Каролингская эпоха в истории средневековой Западной Европы охватывает период примерно с середины VIII до X в. Свое название она получила от правящей династии, которую в научной литературе называют то Пипинидами, то Арнульфингами, но чаще всего Каролингами — по имени Карла Великого (768–814 гг.), самого выдающегося ее представителя.

Благодаря многочисленным завоеваниям деда и отца Карла, но прежде всего его собственной неутомимой военной активности в Европе возникла огромная империя. По сути, речь идет о континентальной державе, которая заложила идеологические, политические и культурные основы всей цивилизации западноевропейского Средневековья. Позднее на обломках империи сформировались ведущие национальные государства — Франция, Италия и Германия, ее прямые наследники. Но каролингское влияние в той или иной степени испытывали на себе и христианская Испания, и англо-саксонские королевства Британии, и политические союзы викингов в Скандинавии, и государственные образования на Балканах и в славянских землях.

Между тем, в исторической науке каролингская Европа долгое время оставалась своеобразной nо man’s land, ничейной территорией. Представители национальных исторических школ, прежде всего французской и немецкой, живо интересовались историей своих стран, что вполне естественно. Но к предшествующим временам обращались лишь эпизодически. Эпоху Каролингов считали то завершением поздней античности, то окончанием Раннего Средневековья, то каким-то своеобразным переходным периодом между двумя совершенно разными этапами европейской истории — великой римской древностью и великим Средневековьем. Историки «Школы Анналов», может быть, самого влиятельного направления в исторической науке XX века, и вовсе от нее дистанцировались, подчеркивая вслед за Марком Блоком и Жоржем Дюби, что «настоящее» Средневековье с присущими ему специфическими формами организации власти и собственности, социальных отношений и общественных институтов началось только после тысячного года. Советская медиевистика, опиравшаяся на марксистское учение об общественно-политических формациях, если и замечала каролингскую эпоху, то лишь в контексте «завершения процессов феодализации» в Европе VI–IX вв. Ситуация начала меняться лишь в последней четверти прошлого столетия. И сегодня, прежде всего благодаря трудам британских и американских исследователей, мы уже многое знаем об этом уникальном периоде. Периоде, в котором присутствует и прошлое, и будущее европейской истории, но который упорно не желает втискиваться в рамки какой бы то ни было «переходности» и «промежуточности», отстаивая право на самобытность.

Если попытаться расслышать голоса людей VIII–IX вв., выясняется удивительная вещь: современники Каролингов были убеждены, что им выпало жить в особые времена. Что их империя — прямая наследница великого Рима — лучшее, что есть на земле. Потому что она — самый надежный оплот христианства в окружении язычников и еретиков. Потому что только здесь есть все необходимое для праведной жизни и будущего спасения. В этом заключена великая надежда, но одновременно и большая трагедия, ибо империя Каролингов — последнее царство в земной истории человечества. Со вторым пришествием Христа она неизбежно исчезнет, и случится это уже очень скоро.

Мы, живущие тысячу лет спустя, знаем, что ничего не исчезло и конец не наступил. Но разве это повод отказывать нашим предкам в праве на осознание уникальности собственного бытия?

Эта книга — первая в российской медиевистике попытка популярно рассказать об удивительной и абсолютно самодостаточной эпохе и ее современниках об их повседневных заботах и высоких мыслях, об их поисках и сомнениях, удачах и поражениях, о любви и смерти. Словом, обо всем том большом и малом, без чего невозможно себе представить жизнь отдельного человека и целого общества. Обо всем, что всегда неповторимо, даже если все время повторяется.

Я старался по возможности давать слово людям VIII–IX вв., запечатленное в исторических сочинениях и сборниках законов, в житиях святых и личной переписке, в постановлениях церковных соборов и дарственных грамотах, в обрядах и ритуалах, а еще в памятниках искусства и архитектуры. Только так удается посмотреть на мир их глазами, т. е. оценить окружавшую их действительность. Их рассказы о чудесах и предзнаменованиях, о вещах и поступках, их представления о красоте и уродстве, плохом и хорошем, праведном и грешном наполнены их собственной правдой, разгадать которую порой непросто.

Разумеется, это не означает отсутствия критического отношения к источникам. Наоборот, все необходимые параметры строго академической работы здесь соблюдены. Другое дело, что я намеренно избегал подробных ссылок на источники и научную литературу, дабы не отвлекать читателя от основного повествования. В конце книги приведена краткая библиография — для тех, у кого возникнет желание углубить и расширить собственные познания в данной сфере. Надеюсь, что это небольшое сочинение станет для кого-то первым шагом в бесконечно увлекательном путешествии в прошлое, без которого невозможно понять настоящее.

Александр Сидоров

Осенью 842 г. в Компьене собрались Лотарь, Людовик Немецкий и Карл Лысый. Трех наследных принцев, детей императора Людовика Благочестивого и внуков Карла Великого, сопровождали их «верные» — десятки представителей высшей светской и духовной аристократии. Повод был более чем серьезный. После череды изнурительных междоусобных войн наследники наконец решили подарить мир изрядно обескровленной империи и поровну разделить ее между собой, так чтобы каждый царствовал в своей части.

Однако договориться удалось не сразу. На общем собрании знати, где намеревались принять судьбоносное решение, неожиданно выяснилось, что никто из присутствующих толком не представляет себе подлинных размеров империи. Встречу пришлось перенести на несколько месяцев — до выяснения всех обстоятельств. За это время доверенные лица трех королей в буквальном смысле слова объехали всю территорию и максимально точно зафиксировали местоположение графств и епископств, особенно там, где должны были пролегать будущие границы. В августе 843 г. в Вердене удалось наконец договориться. Единую державу более или менее пропорционально разделили на Западно-Франкское, Восточно-Франкское и Срединное королевства.

Политико-географический казус, по горячим следам подробно описанный историком Нитхардом, заставляет поставить более общий вопрос: что вообще франки знали о своей бескрайней стране, равно как и об обитаемых землях за ее пределами? Откуда они черпали знания и как ими пользовались?

Благодаря успешным завоеванием Пипина Короткого и Карла Великого только за вторую половину VIII в. Франкское королевство увеличилось более чем вдвое. На пике своего могущества около 800 г. оно простиралось от рек Эльбы и Дуная на востоке до атлантического побережья на западе, от Фризии, Ютландии и южного побережья Балтики на севере до рек Эбро (в северной Испании) и итальянского Тибра на юге. Ее населяли десятки племен и народов, говорившие на разных языках, носители совершенно разных культур и традиций. Одни являлись наследниками развитой государственности и уже давно исповедовали христианство, другие жили первобытнообщинным строем и придерживались язычества. Климат, рельеф, флора и фауна, времена года и даже продолжительность светового дня — все разительно отличалось в зависимости от региона.

В каролингских школах не изучали географию как самостоятельный предмет, соответственно, не было ни учебников, ни сколько-нибудь систематически разработанного курса. Знания в этой области, как и во многих других, формировались двумя путями — эмпирическим и академическим. Первый опирался на реальный человеческий опыт. История с Верденским разделом — яркий тому пример. Второй — на книжную традицию, унаследованную от предшествующей эпохи. Однако пути эти практически не пересекались.

Каролингское общество было довольно мобильным. Многие тысячи, а то и десятки тысяч людей по роду занятий или в силу соответствующего образа жизни постоянно перемещались по территории империи и за ее пределы. Причем это касалось представителей всех слоев. Колоны и сервы бежали от своих хозяев в другие земли в поисках лучшей доли. Свободные крестьяне, составлявшие основу франкского войска, принимали участие в многочисленных военных походах и нередко месяцами жили вдали от дома. Алеманны могли воевать и в Бретани, и в северной Испании. Саксы ходили не только за Эльбу, но и в Италию. Фризов можно было встретить в Аквитании, а баваров — на берегах Сены.

Купцы везли из Италии вино и оливки, из Германии — скот, меха и янтарь, с побережья Балтики и Атлантики — рыбу, а с востока — редкие пряности, дорогие ткани и украшения.

Пилигримы, в числе которых мог оказаться вообще кто угодно, совершали паломничества, и порой на весьма значительные расстояния. Со всех уголков империи они направлялись к могилам апостолов в Рим, а внутри страны к гробницам наиболее значительных святых, таких как Мартин (в Туре), Дионисий (в Париже), Ремигий (в Реймсе), Себастьян (в Суассоне), Марцеллин и Петр (в Зелигенштадте) и др. Для таких людей короли приказывали строить странноприимные дома — ксенодохии, располагавшиеся, по крайней мере, на основных маршрутах. А в монастырях, по крайней мере крупных, непременно имелись паломнические гостиницы.

Впрочем, сами монахи далеко не всегда оставались в одной обители, как того требовал устав св. Бенедикта, но частенько переходили из одного монастыря в другой в поисках учителей, книг и добрых нравов. Либо ездили по другим монастырям с различными поручениями от своих настоятелей, но главным образом для того, чтобы налаживать и поддерживать связи между разными аббатствами. Епископы и аббаты путешествовали по своим обширным владениям, а несколько раз в год отправлялись на общегосударственные собрания или церковные синоды — в Аахен, Майнц, Париж, Тур, Ингельхайм и пр.

Придворные и выходцы из королевской капеллы в составе официальных посольств частенько путешествовали в Рим, иногда в Константинополь и даже в Иерусалим. Сплошь и рядом назначались на руководящие должности в провинции, причем за время своей жизни они могли несколько раз сменить дислокацию. Наконец, в начале IX в. появились так называемые государевы посланцы (missi dominici), в обязанности которых входили регулярные разъезды по территории империи — для выполнения специальных королевских поручений и контроля над деятельностью местной администрации.

Десятки тысяч людей ездили часто и много, а значит, более или менее точно знали маршруты, имели представление о местах стоянок, опасных и безопасных участках, о том, где лучше двигаться по земле, а где по воде. По сообщению «Анналов королевства франков», в 773 г. римский папа Адриан, притесняемый лангобардами, отправил к Карлу Великому посольство с просьбой о помощи. Идти из Рима во Франкию по суше послы не решились. Поэтому сначала они добрались на кораблях до Марселя и только затем пересели на лошадей. С последней четверти VIII в. каролингские хронисты начали довольно подробно описывать маршруты передвижений королевского двора, франкского войска или тех же посольств — с упоминанием соответствующих населенных пунктов или природных объектов. В 787 г. Карл Великий разделил свое огромное войско на три части. Итальянские отряды его сын Пипин привел в Трентскую долину. Восточные франки и саксы отправились к Дунаю в местечке Пферринг. А сам король пересек реку Лех, разделяющую алеманнов и баваров, и расположился в окрестностях города Аугсбург. В марте 800 г. Карл Великий отправился из Аахена в Булонь на атлантическом побережье. Пасху отпраздновал в монастыре Сен-Рикье неподалеку от Амьена. Далее через Руан поехал в Тур, чтобы помолиться у могилы св. Мартина. А оттуда через Орлеан и Париж вернулся в Аахен. И все это за семь или восемь месяцев — с домочадцами, свитой, охраной, прислугой и обозом. Кстати, в декабре того же года он уже был в Риме, где принял императорский титул.

Путешествия в широком смысле слова неизбежно приводили к накоплению географических знаний и представлений о том, где находятся тот или иной город, деревня, монастырь, лес, гора, река, озеро или море. Этими знаниями пользовались очень активно, но исключительно в практических целях, например для обозначения границ отдельных владений. В целом они имели локальный характер и оставались разрозненными. Лишь изредка их пытались хоть как-то систематизировать. На это указывают сохранившиеся до наших дней «путеводители», предназначенные главным образом для паломников. Они представляли собой краткие справочники, сообщающие о том, какие святыни встречаются на том или ином маршруте. Но мы тщетно будем искать в них информацию о расположении постоялых дворов, странноприимных домов или таверн, о расценках на жилье и питание, о правилах пересечения границ и пр. Словом, все то, что привычно для современных путеводителей. Эти важные для любого путешественника сведения, скорее всего, передавались из уст в уста, а обладавшие ими люди сплошь и рядом работали проводниками.

Вторым источником географических знаний являлись книги языческих и христианских писателей. Круг их был совсем невелик. Каролингские эрудиты обращались в этой связи к аллегорическому произведению Марциана Капеллы «О браке Филологии и Меркурия», написанному на рубеже V и VI вв. Кое-где в монастырских библиотеках можно было отыскать трактаты древнеримских географов (Помпония Мелы, Солина и др.). Но едва ли не главным источником сведений по античной географии и космографии стало сочинение Амфросия Феодосия Макробия «Комментарии на сон Сципиона», созданное в начале V в. Опираясь на труды предшественников, позднеримский философ-неоплатоник рассуждал о форме и размерах Земли, о распределении воды и суши, а также о климатических поясах. Согласно Макробию, земля имеет шарообразную форму, вся ее поверхность примерно поровну распределена между сушей и водой, но не вся пригодна для обитания. На крайнем севере и крайнем юге слишком холодно, в центре, напротив, чрезмерно жарко. Поэтому жить можно лишь в зонах с умеренным климатом. Та, что лежала севернее экватора, собственно и являлась ойкуменой, обитаемой территорией, известной греко-римскому миру. По другую сторону экватора располагался неведомый континент, предположительно, населенный антиподами (т. е. теми, кто ходит вверх ногами).

^{Карта мира с климатическими поясами, изображенная в рукописи сочинения Макробия «Комментарии на сон Сципиона» (Тур, ок. 820 г.). Национальная библиотека Франции, Париж}

В VIII–IX вв. представление об антиподах не получило общего признания, хотя и разделялось некоторыми эрудитами, в том числе высокопоставленными священнослужителями. Во второй четверти VIII столетия епископ Зальцбурга Вергилий, ирландец по происхождению и моряк по призванию, даже написал на эту тему специальный трактат, к сожалению, не дошедший до нас. Зато мы знаем, сколь яростное сопротивление это вызвало со стороны его патрона, св. Бонифация. Апостол Германии пожаловался римскому папе Захарии, обвинив Вергилия в том, что тот излагает взгляды, противоречащие Священному Писанию, а именно догматам о первородном грехе и последующем спасении. Ведь существование антиподов предполагало, что они не являются потомками Адама и Евы, а значит, не были искуплены Христом.

Тем не менее, Вергилию каким-то чудом удалось оправдаться, а идеи Макробия продолжали жить и находили все новых последователей среди наиболее образованной части каролингской элиты. Около 820 г. насельники очень влиятельного монастыря Мармутье в Туре переписали «Комментарии на сон Сципиона» для собственных нужд (сегодня рукопись хранится в Париже и на данный момент считается самой ранней копией «Сна»). Позднее с этим манускриптом активно работали такие блестящие эрудиты, как Луп Ферьерский и Хейрик Осерский. К трудам Макробия неоднократно обращался и Иоанн Скот Эриугена, крупнейший философ и богослов второй половины IX в.

Большим вниманием у каролингских читателей пользовались географические и этнографические очерки в сочинениях позднеримских и раннехристианских историков. К числу наиболее популярных трудов, самых читаемых и тиражируемых в каролингскую эпоху, относились «Эпитома Помпея Трога» Юстина (II–III вв.) и «История против язычников» Павла Орозия (V в.). Кроме того, каролингским эрудитам были в той или иной степени знакомы произведения Цезаря, Тита Ливия, Тацита, Плиния Старшего и некоторых других авторов времен поздней Республики и ранней Империи, где также можно было почерпнуть кое-какие географические сведения.

Франки охотно заимствовали у древних подходящие фрагменты для собственных компиляций и зачастую подавали их как информацию, актуальную для своей эпохи. Так Регинон, рассказывая в своем «Хрониконе» (начало X в.) об образе жизни венгров, которые постоянно досаждали восточным окраинам франкского мира со второй половины IX столетия, почти дословно заимствует у Юстина пространный очерк, посвященный скифам. Аналогичным образом поступает пресвитер Рудольф из Фульды, составивший около 863 г. первую часть «Перенесения мощей св. Александра в Вильдесхаузен». В его описании Саксонии и нравов местного населения без труда угадывается пересказ тацитовской «Германии», рукопись которой хранилась в фульдской библиотеке. В том же монастыре в конце VIII в. учился Эйнхард, автор знаменитого «Жизнеописания Карла Великого», составленного около 828 г. Стоит ли удивляться, что в своем пространном описании Каролингской империи, которое затем на протяжении столетий много раз воспроизводили историки, полагавшие, что имеют дело с оригинальной информацией, он также апеллирует к Тациту?

В библиотеке монастыря Санкт-Галлен сохранилась каролингская рукопись «Истории против язычников», в начальных главах которой Орозием представлено довольно подробное географическое описание отдельных регионов, территорий и стран, известных древним римлянам. И, судя по количеству маргинальных записей, оставленных на полях и между строк основного текста многими руками IX–XI вв., монахи изучали эти параграфы очень внимательно и с большим интересом.

В каролингскую эпоху определенно существовали географические карты. Несколько штук сохранилось до наших дней. Все они предельно схематичны и имеют мало общего с реальностью, зато наглядно отражают то, что можно было бы назвать христианской географией. Каролингские карты в большинстве своем относятся к так называемому круглому («О-Т») типу, созданному, по всей видимости, в VII в. Исидором Севильским, который апеллировал к соответствующему стиху из книги пророка Исайи (Ис. 40, 22: «Он есть Тот, который восседает над кругом Земли, и живущие на ней — как саранча перед Ним»). Эти карты напоминают букву «О», внутрь которой помещена буква «Т». Последняя делит мир земной на половинку и две четвертинки. В верхней части (там раннесредневековые эрудиты помещали восток) расположена Азия, в нижней левой (на севере) — Европа, в нижней правой (на юге) — Африка. Именно так, согласно библейской традиции, земли были поделены между сыновьями Ноя — Симом, Хамом и Яфетом.

^{О-Т-образная карта мира, изображенная на полях рукописи «Истории против язычников» Павла Орозия (Санкт-Галлен, до 883 г.). Монастырская библиотека, Санкт-Галлен}

А еще такое расположение отражало совершенно определенное ценностное и морально-этическое представление об устройстве земного мира. Буква «Т» символизировала распятие Христа, вокруг которого так или иначе выстраивался весь «круг земель» (orbis terrarum). Восток с его библейскими землями, где творилась вся история Ветхого и Нового Заветов, родина христианства и место Второго Пришествия Христа, находится наверху — в самой престижной части воображаемого пространства. Запад, где вообще нет никакой земной жизни, помещен внизу. Taкoe расположение до известной степени воспроизводило организацию внутрицерковного пространства — с алтарем в восточной части и сценами ада — в западной. На севере, справа от условного распятия, лежит Европа, озаренная светом истинной веры. На юге, напротив, обитают погрязшие в язычестве варвары. Мир есть Церковь, где человеку предложен путь спасения. Именно об этом каролингские карты сообщали своим читателям. Характерно, что в каролингском каталоге санкт-галленской библиотеки карта мира (mappa mundi) непосредственно соседствует с «Описанием восьми главнейших грехов» Иоанна Кассиана (V в.). Очевидно, что и в монастырском книжном шкафу они располагались рядом. Таким образом, морально-дидактический характер универсального географического знания для каролингских монахов был очевиден.

Буква «Т» схематически отражала три главных водных артерии, известных писателям древнего мира: Средиземное море (ножка буквы «Т»), Черное море вместе с Доном (левая половинка перекладины) и Нил (правая половинка перекладины). Предполагалось, что в центре обитаемого мира находится Иерусалим. Но на сохранившихся каролингских «0-Т»-образных картах его еще нет.

Вероятно, так или очень близко к тому выглядела карта, искусно изображенная на столе, который находился в личных покоях Карла Великого. По сообщению Эйнхарда, она была исполнена в виде трех кругов и отличалась тщательной прорисовкой деталей. У императора франков было еще два «географических» стола — квадратный с планом Константинополя и круглый с планом Рима. К сожалению, мы никогда не узнаем, где и как были расставлены эти предметы мебели, но то, что они все вместе оказались у Карла, конечно, не являлось случайностью. Изображение круга земного, дополненное изображением двух имперских столиц, предельно наглядно указывало посетителям Аахена на то, каким образом Каролинги представляли себе смысл и значение собственной империи. Но для практического применения такие карты не годились.

«О-Т»-образная карта не обязательно была круглой. Земной мир, окруженный океаном, мог изображаться и в виде квадрата при сохранении общепринятой внутренней организации пространства. Именно таким его запечатлел в IX в. безымянный санкт-галленский монах на полях рукописи «Истории против язычников». Подобное графическое решение вовсе не было ни случайностью, ни прихотью, ни сознательной фрондой. Оно также восходило к библейской традиции (например, к Евангелию от Матфея и некоторым псалмам), согласно которой земное пространство очерчено четырьмя сторонами света. Именно об этом сообщает своим читателям Рабан Мавр, посвятивший проблеме «квадратуры круга» отдельную главу в трактате «О вселенной». Любопытно, что Рабан, один из наиболее авторитетных каролингских эрудитов, апеллирует при этом к визуальному опыту: «Форму Земли Писание называет округлой потому, что наблюдающим ее край всегда видится круг, который греки называют горизонтом. Но [Писание] также говорит, что она сформирована четырьмя сторонами [света], а квадрат обозначают четыре стороны с четырьмя углами, которые содержатся внутри упомянутого круга земель. Потому что если ты проведешь по одной прямой линии с восточной стороны к южной и северной и равным образом с западной стороны протянешь по одной прямой линии к упомянутым сторонам, то есть к южной и северной, то ты получишь земной квадрат внутри упомянутого круга… И потому правильно Священное Писание облик земли и кругом называет, и говорит, что она ограничена четырьмя сторонами». Из этого комментария следует еще одна важная вещь: квадрат имеет подчиненное положение по отношению к кругу. И если второй традиционно символизировал вечность, то первый явно напоминал о преходящем. Не о неизбежном ли завершении земного бытия размышлял санкт-галленский монах в тот момент, когда выводил незамысловатый рисунок на полях «Истории» Орозия?

«О-Т»-образные карты абсолютно доминировали в каролингскую эпоху, но были не единственными. Во второй половине VIII в. монах и богослов Беат Лиебанский написал трактат «Толкование на Апокалипсис» и снабдил его собственной картой мира, в которой попытался объединить идеи Исидора и Макробия, а по сути — элементы христианской и античной традиции. В основу он положил «О-Т»-образную модель, однако представил ойкумену в виде единого массива суши, не до конца разделенного морями и реками. При всей схематичности изображение было относительно подробным, на нем присутствовали Аравия, Персия, Испания, Британские острова, а также Иерусалим и другие города и страны, где проповедовали апостолы. Вдобавок на востоке Беат поместил Эдем с вытекающими из него реками Эвфрат, Тигр, Тихон и Фисон, как это описано к Книге Бытия. А в южной части изобразил неведомый континент, населенный антиподами.

К сожалению, до наших дней не дошло ни одной собственно каролингской рукописи «Толкования» с Беатовой картой. Однако последующая традиция позволяет достаточно точно представить, как она выглядела изначально (самой близкой к оригиналу считается карта, датированная 1086 г. и хранящаяся сегодня в библиотеке кафедрального собора Бурго-де-Осма). Известно также, что Беат принимал участие в различных синодах франкской церкви, включая очень представительный синод 794 г. во Франкфурте. Поэтому вполне вероятно, что высокопоставленные каролингские священнослужители были хорошо знакомы с его идеями.

Наконец, в библиотеке городка Альби на юге Франции уцелела совершенно оригинальная карта мира, непохожая ни на «О-Т»-образную схему Исидора, ни на модель Беата. Небольшой рисунок помещен в географический сборник, составленный в начале VIII в. из фрагментов произведений Юлия Гонория, Орозия, Исидора и некоторых других раннехристианских писателей. Альбийская карта упоминает  Индию, Персию и Мидийское царство, но сосредоточена главным образом на регионе Средиземноморья. По сути, перед нами упрощенная, но довольно точная схема Поздней Римской империи с указанием провинций, некоторых рек (Рейн, Рона, Нил), морей (Черное, Каспийское, Красное), островов (Корсика, Сардиния, Сицилия, Кипр и Крит) и городов (Рим, Равенна, Иерусалим, Александрия, Карфаген и Афины). По мнению ученых, Альбийская карта — самая ранняя из средневековых, — передает позднеримскую картографическую традицию, которая еще какое-то время продолжала жить на окраинах франкского мира, но, в отличие от текстов, в целом оставалась невостребованной и постепенно исчезала.

Теологическая картография франков никак не соприкасалась с эмпирическим опытом освоения пространства. В каролингских хрониках, полиптиках, королевских дипломах сохранилось огромное количество описаний самых разных географических локаций — от целых провинций до отдельных хуторов. Причем все они предельно конкретны, ведь речь шла о границах власти и материальных ресурсах. По сообщению Нитхарда, в 838 г. император Людовик выделил подрастающему Карлу Лысому «часть империи, обозначенную следующими границами: вся Фрисландия от моря у границ Саксонии до границ Рипуарии и от границ Рипуарии графства Моилла, Хеттра, Хаммолант, Маасгау; затем область между Маасом и Сеной до Бургундии, вместе с областью Верден; и у границ Бургундии графства Туль, Орнуа, Беденсер, Блезуа, Петруа, оба Бара, Бриенн, Труа, Оксер, Санс, Гатинуа, Мелён, Этамп, Шартр и Париж; затем вдоль Сены вплоть до океана и по морю до Фрисландии: все епископства, аббатства, графства, земли королевского фиска и всю страну внутри обозначенных границ, со всем, что находилось на этой территории». Но такого рода описания никогда не сопровождались хоть какими-то картами, планами или схемами. Это означает, что франки попросту не нуждались в наглядных материалах. Они свободно ориентировались в пространстве посредством слова.

* * *

Мир земной не был, однако, единственным пространством, которое было доступно франкам. Мир потусторонний, невидимый большинству простых смертных, но от этого не менее реальный, иным людям был известен едва ли не лучше земной действительности. Об этом убедительно свидетельствуют многочисленные памятники визионерской литературы той эпохи, сохранившие для нас его подробные и красочные описания.

Визионерский опыт, т. е. «увиденное» в измененном состоянии сознания (применительно к Средневековью речь идет обычно о путешествии души еще живого человека в загробный мир), в той или иной мере мог быть доступен всем. Например, Эйнхарда, блестяще образованного придворного и советника двух императоров, нисколько не смущает, что таковой имеется у его собственных мальчиков-слуг. Но в силу объективных обстоятельств (прежде всего, благодаря интенсивной рефлексии в отношении священных текстов, систематической практике духовных медитаций и владению культурой письма) визионерство было характерно главным образом для монашеской среды.

Для того чтобы душа отправилась путешествовать в иные миры, человеку требовалось достичь пограничного состояния, например, тяжело заболеть или оказаться при смерти. Регинбальд, один из мальчиков-слуг, которых Эйнхард отправил в 827 г. в Рим за святыми мощами, страдал от приступов лихорадки. Веттин, монах из Райхенау, пережил в начале ноября 824 г. бесценный визионерский опыт всего за пару дней до кончины, до крайности изнуренный недугами и голодом. А безымянный визионер, с которым около 725 г. лично удалось побеседовать св. Бонифацию, и вовсе сначала умер от неизлечимой болезни, но затем воскрес. Исход души из тела и ее последующее возвращение в бренную плоть обычно происходили в самое пограничное время суток, на рубеже ночи и дня, тьмы и света — между первым криком петуха и первыми лучами солнца.

За душами пребывающих в забытьи визионеров приходят «проводники» — ангелы или святые, а также некие мужи в священническом одеянии, которые все время сопровождают своих подопечных и, если требуется, объясняют им, как все устроено по ту сторону бытия.

Загробный мир, если судить по визионерским описаниям, не слишком велик. Во всяком случае, «путешественник» обозревает его без особого труда, едва ли не крутя головой в разные стороны. Безымянный собеседник Бонифация, переживший воскресение, сначала попадает на судилище, где ангелы и демоны перечисляют грехи и добродетели многочисленных душ, исторгнутых из тел. В зависимости от того, что перевешивает — добро или зло, души обрекаются на мучения или блаженство. Затем он видит ад, или, точнее, лишь малую — самую верхнюю — его часть. Последняя выглядит как обугленная земля, изрытая огненными ямами. В них, как черные птицы, с криком и стенаниями падают души. Иным, зацепившись за края, на короткое время удается выбраться из адского пламени. Передышка означает, что в день будущего Суда всемогущий Господь дарует этим душам вечный покой, поясняет ангел. Обреченных на вечные муки визионер не видит, зато слышит их мучительные стоны откуда-то из самой глубины.

Рай находится в «другой» стороне. Там царит радость, рай наполнен сладостным благоуханием. Но деталей разглядеть не удается — они скрыты за высокой стеной, которая окружает Небесный Иерусалим, обитель праведников и святых душ. Зато визионер узрел огненно-смоляную реку, последнее препятствие на пути к вечному блаженству. Через нее перекинуто бревно. Одни души легко переходят на противоположную сторону, другие оступаются и на короткое время падают в пламя, но все же благополучно выбираются из него, становясь еще более светлыми и чистыми. Таково наказание за совсем незначительные грехи, коих порой не могут избегнуть даже праведники.

Веттин об аде рассказывает совсем бегло. Во время «путешествия» он видел высокие горы, меж которыми петляет огненная река. В ее волнах монах наблюдал множество душ, в том числе многих своих знакомых. Значительно больше Веттин поведал о чистилище и рае. В задымленной, испачканной копотью избе очищаются от скверны монахи. На высокой горе, истязаемый дождем и ветрами, искупает земные грехи санкт-галленский аббат Вальдон. Неподалеку неведомый зверь терзает за чресла великого императора франков Карла: несмотря на все достохвальные и богоугодные дела, он так и не смог удержаться от физических соблазнов и провел свою жизнь в разврате.

Рай Веттин толком не разглядел — слишком ослепительным было сияние высшей святости, вдобавок он был испуган и подавлен туманной перспективой собственной посмертной участи. Зато рассказал некоторые подробности о небесной иерархии. Заботясь о грядущем спасении, монах в сопровождении ангела искал заступничества перед Богом сначала у иереев (среди которых заметил святых Мартина и Дионисия), затем у святых мучеников (в их сонме Веттин узнал Себастьяна и Валентина) и, наконец, у девственниц, «осиянных сверкающим светом» (о ком именно шла речь, визионер не уточнил). Бога Веттин не видел, но голос его слышал отчетливо. То и другое вполне соответствовало ветхозаветной традиции, актуализированной в каролингскую эпоху. Аналогичным образом общался с Всевышним Моисей.

История Веттина, описанная его собратом Хейтоном, свидетельствует о существовании в каролингских монастырях развитой визионерской практики. Монах, вернувшись в тело, немедленно рассказывает об увиденном, пока свежи воспоминания. Более того, просит присутствующих у его ложа братьев, среди которых был и Хейтон, немедленно записать его слова на восковых табличках. Позднее, опираясь на записи и собственные воспоминания, Хейтон составил «Видение Веттина» — один из самых ярких памятников визионерской литературы каролингского времени. Причем написал именно литературный текст, убрав скучные длинноты и ненужные повторы ради сохранения динамики рассказа.

Не все сообщения Веттина оказались абсолютно оригинальными. Например, истории о монахе в оловянном гробу[1] или о епископе, несущем тяготы искупления из-за того, что он отказался отмаливать грехи недавно умершего аббата Райхенау, Хейтон слышал раньше и от других людей. Брат Веттин, по его мнению, не мог о них знать, чем лишь подтверждается их истинность. Утверждение, надо признать, не слишком убедительное. Этот казус скорее говорит о другом: в определенной социальной среде (в данном случае среди монахов одного аббатства) отдельные визионерские сюжеты циркулировали постоянно, постепенно становясь частью устной традиции в рамках локальной субкультуры. В моменты экзальтации визионеры, находившиеся вдобавок в пограничном физическом и психологическом состоянии, вполне могли воспроизводить то, что таилось в глубинах их памяти, даже не отдавая себе в этом отчета.

Тем не менее в замечании Хейтона имелась своя логика. Дело в том, что даже в церковной среде далеко не все были склонны доверять рассказам визионеров. По словам Бонифация, ангелы призвали визионера немедленно по возвращении в тело поведать обо всем увиденном верующим и вопрошающим, но ни в коем случае не рассказывать об этом «насмехающимся». Упомянутый выше покойный аббат Райхенау передал свою просьбу епископу через некоего клирика, которому явился во сне. Епископ же, выслушав клирика, безапелляционно ответил: «Бред сновидений недостоин внимания».

Аналогичным образом ведет себя и Эйнхард. Разные люди передают ему настойчивые просьбы давно почивших Марцеллина и Петра перенести их мощи в другое место, но он раз за разом оказывается в это верить и ждет каких-то других доказательств. Отчаявшись, он даже попытался найти какого-нибудь благочестивого монаха, чтобы тот «выведал у Господа его планы», но безуспешно.

Видения со сценами ада, рая и Страшного суда характерны прежде всего для монашеской среды. В визионерской литературе хорошо раскрывается одна из важнейших ценностей монашеского общежития — коллективное участие в спасении каждого члена общины. Веттин слышит нелицеприятный приговор Бога и, вернувшись в тело, в ужасе умоляет братьев не грешить и такйм образом исправить его собственные ошибки. Собеседник Бонифация рассказывает о некоем настоятеле, «старце и учителе», за которого в потустороннем мире свидетельствовали светлые души тех, кого он привел к Богу своим наставничеством. «И он выкуплен этой ценой», — сообщает ангел демонам, желавшим заполучить душу благочестивого аббата. В «Сен-Бертинских анналах» описана история некоего благочестивого пресвитера. Во время своего духовного «путешествия» он узрел, как в церкви святые души со слезами неустанно отмаливают грехи всех еще живых христиан, давая им шанс на исправление и покаяние.

Визионерская литература наглядно показывает принципиальную неразделенность разных миров. Их границы проницаемы, причем в обе стороны. Люди путешествуют в загробный мир, ангелы и демоны присутствуют в мире земном. Мертвые постоянно общаются с живыми, прося у них помощи или, наоборот, помогая им. Святые мертвецы Эйнхарда сами выбирают место, в котором будут покоиться их тела. По сообщению Павла Диакона, епископы Меца Руф и Адольф, погребенные в церкви блаженного мученика Феликса, отвечают некоему благочестивому человеку, который горячо молился у их могил, стихом из псалма и таким образом дают понять, что слышат его.

Равным образом очень сильно размыта граница между душой и телом. В загробном мире души получают исключительно физическое воздаяние. В аду и чистилище они горят в пламени, пребывают в грязи и зловонии, их терзают чудовища, истязают демоны. В раю они наслаждаются покоем и благоуханием и испытывают прочие радости бытия, но радости эти вполне физиологичны, ибо представляют собой совершенную антитезу адским мукам. Собеседник святого Бонифация в потустороннем мире испытывает страшную боль от жара пламени. Вернувшись в тело, визионер еще много дней не может видеть «плотским зрением», ибо глаза его обожжены до пузырей и сочатся кровью.

* * *

Каролингскому обществу, насколько об этом позволяют судить письменные источники и археология, практически неведом страх перед мертвецами. В памятниках изобразительного искусства мы не найдем изображений разлагающихся трупов и «плясок смерти», столь характерных для Позднего Средневековья.

Мертвые максимально близко соседствуют с живыми. К началу VIII в. кладбища окончательно возвращаются в центр городских и деревенских поселений. Они возникают вокруг церквей и быстро становятся центрами общественной жизни. Там собираются на сход, заключают сделки, устраивают ярмарки, отмечают праздники. А еще это была территория мира, где не следовало появляться с оружием в руках.

В каролингскую эпоху активно хоронят и внутри церкви, но такая привилегия выпадала лишь избранным. На знаменитом плане идеального монастыря, созданном в Райхенау около 820 г. и предназначенном для реконструкции соседнего Санкт-Галлена, кладбище монахов представляет собой одновременно и фруктовый сад. Предполагалось, что тела умерших братьев должны были прорастать яблонями и грушами, символизируя вечную жизнь, а их плоды, предназначенные для монашеской трапезы, напоминали бы о неразрывном единстве живых и мертвых.

Судя по археологическим данным, на каролингских кладбищах не встречаются обезглавленные, связанные или придавленные камнем останки. Также почти полностью прекратилась кремация. Это косвенно свидетельствует в пользу того, что в мертвецах не видят опасности. Они не возвращаются с того света, чтобы вредить живым. А если время от времени они и напоминают о себе, то, как мы видели выше, исключительно в позитивном ключе или по вполне практическим соображениям, например, просят живых отмаливать их грехи. С VIII в. покойников часто подхоранивают в уже имеющиеся могилы. Последние спокойно вскрывают, ничуть не боясь потревожить мертвых. Более того, нередко делают это вполне сознательно и целенаправленно. Например, с целью разграбления или стремясь заполучить мощи какого-нибудь святого, что, в принципе, мало отличалось одно от другого.

В IX в. за мощами развернулась настоящая охота, а их переправка из Италии за Альпы была поставлена на поток. Эйнхард оставил красочный рассказ о том, как именно это происходило. Его слуги отправились в Рим за останками святых Марцеллина и Петра. Днем они разыскали нужную церковь где-то на окраине города, а ночью тайком спустились в церковную крипту, вскрыли могилу и вынули кости. Но покинули Вечный Город не сразу, а выждали несколько дней, чтобы убедиться, что об их поступке никто не узнал. В противном случае им грозило суровое наказание. Франки остановились у некоего римского дьякона Деусдоны. В доме этого весьма известного во второй четверти IX в. поставщика мощей хранились кости, добытые из десятков могил.

Живые гордятся своими мертвыми. Эйнхард счастлив, обретя наконец долгожданные мощи. Он не собирается прятать это сокровище. Напротив, выставляет его на всеобщее обозрение. И вот за считанные дни к Марцеллину и Петру образовался живой поток, а у святых могил совершаются многочисленные чудеса. Нитхард, описавший историю братоубийственных войн между наследниками императора Людовика Благочестивого, не преминул рассказать, как в октябре 842 г. обнаружил в монастыре Сен-Рикье нетленные останки собственного отца, когда его могила неожиданно вскрылась из-за землетрясения. Тело аббата Ангильберта нисколько не испортилось, хотя и не было набальзамировано. А лежало оно, по всей видимости, в обычном саркофаге, установленном в церкви, т. е. было захоронено так, чтобы находиться максимально близко к живым и постоянно напоминать о себе монахам.

Живые неустанно заботятся о мертвых, прежде всего, в монастырях. В каролингскую эпоху широкое распространение получает практика поминовения. Монахи составляют поминальные книги, куда вносят имена всех членов общины, и регулярно молятся об их спасении. Многие знатные миряне перед смертью стремятся уйти в монастырь, чтобы обеспечить себе благополучие в загробном мире. Забвения боятся. Но оно страшно не само по себе, а исключительно в контексте грядущего Суда.

Сколь зыбкой и неопределенной была грань между живыми и мертвыми, показывают события так называемого «Трупного синода», случившегося уже на излете IX столетия. В 897 г. римский папа Стефан VI по инициативе Ламберта Сполетского, короля Италии и вдобавок носителя императорского титула, организовал суд над своим предшественником — папой Формозом, умершим еще в апреле 896 г. Тело понтифика эксгумировали, облачили в священнические одежды и усадили на папский престол. Затем трупу публично предъявили обвинение в том, что он неправомочно был избран папой, поскольку уже являлся на тот момент епископом Порто и, согласно положению канонического права, не мог сменить место своего служения. После этого его раздели, то есть в буквальном смысле слова лишили «незаконно присвоенных» одежд и бросили в Тибр, символически придавая забвению. Но предварительно отрезали три пальца на правой руке, таким образом отняв у подсудимого право рукополагать и благословлять. Эта дикая история имела сугубо политическую подоплеку — незадолго до смерти Формоз возложил императорскую корону на Арнульфа Каринтийского, противника Ламберта. Суд над трупом был призван доказать неправомочность данного решения. «Трупный синод», безусловно, экстраординарное событие. Тем не менее он позволяет увидеть некоторые сущностные представления людей каролингской эпохи о мире, в котором они жили.

В каком времени жили франки при Каролингах? Для понимания сущности всех ключевых процессов (социальных, политических, культурных), которые протекали во франкском обществе VIII–IX вв., вопрос этот едва ли не самый принципиальный.

В науке давно замечено, что представление о времени в средневековой Европе характеризовалось дихотомией циклического и линейного. Строго говоря, это можно отнести и к каролингскому периоду, хотя и с некоторыми оговорками. Циклическое время, представления о котором уходят корнями глубоко в первобытную эпоху, являет себя, например, в регулярной смене сезонов и связанных с ними сельскохозяйственных циклов. То и другое в художественной форме осмыслено, например, Вандальбертом Прюмским в поэме «О названиях, знаках зодиака, культурах и климатических свойствах двенадцати месяцев», написанной в 840-х гг. К сезонному циклу привязаны выплата крестьянами сеньориального оброка, общегосударственные собрания, сборы военного ополчения, охота на разных животных, торговля, боевые действия. Наконец, по тому же принципу построен церковный календарь, завязанный на огромное количество общих и локальных праздников, но, прежде всего, на два главных — Рождество и особенно Пасху. О чрезвычайном внимании к последней говорят так называемые пасхальные таблицы, при помощи которых высчитывалась точная дата Воскресения. Со второй половины VIII в. они получили широкое хождение в рамках франкского мира. А с конца того же столетия в официальной хронистике появились непременные упоминания о том, где государи празднуют Рождество и Пасху.

Цикличность времени была неотъемлемой частью окружающей действительности и переживалась, по-видимому, предельно буквально. Сельские работы нельзя было ни перенести, ни отменить. Их следовало совершать в строго определенной последовательности. Никому не приходило в голову охотиться на кабанов в апреле, все знали, что нужно ждать до ноября, когда животное нагуляет жир. Равным образом, Пасха была не просто воспоминанием о страданиях и воскресении Христа. Для участников литургии это был акт реальной сопричастности ключевым событиям мировой истории.

Цикличность по-разному являла себя в различных сферах общественной жизни. Например, для работы королевской канцелярии она годилась лишь отчасти. Дипломы и капитулярии иногда датировались индиктионом, т. е. определенным годом в рамках пятнадцатилетнего налогового цикла. Но чаще исходящие документы маркировали по годам правления государей. Причем эта практика сохранялась по меньшей мере до последней трети IX в.

С другой стороны, в рамках христианского вероучения оформилось принципиально иное представление о времени. Согласно Библии, мир не существовал предвечно, но был сотворен Богом в определенный момент. Равным образом через акт Грехопадения земное бытие обрело и конец — история человечества неминуемо должна была завершиться Страшным судом. Круг времен разорвался, и это поставило человечество — по крайней мере ту его часть, которая исповедовала христианство, — перед необходимостью выработать существенно иные способы его учета.

^{Денарий с изображением Карла Великого в образе римского императора (812–814 гг.). Национальная библиотека Франции, Париж}

Однако первые серьезные шаги в этом направлении были сделаны довольно поздно. В IV в. святой Иероним, один из Отцов церкви, перевел на латинский язык, а затем продолжил универсальную хронику Евсевия, в которой разными способами соотносились друг с другом наиболее значительные события мировой истории. В заключительной части своего сочинения он предложил отсчитывать время по годам, взяв за исходную точку воскресение Христа. Иероним таким образом давал понять читателю, что земная история человечества, которую делили то по четырем мировым империям, то по «шести возрастам», вышла на финишную прямую. Она неизбежно должна была закончиться со Вторым пришествием Христа, отстоящим от Первого на тысячу лет, как сказано в Откровении Иоанна Богослова.

Это смелое новшество прижилось не сразу. По крайней мере, до начала VIII в. в рамках христианского мира оно оставалось лишь одним из возможных способов датировки времени, но далеко не главным. Существенные изменения в данной области произошли только в каролингскую эпоху. Свидетельством тому является зарождение и стремительное развитие анналистики.

Анналами в науке принято называть записи о некоторых значимых событиях или явлениях, случившихся за минувший год. Подобная практика имела место еще в глубокой древности — в странах Ближнего Востока и в Древнем Риме. Но то, что появилось в каролингской Европе, строго говоря, не имело аналогов в предшествующей традиции. Во-первых, раннесредневековая анналистика сразу взяла на вооружение датировку «от Рождества Христова» или, точнее, «от Воплощения Господа» (ab Incarnatione Domini). А во-вторых, на протяжении первых ста или даже полутора сотен лет создатели подавляющего большинства анналов уделяли внимание не столько фиксации событий, сколько собственно составлению непрерывной хронологической шкалы. По этой причине во многих анналах VIII и даже IX в. количество «пустых» лет значительно превышает количество записей. Анналы могли начинаться с любой даты, но, как правило, доходили до времени жизни составителя или продолжателя.

Вопрос о происхождении средневековой анналистики до конца не прояснен. Считается, что она зародилась на Британских островах на рубеже VII и VIII вв., а затем в 730-х — 740-х гг. вместе с англосаксонскими миссионерами попала во Франкию, где пережила свое второе, но, по сути, главное рождение. Впрочем, аналогичные процессы в то же самое время могли протекать и на континенте. В любом случае, уже во второй половине VIII в. собственные анналы имелись в десятках, если не сотнях каролингских монастырей, расположенных преимущественно в Нейстрии, Австразии и Бургундии, т. е. в центральных областях франкской державы. За пределами этих территорий анналистики почти не найти. В погодных записях было совсем немного текста, почти исключительно краткие или даже кратчайшие упоминания о смерти королей, местных епископов или аббатов, иногда о стихийных бедствиях или военных походах. Вдобавок сообщения появлялись нерегулярно. Но именно это обстоятельство и позволяет понять их природу.

Раннесредневековые анналы свидетельствовали о настойчивом стремлении различных религиозных общин особым образом христианизировать время, закрепить и утвердить его линейность, а значит, конечность. Анналы помогали составителям сориентироваться и понять, в какой временной точке между Первым и Вторым пришествиями они находятся. Для людей, привыкших существовать в парадигме цикличности, это было совсем непросто. Краткие записи о наиболее памятных событиях служили своего рода опорными точками на линейной оси координат. Особенно в том случае, если они выходили за границы жизни конкретного автора. Природа каролингских анналов была, таким образом, глубоко эсхатологичной. Эти тексты свидетельствовали о неуклонном нарастании страха, связанного с приближением конца времен. Они говорили о желании составителей понять, сколь продолжителен оставшийся отрезок земной жизни. Именно поэтому анналы начинались не с первого года новой эры, а с любой даты, которая, впрочем, редко опускалась ниже границы VIII в. Верхняя граница присутствовала незримо, теряясь где-то в районе тысячного года. В каролингскую эпоху до нее оставалось еще немало лет, поэтому ведение многих анналов периодически возобновлялось.

Хронологические таблицы, независимо от своих размеров и фактуры, явно обладали самодостаточной ценностью в глазах франков. Например, они занимали лишь малую часть пространства драгоценных пергаментных страниц, но довольно редко становились палимпсестом, т. е. соскабливались для того, чтобы освободить место для нового, более важного и значимого текста. А ведь подобная практика получила в Средние века очень широкое распространение. В кодексе X в. из Сен-Медарда (ныне хранится в Санкт-Петербурге), который воспроизводил исторический компендиум, созданный около 870 г. для личной библиотеки Карла Лысого, между двумя большими сочинениями («Продолжением хроники Фредегара» и «Анналами королевства франков») помещены так называемые «Краткие Баварские анналы». Они охватывают период с 532 по 811 гг., однако на протяжении полутора столетий являют собой лишь перечень дат. Первая «историческая» запись появляется только под 697 г. и сообщает о начале правления Пипина Старшего. Кроме нее, существует еще семнадцать таких же кратких заметок между 714 и 810 гг. Характерно, что составители решили поместить этот текст в кодекс несмотря на то, что предыдущее и последующее произведения полностью перекрывали его своей информацией. Череда лет наглядно демонстрировала связь времен, и позднейшие копиисты не осмелились ее разорвать.

Записи анналистского толка могли появляться по соседству с другими текстами. Иногда с такими, которые, кажется, вовсе для этого не годились. Например, на полях пасхальных таблиц. Вопреки распространенному в науке мнению, пасхальные анналы — явление довольно позднее. На континенте первая подобная рукопись, известная сегодня, происходит из Флавиньи и датирована 816 г. Но уже в IX и X вв. их количество стремительно растет. Пасхальные таблицы, предназначенные для вычисления даты Пасхи, оперировали исключительно циклическим временем, пусть и литургическим. Анналистские записи, напротив, разрывали этот замкнутый круг и утверждали доминанту линейного времени, направляя его к концу.

Эсхатологические настроения, пронизывавшие каролингское общество, проявлялись в самых разных формах. С конца VIII в. стремительно растет популярность сочинений под общим названием «О шести возрастах мира». Они могли занимать несколько страниц или умещаться в шесть предложений, суть не менялась — они в любом случае напоминали читателю о том, что шестой и последний «век» человечества уже давно наступил.

В компилятивном кодексе из библиотеки Санкт-Галлена сохранилась пасхальная таблица начала IX в., в которой расчет будущей даты Пасхи обрывается на 999 г. Характерно, что на той же странице еще достаточно свободного места, а полный пасхальный цикл продолжительностью в 532 года должен был завершиться только в 1064 г. Однако составитель, видимо, думал иначе.

В 847 г. в окрестностях Майнца проповедовала некая женщина по имени Тиота. Она пророчествовала о скором Конце света, чем привлекла к себе огромное количество людей обоего пола, причем не только крестьян, но и священников. Пришлось спешно созывать синод и выносить ей публичное осуждение. Вдобавок епископы обратились к пастве со специальными разъяснениями об ошибочности апокалиптического пророчества, дабы успокоить народ.

Год спустя в тех же местах выступил с проповедью о божественном предопределении монах Годескальк, утверждавший, что Господь изначально определил всех людей к спасению или к наказанию, а потому человек лишен свободы выбора в своих поступках, равно праведных и грешных. Талантливый и, не в пример Тиоте, блестяще образованный, он, кажется, попал в невидимую болевую точку, сказал о том, что вызывало крайнее беспокойство, и потому мгновенно обзавелся множеством влиятельных последователей. С Годескальком расправились так же быстро, но не в пример суровей. На Майнцском синоде его осудили, лишили сана, подвергли бичеванию и заставили публично сжечь все свои сочинения. Остаток жизни мятежный поэт и богослов провел в бургундском монастыре Отвилле. От взглядов своих он не отрекся, но общественной опасности уже не представлял. Тем не менее проблема предопределения в контексте грядущего Суда продолжала будоражить умы. В 853 г. в Кьерси на собрании духовенства было принято специальное постановление, скрепленное подписью короля Карла Лысого. В нем провозглашалось, что все предопределены Богом к справедливому воздаянию, но не к наказанию, что Христос искупил грехи всего человечества и потому все люди рождаются спасенными, хотя и не все впоследствии будут спасены.

Позднекаролингские хроники пестрят рассказами об ужасных знамениях. Христиане постоянно страдают от голода, неурожаев, наводнений, землетрясений, засухи и эпидемий. В Нижней Галлии и Аквитании сотни волков нападали на людей. В Трире молния попала в кафедральный собор и повредила его колокольню, а в окутанной мраком церкви из расщелины в земле выскочила огромная собака и бегала вокруг алтаря. В Майнце молния поразила церковь Св. Кириака. В другой раз небесный огонь испепелил нескольких священников, но уничтожил только тела, а одежды оставил нетронутыми.

Все это предвещало лишь одно — мир близится к своему закату. И даже бесконечные нападения венгров и норманнов франки трактовали в эсхатологической перспективе, полагая их бичом Господа и наказанием за собственные грехи. Именно об этом, по сообщению «Сен-Бертинских анналов», поведал стареющему Людовику Благочестивому некий визионер: если христиане не исправятся, их ждет погибель — на три дня и три ночи на землю падет туман, и придут язычники на кораблях, и будут грабить и убивать всех без разбору.

Пока не поздно, следует каяться, и церковь настойчиво требует этого от представителей всех слоев общества — от королей до зависимых крестьян. Недаром от каролингской эпохи до наших дней сохранилось немало так называемых «Покаянных книг» (пенитенциалиев), своеобразных кратких пособий для исповедников, где перечислялись самые распространенные грехи и соответствующие им наказания. В современной науке утвердилось представление о том, что индивидуальное покаяние на средневековом Западе — явление довольно позднее: оно фиксируется не ранее XII в., а до того преимущественно практиковалось покаяние коллективное. Вопросы каролингских пенитенциалиев, однако, предельно конкретны, они персонализированы и явно не предполагают массовой исповеди.

Наконец, совершенно неслучайно, что в основу по сути всех крупных каролингских хроник, таких как «Анналы королевства франков», «Первые Мецские анналы», «Сен-Бертинские анналы», «Фульдские анналы», «Ксантенские анналы», «Ведастинские анналы» или «Хроникой» Регинона, была положена именно анналистская модель. Не означал ли сам выбор подобной формы, что авторы этих сочинений стремились поведать читателям о последних временах последнего земного царства? В обществе, по крайней мере в его образованной части, на сей счет царило полное согласие. Остается лишь добавить, что во второй половине IX столетия датировка «от Воплощения Господа» постепенно вытесняет все прочие. Она становится общепринятой и в историописании, и в нотариальной практике королевских канцелярий. Время, в котором жили франки, наконец выпрямилось.

На пике своего могущества Каролингская империя занимала территорию в 1 миллион 112 тысяч квадратных километров, благо границы ее в исторических свидетельствах зафиксированы более или менее точно. Зато в отношении численности ее населения определенности куда меньше. По разным подсчетам, эта цифра колеблется от 8 до 15 миллионов человек, но все же остается гипотетической. Например, на территории современной Франции, в отношении которой, благодаря наличию некоторых административных документов (монастырских полиптиков, поместных описей и пр.), можно провести хоть какие-то приблизительные подсчеты, проживало от 3 до 5 миллионов человек. Но сколько людей обитало на обширных пространствах между Рейном и Эльбой, сколько их было в северной Италии и северо-восточной Испании, мы, вероятно, никогда не узнаем.

Европа в каролингскую эпоху была щедро покрыта густыми лесами, главным образом лиственными. Это произошло в результате относительного потепления, которое продолжалось примерно с V по конец XIII в. Лесные массивы были трудно проходимы и вдобавок небезопасны из-за грабителей и диких животных. Это обстоятельство играло ключевую роль в формировании социального ландшафта. Письменные тексты и данные археологии свидетельствуют о том, что империя была заселена крайне неравномерно. Люди селились компактно и столетиями жили в одних и тех же местах, т. е. концентрировались преимущественно на давно освоенных и включенных в хозяйственный оборот территориях. Так было удобнее, практичнее, выгоднее и безопаснее. Лес или, скорее, опушка, разумеется, тоже использовались. Там пасли скот, собирали грибы, ягоды, травы, орехи и мед, охотились, брали строительный материал, запасали хворост. Но раскорчевка земли под пашню требовала серьезных материальных и людских ресурсов, которых у франков попросту не было, и до великих расчисток XI–XII вв. проводилась лишь в ограниченных масштабах.

С IX в. важным фактором распределения населения стали регулярные набеги норманнов с севера и венгров с востока, в меньшей степени арабов с юга. Перед угрозой постоянных вторжений жители внешних рубежей империи переселялись в более безопасные места, подальше от морского побережья и крупных судоходных рек, под защиту холмов и в горные долины.

В каролингскую эпоху существовали совершенно разные типы сельских поселений. Одни люди жили на небольших отдаленных хуторах, другие в деревнях или городках, которые тоже сильно различались размерами, третьи в светских или церковных поместьях. По данным монастырских полиптихов, при некоторых аббатствах, таких как Сен-Жермен, Сен-Вандрий, Сен-Реми или Сен-Бертен, проживали тысячи и даже десятки тысяч крестьян. Вероятно, в распоряжении могущественных светских сеньоров, чьи владения были сравнимы с владениями крупных монастырей, рабочей силы было не меньше.

Городская жизнь в каролингской Европе никогда не прекращалась. Многие города, появившиеся во времена Римской империи в Аквитании, северной Галлии, по берегам Роны и Рейна, продолжали существовать, хотя их облик и размеры существенно изменились. Между улицами и даже отдельными домами появлялись огороды и пастбища. Крупные античные постройки (амфитеатры, цирки, термы) с утверждением христианства перестали быть центрами общественной жизни и приходили в запустение. В каролингскую эпоху их активно разбирали, а очень качественный строительный материал использовали для возведения новых зданий — мостов, городских стен, дворцов, королевских и епископских резиденций, но, прежде всего, соборов, церквей и монастырей, вокруг которых возникали новые жилые кварталы. Например, внушительный монастырский комплекс Св. Ведаста в Аррасе появился в нескольких сотнях метров от античного Артебатума. Равным образом, аббатство Сен-Реми, быстро ставшее центром притяжения не только для многочисленных паломников, но и для местных жителей, отстояло от римских городских ворот примерно на полкилометра. Наконец, королевский дворец в Аахене был построен в непосредственной близости от античных кварталов, но не на том же самом месте. Павел Диакон, около 785 г. написавший «Деяния мецских епископов», упоминает о древнем амфитеатре, расположенном за городом. По его словам, именно там, «в пещерах», Климент, первый епископ Меца и якобы сподвижник апостола Петра, поставил алтарь и начал служить мессу. Нет сомнений, что перед нами топографическая реальность конца VIII в., но никак не середины первого. Еще одним существенным элементом той же реальности были многочисленные часовни с различными реликвиями или святыми мощами, которые располагались по всему внешнему периметру городских стен (extra muros). Считалось, что именно они надежнее всего защищают город от любых врагов.

^{План-реконструкция королевского дворца в Аахене}

Но все же каменных зданий в городах было немного. В каролингскую эпоху строили в основном из дерева. Так было быстрей и дешевле. Однако у этой медали имелась и обратная сторона. Раннесредневековые архитекторы знаниями и опытом серьезно уступали своим коллегам времен Поздней Империи. В результате многие сооружения не отличались прочностью. Недаром в каролингских хрониках частенько встречаются упоминания о рухнувших от землетрясения домах. В иных случаях существенный ущерб мог причинить даже сильный ветер. По словам анонимного биографа императора Людовика, именно такой однажды сорвал почти все свинцовые пластины с крыши аахенской капеллы, а ведь ее строили лучшие мастера своего времени. В городах было немало ветхого жилья. Седулий Скотт жалуется своему патрону Хартгарию, епископу Льежа, что его и других ученых-ирландцев поселили в какой-то развалюхе, где из-за крохотных окон днем темно, как ночью, с потолка свисает копоть, крыша протекает, двери не запираются, а стены дрожат от ветра. В таком месте могут обитать только вороны да летучие мыши, заключает поэт. Вдобавок в городских поселениях, окруженных стеной, плотность застройки была довольно высокой. За это приходилось расплачиваться массовыми эпидемиями и частыми пожарами.

В Риме, крупнейшем европейском мегаполисе того времени, около 800 г. насчитывалось примерно 50 тысяч жителей (для сравнения, в эпоху Поздней Республики и Ранней Империи их численность доходила до миллиона). В Париже, Меце и Регенсбурге обитало по 25 тысяч человек, в Майнце и Туре — по 20 тысяч, в Трире и Кельне — по 15 тысяч, в Вормсе, Пуатье и Руане — по 10 тысяч. Речь в данном случае идет о наиболее значительных городах империи, тех, в которых располагались крупные епископские и королевские резиденции либо могущественные аббатства.

Городское население было довольно пестрым. Значительную его часть составляло духовенство — монахи многочисленных аббатств, священнослужители разного ранга, трудившиеся в десятках, а иногда и сотнях церквей, каноники при кафедральных соборах. Множество людей обслуживало местного епископа и его двор — повара, конюхи, домовая прислуга, охрана, сотрудники канцелярии. Кроме того, в городах проживали представители королевской администрации со своей свитой. Здесь традиционно селились ремесленники: ювелиры, портные, сапожники, оружейники, а также каменщики, трактирщики и цирюльники — словом, все те, чьи повседневные услуги пользовались стабильным спросом. Городские рынки, особенно если они располагались на перекрестках торговых путей, привлекали купцов, в том числе иноземных. В приморских городах, таких как Дорестад, Квентовик, Нант или Марсель, проживало немало моряков, рыбаков и портовых рабочих, которые обслуживали заходившие в порт суда. Наконец, именно в городах селились общины иноверцев, прежде всего иудеев, которым Карл Великий и Людовик Благочестивый оказывали известное покровительство. В VIII–IX вв. еврейские кварталы имелись в Лионе, Регенсбурге, Нанте, Майнце, Трире, Кельне, Париже, Вормсе, Меце, Руане и некоторых других крупных центрах империи.

В городах или поселениях городского типа, окруженных крепостной стеной, проживала лишь крайне незначительная часть населения. Следует признать, что каролингское общество было по преимуществу сельским и крестьянским.

В силу скудости источников бытовую жизнь франкской деревни можно представить лишь в общих чертах. Главной заботой ее обитателей была обработка земли. На легких черноземах Италии и Прованса для этих целей использовали соху, которая по сути рыхлила верхний плодородный слой. Для грубых глинистых почв на территориях к северу от Альп годился только тяжелый плуг с резцом и лемехом, запряженный лошадьми, но чаще быками. Его устройство позволяло переворачивать пласты земли и добиваться более глубокой и основательной вспашки. В областях Средиземноморья еще со времен поздней античности господствовала двухпольная система земледелия, при которой угодья засевались и оставались под паром попеременно раз в два года. Чем дальше к северу, тем чаще применялось трехполье. Урожай зерновых собирали серпами, чтобы оставить как можно больше соломы, которую затем использовали для починки крыши или пускали на корм животным. Пашня быстро истощалась. Ее по мере возможностей удобряли перегноем и навозом, иногда вручную, но чаще естественным образом: после снятия урожая на полях пасся скот. Но самым эффективным способом поддерживать землю в рабочем состоянии оставался «пар». Очевидно, что такая система эксплуатации не позволяла получать высоких урожаев. По подсчетам современных ученых, он обычно составлял два, редко три к одному.

Общинное поле напоминало собой лоскутное одеяло, поскольку состояло из наделов различных форм и размеров. Причем одна семья, как правило, владела сразу несколькими участками, которые располагались в разных местах вперемежку с соседскими наделами, а в поместьях еще и с землями сеньориального домена. Работа в поле, таким образом, объективно подчинялась единому сезонному ритму. На границы участков указывали межевые камни, деревья или борозды. И франкское законодательство сохранило немало свидетельств того, что камни переносили, а борозды засыпали землей. Жизнь в замкнутом мирке, где все друг друга знали, была далека от идиллии.

Помимо пашни в распоряжении крестьян находились огороженные фруктовые сады, огороды и виноградники. Франкские законы защищают их существенно более высокими штрафами по сравнению с пашней. По полям можно было свободно гулять, главное — не воровать урожай и не устраивать потраву. В то время как простое нарушение границы сада уже считалось преступлением. В работы на приусадебных участках община не вмешивалась. Каждый сам решал, что и как выращивать и когда собирать урожай.

Разумеется, имелись и общинные угодья в полном смысле этого слова. К местам общего пользования относились выпасы, луга, водоемы и леса.

Как правило, в деревне была кузница, поскольку работа с металлом требовала специфических навыков. По той же причине в иных поселениях имелись и гончары. Но изготовлением одежды, обуви, мелкой утвари, самой необходимой мебели, снастей или орудий труда каждая семья занималась самостоятельно. Для занятий ремеслом обычно оставляли зимнее межсезонье.

Постройки из камня в деревне встречались крайне редко — в силу дороговизны материала и незнания строительных технологий. В лучшем случае таковой могла быть церковь. Жили крестьяне в деревянных домах с крышей, покрытой соломой, тростником или дерном, с земляным полом и открытым очагом, у которого не было специального дымоотвода — дым выходил через крохотные окна и низкую дверь. Окна завешивали шкурами или затягивали бычьим пузырем, который почти не пропускал света. Внутреннее пространство, где даже в светлое время суток царил густой полумрак, освещали лучинами или сальными светильниками. Но зачастую старались вовсе обходиться без этого, подстраивая свой жизненный ритм под естественную смену дня и ночи. Часто в домах имелась всего одна комната, где ели и спали всей семьей. Здесь же держали скотину и домашнюю птицу. Остается только догадываться, какой смрад стоял в таком тесном замкнутом помещении, особенно зимой.

Так называемые «Покаянные книги» дают некоторое представление об особенностях духовной жизни населения каролингской деревни. Мировоззрение, безусловно, было христианским, но это христианство имело весьма специфическую природу. Сельчане ходили в церковь, слушали проповеди, исповедовались и причащались, соблюдали посты и отмечали церковные праздники, крестили детей и отпевали покойников. Однако это никоим образом не мешало им сохранять приверженность различным магическим практикам, глубоко укорененным в язычестве. Они продолжали поклоняться деревья и источникам, а также различным «огороженным местам» — капищам, где стояли изображения идолов, совершали там жертвоприношения, пели песни, танцевали, принимали сакральную трапезу.

Церковные иерархи с завидным постоянством призывали разрушать капища, вырубать священные деревья и уничтожать идолов, но это не помогало — языческие культы и связанные с ними ритуальные практики никуда не исчезали. Более того, в иных случаях они становились важным элементом групповой идентичности и символом сопротивления франкскому господству. Историк «Нитхард описывает, как в начале 840-х гг. саксы, воспользовавшись междоусобной войной каролингских правителей за власть, выгнали из своих земель завоевателей-франков и на время восстановили древние языческие обычаи. Мятежники, среди которых были представители всех сословий — от благородных до сервов, называли себя Stellinga, что буквально означает «сыновья древнего закона».

В деревнях имелись колдуны, которые умели гадать по полету птиц и совершать различные предсказания. Они могли «призывать демонов», насылать порчу, причинять различные несчастья, заставлять людей бесноваться. Именно в таком негативном ключе представляют колдунов «покаянные книги». Тем не менее к ним постоянно обращались, чтобы вызвать дождь, уберечь скотину от болезней или обеспечить хороший урожай. Не приходится сомневаться, что приходские священники отлично знали этих людей, ведь они жили с ними бок о бок. Более того, сами эти пастыри сплошь и рядом происходили из числа местных крестьян, в том числе зависимых. Людовик Благочестивый специальным постановлением даже предписал сначала даровать им свободу, а потом постепенно возводить к алтарю, ибо «не должно служителям Христа пребывать в неволе человеческой».

Впрочем, бытовой магии в той или иной степени были со-причастны все без исключения деревенские жители. Согласно пенитенциалиям, едва ли не каждый мальчишка знал, как выманивать дождь из реки. Составители варварских правд, кодифицированных при Каролингах, вынуждены признать, что у ведьм имеются добровольные помощники, которые «носят за ними котел для варки зелья», и уверены, что порчу в принципе способен наслать любой. Более того, именно варварское законодательство легитимировало некоторые магические ритуалы. По крайней мере, те, которые не вступали в явное противоречие с христианскими воззрениями. Например, человеку, намеревающемуся «отказаться от родства» (т. е. от прав и обязанностей, налагаемых на него как на члена клана), полагалось публично сломать над головой три ветки, длиною непременно в локоть, да еще разбросать их на четыре стороны. Вполне возможно, что в каролингскую эпоху изначальный смысл этого и многих других древних ритуалов уже позабылся. Но для религиозно-магических практик верная последовательность действий порой была едва ли не важнее вложенного в них смысла. Это был особый способ взаимодействия с миром, опиравшийся на далеко не всегда понятные нам иррациональные основания и не нуждавшийся в рационально осмысленном эмпирическом опыте.

Духовенство на местах, как умело, боролось с различными проявлениями бытового язычества, но так и не сумело их одолеть, может быть, потому, что и само в глубине души верило в их действенность. Более того, пенитенциалии указывают, что некоторые явно магические ритуалы проникали и в повседневную церковную практику, причем это не регламентировалось никакими официальными постановлениями. Если вино из чаши для причастия случайно попадало на ткань, покрывающую алтарь, ее следовало трижды промыть, а воду выпить. Если во время евхаристии священник ронял на пол хлеб и потом «не мог его найти», в этом месте, т. е. по сути под алтарем, разводили огонь, а пепел намеренно не убирали. Наконец, самих священнослужителей не раз уличали в изготовлении всякого рода магических отваров, в том числе приворотного зелья. Иными словами, глубинная сакральная связь человека и окружающей его природы, предполагающая их тотальную сопряженность или, правильнее сказать, нераздельность, определяла не только повседневную жизнь франкского общества, но также глубину ц формы усвоения христианства. Остается лишь сожалеть, что по причине скудости источников детали этой реальности остаются скрытыми от глаз современных историков.

Куда больше определенности в современной науке относительно вопроса о средней продолжительности жизни и о характере брачно-семейных отношений. Многочисленные исследования 60–80-х гг. XX в., проведенные с опорой на разные источники и с использованием различных методик, позволяют утверждать, что средняя продолжительность жизни в ту эпоху не превышала 35–40 лет. Причем данный показатель характерен для всех слоев общества. Разумеется, это не означает, что все «старики» умирали примерно в таком возрасте. Иные аристократы, очевидно, благодаря хорошей наследственности, более качественному питанию и несравненно лучшим, нежели у крестьян, бытовым условиям, доживали до 60, 70 и более лет. Например, Рабан Мавр, аббат Фульды и архиепископ Майнца, скончался в возрасте 76 лет. Столь же почтенных лет достиг и Эббон, архиепископ Реймса. Алкуин, глава интеллектуального кружка при дворе Карла Великого, а затем аббат Мармутье, покинул земной мир в 69. Павел Диакон, один из отцов-основателей каролингского возрождения, ушел в 79. Среди Каролингов также встречались долгожители. Карлу Великому исполнилось не менее 68 лет (по другим данным, 72) — Эйнхард, много лет проведший при дворе императора, так и не смог выяснить точную дату. Людовик Благочестивый дожил до 62, Лотарь I — до 60, а Людовик Немецкий — до 71 года. Но, в общем и целом, для каролингской эпохи подобное долголетие — это редкость и подарок судьбы.

Абсолютное большинство людей умирало молодыми и даже очень молодыми. Женщины начинали рожать рано и рожали часто. Неудивительно, что к 25–30 годам их организм был уже очень сильно изношен, поэтому и жили они, как правило, значительно меньше мужчин. Детская смертность при высокой рождаемости достигала 55 процентов. Виной тому были болезни, плохое питание, многочисленные до-и послеродовые травмы, а также совершенно определенный тип демографического поведения, не слишком ориентированный на сохранение собственного потомства. В каролингских пенитенциалиях нередко встречаются указания на чудовищно пренебрежительное отношение родителей к детям. Младенцев по неосторожности, небрежности или в состоянии алкогольного опьянения калечили, душили в постели, где спали всей семьей, обваривали кипятком, положив слишком близко к очагу. А частенько и сознательно убивали, особенно девочек, чтобы сократить число едоков и, соответственно, размеры сеньориальных выплат. Характерно, что судьи принимали это во внимание и смягчали наказание, если выяснялось, что материальный достаток в семье невысок.

Давно замечено, что подобное пренебрежение вовсе не означало отсутствия естественной родительской любви. В этом легко убедиться, перечитав, например, «Книгу поучений» графини Дуоды, которую она написала в 843 г. для своего старшего сына Вильгельма, отправленного отцом на воспитание ко двору Карла Лысого. Равным образом Эйнхард красочно описывает сильную привязанность Карла Великого к собственным детям. Причина кроется в другом. В каролингскую эпоху еще не сформировалось представление о малой семье, состоящей из родителей и детей, как о самостоятельной социальной и институциональной ячейке. Не было даже термина, который адекватно описывал бы данное явление. Сплошь и рядом малая семья как бы растворялась в более широких кровнородственных структурах. Это означало, что ответственность за потомство несли не только родители, но и род в целом. При таких обстоятельствах внутренняя эмоциональная связь между родителями и детьми неизбежно размывалась, хотя и не исчезала полностью.

Каролингское общество, клановое по своей природе, тяготело к созданию различных социальных структур квазисемейного типа. Структур, которые в конечном счете были призваны обеспечить благополучие рода — материальное, социальное, политическое, правовое. К числу таковых, несомненно, относился королевский двор, куда ведущие аристократические семьи стремились отправить своих отпрысков. Маленькие аристократы прислуживали королю. И даже если они всего лишь подавали ему полотенце во время обеда, между пажами и государем неизбежно возникала персональная связь — вещь, доступная далеко не каждому смертному. Но, главное, молодые люди учились в широком смысле слова — постигали книжную премудрость в придворной школе, тренировались в обращении с оружием, овладевали управленческими навыками, например, присутствуя на государственных собраниях или участвуя в посольствах. Впоследствии именно из их числа король назначал графов и специальных посланцев, выбирал епископов и аббатов имперских монастырей, а кого-то и вовсе оставлял при себе. Да, при таком раскладе дети могли годами не общаться с родителями. Отца им заменял сеньор. Зато в конечном счете это укрепляло положение всего клана.

Аналогичным образом формировались отношения в монастыре. В каролингскую эпоху широкое распространение получает практика oblatio — т. е. «пожертвования» монастырю маленького ребенка, как правило, вместе с солидным вкладом. Его обучением и воспитанием отныне занималась община, получавшая от этого вполне конкретную материальную выгоду. А облат, вырастая, брал на себя бремя неустанной молитвы за благополучие рода.

В каролингской деревне возникают довольно большие сообщества соседей — различных домохозяйств, проживающих на небольшой территории, а иногда и под одной крышей. Даже не будучи кровными родственниками, эти люди совместно организовывали свою повседневную хозяйственную жизнь, чтобы максимально эффективно использовать достаточно ограниченные жизненные ресурсы в общих интересах.

В полноценную сексуальную и брачно-семейную жизнь франки вступали довольно рано. Девочки, достигшие 12-летнего возраста, и мальчики в возрасте 14–15 лет считались совершеннолетними, могли жениться и обзаводиться потомством. Это, конечно, не означало, что все в этом возрасте именно так и поступали. Например, Карл Великий в первый раз официально женился, когда ему было уже 26 лет, его отец Пипин Короткий сделал это почти в 30. В 26 лет завел семью император Лотарь I, в 23 — Людовик Немецкий. С другой стороны, Людовик Благочестивый стал мужем в 16, что было скорее исключением. Относительно поздние браки мужчин из рода Каролингов не означали, что до того они были лишены полноценной сексуальной жизни. У всех имелись наложницы или постоянные любовницы, как правило, девушки из знатных семей — явление настолько обыденное, что современники даже не обращали на это внимания.

Напротив, девочек выдавали замуж, по возможности, рано. Хильдегарда стала женой Карла Великого в 13 лет. Ирменгарда вышла замуж за Людовика Благочестивого, едва ей исполнилось 14. Столько же было и Юдифи, второй жене Людовика, хотя самому императору на тот момент уже перевалило за 40. По свидетельству его анонимного биографа, прозванного Астрономом, на повторный брак тот решился, чтобы не впадать в «блуд». Другие Каролинги себя не очень ограничивали в подобной ситуации. Едва схоронив жену, 58-летний Лотарь I немедленно обзавелся двумя наложницами из числа королевских рабынь. Причем одна вскоре родила ему сына Карломана. «Другие его сыновья также предавались разврату (adulterium)», — отмечает хронист.

Историки-демографы давно обратили внимание на то, что во франкском обществе VIII–X вв. сосуществовали различные модели брака, сформировавшиеся еще в рамках позднеантичных и древнегерманских традиций. Церковный брак был лишь одним из возможных вариантов, причем являлся далеко не основным. Франкское законодательство различало «юридический брак», ставящий целью рождение потомства, а также долгое публично признанное добровольное сожительство, четко противопоставляя то и другое «разврату» и конкубинату как форме внебрачной связи. Последний, впрочем, не рассматривался исключительно в негативном ключе. Дети, прижитые от конкубин и от «законных» жен, сплошь и рядом жили и воспитывались вместе, получали свою долю наследства и делали неплохую карьеру. Карл Мартелл был рожден от наложницы, но это не помешало ему стать одним из влиятельнейших правителей своего времени и заложить основы будущего могущества Каролингской династии. Историк Эйнхард перечисляет наложниц Карла Великого наряду с законными супругами императора и поименно называет всех его детей независимо от статуса их матерей. Иные его бастарды, например дети от наложницы Регины, пережившие отца, играли заметную роль в политической жизни империи. Так, Дрогон стал архиепископом Меца, заняв одну из важнейших кафедр во Франкском королевстве. А Гуго получил в управление очень значимое аббатство Сен-Кантен. Равным образом Ротхильда, дочь от наложницы Мальтегарды, стала аббатисой Фармутье, одного из старейших и наиболее почитаемых франкских монастырей.

Брачные отношения оставались элементом частноправовой сферы. Никакого обязательного участия в оформлении брака священнослужителей или королевских чиновников в качестве официальных представителей институтов государственной власти не предполагалось. Во всяком случае, ни то, ни другое по источникам не прослеживается. Это не означало, однако, отсутствия некоторых формальных ритуалов. Заключение брака было публичным действом, оно происходило в присутствии свидетелей, совершалось по предварительной договоренности заинтересованных сторон, сопровождалось преподнесением даров и пирушкой. Однако важнейшим конституирующим элементом брачной процедуры являлся собственно половой акт.

В каролингскую эпоху в отношении церковного брака возобладала линия, идущая от Августина и трактовавшая его как допустимое для мирян состояние, как меньший грех по сравнению с иными формами половых связей, как морально приемлемое средство удержаться от «блуда». Церковный брак рассматривался как моногамный и нерасторжимый, а его главной целью было рождение потомства. В целом, эта модель оказывалась достаточно гибкой. Например, вопрос об утраченной девственности в данном контексте отходил на второй план и не считался непреодолимым препятствием к заключению союза. В Западной Европе моногамный церковный брак окончательно утверждается лишь к концу XIII столетия. Применительно к каролингской эпохе его наличие определенно можно констатировать лишь в отношении королевской фамилии, да и то не ранее второй трети IX в.

Насколько сложным и противоречивым был этот вопрос, наглядно продемонстрировало так называемое дело о разводе Лотаря II (835–869 гг.). В 855 г., после смерти своего отца, императора Лотаря I, он унаследовал Лотарингию. Еще до восхождения на трон юноша сожительствовал с некоей Вальдрадой, представительницей знатного франкского рода. Однако, став королем, Лотарь по политическим соображениям женился на Титберге, происходившей из могущественной семьи Бозонидов. Тем не менее через пару лет он окончательно разочаровался в браке, к тому же бездетном, и вновь сошелся с Вальдрадой, которая вскоре родила ему сына. Стремясь узаконить права будущего наследника, Лотарь по решению церковного синода развелся с Титбергой и отправил ее в монастырь. Однако за женщину вступились родственники, не желавшие терять свое политическое влияние. Далее последовала череда мучительных судебных разбирательств и решений церковных соборов, в ходе которых Титбергу обвинили в инцесте и повторно сослали в монастырь, а Лотарю разрешили официально жениться на Вальдраде.

Однако это дело неожиданно приняло общеевропейский масштаб. В него по различным конъюнктурным соображениям оказались втянуты многие лотарингские и западнофранкские епископы, короли Карл Лысый и Людовик Немецкий, император Людовик II Италийский, а также римский понтифик Николай I. Последний, стремясь к повышению политической роли папского престола во франкских землях, категорически настоял на отмене постановлений франкских церковных соборов, отлучил от церкви некоторых лотарингских епископов, принявших «неверное» решение о расторжении брака, и под страхом отлучения заставил Лотаря вернуть ко двору Титбергу. Некоторое время спустя, доведенная мужем до отчаяния, она сама попросила папу о разводе, но получила отказ, ибо к тому не имелось законных оснований.

История эта закончилась плохо для всех сторон. После смерти Николая Лотарь попытался помириться с его преемником, папой Адрианом И, однако безуспешно. Вдобавок король вскоре умер, обе его жены остаток жизни провели в монастыре, а его королевство поделили между собой Карл Лысый и Людовик Немецкий. Скандальное дело о разводе Лотаря II по всем параметрам уникально. Тем не менее оно убедительно свидетельствует о постепенном возрастании роли церковного брака, по крайней мере в аристократических кругах.

С другой стороны, в этой истории очевидна подчиненная роль женщины. Причем подчиненность эта была традиционно закреплена на законодательном уровне, на что указывают, например, еще варварские правды, актуальные и в каролингскую эпоху. Согласно раннесредневековым правовым нормам, мужчина, пожелавший взять в жены вдову, сначала должен был уплатить небольшую сумму (т. н. reipus, что-то вроде символической компенсации) нескольким ее ближайшим родственникам по старшинству. Среди таковых на первом месте фигурировал племянник (сын сестры), затем его старший сын, далее следовали сын двоюродной сестры, дядя (брат матери), брат умершего мужа, а за неимением таковых любые мужские родственники до шестого колена.

Предполагалось, что все они, так или иначе, несут ответственность за женщину. Последняя оказывается всего лишь объектом сексуального, социального и правового воздействия. Причем это характерно для всех слоев общества. За секс с монахиней, добровольный или по принуждению, пенитенциалии наказывали только мужчину. Это же касалось и других разновидностей «блуда», за исключением лесбиянства, да и то покаяние назначалось только активной участнице.

В среде каролингского крестьянства во второй половине VIII и особенно в IX в. отмечается рост числа смешанных браков между сервами, колонами, вольноотпущенниками и свободными. Причем мужья по социальному статусу нередко стоят ниже своих жен. Но поскольку во Франкии статус детей от смешанных браков чаще всего определялся по матери, можно думать, что мужчины таким образом целенаправленно стремились гарантировать собственному потомству более высокий статус. Исследователи, занимавшиеся анализом каролингской антропонимики, обратили внимание, что в именах детей гораздо чаще фигурируют элементы имени отца, но не матери. Равным образом имена сестер зачастую оказывались короче и были менее престижны, нежели имена братьев. Не стоит, конечно, все мазать черной краской, но общая тенденция налицо.

Одновременное сосуществование разных форм брака и сожительства в VIII–IX вв. важно учитывать, если мы хотим понять, какое количество людей жило полноценной семейной жизнью. Эта цифра в каролингскую эпоху была очень высокой и, по мнению многих ведущих историков-демографов, охватывала около 85 процентов населения. Если добавить к этому раннее (зачастую добрачное) начало сексуальной жизни и высокую рождаемость, становится понятно, почему даже при огромной детской смертности и невысокой продолжительности жизни каролингское общество никогда не переживало ни демографического упадка, ни даже демографической стагнации. Напротив, современные исследования фиксируют стабильный прирост населения, пусть и крайне незначительный. Прирост, который периодически сменялся короткими и совершенно необъяснимыми всплесками рождаемости.

Изучение демографических процессов в Каролингской империи позволяет констатировать одну важную вещь. Франкское общество VIII–X вв. было в высшей степени молодым. Население деревень и городов, монастырей и военных гарнизонов состояло главным образом из юношей и девушек, находившихся на физиологическом пике сексуальности. По некоторым данным, примерно две трети населения империи составляли люди моложе 25 лет. Неудивительно, что пенитенциалии, варварские правды, жития, видения, хроники, капитулярии и постановления церковных синодов постоянно фиксируют высокий уровень сексуальной напряженности в обществе. Мужчины охотились за женщинами с какой-то отчаянной и необузданной страстью. Их хватали прямо на улице, догоняли в дороге и насиловали скопом. Совершали вооруженные налеты на запертые дома ради вожделенной добычи — девушки на выданье. Уводили чужих невест из-под венца и даже отнимали жен у живых мужей. Нападали на свадебные процессии и насиловали невест едва ли не на глазах у женихов. Неудивительно, что Салическая правда, нормами которой активно пользовались каролингские судьи, грозит наказанием даже в том случае, если свободную женщину против ее воли схватят всего лишь за палец. Другая статья предусматривала солидный штраф за то, что свободную женщину без каких бы то ни было оснований назвали блудницей. Равным образом в Баварской правде, еще одном варварском правовом кодексе, популярном в каролингскую эпоху, введены серьезные штрафные санкции для тех, кто задрал женщине подол выше колен или сорвал платок с головы, «спутав волосы».

В Мерсенском капитулярии, принятом в 851 г., предусмотрено суровое церковное наказание за «нездоровую страсть»: кровосмесительную связь мужчины с близкой родственницей. Варварские законы относили к таковым тещу, невестку, падчерицу, мачеху, дочь брата, дочь сестры, жену брата и сестру жены. А о родных братьях и сестрах даже говорить не приходится. В пенитенциалиях за секс с сестрой назначалось пятнадцатилетнее покаяние. И не важно, был ли секс добровольным или случился по принуждению. Равным образом осуждалось использование контрацепции и различных способов прерывания беременности. В одном из пенитенциалиев аборт, сделанный после 40 дней с момента зачатия, приравнивался к убийству взрослого человека. Повитух, делавших аборты, а также насильников жестоко наказывали, но это не помогало.

Изнасилования и похищения женщин, судя по частоте упоминания об этих преступлениях в разных источниках, отнюдь не являлись редкостью. Подобных вещей не чурались даже представители высшей знати. В 846 г. некий Гизлеберт, владевший графством в области Мааса, похитил дочь императора Лотаря I, за что был лишен земель и должности. Правда, некоторое время спустя Лотарь, узнав о том, что кража окончилась свадьбой, сменил гнев на милость, а два года спустя и вовсе помирился с зятем. Тем не менее факт примечательный, ибо он показывает, сколь широки были границы допустимого поведения в матримониальной сфере.

С другой стороны, по мере укрепления института церкви во франкском обществе происходил процесс постепенного вытеснения обнаженного тела из различных сфер публичной жизни. В частности, изменился обряд крещения. И если раньше в одной купели могли находиться полностью обнаженные мужчины и женщины, чья нагота должна была напоминать об изначальной невинности Адама и Евы, то теперь это не приветствовалось. Вдобавок из каролингских церквей исчезли изображения полуобнаженного Христа, дабы не вызывать у прихожанок неправедных мыслей.

В Библии Вивиана, выдающемся памятнике каролингского книжного искусства, который был создан около 845 г. в мастерской Тура (сегодня хранится в Париже), на роскошной миниатюре, изображающей историю Адама и Евы, неизвестный ревнитель благочестия старательно затер мужские гениталии и женскую грудь, в результате чего обнаженные тела получились в буквальном смысле бесполыми. Равным образом затерты гениталии принимающего помазание обнаженного короля на одной из миниатюр Штутгартской псалтыри, изготовленной в мастерской Сен-Жермен-де-Пре в начале 820-х гг.

Историки и хронисты каролингской эпохи старательно избегают описания эротических сцен. А ведь еще в первой четверти VIII в. анонимный автор «Книги истории франков» совершенно спокойно рассказывал читателю о спонтанном совокуплении Фредегонды и короля Хильперика, который, уже собравшись на охоту, неожиданно вернулся домой и овладел супругой «промеж ягодиц». Королева в этот момент мыла волосы и не видела лица мужчины, а потому нечаянно спутала его со своим любовником — майордомом Ландериком. Меровингские хроники показывают, что в VII — начале VIII вв. в среде высшей франкской аристократии царили весьма свободные нравы. Причем женщины в плане активности и разнообразия своей сексуальной жизни ни в чем не уступали мужчинам. При Каролингах времена явно изменились. Во всяком случае, открыто говорить об этом стали куда меньше. А если и говорили, то скорее в негативном ключе.

Церковь прилагала огромные усилия для установления максимально полного контроля над сексуальной жизнью паствы. В каролингских пенитенциалиях статьи, посвященные разврату и прелюбодеяниям, идут сразу за статьями об убийстве. И ни одно другое прегрешение не детализируется столь подробно! Для секса в браке годилась только миссионерская поза. Если женщина садилась сверху, мужчине грозило трехлетнее покаяние. Если мужчина овладевал женщиной сзади, то каялся семь лет. Порицались анальный секс между разнополыми партнерами, онанизм и петтинг. За подобные действия устанавливалась дробная шкала наказаний в зависимости от возраста и социального статуса участников, частоты действия, а также от того, закончился ли конкретный акт семяизвержением. Грехом считалось и вожделение, даже если оно ограничивалось воображением или непроизвольно настигало человека во сне. Впрочем, в иных случаях предполагались некоторые послабления. Например, за секс с животным тот, у кого нет женщины, отделывался лишь половиной покаянного срока. А в целом это считалось менее серьезным проступком, нежели онанизм, особенно женский.

Остается лишь догадываться, что испытывал священник, исповедуя своих прихожан на предмет интимных отношений, и какое влияние их рассказы оказывали на его собственное поведение. Вероятно, постоянно выслушивать такие истории, да еще в подробностях, было тяжело. Наверняка многие срывались, несмотря на сан и высокое положение. Случайно ли пенитенциалии столь суровы по отношению к развратным клирикам, дьяконам, священникам, пресвитерам и епископам? И не желанием ли «охладить» телесный жар исповедников объясняется введение пожизненного покаяния за секс в церкви?

Конкретные примеры наказаний за неправильное сексуальное поведение в каролингских текстах встречаются крайне редко. Но те, что есть, указывают на то, что к середине IX в. правоприменительная практика в этой сфере постепенно ужесточалась. В 846 г. в окрестностях Реймса, где как раз собрался церковный синод, поймали молодого парня, совокуплявшегося с кобылицей. Его немедленно судили и заживо сожгли. В 860 г. в присутствии лотарингских епископов, занимавшихся разводом Лотаря II, королева Титберга призналась, что ее брат, граф Хукберт, напоил ее неведомым зельем и склонил к анальному сексу. За это королеву приговорили к пожизненному покаянию и отправили в монастырь.

Осуждаемый церковью «блуд», за которым, строго говоря, стояла нормальная физиологическая потребность в активной сексуальной жизни, являлся неотъемлемым элементом бытовой повседневности. Император Людовик Благочестивый — едва ли не единственный представитель каролингской семьи, сознательно отказавшийся от наложниц, являл собой полную противоположность собственному отцу Карлу Великому, у которого было пять жен и одновременно не менее четырех официальных конкубин. Причем с последней Карл начал сожительствовать, когда ему уже перевалило за 65. Взойдя на трон, Людовик быстро навел при дворе свои порядки, разогнав многочисленных «шлюх» и «развратниц», чем вызвал восторг у представителей высшего духовенства и глухое раздражение среди старых придворных. Он не пощадил даже собственных сестер. Карл Великий, как сообщает Эйнхард, был настолько привязан к дочерям, что отказывался с ними расставаться и ни одну не выдал замуж. Это, однако, не означало, что они жили в девстве. У каждой принцессы рано или поздно появлялся постоянный любовник, на что Карл смотрел сквозь пальцы. А иные союзы, как, например, у принцессы Берты и придворного поэта Ангильберта, будущего аббата Сен-Рикье, продолжались столь долго, что мало чем отличались от обычного нецерковного брака. Тем не менее Людовик посчитал это грехом, упрятал родных сестер в монастыри, а их любовников и гражданских мужей удалил от двора.

Крайнюю обеспокоенность у духовенства вызывало широкое распространение содомии и скотоложества. Тем не менее им постоянно приходилось сталкиваться с этими грехами, от которых никак не спасали даже монастырские стены. Именно об этом визионеру Веттину долго и темпераментно рассказывал ангел.

Практика oblatio, получившая широкое распространение именно в каролингскую эпоху, привела к тому, что в монастырях бок о бок со взрослыми монахами проживало множество совсем маленьких детей. Нет никаких оснований полагать, что они не становились жертвами сексуальной агрессии со стороны старших братьев. При этом мы не встречаем упоминания о педофилии как об отдельном грехе. Причина, скорее всего, кроется в специфическом восприятии детства и представлении о детях как о маленьких взрослых. О том, что между разновозрастными облатами (учениками и их наставниками) могла существовать не только духовная связь, возможно, говорят поэтические строки Валафрида Страбона, крупного каролингского поэта и богослова, аббата монастыря Райхенау, адресованные некоему клирику Лиутгеру:

и в другом послании тому же адресату:

Как бы то ни было, но даже за монастырскими стенами далеко не всегда удавалось надежно укрыться от мирских соблазнов и пороков, а борьба с дьяволом могла закончиться и поражением. Человеческая натура слаба — люди, жившие тысячу с лишним лет назад, отлично это понимали.

Физическое здоровье, продолжительность жизни, способность к деторождению и даже психологическое состояние франков в значительной степени зависели от соответствующей культуры питания и бытовых условий. Каков был рацион франков? Кое-какой материал на сей счет дает археология. Но письменные источники весьма немногословны. Едва ли не главным свидетельством о положении дел в области гастрономии для историков является «Капитулярий о поместьях». Этот обширный административно-хозяйственный документ был составлен при дворе Карла Великого около 800 г. и тщательно регламентировал все стороны жизни королевских вилл. Разумеется, он рисует идеальную картину и не проясняет многих существенных деталей, но общее представление о проблеме составить можно.

Основное место в питании франков занимали зерновые. По подсчетам современных ученых, на их долю приходилось до 75 % ежедневного рациона. Повсеместно выращивали ячмень, овес, рожь, просо, пшено и полбу, в меньшей степени пшеницу. Употребление в пищу последней, наряду с полбой, считалось признаком материального достатка. Люди победнее довольствовались смесью разных злаков. О сравнительной ценности зерновых говорят постановления Франкфуртского синода 794 г., согласно которым модий овса нельзя было продавать дороже одного денария, ячменя — двух, ржи — трех, а пшеницы — четырех денариев.

Большой популярностью пользовались фасоль, чечевица и горох, в том числе нут. Также на франкском столе присутствовали разнообразные овощи, ягоды и фрукты — капуста, брюква, морковь, свекла, репа, редька, огурцы, тыква, дыня, яблоки, груши, вишня, слива, айва, рябина, кизил и, конечно, виноград. Причем франкам были знакомы разные сорта фруктов. В «Капитулярии о поместьях» перечисляются «яблоки сладкие и покислей, все зимние сорта и те, которые надо есть прямо с дерева, и яровые сорта». А еще «зимних сортов груш три, и четыре послаще, и те, которые надо варить, и поздние сорта». Равным образом Вандальберт Прюмский в поэме «О названиях, знаках зодиака, культурах и климатических свойствах двенадцати месяцев» (840-е гг.), посвященной сезонным сельскохозяйственным работам у франков, упоминает о грушах и яблоках, которые созревают попеременно с июня по сентябрь. Точно известно, что франки активно занимались селекцией и умели прививать плодовые деревья.

В южных районах не было недостатка в персиках, абрикосах, инжире, финиках, миндале и грецких орехах. Жители более северных областей не пренебрегали каштанами, желудями, фундуком и папоротником. В огороде встречались салат, укроп, петрушка, горчица, мята, шпинат, чеснок, тмин, шалфей, мак, кориандр, сельдерей, цикорий, любисток, розмарин, эстрагон, чеснок и несколько видов лука, включая порей и шалот. Словом, в распоряжении франкских поваров было достаточно пряных трав и специй, чтобы разнообразить вкус любых блюд. Зажиточным людям также были доступны различные заморские пряности, например черный перец, который привозили из Индии.

Франки разводили птицу (кур, гусей, уток), кроликов, мелкий и крупный рогатый скот (коз, свиней, овец, коров, лошадей). Куры и яйца — непременный элемент крестьянского оброка, что косвенно свидетельствует о многочисленном поголовье этой птицы и ее повсеместном распространении. Курица как двуногое существо, а также куриные яйца считались постным продуктом, их было разрешено употреблять в пищу даже монахам. Поэтому в монастырях было отлично налажено их производство. Известно, что в конце IX в. в распоряжении аббатства Прюм было около двух тысяч крестьянских хозяйств, ежегодно поставлявших обители около 6 тысяч кур и более 30 тысяч яиц.

Но качество птичьего мяса сильно зависело от рациона. Так, Карл Великий требовал от управляющих своих поместий откармливать кур и гусей для королевского стола исключительно зерном. По этой причине их даже специально предписывалось держать возле королевских мельниц. В иных вотчинах полагалось разводить павлинов, фазанов, горлиц, голубей и куропаток — ради королевского «достоинства». Впрочем, археологический анализ содержимого кухонных ям показывает, что и этих птиц активно употребляли в пищу.

Из крупных животных особой популярностью пользовались коровы, а особенно свиньи. Неслучайно именно им посвящены самые первые главы Салической правды, актуальной и в каролингский период, где подробно расписаны все возможные варианты краж этого ценного движимого имущества. Франкские законодатели различают кражу молочного поросенка и такого, который способен жить без молока, годовалой свиньи и двухгодовалой, супоросой свиньи и свиньи с поросятами, кастрированного поросенка и кабана, ведущего стадо. Всего 16 параграфов. Больше, чем статей, посвященных краже крупного рогатого скота, овец и коз, вместе взятых. В «Наставлениях», составленных в начале 820-х гг. для монахов Корби аббатом Адалардом, только свиньям посвящена отдельная глава, из которой следует, что для благополучного существования общине ежегодно требовалось не менее шестисот животных.

Еще одним важным источником поступления мяса, по крайней мере для аристократии, служила охота — псовая, птичья и силковая. Это позволяло добывать дикую птицу, а также оленей, косуль, кабанов и медведей.

Франки широко использовали разные способы консервации продуктов, унаследованные от предшествующих эпох, такие как вяление, соление, варение, копчение и сбраживание. Молоко в свежем виде почти никогда не употребляли, ибо не умели хранить, зато повсеместно изготавливали из него сыр и масло, а также сливки, которые дозволялось употреблять в пищу старым или больным монахам. Ягоды и фрукты сушили и заизюмливали, делали из них варенье, уксус, фруктовую брагу и вино. Если верить Вандальберту Прюмскому, из свежего виноградного сока, смешанного с перетертыми горчичными зернами, готовили легкую и пикантную сезонную заправку. Из злаков варили пиво. Из меда, который и сам по себе отлично хранился, изготавливали медовуху.

В «Капитулярии о поместьях» упоминаются также сало (баранье, свиное и говяжье), вяленое и свежепросольное мясо, окорока и рыбные консервы (очевидно, созданные с использованием все той же соли или уксуса). В крупных светских и церковных поместьях рыбу искусственно разводили Но те, кто жил возле моря, а также по берегам рек и озер, добывали ее самостоятельно. Редкие породы рыб, например угорь, высоко ценились и специально поставлялись к стол) аристократов. Кроме того, из забродившей сырой рыбы (главным образом, внутренностей) и морепродуктов изготавливали соус гарум, хорошо известный еще с позднеантичных времен. В одной каролингской рукописи даже сохранился рецепт, из которого следует, что для производства гарума использовали анис, мяту, фенхель, шалфей и лавровый лист, сам соус подвергали пастеризации, а хранили в плотно закупоренных сосудах.

Данные археологических раскопок каролингских поселений показывают, что в деревенских домах практически никогда не было печей. Пищу готовили на открытом огне. Варили и тушили в глиняной посуде или жарили на вертеле непосредственно над очагом. В крупных светских и церковных поместьях печи были, но использовали их в основном для выпечки хлеба. Кроме того, в распоряжении знати была медная, оловянная и железная посуда, что также расширяло возможности приготовления пищи.

Из зерновых и бобовых готовили различные каши, сдабривая их салом, чесноком, луком и пряными травами. Хлеб, довольно грубый и быстро засыхавший, считался дорогим удовольствием и был доступен далеко не каждому. Выпекали его раз в несколько дней, а ели, размачивая в вине или пиве.

Еще со времен Григория Турского франкам был знаком «суп» — мясной бульон с накрошейным в него хлебом, который обычно подавали в начале трапезы. В южнонемецких землях до сих пор готовят нечто подобное, только вместо хлеба в крепкий мясной бульон крошат нарезанные соломкой блины. В богатых домах «суп» иногда готовили с кусочками мяса, горохом и овощами. Но обычно мясо подавали отдельно. Карл Великий предпочитал жареное мясо всем другим видам пищи и сердился на врачей, которые требовали от стареющего монарха придерживаться более щадящей диеты. При жарке мясо могли натирать медом, иногда горчицей. Использовалось ли предварительное маринование, например в вине или уксусе, точно сказать нельзя.

В той или иной степени мясо было доступно всем, но постоянно оно встречалось лишь на столах светской знати. Так что регулярное потребление этого продукта можно считать признаком высокого социального статуса. Характерно, что нерадивым подчиненным управляющего королевскими поместьями предписывалось пешком идти во дворец и до выяснения всех обстоятельств дела воздерживаться от алкогольных напитков (вина или пива) и мяса. Равным образом, клириков за прелюбодеяние на несколько лет отлучали от вина и мяса. К этому можно добавить, что, судя по содержимому кухонных ям, франки ели также конину (расколотые черепа жеребят указывают на интерес к субпродуктам), однако значительно меньше и вовсе не по гастрономическим соображениям. Для этого нужны были очень веские причины, например сильный голод, как тот, что в 853 г. случился в Саксонии. Тогда «многие питались кониной», — с горечью сообщает автор «Ксантенских анналов».

Лошадь была дорогим животным и широко использовалась в военном деле, а роль конного войска к началу IX в. существенно возрастает. Именно поэтому в кругах франкской элиты постепенно сложилось представление о том, что питаться кониной недопустимо. Об этом напоминает высокопоставленным придворным читателям поэмы «Прославление Людовика» ее автор Эрмольд Нигелл, рассказывая о тяготах осады Барселоны франками:

От каролингской эпохи до нас не дошло почти никаких, даже самых простых и банальных, рецептов. В значительной степени это связано с тем, что еда со времен поздней античности перестала рассматриваться как особый вид искусства, овладение которым требует много времени, сил и специальных знаний. Характерно, что в личной библиотеке Карла Лысого хранилась рукопись знаменитой кулинарной книги «О поварском деле» (De re coquinaria), сборника рецептов высокой римской кухни, составленного примерно в IV в., но ошибочно приписываемого легендарному римскому чревоугоднику I в. Марку Апицию. Однако нет никаких свидетельств того, что это сочинение использовалось по прямому назначению. На полях великолепно исполненного манускрипта не сохранилось никаких помет или других следов читательской активности. А современные письменные свидетельства ни слова не говорят о том, что Карл Лысый, разносторонне образованный и широко мыслящий правитель из рода Каролингов, имел склонность к гурманству.

Главной целью любой трапезы в каролингскую эпоху было физическое насыщение, во всяком случае, мы почти ничего не слышим о том, что франки получают удовольствие от вкусной еды. Нормальная вещь для мира, который нередко балансировал на грани голода и в котором обжорство (gula) считалось смертным грехом. Истории и хроники отмечают, что этому пороку часто предается знать, в том числе духовенство, которое, напротив, должно подавать мирянам пример благопристойной умеренности. Однако причина такого поведения крылась вовсе не в хронической злонамеренности власть имущих или не только в ней. Дело объяснялось крайней несбалансированностью ежедневного рациона, в котором был переизбыток углеводов и растительных белков. Например, монахи поглощали много хлеба и гороховой каши, иногда позволяя себе сыр и сливки, реже — яйца и рыбу. Все это запивалось изрядным количеством вина или пива. При этом, согласно Уставу св. Бенедикта, монахам дозволялось принимать пищу лишь один раз в день зимой и дважды летом.

Несмотря на высокую калорийность пищи (по некоторым подсчетам, этот показатель мог достигать 6000 и даже 9000 калорий в день при норме в 3000), голод все время присутствовал где-то рядом. Периоды «обжорства», или, точнее, нерегламентируемого застолья, сменялись многочисленными постами по случаю общецерковных и локальных религиозных праздников. К этому нужно добавить постные дни недели, пищевое воздержание перед причастием, персональную епитимью во искупление грехов. Таким образом, официально голодать приходилось никак не менее четырех-пяти месяцев в течение года. В это время полагалось воздерживаться от многих продуктов, прежде всего от мяса четвероногих, но яйца и молочные продукты дозволялись. Согласно «Капитулярию о поместьях», на постном столе императора были овощи, рыба, масло, мед, горчица, уксус, пшено, просо, сушеная и свежая зелень, редька, репа, а также сыр, который в такие моменты являлся основным источником животных белков. Впрочем, религиозные предписания могли корректироваться соответствующими жизненными обстоятельствами. Так, согласно монастырским обычаям Санкт-Галлена, насельникам дозволялось есть мясо даже в пост, учитывая поразительную скудость местности, в которой располагалось аббатство. Характерно, что один из санкт-галленских монахов упомянул на полях пасхальной таблицы о чрезвычайном изобилии вина, которое в 882 г. удалось произвести благодаря щедрому урожаю, причем поставил это событие в один ряд со смертью нескольких королей и аббатов родной обители.

Некоторое послабление делалось также в отношении сала, широко использовавшегося вместо масла. Франки щедро приправляли им каши и вареные овощи и, кажется, всерьез не считали скоромным — сало не переводилось даже в монастырях. Аббат Райхенау Валафрид Страбон в поэме «Садик», написанной в 820-х гг., со знанием дела рассказывает о том, как кусочки тыквы «с раскаленных огнем сковородок / Жирное сало вбирают, струя аромат благодатный, / Множество раз на столе появляясь второй переменой».[5] Нечто подобное наверняка имело место и в других обителях. Некоторые современные исследователи выдвигают предположение, что скоромными не считались и другие мясные консервы вроде солонины или вяленых окороков. Но вопрос остается открытым.

Мы не найдем в текстах VIII–IX вв. сколько-нибудь детальных описаний застолий той эпохи. Велеречивый Теодульф, явно знавший толк в хорошей еде и питье, оказался на удивление скуп на слова, повествуя о пирах при дворе Карла Великого:

Равным образом Эйнхард, рассказавший потомкам немало важных подробностей о повседневной жизни Карла, обронил лишь несколько фраз по поводу его рациона. Повседневный обед великого императора состоял всего из четырех блюд, не считая любимого жаркого, которое Карлу подавали прямо на вертеле, и нескольких бокалов вина. А летом он позволял себе еще бокал и вдобавок съедал какой-нибудь фрукт. Астроном и Теган, биографы Людовика Благочестивого, не сообщают о своем герое даже этого.

Несколько бокалов (т. е. около одного литра) вина за обедом Эйнхард называет умеренным потреблением, и это нельзя назвать преувеличением. Обычная дневная норма взрослого человека составляла от полутора до двух с половиной литров. Пива выпивалось ничуть не меньше, а зачастую даже больше. В постановлениях Аахенского синода 816 г. подробно расписано, сколько вина и пива полагается канонику ежедневно за его служение. В богатом приходе, в котором насчитывается не менее трех тысяч крестьянских наделов, да еще там, где развито виноделие, норма составляла 5 фунтов вина (немногим более двух литров), а в неурожайные годы — по три фунта вина и пива. В бедном приходе, где набиралось не более трехсот наделов, норма не превышала двух фунтов вина, но к ним добавлялись еще три фунта алкогольных напитков, изготовленных из любого другого сырья. Предполагалось, что этот регламент действует на территории всей страны.

Вино и пиво с древнейших времен рассматривались в качестве таких же полноправных продуктов питания, как хлеб, каша, овощи или фрукты. Алкогольные напитки принципиально не противопоставлялись другой еде. Аналогичное отношение к этим продуктам сохранялось и в каролингскую эпоху. Характерно, что в упомянутом выше параграфе аахенских постановлений подобным же образом прописана и ежедневная норма потребления канониками хлеба. В «Чудесах св. Германа» середины IX в. сохранился рассказ о разорении норманнами в 845 г. парижского монастыря Сен-Жермен-де-Пре. После ухода варваров монахи возвратились в обитель и, к великой радости, обнаружили, что их обширные винные запасы уцелели. Так братья могли пить вино каждый день вплоть до нового урожая. Седулий Скот посвятил своему благодетелю, епископу Роберту, панегирическое стихотворение, в котором, помимо прочего, поблагодарил его за присылку 300 чаш (fialas) вина, по всей видимости, мозельского белого. Ирландский поэт в то время жил в Люттихе (Льеже), где ему, по его собственному признанию, приходилось довольствоваться плохим пивом, а о достойных винах приходилось только мечтать.

Пищевые ограничения, вводимые христианской церковью, лишь отчасти касались вина и пива. Каролингские пенитенциалии за чрезмерное пьянство устанавливали наказание в виде 30 дней поста. Если пьяницу при этом рвало, срок покаяния увеличивался до 120 дней. А за хронический алкоголизм и вовсе отлучали от причастия. Но насколько жестко действовали эти нормы — вопрос открытый. Зато упоминаний о невоздержанных возлияниях встречается немало в самых разных текстах IX в., причем эти свидетельства относились к представителям всех слоев общества.

В качестве примера приведем стихотворение неизвестного автора о некоем аббате Адаме из Анжера, который был «славен винопитием»:

Алкогольные напитки начинали употреблять с очень раннего возраста. Остается лишь догадываться, каких масштабов могло достигать бытовое пьянство и не следует ли возложить на алкоголь изрядную долю ответственности за повышенную эмоциональную возбудимость, резкую смену настроения и многочисленные психические расстройства, которые были свойственны людям Средневековья. Проблема усугублялась еще и тем, что воду в те времена пить побаивались, не без основания видя в ней основной источник многочисленных пищевых инфекций. Между тем франкам явно требовалось изрядное количество жидкости, ибо они ели много тяжелой, жирной и очень соленой пищи.

Разумеется, в IX в. вино было значительно менее крепким, чем в начале XXI столетия, его крепость редко превышала 8–9 процентов, вдобавок его могли разбавлять водой. В раннее Средневековье более, тонкими и благородными считались белые вина. Для их создания не применяли мацерацию на мезге, а сусло отправляли бродить сразу после отжима. Красные вина считались более грубыми и крепкими, но одновременно более питательными. Поэтому они часто входили в рацион людей, занимавшихся тяжелым физическим трудом. Виноград могли отжимать несколько раз, и первый отжим шел на создание более дорогого и качественного продукта. Почти все вино выпивалось до нового сбора урожая, не только в силу огромной востребованности во всех слоях общества, но и по иной причине — в массе своей плохо сделанное, оно попросту быстро скисало. Только лучшие вина могли храниться два-три года. Во всяком случае, Карл Великий предписывал своим управляющим иметь таковые в королевских поместьях. Вдобавок раннесредневековые вина, сброженные на диких дрожжах и без соблюдения температурного режима, зачастую произведенные в антисанитарных условиях, были малоприятными на вкус. Поэтому, как и в древности, их редко пили в чистом виде, но сплошь и рядом смешивали с медом, травами и пряностями. Либо использовали в качестве основы для «тюри», кроша в вино сухари. Вышесказанное справедливо и в отношении пива, только хранилось оно куда меньше.

Редкое для каролингской эпохи свидетельство, относящееся к истории виноделия, приводит в своей поэме о двенадцати месяцах Вандальберт Прюмский. По его словам, в октябре молодое тягучее вино кипятили, сохраняя таким образом его «чистый и приторно-сладкий вкус» и целебные свойства. Речь, по всей видимости, идет о недоброде, в котором еще оставалось много сахара. При нагревании процесс брожения останавливался. В результате получалось сладкое вино с низким содержанием алкоголя. Разумеется, не всякий год удавалось производить такой продукт. По сообщению «Анналов королевства франков», в 820 г. из-за холодной погоды виноград плохо вызрел, а вино получилось «терпким и неприятным».

О способах хранения алкогольных напитков известно совсем немного. Для этих целей использовали различную тару. В ход шли, прежде всего, глиняные кувшины, кожаные бурдюки и деревянные бочки, обработанные изнутри воском или древесной смолой. По словам Валафрида Страбона, монахи Райхенау хранили вино в высушенных бутылочных тыквах:

Франкские аристократы и их крестьяне ели примерно одни и те же продукты, но все-таки их рацион существенно различался. Именно здесь социальный разлом становился наиболее зримым. На столе сеньора, не обязательно крупного магната, но даже мелкого феодала, еда была более качественной и лучше приготовленной, здесь было вдоволь мяса, да и вообще значительно больше еды. Знать редко голодала и благодаря запасам и ресурсам не бедствовала даже в неурожайные годы. Крестьяне, напротив, частенько становились жертвами голода, стоило лишь непогоде уничтожить посевы или эпидемии поразить скот. Они жили в мире куда как более опасном и хрупком. Даже в относительно благополучные времена многие с трудом дотягивали до нового урожая. «Летней порой беднякам обычно не хватает еды», — признается автор жития Св. Гуго Руанского, написанного в 830-х гг. На этом фоне настоящим духовным подвигом казался современникам рацион аскетов и отшельников, иные из которых питались лишь подобием «хлеба» из ячменя, золы и глины, запеченными в золе ракушками да кашицей из отрубей с лесными ягодами, а также изредка позволяли себе грибы и размоченный в воде кусочек сыра.

В таких обстоятельствах в каролингском обществе сложились некоторые механизмы перераспределения жизненно важных ресурсов. Так, при епископских резиденциях и особенно при монастырях кормилось огромное количество людей. Например, в Корби для раздачи неимущим ежедневно выпекалось 450 хлебов. В хронике Санкт-Галлена упоминается монастырская печь, которая якобы могла производить до тысячи хлебов. А по сообщению «Фульдских анналов», в середине IX в. только на одном из подворьев, принадлежавших архиепископу Майнца, кормились сотни людей.

Голод возвращался снова и снова. По сообщению каролингских анналов, в 843–845 гг. он свирепствовал по всей Галлии. Люди смешивали муку с землей, чтобы приготовить хоть какое-то подобие хлеба. Однако грабители лишали их даже этой скудной пищи, чем обрекали на верную гибель. В такие моменты каннибализм становился обычным явлением. В 850 г. чудовищный голод поразил области вдоль Рейна. Пресвитер Рудольф из Фульды рассказывает о некоем человеке, который, спасаясь от этого бедствия, отправился в Тюрингию. Он был настолько измучен голодом, что по дороге решил убить и съесть своего маленького сына. Но Провидение удержало его от греха. Уже занеся нож над невинной жертвой, мужчина увидел волков, поедавших оленью тушу. Он отогнал зверей и наконец насытился мясом, а также смог накормить жену и ребенка. Не всем так везло. Молодая женщина с грудным младенцем на руках, совершенно обессиленная, пришла к архиепископу Рабану Мавру, чтобы просить его о помощи, но умерла, едва ступив на двор. Ребенок же продолжал сосать материнскую грудь, не понимая, что случилось. Эта картина, по словам хрониста, потрясла всех собравшихся вокруг.

Характерно, что речь идет о центральных областях империи, может быть, самых развитых и благополучных в хозяйственном отношении. На окраинах же дела обстояли еще хуже. Едва ли не больше, чем голод, людям угрожали различные болезни. Высокая концентрация крестьянского населения на ограниченной территории или большая скученность воинов в походном лагере вкупе с антисанитарными условиями быта способствовали стремительному распространению эпидемий, не щадивших ни людей, ни животных. В 810 г. мор уничтожил все поголовье крупного рогатого скота во франкском войске. В 820-м чума свирепствовала по всему королевству франков, из-за чего погибло огромное количество людей и животных. Чума возвращалась во Франкию в 823 и 856 гг. «Великое мучение от гнойных пузырей распространилось среди людей, и завершалось оно отвратительным гниением, так что перед смертью [телесные] члены отмирали и отваливались», — поведал своим читателям автор «Ксантенских анналов». В 820-м франкское войско в Паннонии было изрядно истощено желудочной инфекцией, источниками которой оказались плохая вода и нездоровый климат тех мест. От подобных напастей никто не был застрахован. В 827 г., во время перехода через Альпы, от чумы погибли графы Гуго Турский, Ламберт Нантский, Матфрид Орлеанский, Иессе, бывший епископ Амьена, аббат Корбийского монастыря Вала, старший королевский егерь Бургарит и многие другие знатнейшие магнаты империи. «Знать Франкии осиротела и обессилела, словно ей подрезали жилы», — с прискорбием восклицал современник.

Инфекционные болезни были далеко не единственной проблемой. Жития святых показывают, как много людей страдало самыми разными недугами. Эпилепсией, слепотой, глухотой, немотой или, напротив, логореей, но прежде всего разного рода параличами или судорогами. Современные исследователи не без основания полагают, что виной тому являлись некачественное и несбалансированное питание, чрезмерное потребление алкоголя и хронический авитаминоз. Вследствие этого, особенно в социальных низах, обычной вещью были полиневрит, глаукома, рахит, полиомиелит, а также психосоматические неврозы, часто приводившие к судорожным спазмам. К этому следует добавить генетические дефекты, связанные с длительной эндогамией деревенских общин, а также широкое распространение до- и послеродовых травм.

В аристократической среде дела обстояли значительно лучше. Среди Каролингов, например, откровенно больных людей было совсем немного. Современники обратили внимание разве что на хроническое нездоровье Карла Толстого, которого постоянно преследовали изнурительные эпилептические припадки. Тяжкий недуг в конечном счете стоил королю трона.

Каролингские эрудиты, не обязательно врачи, довольно хорошо умели диагностировать различные заболевания. Эйнхард отмечает, что Карл Великий умер от плеврита, осложнения, полученного от тяжелой простуды. По словам Астронома, у Людовика Благочестивого незадолго до смерти случился отек легких, «мокрота, прилившая в его грудную клетку, затвердела, и образовался нарыв, опасный для жизни». Разумеется, существовали и профессиональные лекари. Мы видим таковых, по крайней мере при королевском дворе. В 817 г. в Аахене произошел несчастный случай. На Людовика Благочестивого, который в окружении свиты шествовал по крытой галерее из капеллы во дворец, обрушилась прогнившая крыша. Пострадало много людей, но император отделался только ушибами и царапинами. По сообщению хрониста, благодаря заботам врачей (medici) Людовик быстро поправился и три недели спустя уже охотился в окрестностях Нимвегена. К сожалению, остается только догадываться, кто были эти люди, чему и как они учились и как именно лечили Людовика. По сообщению Рихера, в 920-х гг. при западнофранкском дворе трудился некий выходец из Салерно, города, который уже совсем скоро прославится своей медицинской школой. Причем этот итальянец, весьма сведущий во врачебной науке, не отличался знанием медицинских трактатов, зато обладал большим практическим опытом.

В каролингских школах не изучали медицину в качестве самостоятельного предмета. Знания в этой области либо передавались персонально — от учителя к ученику, например, в монастыре, или от отца к сыну, как это было принято в еврейских семьях, — либо приобретались попутно в процессе обучения вместе с освоением произведений древних и раннесредневековых писателей, где содержались соответствующие сведения. К таковым относились «Естественная история» Плиния и ее позднейшие переработки, «Медицинская книга» Квинта Серена Самоника, «Гербарий» Псевдо-Апулея, латинские переводы трудов Диоскурида, «Этимологии» Исидора Севильского, где, в частности, содержались отсылки к сочинениям Галена, и некоторые другие тексты. Они нередко встречались в каролингских книжных собраниях, прежде всего монастырских. Например, в санкт-галленской библиотеке к концу IX в. насчитывалось по меньшей мере семь томов по искусству врачевания (libri medicinalis artis). Причем, судя по пометам библиотекарей на полях книжной описи, некоторые кодексы на тот момент были выданы в частное пользование.

В античную эпоху в основе диагностики различных заболеваний и выбора соответствующей терапевтической практики лежала так называемая гуморальная теория, или учение о четырех жидкостях. В наиболее законченном виде она была сформулирована врачом и философом Клавдием Галеном (II в.), который в свою очередь опирался на идеи Гиппократа. Согласно этой теории, в человеке непременно присутствуют кровь, желтая желчь, черная желчь и флегма. Каждая обладает определенными физическими свойствами. Кровь — теплая и влажная, желтая желчь — горячая и сухая, черная желчь — холодная и сухая, флегма — холодная и влажная. В здоровом организме все жидкости смешаны в определенной «правильной» пропорции. Напротив, нарушение этого баланса приводит к различным недугам. Соответственно, лечение заключалось в восстановлении изначальной гармонии путем избавления от избыточных или восполнения недостающих жидкостей.

Гуморальная теория была встроена в сложную систему связей, которые указывали на принципиальную неразделенность микро- и макрокосмоса, античного человека и окружающей его вселенной. С физическими свойствами жидкостей последовательно соотносились стихии (воздух, огонь, земля, вода), темпераменты (сангвиник, холерик, меланхолик, флегматик), времена года (весна, лето, осень, зима), возрасты (детство, юность, зрелость, старость) и органы тела (сердце, печень, селезенка, голова/желудок).

Латинское Средневековье не только унаследовало идеи Галена, но и активно ими пользовалось. На них, в частности, основано представление о целительной пользе кровопускания и очищения желудка. Причем эти методы лечения применялись даже в случае крайней немощи больного. Излишне говорить, что они нередко сводили пациента в могилу.

К сожалению, точно неизвестно, как именно поступали в той или иной ситуации врачи VIII–IX вв. Исторические источники каролингской эпохи не сохранили для нас сколько-нибудь детального описания терапевтических практик. Но с древней теорией жидкостей они, несомненно, были хорошо знакомы. Анонимный биограф Людовика Благочестивого в полном соответствии с идеями Галена отмечает, что отек легких случился у стареющего императора из-за «переизбытка флегмы (flegmatis habundantia), которая приумножается зимой». Вдобавок он стал чахнуть от тошноты, поскольку его желудок не принимал ничего съестного. А ведь именно в этой части тела, согласно представлениям античных врачей, и концентрировалась флегма. О «плохих», т. е. холодных, жидкостях как основной причине многих болезней не раз упоминает и Рихер.

В каролингскую эпоху были предприняты первые серьезные попытки обобщить и систематизировать медицинские знания, унаследованные от греко-римского мира, а также адаптировать их для повседневных практических нужд. Едва ли не самым ранним примером такого рода работы является знаменитая «Фармакопея», составленная безымянным насельником Лоршского монастыря в самом конце VIII столетия. Уникальная рукопись, признанная сегодня памятником ЮНЕСКО, содержит краткий очерк по истории медицины, включая клятву Гиппократа, а также 482 рецепта и пояснения к ним, которые составителю удалось разыскать в сочинениях античных писателей.

Ценность «Фармакопеи», однако, не только в этом. Блестяще образованный каролингский монах посчитал необходимым предварить компиляцию языческих авторов оправданием медицины как таковой. Возражая тем строгим христианам, которые считали любую болезнь проявлением Божественной воли и потому отрицали какое бы то ни было врачебное вмешательство в планы Господа, он объявил, что лечение избавляет от страданий, а потому является не чем иным, как проявлением подлинно христианской любви к ближнему. По сути, таким образом легитимировалось языческое наследие и открывался путь к его дальнейшему использованию. Многочисленные пометы, комментарии и дополнения, оставленные на полях многими руками IX–X вв., показывают, насколько популярным оказался этот кодекс у позднейших читателей, в числе которых были, кажется, даже императоры Священной Римской империи Оттон III и Генрих II.

С другой стороны, свое значение сохраняла и практическая (народная) медицина, которую, несмотря на ее тесную связь с языческой магией, не отвергали даже в церковных кругах. Так, в поэме «Садик» Валафрид Страбон сопроводил описание двух десятков растений из монастырского сада сугубо практическими медицинскими пояснениями. Например, полынный отвар хорошо снимает головную боль и головокружение, отвар шандра — боли в груди, сок мяты — хрипоту и боли в горле, трава полей помогает справляться с запорами, редька унимает кашель, смесь сока сельдерея с водой и уксусом незаменима при несварении желудка, а от растолченного и смешанного с вином шпажника стихает нестерпимая боль в мочевом пузыре. Не приходится сомневаться, что за подобными комментариями стоял многолетний практический опыт самого Валафрида, а также его коллег, трудившихся в монастырском лазарете. Но, с другой стороны, очевидно, что с опасными инфекционными заболеваниями, серьезными физическими травмами и даже «обычными» болезнями, которые протекали в тяжелой форме, было невозможно бороться такими методами. Приходилось прибегать к более действенным способам — посту и молитве. Карла Великого в январе 814 г. уложила в постель сильная лихорадка. По словам Эйнхарда, он немедленно начал поститься в надежде, что воздержание поможет одолеть недуг. Аналогичным образом поступали и на государственном уровне. В 868 г. короли Западной и Восточной Франкии издали совместный указ о соблюдении всеобщего трехдневного поста, поскольку слишком велика была вероятность новой вспышки чумы.

Культура общественных бань, столь значимая в эпоху Античности, в Раннее Средневековье практически полностью исчезла. Это, однако, не означает, что люди перестали мыться. Простолюдины наверняка купались в естественных водоемах и, очевидно, время от времени мылись горячей водой, хотя источники крайне немногословны на сей счет. В некоторых пенитенциалиях, ориентированных как раз на работу с рядовой паствой, специально оговаривалось, что по воскресеньям запрещено принимать ванну, зато разрешалось мыть ноги и даже голову, «если в этом есть необходимость». Напротив, знать, несомненно, уделяла много внимания гигиене собственного тела. Карл Великий регулярно принимал ванны в термальных источниках близ Аахена, где вместе с императором иногда купалось до сотни его приближенных. Многие аристократы охотно перенимали правила придворной жизни. Характерно, что визионер Веттин видел в аду двух графов, постоянно мывшихся в бане. Несмотря на это, от них или, точнее, от совершенных ими грехов шел невыразимый смрад.

«Капитулярий о поместьях» предписывает организовывать в каждой королевской вилле мыловаренное производство и ежедневно поставлять мыло ко двору. Причем об этом говорится как о вещи, вполне обыденной и столь же необходимой в повседневной жизни, как воск, сушеная зелень и «прочая мелочь». Карл заставлял управляющих следить за тем, чтобы виноград после сбора урожая ни в коем случае не давили ногами, ибо это негигиенично, но использовали для этого винодавильные прессы. Равным образом, вино, сало, вяленое мясо, рыбные консервы, пиво, мед и муку полагалось делать с «величайшей опрятностью». Не менее тщательно за чистотой заставляли следить на кухне, в хлебопекарне и даже в хлеву.

Напоследок отметим, что Валафрид Страбон, описывая форму дыни из монастырского сада, сравнивает ее именно с мыльным пузырем:

Всякая попытка описать структуру франкского общества в привычных нам категориях наталкивается на вполне объективные препятствия. Основная причина в том, что люди VIII–IX вв. смотрели на окружающую их социальную реальность под иным углом зрения и описывали ее, основываясь на собственных представлениях и исходя из собственных потребностей. В описаниях этих можно выделить несколько разных пластов.

От эпохи варварства франки унаследовали привычку разделять общество по этническому или даже этноплеменному принципу. В самых разных письменных источниках постоянно встречаются франки, алеманны, фризы, бавары, аквитанцы, саксы, сарацины, римляне, норманны, греки и другие народы. Причем совершенно не важно, идет ли речь о крестьянстве, светской знати или духовенстве. Этническая принадлежность доминировала над социальным статусом и материальным положением отдельных людей и социальных групп.

Однако на протяжении VIII столетия этническая характеристика претерпела существенные изменения. В кругах каролингских элит, особенно тех, что были тесно связаны с королевским двором, на первый план постепенно выходит представление о едином народе франков. Народе богоизбранном, исповедующем христианство, обитающем на территории Нового Израиля — христианской империи Каролингов, предопределенной к грядущему спасению. Именно в таком ключе с последней четверти VIII в. рассказывают о франкском обществе «Анналы королевства франков» — официальная историческая хроника империи. Для ее составителей совершенно неважно, из кого именно состоит франкское войско. Бавары, нейстрийцы, аквитанцы, фризы — отныне все они франки, т. е. христиане, ведущие священную войну против язычников, народ, которому Бог помогает в битвах. Один этноним, таким образом, вобрал в себя многие другие и при этом обрел выраженную конфессиональность. Хронисты второй половины IX в. пошли в этом отношении еще дальше. Безымянный автор «Ксантенских анналов» пользуется этно-конфессиональной характеристикой главным образом в отношении язычников-норманнов, франков же называет просто христианами.

Разумеется, жизнь была гораздо сложней и богаче. Иные тексты показывают, сколь острыми могли быть этнокультурные противоречия даже между людьми одного круга. Например, богослов, придворный эрудит и один из лучших поэтов своего времени Теодульф Орлеанский, гот по происхождению, был не в силах скрыть глубокую неприязнь, которую испытывал к учителям-ирландцам, находившимся при дворе Карла Великого. В его велеречивом «Послании к королю» содержатся, например, такие строки:

Впрочем, в Аахене и к выходцам с юга, с земель, некогда захваченных готами, также относились с подозрением. Людовик Благочестивый, в возрасте трех лет поставленный королем Аквитании, долгое время жил к югу от Луары и естественным образом перенял некоторые местные традиции. Когда он уже подростком приезжал ко двору своего отца Карла Великого, что случалось нечасто, это сильно бросалось в глаза. По рассказам Астронома, король сетовал на то, что Людовик внешностью больше походил на гасконца, нежели на франка. Все это Карл исправлял «с отеческой любовью». Равным образом анонимный биограф Людовика, франк по происхождению, не забывает напоминать читателям о безрассудстве, наглости, легкомысленности и коварстве гасконцев.

Вопреки ожиданиям, в каролингских текстах не встретить однозначно негативного отношения к сарацинам, исповедующим ислам, и к язычникам норманнам, с которыми франки постоянно воевали. Эрмольд Нигелл в своей хвалебной песни, посвященной деяниям Людовика Благочестивого, наделяет тех и других мужеством и благородством. Вильгельм, один из приближенных Людовика и будущий герой рыцарских жест, осаждая Барселону, испытывает уважение к предводителю мавров Задону. Он явно восхищен отвагой врага перед лицом смерти, хотя и разбил ему в кровь лицо, уличив во лжи. А датского конунга Харальда и его дружину в 826 г. император франков лично крестил во дворце Ингельхайм, после чего организовали совместную охоту и устроили грандиозный пир. В глазах франкского аристократа Эрмольда социальный статус противника имел куда больший вес, нежели этническая принадлежность или вероисповедание. Хронисты второй половины IX в. часто сообщают о набегах и грабежах норманнов, венгров и сарацин, но опять же зачастую нейтрально, скорее констатируя сам факт произошедшего, или, если угодно, смиренно. Как уже говорилось выше, причиной тому было устоявшееся восприятие иноверцев как орудия Господа: их руками Всевышний карает христиан за грехи.

Достаточно ровно или, во всяком случае, без явной агрессии франки относились к евреям. Последние на протяжении всего каролингского периода активно занимались торговлей и ростовщичеством, откупами и врачеванием, владели домами и землей, на которой трудились колоны-христиане, внутри общины улаживали споры по законам Торы. Септи-манская графиня Дуода, в 843 г. сочинившая наставления своему сыну Вильгельму, признается, что часто брала в долг у иудеев и потому отягощена долгами. Она надеется их вернуть, пока жива, однако всерьез на это не рассчитывает и просит Вильгельма «тщательно разыскать всех, кому задолжала» и при необходимости расплатиться собственными средствами. Во второй половине IX в. франкские епископы прикладывали некоторые усилия для ограничения деловых контактов между иудеями и христианами. Но о консолидированной позиции клира на сей счет говорить не приходится, равно как и о сколько-нибудь серьезной изоляции еврейских общин.

Единственным, что вызывало у современников резко негативную реакцию, было обращение христиан в иудаизм. Один из составителей «Сен-Бертинских анналов» поведал историю некоего Бодона. Хорошо образованный в «божественных и человеческих науках», близкий ко двору императора, да еще в сане дьякона, он поддался искушению дьявола, оставил христианство и обратился в иудейскую веру. В результате Бодон полностью изменил свою жизнь. Принял имя Елизария, отпустил бороду (столь нелюбимую франками), начал носить оружие и занялся торговлей с язычниками. Переселившись в Испанию, он стал обращать в иудаизм других христиан и, видимо, значительно в этом преуспел. Во всяком случае, его противники обратились к Карлу Лысому и западнофранкским епископам с просьбой вмешаться и вернуть вероотступников в лоно церкви.

Вторым важным критерием социальной стратификации был правовой статус. Франкское законодательство традиционно различало группы людей в зависимости от объема их правоспособности. В варварских правдах, а также в грамотах, королевских дипломах, монастырских полиптиках и других хозяйственных и административных документах VIII–IX вв. фигурируют знатные, полноправные свободные, полусвободные колоны и литы, несвободные рабы-сервы. Знать и свободные защищены высоким вергельдом (у аристократии он примерно в три раза выше), они владеют землей, платят налоги в казну, самостоятельно выступают в суде, несут военную службу в ополчении. У сервов нет никакой собственности, они работают на хозяина, а за их преступления отвечает господин. У них нет вергельда, только цена, которая уплачивается владельцу за убийство его раба. Варварские правды почти не отличают серва от животного, столь же неразумного и неправоспособного существа. Литы, напротив, обладают ограниченной правоспособностью, у них есть движимое и недвижимое имущество, которым они могут распоряжаться. Они иногда самостоятельно выступают в суде. А в Саксонии lazzi, по сообщению Нитхарда, еще в 840-х гг. наравне со свободными участвовали в ополчении.

Правовой статус различных слоев населения в каролингскую эпоху серьезно эволюционировал. Далеко не всех свободных устраивал их статус, не только дававший большие права, но и накладывавший многочисленные обязанности. Последние по мере развития франкской государственности, усиления военной активности и увеличения налогового гнета становились все более обременительными. В таких обстоятельствах многие свободные искали покровительства могущественных сеньоров, светских аристократов или, например, монастырей. Через процедуру коммендации, известную еще с позднеримских времен, они «вручали» себя и свое имущество в руки новых покровителей и становились колонами. Крестьяне передоверяли феодалам свое право платить налоги, выступать в суде и участвовать в ополчении, отдавая им часть своего рабочего времени и продуктов собственного труда (то, что в науке принято называть феодальной рентой), а взамен обретая защиту и покровительство. В каролингскую эпоху в среде зависимого крестьянства постепенно стираются юридические границы между колонами, литами и сервами. Обычной практикой становятся смешанные браки. Правовой статус с соответствующим объемом служб и платежей все больше закрепляется за конкретной землей. И теперь литы, сервы и колоны сплошь и рядом владеют участками друг друга — вещь, немыслимая еще пару столетий назад.

^{Конная статуэтка франкского короля из Меца (ок. 870 г.). Музей Лувра, Париж}

По правде говоря, каролингские эрудиты, историки, богословы и моралисты, в отличие от юристов, мало интересовались такими вещами, как статус лита или правомочность серва жениться на свободной женщине. Куда больше их волновало деление общества, основанное на этических и дидактических принципах. В соответствии с таким подходом, они видели мир разделенным на «сильных» (potentes) и «слабых» (pauperes). К первым относились все те, кто обладал реальной политической властью, а также изрядными материальными ресурсами, т. е. знать в широком смысле слова. Ко вторым — все те, кто не мог по каким-либо причинам сам позаботиться о себе: бедняки, вдовы, сироты, паломники, больные и убогие. В число «слабых» духовенство постепенно включило и себя, ибо с IX в. все больше распространяется представление о том, что служители церкви не должны носить оружие, а значит, они не могут постоять за себя. Это лишь отчасти соответствовало действительности. В каролингских хрониках можно встретить немало упоминаний о воинственных епископах и аббатах, которые куда чаще умирали на поле боя, нежели в своей постели.

Свою задачу моралисты видели в том, чтобы, опираясь на христианские ценности, гармонизировать общественные отношения. «Сильным» настойчиво предписывали заботиться о «слабых», поддерживать их материально, защищать от военного насилия, а также от административного и судебного произвола власть имущих. Символом, который воплощал в себе эту заботу, неизбежно связанную с принуждением и даже насилием, являлся меч. Применительно к каролингскому периоду процедура «опоясывания мечом» упоминается в источниках лишь в отношении представителей королевского дома. Но сама по себе практика вручения оружия юношам, достигшим совершеннолетия, т. е. физической, политической и правовой дееспособности, является очень древней. Она, несомненно, широко практиковалась в семьях франкской знати. При этом за «слабыми» не признавалось никакой субъектности. Им отводилась иная роль. Принимая защиту и покровительство, они позволяли «сильным» проявлять христианскую заботу о ближних, утверждать собственное благочестие и воспитывать в себе смирение. Первое место среди «сильных» занимал король, являвшийся примером для всех своих подданных. Именно его прежде всего стремились «воспитать» моралисты, именно ему были адресованы многочисленные дидактические трактаты (так называемые «зерцала»), письма и постановления синодов.

В середине VIII в. в церковных кругах были реанимированы позднеантичные представления о разделении христианского общества на клириков и мирян, которые определены каждый к своему служению. Но если при Диоклетиане и его преемниках речь шла о службе военной и гражданской, то теперь эти идеи переместились в область практической этики. О «нас, молящихся, и их, сражающихся» (nobis orantibus et illis bellantibus) в 747 г. римский папа Захария писал правителю франков Пипину Короткому. Воинам, знатным и незнатным мирянам, надлежит противостоять козням врагов и заботиться о защите земель, пояснял понтифик. Священникам следует молиться и давать душеспасительные советы. Только так с Божьей помощью можно уберечь страну. В IX в. аналогичные мысли в том или ином виде формулировали влиятельные каролингские епископы Теодульф, но особенно Иона Орлеанский и Агобард Лионский. В конечном счете это означало легитимацию претензий духовенства на ведущее положение в обществе и одновременно подразумевало создание универсальных защитных механизмов, которые могли бы гарантировать соблюдение имущественных и политических прав церкви.

В позднекаролингский период эти идеи получили дальнейшее развитие. В «Чудесах святого Германа», написанных около 875 г. Хейриком Осерским, мы впервые сталкиваемся с разделением общества на три сословия: «Есть те, кому [подобает] вести войну, есть другие, что возделывают землю, а вы — третье сословие. Бог поселил вас в своем собственном поместье. Поэтому вы избавлены от физических тягот, и тем больше внимания вы можете уделять служению Ему; другие люди вынуждены вместо вас испытывать тяготы военной службы или [физического] труда, но зато вы служите им, защищая их своими молитвами и богослужениями». Земная иерархия в конечном счете являет собой подобие иерархии небесной, а обе восходят к божественной Троице. В наиболее общем виде эта модель была описана в сочинении Псевдо-Дионисия Ареопагита «О небесной иерархии», которое стало известно латинскому Западу с 860-х гг. в переводе Иоанна Скотта Эриугены. В следующие столетия представление о трехчленном делении общества займет главное место в общественной мысли западноевропейского Средневековья. Здесь же важно отметить следующее. Независимо от того, на какие конкретно разряды (ordines) каролингские эрудиты и богословы делили общество, они неизменно подчеркивали его внутреннее единство, взаимозависимость и взаимодополняемость всех его членов. В этом наглядно являл себя каролингский христианский универсализм.

В каролингскую эпоху представления об общественном устройстве, о правах и обязанностях разных групп населения формировались не только среди духовенства, но и среди мирян. К сожалению, мы почти ничего не можем сказать о том, что по этому поводу думали крестьяне. В силу объективных обстоятельств они не оставили нам никаких письменных свидетельств, где был бы слышен их собственный голос. Не только в VIII–IX вв., но и на протяжении большей части Средневековья они оставались, по образному выражению современных историков, «безмолвствующим большинством». Напротив, об аристократии в этом отношении известно несравненно больше. В ее среде сформировался сословный этос, комплекс морально-этических представлений о достойном и недостойном поведении, что говорит о развитом самосознании этой группы.

Знатный (nobilis) выделялся уже внешним видом. В глазах современников человек благородного происхождения непременно обладает физической красотой. К сожалению, детальные описания внешности в текстах отсутствуют — люди VIII–IX вв. мало интересовались такими вещами. Упоминания подобного рода представляют собой общее место. Мы располагаем подробными словесными портретами только представителей королевского дома, да и то лишь двумя. Один из них принадлежит перу Эйнхарда, другой — Тегана. По словам Эйнхарда, Карл Великий «был широкоплеч и могуч телом, высок ростом… У него был круглый затылок, большие и живые глаза, нос, выступавший немного больше обычного, красивые волосы, цветущее и жизнерадостное лицо… Хотя его шея казалась толстой и короткой, а живот немного выдавался вперед, это скрывалось соразмерностью остальных членов… голос его, хотя и звучный, не совсем соответствовал его внешнему виду». Если верить Тегану, то Людовик Благочестивый «был среднего роста, имел большие и светлые глаза, ясный лик, длинный и прямой нос, не слишком толстые и не слишком тонкие губы, крепкий торс, широкие плечи, очень сильные руки… руки его были длинны, пальцы прямые, ноги длинные и относительно тонкие, ступни большие, голос мужественный».

Наконец, из толпы «простого народа» аристократа выделяла одежда, которая являлась предельно зримым символом социального статуса. По сообщению Рихера, который написал свою «Историю» уже на исходе X столетия, герцог Гуго Капет, опасаясь засад со стороны короля Лотаря, «сменил одежду и притворился одним из прислужников… С помощью потрепанного платья и неряшливого вида герцог укрыл себя, чтобы пройти через опасные места, которых он не мог избежать, и успешно обмануть устроивших ловушки». Смена одежды подразумевала и смену поведения: «…он сам погонял вьючных лошадей, сам надевал и разгружал тюки и старался всем услужить».[11]

Традиционный мужской костюм светской знати включал в себя полотняную рубаху и штаны, отороченную мехом тунику, меховую накидку и плащ, который застегивался на правом плече. Женщины облачались также в длинные платья до щиколоток. На ногах носили сапоги, кожаные ботинки, иногда с очень длинными и острыми носами, а также сандалии. Каждый элемент одежды был однотонным, как правило, голубым, красным, коричневым, реже зеленым или вовсе не окрашенным, но это было скорее исключением, ибо выдавало принадлежность к более низким сословиям. Судя по многочисленным изображениям на каролингских миниатюрах, сочетание цветов могло быть любым. Единственное, чего не приветствовалось, так это полной однотонности костюма или, напротив, цветовой пестроты его отдельных элементов, будь то полоски или клетка. Королевское платье вдобавок расшивали золотыми нитями и украшали драгоценными камнями, как это видно на миниатюрах с изображением Карла Лысого в Библии Сан-Паоло фуори ле Мура начала 870-х гг. или императора Лотаря I в Псалтыри, изготовленной в середине IX в., вероятно, для его сестры.

Многие представители знати отнюдь не чурались щегольства, ибо изящная и модная одежда, более дорогостоящая и трудоемкая в изготовлении, служила дополнительным подтверждением их высокого положения и материального достатка. Наиболее интересные свидетельства относятся к описанию внешнего вида высшего клира. Не потому, что духовенство больше интересовалось модой. А потому, что в глазах современников подобное поведение представителей этой социальной группы было особенно предосудительным. Ни одна попытка монастырской реформы или церковных преобразований в IX–X вв. не обходилась без борьбы с «недостойным» видом служителей церкви. Людовик Благочестивый заставлял клириков и епископов отказываться от золоченых перевязей, поясов и кинжалов, отделанных драгоценными камнями. Однако ситуация мало менялась. Полтора столетия спустя Рихер красочно описывает модников из среды духовенства, которые носят дорогие туники, роскошные меховые одежды, недозволенные меховые шапки с наушниками, «срамные» короткие штаны из очень тонкой ткани и неприлично узкую обувь с острыми носами. Даже монахи предпочитали платье, подчеркивающее талию и облегающее ягодицы, «как у блудниц».

Представления о знатности отнюдь не сводились только к внешним (пусть и наиболее зримым) атрибутам, но подразумевали обладание определенными моральными качествами и следование определенной модели поведения. Представители светской знати — это, прежде всего, воины. Неудивительно, что, по мнению каролингских хронистов, едва ли не важнейшей отличительной чертой аристократа является воинская доблесть. К ее проявлениям авторы относятся с особым вниманием — чем более крайние формы она принимает, тем более высокой оценки заслуживает. Аристократ должен храбро сражаться и предпочесть гибель на поле боя позорному бегству ради спасения жизни, даже если силы соперников явно неравны и победа вряд ли достижима. Характерно, что в каролингскую эпоху в битвах сплошь и рядом принимали участие епископы и аббаты, представители все тех же аристократических семей. Причем многие служители церкви демонстрировали отличное владение боевым оружием.

Описанию подвигов некоторых представителей знати авторы уделяют порой больше места, чем деяниям иных королей. Замечательный пример такого рода содержится в хронике Регинона, составленной в самом начале X столетия. Автор рассказывает о продолжительном вооруженном противостоянии двух бретонских герцогов в первой половине 870-х гг. Накануне очередного столкновения выяснилось, что у одного из них, Вурфанда, сил гораздо меньше, чем у противника. Верные герцога посоветовали ему отступить, не ввязываясь в сражение. Однако тот возразил им: «Невозможно, чтобы сегодня я сделал то, чего не делал никогда, а именно, чтобы я обратил к врагам своим тыл, и тем была бы опозорена слава имени нашего. Лучше славно умереть, чем позорно сохранить жизнь… Испробуем силы удачи (в борьбе) с врагами, ведь счастье не в многочисленности, но больше в Боге». Излишне говорить, что с таким настроем Вурфанд победил.

Однако на этом «доказательства храбрости» славного герцога не закончились. Немного погодя король повел войско против норманнов, захвативших побережье Бретани. И во время осады их лагеря Вурфанд в беседе со своими сподвижниками заявил, что хотел бы доказать, что не уступает в храбрости норманнам. И что после ухода королевского войска он готов продержаться здесь еще три дня только со своими людьми. Слова эти донесли норманнскому конунгу. Вскоре был заключен мир, король собирался обратно, но вождь норманнов потребовал, чтобы Вурфанд сделал то, что обещал. Тот с готовностью согласился и попросил разрешения у короля. Получив отказ, он заявил, что сделает это даже в том случае, если ему придется нарушить верность. Король уступил, и Вурфанд простоял под стенами норманнской крепости целых пять дней, после чего, овеянный славой, вернулся домой. Тут даже враги признали его храбрость. Свой последний подвиг доблестный бретонский герцог совершил, буквально находясь при смерти. Когда его старый противник герцог Пасквитан, воспользовавшись болезнью Вурфанда, в очередной раз пошел на него войной, тот приказал вынести себя на поле битвы на носилках. Одно его присутствие и вид его знамени настолько устрашили врагов, что это решило исход сражения, сообщает хронист.

Разумеется, реальность каролингского времени, впрочем, как и любого другого, была гораздо прозаичнее. В источниках мы обнаружим немало примеров того, сколь далеко было поведение знати от идеалов доблести и отваги. Подвигу и славе ценой собственной смерти аристократы нередко предпочитали жизнь, пусть и позорно сохраненную. Другое дело, что подобные поступки вызывали осуждение у современников. В этом отношении весьма показателен следующий пример. Совершая в 827 г. вместе с графом Матфридом Орлеанским поход в Испанскую марку, граф Гуго Турский, тесть императора Лотаря, немного помедлил в пути. Его опоздание обернулось для франков довольно тяжелым поражением от арабов. После этого сам Гуго подвергся опале, был удален от двора, да еще получил от современников обидное прозвище «трусливый» (timidus), оставшееся за ним на века. Случай по-своему тоже уникальный. Можно думать, что подобной суровой оценкой Гуго обязан, прежде всего, своему выдающемуся положению одного из знатнейших каролингских аристократов.

Представления о почетной для аристократа смерти проявлялись подчас в самых неожиданных суждениях. Так, сообщая о гибели в 882 г. маленького сына короля Людовика Юного, выпавшего из окна, Регинон замечает, что его смерть была «не столько преждевременной, сколько недостойной». Если аристократу суждено погибнуть, то сделать это следует на поле боя. Вместе с тем только ему дозволено проявлять героизм — мы не встретим в хрониках VIII — середины IX в. ни одного случая, когда бранный подвиг совершил человек незнатного происхождения. Разумеется, это вовсе не означает, что среди неблагородных не было настоящих героев. Важно то, что такие люди начисто выпадали из поля зрения хронистов — их деяния автоматически приписывались представителям социальной элиты, прежде всего королям. «Король победил врага», «король опустошил страну», «король вернулся с победой домой» — анналы и истории пестрят подобного рода выражениями. До известной степени это соответствовало реальному положению вещей. В 801 г. франки осадили Барселону. Когда стало ясно, что город долго не продержится и вот-вот падет, об этом известили Людовика Благочестивого, на тот момент правившего Аквитанией. Он поспешно прибыл в стан осаждавших и лично принял капитуляцию «города с таким знаменитым именем», чем «прибавил славы» своему королевскому титулу, сообщает современник.

Некоторые изменения намечаются здесь лишь в последние десятилетия IX в. Санкт-галленский монах Ноткер в «Деяниях Карла Великого» рассказал анекдот о двух незаконнорожденных сервах (имевших, правда, толику благородной крови!), которые проявили отчаянную храбрость в саксонской войне, за что были взяты Карлом в личное услужение. Однако подобная зависимость казалась им унизительной. Однажды, воспользовавшись послеобеденным сном императора, они самовольно пробрались во вражеский лагерь, где приняли геройскую смерть. Ноткер поясняет читателю, что таким образом они «кровью смыли пятно рабства». Иными словами, воинская доблесть начинает рассматриваться как качество, позволяющее его обладателю рассчитывать на соответствующее социальное повышение и дающее ему основание расценивать персональное услужение как нечто недостойное и даже позорное. Рихеру, писавшему сто лет спустя, уже не кажется странным, что королевский конюх Ингон, «незнатный родом», храбро сражавшийся с норманнами, получил в награду крепость Блуа, а заодно и вдову прежнего шателена.

^{Так называемый «Трон Дагоберта» (пер. пол. IX в.). Национальная библиотека Франции, Париж}

В текстах последних десятилетий IX в. появляется нехарактерное для более раннего времени этическое противопоставление крестьянского ополчения отрядам аристократов, окруженных воинами (milites). Последние до конца остаются на поле битвы, чтобы победить или героически погибнуть, в то время как ополченцы в страхе разбегаются уже в начале сражения. За крестьянами не признается даже право на самооборону. По сообщению Регинона, крестьяне Прюмского монастыря, доведенные до отчаяния непрекращающимися норманнскими набегами, в 882 г. собрали ополчение и выступили против врага. Однако викинги без труда добились победы, при этом резали «крестьян, не столько безоружных, сколько не обладавших (необходимыми) военными навыками… будто неразумный скот». Хрониста не смутило даже то, что христиан убивали язычники — обычная в подобных случаях риторика скорби и сострадания здесь отсутствует.

В мирное время возможность продемонстрировать собственное мужество, физическую выносливость и, конечно, искусство владения боевым оружием аристократам позволяла охота. В каролингскую эпоху это был едва ли не самый популярный вид досуга. Охота являлась не только и не столько развлечением, сколько важным способом социальной коммуникации и самопрезентации. Наконец, она предоставляла реальную возможность научиться убивать, что было непросто сделать в мирное время. По рассказам Эрмольда, на королевской охоте, организованной в 826 г. Людовиком Благочестивым по случаю крещения датского конунга Харальда, присутствовал и трехлетний Карл Лысый, сын императора франков. В силу нежного возраста он не мог на равных участвовать в загоне. Однако малышу специально принесли раненую лань, которую тот лично добил копьем под приветственные крики собравшихся.

Временами охота и впрямь напоминала боевые действия, ибо участникам требовалось спланировать атаку, скоординировать усилия, загнать противника в угол и победить. Или погибнуть. В пылу погони всадник мог упасть с лошади и расшибиться насмерть или, по крайней мере, сильно покалечиться, как это произошло в 954 г, с Людовиком IV Заморским, который слишком увлекся преследованием волка. Королевский конь споткнулся о кочку, и Людовик со всего размаху грохнулся на землю. От полученной травмы он так и не оправился и вскоре умер. Кроме того, дикому зверю (кабану или медведю) иногда удавалось одолеть преследователя, оторвавшегося от основной группы охотников. Наконец, даже в коллективной схватке с животным не всем хватало опыта, что грозило обернуться трагедией. В 884 г. один из приближенных западнофранкского короля Карломана хотел заколоть кабана, но вместо этого случайно вонзил копье в ногу своего государя. Рана оказалась смертельной.

После смерти Карла Великого, когда времена бесконечных завоеваний миновали, для широких кругов светской знати охота стала своеобразной сублимацией войны. С одной стороны, она давала выход агрессии, с другой — минимизировала количество жертв. В этой связи важно отметить еще одну вещь. К IX в. существенно усовершенствовались защитные доспехи. Шлем стал более крепким, щит — более удобным для обороны. В широкий обиход вошла «броня» — толстая кожаная одежда с нашитыми на нее металлическими бляхами. Нередко упоминается железный чешуйчатый до-спех, который, если верить миниатюрам Золотой псалтыри, созданной в Санкт-Галлене в последние десятилетия IX в., мог прикрывать руки и даже ноги по колено. Иногда в текстах фигурирует и настоящая кольчуга, т. е. куртка из переплетенных колец, ее надевали сверху на «броню». Доспех стоил очень дорого и был доступен, прежде всего, представителям знати. С другой стороны, для его обладателя он существенно повышал шансы на выживание. Как следствие, аристократы погибали все реже, а значит, неизбежно изменялось их отношение к военной победе над врагом. Тяжелое ранение или убийство постепенно уступали место иным, более мирным формам признания поражения. Два столетия спустя это приведет к формированию собственно рыцарских представлений о справедливой войне.

Каролингское общество, по сути, представляло собой совокупность множества локальных сообществ — крестьянских общин, гильдий торговцев и рыбаков, насельников конкретного монастыря, каноникатов при епископских кафедрах, окружения могущественного магната или короля. Они формировались по принципу общего рода деятельности и совместного проживания на ограниченном пространстве. В рамках отдельных сообществ вырабатывались определенные нормы и правила поведения, а также соответствующие ритуалы, при помощи которых складывалась их самоидентичность и обеспечивалась внутренняя сплоченность. Наряду с этим существовали и более универсальные модели коммуникации, направленные на решение тех же задач. К их числу относился вассалитет.

Вассальные отношения устанавливались при помощи формальной процедуры — принесения клятвы верности. По словам Нитхарда, клялись на кресте. Рихер в этой связи упоминает мощи святых, а также важнейшие литургические атрибуты — хлеб и чашу с вином. Карл Великий пытался придать клятве общегосударственный характер, но без особого успеха. Некоторые каролингские писатели сообщают, что во время присяги вассалы «давали руки» сеньору. Идет ли в данном случае речь об обряде «вложения рук», известном нам по более позднему ритуалу посвящения в рыцари, точно сказать нельзя. Впрочем, Эрмольд, кажется, именно это имеет в виду, рассказывая о присяге, которую в 826 г. принес Людовику Благочестивому датский конунг Харальд.

Вассальные отношения обеспечивали сплоченность элит. Даже само использование термина «вассал» (vassus) подразумевало высокий социальный статус такого человека. Обмен клятвами предполагал, с одной стороны, добровольность решения обеих сторон, с другой — взаимность обязательств. Для вассала на первом месте стояла демонстрация личной верности сеньору. Неудивительно, что хронисты в этой связи неизменно отдавали предпочтение термину «верный» (fidelis).

Как и в случае с доблестью, сохранение верности в исключительных ситуациях получает очень высокую оценку у каролингских авторов. Нитхард с гордостью пишет о том, что даже в самых тяжелых условиях, лишенные всех своих земель, богатств и даже крыши над головой, не имея ничего, кроме одежды и оружия, окруженные со всех сторон врагами, он и другие верные не оставили своего сеньора — Карла Лысого. А нарушение верности со стороны других представителей аристократии он презрительно называет «рабской манерой».

Верные помогают сеньору «помощью и советом» (consilium et auxilium) в самом широком смысле слова — участвуют в собраниях и вырабатывают коллективные решения по очень широкому кругу вопросов, поддерживают сеньора в военном отношении, выполняют ответственные дипломатические поручения, даже обсуждают кандидатуру его будущей супруги. Сеньор, в свою очередь, обеспечивает им защиту и покровительство. Карл Лысый, узнав о пленении одного из своих верных, немедленно отложил все свои дела, собрал людей, скакал всю ночь, не обращая внимания на усталость и заморозки, уже наутро был на месте и вызволил своего человека.

Разумеется, в реальности дела обстояли куда сложнее. В хрониках найдется немало примеров нарушения клятв в силу совершенно разных обстоятельств — от политической конъюнктуры до прямой угрозы имуществу и даже жизни. С другой стороны, это позволяло корректировать пределы обязательств, толковать, изменять, уточнять правила игры в новых обстоятельствах, а заодно разрабатывать новые ритуалы.

Каролингская эпоха занимает особое место в истории средневековой Европы. Представление о том, что европейская цивилизация в ее нынешнем виде зарождается именно тогда, во второй половине VIII — первой половине IX столетий, давно стало общим местом в современной науке. В этой связи чаще всего говорят о Карле Великом, первом императоре Запада, властителе, объединившем под своей пятой значительную часть континента. Масштаб личности и деяний этого человека огромен. Однако рождение каролингского политического проекта, глубоко универсалистского по своей сути, нельзя считать исключительно его заслугой. Над его созданием и воплощением трудилось несколько поколений франков — майордомы и короли, многочисленные представители светской и духовной аристократии. Своеобразным остовом каролингской государственности стала правящая династия.

Генеалогия Каролингов не прослеживается дальше VII столетия. Сам Карл Великий, в дружеской беседе поведавший Павлу Диакону о своих предках, не знал ее глубже. Лишь в первой половине IX в. придворные идеологи «достроили» ее до Меровингов, затем до галло-римских сенаторов, иные из которых носили императорский титул, а через их голову довели и до троянских царей. Эти конструкции в значительной мере отражали представления Каролингов о собственном месте в мировой истории.

На сегодняшний день точно известно, что основателем династии по мужской линии был св. Арнульф (ок. 580 — ок. 640 гг.), влиятельный сановник при дворе меровингских правителей Теодеберта II и Дагоберта I, одно время занимавший пост епископа Меца, но окончивший жизнь отшельником. По женской линии род восходит к Пипину Ланденскому (ок. 580–640 гг.), могущественному майордому Австразии. В союзе с Арнульфом Пипин возглавил аристократическую оппозицию королеве Брунгильде и добился воцарения Хлотаря II во всем Франкском государстве, а позднее возвел на австразийский трон малолетнего Дагоберта. После 635 г. Ансегизил (авторы IX столетия утверждали, что он неспроста носил троянское имя), сын Арнульфа, женился на Бегге, дочери Пипина. Таким образом, два сильнейших австразийских клана породнились, а примерно сто лет спустя их потомки взошли на престол.

Путь новой династии к трону не был простым, хотя каролингские историки и пытались убедить своих читателей в обратном, описывая ее последовательное и триумфальное возвышение. Пипин Геристальский, сын Ансегизила и Бегги, разбил в 687 г. при Тертри войска нейстрийского короля Теодориха III и стал единым майордомом нескольких франкских королевств, приняв титул «герцога и предводителя франков» (dux et princeps Francorum). Он успешно правил, усмиряя герцогов, ограничивая произвол графов, укрепляя имущественное и правовое положение церкви на землях к северу от Луары, но о соединении разных королевств в единое целое всерьез не думал. Совершал военные походы в Алеманнию и Фризию, постепенно восстанавливая там франкское господство, но в то же время практически утратил контроль над Аквитанией. После смерти Пипина в Нейстрии и Бургундии вновь появились свои майордомы. А в Австразии вспыхнула жестокая распря между его незаконным сыном Карлом Мартеллом и законным внуком Теодоальдом, а по сути — между разными группировками придворной знати. Карл попал в заточение и едва не лишился жизни, но сумел бежать, собрал войска и через несколько лет одолел своих противников. Впрочем, много и упорно воевать ему пришлось до конца жизни — с нейстрийскими и аквитанскими кланами, с германскими племенами, с арабами, которые постоянно совершали набеги на земли Южной Галлии. Последних он остановил в 732 г. при Пуатье и, как считается, спас Европу от дальнейшей арабской экспансии, попутно получив свое легендарное прозвище — «Молот» (от лат. martellus — молот).

Успешная военная деятельность одновременно на разных направлениях серьезно упрочила положение Карла. Причем настолько, что после смерти короля Теодориха IV в 737 г. он оставил трон незанятым и правил самостоятельно до собственной кончины осенью 741 г. Современники льстиво, хотя и небезосновательно, именовали его «почти королем». Карл так и не решился на захват трона, но всего десять лет спустя это сделал его сын Пипин Короткий.

Обширные территории, которые контролировал Карл Мартелл, после его смерти достались двум сыновьям. Старший, Карломан, получил Австразию и земли в зарейнской Германии. Младшему, Пипину, достались Нейстрия, Бургундия, Прованс и фактически независимая Аквитания. Был еще бастард Грифон, унаследовавший разрозненные владения в старом меровингском «трехкоролевье» (tria regia) — Нейстрии, Австразии и Бургундии. Карломан вскоре отказался от власти и в 747 г. принял монашеский постриг, удалившись сначала в небольшое лангобардское аббатство возле горы Соракт, а затем в знаменитый бенедиктинский монастырь Монтекассино. Грифон, за которым братья так и не признали законных прав на наследство, после нескольких неудачных мятежей был убит. А Пипин, опираясь на широкую поддержку со стороны франкской знати, в 751 г. сместил с трона последнего Меровинга Хильдерика III и сам занял его место. В позднейшем каролингском историописании за Хильдериком закрепилось прозвище «ненастоящий король» (false гех) — После переворота его, однако, не убили, что в меровингскую эпоху было в порядке вещей, а постригли в монахи. С этого момента род Каролингов стал королевской династией.

В возвышении Каролингов, на первый взгляд, не было ничего экстраординарного — обычная история успеха влиятельного клана, члены которого умели выбирать правильных союзников, копить ресурсы, интриговать и сражаться. Но дело не в том, что в 751 г. на смену одной династии пришла другая, а в том, как именно это было сделано и к каким изменениям это привело в обозримой перспективе. Воцарение Пипина Короткого сопровождалось не только вполне привычным «согласием» высшей франкской аристократии, публично выраженным на общем собрании. Каролинги посчитали необходимым заручиться одобрением будущего переворота у римского папы Захарии. К сожалению, остается только догадываться, о чем конкретно беседовали с понтификом франкские послы, специально для этого проделавшие около 749 г. неблизкий путь в Вечный Город. «Анналы королевства франков», составленные при каролингском дворе несколько десятилетий спустя, крайне скупо сообщают об этом событии: «Епископ Бурхард Вюрцбургский и капеллан Фулрад были посланы к папе Захарии, чтобы расспросить его о королях во Франкии, которые в то время не имели никакой королевской власти, хорошо это или нет. И папа Захария передал Пипину, что лучше было бы назвать королём того, кто располагает властью, нежели того, кто остается без королевского могущества». Понтифик дал благословение на избрание Пипина, объяснив свое решение стремлением сделать так, чтобы «порядок остался неизменным» (ut поп conturbaretur ordo).

Восшествие на трон подкрепили помазанием. Этот совершенно новый для политической культуры франков обряд не сопровождал коронацию и не являлся ее частью — таковым он окончательно станет только во второй половине IX в. Но в середине 50-х гг. VIII столетия он обозначил то, что новая династия думала о самой себе, то, что она стремилась сообщить о себе подданным, прежде всего ближайшему окружению. И очевидно, многие современники были в состоянии правильно прочитать это символическое послание.

О помазании Пипина известно совсем немного, и все из позднейших источников, созданных, по меньшей мере, несколько десятилетий спустя после описываемых событий. Весной 752 г. обряд совершил св. Бонифаций, неутомимый англосаксонский миссионер, прозванный Апостолом Германии, который на тот момент занимал пост архиепископа Майнца. Вскоре он примет мученическую смерть от рук язычников-фризов. Еще через два года, 28 июля 754 г., в церкви Сен-Дени обряд повторил римский папа Стефан II, специально для этого пересекший Альпы. Второе помазание дополняло повторную же коронацию, о целесообразности которой остается только догадываться. При этом папа будто бы под страхом отлучения запретил франкам выбирать себе королей из другого рода, кроме Каролингов. Правда, информация об этом содержится лишь в краткой записке «О помазании Пипина», уцелевшей в единственной позднекаролингской рукописи. Впрочем, оговорка эта даже в исторической ретроспективе весьма показательна. В тот же день вместе с Пипином помазание приняли его супруга, королева Бертрада, и их малолетние сыновья Карл и Карломан. Таким образом, был символически очерчен круг избранных, получивших право претендовать на трон.

Нет никаких сомнений в том, что двойное помазание было абсолютно сознательным решением нового короля и его окружения. Данное действо, отсылающее к ветхозаветной традиции, символически воспроизводило двойное помазание царя Давида. Этот акт обозначил сразу несколько принципиально важных идей. Вступая на трон, Пипин Короткий сообщал франкам о том, что отныне именно он является новым Давидом. Что посредством такого ритуала между франкским королем и царем Израиля устанавливалась особая связь, и первый становился как бы духовным наследником второго. И, наконец, что королевство франков являет собой Новый Израиль, землю избранных Богом, пространство истинной веры, своеобразный «ковчег» будущего спасения.

^{Изображение помазания царя Давида пророком Самуилом в Золотой Псалтыри (Санкт-Галлен, кон. IX в.). Монастырская библиотека, Санкт-Галлен}

В том, что такой «ковчег» необходим, современники не сомневались. Около 725 г. св. Бонифаций, к тому моменту уже активно проповедовавший в Гессене и Тюрингии, описал видение одного монаха, чья душа была восхищена ангелами в загробный мир и затем возвращена в тело: «Когда он был вырван из земного покрова плоти, перед его взором был собран весь мир, все части земли, так что народы и моря можно было охватить одним взглядом… "И подняли меня [ангелы. — А. С.], — сказал он, — в воздух, и я увидел по окружности всего мира пышущее пламя огромной величины, ужасающим образом поднимающееся ввысь, так что все устройство мира было бы охвачено огнем, если бы святой ангел не сдержал его, запечатлев знаком Святого Креста Христова; когда же навстречу грозящему пламени он изобразил знак Креста Христова, тогда громадное пламя, частично уменьшившись, осело…"».[12] Трудно представить себе более зримый образ богоспасаемого мира.

Очевидцы и участники событий 751 г. отлично знали, что, согласно библейской традиции, именно Давидову потомству суждено царствовать до конца времен. Двойное помазание Пипина, пусть и не совпадавшее, но так или иначе сопровождавшее его коронацию, означало, что на трон взошел король, чьим наследникам уготована славная и трагическая миссия — править человечеством на излете его земной истории. Иными словами, Каролинги с самого начала позиционировали собственную власть в эсхатологической перспективе. Выше уже отмечалось, что это вполне соответствовало массовым общественным настроениям, косвенными подтверждениями которых были и монастырский бум VII–VIII вв., и широкое распространение анналистики.

Логическим продолжением идеологической линии, заданной Пипином, стала императорская коронация его сына Карла Великого. Это событие, одно из ключевых в европейской истории, состоялось в римском соборе Св. Петра на Рождество 800 г. Его идейные основы опирались на представления авторитетных раннехристианских авторов: Иеронима, Орозия, но прежде всего Августина, — описывавших земную историю как последовательную смену четырех мировых держав — Ассиро-Вавилонской, Мидо-Персидской, Греко-Македонской и Римской. Последняя являла собой заключительный этап человеческого бытия и одновременно его наивысшую ступень. Возникновение Римской империи ознаменовалось рождением Христа, ее становление сопровождалось появлением института Церкви и превращением христианства в государственную религию. Во главе самой могущественной державы в истории в какой-то момент встал император-христианин. Человечеству больше не к чему было стремиться, теперь следовало целиком сосредоточиться на спасении.

По мысли отцов церкви, Римская империя должна была существовать до Второго Пришествия. Ее невозможно было ни уничтожить, ни разрушить, как бы ни грабили Вечный Город варварские орды Алариха и Гейзериха, ибо не было в мире силы, способной это сделать. Империя могла только «перейти» от одного народа к другому. В 800 г. она, как полагали современники, окончательно «перешла» от римлян к франкам. Карл Великий вошел в собор Св. Петра одним из варварских королей, пусть и самым могущественным, но вышел обратно уже первым императором Запада.

Внутренняя и внешняя политика Каролингов на протяжении как минимум ста лет располагалась в этом широком эсхатологическом поле. Многочисленные войны Пипина Короткого и особенно Карла Великого по сути являлись одной непрерывной священной войной, ибо расширение королевства одновременно означало расширение границ христианского мира. У дьявола во что бы то ни стало необходимо было отвоевать как можно больше пространства. И ради этой великой цели можно было заплатить любую цену. Войну эту вел богоизбранный народ франков, который нес варварам-язычникам свет истинной веры, а потому неизменно побеждал с Божьей помощью — именно так представляли себе современную историю придворные хронисты.

За несколько десятилетий между серединой VIII и началом IX в. франки совершили бесчисленное количество походов в германские земли против алеманнов, фризов, баваров и саксов, в Аквитанию и северную Испанию против аквитанцев, арабов и басков, в Бретань против бретонцев, в Италию против лангобардов и византийских анклавов в Сполето и Беневенте, в Паннонию против аваров и т. д. Большей частью они были успешны, хотя случались и поражения. Иные, как, например, то, которое франки потерпели от басков в Ронсевальском ущелье в 778 г., и вовсе стали эпическими[13].

Большинство военных экспедиций Карла проходило в германских землях, малопривлекательных с экономической точки зрения. В материальном отношении они никак не окупались, но короля это не останавливало. Только саксонская война длилась больше трех десятилетий. Она потребовала огромного количества ресурсов и жертв. Франкская экспансия сопровождалась разрушением языческих капищ, показа» тельными казнями тех, кто отказывался признавать новую власть, массовыми переселениями покоренных саксов во внутрифранкские области и насильственной христианизацией, которая проводилась с невероятной жестокостью. В борьбе с дьяволом все средства были хороши, а убийство язычников, в том числе и маленьких детей, рассматривалось как благо, ибо физическая смерть естественным образом избавляла заблудшие души от излишнего греха.

К началу IX столетия под властью Карла оказалась огромная территория — от Атлантического побережья на западе до Эльбы на востоке, от побережья Балтики на севере до реки Эбро и центральной Италии на юге. По сути вся западная и значительная часть центральной Европы — то пространство, на котором в последующие столетия будет формироваться цивилизация средневекового Запада. Императорская коронация 800 г. идеологически оформила и закрепила это достижение. Как оказалось, на века.

По сравнению с Римской империей, на которую постоянно оглядывались франки и которой они по мере сил стремились подражать, их собственная государственность выглядит куда более слабой. В раннесредневековой империи Каролингов не было ни развитой бюрократии, ни регулярной армии, ни централизованной судебной и фискальной системы. Различные институты власти были лишь отчасти интегрированы в единое целое, а должностные лица, даже назначенные королем, обладали большой самостоятельностью не только в хозяйственно-административном, но даже в политическом отношении. Тем не менее Франкское королевство достаточно эффективно функционировало, более того, в VIII–IX вв. считалось самым сильным государственным образованием в Западной Европе. Это означает, что оно вполне соответствовало уровню развития общественных отношений у франков.

Власть в Каролингской империи была многополярной, рассредоточенной между разными центрами силы, а выстраивалась она не столько по вертикали, сколько по горизонтали. Одним из наиболее важных ее очагов являлся королевский двор. Это был сложный социальный организм, состоявший по меньшей мере из нескольких сотен человек. О численности придворных можно судить лишь по косвенным данным. Например, известно, что в пфальце Ингельхайм, одной из главных королевских резиденций IX в., в течение довольно продолжительного времени могло проживать до полутора тысяч человек.

Организация и общие принципы функционирования каролингского двора подробно описаны Гинкмаром Реймсским, ближайшим сподвижником Карла Лысого, в трактате «Об устройстве дворца». Он был создан около 882 г., но опирался на аналогичное сочинение более раннего времени (до 826 г.), которое принадлежало перу Адальгарда, двоюродного брата Карла Великого, аббата Корби и одного из виднейших сановников империи. Согласно этому сочинению, королевское окружение состояло из людей самого разного происхождения, имущественного и социального положения. При дворе жили многочисленные королевские вассалы и сотрапезники, министериалы и телохранители, медики, музыканты, повара, егеря, конюхи и прочая прислуга. Но прежде всего двор являлся местом средоточия представителей знати. Как уже говорилось выше, аристократы присылали сюда своих детей для воспитания и обучения. Подрастая, те становились частью королевской свиты, или «своими» (sui), а еще «сподвижниками», «единомышленниками» (comites), как их называют источники. Со временем им поручали следить за государевыми конюшнями и странноприимными домами, тренировать королевских соколов, заниматься организацией королевской охоты, заботиться о торжественных пирах и ежедневной трапезе правителя, вовремя пополнять погреба вином и разливать его за обедом. Особо доверенных лиц делали привратниками. А общее руководство придворными службами поручали пфальцграфу.

При этом должностные обязанности руководителей отдельных служб были не очень четко очерчены. Например, стольник и чашник отвечали за ведение дворцового хозяйства и лично прислуживали королю во время трапезы. Они же управляли королевскими поместьями, следили за тем, чтобы ко двору вовремя привозили необходимые продукты и ремесленные изделия. Кроме того, оба «министра» вместе с конюшим и так называемым мансионарием отвечали за организацию королевского постоя в разных поместьях и резиденциях. Учитывая внушительное количество придворных, а также скота и скарба, можно не сомневаться, что эта работа требовала очень серьезных организационных навыков.

Пфальцграф ведал судебными делами, улаживая споры между дворцовыми слугами, и на время отсутствия государя замещал его в королевском суде, где рассматривались дела по апелляции с мест. Камерарий распоряжался казной, отвечал за подарки послам и за королевский гардероб. Егеря и сокольничий занимались организацией королевской охоты, заботясь «о людях, собаках и птицах».

Компетенция королевских служащих не ограничивалась пределами дворца, но распространялась на весь домен. Кроме того, этим людям поручались и другие дела, не относящиеся напрямую к кругу их должностных обязанностей и далеко выходящие за рамки домена, например военное командование, а также проведение дипломатических и инспекционных миссий. В 778 г., когда франкское войско возвращалось домой из Испании, в Ронсевальском ущелье от рук басков погибли королевский стольник Эггихард и пфальцграф Ансхельм, а также «другие придворные». По сообщению «Анналов королевства франков», в 786 г. стольник Ау-дульф был послан с войском в Бретань, а конюший Бурхард в 807 г. отправился с флотом на Корсику. В 781 г. чашник Эберхард уехал с посольством к баварскому герцогу Тассилону, а в 802 г. пфальцграф Хельмгауд фигурировал в качестве посла в Константинополь. Отсутствие четкого разграничения административных полномочий было одним из ключевых принципов каролингской государственности.

По словам Гинкмара, высшие придворные должности непременно должны заниматься людьми знатного происхождения, ибо благородная кровь гарантировала обладание высокими моральными качествами. Конечно, перспективному кандидату неплохо было бы иметь некоторый управленческий опыт, но это условие не являлось обязательным. Куда более существенную роль играли личные отношения, связывавшие государя и его «спутника». За исключением пфальцграфа, сколько-нибудь заметной иерархии других высших административных постов при дворе не наблюдалось. Гинкмар сообщает также о многочисленных чиновниках среднего и низшего звена, которых именует «мальчиками» (pueri) и «вассалами» (vassali). Соответствующие должности занимались ими согласно происхождению.

Помимо мирян при дворе имелось также значительное число лиц духовного звания, трудившихся в королевской капелле и канцелярии. Придворные капелланы совершали богослужения, а также отвечали за сохранность величайшей святыни — плаща (сарра) Мартина Турского, который хранился в королевской сокровищнице. Канцелярия же ведала составлением разного рода документов и формировала архив. При Карле Великом глава капеллы, архикапеллан, или апокризиарий, являлся одновременно канцлером. Этот человек, по словам Гинкмара, был настоящим «стражем дворца» (custos palatii). Он не только руководил придворным клиром, но и ведал церковными делами по всей стране. Должности архикапеллана и канцлера находились исключительно в руках представителей высшей аристократии. В разное время их исполняли аббаты Сен-Дени и епископы Парижа, архиепископы Меца, Реймса, Санса, Кельна, аббаты Санкт-Галлена и другие ведущие церковные иерархи.

Штат капеллы и канцелярии также формировался из членов знатных семей. Косвенно на это указывает позднейшее их назначение на должности епископов и аббатов. Подобно мирянам, этих лично преданных королю людей привлекали к исполнению поручений, напрямую не связанных с их непосредственными должностными обязанностями. Так, в 801 г. одному королевскому нотарию было поручено изготовление плота для перевозки слона, подаренного арабским халифом. Другой нотарий, одновременно являвшийся аббатом Сент-Аманда, в 808 г. отправился послом в Нортумбрию. В 827 г. Людовик Благочестивый поручил подавить мятеж в испанской марке пресвитеру Элизахару, руководителю канцелярии и своему ближайшему сподвижнику.

Обязанности придворных не исчерпывались отправлением дворцовых служб или специальных поручений за пределами дворца. Часть королевской свиты, особо приближенная к властителю, составляла его совет. С ними обсуждались абсолютно все вопросы, так или иначе затрагивавшие интересы государя. «Советники же, как духовные, так и светские, поскольку возможно, выбирались такие, которые, прежде всего, каждый в соответствии со своим саном и должностью, боялись бы Бога, затем отличались бы такою верностью, что за исключением вечной жизни ничего не предпочитали королю и королевству — ни друзей, ни недругов, ни родных, ни дары приносящих, ни льстящих, ни озлобляющих; [были бы] мудрыми не софистически, не лукавством или мудростью того века, который враждебен богу, но обладали бы той мудростью и знанием, с помощью которых они могли бы с настоящей и праведной мудростью не только полностью опровергать, но и решительно разбивать тех, которые полагаются на вышеупомянутые людские ухищрения», — пишет Гинкмар.[14]

Никакого разделения участников в зависимости от проблематики или состава «собраний» не наблюдалось. Одни и те же люди консультировали короля по широкому кругу вопросов внутренней и внешней политики, а также в том, что касалось личной жизни властителя. Персональный состав таких собраний установить довольно трудно. Далеко не всегда источники называют их участников по именам. Однако известно, что в состав этого совета входили люди, исполнявшие высшие дворцовые службы, а также некоторые близкие родственники государя. Например, ближайшими советниками Карла Лысого были его дядя (граф Нитхард) и тесть (герцог Адельхард). А граф Септимании Бернард, занимавший при дворе Людовика Благочестивого пост королевского камерария, и вовсе считался в империи «вторым после короля».

Каролингская империя представляла собой сложный конгломерат различных территориально-административных образований, таких как «королевства», провинции, графства, округа и пограничные марки-дукаты. Административное деление империи складывалось во многом спонтанно, и король лишь отчасти принимал участие в этом процессе. Только в некоторых германских землях, прежде всего в Саксонии, а также на заэльбских территориях это происходило явно «по воле короля». Основная часть территории делилась на графства, которых насчитывалось несколько сотен (по мнению современных ученых, эта цифра колебалась от 110 до 700). Они были самыми разными по размеру. Наряду с такими гигантами, как графство Овернь, были такие крохотные, как графство Санлис.

Графами часто становились люди, с детства воспитывавшиеся в королевском дворце или, по крайней мере, тесно с ним связанные. Когда Карл Великий в 781 г. назначил трехлетнего Людовика Благочестивого королем Аквитании, то одновременно в самых значительных аквитанских графствах он разместил самых верных своих «людей из народа франков». Аналогичным образом поступил и Людовик, передав в 814 г. аквитанскую корону своему сыну Пипину. В «Чудесах св. Бенедикта» упоминается случай, когда массовое назначение придворных графами в провинции буквально опустошило дворец. Однако даже во времена наибольшего могущества Каролинги вынуждены были широко привлекать к соучастию в управлении местную аристократию, далеко не всегда тесно связанную с двором. Так было в Аквитании, в Италии, в Саксонии. Например, аквитанская знать очень ревниво относилась к чужакам из Австразии и нередко оказывала им вооруженное сопротивление.

Изнурительная Саксонская война закончилась лишь с переходом местной знати на сторону Карла Великого. Однако начавшаяся после этого активная франкизация Саксонии, сопровождавшаяся, в том числе, появлением франкской администрации, привела в 841–842 гг. к восстанию Стеллинга и восстановлению старых порядков. Со второй половины IX в. франкские короли уже последовательно опирались здесь на местную аристократию. Именно из ее среды вышли Людольфинги, саксонские герцоги, которые уже в 919 г. взошли на королевский трон.

В своем должностном округе граф обладал широкими полномочиями. Прежде всего, он являлся главным судьей и выносил решения по любым вопросам, в том числе по уголовным преступлениям, а также делам, связанным с земельной собственностью. Он же контролировал исполнение приговора. Также граф следил за сохранением внутреннего мира, собирал местное ополчение и возглавлял его, контролировал взимание податей, руководил общественными работами по починке мостов, дорог или строительству укреплений. Кроме того, он являлся основным связующим звеном между королевским двором и своей провинцией. На областных сходах он сообщал государевым подданным о королевских постановлениях и решениях общегосударственных собраний. Наконец, граф приводил к присяге местное население, составлял списки присягнувших и доставлял их во дворец.

Графства делились на сотни (в романских землях) или викариаты (в германских), во главе которых стояли, соответственно, сотники и викарии. Они назначались графом и были ему подотчетны. Представители низшей администрации обладали тем же кругом полномочий, что и граф, только действовали на меньшей территории. Никаких особых функций у них не было.

Поскольку граф часто отсутствовал, находясь при дворе, на войне или отправившись с посольством, его функции в графстве исполнял заместитель — вице-граф или виконт. И даже в обычное время виконту поручалось ведение тех или иных дел в разных частях графства.

^{Изображение короля в окружении представителей «сословий» — епископа, герцога и графа. Бревиарий Алариха (Долина Луары, нач. IX в.). Национальная библиотека Франции, Париж}

Графства были важным, но не единственным элементом политико-административной структуры империи. Они накладывались на систему церковных провинций и округов. Зачастую границы тех и других совпадали, хотя и не повсеместно. В реальности это означало, что сохранение внутреннего и внешнего мира, суд, военное командование, сбор налогов и организация общественных работ не являлись исключительной компетенцией представителей светской администрации. Те же самые обязанности сплошь и рядом лежали на лицах духовного звания. Епископы и аббаты, а также их викарии обладали публичной властью. Подобно графам, они осуществляли судопроизводство и взимали налоги, командовали войсками и участвовали в посольствах. Впрочем, миряне также действовали в тех сферах, где их, кажется, не должно было быть. Например, типичным явлением для того времени был граф-аббат, мирянин, руководивший монастырем без посвящения в сан.

Итак, на одной и той же территории действовало одновременно довольно большое количество должностных лиц, клириков и мирян, обладавших более или менее одинаковыми полномочиями. Около 775 г. Карл Великий предоставил монастырю Сен-Дени право взимать пошлину в Парижском округе и одновременно запретил это делать «всем епископам, графам, аббатам, викариям, сотникам, сборщикам пошлин и другим представителям публичной власти, имеющим земельные владения в пределах Парижского округа, а также остальным верным». Людовик Немецкий около 855 г. просил графов Алеманнии позаботиться об отправлении правосудия в делах, касающихся Санкт-Галленского монастыря. Епископ Майнца Лул в 775 г. построил монастырь на своей собственной земле и немедленно передал его со всем имуществом под защиту короля. Последний в свою очередь запретил епископам, архидьяконам, графам или их поверенным останавливаться там на постой или заниматься судопроизводством. Иными словами, новый монастырь, даже основанный на частной земле, немедленно оказывался в сфере притяжения самых разных властных сил.

Граница между частным и публичным в сфере власти была крайне размытой. Аббат Прюма Асоарий в 797 г. попросил короля предоставить ему некоторые земли королевского фиска, утверждая, что они являются его родовыми владениями, наследством матери и бабки, которое в свое время было несправедливо узурпировано. Земли аббату передали, но вскоре выяснилось, что они никогда не принадлежали его предкам. И по решению королевского суда он был вынужден возвратить их. Правда, вскоре государь все же пожаловал их Прюмскому монастырю.

В каролингскую эпоху широкое распространение получил иммунитет. Специальным королевским постановлением конкретная территория изымалась из сферы действия публичной власти и закреплялась за строго определенной группой лиц. Об этом убедительно свидетельствуют иммунитеты, предоставленные епископским округам. Здесь епископы получают исключительное право суда, рынка, чеканки монеты и сбора пошлин. Размытой оказывается также граница между подвластной территорией и живущими на ней людьми. Последние не подчинялись королевским чиновникам, даже если они находились вне иммунитетной территории. Они не платили государственных налогов и не подлежали публичному суду.

Неупорядоченность властных отношений приводила к тому, что представители власти, действующие на одной и той же территории, нередко конфликтовали между собой. В 50-е гг. VIII в. разгорелся спор между графом Парижа и монастырем Сен-Дени. В 753 г. в королевский суд поступила жалоба от аббата Фулрада на то, что, вследствие чрезмерных поборов, собиравшихся с купцов городскими властями, сократилась торговля и резко снизились доходы аббатства, поступавшие в монастырскую казну в виде рыночных пошлин. Из монастырских архивов были представлены документы, подтверждавшие исключительное право Сен-Дени на получение пошлин — его дал еще король Дагоберт. А затем на протяжении ста с лишним лет регулярно подтверждали короли Хлодовей, Хильдерик, Теудерик, Хлотарь, Хильдеберт и майор дом Гримоальд. Фулрад заявил, что графы Парижа собирали их «по обычаю» и, в сущности, противозаконно. Король Пипин подтвердил полномочия монастыря.

Однако история на этом не закончилась. Граф Герард упорно отказывался уступить право сбора пошлин монастырским агентам. В 759 г. по иску аббата дело вновь оказалось в королевском суде. Граф утверждал в присутствии короля, что не только он, но и все его предшественники на этой должности всегда обладали данным правом. Представители монастыря, между тем, доказывали обратное. Да и сам король Пипин подтвердил, будто с детства был свидетелем того, что пошлины поступали в пользу Св. Дионисия. Однако граф «с этим никак не соглашался». Понадобилось созывать специальное собрание, чтобы уладить многолетний спор. Права монастыря вновь были признаны и подтверждены королевской грамотой. Однако еще и четверть века спустя спор не был улажен окончательно, а к разрешению конфликта вынужден был подключиться Карл Великий.

Эта история позволяет несколько иначе взглянуть на характер взаимоотношений королевской власти и графов. Герард принадлежал к дому Этихонов, позднемеровингской династии графов Парижа, и по знатности ничуть не уступал Каролингам. Он раз за разом отказывался считать себя простым «министром» короля, считал возможным открыто противоречить государю и не подчинялся его персональному повелению. Не менее примечательным в данной ситуации оказывалось и поведение короля: он убеждал Герарда отказаться от сбора пошлин, впрочем, безуспешно.

Казус Герарда показывает, какую огромную роль в вопросах власти играла традиция. Графы Парижские на протяжении нескольких поколений собирали пошлину, и по меньшей мере семь королевских дипломов, в течение полутора веков подтверждавшие передачу данного права монастырю, оказались недостаточным основанием для изменения устоявшегося правила. В таком контексте становится более понятной и практика регулярного переподтверждения иммунитетных пожалований, столь обычная в каролингское время. Грамота с королевской печатью обладала ограниченной легитимностью, поскольку гарантировала защиту и покровительство со стороны строго определенного правителя.

Недостаточность общих привилегий была очевидна для современников. Характерно, что монастыри, уже имевшие иммунитеты, при случае стремились обзавестись дополнительными грамотами для конкретных надобностей. Так, аббаты Кемптенского монастыря просят сначала Людовика Немецкого (около 844 г.), а затем Арнульфа (в 889 г.) предоставить им налоговый иммунитет для трех кораблей и шести повозок, отправляющихся за солью. С аналогичной просьбой к королю в 858 г. обращался и Лоршский монастырь.

В административно-территориальном отношении графства-паги и епископские округа являлись основной формой организации власти на местах в каролингское время. Однако над ними надстраивались другие территориальные структуры — «королевства» (regna) и «герцогства» (ducatus). К первым современники относили Аквитанию, Баварию, а также Северную Италию (бывшее Лангобардское королевство). Вторые представляли собой либо части этих «королевств», либо образования, располагавшиеся на периферии каролингского мира, главным образом в германских землях.

«Королевства» представляли собой полуавтономные территории с собственной устойчивой политической традицией, с которой Каролинги были вынуждены считаться. Устранив прежних властителей (аквитанского и баварского герцогов, а также лангобардского короля), некоторое время спустя Каролинги восстанавливали разрушенные структуры и возвращали в «королевства» государей. Правда, теперь таковыми становились исключительно представители правящей династии.

Герцогства-дукаты восходили к племенным образованиям меровингского времени. В VIII и IX вв. они еще воспринимались как некая территориальная целостность, хотя уже не связанная напрямую с герцогской властью. В источниках фигурируют Эльзасский, Мозельский, Рипуарский, Аламаннский и другие дукаты. Они управлялись главным образом графами, иногда королевскими посланцами. Огромную роль здесь играла также власть местных архиепископов. Титул «герцог» в каролингское время указывал главным образом на особые полномочия его носителя, прежде всего как военного предводителя, под командованием которого находилось несколько графов. В остальном его властная компетенция ничем не отличалась от графской. Собственно территориальная герцогская власть появилась не ранее конца IX столетия.

Отдельные образования представляли собой пограничные марки. С одной стороны, они находились в исключительном ведении королевской власти. С другой — примыкали к «королевствам». Марки создавались по воле короля. Их территория менялась по мере того, как расширялись границы королевства. Во главе пограничных областей стояли маркграфы. Подобно любому другому Должностному лицу, маркграф не являлся лишь главой пограничного округа. По приказу короля он мог нести военную службу в разных частях королевства или за его пределами, участвовал в государственных собраниях и посольствах. Иногда у марки не было единого руководителя. В этом случае она управлялась несколькими графами. Маркграфы происходили из знатнейших аристократических фамилий королевства, а их потомки нередко фигурировали в числе тех, кто основывал новые герцогские, княжеские или даже королевские династии. Таковыми стали, например, Людольфинги в Саксонии и Лиутпольдинги в Баварии.

Вполне отдавая себе отчет в ограниченности собственной власти, Каролинги, тем не менее, стремились наладить контроль за деятельностью местной администрации. Государи постоянно разъезжали по территории королевства. С одной стороны, это объяснялось экономической необходимостью. Для содержания двора требовались значительные ресурсы. А при плохом развитии транспортной инфраструктуры проще было потреблять хозяйственные запасы там, где они производились, чем свозить их в одно место. С другой стороны, во время разъездов король имел возможность лично участвовать в управлении страной. В такие моменты он буквально подменял собой графов и сотников. «Фульдские анналы» содержат подробный рассказ об одной из таких поездок, совершенных в 852 г. Людовиком Немецким. Сначала во Франконии король вместе с князьями и графами разбирал судебные дела, затем отправился в Саксонию, где занимался тем же самым, поскольку местные судьи не проявляли должного рвения в этом вопросе. Далее он пересек области ангров, гарудов и швабов и на каждом постое «судил дела народа».

И, наконец, добравшись до Тюрингии, на очередном местном собрании Людовик постановил, что ни один граф в своем графстве, ни один судья в своем округе не может выступать в качестве адвоката одной из тяжущихся сторон.

Сам факт прямой подмены королем местных должностных лиц указывал на отсутствие четкой должностной компетенции, а также на довольно зыбкую иерархичность административных структур. Разница между низшими и высшими носителями публичной власти пролегала не там, где она проходит сейчас. Она определялась не соответствующими административными полномочиями — все они являлись, по сути, эманацией королевской власти, — но социальным происхождением носителя власти, а также размерами территории, на которой он эту власть реализовывал. Однако значение королевских разъездов не стоит преувеличивать. По данным исследователей, король никогда не посещал более девяноста процентов подвластной территории и постоянно осуществлял личное присутствие лишь в незначительном количестве графств и округов.

В первой половине IX в. большое распространение получил институт королевских посланцев (missi dominici). Миссии предназначались для исполнения самых разных поручений. Они участвовали в посольствах, командовали войсками, разбирали судебные дела на местах. Словом, выполняли все то, что делали любые другие чиновники. С 802 г. на несколько десятилетий (до 60-х гг. IX в.) миссии действовали на постоянной основе. Появились даже специальные округа (missatica), которые регулярно инспектировались. Они располагались в землях, составлявших ядро каролингской державы, не выходили за пределы меровингского трехкоролевья и практически целиком совпадали с находившимися там архиепископствами.

Постоянные или ординарные миссии состояли из двух, позднее четырех и даже шести человек, мирян и клириков. Это были представители аристократии, занимавшие высшие административные посты в своих округах. Одним из посланцев непременно становился местный архиепископ, зачастую являвшийся также аббатом ряда крупных монастырей. Миссии контролировали деятельность местной администрации, следили за порядком судопроизводства, отменяли несправедливые, с их точки зрения, решения, смещали низших должностных лиц. Более того, порой они в буквальном смысле слова подменяли собой графов: принимали присягу у местного населения, сообщали народу о постановлениях государственных собраний, разбирали судебные дела, касавшиеся свободных людей.

Наконец, очень существенную роль в политической жизни огромной страны играли общегосударственные собрания знати. Они проводились раз или два в год. Наиболее представительные съезды созывались весной. Здесь обсуждались различные политические вопросы, принимались законы, заслушивались отчеты графов и королевских посланцев, присягали на верность и вершили суд. На таких встречах король много времени уделял личным беседам с герцогами и графами, епископами и аббатами, щедро одаривал их и, в свою очередь, принимал от них подарки, пировал вместе с ними и отмечал важнейшие религиозные праздники (Пасху и Рождество).

Вот как описывает собрания Гинкмар: «Знатным, а также вельможам королевства, чтобы не казалось [им], что они созываются без достаточных оснований, как в том, так и в другом указанном собрании, предлагалось по уполномочию короля на обсуждение и рассмотрение в форме обозначенных и расположенных в определенном порядке глав то, что исходило по божьему внушению от самого короля или что было сообщено ему из разных мест в особенности после их отъезда [после предшествующего собрания]. Занявшись этим, [они заседали] иногда в течение одного дня, иногда двух, иногда даже трех дней или более, смотря по важности дел, выслушивая [предложенное на рассмотрение] от направленных [к ним] для этого вышеуказанных дворцовых слуг, расспрашивая [их] о том, что казалось [неясным], получая ответы. Никто из посторонних не допускался [к ним] до тех пор, пока каждое в отдельности законченное [обсуждением] дело не докладывали достославному государю, [передав] на его священное благоусмотрение, и какое бы решение он по мудрости, данной ему от бога, ни выбрал, тому все следовали…

Пока же это происходило в отсутствие короля, сам король был занят с остальным народом, принимая подарки, приветствуя знатных, разговаривая с теми, кого давно не видел, проявляя серьезность со старшими, шутя с молодыми, [а также] занимаясь и другими подобными делами, как духовными, так и светскими; все же всякий раз, когда бы собравшиеся отдельно ни выражали желание, чтобы [король] пришел к ним, а также пробыл с ними столько времени, сколько им хотелось, он приходил к ним, и они совершенно свободно докладывали, как они считают необходимым решить отдельные [вопросы], и откровенно рассказывали, какие между ними возникли по тому или иному поводу разногласия, споры или дружеские пререкания.

Следует упомянуть, что если была ясная погода, то собирались под открытым небом, если же нет, то в разных отдельных помещениях, где с удобством и те, кто собирался особо, и прочий народ могли бы заседать отдельно, но прежде всего [нужно было обеспечить], чтобы другие низшие лица никоим образом [там] не присутствовали… Оба же приемных [помещения] для высших были так разделены на две [части], чтобы, прежде всего, все епископы, аббаты или подобные наиболее почетные клирики могли собраться, не смешиваясь совершенно со светскими лицами; равным образом графы и подобные им знатнейшие начинали рано утром собираться, соответственно их почету, отдельно от прочего народа, пока не наступало время [заседать]. Тогда упомянутые знатные приглашались — обычно клирики в свою, а светские в свою установленную курию, где им с одинаковым почетом были приготовлены кресла. Отделенные от прочих, они были властны заседать то вместе, то раздельно, смотря по характеру дел, подлежащих их рассмотрению, духовные ли, светские лица, или смешанные. Равным образом от них зависело призвать кого угодно, чтобы узнать что-либо или расследовать [с тем, что] после того, как сведения были получены, тот удалился бы. Вот что о тех [делах], которые им предлагались королем для обсуждения.

Другое, к чему стремился король, это расспрашивать о том, что достойного донесения или нового обсуждения приносил с собою каждый из той части королевства, откуда прибывал, потому что им [участникам собрания] не только позволялось, но и строго внушалось (поручалось), чтобы каждый старательнейше разузнавал [обо всем], пока не вернется снова [на собрание], как в пределах, так и за пределами королевства, разведывал не только через своих, но и чужих, как через друзей, так и через врагов, не будучи очень придирчивым к лицу, через которого разведывается. [Король расспрашивал], нет ли волнений среди народа в какой-либо части области или [отдаленном] углу королевства, какова причина волнений, не ропщет ли народ и не раздаются ли какие-нибудь ненадлежащие толки, о чем необходимо было бы поговорить на общем совете, и о прочем, тому подобном; о внешних же [делах] — не хочет ли какой-либо покоренный народ восстать, или восставший — покориться, не замышляет ли еще [народ] пограничный каких-либо козней против королевства, не проявляется ли что-либо в этом роде. И во всем том, что грозило какою-либо опасностью, особенно выявлялось, в связи с чем возникало то или другое».[15]

С самого начала Каролинги много внимания уделяли церкви, видя в ней важнейшую опору собственной власти и главный инструмент государственной политики. Мы мало что можем сказать про Карла Мартелла. Но тот факт, что для создания тяжеловооруженного конного войска — главной цели его знаменитой бенефициальной реформы — Карл провел частичную секуляризацию церковных земель, затем пожалованных в условное владение воинам-мирянам, указывает на то, что даже в статусе майордома он полагал церковь структурой, подчиненной себе. Схожее отношение прослеживалось и в политике его преемников — Пипина Короткого и Карла Великого.

Пипин тоже забирал у церкви земли по мере необходимости, но и жаловал щедро. Однако куда важнее было то, что дети Карла Мартелла, еще будучи майордомами, инициировали процесс широкого реформирования церкви. Усилиями Пипина, но особенно Карломана, действовавшего в тесном союзе со св. Бонифацием, почти повсеместно была восстановлена церковная иерархия с епископами в ключевых городах и митрополитами во главе отдельных провинций. На регулярной основе начали проводиться соборы, решения которых были направлены на последовательное укрепление внутрицерковной дисциплины. Своеобразной опытной площадкой для преобразований стала мецская епархия, через св. Арнульфа тесно связанная с Каролингским домом. Хродеганг, местный епископ и бывший референдарий при дворе майордома Карла, стремился, прежде всего, к повышению морального облика клира. Около 755 г. он установил для своих каноников свод жестких правил поведения, мало чем отличавшийся от монашеского. Основал ряд монастырей, где утвердил устав св. Бенедикта, постепенно набиравший популярность. А еще активно занимался реформой литургии, ориентируясь на римские образцы, на тот момент почти неизвестные к северу от Альп.

Вернемся на время к ответу папы Захарии, благословившего каролингский переворот, дабы «порядок остался неизменным». Смысл этой фразы, вложенной в уста понтифика франкскими хронистами, заключался в следующем: Каролинги задолго до переворота зарекомендовали себя последовательными сторонниками распространения христианства вширь и вглубь. В эсхатологической перспективе именно они, а не слабеющие Меровинги, могли добиться успеха в решении этой тяжелой, но благородной задачи. В противном случае победу одержал бы дьявол, и тогда «порядок» изменился бы необратимо.

Карл Великий не только продолжил начинания предшественников, но стал, по сути, главным организатором церковной жизни в королевстве. По его инициативе регулярно собирались церковные синоды, чьи решения по очень широкому кругу вопросов он утверждал и помогал проводить в жизнь собственной властью. Он настоял на принятии тезиса о нисхождении Святого Духа не только от Бога-Отца, но и от Бога-Сына (т. н. filioque), чем заложил основы для будущего разделения христианской церкви на западную (католическую) и восточную (православную). Он инициировал непримиримую борьбу с ересями, причем перевел ее в формат публичных догматических споров, которые, впрочем, непременно заканчивались победой сторонников ортодоксальных взглядов. Он активно поддерживал реформирование монашества, добиваясь повсеместного введения бенедиктинского устава и одновременно вытеснения местных монастырских обычаев, которые долгое время сохранялись даже в крупных аббатствах в самом сердце Франкской державы. Он стимулировал дальнейшую унификацию литургии по римскому образцу в Меце и требовал распространить эту практику на другие диоцезы.

Карл являлся подлинным главой франкской церкви, которую позднейшие историки с полным основанием назовут имперской. При активной поддержке государственной власти на всей территории королевства были основаны сотни обителей и построены сотни соборов. Император назначал лично преданных ему епископов на ключевые кафедры и ставил надежных аббатов во главе ведущих монастырей, требуя от тех и других не только политической лояльности, но действенного участия в реорганизации церковной жизни на местах. При этом монастыри выводились из-под юрисдикции местного епископата и поступали в прямое подчинение королю. А иные обители, как, например, Мармутье при Алкуине или Сен-Рикье при Ангильберте, стали по-настоящему образцовыми бенедиктинскими аббатствами каролингской эпохи и одновременно своеобразными «полигонами» церковных реформ.

Самого Карла современники именовали «государем и отцом, царем и священником, благоразумнейшим правителем всех христиан» и открыто признавали за ним право на духовное лидерство. Наглядным выражением этих представлений стала церковь Св. Девы Марии, возведенная к началу 800-х гг. в Аахене, любимой резиденции великого императора. Карл попадал в церковь по крытому переходу прямиком из дворца и сразу оказывался на галерее, символически возвышаясь над всеми остальными подданными, включая священников.

^{Палатинская капелла в Аахене (нач. IX в.), современный интерьер}

Внутреннее пространство капеллы также было организовано предельно символично. Королевский трон находился на втором ярусе, на той же высоте, что и главный алтарь, посвященный Христу, а к трону вело столько же ступенек, сколько было у трона царя Соломона. Это означало, что правителю отводилось на земле то же место, что и Христу на небесах, а в земном владыке, как и в небесном, видели, прежде всего, справедливого судью. Наконец сам трон располагался в одной из центральных арок таким образом, что только взору восседающего на нем государя в полной мере открывалась величественная мозаика в церковном куполе — апокалиптическая сцена поклонения 24 старцев Агнцу, срывающему печати с Ковчега Завета. На миниатюре в знаменитом «Золотом кодексе», созданном в мастерской Сен-Дени около 870 г., изображен Карл Лысый, внук великого императора. Государь с трона своего деда взирает на аахенскую мозаику, а его свита внимательно наблюдает за медитирующим правителем. Было ли так на самом деле, точно неизвестно. Важно, однако, что именно такой порядок взаимодействия земных и небесных сфер представлялся современникам правильным.

В этой жесткой и строго ориентированной на франкского правителя церковной системе римскому папе отводилась пусть и важная, но все-таки второстепенная роль. До начала IX в. понтифики не располагали сколько-нибудь заметным влиянием на внутрифранкские церковные дела и мало чем отличались от других крупных прелатов, которых Карл назначал по своему усмотрению. Они интересовали короля франков скорее как руководители апостольской церкви, единственной на Западе и потому наиболее авторитетной, ведь у ее истоков стояли ближайшие ученики Христа. По всей видимости, именно с нежеланием возвышать папство связано недовольство Карла по случаю слишком активного участия понтифика в процедуре императорской коронации. Ведь корону на голову франкского государя, кажется, возложил именно Лев III, незадолго до того спасенный Карлом из рук заговорщиков. Очевидцы утверждали, что от этого поступка новоиспеченный император пришел в ярость. По словам Эйнхарда, Карл ни за что бы не пошел в тот день в церковь, если бы знал о намерениях папы. Несколько лет спустя, передавая корону собственному сыну Людовику, он держал на почтительном расстоянии от нее уже не только папу, но даже собственных епископов — во избежание нежелательных прецедентов.

Коронация Людовика произошла в 813 г. на всеобщем собрании знати в Аахене. Вот как пару десятилетий спустя описал это событие Теган, вероятно, сам принимавший в нем участие: «Когда же император почувствовал, что приближается день его смерти, — он был уже очень стар, — он призвал к себе своего сына Людовика со всем войском, епископами, аббатами, герцогами, графами, наместниками: он с миром и честью держал всеобщий совет с ними в аахенском дворце, призывал их пообещать быть верными его сыну, и спрашивал их всех от мала до велика, будет ли им угодно, чтобы свой императорский титул он передал своему сыну Людовику. Все те отвечали радостным одобрением, что на то дело есть Божья воля. После этого в ближайшее воскресенье он облачился в королевское одеяние и возложил на свою голову корону; он шествовал великолепно убранный и украшенный, как ему и приличествовало. Он направился к церкви, которую сам же возвел от основания, предстал перед алтарем, который был воздвигнут на более высоком месте, чем другие алтари, и освящен в честь Господа нашего Иисуса Христа; на него он велел возложить золотую корону, иную, нежели ту, что носил на своей голове. После того, как он сам и сын его долго молились, он обратился к нему в присутствии всего множества своих епископов и знатнейших аристократов, увещевал его прежде всего любить и бояться всемогущего Бога, во всем следовать его заповедям, управлять церквями Божьими и защищать (их) от дурных людей. (По отношению) к сестрам своим и младшим по рождению братьям, и племянникам, и всем своим родственникам он предписал ему всегда проявлять неизменное сострадание. Кроме того, он должен был почитать священников как отцов, любить народ как сыновей, принуждать заносчивых и дурных людей к следованию по пути спасения, быть утешителем для монастырей и отцом для бедных. Он должен был назначать верных и богобоязненных слуг, которым были бы ненавистны незаконные дары. Он не должен был никого лишать чести без разбирательства и сам во всякое время перед Господом и всем народом представал бы безупречным. После того, как он сказал своему сыну эти и многие другие слова в присутствии множества (людей), он спросил его, желает ли он повиноваться его повелениям. И тот ответил, что охотно будет повиноваться и с Божьей помощью исполнит все предписания, которые дал ему отец. Тогда отец повелел ему, чтобы он собственными руками взял корону, которая стояла на алтаре, и возложил на свою голову, вспоминая все данные ему отцом повеления. Он же исполнил отцовское приказание. После этого они выслушали торжественную мессу и отправились во дворец».

Время правления Людовика Благочестивого (814–840 гг.), единственного законного наследника великого императора франков, стало следующим этапом в развитии каролингского политического проекта. Первые полтора десятилетия его царствования считаются временем наивысшего расцвета империи. Закончились бесконечные войны, повсюду царили мир и благоденствие, строились церкви, возникали новые монастыри, работали школы, переписывались книги. А у кормила власти находился поистине идеальный правитель.

Будучи глубоко верующим, «почти монахом», но вместе с тем полностью приверженным каролингской имперской идеологии, Людовик воспринял собственное царствование как тяжкое бремя, как крест, который он, тем не менее, должен смиренно нести во имя настоящего и будущего благополучия подданных. Власть есть грех, что было хорошо известно еще с ветхозаветных времен (об этом императору часто напоминали историей о Давиде и Вирсавии), но Людовик не имел права от нее отказаться, ибо он назначен к своему служению Богом и отцом. Единственное, что он мог позволить себе во искупление, — каяться. И он сделал публичное покаяние важным элементом политической культуры эпохи. Самое значительное событие такого рода произошло в 822 г. в Аттиньи при огромном скоплении народа. Неслучайно с 820-х гг. о Людовике начали говорить как о новом императоре Феодосии и новом царе Давиде, двух покаявшихся за свои деяния великих государях древности.

С другой стороны, Людовик имел собственное представление об организации власти в королевстве, существенно иное, нежели те принципы, опираясь на которые правил его отец. Карл стремился контролировать власть на местах, по возможности дробил и ограничивал полномочия местных чиновников, не давал им обзаводиться слишком большим количеством земель и слишком крепкими связями во вверенных им административных округах, а для надзора за ними учредил институт «королевских посланцев», которых наделил правом «именем короля» отменять любое несправедливое решение. Новый император, напротив, настаивал на широком соучастии представителей светской и духовной аристократии в государственном управлении и официально закрепил это в нескольких капитуляриях, изданных в 823–825 гг. Этим воспользовалось, прежде всего, духовенство. Епископы, долгое время тяготившиеся своим подчиненным положением, вдруг почувствовали себя ведущей идеологической и политической силой христианской империи, которой подобает возвышаться не только над светскими сеньорами, но даже над королем. Это рано или поздно должно было привести к открытому конфликту, что и случилось уже в начале 830-х гг.

Формальным поводом к череде кровопролитных внутренних войн стал вопрос наследования. От первой жены Ирменгарды у Людовика было три сына. Но поначалу император даже не рассматривал возможность равного разделения королевства между ними. Воспринимая собственное правление как высшую миссию, ниспосланную Богом, он объявил себя последовательным сторонником принципа единства власти, религии и народа. Государство Каролингов — христианская империя конца времен — должно было стать для своих подданных своеобразным ковчегом, как уже говорилось выше. Это мистическое тело невозможно было разделить без ущерба для будущего спасения. Юридическим оформлением подобных представлений стало «Обустройство империи» (Ordinatio imperii), программный документ, принятый в 817 г. на всеобщем собрании знати. Согласно ему, вся полнота власти вместе с титулом императора доставалась старшему принцу — Лотарю. Вскоре он был объявлен соправителем отца, но царствовать отправлен в Италию. Средний, Пипин, получал только Аквитанию. Младший, Людовик, и того меньше — Баварию. Оба не могли вести самостоятельной внешней политики и даже жениться должны были только с согласия старшего брата. Это устроило далеко не всех, поскольку никак не вписывалось в привычную для франков патримониальную модель наследования, которая признавала за законными наследниками равные права. Пипин и Людовик ждали своего часа. А Бернард Италийский, один из племянников императора Людовика, открыто взбунтовался против нового порядка, в котором ему не нашлось места, однако вскоре был схвачен и казнен.

Принципы «Обустройства империи» сохранялись около 12 лет, но благочестивый император сам все разрушил. Вскоре после смерти Ирменгарды он женился на знатной баварке Юдифи, которая в 823 г. родила ему сына, будущего западнофранкского короля Карла Лысого. Поддавшись уговорам супруги, около 829 г. Людовик отменил старое завещание и выделил Карлу часть земель. Это стало поводом к большой войне, длившейся с перерывами до 843 г., когда в Вердене оставшимся в живых наследникам удалось договориться о разделе империи на три примерно равных королевства Западно-Франкское, Восточно-Франкское и Срединное. Почти полтора десятка лет между этими крайними датами были заполнены многочисленным военными столкновениями между сторонниками и противниками имперского единства, сиюминутными политическими союзами, непрочными клятвами, интригами, разорениями, подкупами и убийствами. В 833 г. благочестивого императора собственные сыновья при активной поддержке епископата во главе с архиепископом Реймса Эббоном даже свергли с трона за отказ следовать высшим принципам имперского служения, предали публичному церковному суду и в очередной раз заставили покаяться, после чего намеревались отправить его в монастырь. Однако год спустя тот все-таки вернулся к власти, хотя до последних дней жизни так и не обрел покоя.

Внутренние войны 20–40-х гг. IX в. показали, насколько хрупким был в действительности каролингский политический проект. В какой-то момент королевская власть выпустила из рук инициативу в его реализации, позволив окрепнуть епископату, с одной стороны, и влиятельным аристократическим кланам — с другой. Епископы стали открыто диктовать свою волю государям, прикрывая собственные властные амбиции высокими моральными рассуждениями об особом «королевском пути» (via regia), по которому государя ведет священник. Магнаты действовали более прямолинейно, открыто присваивая и передавая по наследству должности и лены, полученные за государеву службу. На местах повсеместно возникали все новые и новые очаги власти.

При Карле Лысом (843–877 гг.) в Западно-Франкском королевстве государственность временно окрепла. Король много и довольно успешно воевал, подавил несколько крупных мятежей, наладил отношения с римским престолом, расширил территорию королевства за счет земель своих племянников, а незадолго до смерти даже сумел обрести императорский титул. Карл покровительствовал наукам и искусствам, собрал прекрасную библиотеку, подобно деду, приглашал ко двору эрудитов. При нем каролингская культура пережила свое второе, пусть и короткое, но яркое возрождение. Относительно благополучно обстояли дела и в Восточной Франкии при Людовике Немецком (843–876 гг.).

Однако с последней трети IX в. каролингский мир уже верно клонился к закату. Династия неудержимо слабела, в буквальном смысле слова вымирала, что неизбежно провоцировало все более жесткую борьбу за власть. Правитель Восточно-Франкского королевства Карл Толстый (876–887 гг.), слабый государь и тяжелобольной человек, исключительно благодаря принципам династического наследования неожиданно для самого себя стал королем Италии (879 г.), Лотарингии (882 г.) и Западной Франкии (884 г.), а заодно получил титул императора (881 г.). Но в 887 г. на общегосударственном собрании франкская аристократия публично отстранила его от власти, ссылаясь на полную неспособность Карла эффективно исполнять собственные обязанности. Трон вместе с императорской короной передали Арнульфу Каринтийскому, незаконнорожденному представителю восточной ветви Каролингов. Ящик Пандоры был открыт. То здесь, то там к трону стали прорываться могущественные представители местной аристократии — Одон (Эд) Парижский, Рудольф Бургундский, Беренгарий Фриульский. Современники отлично понимали опасность таких процессов. «После смерти (Карла III Толстого в 888 г. — А. С.) королевства, которые подчинялись его власти… не ожидали больше государя по праву рождения (naturalem dominum), но каждое из своего чрева решило избрать себе короля. Это обстоятельство вызвало многие войны; не потому, что у франков отсутствовали князья (principes), которые в силу своей знатности, доблести и мудрости могли бы управлять королевствами, но потому, что среди них равенство происхождения, положения и могущества порождало раздоры, так как никто не мог превзойти других настолько, чтобы остальные соизволили покориться его власти», — писал в самом начале X в. хронист Регинон.

Обретало независимость папство. Римский понтифик Николай I (858–867 гг.) чувствовал себя уже настолько уверенно, что постоянно вмешивался в церковные и светские дела к северу от Альп, смещал епископов, грозил отлучением королям, запретил разводиться правителю Лотарингии Лотарю II. Из небытия извлекли «Константинов дар» — каролингскую фальшивку, доказывавшую, что Константин Великий еще в первой трети IV столетия даровал римскому папе Сильвестру высшую власть над западной частью Римской империи. На внешних рубежах активизировались норманны, венгры и арабы, а франки все чаще терпели от них чувствительные поражения. Императорский титул закрепился за потомками Лотаря, правившими в Италии. Во второй половине IX столетия за него еще сражались заальпийские Каролинги, но свое реальное политическое значение он определенно утратил.

К началу X в. Каролинги уступили свою власть Оттонам в Германии, а к концу того же столетия — Капетингам в Западной Франкии. Начиналась другая эпоха — национальных государств, народов, языков и культур. Однако каролингское имперское наследие парадоксальным образом не обесценилось, но, наоборот, со временем только прибавило в цене. Достижения и устремления Каролингов на новом витке истории стремились повторить Оттоны, Салии, Штауфены. Европейские империи Нового времени — французская и германская — так или иначе возводили себя к каролингским корням. Аахен и по сей день остается символическим сердцем Европы, а Карл Великий — ее духовным отцом.

При Каролингах во Франкском государстве происходил настоящий монастырский бум. Он начался еще в VII в., но с куда большей интенсивностью продолжился в последующие столетия. Повсеместно возникали сотни обителей. Одни были основаны королями, другие — влиятельными аристократическими семьями, третьи — епископами. А иные появлялись спонтанно вокруг миссионеров или удалившихся в «пустыню» отшельников, слава о святости которых привлекала к ним последователей. Причины этого явления следует искать в постепенном углублении процесса христианизации, одним из проявлений которого был рост эсхатологических настроений.

В каролингскую эпоху не приходится говорить о каком-либо единообразии в организации внутримонастырской жизни. Для тех, кто бежал от мирской суеты, ключевую роль играло стремление к осуществлению аскетического идеала, сформированного еще восточными отцами-пустынниками в первые века христианства, а также желание обрести телесную и духовную близость к конкретному святому, ведь такая сопричастность дарила надежду на дополнительное заступничество перед Всевышним.

То и другое подразумевало заботу главным образом о личном спасении. Однако в VIII в. в духовной жизни франкского общества наметилось важное изменение. Представление о так называемой большой эсхатологии, которая относила посмертное воздаяние к концу времен, постепенно уступало место представлению о малой эсхатологии, предполагавшей, что душа человеческая предстает на Высший суд сразу после смерти тела.

Это напрямую коснулось монастырей, которые взяли на себя функцию посмертного поминовения. Для европейского монашества она будет оставаться едва ли не самой главной вплоть до XI в. В монастырях составлялись так называемые «Книги жизни» (libri vitae) или «Поминальные книги» (libri memoriales), куда заносились имена всех умерших членов общины, чтобы затем вечно поминать их в молитвах. Во время богослужений книги возлагали на алтарь, таким образом все братья, почившие и живые, в буквальном смысле слова продолжали участвовать в литургии.

В поминальных списках нашлось место членам королевской семьи и многим прелатам, а также мирянам, главным образом представителям аристократических семей, которые были особенно тесно связаны с конкретным аббатством и предпочли покоиться не в фамильных усыпальницах, но «среди тел монашеских». Наконец, усопшего поминали не только в его родной обители, но и во многих других монастырях, связанных между собой отношениями побратимства. Иногда таковых насчитывались десятки, что многократно усиливало «эффект коллективного заступничества». Монастыри, находившиеся в разных частях королевства, порой за тысячи километров друг от друга, постоянно обменивались «Книгами жизни». Таким образом, представление о Церкви как общине всех христиан обретало вполне зримые очертания.

Постепенное утверждение малой эсхатологии оказало серьезное влияние на порядок составления книг. С какого-то момента помимо имен в них стали заносить и дату смерти. Причем делалось это с максимально возможной точностью. Упоминался не только день, но даже час расставания души с телом. Для каролингской эпохи это едва ли не единственное точно фиксируемое событие в биографии конкретного человека, включая королей. День рождения, столь значимый для людей Нового времени, в Раннее Средневековье никого не интересовал. Покинуть этот мир было куда важнее, чем прийти в него, ибо смерть как раз и являла собой подлинное рождение к новой жизни с ее вечным блаженством или вечными муками.

О внутренней организации подавляющего большинства монастырей VIII в. известно ничтожно мало. Выбор того или иного устава во многом зависел от личных предпочтений основателей или аббатов. В каролингскую эпоху, разумеется, имели представление о распорядках, установленных святыми отцами восточного и западного монашества, такими как Антоний, Василий, Пахомий, Колумбан или Бенедикт. В реальности в каждом монастыре царили собственные порядки, традиции и правила жизни, определявшие все, вплоть до деталей рациона. Иногда их записывали, как в Санкт-Галлене при аббате Хартмуде в 870-х гг., но чаще они существовали в устной форме, в качестве обычая и повседневной практики, сохранявшейся на протяжении поколений. Более того, именно «обычай места» имел для монахов приоритетное значение. Именно его защищали насельники, активно сопротивляясь любым попыткам навязать извне чужой устав или только одну возможную его трактовку.

В последней трети VIII и особенно в первой трети IX в. Каролинги в рамках своей унификаторской программы предприняли ряд попыток к повсеместному внедрению во франкских монастырях устава св. Бенедикта. Людовик Благочестивый, если верить анонимному автору его жизнеописания, даже пытался использовать для этой цели странствующих монахов, которые «всю жизнь ходят туда и сюда по монастырям». Император требовал от них деятельного участия в распространении бенедиктинского устава во всех мужских и женских аббатствах, куда тех заносила судьба. Но эти усилия лишь отчасти увенчались успехом.

Этой политике активно сопротивлялись даже крупные имперские аббатства. «Не по одной дороге от правила с одним-единственным направлением можно достичь небес и царствия Божьего. Поскольку оно находится внутри нас, позволительно одним так, а другим иначе восходить. Ведь Бог во всяком сословии людей отличит своих»,[16] — еще в середине XI в. возражал санкт-галленский хронист Эккехард тем, кто стремился реформировать его обитель. А двумя столетиями раньше в обширной библиотеке Санкт-Галлена хранилось целых девять томов, содержащих «древние правила» и «правила святых отцов». Справедливости ради нужно отметить, что сам Бенедикт рассматривал собственный устав как своего рода рамочную конструкцию, как общий свод правил и не настаивал на строгом его исполнении, но оставлял за аббатами право на его адаптацию к условиям и реалиям конкретного места. Наконец, следует учитывать еще одно обстоятельство. В каролингскую эпоху еще не сложились иерархически структурированные институциональные вертикали, способные интегрировать в себя отдельные монастыри. Таковые возникнут не ранее XII столетия и станут основой для формирования могущественных монашеских орденов.

С конца VIII в. в каролингских аббатствах началась целенаправленная работа по созданию и внутренней консолидации собственного сакрального пространства. В отдельных обителях появлялось все больше реликвий и святых мощей, что увеличивало престиж конкретной общины и гарантировало ей приток паломников. Примерно тогда же настоятелей стали хоронить отдельно — не на братском кладбище, но внутри аббатской церкви, поближе к алтарю и телам святых. По сути, возникали целые мавзолеи — место памяти и почитания для следующих поколений монахов. В связи с этим в аббатствах развернулось широкое строительство. В Лорше, Фульде, Сен-Дени, Сен-Медарде, Сен-Рикье, Корби и многих других монастырях появились новые церкви, значительно превосходившие по размерам предыдущие.

Рост самосознания отдельных монашеских общин выразился в формировании собственной историографической традиции, чего не знала предшествующая эпоха. Возникают бесчисленные жития отцов-основателей, реальных, как в Райхенау и Фульде, или легендарных, как в Санкт-Галлене и Сен-Дени. Во многих монастырях появились свои анналы, «осваивавшие» христианское время при помощи исторических фактов, значимых для жизни конкретной общины. В иных монастырях, таких как Сен-Вандриль и особенно Санкт-Галлен, и вовсе составлялись пространные хроники, в которых излагалась исключительно история обители и описывались деяния ее аббатов. Аналогичные процессы шли и в некоторых крупных епископских центрах, таких как Мец, Верден или Равенна. Речь идет, разумеется, не о подлинной истории, но о заново «сконструированной» памяти. В ней немало места отводилось легендарным настоятелям, реликвиям, чудесам, а также земельным пожалованиям и дарованным государственной властью «свободам», которые обосновывали претензии обители на особый статус и защищали ее имущественные и правовые интересы.

Принадлежность к монашеской корпорации гарантировала каждому ее члену социальную стабильность, доступ к материальным ресурсам и образованию, желанную близость к святым мощам, но, главное, коллективное заступничество перед Богом. В VII–VIII вв. монастыри были открыты для всех. Принять постриг можно было в любом возрасте при условии соблюдения установленных правил и обычаев места. Также стремительно развивалась практика oblatio, т. е. «пожертвования» монастырю младенца, который в будущем должен был молитвами обеспечить своему роду благополучие и защиту. Однако постепенно двери обители стали закрываться, причем сразу в обе стороны.

Бенедикт Анианский при поддержке императора Людовика Благочестивого добился принятия на церковных синодах ряда постановлений, направленных на ограничение контактов монастырей с внешним миром. Монахам следовало сосредоточиться на молитве и всячески избегать греховных мирских соблазнов. Одним из источников таковых будто бы являлись аббатские школы для мирян, и теперь их потребовали закрыть. При вступлении в монастырь предпочтение стали отдавать облатам, причем из знатных семейств, ибо это сулило совершенно конкретные материальные выгоды всей корпорации и в конечном счете усиливало ее социальный и политический вес.

До начала IX в. монах в принципе мог отказаться от обета и вернуться в мир, хотя это и не приветствовалось. За такой поступок пенитенциалии устанавливают трехлетнее покаяние на хлебе и воде для женщин и до десяти лет для мужчин. Для последних вообще предусматривалось более суровое наказание. Например, им запрещалось жениться, в то время как женщинам после «смены одежды» дозволялось выходить замуж. Ко второй половине того же столетия монашескую общину было уже почти практически невозможно покинуть по собственной воле. Это касалось не только тех, кто «обратился» в зрелом возрасте, но и достигших совершеннолетия облатов. Ярким примером стало уже упоминавшееся выше дело Годескалька, одного из самых неординарных богословов и поэтов эпохи Каролингов.

Представитель знатного саксонского рода, он еще в раннем детстве был «пожертвован» семьей Фульдскому монастырю, где получил блестящее образование под руководством аббата Рабана Мавра. В 822 г. Годескалька, юношу широко одаренного и на редкость талантливого, постригли в монахи. Но несколько лет спустя он написал письмо епископам Майнцского собора с жалобой на своего наставника, которого обвинил в насильственном «обращении». Годескальк потребовал освободить его от монашеского обета, данного против воли, и вернуть ему родовые владения, некогда пожалованные Фульде. Получив отказ, он покинул обитель, много путешествовал, стал пресвитером и довольно радикальным проповедником, настаивавшим, что спасение возможно вне Церкви, ибо Господь изначально предопределил загробную участь каждого. Годескалька судили, обвинили в ереси, самовольном уходе из монастыря и принятии сана, приговорили к бичеванию и пожизненному заточению в монастырь Отвилле. Причем для этого был задействован мощный административный ресурс в лице архиепископа Гинкмара Реймсского и самого Рабана Мавра, ставшего к тому времени архиепископом Майнца. По этому поводу Рабан даже написал специальный трактат, в котором с опорой на Библию доказывал, что облат представляет перед Всевышним не только себя, но всю свою семью, что он — ее молитвенный заступник, от которого напрямую зависит ее земное процветание и загробное воздаяние. Пребывание в монастыре является, таким образом, его первейшей обязанностью и высшим долгом, даже если это противоречит его личным желаниям.

Сопротивление процессу внутреннего замыкания монастырей наблюдалось и в других местах. В санкт-галленской хронике сохранился рассказ о послушнике Воло, относящийся к 876 г. Сын некоего графа, благородный юноша Воло, подобно Годескальку, в раннем детстве стал облатом. Его готовили к постригу, однако Воло, человек, одаренный в науках, но «беспокойный и мятущийся», оказался на редкость своевольным подростком. Он постоянно нарушал дисциплину, скандалил, безобразничал и отказывался следовать правилам монастырской жизни. Ни увещевания родителей, ни душеспасительные беседы его наставника Ноткера Заики, ни даже частые телесные наказания не могли его образумить.

Однажды, взбешенный запретом выходить за ворота монастыря, Воло полез на колокольню, чтобы «хотя бы взором обежать горы и поля и тем унять свой мятущийся дух». Но, поравнявшись с местом над алтарем девственниц, он свалился с большой высоты и сломал себе шею. Монахи еще застали Воло живым и даже успели его исповедовать и причастить, а Ноткер, обливаясь слезами, пообещал до конца жизни исполнять монашеский долг за двоих. Непонятно, совершил ли Воло самоубийство или произошел несчастный случай, но этот яростный и трагический протест против навязанных правил настолько потряс монахов, что на столетия остался в коллективной памяти общины.

Жизнь в монастыре, конечно, гарантировала насельникам определенную стабильность и благополучие, однако в целом была довольно суровой. Бенедиктинский устав предписывал монахам усердно молиться и работать. Братья собирались на совместные богослужения несколько раз в течение суток. На молитвы отводилось не менее четырех часов, но в реальности это занимало куда больше времени. В иные дни молились почти непрерывно, с короткими перерывами на трапезу и сон. Около полудня монахи завтракали, после захода солнца довольствовались скудным ужином, а спали по четыре-пять часов в общих спальнях-дормиториях на набитых соломой тюфяках, не снимая одежд, чтобы во всякое время быть готовыми вернуться к молитве.

Помимо молитв, насельники были обязаны заниматься физическим трудом. Работали в поле, в саду, в хлеву, в мастерских и на кухне, ухаживали за больными в лазарете, преподавали в монастырской школе, но не только. В каролингскую эпоху многие аббатства превратились в крупные центры по производству книжной продукции. Поэтому для иных насельников едва ли не основным местом работы стал скрипторий, где они день за днем с молитвой и смирением переписывали сотни самых разных рукописей. Копирование книг приравнивали к тяжелой физической работе. От долгих часов, проведенных за письменным столом, немело тело и сводило судорогой мышцы. Многие переписчики страдали профессиональными заболеваниями вроде ревматизма и потери зрения. Неудивительно, что на последней странице рукописи копиисты время от времени сообщали читателям о «счастливом» завершении своего труда.

Все это позволяет понять, почему монастыри традиционно рассматривались не только в качестве прообраза Небесного Иерусалима, обители праведников и земного подобия рая, но и как место ссылки. В них отправляли мятежников, заговорщиков, пленников и вообще всех, кто представлял реальную или потенциальную опасность для власти. Это не означает, что в монастырях непременно имелись тюрьмы в привычном смысле слова, хотя при желании для этих целей всегда можно было подыскать какой-нибудь сырой и холодный подвал. Для неподготовленных мирян сам образ монашеской жизни наверняка являлся весьма нелегким испытанием. Тем не менее через него прошли многие влиятельные франкские аристократы, включая членов правящей семьи. В 788 г. могущественного баварского герцога Тассилона судили за измену королю и приговорили к смерти, которую Карл Великий милостиво заменил пострижением. Тассилона отправили в Лорш, а его владения отошли короне. В 792 г. Карл обрек на пожизненное заточение в Прюмском монастыре уже собственного мятежного сына Пипина Горбатого. В 814-м Людовик Благочестивый, опасаясь дворцового переворота, постриг в монахи сводных братьев Дрогона и Теодориха. А в 833-м он и сам едва избежал той же участи, попав на время в руки своего сына Лотаря. Добейся Лотарь низложения императора, свою жизнь в монастыре помимо него окончили бы и императрица Юдифь, и будущий правитель Западно-Франкского королевства Карл Лысый, и немало придворных.

Упомянутое выше дело Годескалька показывает, что подобная практика распространялась и на монахов. Только неугодных в данном случае переводили в другую обитель, чтобы вырвать из привычной системы социальных связей, лишить поддержки «своих» братьев и помощи «своих» святых. Таким образом около 820 г. был наказан, например, Адалард, двоюродный брат Карла Великого и влиятельный аббат Корби. Людовик Благочестивый на время сослал его в монастырь Св. Филиберта, но потом, смилостивившись, вернул обратно. Несколько лет спустя, в самом начале 830-х гг., был раскрыт очередной антигосударственный заговор представителей светской и церковной знати, сплотившихся вокруг Пипина Аквитанского, сына Людовика. Император «не позволил никого из них убить, но… предписал мирян постричь в монахи в подходящих местах, а духовенство держать под стражей в подобающих монастырях». Вскоре он и вовсе простил заговорщиков, возвратил им имущество и должности, а принявшим насильственный постриг разрешил от него отказаться. По словам анонимного биографа Людовика, такое поведение свидетельствовало о невероятном милосердии и непостижимой мягкости его героя. То и другое было, разумеется, исключением из правил.

На просторах современной Европы почти не найти зримых свидетельств каролингской эпохи. Остались крупицы, изрядно перестроенные и вдобавок разбросанные на значительном расстоянии друг от друга. Заинтересованному путешественнику, располагающему некоторым количеством свободного времени и денег, придется запастись терпением. Но то, что он сможет увидеть в Аахене и Лорше, Корби и Жерминьи-де-Пре, Фульде и Райхенау, Мюнстайре и Маллес-Веносте, определенно оправдает его ожидания. Эти памятники и сегодня завораживают своей величественной сдержанностью, гармонией пропорций и неспешной, уверенной в себе красотой. Кое-где в музеях представлена мелкая пластика. Да еще время от времени та или иная библиотека устраивает экспозицию каролингских иллюминированных рукописей. И всякий раз это становится громким культурным событием европейского масштаба.

Но есть куда более убедительное свидетельство значимости каролингской эпохи. Это сама Европа с ее генетической памятью о древнем культурном единстве, неистребимой имперской идеей, удивительной многоязыкой человеческой общностью и настойчивым стремлением к упразднению внутренних границ. А еще осознанием того, что это пространство избранных счастливчиков, которым, впрочем, необходимо много и упорно работать для обретения собственного счастья.

И эту удивительную, яркую, разнообразную и бесконечно притягательную Европу подарили нам именно Каролинги. На протяжении столетий европейцы постоянно оглядывались назад, неизменно упираясь мысленным взором в могучую фигуру Карла Великого — самый убедительный символ эпохи. Так поступали Фридрих Барбаросса и Наполеон, Бурбоны и Габсбурги. Так поступили и те, кто в 1951 г. создал Европейское объединение угля и стали, а в 1992 г. подписал Маастрихтский договор. А еще с 1950 г. в Аахене ежегодно вручается престижная Международная премия имени Карла Великого — за вклад в создание европейского единства. Одним словом, у современного читателя найдется немало актуальных поводов прикоснуться к такому далекому и такому живому прошлому.

Дожидаться дня Страшного суда в оловянном гробу монаху предстояло за «особый грех, который в прежние времена проявился в Анании и Сапфире в нарушение чистоты общины». Согласно «Деяниям апостолов», некий муж по имени Анания вместе со своей женой Сапфирой, «продав имение, утаил из цены с ведома и жены своей, а некоторую часть принес и положил к ногам апостолов…» (Деян. 5, 1–2).

Перевод с латинского Б. И. Ярхо.

Перевод с латинского Б. И. Ярхо.

Перевод с латинского М. Е. Грабарь-Пассек.

Перевод с латинского Ю. Ф. Шульца.

Перевод с латинского Б. И. Ярхо.

Перевод с латинского Б. И. Ярхо.

Перевод с латинского Ю. Ф. Шульца.

Перевод с латинского Ю. Ф. Шульца.

Перевод с латинского Б. И. Ярхо.

Перевод с латинского А. В. Тарасовой.

Перевод с латинского М. Р. Ненароковой.

Ронсевальская катастрофа легла в основу «Песни о Роланде» — одного из величайших памятников средневекового рыцарского эпоса.

Перевод с латинского В. М. Корецкого.

Перевод с латинского В. М. Корецкого.

Перевод с латинского Н. Ф. Ускова.

Перевод с латинского В. Икономова.

Перевод с латинского Т. И. Кузнецовой.

Перевод с латинского М. Р. Ненароковой.

Перевод с латинского Т. И. Кузнецовой.

Перевод с латинского под ред. М. Л. Гаспарова.

Слово mus (мышь) состоит из трех букв, а при его написании каролингским минускулом используется семь черточек.

Имеется в виду фраза: hoc est mus (это есть мышь).

Перевод с латинского Б. И. Ярхо.

Перевод с латинского О. А. Добиаш-Рождественской.