подходит Готье, принося свой дар, и, из-за гримас святого и бурлескного характера самого дара, не выдерживает и разражается смехом. Он платит и в свою очередь получает роль святого. Далее друг за другом подходят Марион, Перретта, которым удается не засмеяться, Бодон и Юар, которые смеются и проигрывают. Если на пастушек не действуют гримасы святого, это несомненно потому, что природа их даров не добавляла сцене гротескности; пастухи, видимо, придумали что-то более забавное, а может, и сомнительное. Пастушки быстро утомляются игрой, заявив, что она слишком «скверная»; возможно, они правы. Мы не видели ни гримас, ни даров.

Игра в «короля-который-не-лжет» состояла в том, что выбирался король или королева, который задавал вопросы каждому из игроков, а потом отвечал на вопрос каждого из них. В нее часто играли в салонах XIII века. Крестьяне Адама де ла Аля играют в нее по-крестьянски, и они комичны в своем невежестве вилланов, подражающих придворным. Они даже толком не знают самого названия игры, именуя ее игрой «в королей и королев»: ведь в деревне на Троицу выбирали короля и королеву дня, как позже станут выбирать королеву Центрального рынка. Кроме того, те же вилланы путают игру в «короля и королеву», которая тоже существует, с игрой в «короля-который-не-лжет». Не приходится ждать, чтобы, играя в «короля-который-не-лжет», они вносили в игру изящество царедворцев; но пародия, которая у них получается, забавна[310].

Итак, им надо выбрать короля. Встав в кружок, они вытягивают правые руки и кладут их одну на другую, как придется; потом они их одну за другой убирают, на счет; когда звучит число «десять», тот, чья очередь убирать руку, становится королем. Король — Бодон, его коронуют соломенной шапкой. Он спрашивает Готье Упрямца: «Скажи мне, Готье, ты когда-нибудь ревновал?» — «Да, государь, второго дня, когда в двери моей подруги постучалась собака: я думал, это мужчина». Ответ виллана: виллан всегда ревнив. Вопрос Робену: «Робен, когда скотина родится, как узнать, что это самка?» Возмущение Робена и возмущение Марион. Вопрос Юару: «Скажи нам, Юар: что ты больше всего любишь из еды?» — «Добрый свиной зад, государь, тяжелый и жирный, с густой подливкой из чеснока и орехов». За этим следуют вопросы и ответы такого же рода. Мы среди вилланов.

В городе, в Париже, в кругу школяров развлечения приобретали особый характер. Школяры — народ молодой и буйный, они забавлялись по-своему.

Когда вафельщик вечером шел по улицам, крича, что продаются вафли и трубочки, которые он нес в корзинах под белой салфеткой, его подзывали бюргеры, но чаще студенты, приглашая подняться к ним и сыграть на свою выпечку в кости; если, удачно выбросив шестерку, они выигрывали, то вывешивали корзины за окно, как трофей, радуясь своей победе, и вафельщик отправлялся прочь, громко сетуя на свою потерю, чтобы привлечь новых покупателей[311].

У студентов были свои корпоративные праздники. Когда один из них, став магистром, отмечал свое повышение, он задавал пир, заканчивавшийся шумными танцами и хороводами под громкое пение, и эти увеселения, которым студенты предавались в цветочных венках, как миряне на свадьбе, угрюмые моралисты именовали дьявольскими процессиями[312].

По-своему праздновали они и день своего патрона — святого Николая, 6 декабря, растягивая этот праздник до самого Рождества. В частности, они устраивали драматические представления — «миракли», в которых сами и играли. Однако на эти развлечения школяров в качестве зрителей приглашались и миряне, равно как и на постановки литургических драм, исполнявшихся на Рождество и на Пасху клириками в церквах или на папертях.

Но если было развлечение, которое нравилось всем и интересовало все классы общества, так это танцы.

Некоторые танцы исполняли профессионалы — жонглеры, мужчины или женщины. В основном это были танцы акробатические, как «танец Иродиады», короткий сюжетный танец, где жонглерка, изображающая Саломею, исполняла много элементов, требовавших силы и гибкости[313]. Но чаще всего танцами развлекались любители.

Иногда танец принимал характер религиозной манифестации, когда, например, мужчины и женщины под песни водили хоровод в церкви или вокруг церкви, а потом, внезапно останавливаясь, начинали пантомимой изображать работу, которой они, вопреки церковному запрету, занимались в нерабочие, праздничные дни, — труд пахарей, сапожников и кожевников, прядильщиц и ткачих, лиц всякого ремесла; после этого они складывали свои дары к алтарю[314]. Против этих суеверных танцевальных обрядов, не признаваемых церковью, епископы и соборы постоянно метали громы и молнии, равно как и против светских танцев, которые народ устраивал на улицах и на городских площадях. Но с такими обычаями, вытекавшими из извращенного религиозного инстинкта, было легче справиться, чем с играми, порожденными мирским духом.

Вилланы плясали на лугах и у себя в деревнях, а парижское население шло танцевать в Сен-Жермен; народ начинал танцевать на улицах днем и ночью по любому поводу, и для куртуазного общества танец тоже был одним из излюбленных развлечений.

Танцы пастухов соответствовали нравам людей этого круга: во время этих плясок молодой виллан, неистово махая руками, изо всех сил показывал свою прыть перед товарищами. Вот Робен: он танцует для Марион, которая просит его «устроить немного праздника» и одно за другим называет ему все танцевальные движения, которые он умеет делать, а он исполняет их: «пройтись ногами», «сделать поворот головой», «сделать поворот руками», пройтись «колесом»; после всех этих упражнений, когда он как следует покружился, у него растрепались волосы[315]. Другие же, танцуя, для смеха изображали «немого», или «пьяного», или «паломника». А когда в танце участвовало много людей, они под звуки барабана и свирели «заводили трешу» — фарандолу, в ходе которой во главе с музыкантом кружились вокруг молодого вяза, притом руководил танцем умелый плясун.

При исполнении кароле танцоры тоже становились цепочкой и двигались в такт под песню, а порой под звуки инструментов; это был ритмичный танец, подходивший людям воспитанным, где изящество было важней, чем фортели. «Обычно он состоит в чередовании трех шагов, которые танцор делает в такт влево, и покачиваний на месте; на три шага звучит один или два стиха, покачиваются под рефрен. Ведет эту разновидность бранля корифей, а слова песни распределяются между ним и другими танцорами». Этим видом танца многие очень увлекались.

Примечательно, что танцами занимались не только для собственного удовольствия: их также исполняли как спектакли, и это делали даже любители. Зрителей танцы интересовали не меньше, чем участников. Часто мужчины предпочитали смотреть на танцующих, чем танцевать самим, предоставляя дамам демонстрировать себя; это было таким увеселением для публики, что в одном романе компания сеньоров и дам отправляется развлекать подобным представлением рыцарей, раненных на турнире.

Но на сей раз имелось в виду не кароле: речь шла о танцах более выраженного театрального характера, которые можно было показывать, как комедию. Например, разыгрывали игру в цветочные «четки». Четыре рыцаря представляли присутствующим даму; они усаживали ее на сиденье, где она играла цветочным венком, держа его в руке. Менестрель спрашивал ее, почему она сидит совсем одна, без спутника, без друга. Она отвечала песней; продолжая диалог с менестрелем, она помахивала своей цветочной гирляндой, надевая ее на голову, снимая и надевая вновь; наконец она направлялась в танце в воображаемую рощу, где продолжала танцевать до тех пор, пока менестрель не приводил к ней молодого рыцаря, которого она благосклонно принимала и который уводил ее, тоже с песней. Исполняли и танец робардуаз, представлявший собой просто пантомиму без слов, где танцор, наряженный пастухом, прыгал и суетился, чтобы понравиться юной девице, тоже облаченной в костюм пастушки, которая пыталась увернуться от него и которую он потом неожиданно целовал.

Таким же образом по другим поводам разыгрывали танцевальное представление о Королеве Весны, и «Лес Любви», и «Игру в Часового», и танец Прекрасной Аэлис, получивший огромную популярность в XIII в. Аэлис танцует и изображает пантомиму; она совершает свой туалет и прихорашивается; она спускается в сад и плетет гирлянды из цветов; появляется кавалер; а в то время как она танцует и поет, хор других танцоров и танцовщиц ей аккомпанирует, повторяя как рефрен: «Прекрасная Аэлис встала с утра»; «Красиво оделась, лучше убралась»; «Умыла лицо, умыла глаза»; «А после того по саду прошлась», и так далее, до конца игры[316].

Историки, рассуждающие о Средних веках, почти не говорят о том мнении, которое формируется у нации об интересующих ее вещах и которое называют общественным мнением.

Надо признать: факты на эту тему разыскать трудно. Но они есть. Народные движения, которых в XIII веке хватало, порождались идущей в умах людей работой относительно ясных идей. Отблески этих идей порой мелькают в литературных текстах; и если в данной книге вряд ли уместно их анализировать, выясняя мнение людей по тому или иному вопросу, то попытка бегло обозреть способы, какими эти мысли торили себе дорогу и распространялись в обществе, не лишена интереса.

Каким бы иерархичным ни было средневековое общество и как ни сильны были в нем политические и церковные авторитеты, легко заметить, что свою роль играло и общественное мнение, что проявлялось оно нередко и что, угождая ему, индивиды и группы старались на него ориентироваться. Притом существовал класс людей, которые по своей профессии не могли оставаться в стороне от водоворота течений, вызванных теми или иными частными или коллективными интересами: это были жонглеры — авторы и распространители пропагандистских и полемических сочинений.

К XIII веку политические власти уже давно поняли значение симпатии народов к своим правительствам: не всего можно добиться силой. Англо-норманнские монархи еще в XII в. догадались использовать историю, пишущуюся по их заказу, как средство завоевания умов. Разным Басам и Бенуа де Сент-Морам они велели восхвалять первых герцогов своей династии, а став королями Англии, понудили Уильямов Малмсберийских, Генри Хантингдонов, Жоффруа Гаймаров в своих сочинениях воспевать тех английских королей, которых сами вытеснили, но лучи славы этих королей могли пасть и на их особы с тех пор, как они, по их утверждению, стали законными наследниками прежних властителей. Их ловкие намерения были настолько понятны искушенным людям, что в самой Англии некий Гальфрид Монмутский состряпал свою «Историю королей Британии» с аналогичными целями — напомнить Генриху I, нормандскому королю Англии, о правах племени бриттов, первых обитателей этой земли, выжитых с нее англосаксами. Подобным же образом в конце века партия, боровшаяся в Англии с королевской властью за права и привилегии независимой церкви, подтолкнула француза Гверна из Пон-Сент-Максанса написать «Житие Томаса Бекета»[317], чтобы эту книгу читали вслух паломникам, внушая им принципы религиозной политики, которые отстаивал архиепископ-мученик. Во Франции весь XII век короли старательно утверждали в общественном мнении идею, что они, Капетинги, — законные наследники каролингских императоров, помещая тем самым свою династию под покров громкого имени Карла Великого.

В самом Париже около 1250 г. живой интерес населения к злободневным проблемам можно заметить по множеству мелочей. Квартал у Малого моста был неким подобием манежа. Среди жонглеров, привлекавших внимание прохожих, были не только исполнители жест или артисты с обезьянами, которых уставы избавляли от дорожной пошлины за кульбит дрессированного животного или за декламацию лессы[318]: были и такие, что встревали во всё, что возбуждало в тот момент страсти толпы, для чего распевали или декламировали унылые жалобы, апологетические поэмы и памфлеты. В начале века Уильям Лоншан, в отсутствие Ричарда Львиное Сердце бывший регентом Англии, пригласил жонглеров из Франции, чтобы те пели ему хвалу на городских площадях[319]. В самой Франции жонглеры подобным образом обрабатывали общественное мнение в пользу какого-либо человека, чьего-либо дела, какой-либо идеи, а порой и против тех или иных людей или идей.

Их насмешливая критика часто была беззлобной, кого-то они поддразнивали лишь в силу своего характера. Они потешались, например, над осевшими в городе бретонцами за то, что те коверкают французский язык, за их детскую и упорную веру в возвращение короля Артура, за их манию ссылаться на бесчисленную родню, за распространенное среди них непрезентабельное ремесло изготовителей метел[320]. Такие шутки не были ядовитыми и не влекли особых последствий (однако шуток обратной направленности не было: жонглер, который бы высмеял во Франции французов в пользу бретонцев, рисковал остаться без ушей, и жонглеры это прекрасно знали)[321].

Однако сатиры тех же жонглеров на англичан были уже совсем другими — злыми, всегда в ерническом тоне, но не без угрожающих ноток. В этом проявлялся тогда национальный дух и его непреклонность. Француз, который после XII в. не раз встречался с англичанином на поле битвы, боролся с ним не только оружием: он осыпал врага насмешками, издевался над шумными и тяжеловесными «попойками» англичан, передразнивал их речь, называл любую тарабарщину «французским языком Мальборо», при каждом удобном случае повторял старую остроту, что англичанин «хвостат», то есть имеет хвост, как у животных[322]. В 1259 г. французский король подписал с английским соглашение, положившее конец затянувшейся нормандской проблеме с выгодой для Франции; один жонглер, падкий до злобы дня, добил англичанина смехом и высмеял спесь, которая привела того к поражению. Ломаным языком, подражая этим «пустомелям», он описывает великий совет, где король Англии призывает к отвоеванию Нормандии; советники короля бахвалятся, составляя бурлескный план завоевания всей Франции, а их повелитель слепо доверяет им, как настоящий Пикрохол[323]. И французы над этим смеялись: ведь они собственными глазами два дня видели в Париже английский двор, сопровождавший своего короля. В 1264 г. король Англии, которому угрожали собственные подданные, обращается к французскому королю с просьбой помочь ему восстановить свою наполовину подорванную власть; другой жонглер использовал текст этого обращения, состряпав пародийную хартию, написанную на такой же тарабарщине, наполненную грубыми каламбурами, но на сей раз направленную и против самого короля Франции, чья политика по отношению к Генриху III, несколько бледная и вялая, была не очень популярна[324].

Таким образом, народ имел определенную позицию по отношению к иностранцам и свое мнение о том, как с ними следует себя вести. Вмешивался он, проявляя несколько более дерзкий интерес, и еще в кое-какие дела.

Между Парижским университетом и нищенствующими орденами разразилась большая ссора: парижские доктора боролись против поползновений доминиканцев и миноритов занять магистерские кафедры, имея при этом дело с сильным противником — ведь папа и французский король открыто поддерживали монахов. Магистры приводили доводы, проповедовали, вели тяжбы, писали памфлеты, составляли жалобы в суд, представляли прошения и собрали под своим знаменем белое духовенство, чьи интересы тоже оказались под угрозой из-за других притязаний нищенствующих монахов — добиться наравне со священниками права окормлять души и получать дары. Схватка была ожесточенной, она возбудила общество, и ее отголоски слышались даже на городских площадях. Жонглеры (они не были полностью бескорыстны — их нанимали, но некоторыми двигали и собственные убеждения) сочиняли поэмы, звучавшие на улицах. В 1259 г. папа Александр IV, приказав епископу Парижскому сжечь некое сочинение одного магистра университета, приговорил к той же судьбе сатиры и песни, направленные против доминиканцев и миноритов, которые декламировали и пели в столице[325]. Сам магистр был осужден по приговору папы и изгнан декретом короля; он уехал в ссылку, но еще несколько лет его судьба не переставала интересовать публику, и в обществе ходили рассказы, вызывавшие сочувствие к жертве[326].

Начались приготовления к новому крестовому походу на Восток. Его велел провести папа, распорядившийся с 1261 г. начать проповедь этого похода. Уже почти двухвековой опыт крестовых походов научил, как следует читать подобные проповеди, и доминиканец Гумберт Римский, советник короля, написал руководство по этому предмету; теперь уже не забывали, что наравне с вельможами и правителями надо убеждать и народ, и вот жонглер Рютбёф несколько лет использовал свой талант для сочинения различных поэм, рассчитанных на широкое распространение, убеждая христиан помнить о своем долге по отношению к Востоку, создавая культ героев, отправившихся в Сирию защищать церковь и погибших, вдохновляя в слушателях преданность святому делу и прививая им стремление к самопожертвованию; народ должен был осуждать и порицать эгоизм тех рыцарей, что заботились исключительно о личных удобствах и своем удовольствии, должен был поддерживать планы короля и церкви.

Потом речь зашла о походе Карла, графа Анжуйского и Прованского, брата короля: папа умолял его завоевать корону Сицилийского королевства, чтобы обеспечить охрану интересов церкви в Италии. Принцу были нужны субсидии и войска. Но король Франции колебался, не предоставляя всего необходимого. Папа нажал на своего легата в Париже, чтобы тот привлек общественное мнение на сторону этого проекта; в обществе вновь стали ходить поэмы, которые сочинялись и распространялись именно с целью пропаганды этого предприятия. Успех графа воодушевил толпу: парижская улица, на которой стоял его дворец, получила имя улицы Короля Сицилии, а сам дворец так и назвали — Королевским Домом. Но притеснения и жестокости, к которым нового короля побуждало пристрастие к роскоши и празднествам, навлекли на его голову проклятия подданных. Попав в опасное положение, он вновь стал нуждаться в помощи, равно как и в защите внутри самой Франции. И опять появились маленькие поэмы, Рютбёф снова призывал слушателей поддержать сицилийского короля, а Адам де ла Аль в «Повести о короле Сицилии» превозносил великодушие, доблесть, сеньориальные добродетели принца, попавшего в угрожающие обстоятельства. Если кому-то интересно, какой публике адресовались поэмы, это объясняет один фарс тех времен: слепой — герой фарса — отправляется по улицам, прося подаяния и распевая; и что же он поет? Как раз «Повесть о короле Сицилии».

Таким образом, народ интересовался и внутренними, и внешними делами, и на сам народ также обращали внимание. Отсюда — литература политическая, полемическая и, если можно так выразиться, публицистическая. Это не считая всего того, что имеет отношение к классовому соперничеству: ведь если парижский бюргер расчистил себе место в обществе, позволившее ему не тушеваться перед знатью, он это хорошо сознавал, и по произведениям, написанным в его честь, видно, что в повседневной жизни он вел себя с гордостью независимого человека.

Тот факт, что общественное мнение существовало с XIII в., принципиально важен; и один знаменитый критик, догадываясь — без тех доказательств, которыми мы располагаем теперь, — что оно было, уже давно написал[327]: «Так откуда же бралось сопротивление, которое столько раз в нашей истории, несмотря на отсутствие постоянных институтов, ставило власти пределы? Где король Франции встречал единственную силу, вынуждавшую его считаться с ней? в людях, выражавших общественное мнение. Можно было бы показать, как в течение почти всего Средневековья руку королевской власти направлял клирик или, если можно так сказать, публицист, даже когда она, казалось, изо всех сил противилась подобному внушению». В этих нескольких строках много истины; можно разве что уточнить, что не одну только королевскую власть сдерживало это общественное мнение и что, с другой стороны, той же власти довольно часто удавалось обернуть то же общественное мнение на пользу себе.

В Средние века религия и мораль были понятиями нерасторжимо связанными, соединенными теснее, чем когда бы то ни было. Религия затрагивала все жизненные проявления; она направляла их в соответствии со своим законом и диктовала людям все их обязанности, даже общественные. Это доминирование или желание обеспечить себе таковое особо чувствовалось во времена Людовика Святого, когда тому благоприятствовали и проповедь нищенствующих орденов, и позиция королевской власти.

Стало быть, религия проникла глубоко в сознание всех людей и приучила их следовать всем правилам, какие она предписывала? в этом можно усомниться. Ведь в тот самый момент, когда проявлялась удвоенная забота о спасении душ и когда одни самоотверженно трудились над обновлением веры, а другие ощущали в себе прекрасное призвание свыше, когда в определенных группах населения широко распространялось благочестие, — тогда же, как в мыслях, так и в действиях иных людей порой обнаруживались удивительно смелые сомнения, сопротивление, оппозиция.

Обе тенденции — покорность религиозному чувству и стремление преодолеть его — в повседневной жизни неоднократно находили возможности для проявления.

Можно сказать, что для любого верующего через всю его духовную жизнь красной нитью проходят определенные ритуалы, установленные церковью. Каждый новый день, как и минувший, обязательно включал в себя следующие проявления набожности — и в частных домах, и в культовых зданиях: молитву и присутствие на мессе. В регулярном и методичном исполнении благочестивых обрядов миряне соперничали с клириками и монахами; можно сказать, что благодаря часословам, впервые появившимся в XIV в., каждый день любого христианина отныне был ритмизован и разделен, как у священников, определенными молитвами и текстами для чтения[328]. Но, насколько можно судить по разрозненным свидетельствам, часослов был просто удобен, чтобы точнее, с большей надежностью и регулярностью определять и делать то, что фактически делалось уже давно в соответствии с устными инструкциями проповедников, исповедников и всех, кому полагалось печься о душах. Конечно, в XIII в. многие миряне, мужчины и женщины, принадлежащие к третьему сословию, рассчитывали, что их похоронят во францисканском облачении, и готовились к этому, ведя жизнь в строгости. Иные, особенно женщины, бывали даже на заутрене; однако благочестие требовало и многого другого, изо дня в день заполняя жизнь человека множеством обязанностей.

Пример того, насколько важным был религиозный фактор, можно найти в рассказах Жуанвиля о Людовике Святом. Король не довольствовался тем, что ежедневно слушал канонические часы с песнопением, реквием без песнопения, повседневную мессу либо мессу, посвященную святому, позже вместе с одним из своих каноников после обеда выслушивал благодарственную молитву, потом заупокойную службу, а далее вечерню и повечерие: все его действия в течение дня облекала религиозная мысль. Его любовь к народу, его любовь к справедливости были не более чем следствием и продолжением его любви к Богу. Свой «суд у дверей», позже названный «прошениями», он всегда творил по возвращении из своей капеллы, после мессы.

Верующие должны были не только присутствовать на обычных службах и читать ежедневные молитвы: они были также обязаны отмечать большие ежегодные праздники. Таких праздников было много, и они соотносились с событиями религиозной истории, которые следовало знать любому христианину.

Вечером накануне Рождества каждый укладывал в свой просторный камин специально подготовленное длинное и толстое полено, обугленные остатки которого сохраняли, чтобы зажигать летом в дни, когда можно было опасаться удара молнии. К этому празднику все отбеливали нательное, столовое и постельное белье, вынимали и приводили в порядок нарядные одежды, наводили чистоту в жилище сверху донизу. На службах, проводившихся с большой торжественностью, пело все духовенство и все верующие.

На Сретение, праздник покаяния, народ приходил в церковь с восковыми и сальными свечами, горевшими в честь Богоматери.

Во время великого поста церковь «убирала виеллу под скамью»: песнопений больше не было. Следовало поститься, подавать милостыню, постоянно слушать проповеди.

На цветоносную неделю, то есть в вербное воскресенье, церковь обходили крестным ходом, выстроившись длинной процессией. И в течение всей последующей недели верующие слушали в церкви объяснение проводившихся церемоний, внимали клирику, комментировавшему для них поочередно каждую из четырнадцати картин, изображающих этапы крестного пути, останавливались на паперти или на перекрестках, чтобы послушать прозаический или стихотворный рассказ о Страстях господних в исполнении жонглеров, причем некоторые из них разворачивали при этом большие живописные рулоны, по ходу повествования демонстрируя публике соответствующие сцены, изображенные в красках.

В пасхальное воскресенье, после исповеди, все верующие, стекавшиеся в церковь в количестве, какого не бывало более ни в какое время года, получали причастие.

Кроме того, были и другие праздники: Вознесение, Обретение честного креста, день Всех святых, наконец, «праздник Душ», когда, в дополнение к поминовению каждого усопшего в годовщину его смерти и к поминальной трапезе в тот же день, поминали сразу всех умерших[329].

Что касается корпоративных праздников, то заметно, что к тому времени установилась и поддерживалась традиция назначать их с учетом церковного календаря, а при праздновании брать за образец тексты церковной службы. Так, например, братство мясников, избирая старшину своего сословия, каждый год приурочивало передачу последним своих полномочий ко дню святого покровителя мясников; в самом конце вечерни, под величальное пение, уходящий старшина передавал свой жезл, знак своего достоинства, новому старшине — в тот самый момент, когда произносились слова «et exaltavit humiles»[330].

Деятельный характер веры проявлялся и еще более очевидно. Частные лица и коллективы не довольствовались тем, что содержали капеллы, учреждали больницы, обогащали церкви, принося им в дар витражи, раки, дверные занавеси и драгоценные ткани: у воодушевленной толпы хватало сил для строительства целых церквей и соборов, которыми гордился XIII век и которые принесли ему столько чести. Эти памятники, славные свидетельства мастерства и вкуса архитекторов и художников, построивших и украсивших их, по сути были созданы духовным рвением масс, оплативших их появление своим имуществом и днями своей жизни. Строительство Шартрского собора в XII в. сопровождалось сценами необыкновенной религиозной экзальтации, и такие же сцены повторились при возведении церкви Богоматери в Диве, в Нормандии. Один клирик того времени описал, как его восхитило это зрелище, которое он видел собственными глазами: мужчины и женщины высокого звания, которые подобно животным склоняют головы, впрягаясь в телеги, нагруженные провизией, вином, маслом и зерном, необходимыми для их пропитания, а равно в телеги, груженые строительными материалами, камнем, известью и деревом для стройки; во время этих нелегких перевозок царят абсолютное безмолвие, абсолютный порядок; на привалах — исповеди и молитвы; в надежде на чудесное исцеление сюда привозят немощных; рядом с каждой телегой идет священник, предписывающий верующим проявления благочестия, а те простираются на земле и целуют ее; дети подают примеры усердия взрослым; когда все добираются до того места, где идет строительство церкви, возникает новый прилив рвения, духовенство проводит службы, выносят реликвии, обнаженные по пояс тела ползут к алтарям, и слышен призыв толпы, требующей бичевания как милости и благословляющей каждый удар бича, обрушивающийся на их спины[331].

Церковь в Диве была посвящена Деве Марии. А ведь возрождение религиозности в XIII в., вспышка мистической веры, в которой видят одну из отличительных черт того времени (не то чтобы этот век был более религиозным, чем предыдущий, но в нем вера приобрела неведомые ранее облики), характеризовалось, помимо прочего, и широким распространением культа Богоматери. В то время как ученые мужи в университетах рассуждали и спорили о Непорочном Зачатии и мнения богословов по этому предмету разделились, народ давно разрешил эту проблему, уверовав в самое чудесное толкование. Сравнение с солнечным лучом, который проходит сквозь глыбу хрусталя, ничуть не замутив ее, для народа было достаточным объяснением. Уже и Рождество Богородицы, приходившееся на 8 сентября, праздновали при величайшем стечении верующих. Уже и девушки отмечали 25 марта праздник Благовещения, соблюдая по этому поводу пост. Обычай посвящать Богоматери седьмой будничный день, введенный в 1095 г. папой Урбаном II на Клермонском соборе, теперь соблюдали все. И день Сретения под названием «Chandeleur» вошел в число великих праздников[332].

Притом это был не чисто внешний культ: почитание Святой Девы проникло глубоко в души. В нем можно было утолить все стремление к чистоте, всю потребность в любви, всю жажду сострадания, жившие в самых простых и наивных душах. Об этом свидетельствуют не только бесчисленные святилища, посвященные Марии, бесчисленные паломничества, из которых самые трогательные, если не самые славные, направлялись в отдаленные уголки французской провинции; об этом говорит и множество тех сочинений на латыни или на народном языке, рассказов о чудесах, благочестивых песнопений, в которых на этой религиозной почве расцвело самое изысканное, самое возвышенное, самое богатое светлыми образами поэтическое чувство. Нельзя не растрогаться при виде того, как страстно столько мирских писателей, а также священнослужителей, знатных сеньоров и дам, равно как множество безвестных простых людей связывали с именем Богоматери все надежды на спасение, а также прощение и всю нежность милосердия. Уже обычным делом стало чтение не только «малой службы» Марии, но и пятидесяти «Аве Мария», составлявших «четки»[333].

Впрочем, духовенство старалось культивировать у верующих духовные добродетели. Помимо религиозного образования, которое давали в школах и в семьях, помимо воздействия на верующего со стороны священника или исповедника, пекущегося о его душе, главным средством влияния на массы у церкви была проповедь. Проповедь читали в церкви, где священник говорил либо с места перед prône, то есть решеткой, отделяющей хоры от нефа, либо с высоты амвона, то есть высоко поднятой трибуны на входе в хоры. Но проповеди читались и в капеллах монастырей, в коллежах и даже на городских площадях, на перекрестках, на улицах и адресовались посетителям ярмарок, праздным прохожим, безработным. Монахи, особенно якобинцы и кордельеры, проповедовали чаще, чем многие священники. Они выступали в церквах, когда их туда допускали; они проповедовали на открытом воздухе, зачастую добиваясь большего успеха, чем священники. Белое духовенство защищалось как могло, запрещая монахам выступать на паперти во время службы: ведь в таких случаях бывало, что верующие покидали церковь, чтобы послушать проповедника снаружи, и не приносили даров[334]. В некоторых торжественных случаях проповедь еще иногда читали с большой пышностью не в церкви, но под покровительством церковного духовенства. В вербное воскресенье 1265 г. из Парижского собора вышел крестный ход и после ряда остановок, во время которых читали и комментировали Евангелие, направился на оконечность острова Сите, в королевский сад, где был возведен помост с коврами и занавесями, с высоты которого говорил проповедник.

Благодаря всегдашнему мастерству ораторов, а также стихийному интересу многих верующих к предметам, о которых шла речь, на проповедь всегда приходила масса слушателей. Выступления некоторых проповедников вызывали восторженное восхищение, и они уходили в сопровождении свиты из людей, которым не надоедало их слушать. Но для того чтобы вызывать интерес, талант и репутация были для оратора не обязательными. Аудиторию могли живо интересовать самые суровые места в проповеди; когда выступающего перебивали, когда ему аплодировали или возражали, когда вступали с ним в короткие споры, — это значило, что его рассуждения слушают внимательно и стремятся докопаться до истины. Таким образом в выступление вносили свой вклад и слушатели; вот, среди прочих примеров, анекдот, рассказанный Робером де Сорбоном. Перед королем Франции выступал один очень ученый клирик. Он в своей речи дошел до рассказа, что к моменту Страстей все апостолы оставили Христа и вера в их сердцах угасла, что эту веру сохранила одна лишь Дева Мария и что в память такого постоянства на страстной неделе в церкви на заутренях гасят все свечи одну за другой, кроме одной, от которой их после зажигают в день Пасхи. Тут оратора перебил церковник более высокого ранга и потребовал не утверждать, что так было написано: ведь апостолы оставили Христа телом, но не сердцем. Но король — это был Людовик Святой — в свою очередь поднялся и сказал: «Высказывание было неложным: у святых отцов действительно сказано так. Пусть мне принесут книгу святого Августина». Книгу принесли, и король прочел в пассаже из комментариев к Евангелию от Иоанна: «Fugerunt, relicto ео corde et corpore»[335].

Ради укрепления веры светская власть действовала заодно с церковью. Людовик Святой не довольствовался тем, что лично подавал пример благочестия и добродетели, постоянно говорил об учении Христа, а по отношению к людям из своего дома, если они грешили против божьих велений, нередко принимал строгие меры. Он вмешивался в повседневную жизнь своих подданных, издавая законы, направленные на сохранение здоровой веры и добрых нравов.

В 1261 г. с Востока пришли дурные новости. Христианский мир ощутил серьезную угрозу, и вопрос, как ему защищаться, приобрел тревожную значимость. Бремя могущества татар давало о себе знать совсем близко от Святой земли. Они осмеливались требовать от Запада, чтобы тот подчинился их власти, — во всяком случае, судя по тому, что об этом говорили. Они отправили к Людовику Святому посольство из двадцати четырех человек, чья миссия нам точно не известна; но очень скоро после этого папа предупредил короля, что с этой стороны ему грозит большая опасность, и 10 апреля 1261 г., в Страстную Пятницу, король собрал ассамблею из епископов, князей и рыцарей королевства, чтобы рассмотреть ситуацию и решить, какие меры принять для отражения угрозы. После того как кардинал-легат прочел папское послание, его несколько дней обсуждали. Решения были приняты такие. Во всех церквах королевства следует начать читать специальные молитвы, проводить крестные ходы и соблюдать посты; с величайшей строгостью должно карать богохульников и тех, кто грешит публично, по привычке и бесстыдно; надо отказаться от застольных излишеств, излишеств в одежде и от всего, что оскорбляет Бога; на два года запрещались турниры, а также все виды игр, за исключением упражнений с луком и арбалетом[336]. Таким образом, в ответ на материальную опасность, угрозу вторжения народов-завоевателей ассамблея под председательством короля не предложила никаких мер по военной подготовке, а лишь старалась умиротворить божий гнев, проявившийся в натиске неверных, напомнив французскому народу о долге смирения, чистоты и покаяния.

Надо было видеть, с какой упорной решимостью и даже ожесточением король, действуя в том же духе, старательно преследовал богохульников.

Ощущение присутствия Бога во всех человеческих действиях проникло в умы столь глубоко, что отразилось в повседневных оборотах речи, в самых расхожих выражениях как инстинктивное воплощение символа веры. Те, кто фиксировал в своих трудах подвиги современников, охотно показывают нам, как те озабочены вопросом, что именно повелевает или осуждает небо. Гвиберт Ножанский, церковник, изображает историю первого крестового похода как последовательность героических деяний, совершенных по велению Бога и более того — самим Богом, использующим оружие французской нации в качестве своих орудий, а называется книга «Деяния Господа через франков». Мирянин Жоффруа де Виллардуэн и другие военачальники, бывшие его соратниками в четвертом крестовом походе, говоря об успехах и неудачах, постоянно ссылаются на божественную волю: «Бог пожелал, дабы…», «Богу было не угодно, чтобы…» Простые люди тоже постоянно помнили о вездесущности Господа.

Но постоянное смешение сакрального с реалиями будничной жизни, даже если это делали с благими намерениями, неизбежно было чревато профанацией. Так, установилось обыкновение поминать Бога и его святых по любому поводу. Люди позволяли себе все больше, все чаще божились, а от этого было недалеко и до богохульства. Конечно, некоторые оправдывали это у себя как простые обмолвки, без участия воли и разума. Но Людовик Святой, никогда не страдавший этим пороком, не мог прощать его другим. Жуанвиль рассказывает, что в 1251 или в 1252 г. в Цезарее, в Палестине, король за это приказал поставить к позорному столбу одного золотых дел мастера, оставив тому лишь штаны и рубаху. В «великом ордонансе» 1254 г. он запретил божиться всем подданным и особенно своим чиновникам. Ассамблея от 10 апреля 1261 г. решила, как мы видели, что богохульников будут наказывать; а вследствие новой ассамблеи, состоявшейся 25 августа того же года в Париже, на которой выступали король и папский легат, был принят новый ордонанс, торжественно обнародованный по всему королевству: за богохульство и божбу он наказывал денежными штрафами, различными в зависимости от тяжести проступка, тех же, у кого нет средств для выплаты штрафа, — позорным столбом, тюрьмой, постом на хлебе и воде; что касается детей в возрасте от десяти лет, то в соответствии с этим ордонансом полиция должна была их публично сечь на городской площади. Король, со своей стороны, считал, что в некоторых случаях такие наказания будут слишком мягкими, и, направляя ордонанс своим бальи для обнародования и исполнения, добавлял: если тем покажется, что какой-то богохульник заслуживает более сурового наказания, то виновного, после взимания штрафа в сорок ливров — максимального согласно ордонансу, следует заключить в тюрьму и запросить короля о приговоре. Так, через некоторое время он приговорил одного парижского бюргера не к штрафу, а к клеймению нижней губы и носа раскаленным железом. Кроме того, те, кто доносил на богохульников, получали четверть суммы штрафа[337].

Однако все эти разительные проявления религиозности, все рвение, с которым старались хранить и укреплять веру, не могли изменить того факта, что реальность несколько отличалась от того, как ее иногда изображали, и от того, какой ее, вероятно, желали бы видеть.

Если против богохульников принимались столь многочисленные и суровые меры, значит, богохульники, закоренелые и многочисленные, существовали. Достаточно было зайти в городскую лавку или пересечь ярмарочную площадь, чтобы услышать, как купец раз десять-двенадцать подряд поклянется именем Бога и всех его святых, что его товар лучший в мире[338]. Вот начинают торговаться, и торговец восклицает: «Во имя Бога, ни ради Его конечностей, ни ради Его жизни ничего не отдам дешевле!» А покупатель в ответ: «Ни ради Его мозга, ни ради Его уст не дам за это больше!»[339] Это лишь безобидные присловья в числе многих других, яркие примеры которых литература может предоставить в изобилии и цитировать которые излишне. Чаще всего клялись частями тела Христа, его кровью или внутренностями; этим объясняется, почему Людовик Святой, выставив богохульника на помост в самом людном месте города, иногда приказывал вешать ему на шею, в качестве унизительного укора, кишки животных. Но всех усилий короля было недостаточно, чтобы искоренить зло, и можно сказать, что рука правосудия, неустанно трудившаяся с 1261 г., в конечном счете устала — в 1268 г. папа, полностью одобряя рвение французского короля и призывая его неуклонно продолжать в том же духе, тем не менее предостерег его от суровости, достойной Навуходоносора и Юстиниана, а в 1269 г. штрафы за богохульство были отменены[340].

Хоть церковные праздники отмечали с усердием и большой набожностью, но часто они становились еще и поводом для разгула. В праздничные дни многие пользовались обязанностью, которую предписывала церковь, не задумываясь о религиозной цели, ради которой предоставляется досуг. Лучше бы некоторые мужчины и женщины, — замечает один проповедник, — работали, продолжая свое «трудовое дело», чем находили столь дурное употребление для отдыха. Ибо они собираются на площадях и на улицах, злословят о соседях, живых и мертвых, идут в таверны и напиваются там сверх меры либо ходят друг к другу и делают там «такие вещи, кои нельзя назвать красивыми и неудобно упоминать». Но даже не считая этих крайностей, а также шалопаев, которые в это время часами играют в кости, у многих людей, которые не относятся к большим грешникам, представление о праздниках прочно связывается с мирскими заботами. Обрезание Господне дает повод для достаточно вольных развлечений; на Богоявление можно хорошо поесть; масленица — день выпивок и пирушек; если во время великого поста со столов исчезает мясо, то у богачей там можно увидеть всю изысканную рыбу, какую способны давать реки и море; на Пасху же — когда «проповедь коротка, обед долог», как говорит Робер де Сорбон, — пасхальный баран покидает кухню в сопровождении множества съестных припасов. Что касается Рождества, то кредиторы никогда не забывают — это день, когда от должников требуют исполнения обещаний, а легкомысленные люди вовсю предаются сумасбродству. «В этот день многие веселятся во Господе, но многие также веселятся и в миру. Сколь безобразные сцены порой можно видеть в ночь под Рождество! Клирики играют в кости, обжираются и пьянствуют, и в один вечер они совершают больше грехов, чем за целый год»[341].

Если многие люди ходят на проповедь, стараясь извлечь из нее пользу, если она трогает многие души, то хватает и таких, кто быстро от нее утомляется и сбегает. Сколько людей, из числа самых послушных, рассеянно слушает краем уха и восхищается, ничего не понимая! Вот проповедник и говорит своей аудитории: «Знаете, не раз, выходя с проповеди, где безупречный мудрец предавал свой дух и тело на муки, дабы указать путь к истине, иные мужчины и женщины ничего не выносили с нее: то, что говорилось им, вошло в одно ухо и вышло в другое. Один говорит: "Боже! Пресвятая Мария! Как прекрасно проповедовал сей безупречный мудрец!" "А что он сказал?" — спрашивает другой. "Ах, — отвечает первый, — клянусь Богом, я ничего не понял!" Вам вполне ясно, что у этого человека есть сердце, чтобы воспринимать, глаза, чтобы смотреть, и уши, чтобы слушать». Поэтому проповеднику приходилось проявлять выдумку, чтобы его слушали внимательно[342]. Проповеди наполняли «примерами», то есть анекдотами, иллюстрировавшими речь и делавшими ее более привлекательной; но и этого не всегда было достаточно. Надо было еще знать приемы на случай, когда веки слушателей, несмотря ни на что, смежал сон. В таких случаях один проповедник, сделав паузу, начинал такую речь: «Жил-был король, звали его Артур…», и прославленное имя заставляло головы подняться; другой в подобных обстоятельствах восклицал: «Тот, кто спит в этом углу, не узнает моего секрета», и каждый, считая, что обратились к нему, старался показать своей позой, что весь внимание. Это еще добросовестные верующие; но были и другие, которых проповедь вообще не интересовала и которые покидали свое место, едва она начиналась. Один канцлер собора Богоматери, упрекавший парижских бюргеров за побеги такого рода, писал в 1273 г., имея в виду одно деревенское суеверие: «Так поступают жабы, когда цветет виноград: запах его цветов обращает их в бегство или убивает». Жак де Витри рассказывает, что видел одного рыцаря, никогда не присутствовавшего на проповеди; потому тот даже не сомневался, что проповедь — это месса, и полагал, что ее служат, чтобы принять дары[343]. Филипп Новарский, мирянин и рыцарь, тоже осуждает тех, кто сбегает из церкви, едва закончат читать Евангелие: ведь он знает, что на возношении даров и на причастии надо присутствовать, если хочешь принять участие в таинстве, а уходить лишь после слов «Ite missa est»[344].

Не все внимали таким словам: кто из лени, кто из равнодушия, а кроме того, имелись и вольнодумцы. С XII в. уже слышались их отдельные голоса, и адепты «древней философии», поклонники языческой мудрости, начинали говорить: «Что значит смерть? Примем то благо, что приходит к нам каждый день. А потом будь что будет! Смерть положит конец бою, и когда она придет, больше не останется ничего, ни тела, ни души»[345]. В том же веке епископ Иоанн Солсберийский назвал лекарей особенно подозрительными в причастности к этой материалистической ереси: он, мол, слышал, как они рассуждают о душе и ее свойствах, о теле и его воскрешении, о сотворении и развитии мира совсем в ином духе, чем велит религия[346]. Позже, в 1266 г., автор «Зерцала жизни и смерти»[347] отмечал, что многие считают душу простым дуновением ветра. И Филипп Новарский в это же время порицал тех, кого он называет «отчаявшимися», этих резонеров, которые «несут чушь» и насмехаются над религиозными вещами; которые критикуют дела Провидения; которые считают себя вправе рассуждать, что, дескать, то или это сделано худо и его следовало сделать иначе; которые спрашивают, почему Бог послал человека в мир жить с первого до последнего дня в страдании, труде и скорбях; которые отказываются принимать угрозу ада, которого Бог, по их словам, никогда бы создал; которые, наконец, отрицают воскрешение и существование в иной жизни, утверждая, что никогда не было и никогда не будет ничего, кроме существующего на этой земле.

Бессмысленно пытаться изучить этот дух противления религии, который несомненно имел определенное влияние на сферу морали, потому что невозможно определить, насколько он был распространен и сколько людей его усвоили. Лучше какое-то время послушать своеобразного персонажа, ведущего вольные речи, довольно удивительные для времени, которое считают эпохой почтительного и смиренного подчинения установленным принципам.

Один жонглер[348] якобы как-то встретил короля Англии, но ничуть не оробел. Король стал задавать ему вопросы; тот отвечал в шутливом тоне, посмеиваясь. Он описывает королю свое понимание жизни и осмеливается даже давать советы собеседнику. Он формулирует свое кредо и излагает философию, полностью идущую вразрез с тем, что общепринято. Конечно, было бы ошибкой воспринимать эту декларацию слишком всерьез. Цинизм, с которым жонглер реагирует на все установившиеся мнения, противореча им, — напускной. Он ерничает. Он хочет позабавить собеседника. Но способность шутить над чем угодно изобличает по меньшей мере дерзкий скептицизм, порой недалекий от богохульства. Послушаем этого весельчака.

«Я устроен так, — говорит он, — равно как и многие мои товарищи, что предпочитаю пить после еды, чем до нее.

И я не люблю есть у себя дома: это дорого и скудно. Я лучше угощусь в жилище достойного человека за три смешных слова, которые сказал ему, чем у себя за три су. Я никогда не покупаю дурной еды, когда мне рады даром предложить хорошую.

Мне не по душе судиться с бедняком: ведь если его и приговорят к штрафу, ему будет нечем его оплатить. Не по душе мне судиться и с богачом: ведь это может дорого обойтись мне. Точно так же я никогда не дерусь с тем, кто сильнее меня — это было бы безумием, ни с тем, кто слабее — это было бы низостью, ни с равным мне — ведь убью я или буду убитым, что мне с того толку. Ну дам я ему добрый пинок, а он мне в ответ четырнадцать.

Не люблю детей — ни больших, ни маленьких, ни средних. Маленький грязен, и его надо растить; большой желает воевать с отцом и матерью; средний слишком часто дома.

Я не покупаю птиц, чтобы сажать их в клетку и слушать летом их пение: я с удовольствием слушаю пение соседских и делаю это бесплатно.

Я больше не покупаю борзых, чтобы травить зайцев. Зайца вместе со шкуркой я могу купить за восемнадцать денье; если посчитать, во что мне обойдется борзая, самый завалящий заяц станет мне в двадцать су, к тому же меня возненавидят все владельцы кроличьих садков и все, на чьих землях я буду охотиться.

Меня часто спрашивают, почему я не экономлю. А зачем мне экономить? Пока я здоров, у меня будет достаточно денег; если я заболею, меня станет кормить моя болезнь. Сколько у вас есть, во столько вас и ценят; сколько вы сделаете добра, столько сделают и вам; но сколько вы сбережете, столько потеряете — ведь если дети у вас хорошие, им всегда будет довольно, а если дурные, то все, что вы им оставите, пойдет прахом.

Есть тринадцать видов низости, двадцать четыре вида хороших манер, четырнадцать способов судиться, тридцать пять способов болеть, семнадцать способов безумствовать, пятнадцать способов пьянствовать, тринадцать способов бриться, одиннадцать способов носить шелковую одежду, девять способов надевать перчатку. Я мог бы описать вам их все. Но есть двенадцать способов поститься, которые я хотел бы вам описать, и я вижу из них лишь два, которыми Бог будет доволен. Вам хорошо известно: если христианин постится, потому что болен, Бог не будет ему за это признателен. Когда он постится из скупости — это второй способ. Когда он постится, боясь растолстеть, — это третий. Когда он постится, чтобы в другой раз поесть лучше, — это четвертый. Когда он постится из тщеславия и напоказ — это пятый. Когда он постится из-за безденежья — это шестой. Когда он поставил свой обед вариться и, увидев, что к нему идут люди, которые ему не нравятся, прячет его, пока они не уйдут, — это седьмой. Когда он постится, ожидая прихода гостя, — это восьмой. Когда он постится, соблюдая диету, — это девятый. Когда он постится, потому что его принуждают, — это десятый. Эти десять видов поста никакой радости Богу не доставят. Но есть два, которые ему нравятся. Вот некто приготовил свой обед и спрашивает жену: "А кто сегодня с нами обедает?" — "Не знаю", — отвечает жена. "Так я пойду поищу гостей", — говорит муж. И прежде чем сесть за еду, он собирает приятную компанию. Вот прекрасный и хороший способ поститься. Другой же станет поститься, чтобы угодить Богу, боясь греха обжорства и пьянства. Он также весьма хорош.

Я не видел, чтобы богатые женщины обращались к религии кроме как по глупости или из скупости. Бедные к ней приходят в надежде, что им помогут богатые; клирики — чтобы добиться епископства или архиепископства; якобинцы и кордельеры — из тонкой хитрости: приняв обет бедности, они становятся богаче, чем прежде.

Тот, кто богат и отказывается от своего богатства, — дурак. Лучше бы он делал добро на свои деньги, чем отдавать их другому, который найдет им дурное применение.

Я не знаю, как вести себя в этом мире. Вот на углу улицы, в воскресенье после обеда, сидят человек тридцать вилланов. Кто бы ни прошел мимо, будь то самый благовоспитанный и безупречный человек в мире, ему все равно перемоют косточки, и он услышит насмешки. Я смотрю на них и здороваюсь: "Храни вас Бог, сеньоры", — говорю я им. Они отвечают мне: "Благослови вас Бог!" Но добавляют: "Он словно жениться на нас намерен, так он на нас смотрит". "Конечно, — говорит другой, — будь у него на пути колодец, он бы упал в него, если так смотрит по сторонам". В другой раз я прохожу мимо них, не смотря на них и не здороваясь. "Будь я проклят, — говорят они, — если вот этого прохожего сочту сыном достойного человека: это, наверно, вор".

Если я разговариваю много, скажут: "Это враль", если не разговариваю — "Это немой". Если я охотно смеюсь, скажут: "Век не видал подобного дурня: ему лишь бы смеяться", если почти не смеюсь — "Век не видал столь хмурого типа: он никогда не смеется". Если я ем с аппетитом — "Это обжора", если ем мало — "Он, бедолага, заморит себя голодом". Если часто хожу в церковь — "Это святоша", если почти не бываю там — "Он верит в Бога не больше, чем собака". Если с достоинством иду своей дорогой — «Ах, будь у меня столько денег, во сколько ценит себя вон этот вот!" Если я на ходу прихрамываю — «Он крепко заснет сегодня вечером: гляньте, как его качает". Если я ношу узкие башмаки — "У него обувь не такая узкая, как у меня", если широкие — "Иди в лес, где ловят обезьян: ты удачно поохотишься". Если я беру заклад, когда у меня одалживают, — "Это дурной человек, он плохо кончит"; если по добродушию позволяю нанести себе ущерб — "Это бедный малый, у него никогда не будет клочка земли". Если я тучен — «Он громко плюхнется в море", если худ — "У него нет хлеба, вот и голодает". Если я высок — "Это великан", если мал ростом — "Это карлик". Если нос у меня длинный — "Он носатый", если короткий — "Он курносый". Если у меня есть имущество и я извлекаю из него доход — "Это ростовщик", если не пускаю денег в оборот — "Это мот".

Если я богат и мудр, все захотят воспользоваться моей мудростью и моими деньгами; если беден и глуп — меня прогонят и не захотят мне ничего давать…

Если я стар и женат на старухе, скажут: "Вот две домовины рядом", или: "Детьми у них будут белые ослики", или же: "Беда, если они упадут в грязь: кто их поднимет?" Если я молод и возьму молодую женщину, скажут: "Вот пара молокососов".

Если я вежливо разговариваю с великими мира сего — "Это льстец", если говорю с ними грубо — "Это хам". Если у меня есть знания — "Это вид колдовства", если я невежествен — "Бедняга, он ничему не научился…"

Вы, сеньор король, да еще белые монахи — величайшие развратители мира сего: ваши щедроты плодят нищих. Не говорю, что милостыня не бывает порой уместной; но иногда она более уместна, а иногда менее. Впрочем, было бы еще хуже, если бы вы оставляли хорошие куски у себя в подвале: тогда бы нищий, лакомый до хороших кусков, стал вором и украл то, что ему не дают. И вы знаете, что тогда его ждет. Ворам отрубают ногу. Но вор неисправим. Он польет свою культю рыбьей кровью, чтобы она выглядела кровоточащей, и пойдет от церкви к церкви, выставляя ее напоказ: "Ах, сеньоры, подайте что-нибудь, хоть денье, хоть полушку". Но не всегда с успехом — порой ему отвечают: "Приятель, у меня нет чекана, чтобы чеканить монету; а будь он у меня, правосудие короля меня бы арестовало".

Когда я иду в церковь, я прошу Бога оградить меня от шести ремесел и семи опасностей. Шесть ремесел — это быть или рыцарем короля Людовика, или матросом на море, или кровельщиком по колокольням, или бурильщиком колодцев, или загрузчиком хлебных печей летом, или рыбаком зимой. Семь опасностей — это встречная телега, удар палки сумасшедшего, детский гвалт, драки кур, грязь на мостовой, забота лекарей и деспотическое настроение кормилиц…

Будь я богат, у меня было бы всего шесть слуг: один, очень зябкий, — чтобы поддерживать огонь в моем очаге; другой, очень любящий поесть, — чтобы готовить мне еду; третий, очень любящий поспать, — чтобы готовить ложа; четвертый — очень ленивый, который заделал бы все окна дома, чтобы не вставать по утрам; пятый — расточительный, который бы расточал; шестой — казначей, который бы платил.

Государь, один совет. Я скажу вам, что отвечать всем нищим и нищенкам, которые будут вас одолевать. Пусть вам скажут: "Помогите этому слабому человеку". Отвечайте: "Лишь бы вы не дрались с тем, кто сильнее".

Другой: "Ах, сеньор, подайте этому бедному больному!" Отвечайте: "Положите две подушки под ноги и две под голову: вам будет очень хорошо". — "У меня их нет". — "Купите". — "У меня нет денег". — "Поменяйте ваше золото". — "У меня его нет". — "Станьте адвокатом!"

Еще один вам кричит: "Для бедной больницы Мезон-Дье[349]!" Отвечайте: "Обращайтесь к Богоматери, пусть она этим занимается: ребенка на иждивении у нее больше нет".

"Для бедных монахов, которые служат Богу, проводя службы!" — "Если это ремесло их не кормит, пусть займутся другим".

"Для клириков святого Николая!" — "Если бы святой Николай мог сказать свое слово, клириков бы у него не было".

"Для этого бедняги, который утратил зрение в крестовом походе против альбигойцев!" — "А кто понудил вас брать крест?" — "Кардинал". — "Так и пеняйте на него. Думаете, я здесь затем, чтобы оплачивать глупости, которые вас заставил делать он?"

"На Ронсевальскую больницу!" — "Я ничего не даю на больницы этой страны — неужели я буду давать на иностранные?"

"Для этой бедной женщины, которая не может выпутаться из судебной тяжбы и которая будет молиться за вас!" —"Если вы не можете выпутаться из тяжбы, значит, ваши молитвы не очень-то действуют; так поберегите их для себя".

"Для этого бедняка, которому не на что обогреть своих детей!" — "Они получили суровое воспитание? Прекрасно! Зачем же их изнеживать?"

"Для этого стыдливого бедняка!" — "Спрячьтесь, и вас не будет видно!"

"На масло для церкви Сен-Ландри!" — "Вы хотите жарить пескарей? Варите их в воде: масло — пища тяжелая для желудка".

"На бедных прокаженных с Цветущего Поля!" — "Положите их на солнце: они будут гнить не так быстро".

"Для этого бедного слепого!" — "Вам повезло: вам не нужна свечка, чтобы ложиться спать".

"На освещение для Богоматери!" — "Велите кормить ее днем: ей не понадобится свеча"».

Встречи с людьми вроде жонглера-шутника, которого мы только что слушали, заставляют задуматься. Была ли подобная свобода мыслить и высказываться, пусть из чистого ехидства, обо всех серьезных вещах на свете свойственна лишь отдельным зубоскалам из плебеев, имевшим живой ум, но очень глубоко погруженным в материальное, и поведение их объяснялось лишь природной грубостью? Или же эти независимые умы получили уроки скептицизма и сознательного позитивизма в более высокой школе, которые и пересказывали на свой лад? Можно предположить, что скорее верен второй вариант, если учесть, сколько раз в литературе самого высокого уровня в то время проявлялась интеллектуальная смелость, в качестве блистательного примера которой можно упомянуть творчество знаменитого Жана де Мёна.

Один изысканный поэт начала XIII в., которого звали Гильом де Лоррис, написал «Роман о Розе». Поэт был проникнут куртуазным духом и принимал все его условности. Избрав аллегорическую манеру, он изобразил, как некий блестящий юный кавалер, вступив во сне в сад бога Любви, посмотрел в волшебный фонтан и заметил там образ Розы, в который тотчас влюбился и с тех пор делал все, чтобы ее сорвать. Достичь победы оказалось нелегко. Влюбленному помогали Радушный Прием, Вольнодушие, Жалость; но Розу охраняло Опасение, которое поддерживали Злоязычие, Стыдливость и Страх. После ряда перипетий злополучная попытка приблизиться к Розе заканчивается неудачей: Роза заключена в башню, где ее будут охранять грозные стражи. Влюбленному остается лишь излить долгую жалобу.

На этом Гильом де Лоррис прекращает свой рассказ. Считал ли автор его законченным? Конечно, трудно себе представить обычный роман, который бы обрывался так резко, и пособие по искусству любви — а в некоторых отношениях это произведение претендует на принадлежность к данному жанру — должно было бы привести вздыхателя к успеху. Но у Гильома де Лорриса имелся особый мотив: свое «искусство любви» он не предназначал для просвещения невежд. Он писал, чтобы понравиться своей даме, в надежде заслужить ее благосклонность, и не имел иного намерения, кроме как описать в признании, прикрытом аллегориями, те испытания, на которые его, как всякого влюбленного, обрекла любовь. Какая задача может быть деликатнее? Но возможна ли нескромность более шокирующая, нежели рассказ о победе? Даже если успех был достигнут, оповещать о нем было бы не очень прилично; а трубить победу, пока она не стала верной, было бы самое меньшее тактической ошибкой. Условности всякого рода, литературные и моральные, предписывали автору ограничиться выражением чувств героя, открывающего сердце и выражающего свое отчаяние; и многие находили, что Гильом де Лоррис после жалоб Влюбленного поставил финальную точку.

Так не полагал Жан де Мён, который лет через сорок после смерти Гильома вознамерился, считая роман этого поэта незавершенным, написать его окончание. Одного этого замысла уже достаточно, чтобы судить о его авторе. Совершил ли Жан де Мён промах по наивности, не поняв сдержанности своего предшественника, или сознательно сделал вид, что считает незаконченным заведомо завершенное произведение, только он сразу же показал себя человеком совсем иного рода, чем Гильом: то ли менее утонченным, то ли более циничным.

Какой бы ни была его начальная установка, факт тот, что свой замысел он осуществил и к поэме Гильома, насчитывающей около четырех тысяч стихотворных строк, к этой изящно-соразмерной основной части под предлогом ее завершения добавил чудовищный «довесок» в восемнадцать тысяч строк. Может быть, новый рассказчик в совершенстве владел повествовательным даром, и его обаяние романиста заставляет забыть непропорциональность его композиции? Отнюдь. Интрига романа его не интересовала. Она была ему настолько неинтересна, что он, так сказать, не приложил никаких усилий, чтобы выдумать что-то новое, и, не смущаясь повторами, материал для большинства эпизодов попросту позаимствовал у предшественника.

Возможно, этот странный продолжатель, столь мало одаренный даром слова, сумел хотя бы точно уловить дух первого романиста и как верный толкователь прояснить его мысли? Куда там. И здесь как раз надо отметить примечательный факт: трудно вообразить более резкий контраст двух образов мышления, особенно в том, что касается представления о любви.

Гильом де Лоррис был самым благочестивым служителем рыцарского культа, посвященного женщине, самым рьяным адептом куртуазного учения, его сердце было целиком предано той вычурной этике, которая сначала возникла в аристократических кругах Франции и Шампани, а потом расцвела в творчестве великих лирических поэтов. Что, по его словам, предписывает Амур в своих десяти повелениях? Искать во всем изысканности и избегать всего, что могут счесть низостью; быть элегантным, носить хорошо скроенные одежды и венки из роз; быть приятным благодаря своим дарованиям, красиво садиться в седло, уметь обращаться с оружием, петь, играть на виелле, на флейте, танцевать; выказывать щедрость и великодушие; доводить учтивость до совершенства; почитать дам, беря за образец прекрасного рыцаря Говена; думать лишь о любви и предаваться ей всем сердцем. А какими особами бог Любви предпочитает окружать себя? Это Праздность, которая постоянно любуется собой в зеркале; это Утеха, которая живет ради наслаждения; это Богатство, это Щедрость, это Вольнодушие. Среди его врагов есть один, что отвратительнее всех: Злоязычие, сплетница, которая, стоя в карауле на зубцах башни, где заточена Роза, развлекается тем, что несет вздор, направленный против женщин, и трубит в свою трубу часового обо всех злодействах, которые им приписывает. Гильому де Лоррису наследует Жан де Мён — и вскоре он от своего имени начнет вторить кощунственным речам Злоязычия.

В романе Гильома де Лорриса Разум, желая отвратить Влюбленного от служения Любви, старается внушить ему, как мало в любви радостей при стольких страданиях. Но что это, как не выражение той незначащей переменчивости, так свойственной влюбленным, когда в часы терзаний они, без большой убежденности, упрекают себя в слабоволии? Напрасный выпад, атака курам на смех. В романе Жана де Мёна Разум вновь является и вновь произносит речь; но как меняется тон! «Любите, — говорит теперь дама Разум, — но бегите той безрассудной любви, где блуждают впотьмах пустые мечтания, бегите из той придуманной страны, которую вы населили химерами, где женщина — идол, где сладострастие рассыпает свои пагубные изыски. Любите; но любите, как должно любить, — будьте проще, уступайте инстинкту, задача которого — обеспечивать сохранение людского рода». Это уже не жалкая советчица. Разум, которому дано говорить, — не беспредметное мудрствование: эта дама — ярая последовательница вполне определенной философии, она исповедует систематичный реализм. Кроме того, к своим словам о любви она добавляет прочие соображения, столь верные сами по себе, что становится вполне очевидным: автор желал ей дать положительную роль, а кредо, которое она излагает, соответствует глубинным убеждениям Жана де Мёна. Во время первой речи Разума Влюбленный затыкает уши — тем лучше, он прав, тайно считал Гильом де Лоррис; во время второй речи Влюбленный делает то же самое — тем хуже, ясно дает понять Жан де Мён, не скрывая, что это безумие.

Как это далеко от куртуазного мистицизма, и насколько мы еще удалимся от него, когда вслед за Разумом слово будет дано Другу, еще одному советчику Влюбленного. После той встречи с Влюбленным, о которой рассказал Гильом де Лоррис, этот персонаж — Друг — чрезвычайно изменился. У безутешного поэта он мягко советует смириться, чтобы успокоить Опасение и попытаться приблизиться к Розе. Теперь, у Жана де Мёна, его рекомендации — совсем другого сорта. Вы хотите, — говорит он, — вновь получить Розу? Идите обычной дорогой завоевателей: направьте стопы к Избыточному Дарению, что возвела Безумная Щедрость, — путь верный, имеющий лишь один недостаток: не тот, что женщинам приписываются слишком низкие чувства (такая мысль ни на миг не приходит в голову циничному советчику), а тот, что на нем влюбленные подпадают под власть Бедности, если только к ним не благосклонно Богатство. И Друг, первоначально задуманный как персонаж, помогающий Влюбленному добраться до Розы, так прочно и так быстро забывает свое предназначение, что вскорости неожиданно произносит целую речь, в духе жестко-иронического реализма, о супружеской жизни, о сценах ревности, о скуке, которая одолевает мужей, когда остынет пыл первых клятв, и прежде всего о кокетстве жен, об их неисчерпаемом коварстве и об их изменах, всегда заканчивающихся тем, что их мужья вступают в «братство святого Эрнуля».

Эта картина выписана с удовольствием, не имеющим никакого отношения к интриге, и тем самым ясно выявляет чувства автора. Возможно, ее появление оправдывается тем, что вслед за средствами борьбы с женским коварством здесь даются прозаические советы, как лучше хитрить самому? Однако надо признать, что подобные советы слишком рано давать влюбленному, который еще даже не надеется на взаимность; надо также признать, что появление их непонятно — если только все они действительно направлены на то, чтобы научить, как обманывать женщин и при этом не поддаваться на обман.

Дальнейшее развитие событий выстроено так, чтобы показать справедливость наглой философии Друга. Богатство не встает на сторону Влюбленного, но он получает поддержку со стороны Обмана, сына Лжи и Измышления; именно Обман первым входит в башню, где держат Розу. Какой вызов куртуазной морали уже в самом этом распределении ролей! Какое дерзкое восхваление тех коварных льстецов, тех «изменников» и «обольстителей», которых с энтузиазмом стыдили в песнях и романах сотни поэтов!

Так выявляется женоненавистничество Жана де Мёна; и удобную возможность его продемонстрировать ему дает наличие такого персонажа, как Старуха, которой Гильом де Лоррис вверил надзор за Радушным Приемом в башне Розы. Жан де Мён никоим образом не собирался упускать такого шанса: он дал Старухе большую роль и написал ей монолог в три тысячи строк. Можно не спрашивать, привлекательно ли выглядят в ее тираде женщины: для этой сводницы, которая исходит из своего дьявольского опыта и не знает иной радости, кроме как сеять вокруг разврат, нет никого лучше нее самой. Именно благодаря этой совратительнице Влюбленному удается вновь встретиться с Радушным Приемом.

Однако для полного успеха потребуется еще одно усилие. В конце своего романа Гильом де Лоррис ввел тайное появление Венеры, которая дала Влюбленному возможность поцеловать Розу. Венера возникает и в романе Жана де Мёна как союзница Влюбленного, но здесь она гораздо решительнее и речистей: «Удави меня смерть, — заявляет она, — если я когда-нибудь позволю Целомудрию пристроиться близ женщины, которая жива!» и Гений, которого к ней спешно посылает Природа, делает все необходимое, чтобы эта клятва не осталась пустой: Роза сорвана.

Смысл повествования ясен, и мысль Жана де Мёна читается недвусмысленно. Этот моралист нового типа — разрушитель; он штурмует замок сентиментальности, первый камень которого на французской почве был заложен Алиенорой Аквитанской. Его духу чужды такие понятия, как изящество, светскость, учтивость, которыми гордился Гильом де Лоррис; его плоское и позитивистское понимание любви, демонстративно доведенное до крайности, враждебно куртуазной идее. Если он и взялся за произведение Гильома де Лорриса, то не как простодушный продолжатель: он написал палинодию, он написал «анти-Гильома». Он проник в поэму своего предшественника со злобным намерением разрушить его философию, заменив на свою; способ, каким он вторгся в чужой роман, чтобы распространить через него свою систему взглядов, смахивает на экспроприацию; и если осмелиться на такое сравнение, которое не покоробило бы его, то своим беззастенчивым поведением он напоминает рака-отшельника, забравшегося в раковину букцинума.

Жан де Мён исказил замысел Гильома де Лорриса не только своими взглядами на любовь: он разрушил рамки романа, введя в него всевозможные мысли о самых разных предметах, он придал поэме вид энциклопедии и, чтобы показать странную сторону затеи предшественника, сделал из нее чудовище.

Следить за всеми причудливыми движениями этого ума, который не желает стеснять себя и при каждом движении рвет тунику, в которую смеха ради вырядился, — игра занимательная и полная неожиданностей. Куда он идет? Чего хочет? Он хочет противопоставить «искусству любви» Гильома де Лорриса «искусство любви» иного рода, но это лишь одна из его забот в ряду многих других. Он взял интригу Гильома, чтобы обработать ее на свой лад; он взял его персонажей, чтобы переделать их характеры по своему вкусу, но на этой задаче, слишком простой для его неугомонной мысли, не остановился. Реалии этого романа, даже после перекройки в угодном ему духе, продолжали стеснять его; его строптивое вдохновение, невосприимчивое к советам искусства, не ведающее заботы о пропорциях, безразличное даже к логике развития сюжета, движется прихотливыми скачками, сбивается с пути, возвращается, снова уходит и наконец порождает запутанное, перегруженное произведение.

Разум хочет утешить Влюбленного. В любви, — объясняет дама Разум, — надо быть проще, и пусть себе жеманники ищут тонкостей: любить — значит просто удовлетворять естественную потребность. Но в ее речах есть и много другого: тема любви подводит ее к разговору о дружбе, после дружбы она заговаривает о богатых, которых их богатство лишает искренних чувств, и после ряда последовательных переходов от темы к теме она добирается до рассуждений о милосердии и справедливости, потом о богине Фортуне, потом об излишней стыдливости, из-за которой люди боятся называть вещи своими именами. Вслед за Разумом слово берет Друг; он не только поучает Влюбленного, что если хочешь, чтобы врага повесили или утопили, при случае надо прибегать к нежным словам и ласкам; что если хочешь добиться любви, полезно проливать слезы; что женщины создания странные и надо уметь их дурачить, не позволяя им дурачить себя, — он также находит возможность вставить рассуждения о золотом веке, о блаженстве жизни в первобытные времена, о происхождении собственности и власти. В рядах войск Любви находится и Обман. Но что он собой представляет? Это не просто символ любовных уловок и плутней, придумывать которые влюбленных подталкивает желание; в этом образе можно узнать и лживого святошу, а его откровения на протяжении более чем тысячи строк представляют собой резкую сатиру на нищенствующие ордены. Влюбленному готова помочь и Природа, причем одна из задач автора в этом сюжете — объяснить, кто она такая и что ее основная функция — без отдыха бороться, заделывая бреши, которые в стаде живых пробивает смерть. Но вот еще рассуждение, где сравнивается могущество природы и могущество искусства; еще одно — об алхимии и превращениях тел; еще одно, где в общих чертах набрасывается план всеобщего переустройства мира.

Так блуждает и петляет мысль автора, неспособная принудить себя твердо придерживаться своего пути, затрагивающая всё и притом изначально проникнутая непочтением ко всему, что установлено и принято.

Однако уродливо-бесформенное произведение Жана де Мёна, которое непонятно, как и называть: романом или энциклопедией, трактатом или памфлетом — читают с величайшим удовольствием. Почему? Дело в том, что, пусть с точки зрения искусства это не более чем бессвязный набор фраз и «литературная смесь», тем не менее это порождение живого и острого ума, удивляющего не только выразительностью речи — энергичной до резкости, неудержимо грохочущей по каменистому грунту формулировок, твердых как каменные глыбы, — но и, если учесть эпоху, неожиданной смелостью мыслей. Прежде всего, несмотря на бессвязность сюжета, на весь неорганичный облик романа, в этом хаосе виден бесспорно цельный подход. Ничто так мало не напоминает некой системы и вместе с тем ничто так крепко не увязано. Этот человек, говорящий о чем угодно в связи с чем угодно, опьяненный эрудицией или охваченный сатирическим жаром, как будто и сам не очень-то знает, куда клонит; но, отходя от плана, следовать которому, казалось бы, требует его сюжет, он никогда не отклоняется от общего замысла; все его мысли, в каком бы беспорядке они ни излагались, имеют одну направленность — все они несут печать одного и того же учения. Как бы ни группировались отдельные элементы романа, это учение воссоздается вновь и вновь как безупречно связная цельность, соединяющая в один узел принципы некоего интегрального натурализма.

Разумеется, философия Жана де Мёна не исключает существования духовной силы высшего порядка, представленной в виде разума и в виде воли; он верит в Бога — создателя мира, Бога, в разуме которого извечно пребывают основные идеи вещей, творца материи, преобразователя первобытного хаоса, который он упорядочил при помощи чисел и фигур.

Но пусть об этом трансцендентном существе толкуют светочи веры: изучать его — дело теологов. Людям открыта реальность, расположенная на более низком уровне, чем божество, и постижимая только через посредство чувств и инстинкта: это сотворенный мир, функционированием которого руководит не лично Бог, а Природа — викарий Бога. Именно это зрелище больше, чем богословие, привлекает Жана де Мёна. Ему нравится разбираться в вопросах оптики, астрологии, метеорологии, алхимии; для рассуждений об этом он обладает умом, свободным от любых предрассудков и стремящимся к выявлению только естественных причин.

Другой объект его любопытства — человек, общественная жизнь. Для изучения этого предмета он применяет тот же рационалистический метод, что и для исследования феноменов вселенной; и в свете закона природы его выводы демонстрируют тщету человеческих иллюзий и искусственных построений, созданных обществом. Тщету знания: ибо что такое искусство людей по сравнению с природой, как не обезьянья подделка, высшая цель которой — создание жалкого подобия? Тщету излишеств, нагромождаемых куртуазной любовью: ибо для чего природа создала любовь, кроме как — и не более чем — чтобы обеспечить сохранение людского рода? Тщету богатства: ибо в чем — как устроено природой — состоит истинное благо человека, как не в простой невинности золотого века, времен, когда царили скромность и согласие? Тщету славы мира: ибо кто был первым королем, если не какой-нибудь богатый крестьянин, более «ширококостный» и «крепкий», чем другие, избранный, чтобы поддерживать мир между алчными соперниками? А кем были первые бароны, если не людьми, которых этот виллан взял себе в помощники, чтобы делать свое дело и обороняться от воров, которых развелось слишком много? А что такое нынешние короли и князья, если не слабые люди, окружающие себя почетным караулом лишь потому, что всего боятся, физическая сила которых не идет ни в какое сравнение с силой какого-нибудь бродяги и которые в день, когда подданные откажутся им служить, станут совершенно беспомощны?

Вопрос в том, следует ли считать Жана де Мёна оригинальным в разработке этого смелого учения. На первый взгляд — вряд ли: не обязательно быть очень начитанным, чтобы заметить, что отдельные элементы его критичной и агрессивной системы взглядов придуманы не им и существовали еще задолго до него.

Теория возникновения властей, которую он излагает, нелестна для последних. Он напрямик заявляет, что власть и добродетель несовместимы. Он не боится предрекать вельможам, королям и прелатам, что однажды их призовут на высший суд и приговорят к примерному наказанию. Но эти дерзкие взгляды он высказал не первым: так же возникновение царств объяснял Лукреций, а Лукан писал:

К тому же полагать, что упреки Жана де Мёна сильным мира сего надо объяснять его обращением к вольнодумству древних, которое было тогда в новинку, — значит забывать о тех средневековых политических трактатах, «библиях», «образах мира», где содержалась очень острая критика: так, еще во времена Григория VII монах Манегольд писал, что король избран народом, чтобы сдерживать злых и охранять добрых, когда же он не выполняет этого долга, разрывая договор, возведший его на трон, его следует сместить — точно так же, как прогоняют плохого свинопаса.

Жан де Мён очень сурово относится к тем сеньорам, которые торгуют своими взглядами и нарушают обычаи, нещадно дерут с бедноты налоги и заслуживают виселицы более, чем воры, которых они на нее посылают. Но и многие другие до него негодовали на рыцарей, изменяющих своей миссии, на неверных, низких и скупых баронов, которым неведома жалость и которых снедает вожделение.

Богатство, — заявляет Жан де Мён, — дело пустое, и оборванец, носящий мешки с углем на Гревской площади, может ощущать в сердце столько же радости, как самый могущественный монарх. Но разве Этьен де Фужер в XII в. менее энергично ставил вопрос: к чему вся бурная деятельность честолюбивого государя, его ненасытное стремление завоевать тысячи арпанов[351] земли, если однажды ему, как и любому бедняку, хватит одного туаза[352] грунта, чтобы упокоить свои кости?

Что толку от знатности, задает вопрос Жан де Мён и отвечает, задолго до дона Луиса[353], что нет иной знатности, кроме заслуг, и что «знатное происхождение без добродетели — ничто». Но еще Марий, согласно Саллюстию, провозглашал это перед лицом римского народа; это же писал Ювенал, и средневековые моралисты наперебой цитировали его, развивая тему этого двустишия:

Жан де Мён с пылом нападает на монашеские ордены. Но заходит ли он в этом дальше других критиков? и кто скажет, что в смелости он превзошел монаха Гио, или доктора Гильома де Сент-Амура, или жонглера Рютбёфа, или злого автора «Коронования Лиса»?

Жан де Мён презирает женщин. Но текстов XII и XIII вв., где обвиняются женщины, можно собрать целые тома, и их авторов вдохновляли самые разные чувства: тут можно найти сатиру общего характера и личные нападки, тяжеловесные порицания и насмешливые шутки, едкость и веселость, остроумие и дурной вкус.

Так, перелистывая роман Жана де Мёна страницу за страницей, обнаруживаешь влияние того или иного источника; даже центральная и доминирующая идея его поэмы, а именно та убежденность натуралиста и рационалиста, которую все дружно признают душой и главной силой его произведения, не является его детищем. Ведь к тому времени, когда писал Жан де Мён, натурализм, апостолом которого он сделался, во Франции был давно известен.

Первые его зародыши можно найти в философии Иоанна Скота, который жил во времена Карла Лысого и, находясь под влиянием сочинений псевдо-Дионисия Ареопагита, воспринял от этого греческого писателя дух неоплатонизма и передал его нашему Средневековью. Его книга «О разделении природы» была в Западной Европе первым опытом создания философии вещей, независимой от христианской теологии; и, несмотря на то, что его подозревали в ереси, несмотря на его латентный пантеизм, несмотря на его несколько вольное толкование Писания, все средневековые мыслители признали его гением. Его теория основных идей, прообразов всех сотворенных сущностей, стала ядром философской системы, которую с начала XII в. усвоила вся Шартрская школа: Бернард — в качестве учителя, Гильом Коншский, Жильбер Порретанский, Тьерри, Иоанн Солсберийский как более или менее верные его ученики; и, соединяя поэзию с толкованием догматов, Бернард Сильвестр из Тура из этого учения черпал материал для создания своего трактата «О совокупности мира», где его изысканное воображение при помощи блистательных образов описывает великое творение Природы, которая трудится под верховным руководством Бога.

До определенного времени эта идея со всеми ее сомнительными и шаткими моментами интересовала только космологов и метафизиков. Но два труда, появившиеся почти одновременно, около 1184 г., вскоре дадут ей деятельную силу, переведя из сферы умозрительной теории в сферу этики.

Первый из них — произведение Алана Лилльского, озаглавленное «Плач Природы», — это рассказ об одном видении. Перед взором автора, погруженного в долгие размышления о заблуждении содомитов, появляется величественная женщина, на диадеме которой воспроизведены чудеса небесного свода, круг эклиптики и знаки зодиака, созвездия и планеты, а ее ослепительное платье расшито изображениями всех тварей, обитающих в воздухе, в волне и на земле, помещенными среди обилия цветов; с ее приближением по всему миру пробегает дрожь радости и ликования. Это Природа. «Я, — говорит она Алану, — твой создатель» и удостаивает поведать ему, сколь гармонично устроила человеческое существо. Алан, ослепленный ее блеском, но упорно старающийся получше рассмотреть ее, обнаруживает на ее лике выражение скорби. Он спрашивает ее об этом, и она ему объясняет причины своей печали: виной тому человек, ее шедевр, который, однако, единственный из всех тварей нарушает ее законы и погрязает в разврате. Как может она терпеть, не впадая в черную меланхолию, безумства всех этих Лед, Пасифай, Медей, Нарциссов, Орфеев, небрежение Венеры, которой она поручила обеспечивать сохранность рода людского, терпеть пьянство, в котором пытаются искать наслаждение, все реже получая его от смеси роз и иссопа, терпеть обжорство, в коем погрязли даже прелаты, скупость, перед которой бледнеет любая доблесть, любая добродетель, — а высокомерие, а зависть, а угодничество? Тем временем Добродетели, путем которых люди должны были бы следовать, — Гименей, Целомудрие, Умеренность, Щедрость, Кротость, — впадают в отчаяние от стольких наносимых им обид. Природа не в силах более сносить их жалоб: она призывает Гения, своего капеллана, чтобы наложить беспощадную анафему на всех, кто пренебрегает ее законом.

Так заканчивается видение, задуманное как подражание «Утешению» Боэция. Но между тем и другим трудами можно увидеть существенную разницу, если заметить, что воодушевление римского патриция устремлялось к мудрости, источаемой непосредственно Богом, а у Алана Лилльского предметом обожания и первоначалом добра становится Природа, словно бы на смену божественному закону пришел естественный.

Второе произведение — «Архитрений» Иоанна Анвильского. Оно описывает злоключения некоего ревностного молодого человека, который, утомившись зрелищем всеобщей испорченности, отправляется по миру искать мудрости и, повидав разные земли, где царят разные пороки, — землю Венеры, землю честолюбия, землю обжорства, — наконец достигает Туле, обиталища мудрых, а потом двора Природы, высшей наставницы, которая дает ему в супруги Умеренность. Есть основания полагать, что эта поэма была сочинена отчасти под влиянием «Плача Природы» Алана Лилльского, поэтому на идеях, которые она содержит, отдельно останавливаться не будем. Но ее отличает по крайней мере одна новая черта: преддверие основной истины автор поместил в земле Туле, где звучит хор знаменитых философов и где Архитрений выслушивает лекцию о их жизни и их изречения; таким образом три книги поэмы из девяти представляют собой настоящий этический трактат о богатстве и о презрении к миру, о роскоши и о докучливости высокого положения, о милосердии и о поисках славы, обо всех мотивах человеческого поведения, пусть даже у этого поучения нет иной основы, кроме авторитета Сократов и Платонов, Демокритов и Пифагоров, Цицеронов и Сенек, всех, кто в какой-то мере олицетворяет разум и античную мудрость.

И «Плач Природы», и «Архитрений» были знакомы Жану де Мёну. Первому он обязан своей теорией природы, второму — своей привычкой то и дело обращаться к речам или примеру древних. Таким образом, обратимся ли мы к деталям или к целому, все равно ситуация выглядит так, что в причудливом механизме, собранном им, сам он не изготовил ни одной пружины; даже натурализм, составляющий его внутреннюю силу, — не его изобретение.

Все это, конечно, так. И однако, если кто-то пишет, что Жан де Мён был «могучим предвестником эрудитов — язычников и натуралистов XVIII века» и что в нем «содержится зародыш Рабле и даже, в некоторых отношениях, Гольбаха и Ламетри», не станем возражать, потому что, призвав к себе на службу идеи из разных мест, Жан де Мён действительно создал самую грозную из боевых армий.

Новатором он не был, и чем он обязан предшественникам, забывать не следует. Однако единственное, что объединяет его интеллектуальные предпочтения, столь отчетливые и столь твердые, — это поиск оригинальности. Он сгребает мысли со всех сторон, не церемонясь, внешне бессистемно, но на самом деле очень ясно сознавая родство идей. Среди стольких книг, из которых он мог черпать, он пользуется набором, который сам по себе примечателен. Он прямо обращается к Овидию, к Боэцию, к Абеляру, к Иоанну Солсберийскому, к Алану Лилльскому, к Вальтеру Many, то есть к авторам, которые так или иначе прославились смелостью, и у каждого из них выбирает именно самые хлесткие пассажи. Если бы он только собрал чужие идеи, и то бы значительно усилил их действенность: из разрозненных огоньков он разжег пылающий очаг.

Но, кроме того, каждое из его заимствований подано так, что оно звучит более дерзко, чем в первоисточнике. Овидий в своей бесцеремонности в отношении женщин не выходил за пределы простой распущенности — Жан де Мён возводит женоненавистничество в ранг доктрины. Алан Лилльский защищает права Природы от отдельных извращенцев — Жан де Мён именем природы ополчается на целое сообщество, на всю куртуазную культуру. Гильом де Сент-Амур нападает на нищенствующие ордены, потому что они все шире проникают в лоно Парижского университета, — Жан де Мён, отталкиваясь от того же, направляет свои стрелы в сам институт монашеских орденов и прежде всего в целибат монахов. Таким образом, его критика метит всегда дальше, чем у его предшественников, она более агрессивна, более остра, более болезненна. Что это: несдержанность слишком рьяного сторонника неких идей, которых бы в его изложении не узнали сами их авторы? Нет, это преднамеренный умысел: он пользовался мыслями великих авторов, при надобности заостряя их, для того чтобы выразить определенную мораль, делая это с таким же хитроумием, с каким вывернул роман Гильома де Лорриса. Все-таки признаем, что Жан де Мён был не просто вульгаризатором: его вульгаризация отличалась почти революционной дерзостью.

К его силе полемиста, впрочем, добавляется и мощь литератора, в чем также проявляется его пыл. Пусть фразе Жана де Мёна недостает точности рисунка, зато его выражения часто поражают рельефностью и яркостью красок. Его слог, местами тяжеловесный, негладкий и шероховатый, неровен; но, когда речь заходит о дорогих для автора идеях и особенно когда затрагивается принцип всемогущей и благодетельной Природы, его стиль поднимается до высот красноречия. У этого иконоборца, сокрушителя куртуазных идолов, есть свои боги. Манерность и светские удовольствия вызывают у него саркастическую иронию; его позитивизм и приверженность к грубой реальности побуждают его с вызывающим видом доходить до умышленной непристойности, которая оказывает свое действие.

Вот почему его книга имеет значение, и вот почему ее так активно читали. В XV в. она стала предметом знаменитой распри, в которой столкнулись, с одной стороны, Жерсон и Кристина Пизанская, с другой — Жан де Монтрей, братья Коль и ряд просвещенных любителей литературы. Кристина Пизанская негодовала, обнаруживая у Жана де Мёна очень резкое предубеждение против женщин, представляющее собой такой же произвол, как и куртуазный культ дамы, с которым он собирался бороться; Жерсон обвинял его за то, что он возмутительно соединяет сакральное с профанным, смешивает и «сливает» «низкие вещи» с «божественными словами», словно бросая «драгоценное тело Господа нашего под ноги свиньям». Сторонникам поэта прямо опровергнуть это было довольно трудно. Но Жан Коль довольно неожиданно заявил, что Жан де Мён — «по-настоящему близкий для него учитель, истинный католик, официальный наставник и доктор богословия, весьма глубокий, превосходный философ, знающий все, что поддается человеческому разумению, слава и доброе имя которого живут и будут жить в веках». Позже, в XVI в., «Роман о Розе» восхитит Клемана Маро как книга, «полная добрых эпизодов», а также «добрыми сентенциями, речами и изречениями о природе и нравственности, помещенными в оной книге и вдохновенными». Все эти дифирамбы не сделали Жана де Мёна менее подозрительным в глазах приверженцев догмы.

В XIII в. многие современники поэта с удовольствием обнаруживали в его книге свой образ мыслей. Эта книга вошла в историю как наиболее живое воплощение духа того парижского бюргерства, которое после краха великих рыцарских идеалов, куртуазности и религиозного аскетизма, на которых зиждилась культура XII века, пыталось для восполнения этой потери создать себе новые принципы веры и поведения. Материалистическая политика Филиппа Красивого, через недолгое время сменившая идеализм Людовика Святого, предложит этим бюргерам мораль, как раз соответствующую морали их учителя.

Жан де Мён был знаком с Филиппом Красивым: он посвятил этому королю свой перевод Боэция. Согласно одной легенде, которую, впрочем, проверить очень трудно, около 1300 г. он, умирая, завещал якобинцам, о которых столько злословил, тяжелый ларец, поручая им похоронить свое тело в их церкви; полагали, что ларец набит монетами, а нашли только листы черепицы. Этот вольтеровский жест, если он действительно имел место, не должен был вызвать неудовольствие короля.

Тот факт, что сервы, настоящие рабы, долгое время принадлежали хозяевам, от которых полностью зависели и которые по собственному усмотрению располагали ими самими и их имуществом, породил широко распространенное среди наших современников представление, что Средние века для всех, кто не относился к знати или к духовенству, были эпохой сурового физического, интеллектуального и нравственного порабощения. Считается, что сеньор и священник полностью держали народ в своей власти и навязывали ему любую свою волю, а тот даже не был способен сопротивляться. Брутальный характер политической и судебной власти, нередкий произвол в их решениях, суровость кар и наказаний, постоянный материальный гнет с целью смирять умы, очевидное и резкое неравенство положения — все эти обстоятельства создают впечатление жестоко устроенного общества, общества организованного угнетения, держащегося за счет авторитарной иерархии, и в таких условиях индивид, принуждаемый неуклонно выполнять свои обязанности, должен был навсегда отказаться от мысли выйти за пределы касты, в которой родился.

Однако это иллюзия, и реальность тут сильно отличалась от видимости. Социальные рамки были далеко не столь негибкими и жесткими, какими казались. Внутри организма, выглядевшего еще крепким, уже существовало много зародышей распада, который начнется лишь намного позже.

В городе границы между разными категориями людей постоянно становились все менее строгими или по крайней мере размывались.

Бюргеры, как уже говорилось, благодаря своему богатству приобретали гарантии и защиту, надлежащим образом зафиксированные; но, кроме того, оказывая при случае магнатам бесплатные услуги, они добивались к себе уважения и знаков внимания, значительно повышавших их личное положение, — некоторые из них имели должности при дворе или в королевской администрации, порой они претендовали на дворянский титул, требовали права владеть фьефами, и, во всяком случае, уже само по себе богатство в немалой мере обеспечивало им независимость. Постепенно они образовали некое подобие новой аристократии, посягающей на старинные права аристократии родовой; оставаясь же в своем кругу, в пределах класса, в котором сформировались, они чувствовали в себе желание и силы утвердиться, а также гордость собой и себе подобными перед лицом класса рыцарей.

Современники, чуткие к этим переменам, со времен Людовика Святого не обходили их молчанием — прежде всего с тем чтобы посетовать на них. Они указывали и на другие, довольно любопытные изменения. Действительно, в XIII в.[354] распространилось представление, отмеченное еще в XII в.[355], об определенном упадке общества, выражающемся в порче нравов, которая приводит к смешению классов. Один поэт на эту тему написал «сказ», озаглавив его: «Откуда берутся изменники и дурные люди»[356]. Он исходит из того, представляя это как бесспорный факт, что развратность мужей и жен испортила семьи: распутство мужчины, предосудительное и само по себе, повлекло за собой, как объясняет он, неверность женщины, которая стала отдаваться первому встречному «pautonnier»; в результате на свет появились сыновья матерей-прелюбодеек, несмотря на свой официальный статус шалопаи столь же гнусные, как и отцы, породившие их. Эти якобы дети высокопоставленных мужей или рыцарей имеют не больше прав претендовать на подлинную знатность, чем мулы. Можно усомниться, что подобное зло было столь тяжким и имело столь всеобъемлющий характер, как представлялось труверу; но вполне вероятно, что развитие городов, вследствие которого контактов между людьми разного происхождения становилось все больше, приводило в том числе и к перемешиванию классов, и к распущенности, вредной для здоровья общества.

Социальная иерархия в деревне включала достаточно много степеней — от сеньора к рыцарю, от рыцаря к вавассору, от вавассора к сельскому богачу, — чтобы классовые различия не всегда ощущались как резкие. Тексты иногда упоминают знатных девушек, которых выдавали за зажиточных крестьян. Но во время, когда происходили все эти сдвиги, здесь, как и в городе, низшие классы, оставаясь строго в вассальном положении, начинали оказывать глухое сопротивление социальным силам, господствующим над ними.

Это никоим образом не выливалось в насильственные движения, и видеть здесь следует лишь предвестие зарождающихся конфликтов, раздоров, которые вспыхнут лишь позже. Но ряд других обстоятельств в то время привел к разногласиям, проявившимся сразу и более острым.

Нищета никогда не оказывает умиротворяющего воздействия наумы. Магнаты, сеньоры и обеспеченные бюргеры жили на широкую ногу, а бедняки страдали, и их было много. Ряд признаков показывает, что общество в то время еще не обрело равновесия, которое бы удовлетворяло всех. Жизнь при хозяине — это рабство, но в определенной мере и защищенность: от дома богача можно кормиться. Напротив, вольноотпущенник, который отныне может рассчитывать лишь на самого себя и собственные умения, чтобы обеспечить свое существование, вынужден искать оплачиваемую работу; так вот, найти применение своим силам он мог не всегда, а если и находил, то не обязательно по душе.

Благотворительных и содействующих организаций было недостаточно, чтобы помочь всем несчастным, страдающим от болезней и лишений.

В Париже было полдюжины больниц или богаделен, где паломники, старики, бедные и больные получали прибежище или заботу: больница Сент-Авуа, основанная в 1288 г. недалеко от ворот Тампль, для проживания сорока бедных вдов; больница Сен-Жерве, основанная в 1171 г., для размещения проезжих; больница Сен-Жак, основанная в 1183 г. И предназначенная для паломников; больница Ла-Трините, на углу улиц Сен-Дени и Гренета, которая, открывшись как больница для бедных, в XIII в. уже принимала только паломников; больница Трехсот, основанная Людовиком Святым около 1260 г. для размещения трехсот слепых; наконец, Отель-Дье[357].

Но, похоже, эти заведения не удовлетворяли всех нужд, притом средства на их содержание поступали нерегулярно. Слепые из больницы Трехсот ходили по улицам, во все горло прося подаяния. Даже Отель-Дье, где о больных заботились и который был самым значительным из благотворительных учреждений, существовал за счет даров или пожертвований, твердо рассчитывать на которые было трудно. К нему проявляли интерес короли: рассказывают, что когда старший сын Людовика Толстого погиб, упав с лошади, которая споткнулась о бродячую свинью, было приказано, чтобы каждую свинью, обнаруженную на улицах, сержанты Шатле убивали, а мясо отдавали в Отель-Дье; в ту же больницу передавали использованную солому из королевских апартаментов; Людовик Святой освободил от дорожной пошлины съестные припасы для больных, которые здесь лечились, а Филипп Красивый ежегодно жаловал этой больнице триста тележек дров, нарубленных в его лесах. Деятельность этого заведения поддерживали и цехи: прибыль от торговли в единственной лавке золотых дел мастеров, открытой каждое воскресенье, шла на то, чтобы на Пасху давать обед для больных Отель-Дье; суконщики, когда их братство собиралось на пир, посылали тем же больным хлеба, вина и мяса; иногда эти больные получали и продукты, отнятые в соответствии с уставными требованиями у некоторых купцов. Но сама природа этих даров или передач свидетельствует, что обойтись без них было трудно.

Если говорить только о бедняках, то король Людовик Святой ежедневно сажал к себе за стол, в большом зале, сотни две бедных, которых считал нужным накормить и которым раздавал деньги. Он принимал участие и во многих других бедняках, не попадавших во дворец. Церковь, со своей стороны, собирала милостыню и распределяла ее. Тем не менее улицы кишели нищими и нищенками. В сердца тех, кто ради спасения своей души, а порой из чистого бахвальства или ради соблюдения обычаев отдавал нуждающимся толику своих средств, дух милосердия не всегда проникал глубоко. Бедняку, даже менее всего виновному в своей участи, добиться благосклонности или жалости было непросто. Он вызывал подозрения: «Гляньте, — могли сказать, — на этого попрошайку! Такой крепкий малый, а просит милостыни! Небось обжираться и хлестать вино он здоров! А он не работает; да он заслуживает палки или тюрьмы»[358].

По некоторым праздничным дням устраивали раздачу милостыни, «aumônes». Эти мероприятия бывали масштабными, но развития не получили. Свой вклад в их организацию вносили аббатства, церкви, сеньоры и различные дарители. На них издалека толпами стекались бедные. Зрелище было тягостным. Собиралась толпа обездоленных, порядок и молчание которой поддерживали сержанты, вооруженные розгами и дубинками. Если кто-то был несколько активней, чем положено, или поднимался с места, он получал сильный удар по спине или по голове, чтобы соблюдал дисциплину[359].

Нельзя было ожидать, чтобы эта масса отверженных и нищих смирилась со своей участью: при случае она принимала участие в волнениях. Но еще опаснее в городах была другая категория населения — сброд, темные личности, подонки общества, все эти «ротозеи», «мечтатели», «врали», оставившие память о себе в полицейских ордонансах и в плутовских историях, от шулеров, приживалов, мелких жуликов до карманников, профессиональных воров, «котов», живших за счет женщин, и грабителей с большой дороги[360].

Для борьбы с проходимцами, бродившими по улицам, прохлаждавшимися и укрывавшимися в тавернах, притонах и сомнительных домах, откуда они выходили по ночам на лихие дела, королевская полиция в Париже была вынуждена организовать дозорную службу; и это дело выглядело посерьезней, чем охрана на башнях и на дозорных путях замков, где «стражи» на ночных дежурствах, возможно, не слишком полезных, развлекали себя песнями и звуками своих горнов. В городе ремесленникам поначалу приходилось самим выделять стражу, чтобы охранять себя и свое добро от воров. Потом уставы придали этому институту официальный характер. С тех пор такая служба вменялась в обязанность всем цехам, кроме некоторых, производящих предметы роскоши и поэтому пользующихся привилегиями как поставщики товаров для сеньоров и церковников. Караульные обязанности возлагались на самого мастера, хозяина мастерской, и лишь позже в качестве льготы стали допускать, чтобы он посылал вместо себя подмастерье. Эта служба была обязательной для лиц до шестидесяти лет, и основания для освобождения от нее четко оговаривались: если мастеру сделали кровопускание, или у него рожает жена, или он болен. Караульная служба начиналась, когда темнело. С наступление ночи мужчины направлялись в Шатле, где их вносили в списки и делили на несколько дозоров. На посту они оставались до восхода солнца, когда караульный сержант «трубил конец дозора» и объявлял, что все могут расходиться по домам. Каждый цех дежурил приблизительно раз в три недели и выделял человек по шестьдесят. Эта обязанность была не синекурой. Цехи часто обращались в высшие инстанции, чтобы добиться освобождения от этой службы. Власть противилась — у нее были свои резоны, она сознавала полезность этой службы, и это становится понятным из самого содержания прошений. Не всех: цементщики и каменотесы, утверждавшие, что получили освобождение, «о коем передавалось от отца к сыну», лично от Карла Мартелла, вопреки всякой исторической очевидности оправдывали свое прошение грубоватой игрой слов с именем «Мартелл». Более убедительной выглядит жалоба старьевщиков, согласно которой в Шатле более не соглашаются на то, чтобы о причинах неявки мастера сообщал сосед или подмастерье: это должна делать лишь его жена. «А ведь, — пишут они, — нехорошо и постыдно, чтобы женщина находилась в Шатле после наступления темноты, пока дозоры не разойдутся, и отправлялась домой длинными улицами по такому городу, как Париж, всего лишь в сопровождении ребенка, а то и совсем одна: следствием сего бывают несчастья, преступления и бесчестье»[361].

Вне Парижа покорность бюргерских классов королевским повелениям была бесспорным фактом, а если какая-либо коммуна иногда подавала жалобу, то с таким достоинством и сдержанностью, что никак не могла вызвать беспокойства. Вот в каких выражениях высказались 7 апреля 1260 г. бюргеры Нуайона:

«Когда король отправлялся за море (в 1250 г.), мы дали ему 1500 ливров; и когда он был за морем, после того как королева дала нам знать, что король нуждается в деньгах, мы дали ему 500 ливров. Когда король вернулся из-за моря, мы ссудили ему 600 ливров, но взяли расписку только на 100, а остальное оставили. Когда король подписал мир с королем Англии, мы дали ему 1200 ливров. И каждый год мы обязаны выплачивать королю по 200 турских ливров за коммуну, которую держим от него; подарки же приходящим и уходящим обходятся нам в год в среднем в добрую сотню ливров и более. И когда граф Анжуйский, брат короля, был в Эно, нам дали знать, что он нуждается в вине; и мы послали ему десять бочонков, которые вместе с перевозкой обошлись нам в 100 ливров. После этого он дал нам знать, что ему нужны сержанты для охраны его фьефа, и мы отправили ему пять сотен, которые обошлись нам не менее чем в 500 ливров. Когда означенный граф был в Сен-Кантене, он вызвал к себе коммуну Нуайона, и она поехала туда для охраны его особы, что стоило нам около 600 ливров; и город Нуайон сделал все это для графа ради чести короля. После, по уходе армии, нам дали знать, что графу нужны деньги и не помочь ему было бы низостью; и мы ссудили ему 1200 ливров, из которых подарили 200, получив на остальные 1000 расписку с печатью»[362].

Авторов этого текста никак не назовешь пылкими бунтарями. Но в городах, а особенно в деревнях жили люди, стоящие ниже бюргерства, — плебс, массовые движения которого уже часто принимали насильственный характер. С такой опасностью, как разбой на дорогах, приходилось считаться любому путнику: и купцу, везущему товары, и беззащитному паломнику в равной мере грозили лихие люди, беззастенчиво грабящие проезжих; а дом крестьянина обычно был окружен частоколом из крепких кольев и в дополнение — колючей изгородью, служащей защитой как от людей, так и от диких зверей. Но бывало и хуже: порой случались такие беспорядки, против которых обычных полицейских мер было мало и которые размахом и серьезностью сильно смахивали на восстание.

В 1183 г. тысяч семь «коттеро» устроили террор в Берри. Эти грабители опустошали провинцию, таскали пленников с собой, насиловали женщин, оскорбляли и мучили священников, систематически пачкали и оскверняли все предметы культа. В конце концов, после вмешательства королевской армии, их перебили жители[363].

Однако вскоре после 1250 г. произошли новые волнения, серьезность которым придавала не только заключенная в них опасность, но и вызвавшие их причины.

Странный крестовый поход детей, ринувшихся в 1212 г. в свою трагическую авантюру, был порожден неким мистическим чувством, возникшим в простом народе. Откуда пришли эта сентиментальная волна, это желание достичь Иерусалима, эта потребность в безупречной чистоте ради того, чтобы до него добраться? Что воодушевляло сердца и умы? Истории это неизвестно — ей всегда неизвестно то, что происходит в стаде простых душ. Но несомненно, что к этой безумной затее их подтолкнуло осуждение корыстных и политических махинаций, запятнавших в глазах простых верующих рыцарские экспедиции в Святую Землю. Здесь достойно внимания не столько прискорбное незнание материальных нужд, сколько порыв веры, внушавшей решимость преодолеть все препятствия мира единственно с помощью добродетели.

Из детей 1212 года, пришедших из Франции и Германии, детей, которых обижали, ряды которых поредели еще до прибытия в порты посадки, немногим с трудом удалось подняться на два корабля, дальнейшая судьба которых неизвестна. Все погибли, но вера, воодушевлявшая их, была по-прежнему жива. Она проявилась вновь сорок лет спустя, дав первый толчок новому народному движению из числа самых причудливых.

В 1250 г. Людовик Святой попал в руки сарацин. Король Франции в плену у неверных! Эта новость ошеломила его народ; и, как всегда в подобных случаях, неведение реалий вкупе с верой в чудо порождало безумные планы. Появился предводитель. Это был худой и бледный мужчина с длинной бородой; он отличался необычайной воздержанностью; народ увидел в нем божьего человека. Он сказал, что получил повеление от Богоматери обратиться с призывом к самым смиренным из верующих, чтобы отомстить за короля и христианство; на штандарте, который он велел написать, был изображен агнец, несущий крест. Предводитель был красноречив, и его слова производили на толпу непреодолимое воздействие. Пастухи бросали своих баранов, коров и лошадей, чтобы последовать за ним; крестьяне, в том числе дети и девушки, внезапно повиновались его слову, влекомые словно железо к магниту. Распространился слух, что для тех, кто идет с ним, чудесно возникает изобилие вина и пищи. Численность его последователей непрестанно росла. Какое-то время сама королева Бланка, регентша королевства, терпела его, покровительствовала ему в надежде, что король получит от него реальную помощь; она приказала, чтобы толпы его приверженцев, все более многочисленные, всюду пропускали.

Но скоро мистицизм выродился в революционный психоз. К Пасхе 1251 г. беспорядок начал приобретать опасные масштабы. Пастушки — теперь их называли так — стянулись со стороны Пикардии и Фландрии. Они двинулись на Амьен, насчитывая, как говорят, тысяч тридцать, и получили от жителей, сочувствовавших им, все, чего они могли пожелать. Увеличив свою численность до пятидесяти тысяч, они пошли по стране, предаваясь странным причудам: они заключали и расторгали браки, исповедовали и отпускали грехи, освящали воду, как епископы, проповедовали в нарушение церковных правил, негодовали на церковников, которые пытались противодействовать им, и возбуждали против последних народ. Они дошли до Парижа. Их глава в облачении епископа проповедовал в церкви Сент-Эсташ и раздавал святую воду. Они перебили множество духовных лиц, и Университетский квартал ощетинился баррикадами. Осмелев от безнаказанности, они растеклись по многим областям, грабя и творя насилие. Их глава направился в Орлеан, где повторились те же сцены, что и в Париже.

Теперь направленность этого движения начали понимать. Королева-регентша признала свою ошибку; она объявила, что к пастушкам следует относиться как к отлученным; а миряне, поначалу радовавшиеся убийствам церковников, начали опасаться за собственную жизнь.

Нетрудно было с самого начала увидеть в проповеди главы движения пародийное обращение к тем же темам, которые первоначально использовались для проповеди крестовых походов, а в бесчинствах черни против духовенства просматривалось и влияние катарской ереси; к тому же к толпе легковерных примыкали всевозможные темные личности, становясь в ней заводилами. Кем был сам предводитель? Неизвестно. Был ли этот «Учитель из Венгрии» самозванцем или ясновидящим? Следует ли верить, как рассказывали в то время, что он действовал по поручению египетского султана? Факт тот, что его темные дела ярко высветили всю злобу, ненависть и дух соперничества, которые могли таиться в душе народа, казавшегося столь смиренным и покорным.

Во всяком случае, когда зло, исходившее от этих «пастушков», стало вполне очевидным, даже сочувствия большой части народа, которая, не присоединяясь к ним, им симпатизировала, оказалось недостаточным, чтобы их защитить.

Из Орлеана их глава пошел на Бурж. Они вступили в город, жители которого открыли им ворота; и, не обнаружив церковников, они разорили синагоги евреев, порвали их книги и разграбили сами здания. Предводитель созвал народ, суля ему протрясающие чудеса. Он начал проповедовать, но нес такую бессмыслицу, что на сей раз одурачить ему никого не удалось. Когда его люди покидали Бурж, его вооруженные жители во главе с королевскими офицерами погнались за ними; Учитель из Венгрии и его спутники были убиты. Главарей других банд также казнили — это произошло в окрестностях Марселя и Бордо. А их армии рассеялись — каждый постарался вернуться к своим полям и стадам[364].

Так кончилась эта на сей раз быстро подавленная странная авантюра, которая, собственно говоря, была изначально обречена на неудачу, но едва не поставила под угрозу не только церковь, но и общественное устройство, в котором последняя была главным элементом.

Мы попытались рассмотреть некоторые стороны повседневной жизни в определенный момент истории и в определенном месте. Мы старались, однако результат нас не очень удовлетворяет. Многие характерные черты ускользнули от нашего любопытного взора; наша картина очень неполна, и многим ее частям недостает отчетливости. Ответственность за это надо возлагать в первую очередь на ее создателя, но среди причин несовершенства следует указать и сам предмет книги.

Нужно было собрать, а потом увязать отдельные данные; а эти данные либо были редкими, либо из них с трудом составлялось единое целое. Даже когда фактов хватало, даже когда они имелись в изобилии, они часто были настолько несвязными и порой противоречивыми, что не поддавались разумной систематизации, и все усилия упорядочить их оказывались тщетными.

Ведь в принципе, даже не считая трудностей получения информации, невозможно представить как нечто единое материал, лишенный такого единства от природы.

Не все элементы общества движутся в одном ритме. Ни в один момент истории, кроме как в искусственных теоретических построениях, не бывает ни простых ситуаций, ни состояния устойчивого равновесия между действующими силами. Настоящее даже в самом оригинальном из своих проявлений всегда в большей или меньшей степени остается наследием прошлого и беременно будущим. Правление Людовика Святого, в ряду прочих отмеченное многими особыми чертами, можно прежде всего назвать эпохой контрастов и противоречий, пережитков прошлого и предвестий будущего, где все непрерывно эволюционировало. Мир и церковь, миряне и клирики, рыцари и бюргеры, условия жизни различных классов и нравственные принципы, на которых зиждилось устройство общества и образ действия индивидов, — во всем проявлялось многообразие ситуаций, тенденций, вкусов, привычек, чаяний, во всем была видна сложность, граничащая с неразберихой.

Если в материале, изложенном на предыдущих страницах, что-то и следует отметить особо, то именно смешанное впечатление от этого зрелища. В то время, еще так похожее на предыдущие века и уже, благодаря постоянству основных инстинктов, так похожее на наш век, во всех жизненных проявлениях тем не менее обнаруживается резкий конфликт между старыми традициями и порождениями нового века, отчего и возникают те или иные ситуации. Свою лепту здесь вносили богатство и бедность, дисциплина и анархия, утонченность и грубость, серьезность и легкомыслие, вера и неверие, милосердие и черствость, создавая зрелище, содержание которого составляли судьбы людей, никогда не имевших более веских оснований для неуверенности в будущем.